Запасной

Принц Гарри Сассекский

МЫ ДОГОВОРИЛИСЬ ВСТРЕТИТЬСЯ через несколько часов после похорон. В садах Фрогмора, у старых готических руин. Я добрался туда первым.

Я огляделся, но никого не увидел.

Я проверил телефон. Ни СМС, ни голосовых сообщений.

"Должно быть, они опаздывают", — подумал я, прислонившись к каменной стене.

Я убрал телефон и сказал себе: сохраняй спокойствие.

Погода была типичной для апреля. Не совсем зима, ещё не весна. Деревья стояли голыми, но воздух был мягким. Небо было серым, но тюльпаны распускались. Свет был блёклым, но озеро цвета индиго, окружённое садами, сверкало.

«Как всё это прекрасно», подумала я. И ещё как грустно.

Однажды это место должно было стать моим домом навсегда. Вместо этого оно оказалось лишь ещё одной короткой остановкой.

Когда мы с женой бежали отсюда, опасаясь за рассудок и безопасность, я не был уверен, что когда-нибудь вообще вернусь. Это было в январе 2020 года. Сейчас, пятнадцать месяцев спустя, я здесь, через несколько дней после того, как проснулся от 32 пропущенных звонков, а затем от одного короткого, душераздирающего разговора с Бабушкой: Гарри… Дедушка умер.

Поднялся ветер, становилось холоднее. Я ссутулил плечи, потёр руки, пожалев, что у меня такая тонкая белая рубашка. Я пожалел, что переоделся из похоронного костюма. Я пожалел, что не догадался захватить пальто. Я повернулся спиной к ветру и увидел возвышающиеся позади меня готические руины, которые на самом деле были не более готическими, чем Колесо обозрения. Какой-нибудь умный архитектор, немного сценического мастерства. Как и многое другое здесь, подумал я.

Я отошел от каменной стены к маленькой деревянной скамейке. Сев, я вновь проверил телефон, оглядывая садовую дорожку вверх и вниз.

Где они?

Ещё один порыв ветра. Забавно, это напомнило мне о дедушке. Возможно, его холодное поведение. Или его ледяное чувство юмора. Я вспомнил один конкретный охотничий уик-энд много лет назад. Приятель, просто пытаясь завязать разговор, спросил дедушку, что он думает о моей новой бороде, которая вызывала беспокойство в семье и споры в прессе. Следует ли королеве заставить принца Гарри побриться? Дедушка посмотрел на моего приятеля, на мою бороду и расплылся в дьявольской ухмылке. ЭТО не борода!

Все засмеялись. С бородой или без бороды, вот в чём вопрос, но пусть дедушка требует большей бороды. Пусть отрастёт роскошная щетина кровавого викинга!

Я подумал о глубоком убеждении дедушки, о его многочисленных увлечениях — вождении экипажа, приготовлении барбекю, стрельбе, еде, пиве. То, как он воспринимал жизнь. Это было у него общее с мамой. Может быть, именно поэтому он был таким её фанатом. Задолго до того, как она стала принцессой Дианой, когда она была просто Дианой Спенсер, воспитательницей детского сада, тайной подругой принца Чарльза, дедушка был её самым громким защитником. Некоторые говорили, что он на самом деле был посредником в браке моих родителей. Если это так, то можно было бы сказать, что дедушка был первопричиной моего появления на свет. Если бы не он, меня бы здесь не было.

Как и моего старшего брата.

С другой стороны, может быть, наша мама была бы жива. Если бы она не вышла замуж за па… Я вспомнил один недавний разговор, только я и дедушка, вскоре после того, как ему исполнилось 97. Он думал о смерти. По его словам, он больше не был способен преследовать свои пристрастия. И всё же больше всего ему не хватало работы. Без работы, сказал он, всё рушится. Он не казался грустным, просто готовым. Нужно знать, когда пора уходить, Гарри.

Сейчас взглянул вдаль на миниатюрный горизонт склепов и памятников рядом с Фрогмором. Королевское кладбище. Место последнего упокоения для многих из нас, включая королеву Викторию. А также печально известную Уоллис Симпсон. А также её вдвойне печально известный муж Эдуард, бывший король и мой прапрадядя. После того, как Эдуард отказался от своего трона ради Уоллис, после того, как они бежали из Британии, они оба беспокоились о своем окончательном возвращении — оба были одержимы желанием быть похороненными прямо здесь. Королева, моя бабушка, удовлетворила их просьбу. Но она поместила их на некотором расстоянии от всех остальных, под склонённым платаном. Возможно, последний взмах пальцем. Может быть, окончательное изгнание. Интересно, как Уоллис и Эдуард теперь относятся ко всем своим переживаниям. Имеет ли что-нибудь из этого значение, в конце концов? Я задавался вопросом, задавали ли они себе вообще вопросы. Парили ли они в каком-то воздушном царстве, всё ещё обдумывают свой выбор, или они нигде, ни о чём не думают? Неужели после этого действительно ничего не может быть? Есть ли у сознания, как у времени, остановка? Или, возможно, подумал я, лишь может быть, они прямо сейчас здесь, рядом с фальшивыми готическими руинами, или рядом со мной, подслушивают мои мысли. И если так… может быть, мама тоже здесь?

Мысль о ней, как всегда, вселила в меня надежду и прилив энергии.

И укол печали.

Я скучал по маме каждый день, но в тот день, на пороге той нервной встречи во Фрогморе, я обнаружил, что тоскую по ней, и я не мог точно сказать почему. Как и многое о ней, это было трудно выразить словами.

Хотя мама была принцессой, названной в честь богини, оба эти термина всегда казались слабыми, неадекватными. Люди обычно сравнивали её со святыми, от Нельсона Манделы до матери Терезы и Жанны д'Арк, но каждое такое сравнение, хотя и возвышенное и любящее, также казалось неуместным. Самая узнаваемая женщина на планете, одна из самых любимых, мама была просто неописуема, это была чистая правда. И всё же… как мог кто-то, находящийся так далеко за пределами повседневного языка, оставаться таким реальным, так ощутимо присутствующим, таким изысканно ярким в моем сознании? Как такое было возможно, что я мог видеть её, также ясно, как лебедя, скользящего ко мне по озеру цвета индиго? Как я мог по-прежнему слышать её смех, громкий, как пение птиц на голых деревьях? Было так много всего, чего я не помнил, потому что был так молод, когда она умерла, но самым большим чудом было то, что я сделал. Её обезоруживающая улыбка, её ранимые глаза, её детская любовь к фильмам и музыке, одежде и сладостям — и к нам. О, как она любила брата и меня. Одержимо, как она однажды призналась в интервью.

Что ж, мамочка… всё как раз наоборот.

Может быть, она была вездесущей по той же причине, по которой её нельзя было описать, — потому что она была светом, чистым и сияющим светом, а как описать свет? Даже у Эйнштейна с этим были трудности. Недавно астрономы перестроили свои самые большие телескопы, направив их на одно крошечное созвездие в космосе, и им удалось мельком увидеть одну захватывающую дух звезду, которую они назвали Эарендел — древнеанглийское слово, обозначающее Утреннюю звезду. Расположенная на расстоянии миллиардов миль и, вероятно, давно исчезнувшая, Эарендел находится ближе к Большому взрыву, моменту Творения, чем наш Млечный Путь, и всё же он каким-то образом виден глазам смертных, потому что он такой потрясающе яркий и ослепительный.

Такой была мама.

Вот почему я мог видеть её, всегда чувствовать её, но особенно в тот апрельский день в Фрогморе.

Это и то, что я нёс её флаг. Я пришёл в эти сады, потому что хотел покоя. Я хотел этого больше всего на свете. Я хотел этого ради своей семьи и для самого себя, но также и для неё.

Люди забывают, как сильно мама стремилась к миру. Она много раз объехала земной шар, пробиралась через минные поля, обнимала больных СПИДом, утешала сирот войны, всегда работала над тем, чтобы принести мир кому-то где-то, и я знал, как отчаянно она хотела бы — нет, действительно хотела — мира между её мальчиками, и между нами двумя и па. И между всей нашей семьёй.

В течение нескольких месяцев Виндзоры находились в состоянии войны. В наших рядах время от времени возникали раздоры, уходящие корнями в глубь веков, но сейчас всё было по-другому. Это был полномасштабный общественный разрыв, и он грозил стать непоправимым. Итак, хотя я прилетел домой специально и исключительно на похороны дедушки, находясь там, я попросил об этой тайной встрече со старшим братом Вилли и отцом, чтобы поговорить о положении вещей.

Чтобы найти выход.

Но теперь я ещё раз посмотрел на телефон и ещё раз прошелся взад-вперёд по садовой дорожке и подумал: может быть, они передумали. Может быть, они и не собираются приходить.

На полсекунды я подумывал о том, чтобы сдаться, пойти прогуляться по саду одному или вернуться в дом, где все мои кузины пили и делились историями о дедушке.

Затем, наконец, я увидел их. Плечом к плечу, шагая ко мне, они выглядели мрачно, почти угрожающе. Более того, они выглядели сплочёнными. Желудок сжался. Обычно они ссорились по тому или иному поводу, но сейчас они, казалось, шли в ногу, как в строю.

Возникла мысль: Подождите, мы встречаемся для прогулки… или для дуэли?

Я поднялся с деревянной скамейки, сделал неуверенный шаг навстречу, слабо улыбнулся. Они не улыбнулись в ответ. Теперь сердце действительно начало колотиться в груди. Глубоко дыши, приказал я себе.

Помимо страха, я чувствовал своего рода сверхсознание и чрезвычайно сильную уязвимость, которые я испытывал в другие ключевые моменты своей жизни.

Иду за гробом матери.

Иду в бой в первый раз.

Произношу речь в разгар панической атаки.

Было то же самое чувство, когда отправляешься на поиски и не знаешь, справишься ли с этим, в то же время полностью осознавая, что пути назад нет. Что Судьба была в седле.

Ладно, мамочка, подумал я, набирая темп, поехали. Пожелай мне удачи. Мы встретились на середине дорожки. Вилли? Папа? Привет.

Гарольд.

До боли холодно.

Мы развернулись, выстроились в шеренгу и двинулись по гравийной дорожке через маленький, увитый плющом каменный мост.

То, как мы просто синхронно выстроились в ряд, то, как мы безмолвно повторяли одни и те же размеренные шаги и склоняли головы, плюс близость этих могил — как это могло кому-то не напомнить о похоронах мамы? Я приказал себе не думать об этом, вместо этого думать о приятном хрусте наших шагов и о том, как наши слова улетали прочь, как струйки дыма на ветру.

Будучи британцами, будучи Виндзорами, мы начали непринуждённо болтать о погоде. Мы сравнили впечатления о похоронах дедушки. Он всё спланировал сам, вплоть до мельчайших деталей, напомнили мы друг другу с печальными улыбками.

Светская беседа. Самая непринуждённая. Мы затронули все второстепенные темы, и я продолжал ждать, когда мы перейдем к главному, удивляясь, почему это занимает так много времени, а также как, чёрт возьми, отец и брат могут казаться такими спокойными.

Я огляделся по сторонам. Мы преодолели изрядный участок местности и теперь находились прямо посреди Королевского кладбища, заваленного по щиколотку в телах больше, чем принц Гамлет. Кстати… разве я сам когда-то не просил, чтобы меня похоронили здесь? За несколько часов до того, как я отправился на войну, мой личный секретарь сказал, что мне нужно выбрать место, где должны быть захоронены мои останки. Если случится худшее, ваше Королевское высочество…война — вещь неопределенная…

Было несколько вариантов. Часовня Святого Георгия? Королевский склеп в Виндзоре, где дедушка был временно погребён в этот момент?

Нет, я выбрала этот, потому что сады были прекрасны, и потому что он казался безмятежным.

Наши ноги почти касались лица Уоллис Симпсон, па начал микро-лекцию об этом персонаже здесь, об королевском кузене вон там, обо всех некогда выдающихся герцогах и герцогинях, лордах и леди, в настоящее время покоящихся под лужайкой. Всю жизнь изучавший историю, он мог поделиться морем информации, и часть меня думала, что мы можем пробыть там несколько часов, а в конце может быть тест. К счастью, он остановился, и мы продолжили путь по траве вокруг края озера, добравшись до красивого маленького участка с нарциссами.

Именно там, наконец, мы приступили к делу.

Я попытался объяснить свою точку зрения на происходящее. Я был не в лучшей форме. Начнём с того, что я по-прежнему нервничал, изо всех сил стараясь держать свои эмоции под контролем, в то же время, стараясь быть кратким и точным. Более того, я поклялся не допустить, чтобы эта встреча переросла в ещё один спор. Но я быстро обнаружил, что это зависит не от меня. У па и Вилли были свои роли, и они пришли готовыми к драке. Каждый раз, когда я отваживался на новое объяснение, начинал новую линию мышления, один из них или оба перебивали меня. Вилли, в частности, ничего не хотел слышать. После того, как он несколько раз затыкал меня, мы с ним начали язвить, говоря некоторые из тех же вещей, которые говорили месяцами, годами.

Стало так жарко, что папа поднял руки. Хватит!

Он встал между нами глядя на наши раскрасневшиеся лица: Пожалуйста, мальчики, не превращайте мои последние годы в страдание.

Его голос звучал хрипло, слабо. Это звучало, если честно, старо.

Я подумал о дедушке.

Внезапно что-то перевернулось внутри меня. Я посмотрел на Вилли, по-настоящему посмотрел на него, может быть, впервые с тех пор, как мы были мальчиками. Я воспринял всё это: его знакомый хмурый взгляд, который всегда был у него по умолчанию в отношениях со мной; его тревожное облысение, более выраженное, чем у меня; его знаменитое сходство с Мамочкой, которое со временем исчезало. С возрастом. В некотором смысле он был моим зеркалом, в некотором смысле он был моей противоположностью. Мой любимый брат, мой заклятый враг, как это случилось?

Я чувствовал огромную усталость. Я хотел вернуться домой, и я понял, каким сложным понятием стал дом. Или, может быть, оно всегда было таким. Я указал на сады, город за ними, нацию и сказал: Вилли, это должно было быть нашим домом. Мы собирались прожить здесь всю оставшуюся жизнь.

Ты ушел, Гарольд.

Да… и ты знаешь почему.

Не знаю.

Ты… не знаешь?

Честно не знаю.

Я отвернулся. Я не мог поверить своим ушам. Одно дело не соглашаться с тем, кто был виноват или как всё могло быть по-другому, но чтобы он заявлял о полном незнании причин, почему я покинул страну своего рождения — землю, за которую я сражался и был готов умереть — страну матери? Эта чреватая опасностями фраза. Заявлять, что ничего не знаем о том, почему мы с женой пошли на решительный шаг, забрали ребёнка и просто сбежали со всех ног, оставив всё: дом, друзей, мебель? Правда?

Я посмотрел на деревья: ты не знаешь!

Гарольд…я честно не знаю.

Я повернулся к па. Он смотрел на меня с выражением, которое говорило: Я тоже.

Ух ты, подумал я. Может быть, они и правда этого не знают.

Поразительно. Но, может быть, это было правдой.

И если они не знали, почему я ушёл, может быть, они просто не знали меня. Вообще.

И, возможно, они никогда этого по-настоящему не хотели.

И, честно говоря, может быть, я тоже этого не позволял.

От этой мысли мне стало еще холоднее и ужасно одиноко.

Но это также меня разозлило. Я подумал: я должен им рассказать.

Как им рассказать?

Я не могу. Это заняло бы слишком много времени.

Кроме того, они явно не в том настроении, чтобы слушать.

Во всяком случае, не сейчас. Не сегодня.

Итак:

Па? Вилли?

Мир? Начнём.

Часть 1. Ночь, которая покорила меня

1

ИСТОРИИ БЫЛИ ВСЕГДА

Время от времени люди шептались о людях, которым не повезло в Балморале. Давняя Королева, например. Обезумевшая от горя, она заперлась в замке Балморал и поклялась никогда оттуда не выходить. И очень правильный бывший премьер-министр: он назвал это место «сюрреалистическим» и «совершенно причудливым».

Тем не менее, я не думаю, что слышал эти истории через какое-то время. Или, может быть, я слышал их, но они не запомнились. Для меня Балморал всегда был просто раем. Помесь сказок Диснея и какой-то священной рощи друидов. Я всегда был слишком занят рыбалкой, стрельбой, беготней вверх и вниз по холмам, чтобы замечать что-то неладное в фэн-шуе старого замка.

Я пытаюсь сказать, что я был счастлив там.

На самом деле, возможно, я никогда не был счастливее того золотого летнего дня в Балморале: 30 августа 1997 года.

Мы отдыхали в замке неделю. В планах было остаться на ещё одну. Как и за год до этого и два года назад. Балморал был отдельным микросезоном, двухнедельным перерывом в шотландском Наогрье, отмечавшим переход от разгара лета к ранней осени.

Бабушка тоже была там. Естественно. Она проводила большую часть каждого лета в Балморале. И дедушка. И Вилли. И па. Вся семья, за исключением мамы, потому что мама больше не была частью семьи. Она либо сбежала, либо была выброшена, в зависимости от того, кого вы спросите, хотя я никогда никого не спрашивал. В любом случае, она отдыхала где-то ещё. В Греции, говорил кто-то. Нет, на Сардинии, сказал кто-то. Нет, нет, подсказал кто-то, твоя мать в Париже! Может быть, это сама мама сказала это. Когда она позвонила ранее в тот день, чтобы поболтать? Увы, это воспоминание, как и миллионы других, находится по другую сторону высокой мысленной стены. Такое ужасное, мучительное чувство знать, что они там, на другой стороне, вы всего в нескольких дюймах от них, но стена всегда слишком высока, слишком толста. Неприступна.

В отличие от башен Балморала.

Где бы ни была мама, я понимал, что она со своим новым другом. Это было слово, которое все использовали. Не бойфренд, не любовник. Друг. Хороший парень, я подумал. Мы с Вилли только познакомились с ним. Вообще-то, мы были с мамой несколько недель назад, когда она впервые встретила его, в Сан-Тропе. Да. Мы отлично проводили время, только втроем, остановились на какой-то старой вилле. Каждый раз, когда мама, Вилли и я были вместе, было много смеха, возни, что было нормой, хотя в тот праздник этого было больше. Вся эта поездка в Сен-Тропе была райской. Погода была прекрасной, еда — вкусной, мама улыбалась.

Принцесса Диана и Доди Аль-Файед

А самое главное, там были гидроциклы.

Чьи они? Не знаю. Но я отчетливо помню, как мы с Вилли катались на них в самую глубокую часть канала, кружа, ожидая, пока появятся большие паромы. Мы использовали большие волны, как пандусы, чтобы взлететь повыше. Не знаю, как мы не погибли.

После того, как мы вернулись с той авантюры на гидроциклах, впервые мы встретили маминого друга? Нет, скорее всего, это было до этого. Привет, ты должно быть Гарри. Чернющие волосы, кожистый загар, белоснежная улыбка. Как ты сегодня? Меня зовут бла бла. Он болтал с нами, с мамочкой. Особенно с мамой. Именно с мамой. Его глаза, полные красных сердец.

Он был дерзким, без сомнения. Но, опять же, достаточно хорошим. Он подарил маме подарок. Бриллиантовый браслет. Похоже, подарок ей понравился. Она часто носила его. Затем он исчез из моего сознания.

Главное, чтобы мама была счастлива, сказал я Вилли, который сказал, что согласен.

2

ЭТО ШОК ДЛЯ ОРГАНИЗМА — возвращаться из залитого солнцем Санкт-Тропе в облачный Балморал. Я смутно помню этот шок, хотя не могу вспомнить ещё много моментов о нашей первой неделе в замке. Тем не менее, я почти могу гарантировать, что мы находились в основном на открытом воздухе. Семья практически жила на улице, особенно бабушка, которая злилась, если не проводила на свежем воздухе хотя бы час в день. То, что мы сделали на улице, однако, то, что мы обсуждали, во что одевались и что ели я не могу вспомнить. Некоторые рассказывают, что наш вояж с острова Уайт в замок был последним для королевской яхты. Звучит прекрасно.

Что я помню, в мельчайших подробностях, так это окружающая среда. Густой лес. Заселённый оленями холм. Река Ди, протекающая через Нагорье. Лохнагар парит над головой, вечно залитый снегом. Пейзаж, география, архитектура, вот что осталось в моей памяти. Даты? Простите, мне нужно их вспомнить. Разговоры? Я постараюсь, но не буду настаивать на дословности своих воспоминаний, особенно что касается девяностых годов. Но спросите меня о месте, где я бывал: замок, кабина, борт самолёта, каюта, спальня, дворец, сад, паб — и я воссоздам их до ковровых дорожек.

Почему моя память запоминает события именно так? Это генетика? Травма? Сочетание обоих в духе Франкенштейна? Является ли это проявлением моего внутреннего солдата, оценивающим каждое пространство как потенциальное поле боя? Является ли это моим врождённым качеством, восстающим против насильственного кочевого существования? Это несколько слабая теория, что мир, по сути, лабиринт, и нельзя оказываться в нём без карты?

Какова бы ни была причина, моя память — это моя память, она делает то, что делает, собирает и сохраняет всё так, как считает нужным, и в том, что я помню и как я помню, так же много правды, как и в так называемых объективных фактах. Такие вещи, как хронология и причина-и-следствие часто просто басни мы рассказываем себе о прошлом. Прошлое никогда не умирает. Это даже не прошлое. Когда я обнаружил эту цитату не так давно на BrainyQuote.com, я был потрясён. Я подумал: Кто такой этот Фолкнер? И как он связан с нами, Виндзорами?

И так: Балморал. Закрыв глаза, я вижу главный вход, обшитые панелями парадные окна, широкий портик и три серо-чёрные гранитные ступени в крапинку, ведущие к массивной парадной двери из дуба цвета виски, часто подпираемой тяжёлым закруглённым камнем с одним лакеем в красном мундире, а внутри просторный зал и его белый каменный пол, с серой плиткой в виде звёзд, и огромный камин с красивой каминной доской из темного дерева с богатой резьбой, а с одной стороны какое-то подсобное помещение, а слева, у высоких окон, крючки для удочек, тростей, резиновые сапоги и плотные непромокаемые плащи — так много плащей, потому что лето может быть влажным и холодным по всей Шотландии, но это было круто в этом сибирском уголке — а потом светло-коричневая деревянная дверь, ведущая в коридор с малиновым ковром и стенами, оклеенными кремовыми обоями, узором из золотого флока, похожими на шрифт Брайля, а потом множество комнат по коридору, каждая с определённым назначением, вроде для сидения или чтения, телевизора или чая, и одна особая комната для пажей, многих из которых я любил, как дурацких дядюшек, и, наконец, главная палата замка, построенная в XIX веке почти на месте другого замка, датируемого XIV веком, через несколько поколений от другого принца Гарри, который был изгнан, а затем вернулся и уничтожил всё и вся на своем пути. Моя дальняя родня. Моя родственная душа, утверждают некоторые. По крайней мере, мой тёзка. Я родился 15 сентября 1984 года. Меня окрестили Генри Чарльзом Альбертом Дэвидом Уэльским.

Но с первого дня все называли меня Гарри.

В центре этого главного зала находилась парадная лестница. Широкая, драматичная, редко используемая. Всякий раз, когда бабушка поднималась в свою спальню на втором этаже в сопровождении корги, она предпочитала лифт.

Корги тоже предпочитали его.

Рядом с бабушкиным лифтом, за парой малиновых дверей салона и вдоль зелёного клетчатого пола, вела маленькая лестница с тяжёлыми железными перилами; она вела на второй этаж, где стояла статуя королевы Виктории. Я всегда кланялся ей, проходя мимо. Ваше Величество! Вилли тоже. Нам так велели, но я бы все равно кланялся ей сам. «Бабушка Европы» показалась мне чрезвычайно убедительной, и не только потому, что бабушка любила её, и не потому, что однажды папа хотел назвать меня в честь её мужа. (мамочка запретила) Виктория нашла большую любовь, была счастлива, но жизнь её, по сути, была трагична. Её отец, принц Эдуард, герцог Кентский и Стратернский, как говорили, был садистом, который сексуально возбуждался, когда солдат пороли, а её дорогой муж Альберт умер у неё на глазах. Кроме того, за время её долгого и одинокого правления в неё стреляли 8 раз, в 8 разных случаях, 7 разных человек.

Ни одна пуля не попала в цель. Ничто не могло сломить Викторию.

За статуей Виктории всё становилось сложнее. Двери — одинаковыми, комнаты — смежными. Легко потеряться. Откройте не ту дверь, и можете ворваться к па, пока его камердинер помогает ему одеться. Хуже того, вы можете ворваться, когда он делает стойку на голове. Эти упражнения, предписанные физиотерапевтом, были единственным эффективным средством от постоянных болей в шее и спине па. В основном старые травмы от игры в поло. Он делал их ежедневно, прямо в трусах, прислонившись к двери или вися на турнике, как искусный акробат. Если вы приложите мизинец к ручке, то услышите, как он умоляет с другой стороны: Нет! Нет! Не открывай! Пожалуйста, Господи, не открывай!

В Балморале было 50 спален, одну из которых делили мы с Вилли. Взрослые называли её детской. У Вилли была большая половина с двуспальной кроватью, большим умывальником, шкафом с зеркальными дверцами, красивым окном, выходящим во двор на фонтан с бронзовой статуей косули. Моя половина комнаты была намного меньше, не такая роскошная. Я никогда не спрашивал, почему. Мне было всё равно. Но мне и не нужно было спрашивать. Будучи на два года старше меня, Вилли был Наследником, а я Запасным.

Это было не просто то, как нас называла пресса, хотя, безусловно, так оно и было. Это было сокращением, которое часто использовали папа, мама и дедушка. И даже бабушка. Наследник и Запасной — в этом не было суждений, но и не было двусмысленности. Я был тенью, подспорьем, запасным вариантом. Меня произвели на мир на случай, если с Вилли что-нибудь случится. Меня вызвали для прикрытия, отвлечения внимания, развлечения и, при необходимости, запасной части. Почки, возможно. Переливание крови. Частичка костного мозга. Мне это разъяснили с самого начала жизненного пути и впоследствии регулярно напоминали. Мне было 20, когда я впервые услышал историю о том, что папа якобы сказал маме в день моего рождения: Чудесно! Теперь вы дали мне Наследника и Запасного — моя работа сделана. Шутка. Предположительно. С другой стороны, говорят, что через несколько минут после того, как он произнёс эту комедийную фразу, па ушел встречаться со своей девушкой. Вот так. В каждой шутке есть доля шутки.

Я не обиделся. Я ничего не чувствовал по этому поводу, ничего из этого. Иерархия была подобна погоде, положениям планет или смене времен года. Кому хотелось заморачиваться такими неизменными вещами? Кого может беспокоить судьба, высеченная в камне? Быть Виндзором означало выяснить, какие истины вневременны, а затем изгнать их из головы. Это означало впитывание основных параметров своей идентичности, инстинктивное знание того, кем ты был, что всегда было побочным продуктом того, кем ты не был.

Я был не бабушка.

Я не был па.

Я не был Вилли.

Я был третьим в очереди после них.

Каждый мальчик и девочка хотя бы раз представляют себя принцем или принцессой.

Таким образом, Запасной или не Запасной, быть им на самом деле было не так уж и плохо. Ещё, решительно стоять позади любимых — разве это не определение чести?

Любви?

Например, поклониться Виктории, проходя мимо?

3

Рядом с моей спальней было что-то вроде круглой гостиной. Круглый стол, настенное зеркало, письменный стол, камин с мягкой обивкой. В дальнем углу стояла огромная деревянная дверь, ведущая в ванную. Две мраморные раковины выглядели как прототипы первых изготовленных раковин. Всё в Балморале было либо старым, либо древним. Замок был игровой площадкой, охотничьим домиком, а также сценой.

В ванной доминировала ванна на когтистых ножках, и даже вода, струившаяся из кранов, казалась старой. Не в плохом смысле. Старая, как озеро, где Мерлин помог Артуру найти его волшебный меч. Коричневая, напоминающая некрепкий чай, вода часто тревожила гостей, приезжающих на выходные. Простите, а что с водой в моем туалете? Папа всегда улыбался и уверял их, что с водой все в порядке; напротив, ее отфильтровали и подсластили шотландским торфом. Эта вода текла прямо с холма, и вы испытаете одно из ярких удовольствий в своей жизни — шотландскую ванну.

В зависимости от ваших предпочтений, ваша шотландская ванна может быть арктически холодной или кипящей; краны по всему замку были чётко отрегулированы. Для меня мало удовольствий сравнится с обжигающим купанием, особенно, когда смотришь из узких окон замка, где, как я предполагал, когда-то стояли на страже лучники. Я смотрел на звёздное небо или на обнесённые стеной сады, воображая себя плывущим по огромной лужайке, гладкой и зеленой, как бильярдный стол, благодаря батальону садовников. Лужайка была такой идеальной, каждая травинка так аккуратно подстрижена, что мы с Вилли чувствовали себя виноватыми, что шли по ней, не говоря уже о том, чтобы кататься на велосипедах. Но мы всё равно это делали, всё время. Однажды мы преследовали нашего кузена по лужайке. Мы были на квадроциклах, двоюродная сестра на картинге. Всё это было весельем и играми, пока она не врезалась в зелёный фонарный столб. Сумасшедшая случайность — единственный фонарный столб на тысячу миль. Мы покатились со смеху, хотя фонарный столб, который недавно был деревом в одном из близлежащих лесов, разломился надвое и упал на неё сверху. Ей повезло, что она серьёзно не пострадала.

30 августа 1997 года я почти не смотрел на газон. Мы с Вилли поспешили принять вечернюю ванну, одели пижамы и с нетерпением уселись перед телевизором. Прибыли лакеи с подносами, уставленными тарелками, каждая из которых была увенчана серебряным куполом. Лакеи поставили подносы на деревянные подставки, затем, как всегда, пошутили с нами и пожелали приятного аппетита.

Лакеи, китайский фарфор — звучит шикарно, и я полагаю, что так оно и было, но под этими причудливыми куполами была просто детская еда. Рыбные палочки, домашние пироги, жареный цыплёнок, зелёный горошек.

К нам присоединилась Мэйбл — няня, которая когда-то была папиной няней. Пока мы все набивали себе рты, мы услышали, как папа прошагал мимо в тапочках, выходя из ванны. Он нёс свой «беспроводной», так он называл свой портативный проигрыватель компакт-дисков, на котором он любил слушать свои «сборники рассказов», пока отмокал. Папа пунктуален как часы, поэтому, когда мы услышали его голос в холле, мы знали, что уже почти восемь.

Через полчаса мы уловили первые звуки взрослых, начинающих вечернюю миграцию вниз по лестнице, затем первые блеющие ноты аккомпанирующей им волынки. В течение следующих двух часов взрослых будут держать в плену в Обеденном Замке, заставляя сидеть за длинным столом, щуриться в тусклом полумраке канделябра, созданного принцем Альбертом, сидеть прямо как шомпол перед фарфоровыми тарелками и хрустальными бокалами, расставленными с математической точностью персоналом (использовавшим линейки), клевать перепелиные яйца и тюрбо, болтать без дела, будучи одетыми самым причудливым образом. Чёрный галстук, жёсткие чёрные туфли, штаны. Может быть, даже килты.

Я подумал: как же хреново быть взрослым!

Папа зашёл по пути на обед. Он опаздывал, но картинно поднял серебряный купол — М-м, жаль, мне такое не подали! — и шумно понюхал. Он всегда что-то нюхал. Еда, розы, наши волосы. Должно быть, он был ищейкой в другой жизни. Может быть, он делал все эти долгие вдохи, потому что было трудно уловить что-либо по сравнению с его личным парфюмом. Eau Sauvage. Он брызгал эту штуку себе на щёки, шею, рубашку. Цветочный, с оттенком чего-то резковатого, вроде перца или пороха, он сделан в Париже. Так написано на бутылочке. Это заставило меня вспомнить о маме.

Да, Гарри, мама в Париже.

Их развод завершился ровно за год до этого. Почти день в день.

Ведите себя хорошо, мальчики.

Хорошо, па.

Не ложитесь спать слишком поздно.

Он ушёл. Его запах остался.

Мы с Вилли поужинали, ещё немного посмотрели телевизор, а затем приступили к нашим типичным шуткам перед сном. Мы взгромоздились на верхнюю ступеньку боковой лестницы и подслушивали взрослых, надеясь услышать непристойные слова или истории. Мы бегали взад и вперёд по длинным коридорам под бдительным взглядом десятков мёртвых оленьих голов. В какой-то момент мы наткнулись на волынщика бабушки. Помятый, грушевидный, с растрепанными бровями и в твидовом килте, он ходил везде, куда бы ни шла бабушка, потому что она любила звук волынки, как и Виктория, хотя Альберт якобы называл их «звериным инструментом». Летом в Балморале бабушка попросила волынщика будить её и играть за ужином.

Его инструмент был похож на пьяного осьминога, за исключением того, что его гибкие щупальца были покрыты серебром и тёмным красным деревом. Мы уже видели эту штуку много раз, но в ту ночь он предложил нам подержать её. И попробовать поиграть.

А можно?

Конечно.

Мы не могли издать ни звука, кроме нескольких слабых скрипов. Мы просто не обладали нужной силой легких. У волынщика, однако, была грудь размером с бочку из-под виски. Он заставлял её стонать и кричать.

Мы поблагодарили его за урок и пожелали спокойной ночи, а затем отправились обратно в детскую, где Мэйбл проследила, чтобы мы умылись и почистили зубы. Потом в постель.

Моя кровать была высокой. Мне пришлось прыгнуть, чтобы попасть внутрь, после чего я скатился в её прогнувшийся центр. Это было похоже на то, как если бы я взобрался на книжный шкаф, а затем упал в траншею. Постельное бельё было чистым, хрустящим, разных оттенков белого. Алебастровые листы. Кремовые одеяла. Одеяла цвета яичной скорлупы. (На большей части имелся штамп ER, Elizabeth Regina[1]. Всё было натянуто, как на барабан, настолько искусно сглажено, что можно было легко заметить столетние залатанные дыры и разрывы.

Я натянул простыни и покрывала до подбородка, потому что не любил темноту. Нет, неправда, я ненавидел темноту. Мама тоже, она мне так сказала. Я унаследовал это от неё, подумал я, вместе с её носом, голубыми глазами, любовью к людям, ненавистью к самодовольству, притворству и всему аристократическому. Я вижу себя под этим одеялом, смотрю в темноту, слушаю щёлкающих насекомых и кричащих сов. Представлял ли я фигуры, скользящие по стенам? Смотрел ли я на полосу света вдоль пола, которая всегда была там, потому что я всегда настаивал на том, чтобы дверь оставалась приоткрытой? Сколько времени прошло, прежде чем я заснул? Другими словами, как много осталось в детстве, и как сильно я лелеял его, смаковал его, прежде чем сквозь сон заметил…

Па?

Он стоял у края кровати и смотрел на меня. В белом халате он казался призраком из пьесы.

Да, милый мальчик.

Он полуулыбнулся, отвёл взгляд.

В комнате больше не было темно. Света тоже не было. Странный промежуточный оттенок, почти коричневатый, почти как вода в древней ванне.

Он посмотрел на меня как-то странно, так, как никогда раньше не смотрел. Со страхом?

Что такое, па?

Он сел на край кровати. Он положил руку мне на колено. Дорогой мальчик, мама попала в автокатастрофу.

Помню, как подумал: Авария… ясно. Но с ней всё в порядке? Да?

Я отчётливо помню, как эта мысль мелькнула у меня в голове. И я помню, как терпеливо ждал, пока папа подтвердит, что с мамой действительно всё в порядке. И я помню, что он этого не делал.

Затем пришло осознание. Я начал молча умолять папу, или Бога, или обоих: нет, нет, нет.

Па глянул на складки старых одеял и простыней. Были осложнения. Мама была очень тяжело ранена и доставлена в больницу, дорогой мальчик.

Он всегда называл меня "дорогой мальчик", но теперь особенно часто. Его голос был мягким. Он был в шоке, кажется.

Ой. Больница?

Да. С травмой головы.

Он упомянул папарацци? Он сказал, что её преследовали? Не помню. Не могу сказать точно, но, вероятно, нет. Паппарации были проблемой для мамы, для всех, об этом не нужно было говорить.

Я снова подумал: ранена… но она в порядке. Ее увезли в больницу, ей подлечат, и мы поедем к ней. Сегодня. Самое позднее вечером.

Они пытались, милый мальчик. Боюсь, она не выжила.

Эти фразы остаются в моей памяти, как дротики в доске. Он действительно так сказал, это я точно знаю. Она не выжила. И тут всё, казалось, остановилось.

Это не правильно. Не казалось. Вообще ничего не казалось. Всё чётко, конечно, бесповоротно остановилось.

Ничего из того, что я ему тогда сказал, не осталось в моей памяти. Возможно, я ничего не говорил. Что я помню с поразительной ясностью, так это то, что я не плакал. Ни одной слезы.

Па не обнял меня. Он не умел показывать эмоции в обычных обстоятельствах, как можно было ожидать, что он проявит их в такой кризисной ситуации? Но его рука снова упала мне на колено, и он сказал: Всё будет хорошо.

Это было очень трудно для него. Отеческий, обнадеживающий, добрый. И такой фальшивый.

Он встал и ушёл. Не помню, как я понял, что он уже был в другой комнате, что он уже сказал Вилли, но я понял.

Я лежал там или сидел. Я не встал. Я не мылся, не ходил в туалет. Не оделся. Не звонил Вилли или Мэйбл. После десятилетий работы над проработкой того утра я пришёл к неизбежному выводу: должно быть, я оставался в этой комнате, ничего не говоря, никого не видя, до девяти утра. Пока волынщик не заиграл снаружи.

Хотел бы я вспомнить, что он играл. Но, возможно, это не имеет значения. У волынки не мелодия, а тон. Тысячелетняя волынка создана для усиления того, что уже находится в сердце. Если ты чувствуешь себя глупо, от волынки станешь ещё глупее. Если злишься, от волынки кровь просто закипит. А если ты в горе, даже если тебе двенадцать лет, и ты не знаешь, что ты в горе, может быть, особенно если ты не знаешь, от волынки можно сойти с ума.

4

БЫЛО ВОСКРЕСЕНЬЕ. Как всегда, мы пошли в церковь.

Крэти Кирк. Стены из гранита, большая крыша из шотландской сосны, витражи, подаренные Викторией несколько десятилетий назад, возможно, чтобы искупить то огорчение, которое она вызвала, молясь там. Что-то насчет того, что глава англиканской церкви молится в церкви Шотландии — это вызвало переполох, которого я так и не понял.

Я видел фотографии, на которых мы заходим в церковь в тот день, но они не вызывают никаких воспоминаний. Священник что-нибудь сказал? Он сделал хуже? Слушал ли я его или смотрел на спинку скамьи и думал о мамочке?

На обратном пути в Балморал, в двух минутах езды, нам предложили остановиться. Народ собирался всё утро у парадных ворот, некоторые начали бросать вещи. Мягкие игрушки, цветы, открытки. Следует высказать им признательность.

Мы остановились, вышли. Я не мог видеть ничего, кроме множества цветных точек. Цветы. И ещё цветы. Я не мог слышать ничего, кроме ритмичных щелчков через дорогу. Пресса. Я потянулся к отцовской руке, ища утешения, а потом выругал себя, потому что за этим последовал взрыв щелчков.

Я дал им именно то, что они хотели. Эмоции. Драму. Боль.

Вспышки. Вспышки. Вспышки.

5

Через несколько часов папа уехал в Париж. В сопровождении маминых сестёр, тети Сары и тети Джейн. Кто-то сказал, что им нужно больше узнать об аварии. И им нужно было организовать возвращение трупа мамы.

Труп. Люди продолжали использовать это слово. Это был удар в горло и кровавая ложь, потому что мама не умерла.

Это было моё внезапное озарение. От нечего делать, кроме как бродить по замку и разговаривать с самим собой, зародилось подозрение, которое затем превратилось в твёрдое убеждение. Всё это было уловкой. И на этот раз дело было не в окружающих меня людях или прессе, а в маме. Её жизнь была несчастной, её травили, притесняли, ей лгали, её обманывали.

Поэтому она инсценировала аварию, чтобы сбежать.

От этого осознания у меня перехватило дыхание, я вздохнул с облегчением.

Конечно! Это все уловка, так что она может начать с чистого листа! В этот самый момент она, несомненно, снимает квартиру в Париже или расставляет свежие цветы в своей тайно купленной бревенчатой хижине где-то высоко в швейцарских Альпах. Скоро, скоро она пошлёт за мной и Вилли. Всё так очевидно! Почему я не видел этого раньше? Мама не погибла! Она прячется!

Мне стало намного лучше.

Потом закралось сомнение.

Подожди-ка! Мама никогда бы так с нами не поступила. Эта невыразимая боль, она никогда бы не допустила этого, не говоря уже о том, чтобы причинить её.

Затем вернулся к облегчению: У неё не было выбора. Это была её единственная надежда на свободу.

Потом снова сомнения: Мама не стала бы прятаться, слишком уж она боец.

Затем облегчение: Это её способ борьбы. Она вернётся. Она должна. У меня через две недели день рождения.

Но первыми вернулись папа и мои тётушки. Об их возвращении сообщили все телеканалы. Весь мир наблюдал, как они ступили на взлётно-посадочную полосу базы ВВС Нортхолт. Один канал даже добавил к приезду музыку: кто-то заунывно поёт псалом. Нас с Вилли не пускали к телевизору, но, кажется, мы это слышали.

Следующие несколько дней прошли в вакууме, никто ничего не говорил. Мы все остались в замке. Это было похоже на нахождение в склепе, где все носят брюки и придерживаются обычного распорядка и расписания. Если кто о чём и говорил, я их не слышал. Единственный голос, который я слышал, был тот, что бубнил в моей голове, споря сам с собой.

Её больше нет.

Нет, она прячется.

Она мертва.

Нет, она притворяется мёртвой.

Потом, однажды утром, пришло время. Вернуться в Лондон. Я ничего не помню о поездке. Мы ехали? Мы летели королевским рейсом? Я помню воссоединение с папой и тётями, а также решающую встречу с тетей Сарой, хотя она окутана туманом и может быть я помню её смутно. Временами память возвращает меня прямо туда, в те ужасные первые дни сентября. Но иной раз память отбрасывает меня вперёд на много лет спустя.

Когда бы оно ни произошло, это было так:

Уильям? Гарри? У тети Сары есть кое-что для вас, мальчики.

Она делала шаг вперёд, держа в руках две крошечные голубые коробочки. Что это?

Открой.

Я снял верхнюю часть своей синей коробки. Внутри был… мотылек? Нет.

Усы?

Нет.

Что…?

Это её волосы, Гарри.

Тётя Сара объяснила, что, находясь в Париже, она состригла две пряди с маминой головы.

Так оно и было. Доказательство. Её действительно больше нет.

Но тут же пришло обнадёживающее сомнение, спасительная неуверенность: Нет, это могут быть чьи угодно волосы. Мама с неповрежденными красивыми светлыми волосами была где-то там.

Я бы знал, если бы всё было по-другому. Тело бы знало. Сердце знало бы. И никто ничего подобного не знает.

Оба были так же полны любви к ней, как и прежде.

6

Мы с Вилли прогуливались мимо людей возле Кенсингтонского дворца, улыбаясь и пожимая руки. Как будто мы баллотировались на выборах. Сотни и сотни рук постоянно тыкали нам в лицо, часто с влажными пальцами.

От чего? Я поинтересовался.

Слёзы, как я понял.

Мне не нравились ощущения этих рук. Более того, мне не нравилось, как я себя из-за них чувствовал. Виноватым. Почему все эти люди плачут, а я нет?

Мне хотелось плакать, и я пытался, потому что мамина жизнь была такой печальной, что ей хотелось исчезнуть, чтобы выдумать эту грандиозную шараду. Но я не мог выжать из себя ни капли. Может быть, я слишком хорошо усвоил, слишком глубоко запомнил дух семьи, что плакать нельзя — никогда.

Я помню холмы цветов вокруг нас. Помню, я чувствовал невыразимую печаль и, тем не менее, был неизменно вежлив. Помню, старушки говорили: О, какой вежливый, бедный мальчик! Помню, как снова и снова бормотал "спасибо", спасибо, что пришли, спасибо, что сказали это, спасибо, что ночевали здесь несколько дней. Я помню, как утешал нескольких людей, которые были растеряны, подавлены, как будто знали маму, но при этом думал: Вы же её совсем не знали. Вы ведёте себя так, как будто знали… но вы не знали её.

То есть… вы её не знаете. В настоящем времени.

Показав себя толпе, мы вошли в Кенсингтонский дворец.

Мы вошли через две большие чёрные двери в мамину квартиру, прошли по длинному коридору и оказались в комнате слева. Там стоял большой гроб. Тёмно-коричневый, из английского дуба. Я помню или мне кажется, что он был задрапирован… британским флагом?

Этот флаг меня загипнотизировал. Может, из-за моих мальчишеских военных игр. Может быть, из-за моего преждевременного патриотизма. Или, может быть, потому что я уже несколько дней слышу споры о флаге, флаге, флаге. Это было всё, о чем можно было говорить. Люди были возмущены тем, что над Букингемским дворцом не был приспущен флаг. Им было всё равно, что королевский штандарт никогда не приспускался, несмотря ни на что, что он развивался, когда бабуля была дома, и спускался, когда её не было — точка. Им лишь хотелось увидеть какое-то официальное зрелище траура, и их бесило его отсутствие. То есть их довели до бешенства британские газеты, пытавшиеся отвлечь внимание от их роли в исчезновении мамочки. Я припоминаю один заголовок, адресованный бабушке: «Покажи, что тебе не безразлично». Как гнусно слышать это от тех же извергов, которым мамочка была настолько "небезразлична", что её загнали в туннель, из которого она так и не выбралась.

К тому времени я уже слышал эту «официальную» версию событий: папарацци преследовали маму по улицам Парижа, затем в туннель, где её мерседес врезался в стену или цементный столб, погубив ее, ее друга и водителя.

Стоя перед гробом, задрапированным флагом, я спросил себя: мама патриотка? Что мама на самом деле думает о Британии? Кто-нибудь удосужился спросить её?

Когда я смогу спросить её сам?

Я не могу вспомнить, что семья говорила в тот момент друг другу или гробу. Я не помню ни слова, которое сказал Вилли, хотя помню, как люди вокруг нас говорили, что «мальчики» выглядят «шокированными». Никто не переходил на шёпот, словно мы были настолько шокированы, что оглохли.

Был разговор о похоронах на следующий день. Согласно последним планам, королевский отряд должен провезти гроб по улицам на конной повозке, а мы с Вилли будем следовать за ним пешком. От двух мальчишек, по-видимому, слишком многого хотели. Несколько взрослых были против. Брат мамы, дядя Чарльз, поднял бучу. Нельзя заставлять этих мальчиков идти за гробом их матери! Это варварство.

Был предложен альтернативный план. Вилли пойдёт один. В конце концов, ему было 15. Не вмешивайте в это младшего. Поберегите… Запасного. Этот альтернативный план отправили дальше по цепочке.

Вскоре пришёл ответ.

Это должны быть оба принца. Наверное, чтобы вызвать сочувствие.

Дядя Чарльз был в ярости. А я нет. Я не хотел, чтобы Вилли подвергался такому испытанию без меня. Если бы роли поменялись, он бы никогда не захотел, чтобы я — правильнее сказать, не позволил бы — шёл в одиночку.

Итак, наступило утро, яркое и раннее, мы пошли все вместе. Дядя Чарльз справа от меня, Вилли справа от него, за ним дедушка. А слева от меня был папа. Я с самого начала заметил, как безмятежен дедушка, как будто это была просто очередное королевское мероприятие. Я мог ясно видеть его глаза, потому что он смотрел прямо перед собой. Все они так шли. Но я не поднимал головы. Как и Вилли.

Помню чувство онемения. Помню, как сжимал кулаки. Помню, как выхватывал Вилли взглядом и черпал из этого массу сил. Больше всего мне запомнились звуки, звон уздечек и цоканье копыт шестерки потных коричневых лошадей, скрип колес тянущегося ими лафета. (Кто-то сказал, что реликвия времен Первой мировой войны, и это казалось правильным, потому что мама, как бы она ни любила мир, часто казалась солдатом, воевала ли она против папарацци или папы). Наверное, я запомню эти звуки на всю оставшуюся жизнь, потому что они резко контрастировали с всеохватывающей тишиной. Не было ни одного паровоза, ни одного грузовика, ни одной птицы. Не было ни одного человеческого голоса, что было невозможно, потому что на дорогах стояло два миллиона человек. Единственным намёком на то, что мы идём мимо людей были вскрики и плач.

Через двадцать минут мы достигли Вестминстерского аббатства. Мы сели на длинную скамью. Похороны начались с чтения эпитафий и хвалебных речей и завершились выступлением Элтона Джона. Он поднялся медленно, неловко, как будто он был одним из великих королей, веками погребённых под аббатством, внезапно пробуждённым к жизни. Он прошёл вперёд, сел за рояль. Есть ли кто-нибудь, кто не знает, что он спел «Свеча на ветру» — версию, которую переработал для мамы? Я не могу быть уверен, что записи в моей голове относятся к тому моменту или к клипам, которые я видел позже. Возможно, это остатки повторяющихся кошмаров. Но у меня есть одно чистое, неоспоримое воспоминание о кульминации песни, о том, что мои глаза начали щипать, а слёзы почти капали.

Почти.

Ближе к концу службы появился дядя Чарльз, который использовал отведённое ему время, чтобы разнести всех: семью, нацию, прессу — за то, что они преследовали маму до самой смерти.

Вы могли чувствовать аббатство, нацию снаружи, отшатывающуюся от удара. Правда ранит. Затем восемь валлийских гвардейцев двинулись вперёд, подняли огромный обитый свинцом гроб, который теперь был задрапирован королевским штандартом — чрезвычайное нарушение протокола. (Они тоже уступили давлению и приспустили флаг, но не королевский штандарт, конечно, а "Юнион Джек" — и всё же беспрецедентный компромисс). Королевский штандарт всегда был зарезервирован для членов королевской семьи, которой, как мне сказали, мама уже не была. Означало ли это, что её простили? Бабушка? По всей видимости. Но это были вопросы, которые я не могу сформулировать, не говоря уже о том, чтобы задать их взрослому, так как гроб медленно вынесли наружу и погрузили в кузов черного катафалка. После долгого ожидания катафалк тронулся, неуклонно катил по Лондону, который со всех сторон кишел самой большой толпой, которую когда-либо видел этот нестареющий город, вдвое большей, чем толпы, праздновавшие окончание Второй мировой войны. Он проходил мимо Букингемского дворца, вверх по Парк-лейн, к окраине, к Финчли-роуд, затем к Хендон-уэй, затем к эстакаде Брент-Кросс, затем к Северной окружной, затем по M1 до развязки 15а и на север к Харлстону, прежде чем пройти через железные парадные ворота поместья дяди Чарльза.

Элторп.

Вилли и я большую часть той поездки на машине наблюдали по телевизору. Мы уже были в Элторпе. Нас подгоняли, хотя оказалось, что торопиться незачем. Мало того, что катафалк проехал долгий путь, его несколько раз задерживали из-за того, что все бросали на него цветы, закрывали вентиляционные отверстия и вызывали перегрев двигателя. Водителю приходилось постоянно останавливаться, чтобы телохранитель мог выйти и убрать цветы с лобового стекла. Телохранителем был Грэм. Нам с Вилли он очень понравился. Мы всегда называли его "крекер", как крекеры Грэма. Мы подумали, что это классно.

Когда катафалк наконец добрался до Элторпа, гроб снова сняли и перенесли через пруд, по зелёному железному мосту, наспех установленному военными инженерами, на небольшой остров, где его поставили на платформе. Мы с Вилли шли по тому же мосту на остров. Говорили, что руки мамы были скрещены на груди, а между ними положили фотографию меня и Вилли — возможно, единственных двух мужчин, которые когда-либо по-настоящему любили её. Определенно двое, которые любили ее больше всего. Всю вечность мы будем улыбаться ей в темноте, и, может быть, именно этот образ, когда флаг сняли и гроб опустился на дно ямы, окончательно меня сломил. Тело содрогнулось, подбородок опустился, и я начала неудержимо рыдать, закрывая лицо руками.

Мне было стыдно за то, что я нарушил семейный кодекс, но я не мог больше сдерживаться.

Всё в порядке, успокаивала я себя, всё в порядке. Вокруг нет никаких камер.

Кроме того, я плакал не потому, что верил, что мать в той дыре. Или в этом гробу. Я пообещал себе, что никогда не поверю этому, кто бы что ни говорил.

Нет, я плакал от одной мысли.

Это было бы невыносимо трагично, подумал я, если бы это было правдой.

7

ПОТОМ ВСЕ РАЗОШЛИСЬ.

Семья вернулась к работе, а я снова пошёл в школу, как после каждых летних каникул.

«Назад к норме», — радостно сказали все.

С пассажирского сиденья папиного Aston Martin с открытым верхом все выглядело точно так же. Школа Ладгроув, расположенная в изумрудной сельской местности Беркшира, как и всегда выглядела как деревенская церковь. (Кстати, школьный девиз был взят из Екклесиаста: Всё, что может рука твоя делать, по силам делай). С другой стороны, не так много деревенских церквей могли похвастаться двумястами акрами леса и лугов, спортивными площадками и теннисными кортами, научными лабораториями и часовней. Плюс богатая библиотека.

Если бы вы хотели найти меня в сентябре 1997 года, библиотека была бы последним местом, куда нужно было бы заглянуть. Лучше проверьте в лесу. Или на спортивных площадках. Я всегда пытался двигаться, что-то делать.

Также я был чаще всего один. Мне нравились люди, я был общителен по натуре, но именно тогда я не хотел, чтобы кто-то был слишком близко. Мне нужно было побыть одному.

Однако это было непростой задачей для Ладгроува, где проживало более сотни мальчиков. Мы вместе ели, вместе мылись, вместе спали, иногда по десять человек в комнате. Каждый знал, что делал другой, вплоть до того, кто был обрезан и кто не был. (Мы назвали это «Круглоголовые против кавалеров»).

И всё же, кажется, никто из мальчиков не вспомнил маму, когда начался этот новый семестр. Из уважения?

Скорее из страха.

Я точно никому ничего не сказал.

Через несколько дней после моего возвращения у меня был день рождения. 15 сентября 1997 года. Мне исполнилось 13. По давней школьной традиции был торт, сорбет, и мне разрешили выбрать два вкуса. Я выбрал чёрную смородину.

И манго.

Мамины любимые.

Дни рождения в Ладгроув всегда были большим событием, потому что каждый мальчик и большинство учителей были ненасытными сладкоежками. За место рядом с именинником часто велась ожесточённая борьба: там гарантировался первый и самый большой кусок. Я не помню, кому удалось выиграть место рядом со мной.

Загадай желание, Гарри!

Вы хотите желание? Хорошо, я хочу, чтобы моя мать…

Вдруг, из ниоткуда…

Тётя Сара?

В руках у неё коробка. Открой её, Гарри.

Я порвал оберточную бумагу, ленту. Я заглянул внутрь.

Что…?

Мама купила для тебя. Незадолго до…

Ты имеешь в виду в Париже?

Да. В Париже.

Это был Xbox. Я был рад. Я обожал видеоигры.

Такова история, во всяком случае. Во многих историях о моей жизни это известно как Евангелие, и я понятия не имею, правда ли это. Папа сказал, что мама ранилась в голову, но, может быть, у меня рана в мозгу? Скорее всего, в качестве защитного механизма память больше не записывала вещи так, как раньше.

8

НЕСМОТРЯ НА ДВУХ ДИРЕКТОРОВ-МУЖЧИНЫ: мистера Джеральда и мистера Марстона, оба легенды — Ладгроув в основном управлялся женщинами. Мы называли их матронами. Вся нежность, которую мы получали изо дня в день, исходила от них. Матроны обнимали нас, целовали, перевязывали нам раны, вытирали слёзы. (То есть, все, кроме моих. После того единственного раза у могилы я больше не плакал). Они заменяли нам матерей. Мамы-вдали-от-мам, они всегда лепетали, что всегда было странно, но теперь особенно сбивало с толку, из-за исчезновения мамы, а также из-за того, что надзирательницы вдруг стали… привлекательными.

Я был влюблён в мисс Робертс. Я был уверен, что однажды женюсь на ней. Также помню двух мисс Линн. Мисс Линн-старшая и мисс Линн-младшая. Они были сёстрами. Я был глубоко влюблён в последнюю. Я тоже думал, что женюсь на ней.

Три раза в неделю, после ужина, надзирательницы помогали младшим мальчикам с вечерним туалетом. Я до сих пор вижу длинный ряд белых ванн, в каждой из которых полулежит мальчик, словно маленький фараон, ожидающий своего персонального мытья волос. (Для старших, достигших половой зрелости, стояли две ванны в отдельной комнате, за жёлтой дверью). Матроны проходили вдоль ряда ванн с жёсткими щетками, кусками цветочного мыла. У каждого мальчика было свое полотенце со школьным номером. У меня был "116".

Помыв мальчика шампунем, матроны откидывали ему голову назад, медленно и осторожно ополаскивали его.

Запутанно, чёрт возьми.

Матроны также могли бы помочь с важным извлечением вшей. Их появление было обычным явлением. Почти каждую неделю новый мальчик приходил с запущеным случаем. Мы все показывали пальцем и смеялись. Ха-ха, у тебя гниды! Вскоре надзирательница вставала на колени над пациентом, втирала раствор ему в кожу головы, а затем специальным гребнем соскребала мёртвых тварей.

С 13 лет у нас больше не было матрон-помощниц. Но я по-прежнему зависел от их ночных ласк, по-прежнему дорожил их утренними приветствиями. Это были первые лица, которые мы видели каждый день. Они врывались в наши комнаты, распахивали шторы. Доброе утро, мальчики! Едва продрав глаза, я вглядывался в прекрасное лицо, обрамлённое ореолом солнца…

Такое… вообще возможно…?

Такого никогда не было.

Матрону, с которой я больше всего общался, звали Пэт. В отличие от других матрон, Пэт не была привлекательной. Она была скорее холодна. Пэт была маленькой, мышиной, измождённой. Её волосы сально падали на вечно уставшие глаза. Пэт, казалось, не получала от жизни особой радости, хотя и было две вещи, которые ей нравились: застукать мальчика там, где его быть не должно, и пресечь любые приступы хулиганства. Перед каждым боем подушками мы выставляли часового у двери. Если подходила Пэт (или директора школ), часовому приказывали кричать: KV! KV! Латынь, кажется? Кто-то говорил, что это означает "голова идёт". Кто-то ещё говорил, что это означает "Осторожно!"

Как бы то ни было, если такое слышишь, скрывайся. Или притворяйся спящим.

Только самые новенькие и глупейшие мальчишки пойдут к Пэт со своей проблемой. Или, что еще хуже, раной. Она не заморачивалась перевязкой, а только пальцем тыкала или брызгала чем-то, отчего становилось ещё больнее. Она не была садисткой, а только «жёсткой». Странно, потому что она знала о страдании. Пэт несла на себе много крестов.

Самыми большими проблемами казались её колени и позвоночник. Последний был кривым, первые хронически тугоподвижными. Ходить ей было тяжело, лестница была пыткой. Она спускалась задом наперёд. Часто мы стояли на лестничной площадке под ней, устраивали причудливые гримасы.

Нужно ли говорить, кто из мальчиков сделал это с большей радостью?

Мы никогда не волновались, что Пэт нас поймает. Она была черепахой, а мы древесными лягушками. Тем не менее, время от времени черепахе везло. Она бросалась, хватала пригоршню мальчика. Ага! Тогда этому парню перепадало по-крупному.

Нас это не останавливало. Мы продолжали издеваться над ней, пока она спускалась по лестницам. Награда стоила риска. Для меня весело было не мучить бедную Пэт, а смешить товарищей. Было так приятно смешить других, особенно когда я не смеялся месяцами.

Может быть, Пэт знала об этом. Время от времени она оборачивалась, видела, что я полный засранец и тоже смеялась. Это было самое классное. Мне нравилось подшучивать над товарищами, но ничто так не помогало, как заставлять смеяться несчастную Пэт.

9

МЫ НАЗЫВАЛИ ТАКИЕ ДНИ ПРАЗДНИКАМИ ЖИВОТА.

Кажется, это были вторник, четверг и суббота. Сразу после обеда мы выстраивались в очередь в коридоре, вдоль стены, вытягиваясь, чтобы увидеть прямо впереди стол с едой, заваленный сладостями. Munchies, Skittles, Mars Bars и, самое главное, Opal Fruits. (Я очень обиделся, когда Opal Fruits переименовали в Starburst. Чистая ересь. Словно, переименовали Британию).

Один только вид этого стола с едой заставил нас падать в обморок. С полными слюны ртами мы говорили о надвигающейся сахарной лихорадке, как фермеры во время засухи говорят о прогнозе дождя. Между тем, я разработал способ продления наслаждения от сладкого. Я брал все свои Opal Fruits, сжимал в один массивный комок, а затем заталкивал его в уголок рта. Когда он таял, мой кровоток превращался в пенистую катаракту из декстрозы. Всё, что может рука твоя делать, по силам делай.

Противоположностью праздникам живота были дни написания писем. Каждый мальчик должен был сесть и написать письмо родителям. В лучшие времена это была тяжёлая работа. Я едва мог вспомнить время, когда папа и мама были вместе, поэтому, чтобы написать им, не касаясь их взаимных обид, их неприятного разрыва, требовалась ловкость профессионального дипломата.

Дорогой папа, как там мама?

Хм. Нет.

Дорогая мамочка, папа говорит, что ты не…

Нет.

Но после того, как мама пропала, день написания писем стал невозможным.

Мне сказали, что матроны попросили меня написать «последнее» письмо маме. Я смутно помню, что хотел возразить, что она ещё жива, но не сделал этого, опасаясь, что меня сочтут сумасшедшим. Кроме того, зачем? Мама прочитает письмо, когда перестанет скрываться, так что это не будет напрасной тратой усилий.

Я, наверное, что-то написал для проформы, мол, скучаю по ней, в школе все хорошо, и так далее, и тому подобное. Вероятно, я сложил его один раз и передал надзирательнице. Помню, сразу же после этого я пожалел, что не отнёсся к написанию серьёзнее. Я хотел копнуть глубже, рассказать маме обо всём, что лежит на сердце, особенно что сожалею, как в последний раз мы разговаривали по телефону. Она позвонила рано вечером, в ночь аварии, но я бегал с Вилли и кузинами и не хотел прерываться. Так что я перекинулся с ней парой слов. Мне не терпелось вернуться к играм, и я торопливо закончил разговор. Я хотел извиниться за это. Хотел бы я найти слова, чтобы описать, как сильно люблю её.

Я не знал, что поиски займут десятилетия.

10

ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ закончился семестр. Я собирался наконец домой.

Подождите — нет.

Папа, по-видимому, не хотел, чтобы я все каникулы бесцельно бродил по Сент-Джеймскому дворцу, где он в основном жил после разрыва с мамой, и где мы с Вилли жили всякий раз, когда проводили время с папой. Он боялся того, что я могу сделать в большом дворце в одиночестве. Он боялся, что я могу мельком увидеть газету, услышать радио. Более того, он боялся, что меня могут сфотографировать через открытое окно или когда я играю с игрушечными солдатиками в саду. Он мог представить, как репортёры пытаются поговорить со мной, выкрикивая вопросы. Привет, Гарри, ты скучаешь по маме? Нация находилась в состоянии истерического горя, но истерия прессы сменилась психозом.

Хуже всего то, что Вилли не будет дома, чтобы присматривать за мной. Он был в Итоне.

Итак, папа объявил, что возьмёт меня с собой в запланированную рабочую поездку. В Южную Африку.

Южная Африка, па? Серьезно?

Да, милый мальчик. Йоханнесбург.

У него была встреча с Нельсоном Манделой… и Spice Girls?

Я был взволнован. И сбит с толку. Spice Girls, па? Он объяснил, что Spice Girls давали концерт в Йоханнесбурге, поэтому они звонили президенту Манделе, чтобы засвидетельствовать своё почтение. Отлично, подумал я, вот почему там будут Spice Girls … а мы? Я не понимал. Вряд ли па хотел, чтобы я там был.

По правде говоря, сотрудники па надеялись, что фотография, на которой он стоит рядом с самым почитаемым в мире политическим лидером и самой популярной в мире женской музыкальной группой, принесет ему положительные заголовки, в которых он так нуждался. После исчезновения мамы его рвали на куски. Его винили в разводе, а значит, и во всём, что за этим последовало. Его рейтинг одобрения во всём мире был однозначным. Например, на Фиджи отменили национальный праздник в его честь.

Какой бы ни была официальная причина поездки, меня это не волновало. Я был просто рад отправиться вместе с ним. Это был шанс сбежать из Британии. Более того, это было подходящее время для па, который, казалось, выпал из обоймы.

Не так чтобы па не всегда был немного не в себе. Он всегда делал вид, что не совсем готов к отцовству — ответственность, терпение, время. Даже он, хоть и гордый человек, признал бы это. Но быть отцом-одиночкой? Па никогда не был создан для этого.

Честно говоря, он пытался. По вечерам я кричал внизу: Ложусь спать, па! Он всегда весело кричал в ответ: Сейчас приду, милый мальчик! Верный своему слову, через несколько минут он уже сидел на краю моей кровати. Он никогда не забывал, что я не люблю темноту, поэтому нежно гладил мне лицо, пока я не засыпал. У меня самые приятные воспоминания, как его руки касаются моих щёк, лба, а затем о пробуждении, когда я понимал, что он ушёл, как по волшебству, тактично оставив приоткрытую щель.

Однако, если не считать этих мимолетных мгновений, мы с папой в основном просто сосуществовали. У него были проблемы с общением, со слушанием, со сближением. Иногда, после долгого ужина из нескольких блюд, я поднимался наверх и находил письмо на подушке. В письме говорилось, как он гордится мной за то, что я сделал или чего достиг. Я улыбался, клал его под подушку, но также удивлялся, почему он не сказал этого несколько минут назад, сидя прямо напротив меня.

Таким образом, перспектива неограниченного времени с па была волнующей.

Потом пришла реальность. Это была рабочая поездка для папы. И для меня. Концерт Spice Girls был моим первым публичным выступлением после похорон, и я интуитивно знал, по обрывкам подслушанных разговоров, что любопытство публики к моему благополучию достигло предела. Я не хотел их подводить, но также хотел, чтобы они все ушли. Я помню, как вышел на красную дорожку, изобразил на лице улыбку и вдруг пожалел, что не оказался в своей постели в Сент-Джеймском дворце.

Рядом была Baby Spice в белых пластиковых туфлях на массивных двенадцатидюймовых каблуках-платформах. Я всё смотрел на этих каблуки, а она не могла оторваться от моих щёк. Всё время их щипала. Такая пухлая! Такая милая! Затем Posh Spice рванулся вперёд и схватила меня за руку. Дальше я заметил Джинджер Спайс — единственную "перчинку", с которой ощутил какую-то связь, — собрата-рыжую. Кроме того, она была всемирно известна тем, что недавно надела мини-платье из британского флага. Почему гроб покрыли британским флагом? Она и другие "перчинки" сюсюкали надо мной, говорили то, чего я не понимал, и подшучивали над журналистами, которые кричали на меня. Гарри, иди сюда, Гарри, Гарри, как дела, Гарри? Вопросы, которые не были вопросами. Вопросы, которые были ловушками. Вопросы, которые летели в меня, как ножи. Журналистам было наплевать, как у меня дела, они пытались заставить меня сказать что-нибудь невпопад, интересное.

Я смотрел в их вспышки, скалил зубы, но ничего не говорил.

Если вспышки меня пугали, то девчонок из Spice Girls они пьянили. Да, да, тысячу раз да, таково было их отношение каждый раз, когда вспыхивала очередная вспышка. Да и ладно. Чем больше все отвлекались на них, тем больше я мог слиться с полом. Помню, они рассказывали прессе о своей музыке и своей миссии. Я и не знал, что у них есть какая-то миссия, но одна из "перчинок" сравнила крестовый поход группы против сексизма с борьбой Манделы против апартеида.

Наконец кто-то сказал, что пора начинать концерт. Уходим. Следуй за отцом.

Концерт? Па?

Невозможно поверить. Тем более невозможно, пока это происходило на самом деле. Но я видел всё своими глазами, па бойко кивал в такт и притопывал ногой:

Если хочешь моего будущего, забудь моё прошлое

Если хочешь быть со мной, давай торопись

После, на выходе, было еще несколько вспышек. На этот раз там не было Spice Girls, чтобы отвлекать внимание. Были только папа и я.

Я потянулся к нему, схватил его за руку — повис.

Я вспоминаю, ярко, как вспышки: Я люблю его.

Он мне нужен.

11

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО мы с па отправились в красивый домик на извилистой реке. Квазулу-Натал. Я знал об этом месте, где летом 1879 года столкнулись красные мундиры и зулусские воины. Я слышал все истории, легенды и видел фильм «Зулусы» бесчисленное количество раз. Но теперь я стану настоящим экспертом, сказал па. Он устроил так, чтобы мы сидели на походных стульях перед дровяным костром и слушали, как всемирно известный историк Дэвид Рэттрей воссоздаёт ход той битвы.

Возможно, это была первая лекция, которая действительно была мне интересна.

По словам мистера Рэттрея, люди, сражавшиеся на этой земле, были героями. С обеих сторон — герои. Зулусы были свирепыми, абсолютными волшебниками с коротким копьем, известным как иклва, которое было названо в честь сосущего звука, издаваемого, когда его вытаскивали из груди жертвы. И всё же всего 150 британских солдат сумели сдержать 4 тысячи зулусов, и эта невероятная позиция, названная Роркс-Дрифт, мгновенно стала частью британской мифологии. Одиннадцать солдат наградили Крестом Виктории, это наибольшее количество, когда-либо выигранное в одном бою одним полком. Ещё два солдата, сдерживавшие зулусов за день до Роркс-Дрифта, стали первыми, кто получил Крест Виктории посмертно.

Посмертно, па?

Э… да.

Что это означает?

После того как… ну знаешь…

После чего?

Смерти, милый мальчик.

Будучи предметом гордости для многих британцев, Роркс-Дрифт был продуктом империализма, колониализма, национализма — короче говоря, воровства. Великобритания вторгалась к суверенному народу и пыталась его поработить, а это означало, что драгоценная кровь лучших британских парней была потрачена в тот день впустую — по мнению некоторых, в том числе мистера Рэттрея. Он не упускал из виду такие неприятные факты. Когда это было необходимо, он резко осуждал британцев. (Местные жители называли его Белым Зулусом). Но я был слишком молод: я слышал его и не слушал. Может быть, я слишком много раз смотрел фильм «Зулусы», может быть, я слишком много участвовал в притворных боях со своими игрушечными красными мундирами. У меня был взгляд на битву, на Британию, который не допускал новых фактов. Поэтому я больше увлекался рассказом о мужском мужестве и британской мощи, а когда нужно было ужасаться, на меня находило вдохновение.

По дороге домой я сказал себе, что вся поездка прошла на ура. Не только потрясающее приключение, но и опыт общения с папой. Конечно, теперь жизнь будет совсем другой.

12

БОЛЬШИНСТВО МОИХ УЧИТЕЛЕЙ были добрыми душами, которые меня не трогали, понимали всё, что у меня на душе, и не добавляли. Мистер Доусон, игравший на органе в часовне, был чрезвычайно мягок. Мистер Литтл, учитель игры на барабанах, был чрезвычайно терпелив. Прикованный к инвалидной коляске, он приезжал на уроки игры на барабанах в фургоне, и мы целую вечность вытаскивали его из фургона в класс, а затем долго возвращали его обратно после урока, так что реальное обучение длилось не больше 20 минут. Я не возражал, а мистер Литтл, в свою очередь, никогда не жаловался, что моя игра на барабанах не становится лучше.

Однако некоторые учителя не давали мне пощады. Например, учитель истории, мистер Хьюз-Геймс.

День и ночь из бунгало мистера Хьюз-Геймса рядом со спортивными площадками доносился пронзительный визг его пойнтеров, Тоски и Бида. Они были красивые, пятнистые, сероглазые, и мистер Хьюз-Геймс баловал их, как детей. Он держал их фотографии в серебряной рамке на своём столе, и многие мальчики считали мистера Хьюза-Геймса немного эксцентричным. Поэтому я был потрясён, когда понял, что мистер ХьюзГеймс считает меня странным. Что может быть более странным, сказал он мне однажды, чем британский принц, не знающий британской истории?

Я не могу этого понять, Уэльс. Мы говорим о твоих кровных родственниках — для тебя это ничего не значит?

Почти ничего, сэр.

Дело было не только в том, что я ничего не знал об истории своей семьи: я не хотел ничего знать.

Мне нравилась британская история в теории. Некоторые моменты казались мне интригующими. Я знал кое-что о подписании Великой хартии вольностей, например, в июне 1215 года в Раннимиде, но только потому, что однажды видел место, где это произошло, из окна папиной машины. Прямо у реки. Выглядело красиво. Идеальное место для установления мира, подумал я. А детальные подробности норманнского завоевания? Или тонкости спора между Генрихом VIII и Папой? Или различия между Первым и Вторым крестовыми походами?

Отстаньте!

Всё это достигло апогея в один прекрасный день, когда мистер Хьюз-Геймс говорил о

Чарльзе Эдуарде Стюарте или Карле III, как он себя называл. Претендент на престол. У мистера Хьюз-Геймса было твёрдое мнение об этом парне. Пока он делился им с нами, в горячей ярости я смотрел на карандаш и пытался не уснуть.

Внезапно мистер Хьюз-Геймс остановился и задал вопрос о жизни Чарльза. Ответ был несложным, если предварительно почитать. Но никто не знал ответа.

Уэльс, ты должен это знать.

Почему?

Потому что он твой родственник!

Смех.

Я опустил голову. Другие мальчики, конечно же, знали, что я член королевской семьи. Если они забудут хотя бы на полсекунды, мой вездесущий телохранитель (вооруженный) и полицейские в форме, разбросанные по территории, будут более чем счастливы напомнить им. Но зачем мистеру Хьюз-Геймсу было кричать об этом с крыш? Зачем было использовать это многозначительное слово — родственник? Семья объявила меня ничтожеством. Запасным. Я не жаловался, но зачем было мне об этом напоминать? Гораздо лучше, на мой взгляд, не думать о некоторых фактах, таких как главное правило королевских путешествий: папа и Уильям никогда не могут лететь одним рейсом, чтобы одновременно не погибли первый и второй в очереди на трон. Но всем было наплевать, с кем я путешествовал; Запасного можно не щадить. Я знал это, знал своё место, так зачем стараться изо всех сил его изучать? Зачем запоминать имена прошлых запасных? Какой в этом смысл?

Более того, зачем прослеживать моё генеалогическое древо, если все следы ведут к одной и той же отрубленной ветви — мамочке?

После занятий я подошел к столу мистера Хьюза-Геймса и попросил его больше так не делать.

Как не делать, Уэльс?

Не ставить меня в неловкое положение, сэр.

Его брови взлетели к линии роста волос, как испуганные птицы.

Я возразил, что было бы жестоко выделять любого другого мальчика так, как он меня, задавать любому другому учащемуся в Ладгроуве такие острые вопросы о его прапрапра…

Мистер Хьюз-Геймс фыркнул и засопел. Он понял, что переборщил.

Но он был упрям.

Это тебе полезно, Уэльс. Чем больше я буду к тебе обращаться, тем больше ты узнаешь.

Однако несколько дней спустя, в начале занятий, мистер Хьюз-Геймс предложил мир в стиле Великой хартии вольностей. Он подарил мне одну из тех деревянных линеек, на обеих сторонах которых были выгравированы имена всех британских монархов, начиная с Гарольда в 1066 году. (Линейки, понятно?) Королевская линия, дюйм за дюймом, вплоть до бабушки. Он сказал, что я могу держать её у себя на столе и пользоваться ей по мере необходимости. Блин, сказал я. Спасибо.

13

ПОЗДНО НОЧЬЮ ПОСЛЕ отбоя некоторые из нас выбирались и бродили по коридорам. Строгое нарушение правил, но я был одинок и скучал по дому, наверное, в тревоге и депрессии, и я не мог вынести того, что меня заперли в общежитии.

Был один учитель, который, когда бы ни ловил меня, устраивал мне нехилую взбучку — всегда экземпляром Новой английской Библии. Изданием в твёрдом переплете. Да уж, переплёт был действительно крепким. Когда меня впервые били ей, мне было стыдно за себя, учителя и Библию. Тем не менее на следующую ночь я снова нарушил правила. Если я не бродил по коридорам, то бродил по территории школы, обычно со своим лучшим другом Хеннерсом. Как и я, Хеннерса официально звали Генри, но я всегда звал его Хеннерс, а он меня — Хаз.

Худощавый, без мускулов, с волосами, постоянно торчащими дыбом, Хеннерс был душой компании. Всякий раз, когда он улыбался, люди таяли. (Он был единственным, кто упомянул мамочку после того, как она исчезла). Но эта очаровательная улыбка, этот нежный характер заставляли забыть, что Хеннерс может быть весьма непослушным.

За школьной территорией, по другую сторону невысокого забора, располагалась огромная ферма «выбери себе сам», и однажды мы с Хеннерсом перепрыгнули через забор и приземлились лицом вперёд в морковные борозды. Грядка за грядкой. Рядом были какие-то жирные, сочные ягоды клубники. Мы шли, набивая рты, время от времени появляясь, как сурикаты, чтобы убедиться, что проход свободен. Всякий раз, когда я откусываю клубнику, я снова оказываюсь там, в этих бороздах, с прекрасным Хеннерсом.

Через несколько дней мы вернулись. На этот раз, наевшись и перепрыгнув через забор, мы услышали свои имена.

Мы шли по просёлочной дороге в сторону теннисных кортов и медленно сворачивали. Прямо к нам шел один из учителей.

Вы там! Стойте!

Здравствуйте, сэр

Что вы двое делаете?

Ничего, сэр.

Вы были на ферме.

Нет!

Покажите руки.

Пришлось. Так мы и спалились. Малиновые пальцы. Он отреагировал так, как будто это кровь.

Я не могу вспомнить, как наз наказали. Очередной удар Новой английской Библией? Заключение под стражу? Поход в кабинет мистера Джеральда? Что бы это ни было, я не возражал. В Ладгроуве не было пыток, которые оказались бы больнее того, что происходило внутри меня.

14

МИСТЕР МАРСТОН, обходя столовую, часто носил с собой колокольчик. Это напомнило мне звонок на стойке регистрации отеля. Динь-динь, есть свободные номера? Он звонил в колокольчик всякий раз, когда хотел привлечь внимание мальчиков.

Звук был постоянный. И совершенно бессмысленным.

Брошенным детям плевать на колокольчик.

Часто мистер Марстону хотелось делать объявления во время еды. Он начинал говорить, но никто не слушал, даже не переставал болтать, поэтому он звонил в колокольчик.

Динь-динь.

Сотня мальчишек продолжали болтать и смеяться.

Он звонил громче.

Динь! Динь! Динь!

Каждый раз, когда после звонка все не замолкали, лицо мистера Марстона краснело. Ребята! ПОСЛУШАЙТЕ, наконец!

Ответом было "нет". Мы не будем слушать. Однако это не было неуважением; а просто акустика. Мы его не слышали. Помещение было слишком просторным, а мы были слишком поглощены нашими разговорами.

Ему этого было не понять. Он всё подозревал, что наш игнор к его звонку был частью какого-то более обширного заговора. Не знаю, как другие, но я не участвовал ни в каких заговорах. Кроме того, я не оставлял его без внимания. Наоборот: я не мог оторвать глаз от этого человека. Я часто спрашивал себя, что сказал бы посторонний, если бы стал свидетелем этого зрелища: сотня болтающих мальчишек, а перед ними стоит взрослый мужчина и лихорадочно и бесполезно звонит в крошечный медный колокольчик.

К этому общему ощущению бедлама добавлялась психиатрическая больница дальше по дороге. Бродмур. За некоторое время до того, как я приехал в Ладгроув, пациент из Бродмура сбежал и убил ребенка в одной из близлежащих деревень. Потом в Бродмуре установили сирену и время от времени проверяли её, чтобы убедиться, что она работает. Звук был как в Судный день. Колокольчик мистера Марстона на стероидах.

Однажды я сказал об этом па. Он понимающе кивнул. Незадолго до этого он посетил подобное место в рамках своей благотворительной деятельности. Пациенты в основном были мягкими, заверил он меня, хотя один выделялся. Маленький парень, который утверждал, что он принц Уэльский.

Папа сказал, что погрозил пальцем этому самозванцу и сделал ему строгий выговор. А теперь послушай. Ты не можешь быть принцем Уэльским! Принц Уэльский — это я.

Пациент просто погрозил пальцем в ответ. Невозможно! Это я принц Уэльский!

Папа любил рассказывать всякие истории, и это была одна из лучших в его репертуаре. Он всегда заканчивал всплеском философских размышлений: если этот психически больной мог быть настолько твёрдо убежден в своей личности, не меньше, чем папа, это действительно поднимает очень важные вопросы. Кто мог знать, кто из нас в здравом уме? Кто мог быть уверен, что они не психически больные, безнадёжно потерянные, которых подбадривают друзья и семья? Кто знает, действительно ли я принц Уэльский? Кто знает, я ли твой настоящий отец? Может быть, твой настоящий отец в Бродмуре, милый мальчик!

Он смеялся снова и снова, хотя это была на удивление несмешная шутка, учитывая, что в то время ходил слух, что мой настоящий отец — один из бывших любовников мамы, майор Джеймс Хьюитт. Одной из причин этого слуха были огненно-рыжие волосы майора Хьюитта, но другой причиной был садизм. Читатели таблоидов были в восторге от мысли, что младший ребёнок принца Чарльза — не ребёнок принца Чарльза. Они почему-то не могли насытиться этой «шуткой». Может быть, они чувствовали себя лучше, потому что предоставлялась возможность посмеяться над жизнью молодого принца.

Неважно, что мать познакомилась с майором Хьюиттом только после моего рождения, история была слишком хороша, чтобы от неё отказываться. Пресса её переделала, приукрасила, ходили даже слухи, что некоторые репортеры искали мой ДНК-тест, чтобы доказать это — первый намёк на то, что после пыток матери и отправки её в подполье они скоро придут за мной.

По сей день почти в каждой моей биография, в каждом рассказе обо мне в газете или журнале упоминается майор Хьюитт, с некоторой серьёзностью рассказывается о его возможном отцовстве, описывается момента, когда папа наконец усадил меня для разговора по душам, заверив, что майор Хьюитт не мой настоящий отец. Яркая сцена, острая, трогательная и полностью выдуманная. Если у папы и были какие-то мысли о майоре Хьюитте, он держал их при себе.

15

МАМА КАК-ТО СКАЗАЛА, что в её браке было трое. Но она считала неправильно.

Она исключала нас с Вилли.

Мы, конечно, не понимали, что происходит между ней и па, но достаточно интуитивно чувствовали присутствие Другой Женщины, потому что страдали от последствий. Вилли долго питал подозрения на Другую Женщину, которые смущали его, мучили, а когда эти подозрения подтвердились, он почувствовал огромную вину за то, что ничего не сделал, ничего не сказал раньше.

Я был слишком мал, чтобы что-то подозревать. Но я не мог не чувствовать отсутствие стабильности, отсутствие тепла и любви в нашем доме.

Теперь, когда мама пропала, ситуация резко обернулась в пользу папы. Он мог свободно встречаться с Другой Женщиной, открыто, так часто, как ему хотелось. Но видеться было недостаточно. Папе не хотелось этого скрывать. Он хотел быть честным. И первым шагом к этой цели было привлечение «мальчиков» в группу поддержки.

Вилли пошёл первым. Однажды он столкнулся с Другой Женщиной во дворце, но теперь его официально вызвали из Итона на частную встречу с высокими ставками. Думаю, в Хайгроув. Думаю, за чаем. Всё прошло хорошо, как я узнал позже от Вилли, хотя он и не вдавался в подробности. Он просто дал понять, что Другая Женщина, Камилла, приложила усилия, которые он оценил, и это было всё, что он хотел сказать.

Камилла Паркер-Боулз, будущая королева Великобритании

Следующей подошла моя очередь. Я сказал себе: ничего страшного. Так же, как получить укол. Закрой глаза, а потом уже бойся.

Я смутно припоминаю, что Камилла была такой же спокойной (или скучающей), как и я. Никого из нас особо не беспокоило мнение другого. Она не была моей матерью, и я не был для неё самым большим препятствием. Другими словами, я не был Наследником. Этот разговор со мной был простой формальностью.

Интересно, о чём мы вели беседу. О лошадях, наверное. Камилла любила их, а я умел ездить. Трудно представить себе какую-либо другую тему, которую мы могли бы найти.

Помню, прямо перед чаем я задавался вопросом, не будет ли она на меня злиться. Как все злые мачехи в сборниках сказок. Но нет. Как и Вилли, я чувствовал за это настоящую благодарность.

Наконец, когда эти напряжённые встречи с Камиллой остались позади, состоялась заключительная беседа с па.

Итак, что вы думаете, мальчики?

Мы думали, что он должен быть счастлив. Да, Камилла сыграла ключевую роль в распаде брака наших родителей, и да, это означало, что она сыграла роль в исчезновении нашей матери, но мы понимали, что она, как и все остальные, попала в ловушку водоворота событий. Мы не винили её и даже с радостью простили бы её, если бы с ней папа был счастлив. Мы могли видеть, что он, как и мы, не был счастлив. Мы узнали отсутствующие взгляды, пустые вздохи, разочарование, всегда заметное на его лице. Мы не могли быть абсолютно уверены, потому что папа не говорил о своих чувствах, но за годы мы научились довольно точно подмечать его настроение на основание мелочей, которые он не замечал.

Например, примерно в это же время па признался, что в детстве его «преследовали». Бабушка и дедушка, чтобы закалить его, отправили его в Гордонстоун, школу-интернат, где над ним ужасно издевались. По его словам, наиболее вероятными жертвами хулиганов Гордонстоуна были творческие, чувствительные и книжные ученики — другими словами, папа. Его лучшие качества были приманкой для хулиганов. Я помню, как он зловеще бормотал: Я еле выжил. Как ему удалось? Опустив голову, сжимая плюшевого мишку, с которым не расставался много лет. Мишка везде был с папой. Это была жалкая игрушка, со сломанными руками и болтающимися нитками, кое-где залатанные дыры. Мне показалось, он был похож на папу после того, как с ним разделались хулиганы. Мишка красноречивее папы мог выразить глубокое одиночество его детства.

Мы с Вилли согласились, что папа заслуживает лучшего. Прости мишка, но папа заслуживал достойную спутницу. Вот почему, когда нас спросили, мы с Вилли пообещали па, что будем рады видеть Камиллу в семье.

Единственное, о чём мы просили взамен, это чтобы он не женился на ней. Тебе не нужно жениться повторно, умоляли мы. Свадьба вызовет споры. Это будет красной тряпкой для прессы. Вся страна, весь мир будет говорить о маме, сравнивать маму и Камиллу, а этого никому не нужно. Меньше всего Камилле.

Мы поддерживаем вас, — сказали мы. Мы примем Камиллу, сказали мы. Только, пожалуйста, не женись на ней. Просто будьте вместе, па.

Он не ответил.

Но она ответила. Сразу. Вскоре после наших с ней частных встреч на высшем уровне она начала играть в долгую игру, направленную на брак и, в конечном итоге, на корону. (Мы предположили, что с папиного согласия). Повсюду, во всех газетах, стали появляться истории о её личной беседе с Вилли, содержащие очень точные подробности, ни одна из которых, разумеется, не исходила от Вилли.

Их мог слить только один из присутствующих.

А утечке информации явно способствовал новый пиарщик, которого Камилла уговорила па нанять.

16

РАННЕЙ ОСЕНЬЮ 1998 ГОДА, закончив той весной Ладгроув, я поступил в Итон.

Глубокий шок.

Лучшая школа в мире для мальчиков, Итон, я думаю, должен был шокировать.

Шок, должно быть, был частью её первоначального устава, возможно, даже частью инструкций, данных её первым архитекторам основателем школы, моим предком Генрихом VI. Он считал Итон своего рода святыней, священным храмом, и с этой целью хотел, чтобы он подавлял чувства, чтобы посетители чувствовали себя кроткими, униженными паломниками.

В моем случае задача была выполнена.

(Генрих даже наделил школу бесценными религиозными артефактами, в том числе частью тернового венца Иисуса. Один великий поэт назвал это место «святой тенью Генриха».)

С течением веков миссия Итона стала несколько менее благочестивой, но учебная программа стала поразительно более строгой. Была причина, по которой Итон теперь называл себя не школой, а просто… Школой. Для тех, кто в курсе, другого выхода просто не было. 18 премьер-министров были воспитаны в классах Итона, а также 37 лауреатов Креста Виктории. Рай для умных мальчиков, таким образом, он мог быть чистилищем для одного не очень умного.

Ситуация стала бесспорно очевидной во время моего самого первого урока французского. Я был поражён, услышав, как учитель проводит урок на быстром, безостановочном французском языке. Он почему-то предположил, что мы им свободно владеем.

Может быть, все остальные. А я? Свободно? Потому что я неплохо сдал вступительный экзамен? Всё как раз наоборот, mon ami!

После этого я подошёл к нему и объяснил, что произошла ужасная ошибка и я попал не в тот класс. Он сказал мне расслабиться, заверил, что я быстро наверстаю. Он не догонял; он верил в меня. Так что я пошел к директору, умолял его определить меня в класс с мальчиками, кто говорит медленно и медленно учится — такими, comme moi.

Он сделал, как я просил. Но это была всего лишь временная мера.

Раз или два я признавался учителю или однокурснику, что попал не в тот классе и не в то место. Я словно залез в родительскую обувь. Они всегда говорили одно и то же: не волнуйся, с тобой всё будет в порядке. И не забывай, что брат рядом!

Но я не был тем, кто забыл. Вилли сказал мне притвориться, что я его не знаю.

В смысле?

Ты со мной не знаком, Гарольд. А я — с тобой.

Он объяснил, что последние два года Итон были его убежищем. Никакого младшего брата, который ходил бы за ним по пятам, приставал с вопросами, мешал общаться с другими. Он ковал собственную жизнь и не хотел от неё отказываться.

Это было не ново. Вилли всегда ненавидел, когда кто-то ошибался, думая о нас вместе. Он ненавидел, когда мама одевала нас в одинаковые наряды. (К тому же её вкус в детской одежде доходил до крайностей; мы часто были похожи на близнецов из «Алисы в Стране чудес».) Я почти не обращал на это внимания. Мне было плевать на одежду, свою или чужую. Лишь бы не носить килты, с этим неприятным ножом в носке и ветерком в заднице. Но для Вилли носить такой же блейзер, такие же узкие шорты, как и у меня, было настоящим мучением. А теперь ходить в ту же школу было чистым убийством.

Я сказал ему не волноваться. Я забуду, что когда-либо знал тебя.

Но в Итон это не так просто. Думая помочь, они посадили нас под одну чёртову крышу. В Мэнор-Хаус.

По крайней мере, я жил на первом этаже.

А Вилли — наверху, со старшими мальчиками.

17

МНОГИЕ ИЗ 60 МАЛЬЧИКОВ в Мэнор-Хаусе были так же приветливы, как и Вилли. Их равнодушие, однако, беспокоило меня не столько, сколько их лёгкость. Даже ровесники вели себя так, будто родились на территории школы. В Ладгроуве были свои проблемы, но, по крайней мере, я знал, как вести себя, знал, как обмануть Пэт, знал, когда раздают сладости, как пережить дни написания писем. Постепенно я с когтями прорывал свой путь к вершине пирамиды Ладгрова. Теперь, в Итоне, я снова оказался на дне.

Начать сначала.

Хуже, без лучшего друга Хеннерса. Он учился в другой школе.

Я даже не знал, как одеться утром. Каждый итонец должен был носить чёрный фрак, белую рубашку без воротника, белый жесткий воротник, приколотый к рубашке, плюс брюки в тонкую полоску, тяжёлые чёрные туфли и галстук, который был не галстуком, а скорее полоской ткани, сложенной в белый съёмный воротник. Формальный костюм, как они его называли, но он был не формальным, а траурным. И тому была причина. Мы должны были быть в вечном трауре по старому Генриху VI. (Или по королю Георга, одного из первых сторонников школы, который обычно приглашал мальчиков в замок на чай — или что-то в этом роде.) Хотя Генрих был моим пра-пра-пра-пра-прадедом, и хотя я сожалел о его кончине и о той боли, которую он причинил тем, кто его любил, я не стремился оплакивать его круглосуточно. Любому мальчику не понравится нескончаемые похороны, но для того, кто только что потерял маму, это был ежедневный удар по яйцам.

Первое утро: мне понадобилась целая вечность, чтобы застегнуть брюки, застегнуть жилет, сложить жёсткий воротничок, прежде чем, наконец, выйти за дверь. Я был в бешенстве, отчаянно пытаясь не опоздать, что означало бы, что меня заставят вписать своё имя в большую книгу, "Книгу опозданий", одну из многих новых традиций, которые мне нужно было выучить, вместе с длинным списком новых слов и фраз. Уроки больше не были уроками: они были "парами". Учителя больше не были учителями: они были "преподами". Сигареты были "куревом". (Кажется, у всех была свирепая привычка курить.) "Палаты" был утренним собранием "преподов", когда они обсуждали учащихся, особенно проблемных. Я часто чувствовал, что мои уши горят во время "Палат".

В Итоне я решил посвятить себя спорту. Спортивные мальчики делились на две группы: "сухие" и "мокрые". "Сухие" играли в крикет, футбол, регби или поло. "Мокрые" занимались греблей или плаванием. Я был "сухим", который иногда промокал. Я занимался всеми "сухими" видами спорта, но регби покорил моё сердце. Красивая игра, плюс хороший повод со всего размаху во что-нибудь врезаться. Регби позволил мне выпустить ярость, которую некоторые теперь стали называть «красным туманом». Кроме того, я просто не чувствовал боли, как другие мальчишки, и поэтому на поле мне не было страшно. Никто не мог тягаться с мальчиком, который стремился к тому, чтобы внешняя боль соответствовала его внутренней.

Я завёл несколько товарищей. Это было непросто. У меня были особые требования. Мне нужен был кто-то, кто не дразнил бы меня за королевскую принадлежность, кто даже не упоминал бы, что я Запасной. Мне нужен был кто-то, кто относился бы ко мне нормально, что означало игнорирование вооруженного телохранителя, спящего в коридоре, чья работа заключалась в том, чтобы не дать меня похитить или убить. (Не говоря уже об электронном трекере и тревожной кнопке, которые я всегда носил с собой.) Все товарищи соответствовали этим критериям.

Иногда мы с новыми товарищами убегали, направляясь к Виндзорскому мосту, который соединял Итон с Виндзором через Темзу. В частности, мы направлялись к нижней стороне моста, где могли курить в уединении. Моим товарищам, казалось, нравилось это, а я просто действовал на автопилоте. Конечно, мне хотелось выкурить сигарету после Макдональдса, а кому нет? Но если бы мы собирались отсыпаться, я бы предпочел отправиться на поле для гольфа Виндзорского замка, погонять мяч и попить пивка. Тем не менее, как робот, я брал каждую предложенную мне сигарету и так же автоматически, бездумно, вскоре перешёл на травку.

18

ДЛЯ ИГРЫ НУЖНЫ БИТА, теннисный мяч и полное пренебрежение собственной безопасностью. Было четыре игрока: боулер, игрок с битой и два полевых игрока, размещенных в середине коридора, каждый одной ногой стоял в коридоре, а другой в комнате. Не всегда в своей комнате. Мы часто мешали другим мальчикам работать. Они умоляли нас уйти.

Звиняйте, говорили мы. Это наша работа.

Радиатор служил воротами. Велись бесконечные споры о том, что считать голом.

От стены? Да гол. От окна? Нет гола. Одна рука, один отскок? Половина очка.

Однажды самый спортивный член нашей группы бросился на мяч, пытаясь поймать его и вмазался лицом в огнетушитель, висящий на стене. Ему раскроило язык. Думаете, что после того, как ковер навсегда запачкался его кровью, мы положили конец Коридорному Крикету?

А вот нифига.

Когда мы не играли в Коридорный Крикет, то валялись в своих комнатах. Мы очень хорошо научились изображать высшую праздность. Дело было в том, чтобы выглядеть так, будто у тебя нет никакой цели, будто ты напрягаешься только для того, чтобы сделать что-нибудь дурное или, ещё лучше, глупое. Ближе к концу моего первого семестра мы наткнулись на что-то в высшей степени глупое.

Кто-то предположил, что мои волосы были полной катастрофой. Как трава на болотах.

Ну… что можно сделать?

Дай попробую.

Ты?

Ага. Дай побрею тебя.

Хм. Звучало странно.

Но я хотел быть заодно. Я хотел быть душой компании. Забавный типом.

Хорошо.

Кто-то принес садовые ножницы. Кто-то толкнул меня в кресло. Как быстро, как беспечно, после целой жизни здорового роста, всё это слетело у меня с головы. Когда "парикмахер" закончил, я посмотрел вниз и увидел на полу дюжину рыжих пирамид, похожих на красные вулканы из самолёта, и понял, что совершил легендарную ошибку.

Я подбежал к зеркалу. Подозрения подтвердились. Я в ужасе закричал.

Мои товарищи тоже орали. От смеха.

Я бегал кругами. Хотелось повернуть время вспять. Хотелось подобрать волосы с пола и приклеить их обратно. Хотелось проснуться от этого кошмара. Не зная, куда еще деваться, я нарушил священное правило, единственную заповедь, которую нельзя нарушать, и побежал наверх, в комнату Вилли.

Конечно, Вилли ничего не мог сделать. Я просто надеялся, что он скажет мне, что всё будет хорошо, не волнуйся, сохраняй спокойствие, Гарольд. Вместо этого он рассмеялся, как и другие. Я помню, как он сидел за столом, склонившись над книгой, и посмеивался, а я стоял перед ним, перебирая выпуклости на своём только что оголённом скальпе.

Гарольд, что с тобой?

Что за вопрос. Он звучал как Стьюи из «Гриффинов». Разве это не очевидно?

Этого не стоило делать, Гарольд!

То есть мы просто констатируем очевидное?

Он сказал что-то крайне бесполезное, и я вышел.

Худшие насмешки были ещё впереди. Несколько дней спустя на первой полосе Daily Mirror, одного из таблоидов, я был с новой стрижкой.

Заголовок: Гарри скинхед.

Я не представлял, как они пронюхали об этой истории. Одноклассник, должно быть, рассказал кому-то из газетчиков. Фото у них не было, слава богу. Но они импровизировали. Изображение на первой странице представляло собой «сгенерированное компьютером» изображение Запасного, лысого, как яйцо. Ложь. На самом деле больше, чем ложь.

Я выглядел плохо, но не настолько.

19

Я НЕ ДУМАЛ, что может быть хуже. Какая ужасная ошибка для члена королевской семьи, когда он думает о средствах массовой информации, воображать, что хуже быть не может.

Несколько недель спустя та же газета снова поместила меня на первую полосу.

ГАРРИ ПОПАЛ В ПЕРЕДРЯГУ.

Я сломал большой палец, играя в регби, ничего страшного, но газета решила написать, что меня подключили к аппаратам жизнеобеспечения. Безвкусица, в любом случае, но чуть больше года после предполагаемого несчастного случая с мамой?

Что вы за люди?

Я имел дело с британской прессой всю жизнь, но они никогда раньше не выделяли меня. На самом деле, после смерти мамы негласное соглашение регулировало отношение прессы к обоим её сыновьям, и соглашение звучало так: Отстаньте.

Пусть они спокойно получают образование.

Очевидно, соглашение просрочилось, потому что меня поместили на первую полосу, как нежный цветок. Или осла. Или обоих.

И стучащим в дверь смерти.

Я прочитал статью несколько раз. Несмотря на мрачный подтекст — с принцем Гарри что-то не так — меня поразил её тон: веселый. Мое существование было для них просто забавой и игрой. Я не был для них человеком. Я не был 14-летним мальчиком, который искал опору. Я был мультяшным героем, перчаточной марионеткой, которой можно было помыкать и издеваться над ней ради забавы. Что с того, что от их веселья мои и без того трудные дни стали ещё труднее, что я стала посмешищем у одноклассников, не говоря уже об остальном мире? Что с того, что они издевались над ребёнком? Всё было оправдано, потому что я был членом королевской семьи, а это в их сознании было синонимом не-человека. Столетия назад члены королевской семьи считались божественными; теперь они были насекомыми. Какое удовольствие, ощипать им крылья.

Офис па подал официальную жалобу, публично потребовал извинений, обвинил газету в издевательствах над младшим сыном.

Газета послала офис па куда подальше.

Прежде чем попытаться продолжить свою жизнь, я бросил последний взгляд на статью. Из всего, что меня в ней удивило, по-настоящему ошеломляющим было совершенно дерьмовое написание. Я был плохим учеником, ужасным писателем, и всё же у меня было достаточно образования, чтобы признать, что передо мной был мастер-класс по неграмотности.

Вот пример: после объяснения того, что я был тяжело ранен, что я был близок к смерти, статья продолжала, затаив дыхание, предупреждать, что точный характер моей травмы не может быть раскрыт, потому что королевская семья запретила это редакторам. (Как будто моя семья имела какой-то контроль над этими писаками.) "Чтобы вас успокоить, можем сказать, что травмы Гарри НЕсерьёзны. Но травма была признана достаточно серьёзной, чтобы его доставили в больницу. Но мы считаем, что вы имеете право знать, замешан ли наследник престола в каком-либо несчастном случае, пусть даже незначительном, если он приводит к травмам".

Два «но» подряд, самодовольное самомнение, непоследовательность и отсутствие какого-либо реального смысла, истерическое ничтожество всего этого. Говорили, что этот идиотский абзац редактировал — или, что более вероятно, написал — некий молодой журналист, чьё имя я окинул взглядом и быстро забыл.

Я не думал, что когда-нибудь снова столкнусь с ним или с ней. Как он писал? Я не мог представить, что он будет дальше работать журналистом.

20

Я НЕ ПОМНЮ, КТО ПЕРВЫМ УПОТРЕБИЛ ЭТО СЛОВО. Вероятно, кто-то из прессы. Или один из учителей. Кто бы это ни был — оно прилипло и распространилось. Меня пригласили на роль в популярной королевской мелодраме. Задолго до того, как я стал достаточно взрослым, чтобы пить пиво (легально), это стало догмой.

Гарри? Да, он бунтарь.

Слово "бунтарь" стало течением, против которого я плыл, встречным ветром, которому я сопротивлялся, ежедневным ожиданием, от которого у меня не было надежды избавиться.

Я не хотел быть бунтарем. Я хотел быть благородным. Я хотел быть хорошим, усердно работать, повзрослеть и сделать что-то значимое в жизни. Но каждый грех, каждый неверный шаг, каждая неудача вызывали один и тот же надоевший ярлык, и одно и то же общественное осуждение, и тем самым укрепляли общепринятое мнение о том, что я от природы бунтарь.

Все могло бы быть по-другому, если бы я получал хорошие оценки. Но я этого не делал, и все это знали. Мои оценки были в открытом доступе. Всё британское Содружество знало о моих трудностях в учёбе, которые в значительной степени были вызваны тем, что в Итоне меня превзошли.

Но никто никогда не обсуждал другую вероятную причину.

Мамочка.

Учёба, концентрация требуют союза с разумом, и в подростковом возрасте я вёл тотальную войну со своим разумом. Я всегда отгонял его самые мрачные мысли, его самые низменные страхи — его самые тёплые воспоминания. (Чем нежнее воспоминания, тем глубже боль.) Я нашёл стратегии для этого, некоторые полезные, некоторые нет, но все довольно эффективные, и всякий раз, когда они были недоступны — например, когда я был вынужден тихо сидеть с книгой, — я выходил из себя. Естественно, я избегал подобных ситуаций.

Любой ценой я избегал спокойного сидения с книгой.

В какой-то момент меня осенило, что вся основа образования — это память. Список имён, столбец цифр, математическая формула, красивое стихотворение — чтобы выучить это, нужно было загрузить его в ту часть мозга, которая хранит информацию, но это была та же самая часть моего мозга, которая мне сопротивлялась. Память была намеренно нечёткой с тех пор, как мамочка исчезла, и я не хотел это исправлять, потому что память приравнивалась к горю.

Не помнить было бальзамом.

Также, возможно, что я неправильно помню свои собственные проблемы с памятью того времени, потому что я помню, что очень хорошо запоминал некоторые вещи, например, длинные отрывки из "Эйса Вентуры" и "Короля Льва". Я часто повторял их, для друзей, для себя. Кроме того, есть моя фотография, на которой я сижу в своей комнате за выдвижным письменным столом, а там, среди укромных уголков и беспорядочных бумаг, стоит фотография мамочки в серебряной рамке. Итак. Несмотря на четкие воспоминания о том, что я не хотел её вспоминать, я также храбро пытался не забывать её.

Как ни трудно было мне быть бунтарём и глупым, для па это было мучением, потому что это означало, что я был его противоположностью.

Больше всего его беспокоило то, что я изо всех сил старался избегать книг. па не просто наслаждался книгами, он превозносил их. Особенно Шекспира. Он обожал "Генриха V". Он сравнивал себя с принцем Хэлом. В его жизни было множество Фальстафов, таких как лорд Маунтбеттен, его любимый двоюродный дедушка, и Лоренс ван дер Пост, вспыльчивый интеллектуальный последователь Карла Юнга.

Когда мне было лет 6 или 7, па отправился в Стратфорд и выступил с пламенной публичной речью в поддержку Шекспира. Стоя в месте, где родился и умер величайший британский писатель, па осудил пренебрежение пьесами Шекспира в школах, исчезновение Шекспира из британских классных комнат и из коллективного сознания нации. Па приправил эту пламенную речь цитатами из "Гамлета", "Макбета", "Отелло", "Бури", "Венецианского купца" — он выхватывал строки из воздуха, как лепестки одной из своих доморощенных роз, и бросал их в публику. Это было шоу, но не на пустом месте. Он пытался донести до всех мысль: Все должны уметь это делать. Вы все должны знать эти строки. Они — наше общее наследие, мы должны лелеять их, оберегать, а вместо этого мы позволяем им умереть.

Я никогда не сомневался, как сильно па расстраивало, что я был частью орды без Шекспира. И я пытался измениться. Я открыл "Гамлета". Хм: Одинокий принц, одержимый мертвым родителем, наблюдает, как оставшийся родитель влюбляется в узурпатора мертвого родителя…?

Я захлопнул книгу. Нет, спасибо.

Па никогда не переставал вести честную борьбу. Он проводил больше времени в Хайгроув,

его поместье площадью 350 акров в Глостершире, недалеко от Стратфорда, поэтому он взял за правило время от времени брать меня с собой. Мы появлялись без предупреждения, смотрели любую пьесу, которую они ставили, для па это не имело значения. Для меня это тоже не имело значения, хотя и по другим причинам.

Всё это было пыткой.

На многих вечерах я не понимал большей части того, что происходило или говорилось на сцене. Но когда я всё-таки понимал, мне становилось ещё хуже. Слова жгли. Они беспокоили. Почему я должен хотеть слышать о поражённом горем королевстве, “сжавшемся в едином порыве горя”? Это просто напомнило мне об августе 1997 года. Почему я должен хотеть размышлять о неизменном факте, что “всё, что живет, должно умереть, проходя через природу в вечность…”? У меня не было времени думать о вечности.

Единственное литературное произведение, которым я, помнится, наслаждался, даже смаковал, был тонкий американский роман. "О мышах и людях" Джона Стейнбека. Мы проходили его на парах по английскому.

В отличие от Шекспира, Стейнбек не нуждался в переводчике. Он писал на простом народном языке. А ещё лучше, он держал его крепко. "О мышах и людях": оживленные 150 страниц.

Лучше всего то, что его сюжет был увлекательным. Два парня, Джордж и Ленни, бродят по Калифорнии в поисках места, которое они могли бы назвать своим, пытаясь преодолеть

свои ограничения. Ни тот, ни другой не гений, но проблема Ленни, похоже, не только в низком IQ. Он держит в кармане дохлую мышь, поглаживает её большим пальцем — для утешения. Он также так любит щенка, что убивает его.

История о дружбе, о братстве, о верности, она была наполнена темами, которые я счёл близкими. Джордж и Ленни напомнили мне о нас с Вилли. Два приятеля, два кочевника, проходящие через одно и то же, прикрывающие друг другу спину. Как сказал один персонаж Стейнбека: “Парню нужен кто-то, чтобы быть рядом с ним. Парень сходит с ума, если у него никого нет”.

Так верно. Я хотел поделиться этим с Вилли.

Жаль, что он по-прежнему притворялся, что не знаком со мной.

21

ДОЛЖНО БЫТЬ, ЭТО БЫЛА РАННЯЯ весна 1999 ГОДА. Я должен был вернуть домой из Итона на выходные.

Проснувшись, я увидел отца на краю своей кровати, говорящего, что я снова еду в Африку.

В Африку, па?

Да, дорогой мальчик.

Зачем?

Проблема была та же, объяснил он. Мне предстояла долгие школьные каникулы, на Пасху, и со мной нужно было что-то сделать. И так, Африка. Ботсвана, если точнее. Сафари.

Сафари! С тобой, па?

Нет. Увы, на этот раз он не поедет. А вот Вилли поедет.

Ну, хорошо.

И кто-то очень особенный, добавил он, выступит в роли африканского проводника.

Кто, па?

Марко.

Марко? Я едва знал этого человека, хотя слышал много хорошего. Он был воспитателем Вилли, и Вилли, казалось, он очень нравился. Его все любили, если уж на то пошло. Все люди па пришли к единому мнению, что Марко лучший. Самый грубый, самый выносливый, самый лихой.

Давний валлийский гвардеец. Рассказчик. Настоящий мужчина, насквозь.

Я был так взволнован перспективой этого сафари под руководством Марко, что не знаю, как пережил следующие недели учебы. На самом деле я не помню, как они прошли. Память полностью отключилась сразу после того, как па сообщил эту новость, затем снова вернулась в фокус, когда я садился в самолет British Airways с Марко и Вилли и Тигги — одна из наших нянь. Наша любимая няня, если быть точным, хотя Тигги терпеть не мола, когда её так называли. Она откусила бы голову любому, кто попытался бы. Я не няня, я твой друг!

Мамочка, к сожалению, смотрела на это иначе. Мамочка считала Тигги не няней, а соперницей. Общеизвестно, что мамочка подозревала, что Тигги готовили в качестве её будущей замены. (Мамочка считала Тигги своей Запасной?) Теперь та самая женщина, которую мамочка боялась, как свою возможную замену, была её настоящей заменой — как ужасно для мамочки. Поэтому каждое объятие или похлопывание Тигги по голове, должно быть, вызывало какой-то укол вины, какую-то пульсацию нелояльности, и все же я этого не помню. Я помню только бешено колотящееся от радости сердце, что Тигги рядом со мной, говорит мне пристегнуть ремень безопасности.

Мы полетели прямо в Йоханнесбург, затем на пропеллерном самолете в Маун, крупнейший город на севере Ботсваны. Там мы встретились с большой группой сафари-проводников, которые усадили нас в колонну Land Cruiser с открытым верхом. Мы поехали прямо в чистую дикую местность, к обширной дельте Окаванго, которая, как я вскоре обнаружил, была, возможно, самым изысканным местом в мире.

Окаванго часто называют рекой, но это всё равно, что называть Виндзорский замок домом. Обширная внутренняя дельта, расположенная прямо посреди пустыни Калахари, одна из самых больших пустынь на земле, нижняя Окаванго часть года абсолютно сухая. Но в конце лета она начинает наполняться паводковыми водами, идущими вверх по течению, маленькими капельками, которые начинаются как осадки в высокогорье Анголы и медленно превращаются в струйку, а затем в поток, который неуклонно превращает дельту не в одну реку, а в десятки. Из космоса это выглядит как камеры сердца, наполняющиеся кровью.

С водой приходит жизнь. Изобилие животных, возможно, самая разнообразная коллекция в мире, они приходят пить, купаться, совокупляться. Представьте, что Ковчег внезапно появился, а затем перевернулся.

Когда мы приблизились к этому заколдованному месту, мне стало трудно отдышаться. Львы, зебры, жирафы, бегемоты — наверняка всё это было сном. Наконец мы остановились в лагере на следующую неделю. В этом месте было полно проводников, охотников, по меньшей мере дюжины человек. Множество «Дай пять», медвежьих объятий, имён. Гарри, Уильям, поздоровайтесь с Ади! (Двадцать лет, длинные волосы, милая улыбка.) Гарри, Уильям, это Роджер и Дэвид.

И в центре всего этого стоял Марко, как дорожный полицейский — направлял, уговаривал, обнимал, лаял, смеялся, вечно смеялся.

В мгновение ока он привёл наш лагерь в порядок. Большие зелёные брезентовые палатки, мягкие брезентовые стулья, стоящие кругом, включая один огромный круг вокруг костра с каменной каймой. Когда я вспоминаю ту поездку, мой разум сразу же возвращается к тому огню — точно так же, как тогда моё тощее тело. Костёр был местом, где мы все собирались через равные промежутки времени в течение дня. Первым делом утром, снова в полдень, снова в сумерках — и, конечно же, после ужина. Мы смотрели в этот огонь, потом вверх, на вселенную. Звезды были похожи на искры от поленьев.

Один из гидов называл костёр "Куст ТВ".

Да, сказал я, каждый раз, когда бросаешь новое бревно, будто переключаешь канал.

Всем это нравилось.

Я заметил, что огонь гипнотизировал или одурманивал каждого взрослого в нашей группе. В его оранжевом сиянии их лица становились мягче, языки развязнее. Затем, по мере того как час становился всё более поздним, появлялось виски, и все они подвергались ещё одному кардинальному изменению.

Их смех становился… громче.

Я думал: Хочу ещё, пожалуйста. Больше огня, больше разговоров, больше громкого смеха. Я всю свою жизнь боялся темноты, и оказалось, что в Африке есть лекарство. Лагерный костер.

22

МАРКО, САМЫЙ КРУПНЫЙ ЧЛЕН ГРУППЫ, тоже смеялся громче всех. Существовало некоторое соотношение между размером его тела и радиусом его рёва. Кроме того, существовала аналогичная связь между громкостью его голоса и ярким оттенком его волос. Я был рыжим, стеснялся этого, но Марко был очень рыжим и гордился этим.

Я уставился на него и подумал: Научи меня быть таким.

Марко, однако, не был типичным учителем. Постоянно двигался, постоянно что-то делал, он многое любил: еду, путешествия, природу, оружие, нас, — но ему было неинтересно читать лекции. Он больше стремился подавать пример. И хорошо проводить время. Он был одним большим рыжим Марди Гра, и если вы хотели присоединиться к вечеринке, замечательно, а если нет, то это тоже великолепно. Я много раз задавался вопросом, наблюдая, как он поглощает ужин, глотает джин, выкрикивает очередную шутку, хлопает по спине другого следопыта, почему мало людей похожи на этого парня.

Почему многие даже не пытаются быть на него похожи?

Я хотел спросить Вилли, каково это — иметь такого человека, который присматривает за тобой, направляет тебя, но, очевидно, правило Итона распространялось и на Ботсвану: Вилли хотел слышать обо мне в зарослях не больше, чем в школе.

Единственное, что настораживало меня в Марко, — это его служба в валлийской гвардии. Я иногда смотрел на него во время той поездки и видел тех восьмерых валлийских стражников в красных туниках, которые взваливали гроб на плечи и маршировали по проходу аббатства… Я попытался напомнить себе, что Марко в тот день там не было. Я попытался напомнить себе, что, в любом случае, это было неважно.

Всё было хорошо.

Когда Тигги “предлагала” мне лечь спать, всегда раньше всех остальных, я не ныл. Дни были долгими, палатка была желанным коконом. От её брезента приятно пахло старыми книгами, пол был устлан мягкими шкурами антилоп, моя кровать была укутана уютным африканским ковриком. Впервые за месяцы, а то и годы, я сразу отключался. Конечно, это помогало: смотреть, как светится за стеной, слышать этих взрослых по другую сторону и животных за ней. Визги, блеяние, рёв, какой шум они поднимали после наступления темноты — в напряжённое для них время. Их час пик. Чем позже становилось, тем громче они становились. Я находил это успокаивающим. Мне также это показалось забавным: как бы громко ни кричали животные, я всё равно слышал смех Марко.

Однажды ночью, перед тем как заснуть, я дал себе обещание: найду способ рассмешить этого парня.

23

КАК И Я, МАРКО БЫЛ СЛАДКОЕЖКОЙ. Как и я, он особенно любил пудинги. (Он всегда называл их “пуди”.) Поэтому мне пришла в голову идея заправить его пудинг соусом Табаско.

Сначала он завоет. Но потом поймёт, что это розыгрыш, и засмеётся. О, как он засмеётся! А потом он поймёт, что это был я. И засмеётся ещё громче!

Я не мог дождаться.

На следующий вечер, когда все принялись за ужин, я на цыпочках вышел из трапезной палатки. Я спустился по тропинке на 50 метров в кухонную палатку и налил целую чашку Табаско в миску Марко с пудингом. (Там были хлеб с маслом, мамочкино любимое блюдо.) Кухонная команда увидела меня, но я приложил палец к губам. Они только хихикнули.

Поспешив обратно в трапезную палатку, я подмигнул Тигги. Я уже рассказал ей, и она сочла затею блестящей. Не помню, рассказывал ли я Вилли, что задумал. Наверное, нет. Я знал, что он бы этого не одобрил.

Я ёрзал, считая минуты до подачи десерта, сдерживая смешки.

Вдруг кто-то закричал: Блин!

Кто-то другой закричал: Что за…!

Мы все одновременно повернулись. Прямо за открытой палаткой в воздухе мелькнул рыжевато-коричневый хвост.

Леопард!

Все замерли. Кроме меня. Я сделал шаг к нему.

Марко схватил меня за плечо.

Леопард ушёл, как прима-балерина, по той же тропинке, что и пришёл.

Я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как все взрослые смотрят друг на друга с открытыми ртами. Чёрт возьми. Затем их глаза обратились ко мне. Бли-и-и-и-ин.

Все они думали об одном и том же, представляя один и тот же газетный заголовок дома.

Принц Гарри, растерзан леопардом.

Мир бы содрогнулся. Полетели бы головы.

Я не думал ни о чём из этого. Я думал о мамочке. Этот леопард это явно был знак от неё, посланник, которого она послала сказать:

Всё хорошо. И всё будет хорошо.

В то же время я также думал: Какой ужас!

Что, если мамочка наконец выйдет из укрытия и узнает, что её младшего сына съели заживо?

24

КАК ЧЛЕНА КОРОЛЕВСКОЙ СЕМЬИ, ВАС ВСЕГДА УЧАТ поддерживать буферную зону между собой и остальным миром. Даже общаясь с толпой, нужно всегда сохранять разумную дистанцию между собой и ними. Правильную дистанцию, безопасную дистанцию, дистанция означала выживание. Дистанция была неотъемлемой частью королевской жизни, не меньше, чем стоять на балконе, махать толпе у Букингемского дворца, собравшейся вокруг семьи.

Конечно, с семьёй тоже нужно сохранять дистанцию. Как бы сильно ты кого-то ни любил, нельзя преодолеть пропасть, скажем, между монархом и ребенком. Или Наследником и Запасным. Физически и эмоционально. Это был не просто указ Вилли держаться от него на расстоянии; старшее поколение придерживалось почти нулевой терпимости к любым физическим контактам. Никаких объятий, никаких поцелуев, никаких похлопываний. Время от времени, может быть, легкое прикосновение к щекам… в особых случаях.

Но в Африке всего этого не было. В Африке расстояние растворилось. Все существа свободно смешивались. Только лев ходил с высоко поднятой головой, только у слона была походка императора, и даже они не стояли полностью особняком. Они ежедневно общались с подданными. У них не было выбора. Да, были хищничество и добыча, жизнь могла быть мерзкой, жестокой и короткой, но в моих подростковых глазах всё это выглядело как дистиллированная демократия. Утопия.

И это не считая медвежьих объятий и «Дай пять» от всех охотников и проводников.

С другой стороны, возможно, мне нравилась не просто близость живых существ. Может быть, это было их ошеломляющее количество. За считанные часы я из места засухи, бесплодия, смерти перебрался в заболоченную местность, изобилующую плодородием. Может быть, это было то, к чему я стремился больше всего на свете — к жизни.

Может быть, это и было настоящим чудом, которое я нашёл в Окаванго в апреле 1999 года.

По-моему, за всю неделю я ни разу не моргнул. Я не думаю, что переставал улыбаться, даже когда спал. Если бы я перенёсся обратно в юрский период, я не мог бы испытывать большего благоговения — и меня бы пленил не только тираннозавр рекс. Мне нравились и самые маленькие создания. И птицы. Благодаря Ади, несомненно, самому опытному проводнику в нашей группе, я начал различать в полете бурого стервятника, египетскую цаплю, карминную щурку, орлана-крикуна. Даже жуки были неотразимы. Ади научил меня по-настоящему видеть их. Посмотри вниз, сказал он, обрати внимание на разные виды жуков, полюбуйся красотой личинок. Кроме того, оцени барочную архитектуру термитников — самых высоких сооружений, построенных любым животным, кроме человека.

Так много нужно узнать, Гарри. Ценить.

Верно, Ади.

Всякий раз, когда я отправлялся с ним на прогулку, всякий раз, когда мы натыкались на свежую тушу, кишащую личинками или дикими собаками, всякий раз, когда мы натыкались на гору слоновьего помёта, прорастающую грибами, которые выглядели как искусные цилиндры из сериала "Artful Dodger", Ади никогда не съеживалась. Круг жизни, Гарри.

Из всех животных, обитающих среди нас, по словам Ади, самым величественным была вода. Окаванго был просто ещё одним живым существом. Мальчиком он прошёл её всю вместе с отцом, не неся с собой ничего, кроме спальных мешков. Он знал Окаванго вдоль и поперёк и испытывал к ней что-то вроде романтической любви. Её поверхность напоминало щеку без пор, которую он часто легонько поглаживал.

Но он также испытывал к реке своего рода трезвый трепет. Уважение. Её внутренности были смертью, сказал он. Голодные крокодилы, вспыльчивые бегемоты — все они были там, внизу, в темноте, ждут, когда ты оступишься. Бегемоты убивают по 500 человек в год; Ади вдалбливал это мне в голову снова и снова, и все эти годы спустя я по-прежнему слышу его слова: Никогда не заходи в тёмную воду, Гарри.

Однажды вечером у костра все проводники и охотники обсуждали реку, выкрикивая истории о том, как они катались по ней на лодках, плавали, все говорили друг с другом. Я всего наслушался тем вечером: мистицизм реки, святость реки, странность реки.

Кстати, о странностях…В воздухе витал запах марихуаны.

Истории становились всё громче, глупее.

Я спросил, могу ли я попробовать.

Все захохотали. Отвали!

Вилли в ужасе посмотрел на меня.

Но я не сдавался. Я просил снова. Я сказал, что у меня был опыт.

Головы повернулись. Да неужели?

Мы с Хеннерсом недавно стащили две пачки "Smirnoff Ice" по шесть штук и пили их до потери сознания, похвастался я. Плюс, Тигги всегда позволяла мне глотнуть из её фляжки во время поездки. (Терновый джин, она никогда не обходилась без него.) Я подумал, что лучше не раскрывать всю широту моего опыта.

Взрослые обменялись лукавыми взглядами. Один пожал плечами, свернул новый косяк и передал его мне.

Я сделал затяжку. Закашлялся, меня вырвало. Африканская трава была намного жёстче, чем итонская. И кайф тоже был меньше.

Но, по крайней мере, я стал мужчиной.

Нет, я всё ещё был ребёнком.

“Косяком” был просто свежий базилик, завёрнутый в кусок грязной рулонной бумаги.

25

ХЬЮ И ЭМИЛИ были старыми друзьями па. Они жили в Норфолке, и мы часто ездили к ним в гости на неделю или две, во время школьных каникул и летом. У них было четверо сыновей, с которыми мы с Вилли всегда были вместе, как щенки в стаде питбулей.

Мы играли в игры. Один день играем в прятки, на следующий захватываем флаг. Но какой бы ни была игра, это всегда было оправданием для массового проигрыша, и каким бы ни был проигрыш, победителей не было, потому что не было правил. Выдергивание волос, выколачивание глаз, выкручивание рук, удержание спящего — все было справедливо в любви и на войне и в загородном доме Хью и Эмили.

Как самый младший и миниатюрный, я всегда принимал на себя основной удар. Но я также делал всё возможное, больше всего просил об этом, так что я заслужил всё, что получил. Синяк под глазом, фиолетовый рубец, припухшая губа — я не возражал. С другой стороны. Может быть, я хотел выглядеть крутым. Может быть, я просто хотел что-то почувствовать. Какой бы ни была мотивация, моя философия, когда дело доходило до заварушек, заключалась в следующем: больше, пожалуйста.

Мы вшестером прикрывали наши притворные сражения историческими названиями. Дом Хью и Эмили часто превращался в Ватерлоо, Сомму, Роркс-Дрифт. Я вижу, как мы набрасываемся друг на друга с криками: Зулус!

Линии фронта часто были линиями крови, хотя и не всегда. Не всегда было "Виндзоры против других". Мы менялись. Иногда я сражался бок о бок с Вилли, иногда против. Однако, независимо от союзов, часто случалось, что один или двое из сыновей Хью и Эмили поворачивались и нападали на Вилли. Я слышал, как он звал на помощь, и опускался красный туман, как будто у меня в глазах лопался кровеносный сосуд. Я терял всякий контроль, всякую способность сосредоточиться на чем-нибудь, кроме семьи, страны, племени и бросался на кого-нибудь, на всех. Пинал, бил кулаками, душил, делал подножки.

Мальчики Хью и Эмили не могли с этим смириться. С этим было никак не справиться.

Уберите его, он сумасшедший!

Я не знаю, насколько эффективным или умелым бойцом я был. Но мне всегда удавалось отвлечь их от Вилли настолько, чтобы тот мог уйти. Он проверял свои травмы, вытирал нос, а затем сразу же прыгал обратно. Когда потасовка, наконец, заканчивалась, когда мы вместе ковыляли прочь, я всегда чувствовала такую любовь к нему и ответную любовь, но также некоторое смущение. Я был вдвое меньше Вилли, вдвое легче его. Я был младшим братом: он должен был спасти меня, а не наоборот.

Со временем потасовки стали более жаркими. Открывался огонь из стрелкового оружия. Мы швыряли друг в друга римскими свечами, делали ракетные установки из трубок для мячей для гольфа, устраивали ночные сражения, защищая вдвоём каменный дот посреди открытого поля. Я по-прежнему чувствую запах дыма и слышу шипение снаряда, летящего в сторону жертвы, единственной броней которого была бы пуховая куртка и несколько шерстяных рукавиц, может быть, какие-нибудь лыжные очки, хотя часто и их не было.

Наша гонка вооружений ускорилась. Как и их. Мы начали использовать пневматические пистолеты. С близкого расстояния. Как никто не покалечился? Как никто не остался без глаз?

Однажды все шестеро из нас гуляли в лесу недалеко от их дома в поисках белок и голубей, которых можно было бы подстрелить. Там был старый армейский "Лендровер". Вилли и мальчики улыбнулись.

Гарольд, запрыгивай в машину и уезжай, а мы будем по тебе стрелять.

Чем?

Дробовиком.

Нет, спасибо.

Мы заряжаем. Либо садись и уезжай, либо мы пристрелим тебя прямо здесь.

Я запрыгнул в машину и уехал.

Через несколько мгновений — бах. Картечь гремит сзади.

Я хихикнул и нажал на газ.

Где-то в поместье была строительная площадка. (Хью и Эмили строили новый дом.) Это стало ареной, возможно, нашей самой ожесточённой битвы. Были почти сумерки. Один брат находился в корпусе нового дома, подвергаясь сильному обстрелу.

Когда он отступил, мы обстреляли его ракетами.

И затем…он исчез.

Где Ник?

Мы посветили фонариком. Ника нет.

Мы неуклонно продвигались вперёд и рядом со строительной площадкой наткнулись на гигантскую дыру в земле, почти похожую на квадратный шурф. Мы заглянули в него и посветили фонариком вниз. Глубоко внизу, лёжа на спине, стонал Ник. Ему чертовски повезло остаться в живых, согласились все.

Какая прекрасная возможность, сказали мы.

Мы зажгли несколько больших петард и бросили их в яму.

26

КОГДА вокруг не было других мальчиков, никаких других общих врагов, мы с Вилли набрасывались друг на друга.

Чаще всего это происходило на заднем сиденье, пока па куда-нибудь нас вёз. Скажем, в загородный дом. Или на лососевый ручей. Однажды, в Шотландии, по дороге к реке Спей, мы начали драку и вскоре оказались в полной передряге, катаясь взад и вперёд, обмениваясь ударами.

Па свернул на обочину и крикнул Вилли, чтобы тот выходил.

Я? Почему я?

Па не счёл нужным объяснять. Выходи.

Вилли в ярости повернулся ко мне. Он чувствовал, что мне все сходило с рук. Он вышел из машины, протопал к запасной машине со всеми телохранителями, пристегнулся. (После исчезновения мамочки мы всегда пристёгивались ремнями безопасности.) Кортеж возобновил движение.

Время от времени я выглядывал в заднее окно.

Позади нас я мог разглядеть будущего короля Англии, замышляющего месть.

27

В ПЕРВЫЙ РАЗ, КОГДА я кого-то убил, Тигги сказала: "Молодец, дорогой!"

Она погрузила свои длинные, тонкие пальцы в тело кролика, под лоскут смятого меха, зачерпнула немного крови и нежно размазала им мне по лбу, щекам и носу. Теперь, сказала она своим хриплым голосом, на тебе есть кровь.

Раскраска кровью — традиция из глубины веков. Проявление уважения к убитому, акт причастия со стороны убийцы. Кроме того, способ отметить переход от детства к… не зрелости.

Нет, не это. Но что-то близкое.

И вот, несмотря на безволосый торс и щебечущий голос, я считал себя, после кровавой раскраски, полноценным охотником. Но примерно в мой пятнадцатый день рождения мне сообщили, что я пройду посвящение в истинного охотника.

Благородный олень.

Это случилось в Балморале. Раннее утро, туман на холмах, туман в ложбинах. Моему проводнику, Сэнди, была тысяча лет. Он выглядел так, словно охотился на мастодонтов. Настоящая старая гвардия, вот как мы с Вилли описывали его и других подобных джентльменов. Сэнди говорил по-старомодному, пах по-старомодному и определённо одевался по-старомодному. Выцветшая камуфляжная куртка поверх рваных зелёных свитеров, балморальный твид плюс четверки, носки, покрытые затяжками, прогулочные ботинки из гортекса. На голове у него была классическая твидовая плоская кепка, в 3 раза старше меня, потемневшая от вечного пота.

Я пробирался рядом с ним через вереск, через болото всё утро напролет. Впереди показался мой олень. Подбираясь всё ближе и ближе, мы наконец остановились и стали наблюдать, как олень жуёт сухую траву. Сэнди убедился, что мы по-прежнему находимся с подветренной стороны.

Теперь он указал на меня, указал на мою винтовку. Пора.

Он откатился в сторону, давая мне пространство.

Он поднял бинокль. Я слышал его хриплое дыхание, когда медленно прицелился и нажал на спусковой крючок. Один резкий, оглушительный треск. Затем наступила тишина.

Мы встали, пошли вперёд. Когда мы добрались до оленя, я почувствовал облегчение. Его глаза уже были затуманены. Всегда было беспокойство, что ты просто нанесёшь рану, и бедное животное будет умирать в лесу, страдать в одиночестве ещё нескольких часов. Когда его глаза стали совсем мутными, Сэнди опустился перед ним на колени, достал сверкающий нож, выпустил кровь из шеи и вспорол брюхо. Он жестом велел мне опуститься на колени. Я опустился на колени.

Я думал, мы собирались помолиться.

Сэнди рявкнул на меня: Ближе!

Я наклонился ближе, достаточно близко, чтобы понюхать подмышки Сэнди. Он мягко положил руку на мою шею, и я подумал, что он собирается обнять меня, поздравить. Молодец, мальчик. Вместо этого он засунул мою голову внутрь туши.

Я попыталась отстраниться, но Сэнди толкнул меня глубже. Я был потрясён его безумной силой. И адскому запаху. Мой завтрак хотел выйти наружу. О, пожалуйста, о, пожалуйста, не дай мне блевануть прямо в тушу оленя. Через минуту я уже ничего не чувствовал, потому что не мог дышать. Нос и рот были полны крови, внутренностей и глубокого, неприятного тепла.

Что ж, подумал я, значит, это и есть смерть. Абсолютное кровоизлияние.

Я себе это не так представлял.

Я обмяк. Всем пока.

Сэнди вытащил меня оттуда.

Я наполнил лёгкие свежим утренним воздухом. Я начал вытирать лицо, с которого капало, но Сэнди схватила меня за руку. Нет, парень, нет.

Что?

Пусть она высохнет, парень! Дай ей высохнуть!

Мы связались по рации с солдатами в долине. Те послали лошадей. Пока мы ждали, мы приступили к работе, полностью разделали оленя — старое шотландское слово, обозначающее потрошение. Мы удалили желудок, разбросали остатки на склоне холма для ястребов и канюков, вырезали печень и сердце, отрезали пенис, осторожно, чтоб не перерезать уретру, которая обдала бы вас мочой — вонь, которая не пропала бы и после десяти горных ванн.

Прибыли лошади. Мы перекинули нашего оленя через белого жеребца, отправили его в кладовую, а затем плечом к плечу пошли обратно в замок.

Когда лицо высохло, а желудок успокоился, я почувствовал растущую гордость. Я был благодарен этому оленю, как меня и учили. Один выстрел, прямо в сердце. Помимо того, что мгновенное убийство было безболезненным, оно сохранило мясо. Если бы я просто ранил его или позволил ему мельком увидеть нас, его сердце забилось бы быстрее, кровь наполнилась бы адреналином, и стейки и филе были бы несъедобны. Эта кровь у меня на лице не содержала адреналина, что является заслугой моей меткости.

Я также был добр к природе. Управление их численностью означало спасение популяции оленей в целом, гарантируя, что у них будет достаточно пищи на зиму.

Наконец я был добр к обществу. Большой олень в кладовой означало много хорошего мяса для тех, кто жил в окрестностях Балморала.

Эти добродетели проповедовались мне с раннего возраста, но теперь я пережил их и чувствовал на своем лице. Я не был религиозен, но это “кровавое лицо” было для меня крещением. Па был глубоко религиозен, он молился каждую ночь, но сейчас, в этот момент, я тоже почувствовал близость к Богу. Если любишь природу, всегда говорил па, ты должен знать, когда оставить её в покое, а когда управлять ею, а управление означало выбраковку, а выбраковка означала убийство. Всё это было формой почитания.

В кладовой мы с Сэнди разделись и проверили друг друга на наличие клещей. Благородных оленей в тех лесах было хоть отбавляй. Как только клещ попадал тебе на ногу, он зарывался глубоко под кожу, часто заползая тебе на яйца. Одного бедного егеря недавно свалила болезнь Лайма.

Я запаниковал. Каждая веснушка выглядела как знак смерти. Это что, клещ? А это?

Нет, парень, нет!

Я оделся.

Повернувшись к Сэнди, чтобы попрощаться, я поблагодарил его за опыт. Мне хотелось пожать ему руку, обнять его. Но тихий голос внутри меня сказал:

Нет, парень. Нет.

28

ВИЛЛИ ТОЖЕ ЛЮБИЛ ОХОТУ, так что это было его отмазкой за неприезд в Клостерс[2] в том году. Он предпочел остаться в бабушкином поместье в Норфолке, двадцать тысяч акров, которые мы оба обожали: Сандрингем.

Лучше стрелять куропаток, сказал он па.

Ложь. Па не знал, что это ложь, но я-то знал. Настоящая причина, по которой Вилли оставался дома, заключалась в том, что он не мог смотреть на «Стену».

Прежде чем кататься на лыжах в Клостерсе, мы всегда должны были дойти до специально отведённого места у подножия горы и предстать перед 70 или около того фотографами, расположенными в 3 или 4 восходящих яруса — «Стена». Они наводили свои объективы, выкрикивали наши имена и снимали нас, пока мы щурились, ёрзали и слушали, как па отвечает на их дурацкие вопросы. «Стена» была ценой, которую мы платили за беспроблемный час на склонах. Только если бы мы подойдём к Стене папарацци, они ненадолго оставят нас в покое.

Па не любил «Стену» — он был этим знаменит, — но мы с Вилли презирали её.

Следовательно, Вилли был дома и охотился на куропаток. Я бы осталась с ним, если бы мог, но я был недостаточно взрослым, чтобы попросить об этом.

В отсутствие Вилли нам с па пришлось самим стоять лицом к лицу со «Стеной», отчего ситуация становилась ещё более неприятной. Я держался поближе к па, а камеры жужжали и щёлкали. Воспоминания о "Спайс Герлз". Воспоминания о мамочке, которая тоже презирала Клостерс.

Вот почему она прячется, подумал я. Из-за всего этого. Из-за этого дерьма.

У мамочки были и другие причины ненавидеть Клостерс, помимо «Стены». Когда мне было 3 года, па и его друг попали в ужасную катастрофу на тамошних склонах. Их настигла мощная лавина. Па чудом спасся, а друг — нет. Погребённый под этой стеной снега, последний вздох друга, должно быть, был наполнен снегом. Мамочка часто говорила о нём со слезами на глазах.

После "Стены" я попытался как-то повеселиться. Я любил кататься на лыжах, и у меня это хорошо получалось. Но как только в мыслях появлялась мамочка, меня накрывало лавиной эмоций. И вопросов. Разве это неправильно — наслаждаться местом, которое мамочка презирает? Разве это правильно по отношению к ней — веселиться сегодня на этих склонах? Неужели я плохой сын из-за того, что радуюсь возможности подняться на кресельном подъёмнике наедине с па? Поймёт ли мамочка, что я скучаю по ней и Вилли, но в то же время мне нравится ненадолго побыть с па наедине?

Как я объясню ей всё это, когда она вернётся?

Через некоторое время после той поездки в Клостерс я поделился с Вилли своей теорией о том, что мамочка скрывается. Он признался, что когда-то у него тоже была похожая теория. Но, в конечном счёте, он отказался от этого.

Её больше нет, Гарольд. Она не вернётся.

Нет, нет, нет, я никогда такого не слышал. Вилли, она всегда говорила, что хочет просто исчезнуть! Ты сам слышал!

Да, она говорила. Но, Гарольд, она бы никогда так с нами не поступила!

Я сказал ему, что у меня была точно такая же мысль. Но также бы она не умерла, Вилли!

Она бы никогда так с нами не поступила!

Верно, Гарольд.

29

МЫ ЕХАЛИ ПО ДЛИННОЙ ДОРОГЕ, мимо бабушкиных белых пони, через поле для гольфа, мимо лужайки, где королева-мать однажды сделала дырку на одном из них, мимо полицейского в его маленькой хижине (приветствуем его) и через пару лежачих полицейских, затем через небольшой каменный мост и на тихую просёлочную дорогу.

Па, сидевший за рулём, прищурился в лобовое стекло. Великолепный вечер, не правда ли?

Балморал. Лето. 2001.

Мы поднялись на крутой холм, мимо завода виски, по продуваемой ветром дорожке и спустились между пастбищами, на которых водились кролики. То есть те, кому посчастливилось сбежать от нас. Ранее в тот день мы подстрелили целую кучу. Через несколько минут мы свернули на пыльную трассу, проехали 400 метров до ограды для оленей. Я выскочил из машины, открыл запертые на висячий замок ворота. Теперь, наконец, потому что мы были на отдалённых частных дорогах, мне разрешили сесть за руль. Я прыгнул за руль, нажал на газ, применил на практике все уроки вождения, которые давал па на протяжении многих лет, часто сидя у него на коленях. Я вёз нас через пурпурный вереск в самые глубокие изгибы этой необъятной шотландской вересковой пустоши. Впереди, как старый друг, возвышался Лохнагар, покрытый пятнами снега.

Мы подъехали к последнему деревянному мосту, шины издавали успокаивающую колыбельную, которая всегда ассоциировалась у меня с Шотландией. Да дон, да дон… да дон, да дон. Прямо под нами, после недавнего сильного дождя наверху бурлил пожар. В воздухе было полно мошек. Сквозь деревья, в последние мгновения дневного света, мы могли смутно различить огромных оленей, пристально смотревших на нас. Теперь мы прибыли на большую поляну, справа от нас был старый каменный охотничий домик, слева от нас холодный ручей, сбегающий к реке через лес, и там была она. Инхнабобарт!

Мы вбежали в домик. Теплая кухня! Старый камин! Я упал на каминную решетку с потертой красной подушкой и вдохнул запах огромной пирамиды серебристых березовых дров, сложенных рядом. Если есть запах более опьяняющий или манящий, чем серебристая берёза, я не знаю, что это может быть. Дедушка, который отправился в путь на полчаса раньше нас, уже готовил гриль в задней части домика. Он стоял в густом облаке дыма, из его глаз текли слёзы. На нем была плоская кепка, которую он время от времени снимал, чтобы вытереть лоб или прихлопнуть муху. Когда филе оленины зашипело, он перевернул его огромными щипцами, затем заложил колбаски "Камберленд". Обычно я умолял его приготовить фирменное блюдо — спагетти болоньезе. Этой ночью, по какой-то причине, я этого не сделал.

Фирменным блюдом бабули была заправка для салата. Она приготовила большую порцию. Затем она зажгла свечи на длинном столе, и мы все сели на деревянные стулья со скрипучими соломенными сиденьями. Часто на этих обедах у нас был гость, какая-нибудь знаменитая или выдающаяся личность. Много раз я обсуждал температуру мяса или прохладу вечера с премьер-министром или епископом. Но сегодня вечером тут были только родственники.

Приехала прабабушка. Я вскочил, протянул ей руку. Я всегда протягивал ей руку — па вдолбил это в меня, — но в ту ночь я увидел, что Ган-Ган[3] действительно нуждалась в помощи. Она только что отпраздновала свой 101-й день рождения и выглядела хрупкой.

Елизавета Ангела Маргарита Боуз-Лайон, мать Елизаветы II, известная как королева-мать.

Однако по-прежнему изящной. Она была одета в синее, я помню, во все синее. Синий кардиган, синяя клетчатая юбка, синяя шляпа. Синий был её любимым цветом.

Она попросила мартини. Мгновение спустя кто-то протянул ей ледяной стакан, наполненный джином. Я наблюдал, как она сделала глоток, умело уклоняясь от лимона, плавающего сверху, и, повинуясь импульсу, решил присоединиться к ней. Я никогда не пил коктейль в присутствии семьи, так что это было бы событием. Немного бунта.

Пустой бунт, как оказалось. Всем было до лампочки. Никто этого не заметил. Кроме Ган-Ган.

Она на мгновение оживилась, увидев, как я изображаю взрослого с джин-тоником в руке.

Я сел рядом с ней. Наш разговор начался как оживлённое подшучивание, затем постепенно превратился во что-то более глубокое. Связь. Ган-Ган действительно говорила со мной тем вечером, действительно слушала. Я не мог до конца в это поверить. Я задавался вопросом: почему. Это из-за джина? Это из-за четырёх дюймов, на которые я подрос с прошлого лета? При росте 6 футов я теперь был одним из самых высоких членов семьи. Если учесть, что Ган Ган стала ниже ростом, я возвышался над ней.

Хотел бы я конкретно вспомнить, о чём мы говорили. Жаль, я не спросил больше вопросов и не записывал ответы. Она была королевой во время войны. Она жила в Букингемском дворце, а гитлеровские бомбы сыпались с небес. (9 прямых попаданий во дворец.) Она обедала с Черчиллем, Черчиллем военного времени. Она когда-то обладала собственным черчиллевским красноречием. Она была знаменита тем, что говорила, что как бы плохо ни обстояли дела, она никогда, ни за что не покинет Англию, и люди любили её за это. Я тоже любил её за это. Я любил свою страну, и идея заявить, что ты никогда не уедешь, показалась мне замечательной.

Она, конечно, была печально известна тем, что говорила и другие вещи. Она пришла из другой эпохи, ей нравилось быть такой королевой, которая некоторым казалась неприличной. Я ничего этого не видел. Она была моей Ган-Ган. Она родилась за три года до изобретения самолёта, но по-прежнему играла на барабанах бонго в свой сотый день рождения. Теперь она взяла меня за руку, как будто я рыцарь, вернувшийся с войны, и говорила со мной с любовью, юмором и, в тот вечер, в тот волшебный вечер, с уважением.

Жаль, я не спросил её о муже, короле Георге VI, который умер молодым. Или о шурине, короле Эдуарде VIII, которого она, очевидно, ненавидела. Он отказался от короны ради любви. Ган-Ган верила в любовь, но ничто не могло быть выше Корону. Также она призирала женщину, которую он выбрал.

Жаль, я не спросил её о далёких предках в Гламисе, родине Макбета.

Она так много видела, так много знала, у неё можно было многому научиться, но я просто не был достаточно зрелым, несмотря на скачок роста, или смелым, несмотря на джин.

Однако я заставил её рассмеяться. Обычно этим занимался па; у него был талант смешить Ган-Ган. Он любил её так сильно, как никого на свете, а может быть, и больше. Я помню, как он несколько раз оглядывался и выглядел довольным, что я добился смеха от его любимого человека.

В какой-то момент я рассказал Ган-Ган об Али Джи, персонаже, которого играет Саша Барон Коэн. Я научил её произносить Буякаша, показав ей, как щёлкать пальцами так, как это делал Саша. Она не могла этого понять, она понятия не имела, о чём я говорю, но ей было так весело пытаться щёлкнуть и произнести это слово. При каждом повторении этого слова, Буякаша, она визжала, отчего все остальные улыбались. Мне это нравилось, приводило в восторг. От этого я чувствовал себя… частью происходящего.

Это была моя семья, в которой у меня, по крайней мере на один вечер, была особая роль.

И на этот раз это была не роль "бунтаря".

30

НЕДЕЛИ СПУСТЯ, ВЕРНУВШИСЬ в Итон, я проходил мимо двух синих дверей, почти точно таких же синих, как один из килтов Ган-Ган. Я подумал, что ей бы понравились эти двери.

Это были двери в телевизионную комнату, одно из моих убежищ.

Почти каждый день, сразу после обеда, мы с приятелями отправлялись в телевизионную комнату и смотрели немного "Соседей"[4] или, может быть, "Дома и в пути"[5], а потом отправлялись заниматься спортом. Но в этот сентябрьский день 2001 года зал был переполнен, и "Соседи" не начинались.

Шли новости.

И новость была просто кошмарной.

Горят какие-то здания?

О, вау, где это?

Нью-Йорк.

Я попытался увидеть экран сквозь мальчиков, собравшихся в комнате. Я спросил мальчика справа от меня, что происходит.

Он сказал, что Америка подверглась нападению.

Террористы направили самолеты на башни-близнецы в Нью-Йорке.

Люди… прыгали. С верхушек зданий высотой в полкилометра.

Всё больше и больше мальчиков собиралось, стояло вокруг, кусая губы, ногти, прижимая уши. В ошеломленной тишине, в мальчишеском замешательстве мы наблюдали, как единственный мир, который мы когда-либо знали, исчезает в облаках ядовитого дыма.

Третья мировая война, пробормотал кто-то.

Кто-то распахнул синие двери. Мальчики продолжали прибывать потоком.

Никто не издал ни звука.

Столько хаоса, столько боли.

Что можно сделать? Что мы можем сделать?

К чему мы будем призваны?

Через несколько дней мне исполнилось 17.

31

Я ЧАСТО ГОВОРИЛ СЕБЕ ЭТО первым делом с утра: Может быть, это тот самый день.

Я говорил это после завтрака: Может быть, она появится сегодня утром.

Я говорил это после обеда: Может быть, она появится сегодня днём.

В конце концов, прошло 4 года. Конечно, к этому времени она уже обжилась, стала жить по-новому, стала другой личностью. Может быть, в конце концов, она появится сегодня, соберёт пресс-конференцию — шокирует мир. Ответив на выкрикиваемые вопросы изумлённых репортёров, она склонится к микрофону: Уильям! Гарри! Если вы меня слышите, придите ко мне!

Ночью мне снились самые замысловатые сны. По сути, они были одинаковыми, хотя сценарии и костюмы немного отличались. Иногда она организовывала триумфальное возвращение; в других случаях я просто натыкался на неё где-нибудь. На углу улицы. В магазине. Она всегда носила маскировку — большой светлый парик. Или большие чёрные солнцезащитные очки. И всё же я всегда узнавал её.

Я сделаю шаг ей навстречу, прошепчу: Мамочка? Это ты?

Прежде чем она успевала ответить, прежде чем я мог узнать, где она, почему не возвращается, я резко просыпался.

Я оглядывал комнату, чувствуя сокрушительное разочарование.

Всего лишь сон. Снова.

Но потом я говорил себе: Может быть, это означает… что всё произойдёт именно сегодня?

Я был похож на тех религиозных фанатиков, которые верят, что конец света наступит в такой-то день. И когда дата проходит без происшествий, их вера остается непоколебимой.

Должно быть, я неправильно истолковал знаки. Или календарь.

Полагаю, в глубине своего сердца я знал правду. Иллюзия того, что мама прячется, готовясь вернуться, никогда не была настолько реальной, чтобы полностью заслонять реальность. Но это заглушило её настолько, что я смог забыть о своём горе. Я уже не скорбел, не плакал, за исключением одного раза на её могиле, не переваривал голые факты. Часть моего мозга знала, но часть его была полностью изолирована, и разделение между этими двумя частями держало парламент моего сознания разделённым, поляризованным, заблокированным. Именно так, как я этого хотел.

Иногда я сурово разговаривал сам с собой. Все остальные, кажется, верят, что мамочка мертва, точка, так что, может быть, тебе стоит присоединиться.

Но потом я думал: Я поверю, когда у меня будут доказательства.

Имея веские доказательства, подумал я, я мог бы должным образом скорбеть, плакать и двигаться дальше.

32

НЕ ПОМНЮ, как мы получали эту дурь. Через одного приятеля, я полагаю. Или, может быть, от нескольких. Всякий раз, как мы её получил, то забирались в крошечную ванную комнату наверху, где налаживали удивительно продуманный и упорядоченный конвейер. Курильщик садился верхом на унитаз у окна, второй парень прислонялся к раковине, третий и четвертый сидели в пустой ванне, свесив ноги, ожидая своей очереди. Ты делал одну-две затяжки, выпускали дым в окно, затем передавал косяк дальше по кругу, пока он не исчез. Затем мы все направлялись в одну из наших комнат и до тошноты хихикали над одним или двумя эпизодами нового шоу. Гриффины. Я почувствовал необъяснимую связь со Стьюи, пророком без чести.

Я знал, что так вести себя нельзя. Я знал, что это неправильно. Приятели тоже знали. Мы часто говорили об этом, будучи под кайфом, о том, как глупо тратить впустую итонское образование. Однажды мы даже заключили договор. В начале экзаменационного периода, называемого испытаниями, мы поклялись отказаться от травки до окончания финального испытания. Но уже следующим вечером, лёжа в постели, я услышал, как приятели в коридоре кудахчут, перешёптываются. Направляются в туалет. Чёрт возьми, они уже нарушают договор! Я встал с кровати и пошёл с ними. Когда конвейер заработал, от ванны к тазу, от туалета к туалету, когда травка начала действовать, мы помотали головами.

Какими же мы были идиотами, думая, что можем измениться.

Передай косяк, приятель.

Однажды ночью, сидя верхом на туалете, я сделал большую затяжку и посмотрел на луну, а затем вниз, на территорию школы. Я наблюдал за несколькими полицейскими долины Темзы, марширующими взад-вперед. Их разместили там из-за меня. Но несмотря на них я не чувствовал себя в безопасности. Из-за них я чувствовал себя в клетке.

Однако за ними лежала безопасность. Снаружи все было мирно и неподвижно. Я подумал: Как красиво. Так много мира во всём мире… для некоторых. Для тех, кто свободен в его поиске.

Как раз в этот момент я увидел, как что-то метнулось через двор. Оно замерло под одним из оранжевых уличных фонарей. Я тоже замер и высунулся из окна.

Лиса! Уставилась прямо на меня! Смотри!

Что, приятель?

Ничего.

Я прошептал лисе: Привет, приятель. Как дела?

Ты чего накурился?

Ничего, ничего.

Может быть, это из-за травы — несомненно, из-за травы, — но я почувствовал пронзительное и сильное родство с этой лисой. Я чувствовал большую связь с этой лисой, чем с мальчиками в ванной, другими мальчиками в Итоне — даже с Виндзорами в далёком замке. На самом деле, эта маленькая лисичка, как и леопард в Ботсване, казалась мне посланником, посланным мне из какого-то другого царства. Или, возможно, из будущего.

Если бы я только знал, кто его послал.

И что это было за послание.

33

ВСЯКИЙ РАЗ, ВОЗВРАЩАЯСЬ ДОМОЙ из школы, я прятался.

Я прятался наверху, в детской. Я прятался в своих новых видеоиграх. Я бесконечно играл в Halo против американца, который называл себя Prophet и знал меня только как BillandBaz.

Я прятался в подвале под Хайгроувом, обычно с Вилли.

Мы назвали это Клубом Н. Многие предполагали, что буква "Н" означает "Гарри", но на самом деле это означало "Хайгроув".

Подвал когда-то был бомбоубежищем. Чтобы спуститься в его глубины, нужно было пройти через тяжёлую белую дверь на уровне земли, а затем спуститься по крутому каменному пролёту лестниц, затем ощупью пробираться по сырому каменному полу, затем спуститься ещё на 3 ступеньки, пройти по длинному сырому коридору с низкой сводчатой крышей, затем мимо нескольких винных погребов, где Камилла хранила самые модные бутылки, мимо морозильной камеры и нескольких кладовых, полных картин, снаряжения для поло и нелепых подарков от иностранных правительств и властителей. (Они никому не были нужны, но их нельзя было передарить, отдать или выбросить, поэтому они были тщательно зарегистрированы и запечатаны.) За этой последней кладовой были две зелёные двери с маленькими медными ручками, а за ними находился Клуб H. В нём не было окон, а кирпичные стены, выкрашенные в белый цвет, не вызывали клаустрофобии. Кроме того, мы обставили помещение красивыми вещами из различных королевских резиденций. Персидский ковёр, красные марокканские диваны, деревянный стол, электрическая доска для игры в дартс. Мы также установили огромную стереосистему. Звук был так себе, но громкий. В углу стояла тележка с напитками, хорошо укомплектованная, благодаря творческому заимствованию, так что всегда чувствовался слабый аромат пива и другой выпивки. Но благодаря большому вентиляционному отверстию в хорошем рабочем состоянии, там также был запах цветов. Из садов па постоянно поступал свежий воздух с нотками лаванды и жимолости.

Мы с Вилли начинали обычный вечер выходного дня с того, что пробирались в ближайший паб, где немного выпивали, несколько пинт Snake Bite, затем собирали группу приятелей и приводили их в Клуб H. Нас никогда не было больше 15, хотя почему-то и меньше 15 тоже никогда не было.

Имена всплывают у меня в памяти. Бэджер. Каспер. Ниша. Лиззи. Скиппи. Эмма. Роуз. Оливия. Чимп. Пелл. Мы все хорошо ладили, а иногда и чуть больше, чем хорошо. Там было много невинных поцелуев, которые чередовались с не столь невинной выпивкой. Ром с колой или водкой, обычно в стаканах, с щедрыми добавками Ред Булла.

Мы часто были навеселе, а иногда и в доску пьяны, и всё же не было ни единого случая, чтобы кто-нибудь употреблял или приносил туда наркотики. Наши телохранители всегда были поблизости, что позволяло держать ситуацию под контролем, но это было нечто большее. У нас было чувство границ.

Клуб "Н" был идеальным убежищем для подростка, но особенно для этого подростка. Когда я хотел покоя, клуб H предоставлял мне его. Когда я хотел озорства, клуб Н был самым безопасным местом для развлечений. Когда мне хотелось уединения, что могло быть лучше бомбоубежища посреди британской сельской местности?

Вилли чувствовал то же самое. Мне часто казалось, что там, внизу, ему было спокойнее, чем где-либо ещё на земле. И я думаю, это было облегчением — оказаться где-то, где он не чувствовал необходимости притворяться, что я незнакомец.

Когда мы были там вдвоём, мы играли в игры, слушали музыку — разговаривали. Когда Боб Марли, или Fatboy Slim, или DJ Sakin, или Yomanda гремели на заднем плане, Вилли иногда пытался поговорить о мамочке. Клуб H считался достаточно безопасным местом, где можно затронуть эту запретную тему.

Только одна проблема. Я не был готов. Всякий раз, когда он пытался… я менял тему.

Он расстраивался. А я не замечал его обид. Скорее всего, мне не хотелось ничего замечать.

Быть таким тупым, таким эмоционально недоступным — это не был мой выбор. Я просто не был способен на что-то другое. Даже близко.

Одна тема, которая всегда была безопасной, заключалась в том, как чудесно быть невидимым. Мы долго говорили о славе, роскоши, уединении, о том, чтобы провести час или два подальше от любопытных глаз прессы. Мы говорили, что это наше единственное настоящее убежище, где эти люди никогда не смогут нас найти.

А потом они нашли нас.

В конце 2001 года Марко навестил меня в Итоне. Мы встретились за ланчем в кафе в центре города, что, по-моему, было очень приятно. Плюс повод свалить, покинуть территорию школы? Я был весь в улыбке.

Но нет. Марко с мрачным видом сказал, что приехал сюда не для веселья.

Что случилось, Марко?

Меня попросили выяснить правду, Гарри.

О чём?

Я подозревал, что он имел в виду мою недавнюю потерю девственности. Бесславный эпизод, с женщиной постарше. Она любила лошадей, довольно сильно, и обращалась со мной почти как с молодым жеребцом. Быстрая поездка, после которой она шлепнула меня по заду и отправила пастись. Среди многих вещей, которые в этом были неправильными: это произошло на травянистом поле за оживленным пабом.

Очевидно, нас кто-то спалил.

Правду, Марко?

Ты употребляешь наркотики, Гарри?

Что?

Оказалось, что редактор крупнейшего британского таблоида недавно позвонила в офис отца и сказала, что обнаружила “свидетельства” моего употребления наркотиков в различных местах, включая клуб H. Кроме того, под навесом для велосипедов за пабом. (Не тот паб, где я потерял девственность.) Офис отца немедленно отправил Марко на тайную встречу с одним из помощников этого редактора в каком-то сомнительном гостиничном номере, и лейтенант узнал всё, что было известно таблоиду. Теперь Марко изложил это мне.

Он снова спросил, правда ли это.

Ложь, сказал я. Всё это ложь.

Он пункт за пунктом изложил свидетельства редактора. Я всё опровергал.

Не было такого, не было, не было. Основные факты, подробности — всё это не соответствовало действительности.

Затем я расспросил Марко. Кто, чёрт возьми, эта редакторша?

Отвратительная жаба, как я понял. Все, кто её знал, были полностью согласны с тем, что она была гнойным прыщом на заднице человечества, а ещё дерьмовым журналистом. Но всё это не имело значения, потому что ей удалось пробиться к большой власти, и в последнее время она сосредоточила всю эту власть на… мне. Она прямо охотилась на Запасного и не извинялась за это. Она не остановится, пока мои яйца не прибьют гвоздями к стене её кабинета.

Я растерялся. Это из-за того, что занимаюсь обычными подростковыми вещами, Марко?

Нет, мальчик, нет.

Редакторша, сказал Марко, считает меня наркоманом.

Что?

И так или иначе, сказал Марко, эту историю она собирается тиснуть.

Я высказался о том, что редакторша может сделать со своей историей. Я попросил Марко вернуться и сказать ей, что она всё неправильно поняла.

Он обещал, что так и сделает.

Он позвонил мне несколько дней спустя, сказал, что сделал то, о чём я просил, но редакторша ему не поверила, и теперь она клялась заполучить не только меня, но и Марко.

Конечно, сказал я, па что-нибудь сделает. Помешает ей.

Долгое молчание.

Нет, сказал Марко. Офис па решил… действовать по-другому. Вместо того чтобы сказать редактору, чтобы она отозвала собак, Дворец решил поиграть с ней в мяч. Они решили пойти по стопам Невилла Чемберлена.

Марко сказал мне зачем? Или я только позже узнал, что руководящей силой этой гнилой стратегии был тот же самый политтехнолог, которого недавно наняли па и Камилла — тот самый, который слил подробности наших частных встреч с Камиллой? Этот политтехнолог, сказал Марко, решил, что лучшим подходом в данном случае будет подставить меня — прямо под автобус. Одним махом это успокоит редактора, а также укрепит пошатнувшуюся репутацию па. Среди всех этих неприятностей, всего этого вымогательства и игры на понижение, политтехнолог обнаружил одну светлую сторону, один блестящий утешительный приз для па. Тот больше не будет неверным мужем, а теперь па предстанет перед миром, как измученный отец-одиночка, у которого ребёнок помешан на наркотиках.

34

Я ВЕРНУЛСЯ В ИТОН, попытался выбросить всё это из головы, попытался сосредоточиться на школьных занятиях.

Старался быть спокойным.

Я снова и снова слушал свой любимый успокаивающий компакт-диск "Звуки Окаванго".

Сорок треков: Сверчки. Бабуины. Ливень. Гром. Птицы. Львы и гиены ссорятся из-за добычи. Ночью, выключая свет, я нажимал кнопку воспроизведения. Моя комната звучала как приток Окаванго. Только так я и мог заснуть.

Через несколько дней встреча с Марко вылетела у меня из головы. Это начало казаться кошмаром.

Но потом я проснулся от настоящего кошмара.

Кричащий заголовок на первой полосе: Позор Гарри за наркотики.

Январь 2002 года.

На семи страницах газеты была разложена вся ложь, которую Марко мне преподнёс, и многое другое. В этой истории меня не только выставляли заядлым наркоманом, но и недавно помещали в лечебницу. Лечебницу! Редактор заполучила несколько фотографий, на которых мы с Марко посещали реабилитационный центр в пригороде месяцами ранее, что было типичной частью моей королевской благотворительной деятельности, и она представила фотографии, как подтверждение своей клеветнической беллетристики.

Я смотрел на фотографии и читал историю в шоке. Я чувствовал отвращение, ужас. Я представил себе, как все мои соотечественники читают это и верят. Я мог слышать, как люди по всему Содружеству сплетничают обо мне.

Чёрт возьми, этот мальчик — позор.

Бедный отец — после всего, через что он прошёл?

Более того, сердце разбивалось при мысли о том, что это отчасти было делом рук моей собственной семьи, собственного отца и будущей мачехи. Они не помешали всей этой чепухе.

Зачем? Чтобы их собственная жизнь была немного проще?

Я позвонил Вилли. Я не мог говорить. Он тоже. Он сочувствовал и даже больше. (Грубо они с тобой обошлись, Гарольд.) В какие-то моменты он злился на всё это ещё больше меня, потому что был посвящен в подробности о политтехнологе и закулисных сделках, которые привели к этой публичной жертве Запасного.

И всё же, на одном дыхании, он заверил меня, что ничего нельзя было сделать. Это всё ради па. Ради Камиллы. Это всё из-за королевской жизни.

Это была наша жизнь.

Я позвонил Марко. Он тоже выразил сочувствие.

Я попросил его напомнить мне, как звали ту редакторшу? Он сказал, и я запомнил, но с тех пор я избегал произносить её имя вслух и не хочу повторять здесь. Пощадите читателя, но и меня тоже. Кроме того, может ли быть совпадением, что имя женщины, которая притворилась, что меня помещали в лечебницу, является идеальной анаграммой для…Рехаббер Кукс[6]? Разве вселенная ни на что не намекает?

Кто я такой, чтобы не слушать?

В течение нескольких недель газеты продолжали перефразировать заголовки Рехаббер Кукс и приводить различные новые и столь же надуманные репортажи о происходящем в клубе H. Наш довольно невинный подростковый клуб расписывали почти как спальню Калигулы.

Примерно в это же время в Хайгроув приехала одна из самых близких подруг па. Она была с мужем. па попросил меня провести для них экскурсию. Я водил их по саду, но им было наплевать на папину лаванду и жимолость.

Женщина нетерпеливо спросила: Где клуб Н?

Заядлая читательница всех газет.

Я подвел её к двери, открыл и указал на тёмные ступени внижу.

Она глубоко вдохнула, улыбнулась. О, здесь даже пахнет травкой!

Однако это было не так. Пахло влажной землёй, камнем и мхом. Пахло срезанными цветами, чистой землей — и, возможно, лёгким привкусом пива. Прекрасный запах, абсолютно органический, но сила внушения овладела этой женщиной. Даже когда я поклялся ей, что там не было травки, что мы ни разу там не употребляли наркотики, она подмигнула мне.

Мне показалось, она собиралась попросить у меня косячок.

35

НАША СЕМЬЯ БОЛЬШЕ НЕ становилась. На горизонте не маячили ни новые супруги, ни новые дети. Тёти и дяди, Софи и Эдвард, Ферги и Эндрю, перестали растить свои семьи. Па, конечно, тоже. Наступила эра застоя.

Но теперь, в 2002 году, меня осенило, осенило всех нас, что семья, в конце концов, не была статичной. Мы собирались стать меньше.

Принцесса Маргарет и Ган-Ган обе были нездоровы.

Принцесса Маргарет

Я не знал принцессу Маргарет, которую называл тётей Марго. Она была моей двоюродной бабушкой, да, у нас было 12,5 % общей ДНК, мы проводили вместе большие праздники, и всё же она была почти совершенно чужой. Я знал о ней столько же, сколько и большинство британцев. Я был знаком с общими очертаниями её печальной жизни. Великая любовь, разрушенная Дворцом. Буйные полосы саморазрушения пронеслись по таблоидам. Один поспешный брак, который с самого начала казался обречённым, а в итоге оказался даже хуже, чем ожидалось. Её муж оставлял ядовитые записки по всему дому, обжигающие списки того, что с ней не так. Двадцать четыре причины, почему я тебя ненавижу!

Когда я рос, я ничего не чувствовал к ней, кроме небольшой жалости и большой нервозности. Она могла убить комнатное растение одним хмурым взглядом. В основном, когда она была рядом, я держался на расстоянии. В тех более чем редких случаях, когда наши пути пересекались, когда она соизволяла обратить на меня внимание, заговорить со мной, я задавался вопросом, было ли у неё какое-либо мнение обо мне. Казалось, что нет. Или же, учитывая её тон, её холодность, это мнение было неважным.

И вот однажды на Рождество она раскрыла эту тайну. В канун Рождества, как всегда, вся семья собралась, чтобы открыть подарки — немецкая традиция, которая пережила англизацию семейной фамилии от Саксен-Кобург-Готской до Виндзорской. Мы были в Сандрингеме в большой комнате с длинным столом, покрытым белой скатертью, и белыми именными карточками. По обычаю, в начале вечера каждый из нас занял место перед своей горой подарков. Затем внезапно все начали открывать подарки одновременно. Хаос, с множеством членов семьи, говорящих одновременно, дергающих за банты и рвущих оберточную бумагу.

Стоя перед своей стопкой, я решил сначала открыть самый маленький подарок. На бирке было написано: От тёти Марго.

Я оглянулся и крикнул: Спасибо, тётя Марго!

Надеюсь, тебе понравится, Гарри.

Я оторвал бумагу. Это было…

Шариковая ручка?

Я сказал: О, ручка. Вау.

Она сказала: Да. Ручка.

Я сказал: Большое спасибо.

Но это был не просто какая-та шариковая ручка, отметила она. Она была обёрнута в крошечную резиновую рыбку.

Я сказал: О, рыбная ручка! ОК.

А про себя отметил: Как хладнокровно.

Время от времени, когда я становился старше, мне приходило в голову, что мы с тётей Марго должны были быть друзьями. У нас было так много общего. Двое Запасных. Ее отношения с бабулей не были точным аналогом моих с Вилли, но довольно близкими. То кипящее соперничество, напряжённая конкуренция (движимая в основном старшим братом) — всё это выглядело знакомым. Тетя Марго тоже не так уж сильно отличалась от мамочки. Обе мятежницы, которых считали сиренами. (Пабло Пикассо был одним из многих мужчин, одержимых Марго.) Поэтому моей первой мыслью, когда в начале 2002 года я узнал, что она заболела, было желание, чтобы у меня было больше времени узнать её получше. Но то время уже давно прошло. Она была не в состоянии позаботиться о себе. После сильного ожога ног в ванне она была прикована к инвалидному креслу и, как говорили, быстро шла на убыль.

Когда она умерла 9 февраля 2002 года, моей первой мыслью было, что это будет тяжелым ударом для Ган-Ган, которая тоже угасала

Бабуля пыталась отговорить Ган-Ган от участия в похоронах. Но Ган-Ган с трудом поднялась с больничной койки и вскоре после этого дня тяжело упала.

Именно па рассказал мне, что она была прикована к постели в Роял Лодж, просторном загородном доме, где она частично жила в течение последних 50 лет, когда её не было в главной резиденции, Кларенс-Хаусе. Королевский домик находился в 3 милях к югу от Виндзорского замка, в том же Виндзорском Большом парке, который является частью Королевского поместья, но, как и замок, он был одной ногой в другом мире. Головокружительно высокие потолки. Мощёная галькой подъездная дорожка, безмятежно вьющаяся через яркие сады.

Построен вскоре после смерти Кромвеля.

Я почувствовал утешение, услышав, что Ган-Ган была там, в месте, которое, я знал, она любила. Па сказал, что она была в своей постели и не страдала.

Бабуля часто бывала у неё.

Несколько дней спустя, в Итоне, во время учёбы, я ответил на звонок. Хотел бы я вспомнить, чей голос был на другом конце провода; кажется, придворного. Я вспоминаю, что это было незадолго до Пасхи, погода была ясной и тёплой, косой свет проникал в окно, наполненное яркими красками.

Ваше королевское высочество, королева-мать умерла.

Перейдём к Вилли и мне, несколько дней спустя. Тёмные костюмы, опущенные лица, глаза, полные дежа-вю. Мы медленно шли за лафетом, под звуки волынок, их было сотни. Этот звук отбросил меня назад во времени.

Меня начало трясти.

Мы снова совершили этот отвратительный поход в Вестминстерское аббатство. Затем мы сели в машину, присоединились к кортежу — из центра города, вдоль Уайтхолла, к торговому центру, к часовне Святого Георгия.

В течение всего того утра мой взгляд не отрывался от крышки гроба Ган-Ган, где они установили корону. Это три тысячи бриллиантов и украшенный драгоценными камнями крест, мерцающий в лучах весеннего солнца. В центре креста был бриллиант размером с крикетный мяч. На самом деле это не просто бриллиант, а величайший бриллиант мира, 105-каратный монстр под названием Кохинур. Самый большой алмаз, когда-либо виденный человеческими глазами. “Приобретенный” Британской империей в её зените. Украден, подумали некоторые. Я слышал, что его вид гипнотизирует, и слышал, что он проклят. Мужчины сражались за него, умирали за него, и поэтому считалось, что это проклятие для мужского рода. Носить его разрешалось только женщинам.

36

СТРАННО, ПОСЛЕ стольких лет траура, просто… веселиться. Но несколько месяцев спустя наступил Золотой юбилей. Пятидесятилетие правления бабули.

В течение 4 дней тем летом 2002 года мы с Вилли постоянно натягивали очередную шикарную одежду, запрыгивали в очередную чёрную машину, мчались в очередное место проведения очередной вечеринки или парада, приёма или гала-концерта.

Британия была одурманена. Люди танцевали жигу на улицах, пели с балконов и крыш. Каждый носил какую-то версию британского флага. В стране, известной своей сдержанностью, это было поразительным выражением безудержной радости.

Во всяком случае, для меня это поразительно. Бабуля, казалось, ничему не удивлялась. Я был удивлён тому, что она ничему не поражалась. Не то чтобы она не испытывала никаких эмоций. Напротив, я всегда думал, что бабуля испытывала все нормальные человеческие эмоции. Она просто лучше знала, чем остальные из нас, смертных, как их контролировать.

Я стоял рядом с ней или позади нее на протяжении большей части Золотого юбилея и часто думал: если это не может поколебать её, значит, она действительно заслужила свою репутацию невозмутимой безмятежности. В таком случае, подумал я, может быть, я подкидыш? Потому что я нервная развалина.

Было несколько причин для моих нервяков, но главной из них был назревающий скандал. Незадолго до Юбилея один из придворных вызвал меня в маленький кабинет и без особых церемоний спросил: Гарри, ты употребляешь кокаин?

Призраки моего ланча с Марко.

Что? Я?.. Как я могу?.. Нет!

Хм. Ладно. Может ли там быть какая-нибудь фотография? Возможно ли, что у кого-то где-то может быть фотография, на которой ты употребляешь кокаин?

Боже, нет! Это просто смешно! Откуда?

Он объяснил, что к нему обратился редактор газеты, который утверждал, что у него есть фотография, на которой принц Гарри нюхает дорожку.

Он врёт. Это неправда.

Понимаю. Как бы то ни было, этот редактор готов навсегда запереть эту фотографию в сейфе. Но взамен он хочет сесть с тобой и объяснить, что то, что ты делаешь, очень вредно. Он хочет дать тебе несколько жизненных советов.

Ах… Жутко. И коварно. Дьявольски, на самом деле, потому что если я соглашусь на эту встречу, то признаю свою вину.

Правильно

Я сказал себе: после истории с Рехаббер Кукс они все хотят напасть на меня. Та нанесла прямой удар, а теперь её соперницы выстраиваются в очередь, чтобы стать следующими.

Когда это закончится?

Я успокаивал себя тем, что у редактора ничего не было, что он просто блефует. Должно быть, до него дошли слухи, и он их отслеживал. Оставайся на прежнем курсе, сказал я себе, а затем велел придворному разоблачить блеф журналиста, решительно опровергнуть заявление, отказаться от сделки. Прежде всего, отказаться от предложенной встречи.

Я не собираюсь поддаваться шантажу.

Придворный кивнул. Сделано.

Конечно… примерно в то время я принимал кокаин. В чьём-то загородном доме, во время съёмочных выходных мне предложили нюхнуть дорожку, и с тех пор я нюхнул ещё несколько. Это было не особо весело, от этого я не стал особо счастлив, как все остальные вокруг, но я почувствовал себя другим, и это было главное. Чувствовать себя другим. Я был глубоко несчастным 17-летним юношей, готовым попробовать почти всё, что могло бы изменить моё существование.

Так я говорил себе. Тогда я мог лгать себе так же легко, как и тому придворному.

Но теперь я понял, что кокаин не стоил свеч. Риск не стоил выгоды. Угроза разоблачения, перспектива испортить бабулин Золотой юбилей, хождение по лезвию ножа с безумной прессой — ничто из этого того не стоило.

С другой стороны, я хорошо сыграл в эту игру. После того, как я разоблачил блеф журналиста, тот замолчал. Как и предполагалось, у него не было фотографий, и когда его мошенническая игра не сработала, он исчез. (Или не совсем. Он проскользнул в Кларенс-Хаус и очень подружился с Камиллой и па.) Мне было стыдно за то, что я солгал. Но также я гордился. В трудной ситуации, в чрезвычайно страшном кризисе, я не чувствовал никакого спокойствия, как бабуля, но, по крайней мере, мне удалось его продемонстрировать. Я унаследовал часть её суперсилы, её героического стоицизма. Я пожалел, что рассказал придворному нелепую историю, но альтернатива была бы в десять раз хуже.

Итак… хорошо проделанная работа?

Может быть, я вовсе не был подкидышем.

37

ВО ВТОРНИК, В КУЛЬМИНАЦИОННЫЙ день Юбилея, миллионы наблюдали, как бабуля направлялась из дворца в церковь. Особенная служба благодарения. Она ехала с дедушкой в золотой карете — всё, каждый квадратный дюйм, из блестящего золота. Золотые двери, золотые колёса, золотая крыша, а поверх всего этого золотая корона, которую держат в воздухе три ангела, отлитые из сияющего золота. Карету построили за 13 лет до Американской революции, и она до сих пор ходила как волчок. Пока они с дедушкой мчались по улицам, где-то вдалеке огромный хор запел коронационный гимн. Ликуйте! Ликуйте! Мы так и делали! Даже самым отъявленным антимонархистам было трудно не почувствовать хотя бы одну мурашку по коже.

В тот день, по-моему, был ланч и званый ужин, но всё это немного разочаровывало. Главное событие, по всеобщему признанию, состоялось накануне вечером в садах перед Букингемским дворцом — выступление некоторых из величайших музыкальных артистов века. Пол Маккартни спел “Her Majesty”. Брайан Мэй на крыше играл “Боже, храни королеву”. Как чудесно, говорили многие. И как чудесно, что бабуля должна быть такой модной, такой современной, что она покровительствует и действительно наслаждается всем этим современным роком.

Сидя прямо за ней, я не мог не думать о том же самом. Чтобы увидеть, как она притопывает ногой и покачивается в такт, мне захотелось обнять её, хотя, конечно, я этого не сделал. Об этом не могло быть и речи. Я никогда не совершал и не мог представить себе никаких обстоятельств, при которых такой поступок мог бы быть оправдан.

Была известная история о том, как мамочка пыталась обнять бабулю. На самом деле это был скорее выпад, чем объятие, если верить очевидцам; бабуля уклонилась, чтобы избежать контакта, и всё закончилось очень неловко, с отведением глаз и бормотанием извинений. Каждый раз, когда я пытался представить себе эту сцену, она напоминала мне о сорванной карманной краже или отбивании мяча в регби. Я задавался вопросом, наблюдая, как бабуля зажигает под Брайана Мэя, пробовал ли па когда-нибудь? Вряд ли. Когда ему было 5 или 6 лет, бабуля оставила его, отправилась в королевское турне, длившееся несколько месяцев, а когда вернулась, крепко пожала ему руку. Что, возможно, было больше, чем он когда-либо получал от дедушки. Действительно, дедушка был так отчуждён, так занят путешествиями и работой, что первые несколько лет своей жизни почти не видел па.

По мере того как концерт продолжался и продолжался, я начал чувствовать усталость. У меня болела голова от громкой музыки и стресса последних нескольких недель. Бабуля, однако, не проявляла никаких признаков увядания. Всё так же держалась молодцом. Всё так же выстукивала и раскачивалась.

Внезапно я присмотрелся повнимательнее. Я заметил что-то у неё в ушах. Что-то… золотое?

Золотое, как золотая карета.

Золотое, как золотые ангелы

Я наклонился вперёд. Может быть, это не совсем золото.

Нет, скорее жёлтое.

Да. Жёлтые беруши.

Я посмотрел на свои колени и улыбнулся. Когда я снова поднял голову, то с упоением наблюдал, как бабуля отбивает такт музыке, которую она не могла слышать, или музыке, от которой она нашла мудрым и лучшим… дистанцироваться. Чтобы ей править.

Больше, чем когда-либо прежде, мне захотелось обнять свою бабулю.

38

ТЕМ ЛЕТОМ Я ВСТРЕЧАЛСЯ С ПА, возможно, в Балморале, хотя, возможно, это был Кларенс-хаус, где он теперь жил более-менее постоянно. Он переехал вскоре после смерти Ган-Ган, и где бы он ни жил, я жил с ним.

Приближался мой последний год в Итоне, и па захотел поговорить о том, как я представляю себе дальнейшую жизнь. Большинство приятелей собиралось поступать в университет. Вилли уже учился в Сент-Эндрюсском университете, и учился хорошо. Хеннерс только что сдал выпускные экзамены в школе Харроу и планировал отправиться в Ньюкасл.

А ты, дорогой мальчик? Ты хоть раз задумывался о… будущем?

Ну, да. Да, я думал. В течение нескольких лет я со всей серьёзностью говорил о работе на горнолыжном курорте в Лех-ам-Арлберге, куда обычно возила нас мамочка. Столько чудесных воспоминаний! В частности, я хотел работать в домике, где продавали фондю, в центре города; там любила бывать мамочка. Это фондю может изменить жизнь (я действительно настолько выжил из ума). Но теперь я сказал па, что отказался от фантазии о фондю, и он вздохнул с облегчением.

Вместо этого я увлёкся мыслью стать лыжным инструктором…

Па снова напрягся. Об этом не может быть и речи.

Ладно.

Долгая пауза.

Как насчёт… проводника по сафари?

Нет, дорогой мальчик.

Это будет нелегко

Часть меня действительно хотела сделать что-то совершенно нестандартное, чтобы вся семья, вся страна сказала: Что за…? Часть меня хотела уйти, исчезнуть — как сделала мамочка. И другие принцы. Разве давным-давно в Индии не было парня, который просто вышел из дворца и сел под прекрасным баньяном? Мы читали о нем в школе. Или должны были читать.

Но другую часть меня обуревали крайние амбиции. Люди предполагали, что у Запасного не будет или не должно быть никаких амбиций. Люди предполагали, что у членов королевской семьи, как правило, нет карьерных желаний или тревог. Ты королевской крови, всё сделано за тебя, зачем беспокоиться? Но на самом деле я довольно сильно беспокоился о том, чтобы найти свой собственный путь, своё предназначение в этом мире. Я не хотел быть одним из тех прихлебывающих коктейли ленивцев, от которых все только закатывают глаза и которых все избегают на семейных сборищах. В моей семье было много таких, уходящих корнями вглубь веков.

Па, на самом деле, мог бы стать одним из них. Он сказал мне, что его всегда отговаривали от серьёзной работы. Ему сказали, что наследник не должен “делать слишком много”, не должен слишком стараться, опасаясь затмить монарха. Но он взбунтовался, прислушался к своему внутреннему голосу, нашёл работу, которая ему нравилась.

Он хотел для меня того же.

Вот почему он не заставлял меня поступать в университет. Он знал, что этого не было в моей ДНК. Не то чтобы я был против университета как такового. На самом деле Бристольский университет выглядел интересным. Я изучал его литературу, даже подумывал о курсе истории искусств. (Многие симпатичные девушки интересовались этим предметом.) Но я просто не мог представить себя проводящим годы, склонясь над книгой. Директор из Итона тоже такого себе не представлял. Он сказал мне прямо: Ты не университетского типа, Гарри. Теперь и па согласился с этим. Ни для кого не было секретом, мягко сказал он, что в нашей семье я не тот, кто станет учёным.

Он сказал это не в насмешку. И всё же, я поморщился.

Мы с ним ходили по кругу, и в моей голове я ходил туда-сюда, и в результате процесса исключения мы остановились на армии. В этом был смысл. Это соответствовало моему желанию быть нестандартным, исчезнуть. Военные заберут меня подальше от любопытных глаз общественности и прессы. Но это также совпадало с моей надеждой изменить ситуацию к лучшему.

И это соответствовало моей индивидуальности. Моими любимыми игрушками в детстве всегда были миниатюрные солдатики. Я потратил тысячи часов на планирование и ведение эпических сражений с ними в Кенсингтонском дворце и в садах Хайгроува, спроектированных Розмари Верей. Я также относился к каждой игре в пейнтбол так, как будто от её результата зависело будущее Содружества.

Па улыбнулся. Да, дорогой мальчик. Армия — это как раз то, что нужно.

Но сначала, добавил он …

Многие люди воспринимали годичный перерыв как нечто само собой разумеющееся. Па, однако, считал год перерыва одним из самых формирующих периодов в жизни человека.

Посмотри на мир, дорогой мальчик! Испытай приключения.

Поэтому я сел с Марко и попытался решить, на что могли бы быть похожи эти приключения. Сначала мы остановились на Австралии. Потратить полгода на работу на ферме.

Отлично.

Что касается второй половины года, то Африка. Я сказал Марко, что хотел бы присоединиться к борьбе со СПИДом. Не нужно было уточнять, что это была бы дань уважения

мамочке, явным продолжением её работы

Марко ушёл, провёл какие-то изыскания, вернулся и сказал: Лесото.

Никогда не слышал о нём, признался я.

Он рассказал мне про Лесото. Страна, не имеющая выхода к морю. Прекрасная страна.

Граничит с Южной Африкой.

Много нуждающихся, много работы, которую нужно сделать.

Я был вне себя от радости. Наконец-то появился план.

Вскоре после этого я навестил Хеннерса. Выходные в Эдинбурге. Осень 2002 года. Мы пошли в ресторан, и я рассказал ему все. Молодец, Хаз! Он тоже взял годичный отпуск в Восточной Африке. В Уганде, насколько помню. Собирался работать в сельской школе. Однако в данный момент он работал неполный рабочий день — в Ладгроуве. Работал подручным. (Ладгроувское слово, означающее “подмастерье”.) По его словам, это была очень классная работа. Он должен быть с детьми, должен наводить порядок на всей территории.

Кроме того, я поддразнил его: Вся бесплатная клубника и морковь теперь твоя!

Но он относился к этому вполне серьёзно. Мне нравится преподавать, Хаз.

Однако.

Мы возбуждённо говорили об Африке, строили планы встретиться там. После Уганды, после колледжа, Хеннерс тоже, вероятно, пойдёт в армию. Он собирался вступить в королевский пехотный полк. В этом решении не было ничего необычного; в его семье уже несколько поколений носили военную форму. Мы тоже говорили о встрече в армии. Может быть, сказали мы, однажды мы окажемся бок о бок, идя в бой или помогая людям на другом конце света.

Будущее. Мы вслух гадали, каким оно будет. Я беспокоился об этом, а Хеннерс нет. Он не воспринимал будущее всерьёз, ни к чему не относился серьёзно. Жизнь такова, какая она есть, Хаз. Это был Хеннерс, всегда и навеки. Я позавидовал его спокойствию.

Однако сейчас он направлялся в одно из казино Эдинбурга. Он спросил, не хочу ли я пойти с ним. Ах, не могу, — сказал я. Меня никак не могли увидеть в казино. Это вызвало бы огромный скандал.

Очень жаль, сказал он.

Ваше здоровье, сказали мы оба, пообещав скоро поговорить снова.

Два месяца спустя, воскресным утром — как раз перед Рождеством 2002 года. Новость, должно быть, пришла в виде телефонного звонка, хотя я лишь смутно припоминаю, что держал трубку и слышал слова. Хеннерс и ещё один парень, покидая вечеринку недалеко от Ладгроува, въехали в дерево. Сквозь туман звонка, я отчётливо помню свою реакцию. Так же, как когда па рассказывал мне о мамочке. Так…значит Хеннерс попал в ДТП. Но он в больнице, он поправится, верно? С ним всё будет в порядке?..

Нет, он уже не поправится

А другой парень, водитель, тяжело ранен.

Мы с Вилли ходили на похороны. Маленькая приходская церковь по дороге от того места, где вырос Хеннерс. Помню, как сотни людей втискивались на скрипучие деревянные скамьи. Помню, как после службы стоял в очереди, чтобы обнять родителей Хеннерса, Алекса и Клэр, и его братьев, Томаса и Чарли.

Я думаю, пока мы ждали, я подслушал, как шепотом обсуждали катастрофу.

Стоял туман, знаете ли…

Они не собирались далеко ехать…

Но куда они направлялись?

И в такое позднее время?

Они были на вечеринке, и сломалась звуковая система!

И они поехали за другой.

Нет!

Они пошли одолжить проигрыватель компакт-дисков у друга. Недалеко, знаете ли…

Поэтому они не стали пристёгиваться…

Совсем как мамочка.

И всё же, в отличие от мамочки, это было трудно представить как исчезновение. Это была смерть, и тут не было других вариантов.

Кроме того, в отличие от Мамочки, Хеннерс ехал не так быстро.

Потому что за ним никто не гнался.

Все говорили, что максимум 20 миль в час.

И всё же машина врезалась прямо в старое дерево.

Кто-то объяснил, что старым гораздо труднее, чем молодым.

39

ОНИ НЕ ХОТЕЛИ ВЫПУСКАТЬ МЕНЯ из Итона, пока я не выступлю на сцене. Мне сказали, что я должен был принять участие в одном из официальных драматических спектаклей, прежде чем меня «выпустят на волю».

Это звучало нелепо, но в Итоне к театру относились смертельно серьёзно. Драматический факультет ставил несколько постановок каждый год, и постановка в конце года всегда была самой крупной из всех.

Поздней весной 2003 года это был шекспировский "Много шума из ничего".

Меня выбрали на роль Конрада. Второстепенный персонаж. Возможно, он был пьющим, возможно, просто пьяницей, что давало прессе всевозможные хитроумные поводы называть меня тоже пьяницей.

Что это было? Он играет самого себя, не так ли?

Истории писались сами собой.

Преподаватель драмы в Итоне ничего не сказал о типизации, когда давал мне роль. Он просто сказал мне, что я Конрад — Радуйся, Гарри, — и я не сомневался в его мотивах. Я бы не стал допрашивать его, даже если бы заподозрил, что он издевается, потому что я хотел выбраться из Итона, а чтобы выбраться из Итона, нужно было выступить.

Среди прочего, изучая пьесу, я понял, что было бы неправильно и примитивно сосредотачиваться на потреблении алкоголя Конрадом. Он действительно был очаровательным парнем. Верный, но в то же время аморальный. Полон советов, но, по сути, ведомый. Прежде всего, он был прихвостнем, закадычным другом, главной функцией которого, по-видимому, было заставить аудиторию посмеяться пару раз. Мне было легко вжиться в такую роль, и во время генеральной репетиции я обнаружил, что у меня есть скрытый талант. Оказалось, что быть королевской особой не так уж далеко от того, чтобы быть на сцене. Игра есть игра, независимо от контекста.

В вечер премьеры отец сидел в самом центре переполненного театра Фаррера, и никто не провёл время лучше, чем он. Вот оно, его мечта сбылась, сын играет Шекспира, и он получает то, что ему причитается. Он кричал, он завывал, он аплодировал. Но, необъяснимо, в самые неподходящие моменты. Он странным образом делал всё невпопад. Он сидел безмолвный, когда все остальные смеялись. Он смеялся, когда все остальные молчали. Это было не просто заметно, а ещё и чертовски отвлекало. Зрители думали, что па — это растение, часть представления. Кто это там смеётся без причины? О… да это же принц Уэльский?

Позже, за кулисами, па рассыпался в комплиментах. Ты был великолепен, дорогой мальчик. Но я не мог не выглядеть сердитым.

В чем дело, дорогой мальчик?

Па, ты смеялся невпопад!

Он был сбит с толку. Я тоже. Как он мог не понимать, о чём я говорю?

Постепенно стало ясно. Однажды он сказал мне, что, когда он в моём возрасте играл в своём школьном спектакле по Шекспиру, появился дедушка и делал точно то же самое. Смеялся во все неподходящие моменты. Получился настоящий спектакль. Повторял ли па за отцом? Потому что он не умел по-другому быть родителем? Или это было более подсознательно, какой-то рецессивный ген проявлял себя? Неужели каждое поколение обречено невольно повторять грехи предыдущего? Я хотел знать, и я мог бы спросить, но это был не тот вопрос, который можно задавать па. Или дедушке. Поэтому я выбросил это из головы и попытался сосредоточиться на хорошем.

Па здесь, сказал я себе, и он гордится, и это не пустяк.

У многих детей нет и этого.

Я поблагодарил его за приход и поцеловал в каждую щеку.

Как говорит Конрад: Можете ли вы не выказывать своего недовольства?

40

Я ЗАКОНЧИЛ ОБРАЗОВАНИЕ В Итоне в июне 2003 года, благодаря многочасовой напряжённой работе и некоторым дополнительным занятиям, организованным па. Немалый подвиг для такого неучёного, ограниченного, рассеянного человека, и хотя я не гордился собой, именно потому, что не знал, как гордиться собой, я почувствовал отчётливую паузу в своей непрерывной внутренней самокритике.

А потом меня обвинили в мошенничестве.

Учитель рисования выступил с доказательствами обмана, которые, как оказалось, не были доказательствами обмана. Оказалось, что это вообще ничего не значило, и позже экзаменационная комиссия оправдала меня. Но ущерб был нанесён. Обвинение прилипло.

С разбитым сердцем я хотел сделать заявление, провести пресс-конференцию, сказать миру:

Я всё делал сам! Я не жульничал!

Но Дворец не позволил мне. В этом, как и в большинстве других дел, Дворец твёрдо придерживался семейного девиза: Не жалуйся и не оправдывайся. Особенно, если заявителем был 18-летний юноша

Таким образом, я был вынужден сидеть сложа руки и ничего не говорить, в то время как газеты каждый день называли меня обманщиком и пустышкой. (Из-за художественного проекта! Я имею в виду, как можно “обмануть” художественный проект?) Это было официальное начало этого ужасного титула: принц Олух. Точно так же, как меня выбрали на роль Конрада без обсуждения со мной или моего согласия, теперь меня выбрали на эту роль. Разница была в том, что в течение трёх вечеров было "много шума из-за ничего". Это выглядело как роль, которая продлится всю жизнь.

Принц Гарри? О, да, не слишком сообразительный.

Не может пройти простой тест без обмана, вот что я прочитал!

Я говорил об этом с па. Я был близок к отчаянию.

Он сказал то, что говорил всегда.

Дорогой мальчик, просто не читай это.

Он никогда это не читал. Он читал всё остальное, от Шекспира до официальных документов по изменению климата, но новости — никогда. (Он действительно смотрел Би-би-си, но часто заканчивал тем, что швырял пульт в телевизор.) Проблема была в том, что все остальные это читали. Все в моей семье утверждали, что не читали, как и па, но даже когда они заявляли это тебе в лицо, лакеи в ливреях суетились вокруг них, раскладывая британские газеты на серебряных блюдах так же аккуратно, как булочки и мармелад.

41

ФЕРМА НАЗЫВАЛАСЬ Тулумбилла. Её владельцев звали Хиллы. Ноэль и Энни. Они были друзьями мамочки. (Энни была соседкой мамочки по квартире, когда та впервые начала встречаться с па.) Марко помог мне найти их и каким-то образом убедил их позволить мне быть их неоплачиваемым летним стажёром.

У Хиллов было трое детей. Никки, Юсти и Джордж. Старший, Джордж, был точно моего возраста, хотя выглядел намного старше, возможно, из-за долгих лет тяжёлого труда под палящим австралийским солнцем. По прибытии я узнал, что Джордж будет моим наставником, боссом — в некотором смысле, директором. Хотя Тулумбилла совсем не походила на Итон.

На самом деле это не было похоже ни на одно место, где я когда-либо был.

Я пришёл из зелёного места. Ферма Хиллов была одой коричневому цвету. Я пришел из места, где каждый шаг отслеживался, каталогизировался и подвергался суждению. Ферма Хиллов была такой огромной и отдалённой, что большую часть дня меня никто не видел, кроме Джорджа. И странных кенгуру-валлаби.

Прежде всего, я приехал из места, которое было умеренным, дождливым, прохладным. На ферме Хиллов было жарко.

Я не был уверен, что смогу выдержать такую жару. В австралийской глубинке был климат, которого я не понимал и которого, казалось, не принимал мой организм. Как и па, я поникал при одном упоминании о жаре: как я должен был мириться с печью внутри ядерного реактора, установленного на вершине действующего вулкана?

Плохое место для меня, но ещё хуже для моих телохранителей. Эти бедные парни — из всех назначений. Кроме того, их жильё было очень спартанским — пристройка на краю фермы. Я редко видел их и часто представлял себе, как они там, сидят в одних трусах перед шумным электрическим вентилятором, ворчливо полируя свою машину.

Хиллы позволили мне ночевать у них в главном доме, милом маленьком бунгало из белой вагонки, с деревянными ступеньками, ведущими на широкое крыльцо, входной дверью, которая издавала кошачий писк каждый раз, когда её открывали, и громкий хлопок каждый раз, когда её закрывали. На двери была плотная сетка, чтобы уберечься от комаров, которые были большими, как птицы. В тот первый вечер, сидя за ужином, я не мог слышать ничего, кроме ритмичного шлепанья кровососов по сетке.

Больше слушать было особо нечего. Мы все чувствовали себя немного неловко, пытаясь притвориться, что я стажёр, а не принц, пытаясь притвориться, что мы не думаем о мамочке, которая любила Энни, и которую, в свою очередь, Энни тоже любила. Энни явно хотела поговорить о мамочке, но, как и в случае с Вилли, я просто не мог. Так что я набросился на еду, похвалил её, попросил секундочку и порылся в мозгу в поисках болеутоляющих тем для разговора. Но не мог придумать ни одной. Жара уже ослабила мои когнитивные способности.

Засыпая в те первые ночи в глубинке, я вызывал в воображении образ Марко и с тревогой спрашивал его: Мы действительно всё продумали, приятель?

42

СРЕДСТВОМ ОТ ВСЕХ ПРОБЛЕМ, как всегда, была работа. Тяжелый, потный, безостановочный труд — вот что могли предложить Хиллы и предостаточно, а я не мог насытиться. Чем усерднее я работал, тем меньше чувствовал жар и тем легче было говорить — или не говорить — за обеденным столом.

Но это была не просто работа. Конечно, стажёру требовалась выносливость, но это также требовало определенного артистизма. Нужно было научиться шептаться с животными. Нужно было уметь читать небо и землю.

Ты также должен был обладать превосходным уровнем владения верховой ездой. Я приехал в Австралию, думая, что разбираюсь в лошадях, но Хиллы были охотниками, каждый из которых родился в седле. Ноэль был сыном профессионального игрока в поло. (Он был бывшим тренером па по поло.) Энни могла бы погладить лошадь по носу и сказать, о чём думает животное. А Джордж забирался в седло легче, чем большинство забирается в свои постели.

Обычный рабочий день начинался посреди ночи. За несколько часов до рассвета мы с Джорджем, спотыкаясь, выходили на улицу, брались за первые домашние дела, стараясь сделать как можно больше до восхода солнца. С первыми лучами солнца мы садились в сёдла, скакали галопом к окраинам 40 тысяч акров Хиллов (вдвое больше Балморала) и начинали выпас. То есть перемещали стадо крупного рогатого скота отсюда туда. Мы также искали отставших коров, которые остались на ночь, и загоняли их обратно в стадо. Или погружали на прицеп и отвозили в другую секцию. Я редко знал точно, почему мы перевозили тех или иных коров, но суть я понял:

Коровам нужно пространство.

Я чувствовал их.

Всякий раз, когда мы с Джорджем находили группу отставших животных, мятежную шайку мелкого рогатого скота, это было особенно непросто. Было жизненно важно держать их вместе. Если бы они разбежались, нам бы здорово досталось. Потребовались бы часы, чтобы собрать их, и тогда день был бы испорчен. Если бы одна из них бросилась прочь, скажем, в заросли деревьев, Джорджу или мне пришлось бы мчаться за ней на полной скорости. Время от времени, в середине погони, низко свисающая ветка выбивала тебя из седла, возможно, сбивала с ног. Когда ты приходил в себя, ты проверял, нет ли сломанных костей, внутреннего кровотечения, в то время как лошадь угрюмо стояла над тобой.

Хитрость заключалась в том, чтобы никогда не затягивать погоню. Долгие погони изматывали корову, уменьшали её жировые отложения, снижали её рыночную стоимость. Жир — это деньги, и с австралийским скотом, у которого изначально было мало жира, не было права на ошибку. Воды было мало, травы — мало, а то немногое, что там было, часто хватали кенгуру, на которых Джордж и его семья смотрели, как другие смотрят на крыс.

Я всегда трепетал и посмеивался над тем, как Джордж разговаривал с заблудшим скотом. Он обращался к ним с речью, оскорблял их, проклинал, особенно отдавая предпочтение одному бранному слову, которое многие люди всю жизнь не употребляют. Джордж не мог продержаться и пяти минут. Большинство людей ныряют под стол, когда слышат это слово, но для Джорджа это было как языковой швейцарский армейский нож — бесконечное применение. ((Он также заставил это звучать почти очаровательно, со своим австралийским акцентом.)

Это было всего лишь одно из десятков слов в полном лексиконе Джорджа. Например, сало это упитанная корова, готовая к забою. Бычок был молодым быком, которого должны были кастрировать, но ещё не кастрировали. Отъёмышем был теленок, только что отделившийся от матери. Смоко — это перекур. Такер был едой. Я провел большую часть конца 2003 года, сидя высоко в седле, наблюдая за отъёмышем, посасывая смоко и мечтая о следующем такере.

Иногда трудный, иногда утомительный сбор может быть неожиданно эмоциональным. Молодым самкам было легче, они шли туда, куда их подталкивали, но молодым самцам не нравилось, когда ими командовали, а особенно не нравилось, когда их разлучали с мамками. Они плакали, стонали, иногда нападали на вас. Сильным движением рога могло повредить конечность или разорвать артерию. Но я не боялся. Зато…я был чутким. И молодые самцы, казалось, знали.

Единственной работой, которую я бы не стал выполнять, единственной тяжелой работой, от которой я уклонялся, была кастрация. Каждый раз, когда Джордж доставал это длинное блестящее лезвие, я поднимал руки. Нет, приятель, это без меня.

Как знаешь.

В конце дня я принимал обжигающий душ, съедал гигантский ужин, затем сидел с Джорджем на крыльце, сворачивал сигареты и потягивал холодное пиво. Иногда мы слушали его маленький проигрыватель компакт-дисков, который навёл меня на мысль о беспроводной связи с па. Или с Хеннерсом. Он с другим парнем пошли одолжить другой проигрыватель компакт-дисков…Часто мы просто сидели, глядя вдаль. Земля была такой плоской, как столешница, что можно было видеть, как грозы назревают за несколько часов до их прихода, как первые паучьи молнии пронзают далёкую землю. По мере того как тучи становились больше и ближе, ветер проносился по дому, трепля занавески. Тогда комнаты сияли белым светом. Первые раскаты грома сотрясали мебель. Наконец, всемирный потоп. Джордж вздыхал. Его родители вздыхали.

Дождь был травой, дождь был жиром. Дождь был деньгами.

Если не было дождя, это тоже было благословением, потому что после бури чистое небо было усыпано звёздами. Я указал Джорджу на то, на что указала мне банда в Ботсване. Видишь ту яркую звезду рядом с луной? Это Венера. А вон там — созвездие Скорпиона. Лучшее место, чтобы разглядеть его, — это южное полушарие. А вон Плеяды. А это Сириус — самая яркая звезда на небе. А вот и Орион: Охотник. Всё сводится к охоте, не так ли? Охотники, добыча…

А это что, Гарри?

Ничего, приятель.

Что меня бесконечно завораживало в звёздах, так это то, как далеко они все были. Свет, который вы видите, родился сотни веков назад. Другими словами, глядя на звезду, вы смотрели в прошлое, задолго до того, как жил кто-либо, кого вы знали или любили.

Или умер.

Или исчез.

Мы с Джорджем обычно ложились спать около половины девятого. Часто мы были слишком уставшими, чтобы раздеться. Я больше не боялся темноты, я жаждал её. Я спал как убитый, просыпался как заново рождённый. Страдающий, но готовый к большему.

Выходных дней не было. Между неустанной работой, безжалостной жарой, безжалостными коровами я чувствовал, что становлюсь всё меньше, каждое утро становлюсь легче на килограмм, тише на несколько десятков слов. Даже британский акцент у меня исчез. Через шесть недель я говорил совсем не так, как Вилли и па. Я больше походил на Джорджа.

И одет тоже немного как он. Я стал носить фетровую ковбойскую шляпу с широкими полями, как у него. У меня был один из его старых кожаных хлыстов.

Наконец, чтобы соответствовать этому новому Гарри, я приобрел новое имя. Спайк.

Это произошло вот так. Мои волосы так и не восстановились полностью после того, как я позволил одноклассникам из Итона побрить их. Некоторые пряди взметнулись вверх, как летняя трава, некоторые лежали ровно, как лакированное сено. Джордж часто показывал на мою голову и говорил: Ты выглядишь жутковато! Но во время поездки в Сидней, чтобы посмотреть Чемпионат мира по регби, я официально появился в зоопарке Таронга, и меня попросили позировать для фотографии с чем-то под названием ехидна. Нечто среднее между ежом и муравьедом, у него была жёсткая колючая шерсть, именно поэтому смотрители зоопарка назвали её Спайк. Она выглядела, как сказал бы Джордж, жутковато.

Более того, она была похожа на меня. Очень похожа на меня. И когда Джордж случайно увидел фотографию, на которой я позирую со Спайком, он взвизгнул.

Хаз — у неё такие же волосы, как и у тебя!

С тех пор он никогда не называл меня иначе, как Спайк. А потом мои телохранители подхватили его. Действительно, они сделали "Спайк" моим кодовым именем на по рации. Кое-кто даже напечатал футболки, которые они носили, охраняя меня: Спайк 2003.

Довольно скоро мои товарищи по дому пронюхали об этом новом прозвище и приняли его. Я стал Спайком, когда не был ни Хазом, ни Базом, ни принцем Джекару, ни Гарольдом, ни Милым Мальчиком, ни Тощим — прозвище, данное мне некоторыми дворцовыми служащими. Давать кому-то прозвище всегда была проблематично, но с полудюжиной официальных имён и целой дюжиной прозвищ это превращалось в комнату смеха.

В большинстве случаев мне было всё равно, как меня называют другие. Большую часть дней я думал: мне всё равно, кто я, лишь бы это был кто-то новый, не принц Гарри. Но потом из Лондона, из Дворца, прибывала официальная посылка, и прежний я, прежняя жизнь, королевская жизнь, стремительно возвращалась.

Посылка обычно приходила обычной почтой, хотя иногда её доставлял новый телохранитель. (Охрана постоянно менялась, каждые две недели, чтобы они были энергичны и могли видеться с семьями.) Внутри пакета должны были быть письма от па, офисные документы, а также несколько кратких сведений о благотворительных организациях, в которых я принимал участие. На всех значилось: ЕГО КОРОЛЕВСКОМУ ВЫСОЧЕСТВУ ПРИНЦУ ГЕНРИ УЭЛЬСКОМУ.

Однажды в посылке пришла серия записок от команды дворцовой связи по деликатному вопросу. Бывший дворецкий мамочки написал книгу, в которой на самом деле ничего такого не говорилось. Это было просто самооправдание, версия событий с точки зрения одного человека. Мать однажды назвала этого дворецкого дорогим другом, безоговорочно доверяла ему. Мы тоже так сделали. А теперь это. Он использовал её исчезновение ради обогащения. От этого моя кровь вскипела. Хотелось улететь домой, встретиться с ним лицом к лицу. Я позвонил па, сказал, что сажусь в самолёт. Я уверен, что это был единственный разговор, который у меня состоялся с ним, пока я был в Австралии. Он — а затем, в отдельном телефонном разговоре, Вилли — отговорили меня.

Всё, что мы могли сделать, сказали они оба, это выступить с единым осуждением.

Так мы и сделали. Или они это сделали. Я не имел никакого отношения к составлению плана. (Лично я пошел бы гораздо дальше.) В сдержанных выражениях они обвинили дворецкого в предательстве и публично попросили о встрече с ним, чтобы раскрыть его мотивы и изучить его так называемые разоблачения.

Дворецкий ответил нам публично, сказав, что приветствует такую встречу. Но не для какой-либо конструктивной цели. Одной газете он поклялся: “Я бы с удовольствием поделился с ними своим мнением”.

Он хотел поделиться с нами своим мнением?

Я с нетерпением ждал этой встречи. Я считал дни.

Конечно, этого не произошло.

Я не знал почему; я предположил, что это отменил Дворец

Я сказал себе: Досадно

Я думал об этом человеке как о единственном заблудшем быке, который сбежал тем летом.

43

НЕ ПОМНЮ, КАК я узнал о первом человеке, пытавшемся проникнуть на ферму.

Может быть, от Джорджа? Пока мы занимались выпасом?

Я точно помню, что именно местная полиция схватила злоумышленника и избавилась от него.

Декабрь 2003 года.

Полицейские были довольны собой. Но я был мрачен. Я знал, что за этим последует. Папарацци были похожи на муравьёв. Одним дело не кончится.

И действительно, уже на следующий день на ферму прокралось ещё двое.

Пора уходить.

Я так многим был обязан Хиллам, что не хотел отплачивать им разрушением их жизни. Я не хотел быть причиной того, что они потеряют единственный ресурс, более ценный, чем вода, — уединение. Я поблагодарил их за 9 лучших недель в моей жизни и улетел домой, прибыв как раз перед Рождеством.

В первый вечер дома я отправился прямиком в клуб. И на следующую ночь. И на следующую. Пресса думала, что я ещё в Австралии, и я решил, что их неведение дает мне карт-бланш.

В одну из ночей я встретил девушку, поболтал с ней за выпивкой. Я не знал, что она была девушкой с третьей страницы. (Это был общепринятый, женоненавистнический, объективирующий термин для обозначения молодых женщин топлесс, которые каждый день появлялись на третьей странице The Sun Руперта Мердока.) И мне было бы всё равно, даже если бы я знал. Она казалась умной и весёлой.

Я вышел из клуба в бейсбольной кепке. Папарацци повсюду. Вот тебе и карт-бланш. Я пытался смешаться с толпой, небрежно шёл по дороге с телохранителем. Мы прошли через Сент-Джеймс-сквер и сели в полицейскую машину без опознавательных знаков. Как только мы тронулись с места, "Мерседес" с затемнёнными стеклами выскочил на тротуар и врезался в нашу машину, чуть не врезавшись лоб в лоб в заднюю пассажирскую дверь. Мы могли видеть, как машина приближается, водитель не смотрел вперёд, слишком занятый попытками сделать фотографии. Статья в газетах на следующее утро должна была быть о принце Гарри, которого чуть не убил безумный папарации. Вместо этого речь шла о том, как принц Гарри встретил и предположительно целовал девушку с третьей страницы, а также о множестве безумных комментариев об ужасах свидания Запасного… с такой падшей женщиной.

Третий в очереди на трон… встречается с ней?

Снобизм, избитость вызывали тошноту. Беспорядочные приоритеты сбивали с толку.

Но всё это значительно усилило мое чувство радости и облегчения от побега. Снова.

Перерыв на год, часть вторая.

Несколько дней спустя я летел самолётом в Лесото.

К счастью, было решено, что я могу взять с собой помощника.

Когда-то давно план состоял в том, чтобы поехать с Хеннерсом. Вместо него я теперь попросил Джорджа.

44

ЛЕСОТО БЫЛО ПРЕКРАСНО. Но также это одно из самых мрачных мест на Земле. Это был эпицентр глобальной пандемии СПИДа, и в 2004 году правительство объявило медицинскую катастрофу. Десятки тысяч людей гибли от этой болезни, и страна превращалась в один огромный сиротский приют. То тут, то там можно было заметить бегающих маленьких детей с потерянным выражением на лицах.

Где папа? Где мама?

Джордж и я подвизались помогать нескольким благотворительным организациям и школам. Мы оба были поражены прекрасными людьми, которых встретили, их стойкостью, благородством, мужеством и хорошим настроем перед лицом стольких страданий. Мы работали так же усердно, как и на его ферме, с радостью и рвением. Мы строили школы. Мы ремонтировали школы. Мы смешивали гравий, заливали цемент — всё, что необходимо.

Руководствуясь тем же духом служения, однажды я согласился выполнить задачу, которая в любом другом случае была бы немыслима, — дать интервью. Если бы я действительно хотел пролить свет на здешние условия, у меня не было выбора: мне пришлось бы сотрудничать с прессой.

Но это было нечто большее, чем сотрудничество. Это была бы моя первая в жизни личная встреча с репортёром.

Однажды ранним утром мы встретились на поросшем травой склоне холма. Он начал с вопроса: Почему здесь? В другом месте нельзя что ли?

Я сказал, что дети в Лесото попали в беду, а я люблю детей и понимаю их, поэтому, естественно, хочу помочь.

Он наседал. Почему я люблю детей?

Я высказал догадку: Может быть, потому что я сам ещё ребёнок?

Я был слишком разговорчив, но репортёр усмехнулся и перешёл к следующему вопросу. Тема детей открыла дверь к теме моего детства, и это были врата к единственной теме, о которой он или кто-либо другой действительно хотели меня спросить.

Ты часто думаешь о… ней… во время чего-то подобного?

Я посмотрел вдаль, вниз по склону холма, ответил серией бессвязных слов: К сожалению, прошло много времени… э-э… не для меня, а для большинства людей. Прошло много времени с тех пор, как она умерла, но то, что вышло, было отвратительным, всё это вышло наружу, все эти записи…

Я имел в виду записи, сделанные матерью перед смертью, своего рода исповедь, которая только что просочилась в прессу, совпадая с выходом мемуаров дворецкого. Семь лет спустя после того, как меня вынудили скрываться, мать по-прежнему преследовали и клеветали — это не имело смысла. В 1997 году произошла общенациональная расплата, период коллективного раскаяния и размышлений среди всех британцев. Все согласились с тем, что пресса — это сборище монстров, но потребители также принимали вину на себя. Большинство людей говорили, что нам всем нужно исправиться. Теперь, много лет спустя, всё было забыто. История повторялась ежедневно, и я сказал репортёру, что это “позор”.

Не слишком важное заявление. Но это был первый раз, когда мы с Вилли публично заговорили о мамочке. Я был поражён тем, что сделал первый шаг. Вилли всегда был первым во всём, и мне было интересно, чем всё это закончится — с ним, со всем миром, но особенно с па. (Не очень хорошо, как сказал мне позже Марко. Па был категорически против того, чтобы я затрагивал эту тему; он не хотел, чтобы кто-либо из его сыновей говорил о мамочке, опасаясь, что это вызовет переполох, отвлечёт от его работы и, возможно, выставит Камиллу в нелестном свете.)

Наконец с совершенно фальшивой самоуверенностью я пожал плечами и сказал репортёру: Плохие новости хорошо продаются. Всё просто.

Говоря о плохих новостях… репортёр теперь сослался на мой самый последний скандал.

Девушка с третьей страницы, конечно.

Он упомянул, что некоторые задавались вопросом, действительно ли я чему-то научился из своего визита в лечебницу. Действительно ли я “исцелился”? Я не помню, использовал ли он это слово "исцелился", но по крайней мере в одной статье было.

Нужно ли было исцелять Гарри?

Гарри еретик?

Я едва мог разглядеть репортёра сквозь внезапный красный туман. Как вообще можно задавать такие вопросы? Я ляпнул что-то о ненормальности, отчего у репортёра отвисла челюсть. Поехали. Вот и заголовок, вот и горячая новость. Его глаза закатились?

Опять меня выставляют наркоманом?

Я объяснил, что имею в виду под нормальным. Я не веду нормальной жизни, потому что не могу её вести. Даже отец напоминает мне, что, к сожалению, мы с Вилли не можем быть нормальными. Я сказал репортёру, что никто, кроме Вилли, не понимал, каково это — жить в этом сюрреалистическом аквариуме, в котором нормальные события становятся чем-то ненормальным, а ненормальное считается нормой.

Я пытался это донести, начал говорить, но потом снова взглянул вниз по склону. Бедность, болезни, сироты — смерть. Всё остальное превращалось в мусор. В Лесото, что бы с тобой не проходило, ты был состоятелен по сравнению с другими. Мне вдруг стало стыдно, и я задался вопросом: хватит ли у журналиста ума тоже стыдиться. Сидеть здесь, над всеми этими страданиями, и говорить о девушках с третьей страницы? Вы в своём уме?

После интервью я пошёл и нашёл Джорджа, мы выпили пива. Много пива. Галлоны пива.

Кажется, в тот вечер я выкурил ещё целый пакет травки.

Другим такого не рекомендую.

С другой стороны, это могло быть в другой вечер. Трудно быть точным, когда речь заходит о пакете, полном травки.

45

МЫ С ДЖОРДЖЕМ ПРИЛЕТЕЛИ из Лесото в Кейптаун, чтобы встретиться с несколькими приятелями и Марко.

Март 2004 года.

Мы остановились в доме генерального консульства, и однажды вечером говорили о том, чтобы кого-то пригласить. На ужин. Только одна маленькая проблема. Мы ни с кем не знакомы в Кейптауне.

Но подождите — это не совсем верно. Я встретил кое-кого много лет назад, девушку из Южной Африки. В Беркширском поло-клубе.

Челси.

Я помнил, что она …

Другая.

Я порылся в телефоне, выудил её номер.

Позвони ей, сказал Марко.

Реально?

Почему бы и нет?

К моему шоку, номер работал. И она ответила.

Заикаясь, я напомнил ей, кто я такой, сказал, что нахожусь в её городе, поинтересовался, не хочет ли она приехать…

В её голосе звучала неуверенность. Её голос звучал так, как будто она не верит, что это

я. В волнении я передал телефон Марко, который пообещал, что это действительно я, и что приглашение искренне, и что вечер пройдёт прилично — беспокоиться не о чем. Безопасно. Может быть, даже весело.

Она спросила, может ли она привести подругу. И брата.

Конечно! Чем больше людей, тем веселее

Несколько часов спустя она уже была у нас, входила в дверь. Оказалось, память меня не подвела. Она была… другой. Это было слово, которое пришло мне на ум, когда я впервые встретил её, и оно сразу же пришло на ум сейчас, а затем снова и снова во время барбекю. Другая.

В отличие от многих других, кого я знал, она, казалось, совершенно не загонялась внешностью, приличиями, королевской властью. В отличие от многих девушек, которых я встречал, она явно не примеряла корону в момент, когда пожимала мне руку. Она казалась невосприимчивой к тому распространённому недугу, который иногда называют синдромом трона. Это было похоже на действие, которое актёры и музыканты оказывают на других, за исключением того, что у актёров и музыкантов первопричиной является талант. У меня не было таланта — так мне часто говорили, — и поэтому все реакции на меня не имели ко мне никакого отношения. Они были связаны с моей семьёй, моим титулом, и, следовательно, они всегда смущали меня, потому что были столь незаслуженными. Я всегда хотел знать, каково это — встретить девушку и не видеть, как её глаза расширяются при упоминании моего титула, а вместо этого расширять их самому своим разумом и сердцем. С Челси это казалось реально возможным. Её не только не интересовал мой титул, но и, казалось, он ей наскучил. А… так ты принц? (Зевок).

Она ничего не знала о моей жизни, и ещё меньше — о моей семье. Бабуля, Вилли, па — кто они? Более того, она была удивительно нелюбопытна. Вероятно, она даже не знала о матери; скорее всего, она была слишком молода, чтобы помнить трагические события августа 1997 года. Конечно, я не мог быть уверен, что это правда, потому что, к чести Челси, мы не говорили об этом. Вместо этого мы говорили о главном, что у нас было общего, — об Африке. Челси, родившаяся и выросшая в Зимбабве, а сейчас живущая в Кейптауне, любила Африку всей душой. Её отец владел большой охотничьей фермой, и это было точкой опоры её мира. Хотя ей нравились годы, проведённые в британской школе-интернате Стоу, она всегда спешила домой на каникулы. Я сказал ей, что понимаю. Я рассказал ей о своем опыте, изменившем мою жизнь в Африке, о моих первых поездках. Я рассказал ей о странном приходе леопарда. Она кивнула. Она всё поняла. Блестяще. Африка действительно предлагает такие моменты, если ты готов. Если ты достоин.

В какой-то момент вечером я сказал ей, что скоро пойду в армию. Я не смог распознать её реакцию. Может быть, у неё её не было? По крайней мере, так показалось.

Затем я сказал ей, что Джордж, Марко и я все отправляемся на следующий день в Ботсвану.

Мы собирались встретиться с Ади и с другими знакомыми, плыть вверх по реке. Поедешь с нами?

Она застенчиво улыбнулась, на мгновение задумавшись. У неё с подругой другие планы…

О, очень жаль.

Но их можно отменить, сказала она. Они с удовольствием поедут с нами.

46

МЫ ТРИ ДНЯ гуляли, смеялись, выпивали, общались с животными.

Не только с дикими животными. Случайно мы встретились с ловцом змей, который показал нам свою кобру и свою гремучую змею. Он брал змей и сажал себе на плечи, руки, устраивая нам приватное шоу.

Позже той ночью мы с Челси впервые поцеловались под звёздами.

Джордж, тем временем, по уши влюбился в её подружку.

Когда Челси с подругой пришло время возвращаться домой, Джорджу — в Австралию, а Марко — в Лондон, все стали грустно прощаться.

Внезапно я оказался один в зарослях, только с Ади.

Что теперь?

Мы слышали о лагере неподалеку. Два режиссёра снимали документальный фильм о дикой природе, и нас пригласили пройтись и познакомиться с ними.

Мы запрыгнули в "Лендкрузер" и вскоре оказались в центре шумной вечеринки в буше. Мужчины и женщины пили, танцевали — все в причудливых масках животных, сделанных из картона и чистящих средств для труб. Карнавал в Окаванго.

Заводилами этого беспредела была супружеская пара лет тридцати: Тидж и Майк. Как я понял, они и были режиссёрами фильма. На самом деле, они владели целой кинокомпанией плюс этим лагерем. Я представился, похвалил их за способность устраивать поистине эпический движ.

Они рассмеялись и сказали, что заплатят за это завтра.

Обоим пришлось рано вставать на работу.

Я спросил, могу ли присоединиться. Я бы с удовольствием посмотрел, как работает кинопроизводство.

Они посмотрели на меня, потом переглянулись. Они знали, кто я такой, и, хотя встреча со мной была достаточно неожиданной, идея нанять меня в качестве помощника была воспринята с большим энтузиазмом.

Майк сказал: Конечно, можешь присоединиться. Но тебе придется поработать. Поднимать тяжёлые коробки, таскать на себе камеры.

Я видел по их лицам, что они ожидали, что на этом все закончится.

Я улыбнулся и сказал: Звучит здорово.

Они были шокированы. И польщены.

Это было что-то вроде любви с первого взгляда. С обеих сторон.

Тидж и Майк были африканцами. Она была из Кейптауна, он — из Найроби. Однако она родилась в Италии, провела детство в Милане и особенно гордилась своими миланскими корнями, источником своей душевности, по её словам, что было настолько близко к гордости, насколько вы когда-либо слышали от Тидж. Она даже когда-то говорила по-итальянски, хотя и забыла его, печально сказала она. Вот только на самом деле она ничего не забыла. Каждый раз, когда она попадала в больницу, она шокировала всех тем, что после наркоза бегло говорила по-итальянски.

Майк вырос на ферме, научился ездить верхом вскоре после того, как научился ходить. По счастливой случайности его сосед был одним из первых в мире режиссёров фильмов о дикой природе. Каждый раз, когда у Майка выдавалась свободная минута, он забегал в соседнюю комнату и сидел с соседом, засыпая его вопросами. Майк нашел своё единственное истинное предназначение, и сосед распознал и поощрял это.

И Тидж, и Майк были талантливы, блестящи и всецело преданы дикой природе. Я хотел провести как можно больше времени с ними двумя, не только в этой поездке, но и вообще.

Проблема была в том, позволят ли они мне?

Я часто ловил на себе взгляды Тидж, оценивающие, с любопытной улыбкой на лице — как будто я был чем-то диким, неожиданно забредшим к ним в лагерь. Но вместо того, чтобы прогнать меня или использовать, как сделали бы другие, она протянула руку и… погладила меня. Десятилетия наблюдений за дикой природой дали ей ощущение дикости, почтение к ней как к добродетели и даже основному праву. Она с Майком были первыми, кто лелеяли ту дикость, которая все ещё была во мне, не потерянную из-за горя — и папарацци. Они были возмущены тем, что другие хотели устранить эту последнюю деталь, что другие стремились посадить меня в клетку.

В той поездке, а может быть, и в следующей, я спросил Тидж и Майка, как они познакомились. Они смущенно улыбнулись.

Общий друг, пробормотал Майк.

Свидание вслепую, прошептала Тидж.

Всё произошло в небольшом ресторанчике. Когда Майк вошёл, Тидж уже сидела за столом спиной к двери. Она не могла видеть Майка, а только слышала его голос, но ещё до того, как обернулась, она поняла по тону, тембру, изменению температуры в комнате, что влипла по уши.

Они прекрасно поладили за ужином, а на следующий день Тидж пошла к Майку выпить кофе. Она чуть не упала в обморок, когда вошла. На верхней полке его книжного шкафа стояла книга её деда, Роберта Ардри, легендарного учёного, эссеиста, писателя. (Он получил номинацию на "Оскар" за сценарий "Хартума".) В дополнение к книгам дедушки, Майк расставил все другие любимые книги Тидж в том же порядке, в каком они были расставлены на её собственных полках. Она поднесла руку ко рту. Это была синхронность. Это был знак. Она никогда не возвращалась в свою квартиру, разве что для того, чтобы собрать свои вещи. С тех пор они с Майком были вместе.

Они рассказали мне эту историю у костра. С Марко и всеми остальными костёр был центральным местом, но с Тидж и Майком он был неприкосновенен. Кругом были те же напитки, те же захватывающие истории, но всё казалось более ритуальным. Есть несколько мест, где я чувствовал себя ближе к истине или более живым.

Тидж видела это. Она видела, что с ними я чувствовал себя, как дома. Она сказала:

Наверное, твоё тело родилось в Британии, а душа — здесь, в Африке.

Возможно, это был самый лучший комплимент, который я когда-либо получал.

После нескольких дней прогулок с ними, еды с ними, влюбленности в них я почувствовал ошеломляющий покой.

И столь же непреодолимую потребность снова увидеть Челси.

Что делать? Я задумался. Как сделать так, чтобы это произошло? Как попасть в Кейптаун так, чтобы пресса этого не увидела и не испортила?

Ади сказал: Поехали!

На машине? Ха. Да. Блестяще!

В конце концов, прошло всего два дня.

Мы запрыгнули в машину и поехали без остановки, попивая виски и поглощая шоколад для бодрости. Я подошёл к входной двери Челси босиком, неряшливый, в грязной шапочке, с широкой улыбкой на грязном лице.

Она ахнула… потом рассмеялась.

Затем… открыла дверь немного шире.

47

МЫ С ЧЕЛСИ УСВОИЛИ важный урок. Африка — это Африка… а Британия всегда была Британией.

Вскоре после того, как мы вернулись в Хитроу, нас поймали папарации.

Для меня это никогда не было забавой, но и не потрясением. Прошло несколько лет после исчезновения мамочки, когда меня почти никогда не трогали, но теперь это было постоянно. Я посоветовал Челси относиться к этому как к хронической болезни, которую нужно терпеть.

Но она не была уверена, что хочет иметь хроническую болезнь.

Я сказал ей, что понимаю. Совершенно обоснованное чувство. Но это была моя жизнь, и если бы она хотела разделить со мной её часть, пришлось бы разделить и это тоже.

Ты привыкнешь, — солгал я.

После этого я поставил шансы 50/50, может быть, 60/40, что когда-нибудь снова увижу Челси. Скорее всего, пресса разлучит меня ещё с одним человеком, который был мне небезразличен. Я пытался убедить себя, что всё в порядке, что у меня нет времени на отношения.

Мне нужно было работать.

Для начала, мне предстояли вступительные экзамены, необходимые для поступления в Королевскую военную академию в Сандхерсте.

Они заняли 4 дня, и они совсем не походили на экзамены в Итоне. Была какая-то книжная работа, какие-то письменные задания, но в основном это были тесты на психологическую стойкость и лидерские качества.

Оказалось…У меня было и то, и другое. Я сдал экзамен с блеском.

Я был в восторге. Проблемы с концентрацией внимания, травма из-за моей матери — ничто из этого не имело значения. Ничто из этого не имело значения для меня в британской армии. Напротив, я обнаружил, благодаря этому становлюсь ещё более идеальным. Армия искала таких парней, как я.

Что вы сказали, молодой человек? Родители развелись? Мама умерла? Неразрешённое горе или психологическая травма? Вам сюда!

Вместе с новостями о том, что я сдал экзамен, я получил дату начала обучения, до которой оставалось несколько месяцев. А это означало, что у меня будет время собраться с мыслями, связать концы с концами. А ещё лучше — время, которое можно провести с Челси…если она не против?

Она была не против. Она пригласила меня в Кейптаун, познакомиться с её родителями.

Я приехал. И они сразу же мне понравились. Их было невозможно не любить. Они обожали забавные истории, джин с тоником, хорошую еду, охоту. Её отец был размером с медведя, широкоплечий, приятный, но в то же время определенно альфа. Мать была миниатюрной, удивительной слушательницей и частым дарителем нежных объятий. Я не знал, что ждёт меня в будущем, не хотелось бежать впереди паровоза, но я подумал: если и выбирать родственников, то трудно будет найти кого-то лучше, чем эти ребята.

48

ДОЛЖНО БЫТЬ, что-то витало в воздухе. Как раз в тот момент, когда у меня начался новый роман, па объявил, что решил жениться. Он попросил разрешения у бабули, и она дала его.

Неохотно, как сообщалось.

Несмотря на то, что мы с Вилли просили его не делать этого, па шёл напролом. Мы пожали ему руку, пожелали всего наилучшего. Никаких обид. Мы поняли, что он наконец-то будет с женщиной, которую любит, которую всегда любил, которую судьба, возможно, предназначила ему. Какую бы горечь или печаль мы ни испытывали по поводу завершения очередного цикла в истории мамочки, мы понимали, что это не имеет отношения к делу.

Кроме того, мы сочувствовали па и Камилле как супружеской паре. Они превзошли своё невезение и вышли на новый уровень. После многих лет безуспешной тоски они теперь были всего в нескольких шагах от счастья… и продолжали появляться новые препятствия. Сначала возник спор о характере церемонии. Придворные настаивали, что это должна быть гражданская церемония, потому что па, как будущий верховный правитель англиканской церкви, не мог жениться на разведёнке в церкви. Это вызвало яростные дебаты о месте проведения церемонии. Если гражданская церемония должна была состояться в Виндзорском замке, который выбрала пара, то Виндзор сначала должен был бы получить лицензию на проведение гражданских свадеб, и если бы это произошло, то всем в Британии было бы разрешено проводить гражданские свадьбы там. Никто этого не хотел.

Поэтому было принято решение, что свадьба состоится в Виндзорском Гилдхолле.

Но потом умер папа римский.

Сбитый с толку, я спросил Вилли: Какое отношение папа римский имеет к па?

Как оказалось, очень большое. Па и Камилла не хотели жениться в день, когда папу римского предавали земле. Плохая карма. Меньше прессы. Более того, бабуля хотела, чтобы па представлял её на похоронах.

Планы на свадьбу снова изменились.

Задержка за задержкой — если вы внимательно прислушаетесь, то услышите разносящиеся по дворцовой территории крики и стоны отчаяния. Трудно сказать, кому они принадлежат: организатору свадьбы или Камилле (или па).

Помимо чувства жалости к ним, я не мог не думать, что какая-то сила во Вселенной (мамочка?) скорее мешала, чем помогала их союзу. Может быть, Вселенная откладывает то, что она не одобряет?

Когда свадьба наконец состоялась — без бабули, которая решила не присутствовать, — это стало почти катарсисом для всех, даже для меня. Стоя у алтаря, я в основном держал голову опущенной, глядя в пол, как во время похорон мамочки, но несколько раз украдкой бросал взгляды на жениха и невесту и каждый раз думал: Повезло вам.

А также: Прощайте.

Я без сомнений знал, что этот брак отнимет у нас па. Не в каком-то реальном смысле, не каким-либо преднамеренным или злонамеренным образом, но тем не менее — отнимет. Он входил в новое, замкнутое, плотно изолированное пространство. Я предсказывал, что мы с Вилли будем реже видеться с па, и это оставило у меня смешанные чувства. Мне не нравилось терять второго родителя, и у меня были сложные чувства по поводу приобретения приёмного родителя, которая, как я полагал, недавно принесла меня в жертву на алтарь своего личного пиара. Но я видел улыбку па, и с этим было трудно спорить, и ещё труднее отрицать причину: Камилла. Мне много всего хотелось, но я был удивлён, обнаружив на их свадьбе, что одна из вещей, которых я хотел больше всего, по-прежнему — чтобы отец был счастлив.

Забавно, но я даже хотел, чтобы Камилла была счастлива.

Может быть, не такая она будет опасная, если будет счастлива?

Есть опубликованные сообщения о том, что мы с Вилли тайком вышли из церкви и повесили на их машину таблички "МОЛОДОЖЁНЫ". Это были не мы. Я мог повесить табличку: "БУДЬТЕ СЧАСТЛИВЫ". Если бы тогда подумал об этом.

Я помню, как смотрел, как они отъезжают, и думал: они счастливы. Они действительно счастливы.

Чёрт, я бы хотел, чтобы все мы были счастливы.

49

ПРИМЕРНО В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ, незадолго до свадьбы или, возможно, сразу после, мы с Вилли отправились тренироваться в Британскую специальную лодочную службу. Это не было официальной тренировкой. Просто немного мальчиков и игрушек, как мы это называли. В основном это была забава, хотя она и выросла из давней и торжественной традиции.

Наша семья всегда поддерживала тесные связи с британскими военными. Иногда это означало официальный визит, иногда обычный обед. Иногда это означало приватную беседу с теми, кто вернулся с войн. Но иногда это означало участие в строгих упражнениях. Ничто так не проявляло уважения к военным, как то, что они делали или пытались делать.

Такие учения всегда держались в секрете от прессы. Военные предпочитали именно это, и, видит бог, члены королевской семьи тоже.

Именно мамочка взяла нас с Вилли на первые военные учения — в “дом смерти” в Херефордшире. Нас троих поместили в комнату, велев не двигаться. Затем в комнате стало темно. Взвод вышиб дверь ногой. Они бросали светошумовые гранаты, напугав нас до чёртиков, что и было их целью. Они хотели научить нас, как реагировать, “если когда-нибудь” наши жизни окажутся в опасности.

Если когда-нибудь? Мы только рассмеялись. Вы видели нашу почту?

Но этот день с Вилли был другим. Больше физухи, больше активности. Меньше обучения, больше адреналина. Мы промчались через Пул-Харбор на скоростных катерах, “атаковали” фрегат, вскарабкались по его вантовым лестницам, стреляя из 9-мм MP5, заряженных пейнтбольными патронами. В одном упражнении мы сбежали по металлической лестнице в трюм фрегата. Кто-то выключил свет, я полагаю, чтобы было интереснее. В кромешной темноте, в четырёх шагах от подножия, я упал левым коленом на болт, торчащий из пола.

Ослепляющая боль.

Мне удалось встать, продолжить движение, закончить упражнение. Но в конце упражнения мы спрыгнули с вертолетной площадки лодки в воду, и оказалось, что моё колено не работает. Вся нога не работала. Когда я вышел из воды и снял гидрокостюм, Вилли посмотрел вниз и побледнел.

Из моего колена хлестала кровь.

Парамедики прибыли через несколько минут.

Несколько недель спустя дворец объявил, что моё вступление в армию отложено. На неопределённое время.

Репортёры потребовали объяснить, почему.

Из дворца сообщили: Принц Гарри поранил колено, играя в регби.

После чтения газет нога заледенела и приподнялась, я запрокинул голову и рассмеялся. Я не мог не насладиться маленькой частицей самодовольного ликования, когда газеты, в кои-то веки, невольно напечатали ложь обо мне.

Однако вскоре они отомстили. Они начали продвигать историю о том, что я боялся идти в армию, отлынивал, используя фальшивую травму колена как способ оттянуть время.

Они сказали, что я был трусом.

50

У ОДНОГО ИЗ ДРУЗЕЙ ВИЛЛИ была вечеринка по случаю дня рождения. В сельской местности недалеко от Глостершира. Это была не просто вечеринка по случаю дня рождения, это была костюмированная вечеринка с кринжовой тематикой. Туземцы и колонизаторы. Гости должны были одеваться соответствующим образом.

Январь 2005 года.

Я не любил костюмированные вечеринки. И особенно терпеть не мог тематические. На последний день рождения Вилли, или позапрошлый, он устроил костюмированную вечеринку на тему: "Из Африки". Я находил это раздражающим и сбивающим с толку. Каждый раз, когда я отправлялся в Африку, я надевал шорты и футболку, может быть, кикои. Это подойдёт, Вилли? Но это было во много раз хуже.

У меня в гардеробе не было ни одного предмета местной или колониальной одежды. Я жил с па и Камиллой несколько дней в Сент-Джеймсе, несколько дней в Хайгроуве, я не разбирал чемоданы, так что мне было плевать на одежду. Большую часть дней я выглядел так, будто одевался в очень тёмной комнате с беспорядком. Поэтому костюмированная вечеринка с определённой тематикой была моим кошмаром.

Пропустить её? Нельзя.

Вилли, однако, настоял на своём. Мы найдём тебе что-нибудь из одежды, Гарольд.

Его новая подружка обещала помочь.

Мне понравилась его новая подружка. Она была беззаботной, милой, доброй. Она провела год во Флоренции, разбиралась в фотографии, искусстве. И одежде. Она любила одежду.

Ее звали Кейт. Я забыл, какую туземную или колониальную вещь она надела на ту вечеринку, но с её помощью Вилли выбрал для себя какой-то… кошачий наряд. Облегающее трико с (я правильно это помню?) упругим, пружинистым хвостом. Он примерил его для нас и выглядел как нечто среднее между Тигрой и Барышниковым. Мы с Кейт отлично провели время, показывая на него пальцами и катаясь по полу от смеха. Это было нелепо, особенно в трёхстороннем зеркале.

Но нелепость, по их обоим словам, была смыслом предстоящей вечеринки.

Мне нравилось видеть, как Кейт смеется. А ещё больше, мне нравилось её смешить. И у меня это неплохо получалось. Моя прозрачно глупая сторона соединилась с её сильно замаскированной глупой стороной. Всякий раз, когда я беспокоился, что Кейт будет той, кто заберёт у меня Вилли, я утешал себя мыслями о том, как мы будем смеяться вместе в будущем, и говорил себе, как было бы здорово, если бы у меня была девушка, которая бы смеялась вместе с нами. Может быть, это будет Челси.

Может быть, я смогу рассмешить Кейт своим костюмом.

Но что это будет за костюм? Кем будет Гарольд? Это стало нашей постоянной темой.

В день вечеринки было решено, что я поеду в соседнюю деревню Нейлсворт, где был известный магазин костюмов. Конечно, я там что-нибудь найду.

Это воспоминания немного размыты, хотя некоторые вещи вспоминаются достаточно ясно. В магазине стоял незабываемый запах. Я помню его затхлый, заплесневелый аромат с оттенком чего-то ещё, чего-то неопределимого, какого-то переносимого по воздуху побочного продукта плотно закрытой комнаты, содержащей сотни пар брюк, которыми на протяжении нескольких десятилетий пользовались тысячи людей.

Я прошёлся вверх и вниз по рядам, просматривая стеллажи, но не увидел ничего, что мне понравилось. Поскольку время поджимало, я сузил свои возможности до двух.

Униформа британского пилота.

И нацистская форма песочного цвета.

Со свастикой на рукаве.

И плоская кепка.

Я позвонил Вилли и Кейт, спросил, что они думают.

Нацистская форма, сказали они.

Я взял его напрокат, плюс дурацкие усы, и вернулся в дом. Я всё это примерил. Они оба взвыли. Хуже, чем трико Вилли! Гораздо нелепее!

Что, опять же, и было нужно.

Но усы нуждались в обрезке, поэтому я обрезал длинные кусочки на концах, сделав из них настоящего гитлеровские усики. Затем надел брюки-карго.

Мы отправились на вечеринку, где никто и не взглянул на мой костюм. Все туземцы и колонисты были больше сосредоточены на том, чтобы напиться и полапать друг друга. Никто не обратил на меня никакого внимания, что я расценил как маленькую победу.

Кто-то, однако, сделал снимки. Несколько дней спустя этот кто-то увидел возможность заработать немного денег или какие-то неприятности и разыскал репортёра. Сколько дадите за снимки с недавней вечеринки, на которой присутствовали молодые члены королевской семьи?

Считалось, что главной жемчужиной фотографий будет Вилли в трико.

Но репортёр заметил кое-что ещё. Эй, а это что такое? Запасной? В костюме нациста?

Согласно сообщениям, пришлось немного поторговаться из-за цены. Сошлись на сумме в 5 тысяч фунтов, и несколько недель спустя фотография появилась во всех известных газетах мира под огромными заголовками.

Хайль Гарри!

Наследник с отклонениями.

Королевский ад, за который придётся заплатить.

То, что последовало за этим, было огненной бурей, которая, как мне временами казалось, поглотит меня. И я чувствовал, что заслуживаю того, чтобы меня поглотили. В течение следующих нескольких недель и месяцев были моменты, когда я думал, что могу умереть от стыда.

Типичной реакцией на фотографии было: Каким местом он вообще думал? Самым простым ответом было: Я не думал. Когда я увидел фотографии, то сразу понял, что мозг был отключён, что, возможно, он уже давно отключился. Хотелось пройтись по Британии, стучать в двери и объяснять людям: Я не подумал. Я не хотел ничего плохого. Но это не имело бы никакого значения. Приговор был быстрым и суровым: я либо тайный нацист, либо умственно отсталый.

Я обратился к Вилли. Он сочувствовал, но сказать было особо нечего. Потом я позвонил па. К моему удивлению, он был спокоен. Сначала я заподозрил неладное. Подумал, что, возможно, он рассматривает мои неприятности как ещё одну возможность усилить свой пиар. Но он говорил со мной с такой нежностью, с таким искренним состраданием, что я был обезоружен. И благодарен.

Он не стал приукрашивать факты. Дорогой мальчик, как ты мог быть таким глупым? Мои щёки горели. Знаю, знаю. Но он быстро продолжил, сказав, что это была глупость молодости, что он помнит, как его публично поносили за юношеские грехи, и это было несправедливо, потому что молодость — это время, когда ты, по определению, не закончен. Ты по-прежнему растёшь, развиваешься, учишься, сказал он. Он специально не упоминал ни о каких своих юношеских унижениях, но я знал. Его самые интимные разговоры просочились в сеть, его самые непродуманные высказывания раструбили. Допрашивали его бывших подружек, их оценки его занятий любовью попали в таблоиды и даже книги. Он знал, что такое унижение.

Он пообещал, что ярость по этому поводу пройдет, стыд исчезнет. Я любил его за это обещание, хотя — или, может быть, потому — что знал, что оно ложное. Стыд никогда не исчезнет. И не должен.

День за днём скандал разрастался. Меня ругали в газетах, по радио, по телевидению. Члены парламента призвали насадить мою голову на пику. Один сказал, что мне следует запретить въезд в Сандхерст.

Поэтому, по мнению сотрудников па, для очистки репутации потребуется некоторое действие. Мне совершить какое-то публичное искупление.

Я согласен, сказал я. Чем скорее, тем лучше.

Итак, па отправил меня к святому человеку.

51

БОРОДАТЫЙ, В ОЧКАХ, с глубокими морщинами на лице и тёмными мудрыми глазами, он был главным раввином Британии, так мне говорили. Но сразу же я увидел, что он был чем-то большим. Выдающийся учёный, религиозный философ, плодовитый писатель, автор более двух десятков книг, он проводил много дней, глядя в окна и размышляя о первопричинах печали, зла, ненависти.

Он предложил мне чашку чая, а затем сразу же начал. Он не стеснялся в выражениях. Он осудил мои действия. Он не злился, но это должно было быть сделано. Закрыть глаза на это было невозможно. Он также поместил мою глупость в исторический контекст. Он говорил о 6 миллионах, уничтоженных. Евреи, поляки, инакомыслящие, интеллектуалы, гомосексуалисты. Дети, младенцы, старики превратились в пепел и дым.

Несколько коротких десятилетий назад.

Я приехала к нему домой, чувствуя стыд. Я и теперь чувствовал что-то ещё, бездонное отвращение к самому себе.

Но это не было целью раввина. Конечно, он вряд ли хотел, чтобы я просто так ушёл от него. Он убеждал меня не расстраиваться из-за своей ошибки, а вместо этого быть мотивированным. Он говорил со мной с тем качеством, которое часто встречается у по-настоящему мудрых людей, — прощением. Он заверил меня, что люди совершают и говорят глупости, но это не обязательно должно быть их внутренней природой. По его словам, я показывал свою истинную природу, стремясь искупить вину. В поисках избавления.

В той мере, в какой он был способен и квалифицирован, он отпустил мне грехи. Он дал мне благодать. Он велел мне поднять голову, идти вперёд, использовать этот опыт, чтобы сделать мир лучше. Стать учителем этого мероприятия. Хеннерсу, подумал я, понравилось бы, как это звучит.

Хеннерс с его любовью к преподаванию.

Что бы я ни делал, всё громче раздавались призывы отстранить меня от службы в армии. Высшее руководство, однако, держалось стойко. По их словам, если принц Гарри во время службы в армии будет изображать фюрера, его накажут.

Но он ещё не в армии, добавили они.

Так что он совершенно свободен быть тупицей.

52

ОН ДОЛЖЕН БЫЛ СТАТЬ НАШИМ НОВЫМ личным секретарем: его звали Джейми Лоутер-Пинкертон. Но я не помню, чтобы мы с Вилли называли его как-то иначе, чем JLP.

Надо было просто назвать его Марко II. Или, может быть, Марко 2.0. Он должен был заменить Марко, но также и стать более официальной, подробной, постоянной версией нашего дорогого друга.

Нам сказали, что всё, что Марко делал неофициально, присматривал, направлял и консультировал, JLP теперь будет делать официально. На самом деле именно Марко нашел JLP и порекомендовал его па, а затем обучил его. Так что мы уже доверяли этому человеку с самого начала. Он пришел с этой важнейшей печатью одобрения. Марко сказал, что он хороший человек.

Глубоко спокойный, слегка чопорный, JLP носил блестящие золотые запонки и золотое кольцо с печаткой, символы его честности, постоянства и непоколебимой веры в определённую разновидность непоколебимого стиля. У нас всегда было ощущение, что даже в утро Армагеддона JLP наденет эти амулеты перед выходом из дома.

Однако, несмотря на слюни и лоск, на эмалированную внешность, JLP был силой, продуктом лучшей военной подготовки Британии, что означало, помимо всего прочего, что он не занимался ерундой. Он не занимался этим сам, не давал заниматься другим, и все, повсюду, казалось, знали. Когда британские официальные лица решили начать массированное наступление против колумбийского наркокартеля, они выбрали JLP для руководства. Когда актёр Юэн Макгрегор решил отправиться в трёхмесячное путешествие на мотоцикле по Монголии, Сибири и Украине, для которого ему потребовалась бы тренировка по выживанию, он обратился к JLP.

Для меня лучшей чертой JLP было его почтение к истине, опыт в истине. Он был полной противоположностью стольким людям в правительстве и работающим во дворце. Итак, вскоре после того, как он начал работать на нас с Вилли, я попросил его добыть мне немного правды — в виде секретных полицейских досье об аварии мамочки.

Он посмотрел вниз, отвёл взгляд. Да, он работал на Вилли и на меня, но он также заботился о нас и о традициях, субординации. Моя просьба, казалось, ставила под угрозу всё. Он поморщился и нахмурил лоб, аморфную область, поскольку у JLP было не так много волос. Наконец, он пригладил угольную щетину, оставшуюся с каждой стороны, и сказал, что, если он раздобудет указанные файлы, это будет очень огорчительно для меня. Действительно, очень огорчительно, Гарри.

Да. Я знаю. В каком-то смысле.

Он кивнул. А. Хм. Понимаю.

Несколько дней спустя он привёл меня в крошечный офис на задней лестнице в Сент-Джеймсском дворце и вручил мне коричневый конверт с надписью "НЕ СГИБАТЬ". Он сказал, что решил не показывать мне всё полицейские досье. Он просмотрел его и удалил самые… “сложные” материалы. Ради тебя.

Я был расстроен. Но не стал спорить. Если JLP думал, что я не выдержу, вероятно, я правда не выдержу.

Я поблагодарил его за то, что он оберегает меня.

Он сказал, что оставит меня наедине, а затем вышел.

Я сделал несколько вдохов и открыл файл.

Фотографии снаружи. Снаружи туннеля, в котором произошла авария. Фотографии въезда в туннель.

Фотографии внутри. В нескольких футах внутри туннеля.

Фотографии глубоко внутри. Глубоко внутри туннеля. Смотрю в туннель и на другой конец.

Наконец… крупные планы разбитого Мерседеса, который, как говорили, въехал в туннель около полуночи и так и не выехал.

Все, казалось, были полицейскими фотографиями. Но потом я понял, что многие, если не большинство, были от папарацци и других фотографов на месте происшествия. Парижская полиция изъяла их камеры. Некоторые фотографии были сделаны через несколько мгновений после катастрофы, некоторые гораздо позже. На некоторых были изображены прогуливающиеся полицейские, на других — толпящиеся и глазеющие зеваки. Всё это создавало ощущение хаоса, атмосферы непотребного карнавала.

Потом появились более подробные фотографии, более чёткие, с близкого расстояния, внутри Мерседеса. Там было безжизненное тело мамочкиного друга, который, как я теперь знал, был её бойфрендом. Там был её телохранитель, который выжил в аварии, хотя и получил ужасные травмы. И там был водитель, навалившийся на руль. Многие обвиняли его в катастрофе, потому что в его крови якобы был алкоголь, а также потому, что он был мёртв и не мог ответить.

Наконец я добрался до фотографий мамочки. Вокруг неё были огни, ауры, почти ореолы. Как странно. Цвет огней был того же цвета, что и её волосы — золотистый. Я не знал, что это за огни, я не мог себе представить, хотя и придумывал всевозможные сверхъестественные объяснения.

Когда я осознал их истинное происхождение, внутри всё сжалось.

Вспышки. Это были вспышки. И среди вспышек призрачно виднелись лица и полу-лица, папарацци, их отражения, преломленные на гладких металлических поверхностях и ветровых стеклах. Те, кто преследовал её… не переставали снимать её, пока она лежала между сиденьями, без сознания или в полубессознательном состоянии, и в своем безумии они иногда случайно фотографировали друг друга. Ни один из них не проверил её состояние, не предложил помощи, даже не утешил её. Они просто снимали, снимали, снимали.

Я не знал. Мне это не снилось. Мне говорили, что папарацци преследовали мамочку, что они охотились на неё, как стая диких собак, но я никогда не осмеливалась представить, что, подобно диким собакам, они также пировали на её беззащитном теле. До этого момента я не знал, что последнее, что мамочка видела на этой земле, была вспышка.

Если не…Теперь я гораздо внимательнее присмотрелся к мамочке: никаких видимых повреждений. Она лежала ничком, снаружи, но в целом… в порядке. Лучше, чем в порядке. Её тёмный блейзер, сияющие волосы, сияющая кожа — врачи в больнице, куда её доставили, не переставали отмечать, насколько она красива. Я вздрогнул, пытаясь заставить себя заплакать, но не смог, потому что она была такой милой и такой живой.

Возможно, фотографии, которые утаил JLP, были более точными. Может быть, они показали смерть в более простых картинках. Но я не слишком внимательно рассматривал эту возможность. Я захлопнул папку и сказал: Она прячется.

Я запросил это досье, потому что искал доказательства, а досье ничего не доказывало, кроме того, что мамочка попала в автомобильную аварию, после которой она выглядела, в целом, невредимой, в то время как те, кто преследовал её, продолжали её преследовать. И это всё. Вместо доказательств, я получил ещё больше причин для гнева. В том маленьком кабинете, пока я сидел перед конвертом с надписью НЕ СГИБАТЬ, спустилась красная пелена, и это была не пелена — это была лавина.

53

Я НЁС НЕБОЛЬШУЮ СУМКУ, в которой лежало несколько личных вещей и гладильную доску стандартного размера, которую я небрежно держал под мышкой, как доску для серфинга. Так мне приказала армия. С этого момента мои рубашки и брюки не должны будут иметь ни одной складки.

Я умел пользоваться гладильной доской настолько, насколько умел ездить на танке, если не меньше. Но теперь это была проблема армии. Теперь я был проблемой армии.

Я пожелал им удачи.

Как и па. Именно он привёз меня в Кэмберли, графство Суррей, в Королевскую военную академию в Сандхерсте.

Май 2005 года.

Он стоял в сторонке и наблюдал, как я надеваю свой красный бейдж с именем "УЭЛЬС", затем регистрируюсь. Он рассказал журналистам, как он горд.

Затем протянул руку. Ступай, дорогой мальчик.

Фотосессия. Щелчок.

Меня определили во взвод из 29 молодых парней и девушек. Рано утром следующего дня, натянув новые боевые доспехи, мы вошли в древнюю комнату, которой сотни лет. Мы чувствовали запах истории — казалось, он исходил от обшитых деревянными панелями стен, как пар. Мы произнесли клятву королеве. Я клянусь в верности короне и стране…Парень рядом со мной ткнул меня локтем в ребра. Держу пари, ты говоришь "бабуля", а не "королева"!

Это был последний раз за следующие пять недель, когда он или кто-либо другой отважился пошутить. В учебном лагере не было ничего смешного.

Учебный лагерь — такое мягкое название для того, что произошло. Мы были доведены до предела — физически, ментально, духовно. Нас отвели — или потащили — в место за пределами наших возможностей, а затем немного дальше, солидная группа симпатичных садистов, называемых старшими сержантами. Большие, громкие, чрезвычайно мужественные мужчины — и всё же у всех у них были крошечные собачки. Я никогда не слышал и не читал объяснения этому и не могу рискнуть судить об этом. Я только скажу, что было странно видеть этих богатых тестостероном в основном лысых людоедов, воркующих со своими пуделями, ши-цу и мопсами.

Я бы сказал, что они обращались с нами как с собаками, за исключением того, что они обращались со своими собаками намного лучше. Нам они никогда не говорили: Вот хороший мальчик! Они лезли нам в лицо, кричали на нас сквозь облака своего лосьона после бритья и никогда, никогда не унимались. Они унижали нас, изводили, кричали и не скрывали своих намерений. Они хотели сломить нас.

Если они не смогли сломить нас, блестяще. Добро пожаловать в армию! Если они могли, то ещё лучше. Лучше знать, как это делается. Лучше, чтобы они сломили нас, чем враг. Они использовали самые разные подходы. Физическое принуждение, психологическое запугивание — и юмор? Я помню, как один старших сержантов оттащил меня в сторону. Мистер Уэльс, однажды я был на страже в Виндзорском замке, одетый в медвежью шкуру, и тут появился мальчик, который забросал мне гравием ботинки! И этот мальчик…это был ТЫ!

Он шутил, но я не был уверен, что мне следует смеяться, и не был уверен, что это правда. Я не узнал его, и уж точно не помнил, чтобы сыпал гравием на кого-нибудь из гвардейцев. Но если это было правдой, я извинился и надеялся, что мы сможем оставить это позади.

В течение двух недель несколько курсантов выбыли. Мы просыпались и видели, что их кровати застелены, а вещи исчезли. Никто не думал о них плохо. Это дерьмо было не для всех. Некоторые из моих товарищей-курсантов признавались перед отбоем, что боятся быть следующими.

Однако я так никогда не говорил. По большей части со мной всё было в порядке. Учебный лагерь не был пикником, но я никогда не сомневался в том, что нахожусь именно там, где мне предназначено быть. Они не смогут сломить меня, — думал я. Интересно, подумал я, это потому, что я уже сломлен?

Кроме того, что бы они с нами ни делали, это делалось вдали от прессы, так что для меня каждый день был своего рода праздником. Учебный центр был похож на клуб Н. Независимо от того, что делали с нами старшие сержанты, всегда, всегда был компенсационный бонус в виде отсутствия папарацци. Ничто не могло навредить мне там, где пресса не может меня найти.

А потом они нашли меня. Репортёр из The Sun пробрался на территорию и шатался вокруг, держа в руках фальшивую бомбу, пытаясь доказать — что? Никто не знал. The Sun сказала, что их репортёр, этот фальшивый фланер, пытался разоблачить слабую охрану учебного центра, чтобы доказать, что принц Гарри подвергается опасности.

По-настоящему пугающим было то, что некоторые читатели действительно верили в этот вздор.

54

КАЖДЫЙ ДЕНЬ, просыпаясь в пять утра, мы были вынуждены выпивать огромную бутылку воды. Бутылка была армейской, из чёрного пластика, оставшаяся со времен англо-бурской войны. Любая жидкость внутри имела вкус пластика первого поколения. И мочи. К тому же, это была тёплая моча. Итак, после поглощения такого количества воды, за несколько мгновений до того, как отправиться на утреннюю пробежку, некоторые из нас падали на землю и блевали этой водой.

Неважно. На следующий день приходилось снова глотать эту пластиковую мочу из той же бутылки, а затем выходить на очередную пробежку после рвоты.

О, этот бег. Мы постоянно бегали. Мы бежали по дорожке. Мы бежали по дороге. Мы бежали через густой лес. Мы бежали по лугам. Иногда мы бежали с 40 килограммами на спине, иногда несли огромное бревно. Мы бежали, и бежали, и бежали, пока не теряли сознание, что иногда случалось, пока мы бежали. Мы лежали там, в полубессознательном состоянии, двигая ногами, как спящие собаки, гоняющиеся за белками.

В перерывах между пробежками мы лазили по канатам, бросались на стены, сталкивались друг с другом. Ночью что-то большее, чем боль, прокрадывалось в наши кости. Это была глубокая, дрожащая пульсация. Не было никакого способа пережить эту пульсацию, кроме как отделиться от неё, сказать своему разуму, что ты не она. Отдели себя от самого себя. Старшие сержанты сказали, что это было частью их Грандиозного плана. Убейте свое "я".

Тогда мы все были бы на одной волне. Тогда мы действительно были бы одним Целым.

Они обещали, что по мере того, как исчезает примат "я", идея служения берёт верх.

Взвод, страна — это всё, что вы будете знаете, курсанты. И этого, черт возьми, будет вполне достаточно.

Я не мог сказать, как другие курсанты относились ко всему этому, но я полностью подчинился. Моё "я"? Я был более чем готов сбросить этот мёртвый груз. Личность? Заберите её.

Я мог бы понять, что для кого-то, привязанного к своему "я", своей идентичности, этот опыт может быть суровым. Но не для меня. Я радовался тому, как медленно, неуклонно чувствовал, что превращаюсь в сущность, удаляются загрязнения, остаётся только жизненный материал.

Немного похоже на то, что произошло в Тулумбилле. Только ещё сильнее.

Все это казалось огромным подарком от старших сержантов, от Содружества.

Я любил их за это. Ночью, прежде чем отключиться, я благодарил.

55

ПОСЛЕ ПЕРВЫХ ПЯТИ НЕДЕЛЬ, после закрытия учебного лагеря, старшие сержанты расслабились. Совсем чуть-чуть. Они не так сильно кричали на нас. Они обращались с нами как с солдатами.

Теперь для нас пришла пора узнать о войне. Как её проводить, как в ней победить. Частично это были донельзя скучные уроки в классных комнатах. Мне больше нравились упражнения, имитирующие различные способы быть убитым или же нет, в зависимости от обстоятельств.

Этот курс назывался CBRN: Химическое, биологическое, радиологическое, ядерное оружие. Мы практиковались в надевании защитного снаряжения, снятии его, чистке и стирании ядов и другой гадости, которую могли сбросить или распылить на нас. Мы рыли бесчисленные траншеи, надевали маски, сворачивались в позу эмбриона, вновь и вновь повторяя про себя Книгу Откровений.

Однажды старшие сержанты собрали нас у здания из красного кирпича, которое было превращено в газовую камеру. Они приказали нам войти, включили газ. Мы снимали противогазы, снова надевали их и снова снимали. Если не поторопиться, газ заполнит рот и лёгкие. Но быстро это делать получалось не всегда, и в этом был смысл, так что, в конце концов, все наглотались газа. Предполагалось, что учения будут посвящены войне; для меня они были посвящены смерти. Лейтмотивом армейской подготовки была смерть. Как её избежать, но также и как встретиться с ней лицом к лицу.

Поэтому казалось естественным, почти неизбежным, что они посадили нас в автобусы и отвезли на военное кладбище Бруквуд, постоять на могилах, послушать, как кто-то читает стихотворение.

“В память о павших”.

Стихотворение было написано до самых ужасных войн двадцатого века, поэтому в нем всё ещё чувствовалась невинность.

Они никогда не станут старше,

Как стареем мы, те, кто остался в живых…

Было поразительно, как много в нашем раннем обучении было перемешано, сдобрено поэзией. Слава смерти, красота смерти, необходимость смерти — эти понятия были вбиты в наши головы вместе с навыками, позволяющими избежать смерти. Иногда это было очевидно, но иногда это было прямо у нас перед глазами. Всякий раз, когда нас загоняли в часовню, мы поднимали глаза и видели высеченное на камне: Dulce et decorum est pro patria mori[7].

Приятно и почётно умереть за родину.

Слова, впервые написанные древним римлянином, изгнанником, затем переделанные молодым британским солдатом, погибшим за свою страну. Переделано с иронией, но никто нам об этом не сказал. Они, конечно, были без иронии выгравированы на этом камне.

Поэзия, по-моему, была немного предпочтительнее истории. И психологии. И военной стратегии. Я вздрагиваю, просто вспоминая те долгие часы, эти жесткие стулья в Фарадей-холле и Черчилль-холле, чтение книг и запоминание дат, анализ знаменитых сражений, написание эссе о самых эзотерических концепциях военной стратегии. Для меня это были заключительные испытания Сандхерста.

Будь у меня выбор, я бы провел в учебном лагере ещё пять недель.

Я не раз засыпал в Черчилль-холле.

Вы здесь, мистер Уэльс! Вы уснули!

Нам посоветовали быстро вскакивать, когда хочется спать, чтобы кровь текла быстрее. Но это казалось чересчур воинственным. Вставая, вы тем самым сообщали инструктору, что он (или она) зануда. В каком настроении он будет, когда придёт время ставить оценку за следующую работу?

Недели тянулись одна за другой. На девятой неделе — или это было на десятой? — мы учились метать штыки. Зимнее утро. Поле в Каслмартине, Уэльс. Старшие сержанты включили на полную громкость оглушительную панк-рок-музыку, чтобы поднять наш животный дух, а затем мы бросились на манекены из мешков с песком, подняв штыки, нанося удары и крича: УБИТЬ! УБИТЬ! УБИТЬ!

Когда раздавались свистки и тренировка “заканчивалась”, некоторые парни не могли остановиться. Они продолжали колоть и колоть своих манекенов. Быстрый взгляд на тёмную сторону человеческой натуры. Потом мы все смеялись и притворялись, что не видели того, что только что видели.

Неделя двенадцатая — или, может быть, тринадцатая? — были пистолеты и гранаты. Я стрелял метко. Я стрелял в кроликов, голубей и белок из 22-го калибра с 12 лет.

Но теперь я стал стрелять лучше.

Намного лучше.

56

В КОНЦЕ ЛЕТА НАС отправили в Уэльс и подвергли суровому испытанию под названием марш-бросок. Марш без остановок, прыжки и пробежки в течение нескольких дней, вверх и вниз по бесплодной сельской местности, с грузом снаряжения, привязанного к спинам, эквивалентным весу одного маленького подростка. Хуже того, Европа переживала историческую волну жары, и мы отправились на «гребень волны», в самый жаркий день в году.

Пятница. Нам сказали, что учения продлятся до вечера воскресенья.

Поздно вечером в субботу, во время единственного вынужденного отдыха, мы спали в мешках на грунтовой дороге. Через два часа нас разбудил гром и сильный дождь. Я был в команде из 5 человек, и мы встали, подставили лица дождю, пили капли. Это было так хорошо.

Но потом мы промокли. И пришло время снова выступать в поход.

Промокшие насквозь, под проливным дождём, марширующие теперь стали кем-то другими. Мы кряхтели, тяжело дышали, стонали, скользили. Постепенно я почувствовал, что решимость начинает ослабевать.

На кратковременной остановке на контрольно-пропускном пункте я почувствовал жжение на ноге. Сел на землю, стянул правый ботинок и носок, и кожа со стопы слезла вместе с носком.

Траншейная стопа.

Солдат рядом со мной покачал головой. Дерьмо. Ты не можешь продолжать.

Я был опустошён. Но, признаюсь, также испытал облегчение.

Мы ехали по просёлочной дороге. На соседнем поле стояла машина скорой помощи. Я, пошатываясь, направился к ней. Когда я подошёл ближе, медики подняли меня на открытую заднюю дверь. Они осмотрели мои ноги и сказали, что этот марш для меня окончен.

Я кивнул и упал ничком.

Моя команда готовилась к отъезду. До свидания, парни. Увидимся в лагере.

Но потом появился один из наших старших сержантов. Старший сержант Спенс. Он позвал меня на пару слов. Я спрыгнул через заднюю дверь и захромал рядом с ним к ближайшему дереву.

Повернувшись спиной к дереву, он заговорил со мной ровным тоном. Это был первый раз за несколько месяцев, когда он не кричал на меня.

Мистер Уэльс, предстоит последний рывок. Вам буквально осталось 6 или 8 миль — вот и всё. Знаю, знаю, твои ноги — дерьмо, но я советую вам не сдаваться. Я знаю, что вы можете дойти до конца. И вы знаете, что можете. Двигайтесь дальше. Вы никогда не простите себя, если не дойдёте.

Он ушел.

Я, прихрамывая, вернулся в "скорую помощь", попросил всю их ленту из оксида цинка. Я плотно обмотал ноги и засунул их обратно в ботинки.

В гору, под гору, вперёд, я продолжал, пытаясь думать о других вещах, чтобы отвлечься от боли. Мы приблизились к ручью. Ледяная вода будет избавлением, подумал я. Но нет.

Всё, что я мог чувствовать, — это камни, прилегавшие к оголенной плоти.

Последние 4 мили были одними из самых трудных шагов, которые я когда-либо делал на этой планете. Когда мы пересекли финишную черту, я начал учащенно дышать от облегчения.

Час спустя, вернувшись в лагерь, все надели кроссовки. В течение следующих нескольких дней мы слонялись по казармам, как старики.

Но гордые старики.

В какой-то момент я, прихрамывая, подошёл к старшему сержанту Спенсу, поблагодарил его. Он слегка улыбнулся и ушёл.

57

НЕСМОТРЯ НА УСТАЛОСТЬ, и немного одиночество, я светился изнутри. Я был в лучшей форме своей жизни, думал и видел яснее, чем когда-либо прежде. Это чувство мало чем отличалось от того, что описывают люди, вступающие в монашеские ордена. Всё, казалось, светилось.

Как и у монахов, у каждого курсанта была своя комнатка. В ней всегда должен быть безупречный порядок. Маленькая кровать должна была быть аккуратно застелена. Чёрные ботинки должны быть начищены, сверкая, будто от свежей краски. Двери комнаток должны быть всегда открыты. Даже если ты закроешь дверь на ночь, старшие сержанты могли — и часто это делали — войти к тебе в любое время.

Некоторые кадеты горько жаловались. Никакого личного пространства!

Я только смеялся. Личное пространство? Что это такое?

В конце каждого дня я сидел в своей комнатке, натирал ботинки, плевал на них, натирал до зеркального блеска, в который мог видеть свою остриженную голову. Независимо от того, в какое учреждение я попал, казалось, что трагически плохая стрижка должна была быть сделана первым делом. Потом я писал Челси. (Мне разрешили оставить мобильный телефон по соображениям безопасности.) Я рассказывал ей, как идут дела, говорил, что скучаю по ней. Затем я давал телефон другим курсантам, которые, возможно, хотели написать своим девушкам или парням.

Потом был отбой.

Никаких проблем. Я больше даже отдалённо не боялся темноты.

58

ТЕПЕРЬ ЭТО БЫЛО ОФИЦИАЛЬНО. Я больше не был принцем Гарри. Я был вторым лейтенантом Уэльским из "Блюз энд Роялз", второго старейшего полка британской армии, части домашней кавалерии, телохранителей монарха.

“Выпуск”, как они это назвали, состоялся 12 апреля 2006 года.

Рядом были па и Камилла, дедушка, Тигги и Марко.

И, конечно же, бабуля.

Она десятилетиями не присутствовала на выпускном параде, и её появление было невероятной честью. Она открыто улыбалась, когда я проходил мимо.

И Вилли отдал мне честь. Теперь он тоже был в Сандхерсте. Коллега-курсант. (Он начал после меня, потому что сначала поступил в университет.) Он не мог прибегнуть к своему обычному поведению, когда мы жили в одном заведении, не мог притвориться, что не знает меня — иначе это было бы несоблюдение субординации.

На один краткий миг Запасной оказался выше по рангу, чем Наследник.

Бабуля осмотрела войска. Когда она подошла ко мне, она сказала: О… привет.

Я улыбнулся. И покраснел.

За церемонией вручения наград заиграла песня “Auld Lang Syne”, а затем адъютант колледжа поднялся на своем белом коне по ступеням Старого колледжа.

Наконец, был обед в Старом колледже. Бабуля произнесла прекрасную речь. Когда день подошёл к концу, взрослые ушли, и началась настоящая вечеринка. Вечер серьёзной выпивки, хриплого смеха. Моей парой была Челси. В конце концов произошёл, так сказать, второй выпуск.

На следующее утро я проснулся с широкой улыбкой и лёгкой головной болью.

Следующая остановка, сказал я зеркалу для бритья, Ирак.

В частности, южный Ирак. Моему подразделению предстояло сменить другое подразделение, которое потратило месяцы на передовую разведку. Опасная работа, постоянно уворачиваться от придорожных самодельных взрывных устройств и снайперов. В том же месяце было убито 10 британских солдат. За предыдущие 6 месяцев — 40.

Я заглянул себе в душу. Я не испытывал страха. Я был предан делу. Я был полон нетерпения. Но также: война, смерть, что угодно, — всё было лучше, чем оставаться в Британии, которая была своего рода битвой. Совсем недавно в газетах появилась статья о том, что Вилли оставил мне голосовое сообщение, выдавая себя за Челси. Также опубликовали статью о том, как я обратился к JLP за помощью в исследовательском проекте в Сандхерсте. Обе истории, на этот раз, были правдой. Вопрос был в том, откуда газетам могли быть известны такие глубоко личные вещи?

От этого я стал параноиком. Вилли тоже. Я по-другому взглянул на так называемую мамочкину паранойю, посмотрел на неё совсем другими глазами.

Мы начали изучать наш внутренний круг, расспрашивать наших самых надёжных друзей — и их друзей. С кем они общаются? Кому доверяют? Все были под подозрением, потому что иначе нельзя. Мы даже сомневались в телохранителях, а мы всегда боготворили их. (Чёрт возьми, официально я теперь тоже телохранитель — телохранитель королевы.) Они всегда были для нас как старшие братья. Но теперь они тоже были под подозрением.

На долю секунды мы даже усомнились в Марко. Вот насколько ядовитым стало подозрение. Никто не был вне подозрений. Какой-то человек или люди, чрезвычайно близкие мне и Вилли, тайком передавали материалы в газеты, так что нужно было учитывать каждого.

Какое это будет облегчение, подумал я, оказаться в настоящей зоне боевых действий, где всё это не входит в мои повседневные дела.

Пожалуйста, выведите меня на поле боя, где существуют четкие правила ведения боя. Где есть хоть какое-то чувство чести.

Часть 2. Весь в крови, но не сломлен

1

В феврале 2007 года министерство обороны Великобритании сообщило всему миру, что я отправляюсь на службу — буду командовать группой лёгких танков на иракской границе, недалеко от Басры. Это было официально. Я отправлялся на войну.

Реакция общественности была своеобразной. Половина британцев была в ярости, называя ужасным решением риск жизнью младшего внука королевы. Запасной или нет, говорили они, неразумно посылать королевскую особу в зону боевых действий. (Это был первый случай за 25 лет, когда подобное было сделано).

Половина, однако, сказала "браво". Почему к Гарри должно быть особое отношение? Какая пустая трата денег налогоплательщиков — обучать мальчика как солдата, а потом не использовать его.

Если он умрёт, то умрёт, говорили они.

Враг, конечно, считал так же. Во что бы то ни стало, говорили повстанцы, которые пытались разжечь гражданскую войну по всему Ираку, пришлите нам мальчика.

Один из лидеров повстанцев передал официальное приглашение, достойное высшего общества.

«Мы, затаив дыхание, ждём прибытия молодого красивого избалованного принца…».

«У меня был план», — сказал лидер повстанцев. Они собирались похитить меня, а затем решить, что со мной делать — пытать, выкупить, убить.

В заключение, казалось бы, прямо противореча этому плану, он пообещал, что прекрасный принц вернётся к бабушке "без ушей".

Я помню, как услышал это и почувствовал, что кончики моих ушей потеплели. Я вспомнил детство, когда один из друзей предложил мне сделать операцию по пришиванию ушей, чтобы предотвратить или исправить семейное проклятие. Я категорически отказался.

Несколько дней спустя другой лидер повстанцев вспомнил мать. Он сказал, что я должен учиться на её примере, отделиться от семьи. Восстань против империалистов, Гарри.

Иначе, предупредил он, "кровь принца обагрит нашу пустыню".

Я бы беспокоился, если бы Челси услышала всё это, но с тех пор, как мы начали встречаться, она подвергалась такой травле со стороны прессы, что полностью ушла в тень. Газеты для неё не существовали. Интернет был недоступен.

Британские военные, однако, внимательно следили за Сетью. Через 2 месяца после объявления о моём назначении командующий армии, генерал Даннатт, неожиданно отменил его. Помимо публичных угроз со стороны лидеров повстанцев, британская разведка узнала, что мою фотографию распространили среди иракских снайперов с указанием, что я — "цель номер один". Эти снайперы были элитой: недавно они убили 6 британских солдат. Так что миссия просто стала слишком опасной — для меня и для всех, кому могло не повезти оказаться рядом со мной. По оценке Даннатта и других, я стал "магнитом для пуль". А причина, по его словам, заключалась в прессе. В своем публичном заявлении об отмене моей командировки он обвинил журналистов в чрезмерном освещении событий, в диких домыслах, которые "усугубили" уровень угрозы.

Сотрудники па также выступили с публичным заявлением, сказав, что я был "очень разочарован", что не соответствует действительности. Я был раздавлен. Когда до меня дошли первые известия, я был в Виндзорских казармах, сидел со своими ребятами. Я взял паузу, чтобы собраться с мыслями, а затем сообщил им плохие новости. Хотя мы только что вместе провели месяцы, за которые стали братьями по оружию, в путешествиях и тренировках, теперь они были предоставлены сами себе.

Я не просто жалел себя. Я беспокоился о своей команде. Кто-то другой должен был выполнять мою работу, а я должен вечно жить в раздумьях и с чувством вины. Что, если они не справятся?

На следующей неделе несколько газет сообщили, что я нахожусь в глубокой депрессии. Одна или две, однако, сообщили, что резкая смена решения о моей командировке была вызвана моими собственными действиями. Опять я выглядел трусом. Говорили, что я в кулуарах надавил на начальство, чтобы оно дало заднюю.

2

Я ПОДУМЫВАЛ О ТОМ, чтобы уйти из армии. Какой смысл оставаться, если я не могу быть солдатом?

Я обсудил это с Челси. Она была в полной прострации. С одной стороны, не могла скрыть своего облегчения. С другой стороны, знала, как сильно я хочу быть рядом со своей командой. Она знала, что я долгое время чувствовал себя гонимым прессой и что армия была единственной здоровой отдушиной, которую я нашёл.

Она также знала, что я верю в Миссию.

Я посоветовался с Вилли. У него тоже были сложные чувства. Он сочувствовал, как солдат. Но как родственник? Как старший брат с огромным чувством конкуренции? Он не мог заставить себя полностью жалеть о таком повороте событий.

Большую часть времени мы с Вилли не имели никакого отношения ко всей этой чепухе с Наследником и Запасным. Но время от времени меня заносило, и я понимал, что на каком-то уровне это действительно имело для него значение. Профессионально, лично, его волновало, где я нахожусь, что я делаю.

Не получая утешения ни от кого, я искал его в водке и Red Bull. И в джине с тоником. В это время меня фотографировали, когда я входил или выходил из многочисленных пабов, клубов, квартир, где проходили домашние вечеринки в предрассветные часы.

Я не любил просыпаться и видеть свою фотографию на первой странице таблоида. Но больше всего я не мог выносить звука, с которым фотографировали. Этот щелчок, этот ужасный звук, раздающийся из-за плеча, из-за спины или в пределах периферийного зрения, всегда вызывал у меня тревогу, всегда заставлял сердце биться, но после Сандхерста он звучал как щелканье затвора пистолета или звук зазубренного лезвия. А затем, что ещё хуже, ещё более травмирующе, следовала ослепительная вспышка.

Отлично, подумал я. Армия сделала меня более способным распознавать угрозы, чувствовать угрозы, испытывать выброс адреналина перед лицом этих угроз, а теперь она отбрасывает меня в сторону.

Мне было очень, очень плохо.

Папарацци каким-то образом прознали об этом. Примерно в это время они начали доставать меня своими камерами, намеренно, пытаясь разозлить. Они задевали меня, ударяли, толкали или просто били, надеясь поддеть, надеясь, что я отвечу, потому что фото будет лучше, а значит, будет больше денег в карманах. Мой снимок в 2007 году стоил около 30 тысяч фунтов. Первый взнос за квартиру. Но снимок, на котором я делаю что-то агрессивное? Такой может стать первым взносом за загородный коттедж.

Я ввязался в одну драку, которая стала сенсацией. Я ушёл с распухшим носом, а мой телохранитель был в ярости. Ты сделал этих папарацци богатыми, Гарри! Ты доволен?

Счастлив? Нет, сказал я. Нет, я не доволен.

Папарацци всегда были гротескными, но, когда я достиг зрелости, они стали ещё хуже. Это было видно по их глазам, по языку тела. Они стали более смелыми и радикальными, как молодые люди в Ираке. Их муллами были редакторы, те самые, которые поклялись стать лучше после смерти мамы. Редакторы публично пообещали больше никогда не посылать фотографов в погоню за людьми, а теперь, десять лет спустя, они вернулись к своим старым методам. Они оправдывали это тем, что больше не посылали собственных фотографов напрямую; вместо этого они заключали контракты с агентствами, которые посылали фотографов — это абсолютно то же самое. Редакторы по-прежнему подстрекали и щедро вознаграждали головорезов и неудачников преследовать королевскую семью или кого-либо ещё, кому не повезло считаться знаменитым или достойным новостей.

И, казалось, всем было плевать. Помню, как выходил из клуба в Лондоне, и меня окружили 20 фотографов. Они окружили меня, затем полицейскую машину, в которой я сидел, бросились на капот, у всех на лицах были футбольные шарфы и капюшоны на головах — униформа террористов. Это был один из самых страшных моментов в моей жизни, и я знал, что никому до этого нет дела. Цена, которую ты платишь, говорили люди, хотя я никогда не понимал, что они имеют в виду.

Цена за что?

Я был особенно близок с одним из своих телохранителей. Билли. Я называл его Билли Скала, потому что он был таким твёрдым и надёжным. Однажды он закрыл собой гранату, которую кто-то бросил в меня из толпы. К счастью, она оказалась ненастоящей. Я пообещал Билли, что больше не буду расталкивать фотографов. Но я также не мог просто так взять и наброситься на их засады. Поэтому, когда мы выходили из клуба, я сказал: "Тебе придется запихнуть меня в багажник машины, Билли".

Он посмотрел на меня, широко раскрыв глаза. Правда?

Только так у меня не будет соблазна напасть на них, а они не смогут на мне заработать.

Двух зайцев одним ударом.

Я не сказал Билли, что так делала мама.

Так мы придумали очень странный ритуал. Когда я выходил из паба или клуба в 2007 году, то просил машину заехать в подворотню или на подземную парковку, забирался в багажник. Билли закрывал крышку. Я лежал там в темноте, скрестив руки на груди, пока он и ещё один телохранитель везли меня домой. Это было похоже на пребывание в гробу. Мне было всё равно.

3

В десятую годовщину смерти матери мы с Вилли организовали концерт в её честь. Вырученные средства должны были пойти в её любимые благотворительные организации, а также в новую благотворительную организацию, которую я только что основал, — Sentebale. Её миссия: борьба с ВИЧ в Лесото, особенно среди детей. (Sentebale это слово на языке сесото, означающее "незабудка", любимый мамин цветок).

Во время планирования концерта мы с Вилли были без эмоций. Общались только по делу. Это годовщина, мы должны сделать это, и всё. Место должно быть достаточно большим (стадион "Уэмбли"), цена на билеты должна была быть соответствующей (45 фунтов), а артисты должны быть из списка "А" (Элтон Джон, Duran Duran, P. Diddy). Но в ночь мероприятия, стоя за кулисами, глядя на все эти лица, чувствуя эту пульсирующую энергию, эту сдерживаемую любовь и тоску по матери, мы хмурились.

Затем на сцену вышел Элтон. Он сел за рояль, и зал сошел с ума. Я попросил его спеть "Свечу на ветру", но он отказался, не хотел причинять боль. Вместо этого он выбрал: "Твоя песня".

Я надеюсь, ты не против,

Что я облёк в слова,

Как прекрасна жизнь, когда есть ты…

Он пел её с блеском и улыбкой, светясь от хороших воспоминаний. Мы с Вилли попытались проникнуться энергетикой, но тут на экране начали мелькать фотографии мамы. Одна ярче другой. Мы как-то сникли и погрустнели.

Когда песня закончилась, Элтон вскочил и представил нас. Их королевские высочества, принц Уильям и принц Гарри! Аплодисменты были оглушительными, ничего подобного мы никогда не слышали. Нам аплодировали на улицах, на играх в поло, на парадах, в оперных театрах, но никогда в таком огромном месте или в такой напряжённой обстановке. Вилли вышел, я последовал за ним, каждый из нас был одет в пиджак и свободную рубашку, как будто собирались на школьную дискотеку. Мы оба страшно нервничали. На любую тему, но особенно на тему мамы, мы не привыкли выступать публично. (На самом деле, мы не привыкли говорить о ней в узком кругу.) Но стоя перед 65 тыс. человек, и ещё 500 миллионами, смотрящими прямой эфир в 140 странах, мы были парализованы.

Может быть, именно поэтому мы… ничего не сказали? Сейчас я смотрю на запись и поражаюсь. Это был момент, возможно, самый подходящий момент для того, чтобы описать её, копнуть поглубже и найти слова, чтобы напомнить миру о её безупречных качествах, о волшебстве, которое бывает раз в тысячелетие, о её исчезновении. Но мы этого не сделали. Я не говорю, что нужно было воздать ей должное, но, может быть, отдать какую-то небольшую личную дань уважения?

Мы не сделали ничего подобного.

Нам по-прежнему было слишком больно, слишком не по себе.

Единственное, что я сказал, что было настоящим, что шло от сердца, это крик моей команде. Я хочу воспользоваться этой возможностью и передать привет всем ребятам из эскадрона "А", Дворцовой кавалерии, которые сейчас служат в Ираке! Хотел бы я быть там с вами. Мне жаль, что я не там! Но вам и всем остальным, кто сейчас на операции, мы оба хотели бы сказать: «Берегите себя!».

4

Несколько дней спустя я был в Ботсване вместе с Челси. Мы поехали погостить у Тидж и Майка. Ади тоже был там. Первая встреча этих четырёх особенных людей в моей жизни. Как будто я привёз Челси домой, чтобы познакомить с мамой, папой и старшим братом. Серьёзный шаг, мы все знали.

К счастью, она понравилась Тидж, Майку и Ади. И она видела, какие они особенные.

Однажды днем, когда мы все собирались на прогулку, Тидж начала меня подначивать.

Возьми с собой шляпу!

Да, да.

И солнцезащитный крем! Много солнцезащитного крема! Спайк, ты сгоришь с такой бледной кожей!

Ладно, ладно.

Спайк…

Хорошо-о-о, мам.

Оно само сорвалось с языка. Я услышал и остановился. Тидж услышала и тоже остановилась. Но я не поправился. Тидж выглядела потрясённой, но и тронутой. Я тоже был тронут. После этого я всё время называл её мамой. Мне было приятно. Ей тоже. Хотя я всегда старался называть её «ма», а не мамой.

Мама была только одна.

В целом, это была приятная встреча. И всё же я всегда был на взводе. Это было заметно по тому, как много я пил.

В какой-то момент мы с Челси взяли лодку, плавали вверх и вниз по реке, и главное, что я помню это "Southern Comfort" и "Sambuca". (Днём — "Sambuca Gold", ночью — "Sambuca Black".) Я помню, как просыпался утром, уткнувшись лицом в подушку, голова как будто отстёгнута от шеи. Мне было весело, конечно, но я также по-своему справлялся с нерастраченным гневом и чувством вины за то, что не был на войне — не вёл за собой парней. И я не мог этого пережить. Челси и Ади, Тидж и Майк ничего не сказали. Может быть, они ничего не видели. Вероятно, у меня неплохо получалось всё это скрывать. Со стороны моё пьянство, вероятно, выглядело как увлечение вечеринками. И я говорил себе, что так оно и есть. Но в глубине души, на каком-то уровне, я знал.

Что-то должно было измениться. Я знал, что не могу продолжать в том же духе.

Поэтому, как только я вернулся в Британию, я попросил о встрече со своим командиром, полковником Эдом Смитом-Осборном.

Я уважал полковника Эда. И я был очарован им. Он не был собранным, как другие мужчины. Если уж на то пошло, он не был собран, как любой другой человек, с которым я сталкивался. Его основные черты были другими. Твёрдый лоб, чёрные волосы, львиная кровь. Он и выглядел по-другому. Его лицо было длинным, как у лошади, но не по-лошадиному гладким; у него был характерный хохолок волос на каждой щеке. Его глаза были большими, спокойными, выражающими мудрость и стоицизм. У меня глаза, напротив, были налиты кровью после дебоша в Окаванго и метались по сторонам, когда я произносил свою речь.

Полковник, мне нужно как-то вернуться в строй, иначе придётся уволиться из армии.

Не уверен, что полковник Эд поверил моим угрозам. Не уверен, что сам в них верил. Тем не менее, политически, дипломатически, стратегически, он не мог позволить себе сбрасывать их со счетов. Принц в строю был большим активом в сфере связей с общественностью, мощным инструментом вербовки. Он не мог игнорировать тот факт, что, если я сбегу, начальство может обвинить его, а их начальство тоже, и так далее по цепочке.

С другой стороны, многое из того, что я увидел от него в тот день, было подлинной человечностью. Он всё понял. Как солдат, он сочувствовал мне. Он содрогался при мысли о том, что меня не пускают на войну. Он действительно хотел помочь.

Гарри, кое-что можно придумать…

Ирак был навсегда исключен из списка, сказал он. Увы. Боюсь, тут двух вариантов быть не может. Но, может быть, добавил он, Афганистан как вариант.

Я прищурился. Афганистан?

Он пробормотал что-то о том, что это "более безопасный вариант".

Точно… там безопаснее…

Что он там бормотал? В Афганистане в разы опаснее, чем в Ираке. В тот момент у Британии было 7 тысяч солдат в Ираке, и каждый день они участвовали в самых ожесточённых боях со времен Второй мировой войны.

Но кто я такой, чтобы спорить? Если полковник Эд считает Афганистан более безопасным и, если он готов послать меня туда, отлично.

Чем бы я могу заниматься в Афганистане, полковник?

FAC. Передовой авиадиспетчер.

Я моргнул.

Очень востребованная работа, — объяснил он. Перед авиадиспетчером стояла задача организовывать всю воздушную мощь, прикрывать парней на земле, организовывать рейды — не говоря уже о спасении, медицинской эвакуации, и так далее по списку. Это, конечно, не была новая работа, но она стала жизненно важной в этой новой войне.

Почему, сэр?

Потому что чертовы талибы повсюду! И нигде!

Их просто невозможно найти, объяснил он. Местность была слишком рельефной, слишком отдалённой. Горы и пустыни, испещрённые туннелями и пещерами — было похоже на охоту на коз.

Или на призраков. Нужно было смотреть с высоты птичьего полета.

Поскольку у талибов не было ни воздушных сил, ни единого самолёта, это было легко. Мы, британцы, плюс янки, господствовали в воздухе. Но авиадиспетчеры помогали нам использовать это преимущество. Скажем, патрулирующей эскадрилье нужно было знать о близлежащих угрозах. Авиадиспетчер проверял беспилотники, проверял пилотов истребителей, проверял вертолёты, проверял свой высокотехнологичный ноутбук — и создавал 360-градусную картину поля боя.

Допустим, та же эскадрилья внезапно попадала под обстрел. Авиадиспетчер обращается к меню: "Апачи", "Торнадо", "Миражи", F-15, F-16, A-10 — и вызывает самолёты, наиболее подходящие для данной ситуации, или лучшие из имеющихся, а затем наводит их на врага. Используя самое современное оборудование, диспетчеры не просто обрушивали огонь на головы противника, они размещали его там, как корону.

Затем он рассказал мне, что все авиадиспетчеры получают возможность подняться в воздух на "Ястребе" и испытать себя в воздухе.

Когда полковник Эд замолчал, у меня потекли слюнки. Авиадиспетчер, сэр. Когда я улетаю?

Не так быстро.

FAC была очень престижной. Так что придётся потрудиться. Кроме того, это была сложная работа. Все эти технологии и ответственность требовали серьёзной подготовки.

Прежде всего, сказал он. Я должен пройти сложный процесс сертификации.

Где, сэр?

На базе Лиминг.

В… Йоркшир-Дейлс?

5

РАННЯЯ ОСЕНЬ. Сухие каменные стены, лоскутные поля, овцы, перекусывающие на травянистых склонах. Живописные известняковые утесы, скалы и осыпи. Во всех направлениях — ещё одно прекрасное фиолетовое болото. Эта местность не была столь знаменита, как Озёрный край, расположенный чуть западнее, но всё равно захватывала дух и вдохновляла некоторых великих художников в истории Великобритании. Вордсворта, например. В школе мне удалось избежать чтения произведений этого старого джентльмена, но теперь я подумал, что он должен быть чертовски хорош, если проводил время в этих краях.

Мне казалось кощунством стоять на скале над этим местом и пытаться стереть её с лица земли.

Конечно, это было притворное уничтожение. На самом деле я не взорвал ни одной долины. Тем не менее, в конце каждого дня я чувствовал, что мне это удалось. Я изучал искусство разрушения, и первое, что я понял, это то, что разрушение — это отчасти творчество. Оно начинается с воображения. Прежде чем что-то разрушить, нужно представить это разрушенным, и у меня очень хорошо получалось представлять долину дымящимся адским пейзажем.

Каждый день учения были одинаковыми. Подъём на рассвете. Стакан апельсинового сока, миска каши, затем полный английский завтрак, потом отправляемся в поле. С первыми лучами рассвета я начинал говорить с самолётом, обычно это был «Ястреб». Самолёт достигал своей начальной точки, на расстоянии от 5 до 8 морских миль, и тогда я давал цель, сигнал к запуску. Самолёт разворачивался и начинал полёт. Я вёл его по небу, над сельской местностью, используя различные ориентиры. Г-образный лес. Т-образная дамба. Серебристый сарай. При выборе ориентиров меня проинструктировали, что нужно начинать с большого, переходить к чему-то среднему, а затем выбирать что-то маленькое. Представь мир, сказали мне, в виде иерархии.

Иерархия, говорите? Уж с этим я справлюсь.

Каждый раз, когда я называл ориентир, пилот отвечал: Подтверждаю.

Или: Вижу. Мне это нравилось.

Я наслаждался ритмами, поэзией, медитативным пением всего этого. И я находил более глубокие смыслы в упражнениях. Я часто думал: Не в этом ли суть игры? Чтобы другие видели мир так, как видишь его ты? И говорили тебе?

Обычно пилот летел низко, в 500 футах от палубы, вровень с восходящим солнцем, но иногда я отправлял его ниже и переводил во всплывающий режим. Когда он нёсся ко мне со скоростью звука, он притормаживал и стрелял вверх под углом 45 градусов. Затем я начинал новую серию описаний, новые подробности. Когда он достигал вершины подъёма и разворачивал крылья, когда он выравнивался и начинал чувствовать отрицательную силу g, он видел мир таким, каким я его рисовал, а затем опускался вниз.

Внезапно он крикнул: Вижу цель! Затем: Холостыми!

Я говорил: Чисто.

Это означало, что его бомбы были всего лишь духами, тающими в воздухе.

Затем я ждал, внимательно прислушиваясь к притворным взрывам.

Недели пролетали незаметно.

6

СТАВ АВИАДИСПЕТЧЕРОМ, я должен был стать боеготовым, что означало овладение 28 различными боевыми "комбинациями".

Комбинация — это, по сути, взаимодействие с самолетом. Каждая комбинация — это такой сценарий, небольшая игра. Например, представьте, что два самолета входят в ваше воздушное пространство. Доброе утро, это Чувак Ноль Один и Чувак Ноль Два. Мы — пара F-15 с двумя высокоточными пушками на борту, плюс одна JDAM[8], у нас 90 минут, и в настоящее время мы находимся в двух морских милях к востоку от вашего местоположения на уровня 150, ожидаем приказов…

Мне нужно было точно знать, что они говорят, и как точно ответить им на их собственном жаргоне.

К сожалению, я не смог бы сделать это на обычной тренировочной площадке. Обычные районы, такие как Солсберийская равнина, были слишком открытыми. Кто-то увидел бы меня, дал бы наводку прессе, и мое прикрытие было бы сорвано; я вернулся бы туда, откуда начал. Вместо этого мы с полковником Эдом решили, что я должен изучать управление в отдаленном месте…

где-то вроде…

Сандрингема.

Мы оба улыбнулись, когда эта мысль пришла нам в голову. Потом рассмеялись.

Последнее место, где кто-то мог подумать о принце Гарри, готовящемся к войне. Бабушкино загородное поместье.

Я снял номер в небольшом отеле недалеко от Сандрингема — "Найтс Хилл". Я знал этот отель всю жизнь, проезжал мимо него миллион раз. Когда мы приезжали к бабушке на Рождество, там ночевали наши телохранители. Стандартный номер: 100 фунтов.

Летом "Найтс Хилл" обычно был полон орнитологов и свадебных вечеринок. Но сейчас, осенью, он был пуст.

Уединение было захватывающим, и оно было бы полным, если бы не пожилая дама в пабе, примыкающем к отелю. Она смотрела на меня, вытаращив глаза, каждый раз, когда я проходил мимо.

В одиночестве, почти неузнанный, мое существование сводилось к одной интересной задаче, я был вне себя от радости. Я старался не говорить об этом Челси, когда звонил ей по вечерам, но это было такое счастье, которое трудно скрыть.

Вспоминаю один трудный разговор. Что мы делали? Куда мы направлялись?

Она знала, что она мне небезразлична. Но она чувствовала себя невидимкой. Мне нельзя "светиться".

Она знала, как отчаянно я хотел пойти на войну. Как она могла не простить, что я немного отдалился от неё? Я был ошеломлён.

Я объяснял, что мне это нужно, что я хотел заниматься этим всю жизнь, и я всей душой и сердцем к этому стремился. Если это означает, что у меня осталось меньше места для чего-то или кого-то ещё, что ж… мне было жаль.

7

ПА знал, что я живу в "Найтс Хилл", знал, чем я занимаюсь. А он был неподалёку, в Сандрингеме, с длительным визитом. И всё же он никогда не заходил. Наверное, не хотел мне мешать.

Кроме того, он по-прежнему был молодожёном, хотя свадьба состоялась более двух лет назад.

Однажды он посмотрел в небо и увидел самолет "Тайфун", который совершал низкие пролеты вдоль набережной, и решил, что это, должно быть, я. Тогда он сел в свою "Ауди" и поспешил туда.

Он нашел меня на болотах, на квадроцикле, разговаривающим с «Тайфуном» в нескольких милях от него. Я ждал, пока «Тайфун» появится в небе над головой, и мы немного поболтали. Он сказал, что видит, как хорошо я справляюсь с новой работой. А главное, он видит, как усердно я работаю, и это его радует.

Папа всегда был тружеником. Он верил в работу. Каждый должен работать, часто говорил он. Но его собственная работа была своего рода религией, потому что он яростно пытался спасти планету. Он десятилетиями боролся за то, чтобы обратить внимание людей на изменение климата, и никогда не отступал, несмотря на то что пресса жестоко высмеивала его как Цыплёнка Цыпа. Бесчисленное количество раз поздно вечером мы с Вилли находили его за рабочим столом среди гор объёмистых синих почтовых пакетов — его корреспонденции. Не раз мы обнаруживали его, лежащего лицом на столе, спящим. Мы трясли его за плечи, и он поднимался, с листком бумаги, приставшем ко лбу.

Но наряду с важностью работы он также верил в магию полета. В конце концов, он был пилотом вертолёта, поэтому ему особенно нравилось наблюдать, как я управляю этими реактивными самолётами над болотистыми равнинами на опасных скоростях. Я упомянул, что добрые жители Вулфертона не разделяли его энтузиазма. Десятитонный реактивный самолёт, ревущий над их черепичными крышами, не вызывал ликования. На базу Мархэм поступили десятки жалоб. Сандрингем должен был стать бесполётной зоной.

Всем жалобщикам было сказано: Такова война.

Мне нравилось видеть па, нравилось чувствовать его гордость, и я чувствовал себя воодушевлённым его похвалой, но я должен был вернуться к работе. Я был на задании, не мог сказать «Тайфуну», чтобы он подождал минутку.

Да, да, дорогой мальчик, возвращайся к работе.

Он уехал. Когда он выехал на трассу, я сказал Тайфуну: Новая цель. Серая Ауди. Направляется на юго-восток от моей позиции по трассе. К большому серебристому сараю, ориентированному на восток-запад.

«Тайфун» проследил за па, сделал низкий проход прямо над ним, чуть не разбив стекла его Ауди.

Но в итоге пощадил его. По моему приказу.

Он продолжил полёт и разнёс серебристый сарай в пух и прах.

8

Англия вышла в полуфинал Кубка мира по регби 2007 года. Никто не мог этого предсказать. Никто не верил в то, что Англия в этот раз будет на высоте, а теперь они были на грани победы. Миллионы британцев были охвачены регбийной лихорадкой, в том числе и я.

Поэтому, когда в октябре того года меня пригласили посетить полуфинал, я не раздумывал. Я сразу же согласился.

Бонус: в том году полуфинал проходил в Париже — городе, в котором я никогда не был.

Мне предоставили водителя, и в первую же ночь в Городе Света я спросил его, знает ли он туннель, где мама…

Я видел, как его глаза в зеркале заднего вида вылезли из орбит.

Он был ирландцем, с добродушным, открытым лицом, и я легко уловил его мысли: Какого черта? Я на это не подписывался.

Туннель называется Пон-де-л'Альма, сказал я ему.

Да, да. Он знал его.

Я хочу проехать через него.

Хотите проехать через туннель?

Со скоростью 65 миль в час, если быть точным.

65 миль/час?

Да.

Именно с такой скоростью, по мнению полиции, ехала машина мамы во время аварии. А не 120 миль в час, как первоначально сообщалось в прессе.

Водитель посмотрел на пассажирское сиденье. Билли Скала мрачно кивнул. Валяй. Билли добавил, что, если водитель когда-нибудь расскажет другому человеку о нашей просьбе, мы найдём его, и его ждет адская расплата.

Водитель торжественно кивнул.

Мы поехали, пробираясь через пробки, проезжая мимо "Ритца", где мама в тот августовский вечер последний раз ужинала со своим парнем. Затем мы подъехали к устью туннеля. Мы промчались вперёд, переехали через выступ на въезде в туннель, тот самый выступ, на котором, предположительно, мамин "Мерседес" отклонился от курса.

Но там ничего такого не было. Мы его почти не почувствовали.

Когда машина въехала в туннель, я наклонился вперёд и смотрел, как свет меняется на водянисто-оранжевый, как мимо мелькают бетонные столбы. Я считал их, считал удары своего сердца, и через несколько секунд мы выехали с другой стороны.

Я сел обратно. Тихо сказал: И это всё? Но тут… ничего такого нет. Просто прямой туннель.

Я всегда представлял себе туннель как некий коварный проезд, опасный по сути, но это был всего лишь короткий, простой, ничем не примечательный туннель.

Как тут можно погибнуть?

Водитель и Билли Скала не ответили.

Я выглянул в окно: Повторим.

Водитель уставился на меня в зеркало заднего вида. Опять?

Да. Пожалуйста.

Мы проехали туннель ещё раз.

Достаточно. Спасибо.

Это была плохая идея. У меня было много плохих идей за 23 года, но эта была абсолютно непродуманной. Я говорил себе, что хочу поставить точку, но на самом деле это было не так. В глубине души я надеялся почувствовать в этом туннеле то, что почувствовал, когда JLP отдал мне полицейские документы — неверие. Сомнение. Вместо этого, в тот вечер все сомнения отпали.

Она мертва, подумал я. Боже мой, она действительно ушла навсегда.

Я нашёл то, что, казалось, искал. Сомнений больше не оставалось. И теперь мне с этим жить.

Я думал, что проезд по туннелю приведёт к концу или кратковременному прекращению боли, десятилетия непрекращающейся боли. Но вместо этого началась "Боль, часть вторая".

Было около часа ночи. Водитель высадил меня и Билли у бара, где я пил и пил. Там было несколько приятелей, и я пил с ними, а с несколькими чуть не подрался. Нас выгнали из паба, и Билли Скала проводил меня обратно в отель. Я чуть не подрался и с ним. Я рычал на него, замахивался на него, бил по голове.

Он почти не реагировал. Он только нахмурился, как сверхтерпеливый родитель. Я ударил его снова. Я любил его, но мне хотелось причинить ему боль.

Он видел меня таким раньше. Один раз, может быть, два. Я слышал, как он сказал другому телохранителю: Он сегодня склонен к рукоприкладству.

О, ты хочешь рукоприкладства? Вот, держи, вот тебе.

Каким-то образом Билли и другой телохранитель подняли меня в номер, положили на кровать. Но после их ухода я снова вскочил на ноги.

Я оглядел комнату. Солнце только что взошло. Я вышел наружу, в коридор. На стуле у двери сидел телохранитель, но он крепко спал. Я на цыпочках прошёл мимо, вошел в лифт и покинул отель.

Из всех правил в моей жизни это считалось самым незыблемым. Никогда не покидай телохранителей. Никогда не броди в одиночку, где бы то ни было, но особенно в чужом городе.

Я шёл вдоль Сены. Я щурился на Елисейские поля вдалеке. Я стоял рядом с каким-то большим колесом обозрения. Я проходил мимо маленьких книжных киосков, мимо людей, пьющих кофе и поедающих круассаны. Я курил, мой взгляд был рассредоточенным. Я смутно помню, что несколько человек узнали меня и уставились, но, к счастью, это было до эпохи смартфонов. Никто не остановил меня, чтобы сделать фото.

Позже, выспавшись, я позвонил Вилли и рассказал ему о своей ночи.

Для него это не было новостью. Оказалось, что он тоже ездил по туннелю. Он собирался приехать в Париж на финал по регби. Мы решили сделать это вместе. После этого мы впервые заговорили о катастрофе. Мы говорили о недавнем дознании. Шутка, согласились мы оба. Окончательный письменный отчёт был оскорблением. Причудливый, изобилующий фактическими ошибками и зияющими логическими дырами. Он вызвал больше вопросов, чем давал ответов.

После стольких лет, сказали мы, и стольких денег — как такое возможно?

Прежде всего, общий вывод о том, что мамин водитель был пьян и тем самым стал единственной причиной аварии, был удобным и абсурдным. Даже если он был пьян, даже если он был в стельку пьян, ему не составило бы труда проехать по короткому тоннелю.

Если только за ним не гнались и не слепили.

Почему не обвинили этих папарацци?

Почему они не в тюрьме?

Кто их направил? И почему они тоже не в тюрьме?

Почему — если только коррупция и сокрытие информации не были в порядке вещей? Мы были согласны по всем этим вопросам, а также по следующим шагам. Мы выпустим заявление, совместно призовём возобновить расследование. Может быть, проведём пресс-конференцию.

Власти отговорили нас от этого.

9

Через месяц после этого я отправился на базу Брайз Нортон и сел в самолёт C-17. В самолёте находились десятки других солдат, но я был единственным безбилетником. С помощью полковника Эда я тайно поднялся на борт, а затем пробрался в нишу за кабиной пилота.

Boeing C-17 Globemaster III

В этой нише были спальные места для экипажа во время ночных полетов. Когда заработали большие двигатели, когда самолет с рёвом понёсся по взлетной полосе, я лёг на нижнюю койку, а маленький рюкзак послужил мне подушкой. Где-то внизу, в грузовом отсеке, в другом моём рюкзаке Bergen были аккуратно сложены три пары камуфляжных брюк, три чистые футболки, очки, надувная кровать, маленький ноутбук, тюбик крема от солнца. Мне казалось, что этого более чем достаточно. Я мог честно сказать, что ничего из того, что мне было нужно или хотелось в жизни, я не оставил, кроме нескольких маминых украшений, пряди её волос в маленькой голубой коробочке и её фотографии в серебряной рамке, которая когда-то стояла на моем столе в Итоне, и всё это я спрятал в надежном месте. И, конечно, оружие. Мои 9-мм пистолет и SA80A были сданы суровому клерку, который запер их в стальной ящик, который также отправился в трюм. Их отсутствие я ощущал особенно остро, поскольку впервые в жизни, не считая той шаткой утренней прогулки в Париже, я собирался выйти в широкий мир без вооруженных телохранителей.

Полёт был вечным. Семь часов? Девять? Не могу сказать. Казалось, что прошла неделя. Я пытался заснуть, но голова была слишком забита. Большую часть времени я проводил, уставившись. На верхнюю койку. На ноги. Я слушал двигатели, других солдат на борту. Я переигрывал свою жизнь. Я думал о па и Вилли. И Челси.

Газеты сообщили, что мы расстались. (Один заголовок: "УРА ГАРРИ БРОСИЛИ".) Расстояние, разные жизненные цели — это было слишком. Сложно поддерживать отношения в одной стране, но с моим уходом на войну это казалось просто нереальным. Конечно, всё это было неправдой. Мы не расстались. Она трогательно и нежно попрощалась со мной и обещала ждать.

Поэтому она знала, что не стоит обращать внимания на истории в газетах о том, как я отреагировал на разрыв. Сообщалось, что я отправился в паб и выпил несколько дюжин стаканов водки, после чего, пошатываясь, сел в ожидавшую меня машину. Одна газета спросила мать солдата, недавно погибшего в бою, как она относится к моему публичному появлению в нетрезвом виде.

(Она его осуждала.)

Если я погибну в Афганистане, думал я, по крайней мере, мне никогда не придется читать ещё один фальшивый заголовок, ещё одну позорную ложь о себе.

Во время полета я много думал о смерти. Как это будет? Будет ли мне все равно? Я пытался представить себе собственные похороны. Будут ли это государственные похороны? Частные? Я пытался представить себе заголовки газет: Пока, Гарри.

Каким меня запомнит история? По заголовкам? Или тем, кем я был на самом деле?

Будет ли Вилли идти за гробом? А дедушка и папа?

Перед отправкой JLP усадил меня за стол и сказал, что мне нужно обновить завещание.

Завещание? Серьёзно?

Если что-то случится, сказал он, Дворец должен знать, что я хочу, чтобы сделали с моим немногочисленным имуществом, и где я хочу быть… похороненным. Он спросил так просто, так спокойно, как будто спрашивал, где бы я хотел пообедать. Но это был его дар. Правда была правдой, и не было смысла от неё убегать.

Я отвернулся. Я не мог представить себе место, где бы хотел упокоиться с миром. Я не мог придумать ни одного места, которое ощущалось бы как священное, кроме, может быть, Элторпа, но о нём не могло быть и речи. Поэтому я сказал: сады Форгмора?

Там было красиво, и немного в стороне от всего. Мирно.

JLP кивнул. Он позаботится об этом.

Среди этих мыслей и воспоминаний мне удалось задремать на несколько минут, а когда я открыл глаза, мы уже подлетали к аэродрому Кандагара.

Пора надевать бронежилеты. Время надеть кевлар.

Я подождал, пока высадятся все остальные, затем в алькове появилось несколько парней из спецназа. Они вернули мне оружие и вручили пузырёк с морфием, чтобы я всегда носил его при себе. Теперь мы находились в месте, где боль, травмы и ранения были обычным делом. Они поспешно высадили меня из самолета в машину с полным приводом с затемнёнными окнами и пыльными сиденьями. Мы поехали в другую часть базы, затем поспешили в сборный ангар.

Пусто. Ни души.

Где все? Чёрт возьми, неужели, пока я был в воздухе, был объявлен мир?

Нет, вся база была на задании.

Я огляделся. Очевидно, они ушли в разгар трапезы. Столы были покрыты полупустыми коробками из-под пиццы. Я попытался вспомнить, что ел во время полета. Ничего. Я начал запихивать холодную пиццу в рот.

Я прошел специальный тест, последний барьер на пути, последняя мера, чтобы доказать, что я знаю, как выполнять эту работу. Вскоре после этого я забрался в "Чинук" и пролетел около 50 миль до гораздо меньшего аванпоста. Передовая оперативная база Дуайер. Длинное, громоздкое название для того, что представляло собой не более чем замок из мешков с песком.

Меня встретил запылённый солдат, который сказал, что ему приказано показать мне всё вокруг.

Добро пожаловать в Дуайер.

Спасибо.

Я спросил, как это место получило свое название.

Один из наших парней. Погиб в бою. Машина подорвалась на мине.

Быстрая экскурсия показала, что обстановка в Дуайере была ещё более спартанской, чем казалось с борта "Чинука". Без отопления, почти без света, почти без воды. Водопровод вроде бы имелся, но трубы обычно засорялись или замерзали. Было также здание, которое якобы было "душевым блоком", но меня предупредили: пользуйся на свой страх и риск.

По сути, сказал мне гид, просто забей на личную гигиену. Вместо этого сосредоточься на том, чтобы оставаться в тепле.

Здесь бывает так холодно?

Он хохотнул.

В Дуайере жило около 50 солдат, в основном артиллеристы и дворцовая кавалерия.

Я встречал их по двое и по трое. Все они были песочно-волосыми, то есть их волосы были покрыты песком. Их лица, шеи и ресницы также были покрыты песком. Они были похожи на филе рыбы, которое обсыпали хлебной крошкой перед жаркой.

В течение часа я выглядел так же.

Всё и вся в Дуайере были либо покрыты песком, либо посыпаны песком, либо выкрашены в цвет песка. А за пределами палаток, мешков с песком и песчаных стен был бесконечный океан… песка. Мелкого песка, похожего на тальк. Ребята провели большую часть дня, глядя на весь этот песок. Поэтому, закончив осмотр, получив раскладушку и немного еды, я тоже отправился туда.

Мы говорили себе, что осматриваем местность в поисках врага, и, наверное, так оно и было. Но нельзя было смотреть на такое количество песчинок, не думая о вечности. Весь этот ползущий, клубящийся, кружащийся песок — казалось, он говорит что-то о твоём крошечном месте в космосе. Прах к праху. Песок к песку. Даже когда я уходил на отдых, устраивался на своей металлической койке и засыпал, песок не выходил у меня из головы. Я слышал, как он там, снаружи, шепчет что-то сам себе. Я чувствовал песчинки на языке. На глазных яблоках. Он снился мне.

А когда я просыпался, у меня во рту как будто была ложка песка.

10

В ЦЕНТРЕ ДУАЙЕРА возвышался колышек, своего рода импровизированная колонна Нельсона. К нему были прибиты десятки стрелок. Каждая стрелка была указывала на место, которое солдат из Дуайера называл своим домом.

Сидней, Австралия, 7223 мили

Глазго 3654 мили

Бриджуотер Сомерсет 3610 миль.

В то первое утро, когда я проходил мимо шпиля, мне пришла в голову одна мысль. Может быть, мне написать там свой собственный дом.

Кларенс-хаус 3456 миль

Это вызвало бы смех.

Но нет. Как никто из нас не хотел привлекать внимание талибов, так и я стремился не привлекать внимание товарищей по отряду. Моей главной целью было слиться с толпой.

Одна из стрел указывала на "пушки" — два огромных 105-мм орудия в задней части неработающего душевого блока. Почти каждый день, по нескольку раз в день, Дуайер стрелял из этих больших пушек, выбрасывая массивные снаряды по дымной параболе в сторону позиций талибов. От шума кровь останавливалась, мозги закипали. (В один день орудия стреляли не менее 100 раз.) Я знал, что до конца жизни буду слышать какие-то отголоски этого звука; он будет вечным эхом в какой-то части моего существа. Я также никогда не забуду, когда пушки, наконец, остановились, эту безмерную тишину.

11

Оперативная комната Дуайера представляла собой коробку, обтянутую пустынным камуфляжем. Пол был из толстого чёрного пластика, состоящего из взаимосвязанных частей, как пазл. Он издавал странный звук, когда по нему ходили. Центральным местом комнаты, да и всего лагеря, была главная стена, на которой висела гигантская карта провинции Гильменд, на которой булавками (жёлтыми, оранжевыми, зелёными, синими) были обозначены подразделения боевой группы.

Меня приветствовал конный капрал[9] Бакстер. Старше меня, но с такой же шевелюрой. Мы обменялись парой язвительных шуток, натянутой улыбкой по поводу невольного членства в Лиге рыжеволосых джентльменов. А также в Братстве лысых. Как и я, Бакстер стремительно терял волосы.

Я спросил, откуда он родом.

Из графства Антрим.

Ирландец, да?

Конечно.

От его сипловатого акцента я подумал, что он шутит. Я попенял ему по поводу ирландцев, и он открыл ответный огонь, смеясь, но его голубые глаза смотрели неуверенно. Чёрт возьми, я вывел принца из себя.

Мы приступили к работе. Он показал мне несколько раций, сложенных на столе под картой. Он показал мне терминал вездехода Ровер, маленький пузатый ноутбук с нарисованными по бокам точками компаса. Эти рации — ваши уши. Этот Ровер — ваши глаза. Через них я должен был составить картину поля боя, а затем пытаться контролировать происходящее на нём и над ним. В одном смысле я ничем не отличался от авиадиспетчеров в Хитроу: Я буду направлять самолёты туда и обратно. Но часто работа будет не такой уж и привлекательной: я буду охранником, с тоской наблюдающим за десятками камер, установленных на всем — от разведывательных самолетов до беспилотников. Единственная борьба, которую я буду вести, — это борьба с желанием спать.

Запрыгивайте. Присаживайтесь, лейтенант Уэльс.

Я прочистил горло и сел. Я смотрел за "Ровером". И смотрел.

Проходили минуты. Я увеличил громкость раций. Убавил.

Бакстер хихикнул. Вот это работа. Добро пожаловать на войну.

12

У РОВЕРА было другое название, потому что у всего в армии есть другое название.

Смерть-ТВ.

Например:

Что делаешь?

Просто смотрю Смерть-ТВ.

Название должно было быть ироничным, я полагаю. Или же это была просто откровенно фальшивая реклама. Потому что единственное, что убивали, это время.

Ты смотрел на заброшенный комплекс, который, как считается, использовался Талибаном.

Ничего не происходило.

Ты следил за системой туннелей, предположительно использовавшейся талибами.

Ничего не происходило.

Ты смотрел на песчаную дюну. И ещё одну дюну.

Если и есть что-то скучнее, чем наблюдать за высыханием краски, так это наблюдать за пустыней…Я удивлялся, как Бакстер не сошёл с ума.

И я спросил его.

Он сказал, что после нескольких часов ничегонеделания обязательно что-то появится. Вся хитрость в том, чтобы оставаться начеку.

Если "Смерть-ТВ" была скучной, то "Радио Смерть" было безумным. Все телефонные трубки вдоль стола выдавали постоянное бормотание с дюжиной акцентов, британских, американских, голландских, французских, не говоря уже о различных личностях.

Я начал пытаться сопоставлять акценты с позывными. Американских пилотов звали "чувак".

Голландские пилоты — "паммит". Французов звали "мираж", или "раж". Британцы — "пар".

Вертолеты "Апач" назывались "уродцами".

Макдоннел Дуглас AH-64 "Апач"

Мой личный позывной был "Вдова-6-7".

Бакстер сказал мне взять трубку, поздороваться. Представься. Когда я это сделал, все голоса оживились и обратили внимание на меня. Они были похожи на мелких пташек, требующих пищи. Их пищей была информация.

Кто ты? Что там происходит? Куда я иду?

Кроме информации, чаще всего им требовалось разрешение. Войти в моё воздушное пространство или покинуть его. Правила запрещали пилотам проходить над головой без уверенности, что там безопасно, что не идёт бой, что Дуайер не палит из тяжелых орудий. Другими словами, там горячая ООЗ (ограниченная операционная зона)? Или холодная? Всё на войне вращалось вокруг этого вопроса. Боевые действия, погода, вода, еда — горячая или холодная?

Мне нравилась эта роль — хранителя ООЗ. Мне нравилось работать в тесном контакте с лучшими орудиями, быть глазами и ушами для таких высококвалифицированных мужчин и женщин, их последней связью с землёй, их альфой и омегой. Я был… Землёй.

Их потребность во мне, зависимость от меня, создавали мгновенные связи. Потекли странные эмоции, сформировалась странная близость.

Привет, "Вдова-6-7".

Привет, "чувак".

Как твой день?

Пока тихо, "чувак".

Мы сразу же стали друзьями. Товарищами. Вы могли это почувствовать.

После регистрации у меня, я передавал их данные в Гармсир, маленький речной городок неподалёку.

Спасибо, "Вдова -6-7". Спокойной ночи.

Понял, "чувак". Береги себя.

13

Получив разрешение на пересечение моего воздушного пространства, пилот не всегда шёл на облёт. Иногда он проносился стрелой, и ему требовалось срочно узнать условия на земле. Каждая секунда имела значение. Жизнь и смерть были в моих руках. Я спокойно сидел за столом, держа в руках шипучий напиток и шариковую ручку (О, ручка. Вау.), но я также был в центре событий. Это было захватывающе, я к этому готовился, но в то же время оно пугало. Незадолго до моего прибытия авиадиспетчер перепутал одну цифру, когда зачитывал геокоординаты американскому F-15; в результате бомба по ошибке упала на британские войска, а не на врага. Трое солдат погибли, двое получили ужасные увечья. Поэтому каждое моё слово и цифра имели последствия. Мы "оказывали поддержку", именно такая фраза использовалась постоянно, но я понимал, насколько пустой она была. Не меньше, чем пилоты, мы иногда несли смерть, а когда речь шла о смерти, даже больше, чем о жизни, нужно быть точным.

Признаюсь, я был счастлив. Это была важная работа, патриотическая работа. Я использовал навыки, отточенные в Йоркшире, в Сандрингеме и на протяжении всего детства. Даже в Балморале. Между моим преследованием Сэнди и моей работой здесь и сейчас проходила чёткая линия. Я был британским солдатом на поле боя — наконец-то, роль, к которой я готовился всю свою жизнь.

Я также был "Вдовой-6-7". В моей жизни было много прозвищ, но это было первое, которое больше походило на псевдоним. Я мог действительно и по-настоящему спрятаться за ним. Впервые у меня было просто имя, случайное имя и случайный номер. Никакого титула. И никакого телохранителя. Разве так чувствуют себя другие каждый день? Я наслаждался нормальностью, погряз в ней, а также размышлял о том, как далеко я забрался, чтобы найти её. Центральный Афганистан, мёртвая зима, середина ночи, разгар войны, разговор с человеком на высоте 15 тысяч футов над головой — насколько ненормальна твоя жизнь, если это первое место, где ты чувствуешь себя нормально?

После каждой движухи наступало затишье, с которым иногда было сложнее справиться психологически. Скука была врагом, и мы боролись с ней, играя в регби, мячом для которого служил плотно склеенный рулон туалетной бумаги, или бегая трусцой на месте. Мы также делали тысячи отжиманий и сооружали примитивное оборудование для тяжелой атлетики, приклеивая деревянные ящики к металлическим брусьям. Мы делали боксерские груши из вещевых мешков. Мы читали книги, устраивали шахматные блицы, спали как кошки. Я видел, как взрослые мужчины по 12 часов в сутки проводили в постели.

Мы также ели и ели. В Дуайере была полная кухня. Макароны. Чипсы. Фасоль. Каждую неделю нам давали 30 минут на спутниковый телефон. Телефонная карточка называлась "Парадигма", на её обратной стороне был код, который мы вводили на клавиатуре. Затем робот, женщина с приятным голосом, сообщала, сколько минут у тебя осталось. Прежде чем ты успевал что-то подумать…

Спайк, это ты?

Челси.

Твоя прежняя жизнь, оставшаяся позади. От этого звука всегда перехватывало дыхание. Думать о доме было нелегко по целому ряду причин. Услышать о доме это удар ножом в грудь.

Если я не звонил Челси, то звонил папе.

Как ты, дорогой мальчик?

Неплохо. Сам знаешь.

Но он просил меня писать, а не звонить. Ему нравились мои письма. Он сказал, что предпочитает письма.

14

Временами я боялся, что пропускаю настоящую войну. Может быть, я сижу в зале ожидания войны? Настоящая война, как я боялся, была рядом, в долине; я видел густые клубы дыма, шлейфы от взрывов, в основном в Гармсире и вокруг него. Место огромной стратегической важности. Важнейшие ворота, речной порт, через который талибам поступали припасы, в особенности оружие. Плюс, точка входа для новых бойцов. Им выдавали АК-47, кучу патронов и говорили идти к нам через лабиринт траншей. Это было их первым испытанием, который талибы называли "кровопусканием".

Сэнди и Тигги работали на талибов?

Такое случалось часто. Выскакивал новобранец талибов, открывал по нам огонь, а мы открывали ответный огонь с двадцатикратной силой. Любой талиб-новобранец, выживший после такого обстрела, получал повышение, его отправляли сражаться и умирать в одном из больших городов, например, в Герешке или Лашкар-Гахе, который некоторые называли Лаш-Вегасом. Большинство, однако, не выживало. Талибы оставляли их тела гнить. Я видел, как собаки размером с волка загрызли многих новобранцев на поле боя.

Я начал умолять командиров: Заберите меня отсюда. Несколько парней обратились с той же просьбой, но по другим причинам. Я умолял отправиться поближе к фронту. Отправьте меня в Гармсир.

Наконец, в канун Рождества 2007 года мою просьбу удовлетворили. Я должен был заменить выбывшего авиадиспетчера на передовой оперативной базе Дели, которая была внутри заброшенной школы в Гармсире.

Небольшой гравийный дворик, крыша из гофрированной жести. Кто-то сказал, что школа была сельскохозяйственным университетом. Ещё кто-то говорил, что это было медресе. Однако на данный момент это была часть Британского содружества. И мой новый дом.

Здесь также располагалась рота гуркхов.

Набранные из Непала, из самых отдаленных деревень вдоль предгорий Гималаев, гуркхи сражались во всех британских войнах последних двух столетий и отличились в каждой из них. Они дрались как тигры, никогда не сдавались, и поэтому занимали особое место в британской армии — и в моем сердце. Я слышал о гуркхах с детства: одна из первых униформ, которую я надел, была униформа гуркхов. В Сандхерсте гуркхи всегда играли противника на военных учениях, что всегда казалось немного нелепым, потому что их любили.

После учений ко мне неизменно подходил гуркх и предлагал чашку горячего шоколада. Они высоко чтили королевскую власть. Король, по их мнению, был богом. (Собственного короля они считали реинкарнирнацией индуистского бога Вишну). Принц, следовательно, был почти тем же самым. Я чувствовал это в детстве, но теперь почувствовал снова. Когда я шел по Дели, все гуркхи кланялись. Они называли меня саабом.

Да, сааб. Нет, сааб.

Я умолял «не надо». Я просто лейтенант Уэльс. Я просто "Вдова-6-7".

Они смеялись. Без вариантов, сааб.

Им и в голову не пришло бы разрешить мне куда-нибудь пойти самостоятельно. Королевским особам требовался королевский эскорт. Часто я направлялся в столовую или в туалет и вдруг замечал тень справа от себя. Потом ещё одну слева. Привет, сааб. Это было неловко, хотя и трогательно. Я обожал их, как и местных афганцев, которые продавали гуркхам кур и коз и даже обменивались с ними рецептами. Армия много говорила о завоевании афганских "сердец и умов", то есть об обращении местных жителей к демократии и свободе, но только гуркхи, похоже, действительно этим занимались.

Помимо сопровождения гуркхи были намерены откормить меня. Еда была их языком любви. И хотя каждый гуркх считал себя именитым поваром, у всех у них было одно и то же блюдо.

Карри из козлятины.

Помню, однажды я услышал шум роторов над головой. Я поднял голову. Все на базе посмотрели вверх. Вертолёт медленно снижался. А на полозьях, завернутый в сетку, висел козёл.

Рождественский подарок для гуркхов.

В огромном взрыве пыли вертолет приземлился. Из него выпрыгнул человек, лысый, светловолосый, похожий на британского офицера.

Он также был мне смутно знаком.

Я знаю этого парня, сказал я вслух.

Я щёлкнул пальцами. Это старый добрый Беван!

Он работал у па несколько лет. Он даже сопровождал нас однажды зимой в Клостерс. (Я вспомнил, как он катался на лыжах в куртке Barbour — такая квинтэссенция аристократизма).

Теперь, очевидно, он был вторым номером командира бригады. И, таким образом, доставлял коз от имени командира любимым гуркхам.

Я был потрясён, столкнувшись с ним, но он был лишь слегка удивлён или заинтересован. Он был слишком занят этими козами. Кроме той, что была в сетке, одну он держал между коленями во время всего полёта, а теперь он вел этого малыша на поводке, как кокер-спаниеля, к гуркхам.

Бедный Беван. Я видел, как он привязался к этому козлу, и как он был не готов к тому, что будет дальше.

Гуркха выхватил свой кукри и отрубил ему голову.

Загорелое, бородатое лицо упало на землю, как один из заклеенных рулонов туалетной бумаги, которые мы использовали в качестве мячей для регби.

Затем гуркха аккуратно, мастерски собрал кровь в чашку. Ничего не должно было пропадать.

Что касается второго козла, то гуркх передал мне кукри и спросил, не хочу ли я оказать честь.

Дома у меня было несколько кукри. Они были подарками от гуркхов. Я знал, как обращаться с одним из них. Но нет, сказал я, нет, спасибо, не здесь, не сейчас.

Я не был уверен, почему я сказал "нет". Может быть, потому что вокруг меня и так было достаточно убийств, не нужно было добавлять ещё. Я вспомнил, как сказал Джорджу, что абсолютно не хочу отрезать никому яйца. Где я провёл черту?

В страдании, вот где. Я не хотел уподобляться Генриху VIII с тем козлом, потому что не был искусен в этом и, если я промахнусь или что-то сделаю не так, бедняжка будет долго страдать.

Гуркха кивнул. Как пожелаешь, сааб.

Он взмахнул кукри.

Даже после того, как голова козла упала на землю, я помню, что его желтые глаза продолжали моргать.

15

Моя работа в Дели была похожа на работу в Дуайере. Только часы были другими.

Круглосуточными. В Дели я дежурил днем и ночью.

Оперативная комната была бывшим учебным классом. Как и, кажется, всё остальное в Афганистане, школа, в которой размещался Дели, была разбомблена — провисшие деревянные балки, опрокинутые парты, полы, заваленные бумагами и книгами, — но оперативная комната выглядела так, будто это был нулевой этаж. Зона бедствия. С другой стороны, во время ночных смен через многочисленные отверстия в стенах открывался потрясающий вид на звёзды.

Помню, во время одной смены, около часа ночи, я спросил у пилота над головой его код, чтобы ввести его и посмотреть трансляцию.

Пилот кисло ответил, что я всё делаю неправильно.

Что я делаю неправильно?

Это не "Ровер", это "Лонгхорн".

"Лонг…" что?

Ты новенький?

Он описал "Лонгхорн" — машину, о которой никто не удосужился мне рассказать. Я осмотрелся, нашел его. Большой чёрный кейс, покрытый пылью. Я почистил его, включил. Пилот объяснил мне, как им пользоваться. Я не знал, почему ему понадобился "Лонгхорн", а не "Ровер", но не собирался спрашивать и раздражать его ещё больше.

Тем более, что опыт был очень полезным. После этого мы с ним стали приятелями.

Его позывной был "Маг".

Я часто проводил целые ночи, болтая с Магом. Он и его команда любили поговорить, посмеяться, поесть (смутно помню, как однажды вечером они пировали свежими крабами), а больше всего они любили розыгрыши. После одной вылазки Маг уменьшил масштаб своей камеры и сказал мне посмотреть. Я прильнул к экрану. С высоты 20 тысяч футов его вид на кривизну Земли был поразительным.

Медленно он повернул камеру.

Показались женские груди во весь экран.

Порножурнал.

Ну ты красавчик, Маг.

Некоторые пилоты были женщинами. Общение с ними несколько отличалось. Однажды ночью я разговаривал с британской пилотесса, которая любовалась луной.

Она полная, сказала она. Тебе надо это видеть, Вдова-6-7.

Я и так вижу. Через одно из отверстий в стене. Она прекрасна.

Внезапно радио ожило: пронзительный хор. Ребята из Дуайера сказали нам "уединиться". Я почувствовал, что краснею. Я надеялся, что пилотесса не подумала, что я флиртую. Надеюсь, она и сейчас так не думает. Прежде всего, я надеялся, что она и все остальные пилоты не догадаются, кто я такой, и не расскажут британской прессе, что я и на войне пытаюсь кадрить женщин. Я надеялся, что пресса не поступит с ней, как с остальными девушками, с которыми у меня когда-либо были отношения.

Однако ещё до окончания смены мы с пилотессой преодолели эту неловкость и сделали вместе несколько важных дел. Она помогала мне следить за бункером талибов, расположенным в самом сердце "ничейной земли", недалеко от стен Дели. Вокруг бункера показались… человеческие фигуры. Дюжина, я полагаю. Может быть, пятнадцать.

Наверняка талибы, сказали мы. Кто ещё мог двигаться в этих траншеях?

Я просмотрел контрольный список, чтобы убедиться в этом. Армия называла это "моделью жизни". Вы видите женщин? А детей? А собак? Кошек? Есть ли что-нибудь, указывающее на то, что эта цель может находиться по соседству с больницей? С школой?

А каких-нибудь гражданских?

Нет. Всё нет.

Всё указывало на Талибан и ничего кроме Талибана.

Я спланировал удар на следующий день. Мне поручили проработать его с двумя американскими пилотами. Чуваком-01 и Чуваком-02. Я проинформировал их о цели, сказал им, что мне нужна 2000-фунтовая JDAM. Я удивлялся, почему мы используем это неуклюжее название. Почему бы просто не назвать его бомбой? Может быть, потому что это была не обычная бомба; у неё были системы наведения, управляемые радаром. И она была тяжёлой. Она весила, как чёрный носорог.

Обычно, если речь идет о боевиках-талибах, то стандартный запрос был бы на 500-фунтовую бомбу. Но я не думал, что её силы будет достаточно для разрушения укреплённых бункеров, которые я видел на экране.

Конечно, авиадиспетчеры никогда не считали, что 500 фунтов достаточно. Мы всегда хотели 2000-фунтовые бомбы. Мы всегда говорили: "Большой или домой". Но в данном случае я твёрдо знал, что только большие снаряды выполнят задачу. Всё, что меньше — бункерная система выдержит. Я хотел не только сбросить 2000-фунтовую JDAM на тот бункер, но ещё чтобы второй самолёт последовал за ним с 20-миллиметровой пушкой, обстрелял траншеи, идущие от бункера, и выбил парней, когда они "выходили наружу".

Отставить, сказал Чувак-01.

Американцы не видят необходимости в 2000-фунтовой бомбе.

Мы предпочитаем сбросить две 500-фунтовые бомбы, Вдова-6-7.

Как это не по-американски.

Я чувствовал, что прав, и хотел поспорить, но я был новичком, и мне не хватало уверенности в себе. Это был мой первый авиаудар. Поэтому я просто сказал:

Вас понял.

Канун Нового года. Я держал F-15 на расстоянии около 8 километров, чтобы шум их двигателей не спугнул цели. Когда условия выглядели подходящими, всё было спокойно, я вызвал их.

Вдова-6-7, мы на низком старте.

Чувак-01, Чувак-02, подтверждаю цель.

Принято.

Они устремились к цели.

На своём экране я наблюдал, как перекрестие пилота опускается на бункер. Одна секунда.

Вторая.

Белая вспышка. Громкий взрыв. Стена оперативной комнаты содрогнулась. С потолка посыпалась пыль и куски камня.

Я услышал голос Чувака-01: Дельта Отель (прямое попадание). Приготовиться к BDA (оценке боевого ущерба).

Из пустыни поднимались клубы дыма.

Мгновением позже… как я и боялся, талибы выбежали из окопа. Я застонал в "Ровер" и выскочил наружу.

Воздух был холодным, небо пульсировало голубизной. Я слышал, как Чувак-01 и Чувак-02 проносятся над головой. Я слышал эхо их бомб. Потом всё затихло.

Не все ушли, утешал я себя. Десяток, по крайней мере, не выбрался из траншеи.

Но всё равно, если бы бомба была побольше, то было бы лучше.

В следующий раз, сказал я себе. В следующий раз я буду доверять своему чутью.

16

МЕНЯ ВРОДЕ КАК ПОВЫСИЛИ. Перевели на небольшую смотровую площадку высоко над полем боя. В течение довольно долгого времени обзорная площадка сводила талибов с ума.

Она была у нас, она была им нужна, и если они не могли что-то получить, они обязательно это уничтожали. За несколько месяцев до моего приезда они снова атаковали обзорную площадку десятки раз.

Через несколько часов после моего прибытия на смотровую площадку они снова появились здесь.

Грохот автоматов АК-47, свист пуль. Звук был такой, будто кто-то бросает ульи в наше окно. Со мной было четверо гуркхов, и они выпустили ракету Javelin в направлении приближающегося огня.

Затем они велели мне занять место за 50-калиберной пушкой. Прыгай, сааб!

Я забрался в пулемётное гнездо, схватился за большие ручки. Вставил беруши, прицелился через сетку, свисающую с окна. Я нажал на спусковой крючок. Ощущение было такое, будто поезд прошёл через середину груди. Звук тоже был похож на локомотивный. Чугга-чугга-чугга. Пулемёт плевал пулями через пустыню, а гильзы разлетались по смотровой площадке, как попкорн. Это был первый раз, когда я стрелял из 50-го калибра. Я просто не мог поверить в его мощь.

В прямой видимости были заброшенные фермы, канавы, деревья. Я осветил их. Там было старое здание с двумя куполами, похожими на глаза лягушки. Я обстрелял эти купола.

Тем временем Дуайер начал огонь из своих больших пушек.

Вокруг царил хаос.

После этого я мало что помню, но мне это и не нужно — есть видео. Пресса была там, рядом со мной, снимала. Я ненавидел их присутствие, но мне приказали взять их на экскурсию. Взамен они согласились хранить любые снимки и информацию, которые они соберут, пока я не уеду из страны.

Скольких мы убили? Пресса хотела знать.

Мы не могли сказать точно.

Мы сказали, что неопределённое количество.

Я думал, что останусь на этом посту надолго. Но вскоре после того дня меня вызвали на север, на базу Эдинбург. Я сел в "Чинук", набитый почтовыми мешками, и лёг среди них, чтобы спрятаться. Через сорок минут я спрыгнул с него в грязь по колено. Когда, чёрт возьми, пошёл дождь? Меня провели в комнату в доме из мешков с песком. Крошечная кровать.

И сосед по комнате. Эстонский офицер связи.

Мы поладили. Он подарил мне один из своих значков в качестве приветственного подарка.

В 5 милях от нас был Муса-Кала, город, который когда-то был крепостью талибов. В 2006 году мы захватили его после самых тяжёлых боев, которые британские солдаты видели за последние полвека. Более тысячи талибов попали в плен. Однако, заплатив такую цену, город быстро и беспечно потеряли. Теперь мы завоевали его во второй раз, и собирались удержать.

И это была неприятная работа. Один из наших парней только что подорвался на СВУ.

Кроме того, нас презирали в городе и вокруг него. Местных жителей, сотрудничавших с нами, пытали, их головы насаживали на шипы вдоль городских стен.

Мы не могли завоевать ни сердца, ни умы.

17

Я ОТПРАВИЛСЯ В ПАТРУЛЬ. Я ехал с колонной танков "Скимитар" с базы "Эдинбург" через Муса-Калу и далее. Дорога вела через вади, в котором мы вскоре наткнулись на СВУ.

Первое, с которым я столкнулся.

В мои обязанности входило вызвать сапёров. Через час прибыл "Чинук". Я нашёл безопасное место для посадки, бросил дымовую гранату, чтобы указать лучшее место и показать, в какую сторону дует ветер.

Боинг CH-47 "Чинук"

Сапёры быстро выпрыгнули, подошли к СВУ. Медленная, кропотливая работа. У них ушла целая вечность. Тем временем мы сидели совсем без прикрытия. Мы ожидали контакта с талибами в любую секунду; вокруг нас слышался вой мотоциклов. Без сомнения, это были разведчики талибов. Они засекали наше местоположение. Когда мотоциклы подъезжали слишком близко, мы выпускали сигнальные ракеты, предупреждая их.

Вдали виднелись маковые поля. Я посмотрел вдаль и подумал о знаменитом стихотворении. «На полях Фландрии цветут маки…». В Британии мак был символом памяти, но здесь он был просто монетой королевства. Все эти маки скоро переработают в героин, продажа которого окупит пули талибов, выпущенные в нас, и СВУ, расставленные для нас под дорогами и вади.

Например, вот это.

Наконец специалисты-взрывотехники взорвали СВУ. В воздух взлетело грибовидное облако, которое было настолько насыщено пылью, что казалось, в нем больше нет места.

Затем они собрали вещи и уехали, а мы продолжили путь на север, всё глубже и глубже в пустыню.

18

Мы сделали из наших машин квадрат, который назвали гаванью. На следующий день, и через день, и так далее, мы отправлялись патрулировать город.

Демонстрируйте присутствие, сказали нам.

Продолжайте двигаться, говорили нам.

Пусть талибы удивляются, говорили нам. Держите их в напряжении.

В целом, однако, задача базы заключалась в поддержке продолжающегося американского наступления. Над головой постоянно ревели американские самолёты, а в соседней деревне гремели взрывы. Мы работали в тесном контакте с американцами, часто вступая в перестрелки с талибами.

Через день или два после создания "гавани" мы сидели на возвышенности и наблюдали за пастухами вдалеке. На многие мили вокруг были видны только эти люди и их овцы. Сцена выглядела вполне невинной. Но пастухи подходили слишком близко к американцам, заставляя их нервничать. Американцы сделали несколько предупредительных выстрелов. Неизбежно они попали в одного из пастухов. Он ехал на мотоцикле. С нашего расстояния мы не могли определить, было ли это случайностью или преднамеренным выстрелом. Мы наблюдали, как овцы разбегаются, а затем увидели, как американцы налетели и забрали пастухов.

Когда они ушли, я с несколькими фиджийскими солдатами вышел в поле и забрал мотоцикл. Я вытер его, отложил в сторону. Позаботился о нем. После того, как американцы допросили пастуха, перевязали и отпустили его, он пришел к нам.

Он был шокирован тем, что мы вернули его мотоцикл.

Он был ещё больше шокирован тем, что мы его почистили.

И он чуть не потерял сознание, когда мы его отдали.

19

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, а может быть, и через день, к нашей колонне присоединилось три журналиста. Мне приказали отвести их на поле боя, провести экскурсию, чётко понимая, что запрет на новости по-прежнему в силе.

Я сидел в "спартанце"[10] впереди колонны, журналисты разместились внутри. Они всё время вставали, донимали меня. Им хотелось выйти, сделать несколько фотографий, поснимать. Но это было небезопасно. Американцы продолжали зачищать территорию.

Бронетранспортёр FV103 Spartan

Я сидел в турели, когда один журналист постучал меня по ноге и снова попросил разрешения выйти.

Я вздохнул: ХОРОШО. Но осторожнее с минами. И не уходи далеко.

Они все вылезли из "спартанца", начали настраивать свои камеры. Мгновением позже ребята впереди нас подверглись атаке. Пули шипели над головами.

Журналисты замерли, смотрели на меня, беспомощные.

Не стойте! Назад!

Я вообще не хотел, чтобы они выходили, но особенно я не хотел, чтобы с ними что-то случилось в мою смену. Я не хотел, чтобы на моей совести была жизнь журналиста. Какая ирония.

Через несколько часов или дней мы узнали, что американцы сбросили на ближайшую деревню ракету Hellfire? Там было много раненых. Из деревни, по хребту, на тачке вывезли мальчика, ноги которого свисали через край. Его разорвало на куски.

Двое мужчин толкали тачку прямо к нам. Я не мог сказать, кем они были для мальчика. Родственники? Друзья? Когда они дошли до нас, то не смогли ничего объяснить. Никто не говорил по-английски. Но мальчик был в тяжёлом состоянии, это было ясно, и я наблюдал, как наши медики быстро начали оказывать ему помощь.

Один переводчик пытался успокоить мальчика, одновременно пытаясь узнать факты от его сопровождающих.

Как это произошло?

Американцы.

Я подошел ближе, но меня остановил сержант, у которого это была уже шестая вылазка. Нет, босс, этого лучше не видеть. Иначе потом никогда не забудете.

Я отступил.

Несколько минут спустя раздался свист, затем треск. Огромный взрыв позади нас.

Я почувствовал его в голове.

Я оглянулся. Все лежали на животе. Кроме меня и двух других.

Что тут было?

Несколько наших парней указывали вдаль. Им отчаянно хотелось открыть ответный огонь, они просили у меня разрешения.

Да!

Но талибы, которые стреляли, уже ушли. Мы упустили свой шанс.

Мы ждали, пока адреналин утихнет, пока прекратится звон в ушах. Это заняло много времени. Я помню, как один из наших парней шептал снова и снова: Блин, нам просто повезло.

Мы часами пытались собрать все воедино, понять, что произошло. Некоторые считали, что американцы ранили мальчика; другие считали, что мальчик был заманухой в классическом розыгрыше талибов. История с тачкой была небольшой постановкой, призванной удержать нас на холме, отвлечь, обездвижить, чтобы талибы могли зафиксировать нашу позицию. Враг покалечил мальчика в тачке, а затем использовал его как приманку.

Почему мальчик и мужчины согласились?

Потому что, если бы они не согласились, их бы убили.

Вместе со всеми, кого они любили.

20

Вдали виднелись огни Муса-Калы. Февраль 2008 года. Наши танки стояли в гавани, а мы ужинали, тихо разговаривая.

После трапезы, около полуночи, я отправился на радиостанцию. Сидя в задней части "Спартанца", с открытой большой дверью, я придвинул стол и делал записи с рации. Единственным источником света для меня была тусклая лампочка над головой в проволочной клетке. Звёзды в пустынном небе казались ближе и ярче, чем эта лампочка.

Рация работала от аккумулятора "Спартанца", поэтому время от времени я запускал двигатель, чтобы зарядить аккумулятор. Я старался не шуметь, чтобы не привлечь внимание талибов, но у меня не было выбора.

Через некоторое время я привёл "Спартанца" в порядок, налил себе чашку горячего шоколада из термоса, которым совершенно не согрелся. Да и что могло меня согреть? В пустыне может быть так холодно. На мне были пустынный комбинезон, пустынные ботинки, зелёный пуховик, шерстяная шапка — и всё равно я дрожал.

Я прибавил громкость рации, пытаясь уловить голоса между треском и хлюпаньем. Присылали отчеты о заданиях. Информацию о доставке почты. Сообщения, передаваемые по сети боевой группы, ни одно из которых не касалось моей эскадрильи.

Думаю, было около часа ночи, когда я услышал, как кто-то говорит о Рыжем Лисе.

Зеро Альфа, командующий офицер, говорил кому-то, что Рыжий Лис то да сё… Я сделал несколько заметок, но перестал писать и посмотрел на звёзды, когда услышал, что они упомянули… эскадрилью C.

Голоса говорили, что этот Рыжий Лис попал в беду, без сомнения.

Я понял, что Рыжий Лис — это человек. Он совершил что-то плохое?

Нет.

Кто-то против него что-то замышляет?

Да.

Судя по тону голосов, Рыжего Лиса собирались убрать. Я глотнул горячего шоколада, посмотрел на радио и с полной уверенностью понял, что Рыжий Лис — это я.

Теперь голоса говорили более определённо, что прикрытие Рыжего Лиса раскрыто, что он в руках врага, что его нужно немедленно вытащить.

Чёрт, сказал я. Блин, блин, блин.

В голове промелькнуло воспоминание об Итоне — лиса, которую я мельком видел, когда был под кайфом, из окна туалета. Значит, он действительно был посланником из будущего. Однажды ты будешь один, поздно ночью, в темноте, охотиться, как я… посмотрим, как тебе это понравится.

На следующий день мы отправились в патруль, и я сидел на измене, опасаясь, что меня узнают. Я плотно закрыл лицо шемагом, надел затемнённые лыжные очки, вертел головой во все стороны, а палец не спускал с крючка автомата.

После наступления сумерек меня забрали спецназовцы, их "Чинук" сопровождали два

"Апача", с которыми я общался по рации. Они перевезли меня через долину, обратно на базу "Эдинбург". Мы приземлились в темноте, и я ничего не мог разглядеть. Я забежал в зелёную брезентовую палатку, где было ещё темнее.

Я услышал скрип.

Зажёгся мягкий свет.

Передо мной стоял человек и вкручивал маленькую лампочку в розетку, свисающую с крыши.

Полковник Эд.

Его вытянутое лицо казалось длиннее, чем я помнил. Он был одет в длинную зелёную шинель, как будто со времен Первой мировой войны. Он рассказал мне о том, что произошло.

Австралийский журнал спалил меня, сообщив всему миру, что я нахожусь в Афганистане. Журнал был мелкий, поэтому сначала никто не обратил внимания, но потом какое-то ничтожество в Америке подхватило тему и разместило новость на своём никчёмном сайте, и её подхватили другие паразиты. Теперь новость была повсюду. Самым страшным секретом Млечного Пути стало присутствие принца Гарри в провинции Гильменд.

Так что — тебя раскрыли.

Полковник Эд извинился. Он знал, что я не хотел заканчивать службу. С другой стороны, он хотел, чтобы я знал, что начальство уже несколько недель настаивало на моей эвакуации, так что мне повезло, что срок службы не был сокращён. Я ускользнул от властей и талибов и сумел прослужить довольно долго с безупречным послужным списком. Браво, сказал он.

Я был на грани того, чтобы умолять остаться, но видел, что шансов нет. Мое присутствие подвергло бы всех вокруг серьёзной опасности. Включая полковника Эда. Теперь, когда талибы знают, что я нахожусь в стране и где примерно, они бросят все силы на то, чтобы убить меня. Армия не хотела моей смерти, но это была та же история, что и годом ранее: Армии не хотелось и того, чтобы другие не погибли из-за меня.

Я разделял эти чувства.

Я пожал руку полковнику Эду и вышел из палатки. Я взял свои немногочисленные вещи, быстро попрощался, а затем снова запрыгнул в "Чинук", который по-прежнему стоял в полной готовности.

Через час я снова был в Кандагаре.

Я принял душ, побрился, приготовился сесть на большой самолёт, направляющийся в Англию. Там были и другие солдаты, ожидавшие посадки. Их настроение было совсем иным. Они все ликовали. Возвращались домой.

Я уставился в землю.

В конце концов, мы все начали понимать, что посадка затягивается.

"В чём проблема?" — спросили мы нетерпеливо.

Член экипажа сказал, что ждём последнего пассажира.

Кого?

Гроб датского солдата загружали в грузовой отсек.

Все замолчали.

Когда мы, в конце концов, сели и взлетели, шторка в передней части самолёта ненадолго распахнулась. Я увидел трёх парней на больничных койках. Я отстегнул ремень безопасности, подошел к проходу и увидел трёх тяжелораненых британских солдат. У одного, как я помню, были ужасные ранения от самодельного взрывного устройства. Другой был обмотан с ног до головы полиэтиленом. Несмотря на то, что он был без сознания, он сжимал в руках пробирку с кусочками шрапнели, извлечёнными из шеи и головы.

Я поговорил с врачом, который ухаживал за ними, спросил, будут ли парни жить. Тот не смог сказать ничего конкретно. Но даже если выживут, сказал он, им предстоит тяжёлый путь.

Я разозлился на себя за то, что настолько зациклился на себе. Весь остаток полёта я думал о многих молодых мужчинах и женщинах, возвращающихся домой в таком же состоянии, и о тех, кто вообще не возвращается домой. Я думал о людях дома, которые по своей воле ничего не знают об этой войне. Многие выступали против неё, но мало кто знал о ней хоть что-то. Я задавался вопросом, почему? Чья работа была в том, чтобы рассказать им об этом? О, да, подумал я. Прессы.

21

Я ПРИЗЕМЛИЛСЯ 1 МАРТА 2008 ГОДА. Из-за обязательной пресс-конференции нормально поесть не получилось. Затаив дыхание, я подошёл к выбранному репортёру, ответил на его вопросы. Он произнёс слово герой, чего я не стерпел. Герои — это ребята в самолёте. Не говоря уже о тех, кто по-прежнему в Дели, Дуайере и "Эдинбурге".

Я вышел из комнаты, прямо к Вилли и па. Кажется, Вилли обнял меня. Кажется, я поцеловал па в каждую щеку. Возможно, он также… сжал мне плечо? Для любого человека на расстоянии это выглядело бы обычным семейным приветствием и общением, но для нас это была яркая, беспрецедентная демонстрация физической привязанности.

Затем оба уставились на меня, широко раскрыв глаза. Я выглядел измученным.

Уставшим.

Ты выглядишь старше, сказал папа.

Так и есть.

Мы сели в папину "Ауди" и помчались в сторону Хайгроува. По дороге мы разговаривали, как будто сидели в библиотеке. Очень тихо.

Как ты, Гарольд?

О, не знаю. А вы как?

Неплохо.

Как Кейт?

Хорошо.

Я что-то пропустил?

Нет. Всё по-старому.

Я опустил окно и смотрел, как мимо пролетает сельская местность. Мои глаза не могли насытиться этими цветами, этой зеленью. Я вдыхал свежий воздух и недоумевал, что мне приснилось: месяцы в Афганистане или эта поездка в машине? Дуайер, обезглавленные козы, мальчик в повозке — это всё было на самом деле? Или реальность это мягкие кожаные сиденья и одеколон па?

22

МНЕ ДАЛИ МЕСЯЦ ОТПУСКА. Первую его часть я провёл с приятелями. Они услышали, что я дома, позвонили мне, пригласили выпить.

Хорошо, но только по одной.

В заведение под названием "Кот и горшок с заварным кремом". Я: сижу в тёмном углу, потягиваю джин с тоником. Они: смеются, болтают, строят всевозможные планы на поездки, проекты и праздники.

Все казались такими шумными. Неужели они всегда были такими громкими?

Они все говорили, что я кажусь тихим. Да, сказал я, да, наверное.

Почему?

Просто так.

Мне просто захотелось побыть в тишине.

Я чувствовал себя не в своей тарелке, немного отстранённым. Временами меня охватывала паника. А потом приходила злость. Народ, вы знаете, что сейчас происходит на другом конце света?

Через день или два я позвонил Челси, попросил о встрече. Умолял. Она была в Кейптауне.

Она пригласила меня приехать.

Да, подумал я. Это то, что мне сейчас нужно. День или два с Челси и её родными.

После мы с ней помчались в Ботсвану, встретились с остальными. Мы начали с дома Тидж и Майка. У дверей нас ждали крепкие объятия и поцелуи; они очень волновались за меня. Потом они накормили меня, а Майк продолжал передавать мне напитки, и я был в месте, которое любил больше всего, под небом, которое любил больше всего — такой счастливый, что в какой-то момент подумал, не стоят ли у меня слёзы в глазах.

Через день или два мы с Челси поплыли вверх по реке на арендованной лодке. "The Kubu Queen"[11]. Мы готовили простую еду, спали на верхней палубе лодки, под звёздами. Глядя на пояс Ориона, Малую Медведицу, я пытался успокоиться, но это было трудно. Пресса узнала о нашей поездке, и они постоянно снимали нас, каждый раз, когда лодка приближалась к берегу.

Через неделю или около того мы вернулись в Маун, съели прощальный ужин с Тидж и Майком. Все рано легли спать, а я посидел с Тидж, рассказал ей немного о войне. Совсем немного.

Это был первый раз, когда я заговорил об этом после приезда домой.

Вилли и папа тоже задавали вопросы, но не так, как Тидж.

И Челси тоже. Обходила ли она эту тему на цыпочках, потому что ей по-прежнему не нравилось, что я уезжаю? Или потому что знала, что мне будет трудно говорить об этом? Я не был уверен, и я чувствовал, что она не была уверена, что никто из нас не был уверен ни в чём.

Мы с Тидж тоже говорили об этом.

Я ей нравлюсь, сказал я. Наверное, она любит меня. Но ей не нравится всё то, что ко мне прилагается: королевская семья, пресса и так далее, — и всё это никогда не исчезнет. Так на что же надеяться?

Тидж в упор спросил, могу ли я представить себя женатым на Челси.

Я попытался объяснить. Я ценил беззаботность и искренность Челси. Она никогда не беспокоилась о том, что думают другие люди. Она носила короткие юбки и высокие сапоги, танцевала беззаботно, пила столько же текилы, что и я, и мне всё это в ней нравилось… но я не мог не беспокоиться о том, как к этому отнесётся бабушка. Или британская общественность. И меньше всего мне хотелось, чтобы Челси изменилась в угоду им.

Мне так хотелось быть мужем, отцом… но я просто не был уверен. Нужно быть целеустремлённым человеком, чтобы выдержать такое внимание, Тидж, и я не знаю, сможет ли Челси справиться с этим. Не знаю, могу ли я просить её всё это выдержать.

23

Пресса без устали рассказывала о нашем возвращении в Британию, о том, как мы помчались к Челси в Лидс, где она жила с двумя девушками, которым я доверял, и которые, что ещё важнее, доверяли мне, и как я пробрался в их квартиру, переодевшись в толстовку и бейсболку, и как мне нравилось притворяться студентом университета, ходить за пиццей и тусоваться в пабах, даже задаваться вопросом, правильный ли я сделал выбор, пропустив студенчество — ни одно слово из этого не было правдой.

Я дважды был в квартире Челси в Лидсе.

Я едва знал её соседей по квартире.

И я ни разу не пожалел о своём решении пропустить университет.

Но рассказы в прессе становились всё хуже. Теперь они не просто распространяли фантазии, а физически преследовали и изводили меня и всех в моём окружении. Челси рассказала мне, что фотографы преследовали её на лекциях и после них — она попросила меня что-нибудь с этим сделать.

Я сказал ей, что попытаюсь. Я сказал ей, как мне жаль.

Вернувшись в Кейптаун, она позвонила мне и сказала, что её преследуют повсюду, и ей это совершенно не нравится. Она не могла представить, как они узнают, где она сейчас и где будет потом. Она была вне себя. Я обсудил это с Марко, который посоветовал мне попросить брата Челси проверить днище машины.

Так и есть: там стоял маячок.

Мы с Марко смогли точно сказать её брату, что и где проверить, потому что это случалось со многими другими людьми вокруг меня.

Челси снова сказала, что не уверена, готова ли она к этому. Чтобы за ней всю жизнь следили?

Что мне было сказать?

Я очень скучал по ней. Но я полностью понимал её стремление к свободе.

Если бы у меня был выбор, я бы тоже не хотел такой жизни.

24

ФЛЭК, ТАК ОНИ ЕЁ НАЗЫВАЛИ.

Она была забавной. И милой. И классной. Я встретил её в ресторане с приятелями через несколько месяцев после того, как мы с Челси разошлись в разные стороны.

Спайк, это Флэк.

Привет. Чем занимаешься, Флэк?

Она работала на телевидении. Была ведущей.

Прости, сказал я. Я не часто смотрю телевизор.

Она не удивилась, что я её не узнал, что мне понравилось. Она не отличалась раздутым самомнением.

Даже после рассказа о том, кто она и чем занимается, я по-прежнему не был уверен. Как твоё полное имя?

Кэролайн Флэк.

Через несколько дней мы встретились за ужином и играми. Вечер покера в квартире Марко, Брэмхэм Гарденс. Через час или около того я вышел на улицу в одной из ковбойских шляп Марко, чтобы поговорить с Билли Скалой. Выйдя из здания, я прикурил сигарету и посмотрел направо. Там, за припаркованной машиной… две пары ног.

И две покачивающиеся головы.

Кто бы это ни был, он не узнал меня в шляпе Марко. Поэтому я смог непринужденно подойти к Билли, наклониться к его полицейской машине и прошептать: Страшила на три часа.

Что? Нет!

Билли, как они могли узнать?

Понятия не имею.

Никто не знает, что я здесь. Они следят за мной? Они залезли мне в телефон? Или в телефон Флэк?

Билли выскочил из машины, забежал за угол и застал врасплох двух фотографов. Он закричал на них. Но они закричали в ответ. Уверенные в себе. Наглые.

В тот вечер им не досталось никаких фотографий — маленькая победа. Но вскоре после этого они сфотографировали меня и Флэк, и после этих фотографий поднялась шумиха. Через несколько часов у дома родителей Флэк собралась толпа, у домов всех её друзей и дома её бабушки. В одной из газет её назвали "простушкой", потому что она когда-то работала на фабрике или что-то в этом роде.

Господи, подумал я, неужели у нас в стране живут только невыносимые снобы?

Я продолжал время от времени встречаться с Флэк, но мы больше не чувствовали себя свободными. Мы продолжали, я думаю, потому что искренне наслаждались обществом друг друга и потому что не хотели признавать поражение от рук этих придурков. Но отношения были испорчены, и со временем мы пришли к выводу, что они не стоили того, чтобы терпеть горе и преследования.

Особенно для её семьи.

Прощайте, сказали мы. Прощайте и удачи.

25

Я отправился с JLP в Кенсингтонский дворец на коктейльную вечеринку с генералом Даннаттом. Когда мы постучали в дверь квартиры генерала, я волновался сильнее, чем когда уходил на войну.

Генерал и его жена, Пиппа, тепло встретили нас, поздравили меня.

Я улыбнулся, но потом нахмурился. Да, сказали они. Им было жаль, что моя служба прервалась.

Пресса — они всё портят, не так ли?

Да, конечно, портят.

Генерал налил мне джин с тоником. Мы расположились в креслах, и я сделал большой глоток, почувствовал, как течёт джин, и сказал, что мне нужно вернуться. Мне нужно всё сделать правильно.

Генерал уставился на меня. А, понятно. Ну, если так…

Он начал размышлять вслух, перебирая различные варианты, анализируя последствия каждого из них.

Как насчёт… стать пилотом вертолёта?

Ух ты. Я откинулся назад. Никогда не думал об этом. Может быть, потому что Вилли и мой отец, дедушка и дядя Эндрю были пилотами. Я всегда стремился делать что-то своё, но генерал Даннатт сказал, что так будет лучше всего. Другого варианта нет. Я буду в большей безопасности, так сказать, над сражением, среди облаков. Как и все остальные, служащие со мной. Даже если пресса узнает, что я вернулся в Афганистан, даже если они снова сделают какую-нибудь глупость — ну и что? Талибы могут узнать, где я нахожусь, но пусть попробуют отыскать меня в небе.

Сколько учиться на пилота, генерал?

Около двух лет.

Я помотал головой. Слишком долго, сэр.

Он пожал плечами. Столько, сколько нужно. И это не просто так.

Нужно будет много учиться, объяснил он.

Черт возьми. На каждом шагу жизнь стремилась затащить меня обратно в классную комнату.

Я поблагодарил его и сказал, что подумаю об этом.

26

НО Я ПРОВЁЛ то лето 2008 года, не думая об этом.

Я вообще мало о чём думал, кроме трёх раненых солдат, которые летели со мной на самолёте домой. Я хотел, чтобы другие люди тоже думали о них и говорили о них. Но никто не думал и не говорил о британских солдатах, вернувшихся с поля боя.

Каждую свободную минуту я пытался придумать, как это можно изменить.

Тем временем Дворец не давал мне покоя. Меня отправили в Америку, в первую официальную рабочую поездку. (До этого я один раз был в Колорадо, занимался рафтингом и ездил с мамой в Диснейленд). JLP участвовал в составлении маршрута, и он точно знал, чем я хочу заняться. Я хотел навестить раненых солдат, возложить венок на месте Всемирного торгового центра. И я хотел встретиться с семьями тех, кто погиб 11 сентября 2001 года. Он всё это устроил.

Я мало что помню о той поездке, кроме этих моментов. Оглядываясь назад, я читаю рассказы о шумихе, которая была повсюду, куда бы я ни пошёл, о восторженных обсуждениях матери, во многом благодаря её любви к Америке и её памятным визитам туда, но больше всего я помню, как сидел с ранеными солдатами, посещал воинские захоронения, разговаривал с семьями, охваченными горем.

Я держал их за руки, кивал и говорил им: Я знаю. Думаю, все мы утешали друг друга. Горе легче всего понять.

Я вернулся в Британию с твёрдой верой в то, что необходимо сделать больше для всех, кто пострадал от войны с терроризмом. Я выдохся, сам того не зная, и часто утром я просыпался, чувствуя слабость. Но я не понимал, как можно свернуть с этого пути, ведь так много людей просят о помощи. Так много страдает.

Примерно в это время я узнал о новой британской организации: "Help for Heroes" (Помощь героям). Мне понравилось то, что они делают, то, что они привлекают внимание к бедственному положению солдат. Мы с Вилли связались с ними. Чем мы можем помочь?

Есть кое-что, сказали основатели, родители британского солдата. Вы можете носить наш браслет?

Конечно! Мы надели его на футбольный матч вместе с Кейт, и эффект был потрясающим. Спрос на браслет взлетел до небес, начали поступать пожертвования. Это было началом долгих отношений. Более того, это было наглядное напоминание о силе нашей платформы.

Тем не менее, большую часть работы я выполнял за кулисами. Я провёл много дней в госпитале Селли Оук и Хедли Корт, общаясь с солдатами, слушая их истории, пытаясь дать им минуту покоя или смеха. Я никогда не предупреждал прессу и только один раз, кажется, позволил это сделать Дворцу. Я не хотел, чтобы репортёры приближались к этим встречам, которые на первый взгляд выглядели обыденно, но на самом деле были очень интимными.

Так ты тоже был в провинции Гильменд?

О, да.

Потеряли там кого-нибудь из парней?

Да.

Я могу что-нибудь сделать?

Ты уже помогаешь, приятель.

Я стоял у постелей тех, кто находился в ужасном состоянии. Один молодой парень был замотан в бинты с головы до ног и находился в состоянии искусственной комы. Его мама и папа были там, и они сказали мне, что вели дневник о его выздоровлении; они попросили меня прочитать его. Я прочитал. Затем, с их разрешения, я написала в нём кое-что для него, чтобы он прочитал, когда очнется. После этого мы все обнялись, а когда прощались, чувствовали себя как родные.

Наконец, я поехал в центр физической реабилитации на официальную помолвку и встретился с одним из солдат с рейса домой. Беном. Он рассказал мне, как СВУ ему оторвало левую руку и правую ногу. По его словам, день был жаркий. Он бежал, услышал взрыв, а затем почувствовал, что подскочил в воздух на 6 метров.

Он видел, как нога оторвалась от тела.

Он рассказывал мне об этом со слабой, храброй улыбкой.

За день до моего визита ему поставили протез ноги. Я взглянул вниз. Очень гладкий, приятель. Выглядит довольно прочным! Скоро увидим, сказал он. В соответствие с реабилитационным режимом, в тот день ему предстояло подниматься и спускаться по скалодрому.

Я стоял рядом, наблюдал.

Он закрепился в обвязке, взялся за веревку и полез по стене. На вершине он издал воодушевляющий возглас, потом махнул рукой и спустился обратно. Я был поражён. Я никогда так не гордился тем, что я британец, что я солдат, что я его брат по оружию. Я сказал ему об этом. Я сказал ему, что хочу купить ему пиво за то, что он забрался на вершину стены. Нет, нет, ящик пива.

Он засмеялся. Я бы не отказался, приятель!

Он сказал что-то о том, что хочет пробежать марафон.

Я сказал, что если он когда-нибудь пробежит, то когда он это сделает, я буду ждать его на финише.

27

Ближе к концу того лета я отправился в Ботсвану, где встретился с Тидж и Майком. Недавно они проделали мастерскую работу над сериалом Дэвида Аттенборо «Планета Земля» и несколькими другими фильмами BBC, а теперь снимали важный фильм о слонах. Несколько стад слонов, пострадавших от вторжения в среду обитания и засухи, хлынули в Намибию в поисках пищи и попали прямо в руки браконьеров — сотен, вооружённых автоматами АК-47. Тидж и Майк надеялись, что их фильм прольёт свет на эту массовую резню.

Я спросил, могу ли помочь. Они не колебались. Конечно, Спайк.

Фактически, они предложили мне поработать оператором, хоть и бесплатно. С первого дня они говорили о том, что я выгляжу по-другому. Я никогда не был усердным работником, но, очевидно, в армии научился исполнять приказы. Им никогда не приходилось повторять мне что-то дважды.

Много раз во время съёмок мы ехали по кустам в их грузовике, и я смотрел на них и думал: "Как странно". Всю свою жизнь я презирал фотографов, потому что они специализируются на том, чтобы украсть вашу свободу, а теперь я оператор, снимающий фильм про важность сохранения свободы этих величественных животных. И чувствую себя свободнее в процессе.

По иронии судьбы, я снимал ветеринаров, когда они устанавливали на животных маячки. (Эти устройства помогут исследователям лучше понять характер миграции стада). До этого момента у меня были не самые приятные ассоциации с маячками.

Однажды мы снимали, как ветеринар метал дротик в большого слона-быка, а затем надевал ему на шею следящий ошейник. Но дротик лишь задел прочную кожу слона, и тот бросился бежать.

Майк крикнул: Хватай камеру, Спайк! Бежим!

Слон продирался сквозь густой кустарник, в основном по песчаной тропе, хотя иногда тропы не было. Мы с ветеринаром старались держаться его следов. Я не мог поверить, что животное двигалось с такой скоростью. Он прошёл восемь километров, затем замедлился и остановился. Я держался на расстоянии, а когда ветеринар догнал меня, я увидел, как он всадил в слона ещё один дротик. Наконец большой зверь упал.

Через несколько мгновений Майк с рёвом подъехал на своем грузовике. Отличная работа, Спайк!

Я еле дышал, руки на коленях, весь в поту.

Майк в ужасе смотрел на меня. Спайк. Где твои ботинки?

О, да. Они остались в грузовике. Не успел их надеть.

Ты пробежал 8 километров… по кустам… без обуви?

Я рассмеялся. Ты велел мне бежать. Как ты сказал, в армии меня приучили исполнять приказы.

28

ПРЯМО НА ВСТРЕЧЕ НОВОГО, 2009 ГОДА, в сети появилось видео.

Я, курсант, тремя годами ранее, сижу с другими курсантами.

В аэропорту. Может быть, на Кипре? Или, может быть, в ожидании вылета на Кипр?

Видео было снято мной. Убивая время перед вылетом, дурачась, я обвёл объективом группу, сказал несколько слов о каждом парне, а когда подошёл к своему товарищу и хорошему другу Ахмеду Раза Кану, пакистанцу, я сказал: О, наш маленький паки…

Я не знал, что "паки" — ругательное слово. Я рос и слышал, как многие люди используют это слово, и никогда не видел, чтобы кто-то вздрагивал или морщился, никогда не подозревал их в расизме. Я также ничего не знал о бессознательном предубеждении. Мне был 21 год, я жил в изоляции и привилегиях, и если я вообще что-то думал об этом слове, то думал, что оно похоже на "осси" (австралиец). Безобидное.

Я отправил отснятый материал своему однокурснику, который готовил видеоролик к концу года. С тех пор он распространялся, перелетал с компьютера на компьютер и в конце концов попал в руки человека, который продал его газете News of the World.

Началось горячее осуждение.

Все говорили, что я ничему не научился.

Я ничуть не повзрослел после нацистского костюма, говорили они.

Принц Гарри хуже, чем дурак, говорили они, хуже, чем тусовщик — он расист.

Лидер Тори осудил меня. Глава кабинета министров выступил по телевидению, чтобы публично устроить мне взбучку. Дядя Ахмеда осудил меня на Би-би-си.

Я сидел в Хайгроуве, наблюдая за этим фурором, и едва переваривал происходящее.

Офис отца принёс извинения от моего имени. Я тоже хотел принести извинения, но придворные посоветовали воздержаться.

Не лучшая стратегия, сэр.

К чёрту стратегию. Мне было плевать на стратегию. Меня волновало, чтобы люди не считали меня расистом. Мне не хотелось, чтобы меня считали расистом.

Прежде всего, я заботился об Ахмеде. Я связался с ним напрямую, извинился. Он сказал, что знает, что я не расист. Ничего страшного.

Но это было не так безобидно. И его прощение, его милость только ухудшили моё самочувствие.

29

ПОСЛЕ ТОГО, КАК ОБСТАНОВКА НАКАЛИЛАСЬ, меня отправили на базу Баркстон-Хит. Странное время для начала лётной подготовки, для начала любой подготовки. Мои врождённые слабые способности к концентрации никогда не были слабее. Но, возможно, сказал я себе, это и лучшее время. Я хотел скрыться от человечества, бежать с планеты, а поскольку ракета была недоступна, возможно, подойдет самолёт.

Однако, прежде чем я смогу забраться в самолёт, армия должна была убедиться, что у меня есть всё необходимое. В течение нескольких недель они прощупывали мое тело, исследовали мой разум.

Они пришли к выводу, что я не наркоман. Они даже удивились.

Кроме того, несмотря на видеоролики об обратном, я оказался не полный дурак.

Итак… приступаем.

Моим первым самолётом будет "Светлячок", сказали они. Ярко-жёлтый, с фиксированным крылом, один пропеллер.

Простая машина, по словам моего первого лётного инструктора, сержанта-майора Були.

Я сел в самолёт и подумал: Правда? Мне он не показался простым.

Я повернулся к Були, внимательно посмотрел на него. Он тоже не был простым. Невысокий, крепкий, он воевал в Ираке и на Балканах и должен быть непростым человеком, учитывая всё, что он видел и через что прошёл, но на самом деле он, казалось, не страдал от последствий своих боевых походов. Напротив, он был очень мягким.

Он и должен был быть таким. С таким количеством мыслей в голове, я приходил на наши тренировки рассеянным, и это было заметно. Я всё ждал, что Були потеряет терпение, начнёт кричать на меня, но он так и не сделал этого. Более того, после одной тренировки он пригласил меня прокатиться на мотоцикле за город. Поехали, прочистим мозги, лейтенант Уэльс.

Это сработало. А мотоцикл, великолепный "Triumph 675", стал своевременным напоминанием о том, чего я хотел от лётных уроков. Скорость и мощь.

И свободы.

Triumph 675 Daytona

Потом мы обнаружили, что не свободны: пресса следовала за нами всю дорогу и запечатлела нас возле дома Були.

После некоторого периода акклиматизации в кабине "Светлячка", знакомства с панелью управления, мы наконец поднялись в воздух. Во время одного из наших первых совместных полётов Були без предупреждения заглушил самолет. Я почувствовал, как левое крыло нырнуло, тошнотворное ощущение беспорядка, энтропии, а затем, через несколько секунд, показавшихся мне десятилетиями, он вновь запустил двигатель самолёта и выровнял крылья.

Я уставился на него. Какого…?

Это была неудачная попытка самоубийства?

Нет, мягко ответил он. Это был следующий этап моего обучения. Бесчисленное количество вещей в воздухе может пойти не так, объяснил он, и он должен показать мне, что делать — но также и как это делать.

Сохранять. Хладнокровие.

В следующем полёте он проделал тот же трюк. Но на этот раз он не стал перезапускать двигатель. Когда мы кружились и выписывали пируэты, несясь к земле, он сказал: Пора.

Что пора?

Пора ТЕБЕ… сделали это самому.

Он посмотрел на рычаги управления. Я схватил их, нажал ногой на рычаг, восстановил движение самолета, как мне показалось, вовремя.

Я посмотрел на Були, ожидая поздравлений.

Ничего. Почти никакой реакции.

Со временем Були делал это снова и снова, отключал питание, отправлял нас в свободное падение. Когда скрип металла и ревущий белый шум затихающего двигателя становились оглушительными, он спокойно поворачивался налево: Пора.

Пора?

Передаю тебе штурвал.

У меня штурвал.

После того, как я восстановил питание, после того как мы благополучно вернулись на базу, не было никаких фанфар. Даже разговоров не было. Никаких медалей в кабине Були за простое выполнение своей работы.

Наконец, одним ясным утром после рутинного пролета над аэродромом мы мягко приземлились, и Були выскочил из самолета, как будто "Светлячок" горел.

В чём дело?

Пора, лейтенант Уэльс.

Что пора?

Пора тебе летать самостоятельно.

А… понятно.

Я поднялся. (предварительно убедившись, что парашют пристёгнут). Я сделал один или два круга вокруг аэродрома, всё время разговаривая сам с собой: Полная тяга. Держим руль на белой линии. Тормозим… медленно! Опустить нос. Не заглохнуть! Разворот в подъёме. Выравниваем. Хорошо, теперь мы на подветренной стороне. Свяжись по радио с вышкой. Проверь наземные ориентиры.

Проверка перед посадкой.

Уменьшить тягу!

Начинай снижаться в повороте.

Вот так, теперь ровно.

Развернись, выровняй, выровняй.

Траектория полета три градуса, нос на клавишах рояля.

Запроси разрешение на посадку.

Направь самолет туда, куда нужно приземляться…

Я совершил неспешную посадку с одним отскоком и отрулил от взлётно-посадочной полосы. Для обычного человека это выглядело бы как самый обычный полёт в истории авиации. Для меня же это был один из самых замечательных моментов в жизни.

Можно ли теперь считать меня пилотом? Вряд ли. Но я был на правильном пути.

Я выпрыгнул, подошел к Були. Боже мой, я хотел дать ему пять, пригласить его выпить, но об этом не могло быть и речи.

Единственное, чего мне совершенно не хотелось делать, так это прощаться с ним, но именно это и должно было произойти дальше. Теперь, после самостоятельного полёта, мне нужно было приступить к следующему этапу обучения. Как любил говорить Були, пора.

30

Я отправился на базу Шоубери, а там оказалось, что вертолёты гораздо сложнее, чем «Светлячок».

Даже предполётные проверки были более тщательными.

Я смотрел на ряды тумблеров и переключателей и думал: Как же я все это запомню?

Но каким-то образом мне это удалось. Медленно, под пристальным взглядом двух новых инструкторов, сержантов-майоров Лейзела и Митчелла, я выучил их все.

В мгновение ока мы поднялись в воздух, роторы били по пенистым облакам — одно из величайших ощущений, которое может испытать человек. Во многих отношениях это самая чистая форма полёта. Когда мы впервые поднялись в воздух, прямо вертикально, я подумал: Я рожден для этого.

Но управлять вертолётом, как я понял, было не так уж и сложно. Сложнее было парить. Этой задаче, которая сначала казалась лёгкой, а потом невыполнимой, было посвящено по меньшей мере 6 длинных уроков. На самом деле, чем больше ты тренируешься парить, тем более невозможным это кажется.

Основной причиной было явление, называемое "парящими обезьянами". Прямо над землёй вертолёт становится жертвой чудовищного стечения факторов: воздушного потока, нисходящей тяги, гравитации. Сначала он шатается, потом раскачивается, потом наклоняется и рыскает — как будто невидимые обезьяны повисают на обоих его полозьях и дёргают. Чтобы посадить вертолёт, нужно стряхнуть этих парящих обезьян, и единственный способ сделать это — … игнорировать их.

Легче сказать. Снова и снова парящие обезьяны брали надо мной верх, и меня мало утешало то, что они брали верх и над всеми остальными пилотами, которые тренировались вместе со мной. Мы говорили между собой об этих маленьких ублюдках, этих невидимых гремлинах. Мы стали ненавидеть их, бояться стыда и ярости, которые появлялись, когда они снова побеждали нас. Никто из нас не мог понять, как восстановить равновесие вертолёта и посадить его на палубу без вмятин на фюзеляже. Или не поцарапав полозья. Уйти после посадки с длинным, кривым следом на асфальте позади себя было высшим унижением.

В день нашего первого одиночного вылета мы все были психованные. Парящие обезьяны, парящие обезьяны — это раздавалось из каждого утюга. Когда подошла моя очередь, я забрался в вертолёт, помолился, попросил у вышки разрешения на взлёт. Всё чисто. Я завел вертолёт, взлетел, сделал несколько кругов вокруг поля, без проблем, несмотря на сильный ветер.

Теперь наступал час икс.

На площадке было 8 кругов. Нужно было приземлиться внутри одного из них. Слева от площадки было оранжевое кирпичное здание с огромными стеклянными окнами, где другие пилоты и учащиеся ждали своей очереди. Я знал, что все они стоят у окон и смотрят за происходящим. Я чувствовал, как меня захватывают парящие обезьяны. Вертолёт качало. Уйдите, — крикнул я, — оставьте меня в покое.

Я боролся с управлением и сумел направить вертолёт в один из кругов.

Зайдя внутрь оранжевого здания, я выпятил грудь и гордо занял своё место у окна, чтобы наблюдать за остальными. Потный, но улыбающийся.

В тот день нескольким студентам-пилотам пришлось прервать посадку. Одному пришлось сесть на близлежащий участок газона. Один приземлился так резко и шатко, что на место происшествия примчались пожарные машины и скорая помощь.

Когда он вошёл в оранжевое здание, я увидел в его глазах, что он чувствует то же, что и я бы на его месте.

Часть его души искренне желала разбиться и сгореть в огне.

31

В ЭТО ВРЕМЯ Я ЖИЛ В ШРОПШИРЕ, у Вилли, который тоже готовился стать пилотом. Он нашёл коттедж в 10 минутах езды от базы, в чьём-то поместье, и пригласил меня пожить у него. А может, я сам себя пригласил?

Коттедж был уютным, очаровательным, расположенным на узкой деревенской дорожке за густыми кронами деревьев. Холодильник был забит упакованной едой, присланной поварами па. Сливочная курица с рисом, карри из говядины. Сзади дома были прекрасные конюшни, поэтому в каждой комнате пахло лошадьми.

Каждому из нас тут нравилось: мы впервые жили вместе после Итона. Это было весело. Ещё лучше то, что мы были вместе в решающий момент — триумфального распада медиаимперии Мердока. После нескольких месяцев расследования банду репортёров и редакторов самой дрянной газеты Мердока наконец-то вычислили, надели наручники, арестовали, обвинили в домогательствах к политикам, знаменитостям и членам королевской семьи. Коррупцию наконец-то разоблачили, и наказание не заставило себя ждать.

Среди злодеев, которых вскоре разоблачили, был "Большой палец" — тот самый журналист, который давным-давно опубликовал абсурдную историю о моей травме большого пальца в Итоне. Я выздоровел, но Палец так и не исправился. Наоборот, он даже испортился. Он поднялся по карьерной лестнице в газетном мире, стал боссом, под его началом (под его пальцем?) была целая команда "больших пальцев", многие из которых беспрепятственно взламывали телефоны людей. Вопиющая преступность, о которой, как смехотворно утверждает Палец, он ничего не знал.

Кто же ещё пал? Рехаббер Кукс! Ту самую отвратительную редакторку, которая придумала небылицу о реабилитации, "отправили в отставку". Через два дня её арестовали полицейские.

О, какое облегчение мы почувствовали, когда узнали об этом. Облегчение для нас и для страны.

Такая же участь вскоре постигла и остальных, всех заговорщиков, преследователей и лжецов. Скоро все они потеряли работу и незаконно нажитые состояния, накопленные во время одного из самых диких преступлений в истории Великобритании.

Справедливость.

Я был вне себя от радости. Вилли тоже. Более того, это было великолепно, когда наши подозрения наконец подтвердились, когда мы узнали, что не были страшными параноиками. Всё действительно было по-другому. Нас предали, как мы всегда подозревали, но не телохранители или лучшие друзья. Это снова были проныры с Флит-стрит. И столичная полиция, которая необъяснимо не справлялась со своей работой, раз за разом отказываясь расследовать и арестовывать очевидных нарушителей закона.

Вопрос был в том, почему? Взятки? Сговор? Страх?

Скоро узнаем.

Общественность была в ужасе. Если журналисты могут использовать предоставленные им огромные полномочия во зло, то демократия находится в плачевном состоянии. Более того, если журналистам позволено прощупывать и нарушать правила безопасности, которые требуются знаменитостям и правительственным чиновникам, чтобы оставаться в безопасности, то в конечном итоге они сами показывают пример террористам. И тогда уже никого будет не остановить. Никто не будет в безопасности.

На протяжении многих поколений британцы говорили об этом с язвительным смехом: Ах, ну, конечно, наши газеты — дерьмо, но что поделаешь? Теперь им было не до смеха. Все были согласны: нужно с этим что-то делать.

Из самой популярной воскресной газеты Мердока News of the World доносились даже предсмертные хрипы. Будучи главной виновницей скандала, её выживание оказалось под вопросом. Рекламодатели её избегали, читатели — бойкотировали. Возможно ли это? Дитя Мердока, его гротескное двухголовое цирковое дитя, может наконец отдать концы?

Наступила новая эра?

Странно. Хотя у нас с Вилли от всего этого было бодрое настроение, мы не говорили об этом открыто. Мы много смеялись в том коттедже, провели много счастливых часов, разговаривая о самых разных вещах, но редко говорили об этом. Интересно, может быть, это было слишком болезненно? Или, может быть, это ещё не конец. Может быть, мы не хотели сглазить, не решались открыть пробку шампанского, пока не увидим фотографии Рехаббер Кукс и Пальца в тюремной камере.

Или, может быть, между нами существовало какое-то напряжение, которое я не до конца понимал. Пока мы жили в том коттедже, мы согласились на совместное интервью в самолётном ангаре в Шоубери, во время которого Вилли бесконечно ворчал о моих привычках. Гарри — неряха, сказал он. Гарри храпит.

Я повернулся и посмотрел на него. Он что, шутит?

Я убирал за собой и не храпел. Кроме того, наши комнаты разделяли толстые стены, так что даже если бы я храпел, он бы ни за что не услышал. Репортёры хихикали, но я вмешался: Ложь! Ложь!

От этого они стали смеяться ещё сильнее. Вилли тоже.

Я тоже смеялся, потому что мы часто так шутили, но когда я вспоминаю об этом сейчас, то не могу не задаться вопросом, не было ли здесь чего-то ещё. Я готовился попасть на передовую, туда же, куда готовился попасть и Вилли, но Дворец разрушил его планы. Запасной, конечно, пусть бегает по полю боя, как курица с отрезанной головой, если ему это нравится.

А Наследник — нет.

Так что Вилли теперь готовился стать пилотом поисково-спасательной службы и, возможно, испытывал по этому поводу тихое разочарование. То есть он всё воспринимал неправильно. Он будет заниматься замечательным, жизненно важным делом, думал я, спасать жизни каждую неделю. Я гордился им и испытывал глубокое уважение к тому, как он всецело посвятил себя подготовке.

Тем не менее, мне следовало понять, что он мог чувствовать. Я слишком хорошо знал, что такое отчаяние, когда тебя вырывают из боя, к которому ты готовился годами.

32

ИЗ ШОУБЕРИ Я ПЕРЕШЁЛ В МИДДЛ УОЛЛОП. Теперь я умел управлять вертолётом, признали в армии, но дальше мне нужно было научиться управлять им на автомате. Одновременно занимаясь другими делами. Многими другими делами. Например, читать карту, определять местоположение цели, запускать ракеты, разговаривать по рации и записывать. Многозадачность в воздухе на скорости 140 узлов — не для всех. Чтобы выполнить этот джедайский трюк, мозг нужно было сначала перестроить, и моим Йодой в этом масштабном нейрореинжиниринге был Найджел.

Он же Найдж.

Именно ему выпала незавидная задача стать моим четвёртым и, возможно, самым важным лётным инструктором.

Вертолёт, на котором мы проводили занятия, был "Белкой". Это было разговорное название маленького одномоторного аппарата французского производства, на котором тренировались большинство британских студентов. Но Найдж был сосредоточен не столько на самой "Белке", в которой мы сидели, сколько на белках в моей голове. Головные белки были древними врагами человеческой концентрации, заверил меня Найдж. Без моего ведома они поселились у меня в сознании. Более хитрые, чем парящие обезьяны, сказал он, они также гораздо опаснее.

Единственный способ избавиться от головных белок, настаивал Найдж, это железная дисциплина. Вертолёт легко освоить, но голова требует больше времени и терпения.

Время и терпение, нетерпеливо подумал я. Ни того, ни другого у меня не так много, Найдж, так что давай приступим…

Ещё нужно любить себя, сказал Найдж, а это проявляется в уверенности. Уверенность, лейтенант Уэльс. Верьте в себя — это всё.

В его словах была истина, но я не мог представить, что когда-нибудь смогу применить её на практике. Дело в том, что я не верил в себя, не верил почти ни во что, и в первую очередь в себя. Всякий раз, когда я совершал ошибку, а это случалось часто, я был очень суров с Гарри. Казалось, что разум заедает, как перегретый двигатель, спускается красный туман, и я перестаю думать, перестаю функционировать.

Нет, мягко говорил Найдж всякий раз, когда это случалось. Не дайте одной ошибке испортить этот полёт, лейтенант Уэльс.

Но я позволил одной ошибке испортить много полётов.

Иногда ненависть к себе выливалась на Найджа. После того, как он обижался на меня, я обижался на него. К чёрту, сам управляй этой чертовой штуковиной!

Он мотал головой. Лейтенант Уэльс, я не притронусь к управлению. Мы спустимся на землю, вы нас туда доставите, а потом мы всё обсудим.

У него была геркулесова воля. По внешности об этом никогда нельзя было догадаться. Среднего роста, среднего телосложения, стальные седые волосы аккуратно зачёсаны набок. На нём был безупречный зелёный комбинезон, безупречные прозрачные очки. Он был военно-морской офицер, добрый дедушка, любивший мореплавание — отличный парень. Но у него было сердце грёбаного ниндзя. А в тот момент мне нужен был ниндзя.

33

ЗА НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ ниндзя по имени Найдж научил меня управлять вертолётом, одновременно занимаясь другими делами, бесчисленным множеством других дел, и, что самое главное, делать это с чем-то близким к любви к себе. Это были уроки пилотирования, но я вспоминаю их как уроки жизни, и постепенно хороших уроков стало больше, чем плохих.

Хорошие или плохие, но после каждого 90-минутного занятие в "Беличьем додзё" Найджа я был выжат, как лимон. Приземлившись, я думал: Нужно вздремнуть.

Но сначала: разбор полётов.

Вот где Найдж-ниндзя действительно выкладывался по полной, потому что он ничего не приукрашивал. Он говорил прямо и резал без ножа. Были вещи, которые я должен был услышать, и он не заботился о том, каким тоном мне всё это говорил.

Я огрызался в ответ.

Он продолжал.

Я бросал на него взгляды, полные ненависти.

Он продолжал.

Я говорил: Да, да, я понял.

Он продолжал.

Я переставал слушать.

Бедный Найдж… Он продолжал.

Он был, как я теперь понимаю, одним из самых правдивых людей, которых я когда-либо знал, и он знал секрет правды, который многие люди не хотят принимать: она обычно болезненна. Он хотел, чтобы я верил в себя, но эта вера никогда не могла быть основана на ложных обещаниях или фальшивых комплиментах. Королевская дорога к мастерству вымощена фактами.

Не то чтобы он был категорически против комплиментов. Однажды, почти мимоходом, он сказал, что мне, похоже, не хватает… страха. Если позволите, лейтенант Уэльс, вас не очень беспокоит смерть.

Это правда.

Я объяснил, что не боялся смерти с 12 лет.

Он кивнул. Он всё понял. Мы пошли дальше.

34

НАЙДЖ В КОНЦЕ концов освободил меня, выпустил на свободу, как раненую птицу, восстановившую здоровье, и с его сертификатом армия признала меня готовым летать на "Апачах".

Но нет, это был обман. Я не собирался летать на "Апачах". Я собирался сидеть в классе без окон и читать об апачах.

Я подумал: Разве может быть что-то более жестокое? Пообещать мне вертолёт, а вместо этого дать стопку домашних заданий?

Курс длился три месяца, в течение которых я чуть не сошёл с ума. Каждый вечер я возвращался в свою комнату, похожую на камеру в офицерской столовой, и изливал душу товарищу по телефону, а то и своему телохранителю. Я подумывал вообще уйти с курсов. Я никогда не хотел летать на «Апачах», — раздражённо говорил я всем. Я хотел летать на «Рыси». Её было проще освоить, и я быстрее вернулся бы на войну. Но командир, полковник Дэвид Мейер, отверг эту идею. Ни за что, Гарри.

Почему, полковник?

Потому что у тебя был опыт оперативной наземной разведки, ты был очень хорошим авиадиспетчером, и ты чертовски хороший пилот. Ты будешь летать на "Апачах".

Но…

Я могу сказать по тому, как ты летаешь, как ты читаешь землю, это твоё предназначение.

Предназначение? Курс был пыткой!

И всё же я каждый день приходил вовремя. Я приходил со своими папками на трёх кольцах, полными информации о двигателях, слушал лекции и зубрил как сумасшедший, чтобы не отстать. Я старался использовать всё, чему научился у лётных инструкторов от Були до Найджа, и относился к занятиям в классе как к падающему самолёту. Моей задачей было восстановить управление.

И вот однажды… всё закончилось. Они сказали, что мне наконец-то разрешат пристегнуться в "Апаче".

Для… наземной рулёжки.

Вы шутите?

Четыре урока, сказали они.

Четыре урока… по рулёжке?

Как оказалось, четырех уроков едва хватило, чтобы усвоить всё, что нужно знать о наземной рулёжке этой массивной птицы. Во время руления мне казалось, что вертолёт стоит на сваях, как на желе. Были моменты, когда я действительно задавался вопросом, смогу ли я когда-нибудь это освоить, может ли всё это путешествие закончиться здесь, даже не начавшись.

Отчасти я винил в своей борьбе расположение мест. В "Светлячке", в "Белке" инструктор всегда был рядом со мной. Он мог подойти и сразу же исправить мои ошибки, или же смоделировать правильный способ управления. Були клал руку на рычаги управления, Найдж — нажимал на педали, и я делал то же самое. Я понял, что многое из того, чему я научился в жизни, пришло через такое моделирование. Больше, чем большинство людей, я нуждался в проводнике, гуру — партнёре.

Но в "Апаче" инструктор находился либо впереди, либо далеко сзади — его не было видно. Я был совершенно один.

35

Расположение сидений со временем стало не такой уж проблемой. День за днём «Апач» чувствовался всё менее чужим, а в некоторые дни было и вовсе прекрасно.

Я учился летать самостоятельно, думать самостоятельно, функционировать самостоятельно. Я научился общаться с этим большим, быстрым, противным, красивым зверем, говорить на его языке, слушать, когда он говорит. Я научился руками делать одно, а ногами — другое. Я научился ценить, насколько необычной была эта машина: немыслимо тяжёлая, но способная к гибкости, как в балете. Самый технологически сложный вертолёт в мире и одновременно самый ловкий. Я понял, почему только несколько человек на земле умеют летать на "Апачах" и почему обучение каждого из них стоило миллионы долларов.

А потом… пришло время ночных полётов.

Мы начали с упражнения под названием "мешок", которое было именно таким, как оно звучало. Окна "Апача" были закрыты, и вы чувствовали себя так, как будто находитесь внутри коричневого бумажного пакета. Ты должен воспринимать все данные об условиях снаружи вертолёта через приборы и датчики. Жутко, нервирующе, но эффективно. Ты вынужден развивать своего рода второе зрение.

Затем мы подняли "Апач" в настоящее ночное небо, облетели базу и медленно вышли за её пределы. Я немного дрожал, когда мы впервые проплывали над Солсберийской равниной, над теми пустынными долинами и лесами, где я ползал и таскал свою задницу во время первых учений. Потом я летал над более населенными районами. Потом: Лондон. Темза, сверкающая в темноте. Колесо тысячелетия, подмигивающее звёздами. Парламент, и Биг Бен, и дворцы. Мне было интересно, дома ли бабушка и не спит ли она. Успокоились ли корги, пока я делал эти изящные виражи над их пушистыми головами?

Поднят ли флаг?

В темноте я в совершенстве овладел моноклем, самой удивительной и знаковой частью технологии "Апача". Датчик в носу передавал изображение по кабелю в кабину, где оно поступало в монокль, который был закреплен на моём шлеме перед правым глазом. Через этот монокль я получал все данные о внешнем мире. Все чувства были сведены к одному маленькому порталу. Поначалу мне казалось, что я пишу пальцем ноги или дышу через ухо, потом это стало второй натурой. А потом это стало чем-то мистическим.

Однажды ночью, кружа по Лондону, я внезапно ослеп и на полсекунды подумал, что могу упасть в Темзу. Я видел яркие цвета, в основном изумрудно-зелёный, и через несколько секунд понял: кто-то на земле бил по нам лазерной указкой. Я потерял ориентиры. И разозлился. Но я сказал себе, что должен быть благодарен за опыт, за практику. Я также был странным образом благодарен за воспоминания, которые это пробудило. Мохаммед Аль-Файед, дарящий Вилли и мне лазерные указки из Harrods, которым он владел. Он был отцом маминого парня, так что, возможно, пытался завоевать нашу любовь. Если так, то дело сделано. Мы обожали эти лазерные указки.

Мы махали ими, как световыми мечами.

Мохаммед Аль-Файед, отец Доди Аль-Файеда, последнего любовника принцессы Дианы

36

Ближе к концу обучения на управление "Апачем" на аэродроме Уоттишэм в Саффолке у меня появился ещё один инструктор.

В его обязанности входило внести последние штрихи.

При встрече, пожав руку, он одарил меня знающей улыбкой. Я улыбнулся в ответ.

Он продолжал улыбаться.

Я улыбнулся в ответ, но начал задаваться вопросом: Что такое?

Я подумал, что он собирается сделать мне комплимент. Или попросить об одолжении. Вместо этого он спросил, узнаю ли я его голос.

Нет.

Он в той команде, которая вытащила меня, сказал он.

О, в 2008 году?

Да.

Мы коротко говорили по радио в тот вечер, — вспомнил я.

Я помню, как вы были потрясены.

Да.

Я слышал это в вашем голосе.

Да. Я был опустошён.

Он улыбнулся шире. Теперь посмотри на себя.

37

Через несколько дней мне исполнилось 25 лет, и я почувствовал, что это не просто очередной день рождения. Приятели говорили мне, что 25 — это возраст водораздела, момент, когда многие подходят к развилке личной дороги. В 25 лет ты делаешь определённый шаг вперед… или начинаешь скатываться назад. Я был готов двигаться вперёд. Во многих отношениях я чувствовал, что уже много лет летаю в мешке.

Я напомнил себе, что это семейное, что 25 лет — важный возраст для многих из нас. Бабушка, например. В 25 лет она стала 61-м монархом в истории Англии.

Поэтому я решил отметить этот знаменательный день рождения поездкой.

Снова в Ботсвану.

Вся компания была там, и в перерывах между тортом и коктейлями они говорили, как я изменился — снова. После первого боевого выезда я казался старше, жёстче. Но теперь, говорили они, я выглядел более… приземлённым.

Странно, подумал я. Благодаря лётной подготовке… я стал более приземлённым?

Никто не хвалил и не любил меня больше, чем Тидж и Майк. Однако однажды поздно вечером Майк усадил меня за стол, чтобы поговорить по душам. За кухонным столом он долго говорил о моих отношениях с Африкой. Пришло время, сказал он, чтобы эти отношения изменились. До этого момента отношения были "бери, бери, бери" — довольно типичное поведение для британцев в Африке. Но теперь мне нужно было отдавать. В течение многих лет я слышал, как он, Тидж и другие сетовали на кризисы, с которыми здесь сталкивался. Изменение климата. Браконьерство. Засуха. Пожары. Я был единственным человеком, которого они знали, который имел хоть какое-то влияние, своего рода глобальный мегафон — единственный, кто действительно может что-то сделать.

Что я могу сделать, Майк?

Пролить свет.

38

Группа людей погрузилась в плоскодонные лодки и отправилась вверх по реке.

Мы разбили лагерь на несколько дней, исследовали несколько отдалённых островов. На мили и мили вокруг не было никого.

Однажды днем мы остановились на острове Кингфишер, смешали напитки и полюбовались закатом. Шёл дождь, отчего свет казался розовым. Мы слушали музыку, всё плавное, мечтательное, и потеряли всякий счёт времени. Отчаливая и возвращаясь к реке, мы внезапно столкнулись с двумя большими проблемами.

Темнота.

И сильный шторм.

Каждая из них была проблемой, с которой никогда не хотелось бы столкнуться на Окаванго. Но обе одновременно? Мы были в беде.

Подул ветер.

В темноте, в водовороте, на реке было невозможно ориентироваться. К тому же водитель нашей лодки был никудышним. Мы постоянно натыкались на песчаные отмели.

Я подумал: Возможно, сегодня мы окажемся в этой реке.

Я крикнул, что сажусь за руль.

Помню яркие вспышки молний, раскаты грома. Нас было 12 человек на двух лодках, и никто не произносил ни слова. Даже самые опытные африканские стрелки были с напряжёнными лицами, хотя мы пытались сделать вид, что контролируем ситуацию, продолжая врубать музыку.

Внезапно река сузилась. Затем резко изогнулась. Мы отчаянно хотели вернуться, но нужно было набраться терпения. Повиноваться реке. Идти туда, куда она нас ведёт.

И тут — мощная вспышка. Все вокруг стало ярким, как в полдень, примерно на две секунды, которых хватило, чтобы увидеть прямо перед нами, посреди реки, группу огромных слонов.

Во время вспышки я сошёлся взглядами с одним из них. Я видел его белоснежные бивни, вздымающиеся вверх, видел каждую морщинку на его тёмной влажной коже, линию жесткой воды над плечами. Я видел его огромные уши, по форме напоминающие крылья ангела.

Кто-то прошептал: Твою мать.

Кто-то выключил музыку.

Оба водителя заглушили двигатели.

В полной тишине мы плыли по вздувшейся реке, ожидая следующей вспышки молнии. Когда она появилась, они снова были там, эти величественные существа. На этот раз, когда я смотрел на ближайшую ко мне слониху, когда я заглядывал глубоко в её глаза, когда она смотрела в мои, я думал о всевидящем глазе «Апача», я думал об алмазе Кохинур, я думал об объективе фотоаппарата, выпуклом и стеклянном, как глаз слона, за исключением того, что под объективом фотоаппарата я всегда нервничал, а под взглядом этих глаз чувствовал себя в безопасности. Этот глаз не судил, не принимал — он просто смотрел. Если уж на то пошло, глаз слегка… плакал? Возможно ли это?

Известно, что слоны плачут. Они устраивают похороны любимых, а когда находят сородича, лежащего мёртвым в кустах, то останавливаются и выражают почтение. Неужели наши лодки прервали какую-то церемонию? Какое-то собрание? А может быть, мы прервали какую-то репетицию? Из древности дошла до нас история об одном слоне, который в одиночестве отрабатывал сложные танцевальные движения, которые ему предстояло исполнить на предстоящем параде.

Шторм усиливался. Нам нужно было уходить. Мы запустили лодки и отчалили. До свидания, прошептали мы слонам. Я вышел на середину течения, зажёг сигарету, попросил память запечатлеть эту встречу, этот нереальный момент, когда граница между мной и внешним миром стала размытой или исчезла совсем.

Всё на долю секунды было единым. Всё имело смысл.

Попробуй запомнить, подумал я, каково это — быть так близко к правде, настоящей правде:

Что в жизни не всё хорошо, но и не всё плохо.

Попробуй запомнить, что имел в виду Майк, когда говорил:

Пролить свет.

39

Я ПОЛУЧИЛ КРЫЛЬЯ. Отец, будучи полковником армейского авиационного корпуса, прикрепил их к моей груди.

Май 2010 года.

Счастливый день. Папа, надев голубой берет, официально вручил мне такой же. Я надел его, и мы отдали честь друг другу. Это было почти более интимное чувство, чем объятия. Камилла была рядом. И мамины сёстры. И Челси. Мы снова были вместе.

И вскоре расстались.

У нас не было выбора — снова. У нас были всё те же старые проблемы, ничего не решалось.

Кроме того, Челси хотела путешествовать, веселиться, быть молодой, а я снова был на тропе войны. Скоро мне предстояло отправиться в путь. Если мы останемся вместе, то в ближайшие два года нам посчастливится увидеться всего несколько раз, а это уже не те отношения. Никто из нас не удивился, когда мы оказались в том же старом эмоциональном тупике.

Прощай, Челси.

Прощай, Хазза.

В тот день, когда я получил крылья, я понял, что она получила свои.

Мы поехали в Ботсвану в последний раз. Последняя поездка вверх по реке, сказали мы.

Один последний визит к Тидж и Майку.

Мы отлично повеселились и, естественно, колебались в своем решении. Я говорил о разных вариантах, как это может ещё сработать.

Челси нам подыгрывала. Мы вели себя так явно, умышленно заблуждаясь, что Тидж почувствовала необходимость вмешаться.

Все кончено, дети. Вы откладываете неизбежное. И сводите себя с ума в процессе.

Мы жили в палатке в её саду. Она сидела с нами в палатке и говорила эти нелёгкие истины, держа каждого из нас за руку. Глядя нам в глаза, она убеждала нас в том, что этот разрыв должен быть окончательным.

Не тратьте самое ценное, что есть на свете. Время.

Она была права, я знал. Как сказал сержант-майор Були: Пора.

Поэтому я заставил себя выбросить эти отношения из головы — фактически, все отношения. Займись делом, говорил я себе, улетая из Ботсваны. В то короткое время, которое осталось до отправки в Афганистан, просто займись чем-нибудь.

С этой целью я отправился с Вилли в Лесото. Мы посетили несколько школ, построенных благотворительной организацией "Sentebale". С нами был принц Сеисо, который вместе со мной основал эту благотворительную организацию в 2006 году, вскоре после того, как потерял собственную мать. (Его мать также была борцом в войне против ВИЧ). Он повёл нас на встречу с десятками детей, у каждого из которых была своя трогательная история. Средняя продолжительность жизни в Лесото в то время составляла 40 с небольшим лет, в то время как в Великобритании она составляла 79 лет для мужчин и 82 года для женщин. Быть ребенком в Лесото было все равно, что быть среднего возраста в Манчестере, и хотя на то были разные сложные причины, главной из них был ВИЧ.

Принц Сеисо

Четверть всех взрослых жителей Лесото были ВИЧ-инфицированы.

Через 2–3 дня мы отправились с принцем Сеисо в более отдалённые школы, в глушь. Далеко. В качестве подарка принц Сеисо подарил нам диких пони, на которых мы могли проехать часть пути, и племенные одеяла от холода. Мы носили их как накидки.

Нашей первой остановкой была замёрзшая деревня в облаках: Семонконг. На высоте около 7 тыс. футов над уровнем моря она лежала между заснеженными горами. Из носов лошадей вырывались струи тёплого воздуха, когда мы толкали их вверх, вверх, вверх, но когда подъём стал слишком крутым, мы пересели на грузовики.

Прибыв на место, мы сразу же отправились в школу. Мальчики-пастухи приходили сюда 2 раза в неделю, получали горячую еду и шли на занятия. Мы сидели в полутьме, возле парафиновой лампы, смотрели урок, а потом сели с дюжиной мальчиков, некоторым из которых было по 8 лет. Мы слушали, как они рассказывают о своем ежедневном походе в нашу школу. В это невозможно было поверить: после 12 часов работы по уходу за скотом и овцами они 2 часа шли пешком через горные перевалы, чтобы учиться математике, чтению и письму. Такова была их жажда учиться. Они терпели боль в ногах, лютый холод и многое другое. Они были настолько уязвимы в пути, настолько подвержены воздействию стихии, что несколько человек погибло от ударов молнии. На многих нападали бродячие собаки. Они понизили голос и рассказали нам, что многие из них также подвергались сексуальному насилию со стороны странников, кочевников и других мальчиков.

Мне стало стыдно, когда я вспомнил все свои жалобы на школу. Жалобы на что угодно.

Несмотря на то, что им пришлось пережить, мальчики оставались мальчиками. Их радость была неудержимой. Они радовались подаркам, которые мы принесли: тёплым пальто, шерстяным шапочкам. Они надевали одежду, танцевали, пели. Мы присоединились к ним.

Один мальчик держался в стороне. Его лицо было круглым, открытым, прозрачным. Очевидно, на его сердце лежала страшная ноша. Мне показалось, что будет неприлично спрашивать. Но у меня в сумке был ещё один подарок — фонарик, и я отдал его ему.

Я сказала, что надеюсь, что он будет освещать ему путь в школу каждый день. Он улыбнулся.

Я хотел сказать ему, что его улыбка будет зажигать мою. Я попытался.

Увы, я не очень хорошо говорил на сесото.

40

Вскоре после нашего возвращения в Британию Дворец объявил, что Уилли собирается жениться.

Ноябрь 2010 года.

Это что-то новое. За всё время, проведённое вместе в Лесото, он никогда не упоминал об этом.

В газетах появились пафосные статьи о том, что якобы я понял, что Уилли и Кейт хорошо подходят друг другу, что якобы я оценил глубину их любви и якобы решил подарить Уилли кольцо, доставшееся мне от мамы — легендарный сапфир. Якобы это был момент нежности между братьями, момент единения для всех нас троих. Но на самом деле всё это была абсолютная чушь: ничего этого никогда не было. Я никогда не дарил Вилли это кольцо, потому что у меня его не было. Оно уже было у него. Он попросил его после смерти мамы, и я был более чем счастлив отдать его.

Теперь, когда Вилли сосредоточился на подготовке к свадьбе, я пожелал ему всего хорошего и резко ушёл в себя. Я долго и упорно думал о своём холостом положении. Я всегда считал, что женюсь первым, потому что так сильно этого хотел. Я всегда предполагал, что буду молодым мужем, молодым отцом, потому что решил не повторять путь отца. Он был пожилым отцом, и я всегда чувствовал, что это создает проблемы, ставит барьеры между нами. В среднем возрасте он стал более малоподвижным. Ему нравилась рутина. Он не был тем отцом, который бесконечно играет в пятнашки или бросает мяч до глубокой ночи. Когда-то он был таким. Он гонялся за нами по всему Сандрингему, придумывая замечательные игры, вроде той, где он заворачивал нас в одеяла, как хот-доги, пока мы не визжали от беспомощного смеха, а потом дёргал одеяло — и мы вылетали с другого конца. Я не знаю, смеялись ли мы с Вилли когда-нибудь сильнее. Но задолго до того, как мы были готовы, он перестал принимать участие в таких забавах. У него просто не было на это желания.

Но у меня оно будет, я всегда обещал себе. Обязательно.

Теперь я задавался вопросом: Смогу ли?

Был ли это настоящий я, который дал обещание стать молодым отцом? Настоящий ли я пытался найти подходящего человека, подходящего партнера, и одновременно пытался разобраться в себе?

Почему то, чего я якобы так сильно хочу, не происходит?

А что, если это никогда не произойдёт? Что будет значить моя жизнь? Какова будет её конечная цель?

Война, подумал я. Если все остальное не сработает, как это обычно и бывало, я всё равно останусь солдатом. (Жаль только, что меня всё никак никуда не отправляли).

А после войн, думал я, всегда останется благотворительность. После поездки в Лесото я как никогда страстно желал продолжать дело мамы. И я был полон решимости взяться за дело, которое Майк поручил мне за своим кухонным столом. Этого достаточно для полноценной жизни, сказал я себе.

Поэтому, когда я услышал от группы раненых солдат, планировавших поход на Северный полюс, это показалось мне счастливым стечением обстоятельств, синтезом всех моих размышлений. Они надеялись собрать миллионы для организации "Walking With The Wounded" (Походы с ранеными), а также стать первыми инвалидами, когда-либо достигшими полюса без поддержки. Они пригласили меня присоединиться к ним.

Я хотел согласиться. Я умирал от желания сказать "да". Только одна проблема. Поход должен был состояться в начале апреля, слишком близко к объявленной дате свадьбы Вилли. Чтобы не пропустить церемонию, нужно было добраться туда и обратно без проволочек.

Но Северный полюс — это не то место, где можно быть уверенным, что доберёшься туда и обратно без заминок. Северный полюс был местом бесконечных заминок. Там всегда возможны непредвиденные обстоятельства, обычно связанные с погодой. Поэтому я нервничал из-за перспективы, а Дворец нервничал вдвойне.

Я спросил совета у JLP.

Он улыбнулся. Такая возможность выпадает раз в жизни.

Да. Это так.

Ты должен ехать.

Но сначала, сказал он, я должен побывать кое-где ещё.

В продолжении наших с ним разговоров, начатых пятью годами ранее, после моего нацистского фиаско, он организовал поездку в Берлин.

И вот. Декабрь 2010 года. Жутко холодный день. Я прикоснулся кончиками пальцев к пулевым отверстиям в стенах города, ещё свежим шрамам от безумной клятвы Гитлера сражаться до последнего человека. Я стоял на месте бывшей Берлинской стены, которая также была местом пыточных камер СС, и могу поклясться, что слышал отголоски мучительных криков на ветру. Я встретил женщину, которую отправляли в Освенцим. Она рассказала о заключении, об ужасах, которые видела, слышала, чувствовала. Её рассказы было слушать так же трудно, как и жизненно важно. Но я не буду пересказывать их. Не мне их пересказывать.

Я давно понял, что фотография, на которой я изображен в нацистской форме, была результатом различных провалов — в мышлении, в характере. Но это также имелся провал в образовании. Не только в школьном образовании, но и в самообразовании. Я недостаточно знал о нацистах, недостаточно учился сам, недостаточно задавал вопросов учителям, семьям и выжившим.

Я решил это исправить.

Я не мог стать тем человеком, каким надеялся, пока это не исправлю.

41

Мой самолет приземлился на архипелаге Шпицберген. Март 2011 года. Выйдя из самолёта, я медленно повернулся, осматривая всё вокруг. Белое, белое и ещё более белое. Насколько хватало глаз, ничего, кроме снежной белизны, иногда цвета слоновой кости. Белые горы, белые сугробы, белые холмы, и через всё это пролегали узкие белые дороги, которых было не так уж много. У большинства из 2 тысяч местных жителей был снегоход вместо машины. Пейзаж был таким минималистичным, таким свободным, подумал я: Может быть, я перееду сюда жить.

Может быть, это мое предназначение.

Потом я узнал о местном законе, запрещающем покидать город без оружия, потому что холмы за городом патрулируют очень голодные белые медведи, и я подумал: Может, и нет.

Мы въехали в город под названием Лонгиербюен, самый северный город на Земле, всего в 800 милях от вершины планеты. Я встретил товарищей по походу. Капитан Гай Дисней, кавалерист, потерявший нижнюю часть правой ноги в результате попадания РПГ.

Капитан Мартин Хьюитт, десантник, чья рука была парализована после ранения. Рядовой Джако Ван Гасс, еще один десантник, потерявший большую часть левой ноги и половину левой руки в результате выстрела из РПГ. (Он дал оставшейся руке бойкое прозвище Немо, которое всегда нас веселило). Сержант Стив Янг, валлиец, чья спина была сломана самодельным взрывным устройством. Врачи говорили, что он никогда больше не сможет ходить, а теперь он собирался тащить 200-фунтовые сани на Северный полюс.

Вдохновляющая компания. Я сказал им, что для меня честь присоединиться к ним, большая честь просто быть в их компании, и неважно, что температура была ниже -30 °C. На самом деле, погода была настолько плохая, что мы задержались с отправлением.

Ух, свадьба Вилли, подумал я, уткнувшись лицом в ладони.

Мы несколько дней ждали, тренировались, поедая пиццу и чипсы в местном пабе. Мы сделали несколько упражнений, чтобы акклиматизироваться к суровым температурам. Мы надели оранжевые костюмы для погружения и прыгнули в Северный Ледовитый океан. Потрясающе, насколько теплее была вода, чем холодный воздух.

Но в основном мы знакомились друг с другом, сближались.

Когда погода наконец прояснилась, мы сели в самолёт "Антонов" и полетели в импровизированный ледовый лагерь, затем пересели на вертолёты и полетели к точке в 200 милях от полюса. Когда мы приземлились, было около часа ночи, но светло, как в полдень в пустыне. Там, наверху, не было темноты: темнота была изгнана. Мы помахали на прощание вертолётам и стартовали.

Эксперты по арктическим условиям призывали команду не потеть, потому что на Северном полюсе любая влага мгновенно замерзает, что вызывает всевозможные проблемы. Но никто не сказал мне об этом. Я пропустил эти тренировки с экспертами. И вот я был там, после первого дня прогулки, после того как тащил тяжёлые сани, обливаясь потом, и, конечно, одежда превратилась в твёрдый лед. Что ещё тревожнее, я начал замечать первые пятна на пальцах и ушах.

Обморожение.

Я не жаловался. Как я мог, среди этой толпы? Но мне также не хотелось жаловаться. Несмотря на дискомфорт, я чувствовал только благодарность за то, что был с такими героями, за то, что служил такому достойному делу, за то, что увидел место, которое мало кому удается увидеть. На самом деле, на четвёртый день, когда пришло время уезжать, мне не хотелось этого делать. Кроме того, мы ещё не достигли полюса.

Увы, у меня не было выбора. Нужно было уезжать сейчас или пропустить свадьбу брата.

Я сел в вертолёт, направлявшийся на аэродром Барнео, откуда должен был взлететь мой самолёт.

Пилот колебался. Он настаивал на том, что мне нужно увидеть полюс перед отлётом. Нельзя проделать такой путь и не увидеть его, сказал он. Поэтому он доставил меня туда, и мы выпрыгнули в абсолютную белизну. Вместе мы определили точное место с помощью GPS.

И вот я стою на вершине мира. Один.

Держу в руках британский флаг.

Я вернулся на вертолёт и отправился в Барнео. Но тут над землёй пронёсся мощный ураган, и мой рейс отменили, как и все полеты. Ураганные ветры обрушились на местность, усилившись настолько, что раскололи взлётно-посадочную полосу.

Потребуется ремонт.

В ожидании я общался с разными инженерами. Мы пили водку, сидели в их импровизированной сауне, а потом прыгали в ледяной океан. Много раз я откидывал голову назад, выпивал очередную рюмку вкусной водки и говорил себе не волноваться о взлётно-посадочной полосе, о свадьбе, о чём угодно.

Шторм прошёл, взлётно-посадочную полосу восстановили, или перенесли, я забыл. Мой самолёт с рёвом пронёсся по льду и поднял меня в голубое небо. Я помахал рукой из окна. Прощайте, братья.

42

В канун свадьбы мы с Вилли ужинали в Кларенс-хаусе с папой. Также присутствовали Джеймс и Томас — шаферы Уилли. Публике сказали, что шафером буду я, но это была наглая ложь. Публика ожидала, что шафером буду я, и поэтому Дворец не видел другого выбора, кроме как сказать, что я им буду. По правде говоря, Вилли не хотел, чтобы я произносил речь шафера. Он счёл небезопасным давать мне в руки микрофон и ставить меня в положение, когда я могу отклониться от сценария. Я могу сказать что-то дико неуместное.

Он не ошибся.

Кроме того, эта ложь прикрыла Джеймса и Томаса, двух гражданских, двух невинных. Если бы их раскрыли как шаферов Вилли, бешеная пресса стала бы их преследовать, выслеживать, взламывать их телефоны, что-то вынюхивать, портить жизнь их родным. Оба парня были застенчивыми, тихими. Они не выдержали бы такого натиска, да и не стоило от них этого ожидать.

Вилли объяснил мне всё это, и я не моргнул глазом. Я понял. Мы даже посмеялись над этим, рассуждая о неуместных вещах, которые я мог бы сказать в своей речи. Итак, предсвадебный ужин был приятным, весёлым, несмотря на то что Вилли заметно страдал от стандартной нервозности жениха. Томас и Джеймс заставили его выпить пару рюмок рома и колы, что, похоже, успокоило ему нервы. Тем временем я развлекал компанию рассказами о Северном полюсе. Па выказывал интерес и сочувствовал моим обмороженным ушам и щекам, и мне стоило больших усилий не переборщить и не упоминать о своём не менее нежном пенисе. Придя домой, я с ужасом обнаружил, что мои нижние части тела тоже обморожены, и если уши и щеки уже зажили, то пенис — нет.

С каждым днем становилось всё хуже.

Не знаю, почему я не хотел обсуждать свой пенис с па, да и со всеми присутствующими джентльменами. Мой пенис был предметом общественного достояния и, более того,

общественного любопытства. Пресса много писала о нём. В книгах и газетах (даже в "Нью-Йорк Таймс") было бесчисленное множество историй о том, что Вилли и я не обрезаны. Мама запретила, говорили они, и хотя это абсолютно верно, что вероятность получить обморожение пениса гораздо выше, если вы не обрезаны, все эти истории были ложными. Меня обрезали в младенчестве.

После ужина мы перешли в комнату с телевизором и смотрели новости. Репортёры брали интервью у людей, которые разбили лагерь прямо у Кларенс-хауса в надежде получить место в первом ряду на свадьбе. Мы подошли к окну и посмотрели на тысячи людей в палатках и на подстилках, стоявших вдоль и поперёк улицы Молл, которая проходит между Букингемским дворцом и Трафальгарской площадью. Многие пили, пели. Некоторые готовили еду на переносных плитах. Другие бродили по улицам, скандировали, праздновали, как будто это они утром собирались жениться.

Вилли, разогретый ромом, крикнул: Надо пойти и поговорить с ними!

Он отправил смс охране, чтобы сообщить о желании выйти.

Охрана ответила: Настоятельно, не рекомендуем.

Нет, ответил он. Это правильное решение. Я хочу выйти. Мне нужно их увидеть!

Он пригласил и меня пойти с ним. Он умолял.

Я видел по его глазам, что ром действительно сильно ударил ему в голову. Ему нужен был второй номер.

До боли знакомая роль для меня. Но всё в порядке.

Мы вышли на улицу, прошли по краю толпы, пожимали людям руки. Они желали Вилли добра, говорили ему, что любят его, любят Кейт. Они дарили нам обоим те же слезливые улыбки, те же взгляды, полные нежности и жалости, которые мы видели в тот день в августе 1997 года. Я не мог не покачать головой. Вот он, канун большого дня Вилли, одного из самых счастливых в его жизни, а отголосков его худшего дня просто не избежать. Нашего худшего дня.

Я несколько раз взглянул на него. Его щёки были ярко-пунцовыми, как будто это он получил обморожение. Может быть, именно поэтому мы попрощались с толпой и рано ушли. Он был навеселе.

Но и эмоционально, и физически мы оба были на взводе. Нам нужен был отдых.

Поэтому я был потрясён, когда утром зашёл за ним, а он выглядел так, будто не сомкнул глаз. Его лицо было исхудавшим, глаза красными.

Ты в порядке?

Да, да, в порядке.

Но он не был в порядке.

Он был в ярко-красном мундире ирландской гвардии, а не в кавалерийском облачении. Я подумал, не в этом ли дело. Он спросил у бабушки, можно ли ему надеть мундир кавалерии, но она отказала. Как наследник, он должен носить церемониальный костюм № 1, постановила она. Вилли был недоволен тем, что у него так мало права голоса в вопросе того, что надеть на свадьбу, что его лишили самостоятельности в таком вопросе. Он несколько раз говорил мне, что чувствует раздражение.

Я заверил его, что он чертовски хорошо выглядит в ирландской форме, с императорской короной и фуражкой с девизом полка: Quis Separabit? Кто нас разлучит?

Похоже, я его не убедил.

С другой стороны, я не выглядел нарядно и не чувствовал себя комфортно в форме "Blues and Royals", которую протокол предписывал мне надеть. Я никогда не носил её раньше и надеялся не надевать в ближайшее время. У неё были огромные подплечники, огромные манжеты, и я представлял, как люди говорят: Кто этот идиот? Я чувствовал себя китчевой версией Джонни Браво.

Мы забрались в Bentley сливового цвета. Никто из нас ничего не говорил, пока водитель не отъехал.

Когда машина отъехала, наконец, я нарушил молчание. От тебя воняет.

Перегар от вчерашнего рома.

Я шутливо открыл окно, ущипнул себя за нос и предложил ему мятные конфеты. Уголки его рта слегка поползли вверх.

Через 2 минуты Bentley остановился. Короткая поездка, сказал я.

Я выглянул из окна:

Вестминстерское аббатство.

Как всегда, внутри всё сжалось. Я подумал: Нет ничего лучше, чем жениться в том же месте, где похоронили маму.

Я бросил взгляд на Вилли. Думал ли он о том же?

Мы вошли внутрь, плечом к плечу. Я снова посмотрела на его форму, на его фуражку. Кто нас разлучит? Мы были солдатами, взрослыми мужчинами, но шли той же неуверенной, мальчишеской походкой, как тогда, когда шли за маминым гробом. Почему взрослые так поступают с нами? Мы вошли в церковь, прошли по проходу и направились в боковую комнату рядом с алтарём, называемую Криптой. Всё в этом здании говорило о смерти.

Это были не только воспоминания о похоронах мамы. Более 3 тысяч тел лежали под нами, позади нас. Они были погребены под скамьями, вмурованы в стены. Герои войны и поэты, учёные и святые, сливки Содружества. Исаак Ньютон, Чарльз Диккенс, Чосер, 13 королей и 18 королев — всех их похоронили здесь.

И всё же трудно было думать о мамочке в царстве Смерти. Мамочке, которая танцевала с Траволтой, которая ссорилась с Элтоном, которая ослепляла Рейганов — могла ли она действительно находиться в Великом Потустороннем мире с духами Ньютона и Чосера?

Между этими мыслями о маме, смерти и своём обмороженном пенисе, я был в опасности стать таким же беспокойным, как жених. Поэтому я начал вышагивать, трясти руками, прислушиваясь к ропоту толпы на скамьях. Они заняли места за два часа до нашего прихода. Ты просто знаешь, что многим хочется в туалет, — сказал я Вилли, пытаясь снять напряжение.

Никакой реакции. Он встал и тоже начал вышагивать.

Я попытался снова. Обручальное кольцо! О, нет — куда оно подевалось? Куда я дел эту чёртову штуку?

Тогда я вытащил его. Фух!

Он улыбнулся и вернулся к своему шагу.

Я не смог бы потерять это кольцо, даже если бы захотел. Специальный мешочек был зашит внутри моей туники. Вообще-то это была моя идея, так серьёзно я отнёсся к торжественному долгу и чести носить его.

Теперь я достал кольцо из мешочка и вынул его на свет. Тонкая полоска валлийского золота, срезанная с куска, подаренного королевской семье почти столетие назад. Из того же золота было сделано кольцо для бабушки, когда она выходила замуж, и для принцессы Маргарет, но, как я слышал, оно уже почти истощилось. К тому времени, когда я женюсь, если я вообще когда-нибудь женюсь, его может не остаться.

Не помню, как покидал крипту. Не помню, как шёл к алтарю. Не помню ни чтений, ни как вынул кольцо, ни как передал его брату. Церемония совершенно вылетела из моей памяти. Я помню, как Кейт шла к алтарю, выглядя невероятно, и я помню, как Вилли проводил её обратно к алтарю, и когда они исчезли в дверях, в карете, которая доставила их в Букингемский дворец, в вечное партнёрство, в котором они поклялись друг другу, я подумал: Прощай.

Принц Вильям и Кейт Миддлтон

Я любил свою новую невестку, я чувствовал, что она больше сестра, чем невестка, сестра, которой у меня никогда не было и которую я всегда хотел, и я был рад, что она всегда будет рядом с Вилли. Она была хорошей парой для старшего брата. Они будут счастливы друг с другом, и поэтому я тоже был счастлив. Но нутром я не мог отделаться от ощущения, что это ещё одно прощание под этой ужасной крышей. Ещё одно расставание. Брат, которого я провожал в Вестминстерское аббатство тем утром, ушёл навсегда. Кто может это отрицать? Он больше никогда не будет прежде всего Вилли. Мы никогда больше не будем вместе скакать по сельской местности Лесото с развевающимися за спиной плащами. Мы никогда больше не будем жить в одном коттедже, пахнущем лошадьми, пока учимся летать. Кто разлучит нас?

Жизнь, вот кто.

У меня было такое же чувство, когда па женился, такое же предчувствие, и разве оно не сбылось? В эпоху Камиллы, как я и предсказывал, я виделся с ним всё реже и реже. Свадьбы, конечно, были радостным событием, но это были и скромные похороны, потому что после произнесения клятвы люди, как правило, исчезали.

Тогда мне пришло в голову, что личность это и есть иерархия. Мы прежде всего одно, потом мы прежде всего другое, потом ещё одно, и так далее, до самой смерти, сменяя друг друга. Каждая новая идентичность занимает трон "Я", но уводит нас все дальше от нашего изначального "Я", возможно, от нашего основного "Я" — ребенка. Да, эволюция, взросление, путь к мудрости — всё это естественно и полезно, но в детстве есть своя чистота, которая размывается с каждой итерацией. Как и тот кусок золота, оно истончается.

По крайней мере, именно такая мысль посетила меня в тот день. Старший брат Вилли пошёл дальше, перешёл на следующий этап, и теперь он будет сначала мужем, потом отцом, потом дедушкой и так далее. Он будет новым человеком, многими новыми людьми, и ни один из них не будет Вилли. Он будет герцогом Кембриджским — титул, выбранный для него бабушкой.

Ну и пусть, подумал я. Ему же лучше. Но для меня это всё равно потеря.

Думаю, я чувствовал примерно то же, что и когда впервые забрался внутрь "Апача". Привыкнув к тому, что рядом кто-то есть, я оказался в ужасающем одиночестве.

И к тому же евнухом.

Что хотела доказать Вселенная, забрав у меня пенис одновременно с братом?

Несколько часов спустя, на приеме, я сделал несколько коротких замечаний. Не речь, просто краткое двухминутное вступление к настоящим шаферам. Вилли несколько раз сказал мне, что я должен выступать в роли "compère" (компаньона).

Мне пришлось поискать, что означает это слово.

Пресса много писала о моей подготовке к этому выступлению, о том, как я звонил Челси и проверял с ней некоторые реплики, упрямился, но в конце концов уступил, когда она попросила не говорить "убийственные ноги Кейт", и всё это было чушью. Я никогда не звонил Челси по поводу своей речи; мы с ней не поддерживали постоянную связь, поэтому Вилли спросил меня, прежде чем пригласить её на свадьбу. Он не хотел, чтобы кто-то из нас чувствовал себя неловко.

По правде говоря, я показал несколько реплик JLP, но в основном действовал по наитию. Я рассказал несколько анекдотов о нашем детстве, глупую историю о том, как Вилли играл в водное поло, а затем прочитал несколько уморительных отрывков из писем, присланных широкой публикой. Один американский парень написал, что хотел сделать что-то особенное для новой герцогини Кембриджской, поэтому отправился ловить горностаев — традиционного меха королевских особ. Этот чрезмерно увлеченный янки объяснял, что он намеревался поймать тысячугорностаев для задуманного им предмета одежды (Боже, это была палатка?), но, к сожалению, ему удалось напугать только… двух.

Тяжёлый год для горностаев, сказал я.

Тем не менее, добавил я, янки не остановился, пошёл дальше, как это делают янки, и сшил из подручных материалов, то, что я сейчас держу в руках.

В комнате все невольно ахнули.

Это были стринги.

Мягкие, пушистые, несколько шелковых ниточек, прикреплённых к V-образному мешочку из горностаевого меха, не больше, чем мешочек с кольцом внутри моей туники.

После коллективного "аха" последовала тёплая, приятная волна смеха.

Когда он утих, я закончил на серьёзной ноте. Мамочка: Как бы ей хотелось быть здесь. Как бы она любила Кейт, и как бы ей хотелось видеть эту любовь, которую вы обрели вместе.

Произнося эти слова, я не поднимал глаз. Я не хотел рисковать, глядя в глаза папе, Камилле и, прежде всего, Вилли. Я не плакал с похорон мамы, и не собирался плакать сейчас.

Я также не хотел видеть ничьё лицо, кроме маминого. Я отчётливо представлял себе, как она сияет в день торжества Вилли и смеётся над мертвым горностаем.

43

Достигнув вершины мира, четверо раненых солдат откупорили бутылку шампанского и выпили за бабушку. Они были так добры, что позвонили мне и дали послушать их радость.

Они установили мировой рекорд, собрали грузовик денег для раненых ветеранов и достигли чёртового Северного полюса. Вот это поворот! Я поздравил их, сказал, что скучал по ним, хотел бы быть там.

Благая ложь. Пенис у меня был на грани между повышенной чувствительностью и травмой. Последнее место, где я хотел бы оказаться, была Ледяная пустошь.

Я попробовал несколько домашних средств, в том числе одно, рекомендованное подругой.

Она посоветовала мне нанести крем Elizabeth Arden.

Моя мама использовала его для губ. Хочешь, я намажу им своего малыша?

Это поможет, Гарри. Поверь мне.

Я нашёл тюбик, и как только открыл его, запах перенёс меня во времени. Мне показалось, что мама появилась прямо здесь, в комнате.

Затем я взял немного и нанёс его… там.

"Странные" ощущения — не совсем то слово.

Мне нужно было обратиться к врачу и как можно скорее. Но я не мог попросить Дворец найти мне врача. Какой-нибудь придворный пронюхал бы о моём состоянии и сообщил бы об этом прессе, и в следующий момент мой малыш попал бы на первые полосы газет. Я также не мог вызвать врача самостоятельно, наугад. И при обычных обстоятельствах это было невозможно, но сейчас это было вдвойне невозможно. Алло, это принц Гарри. Слушайте, у меня, кажется, проблемы с нижней частью тела, и я просто хочу спросить, могу ли я зайти и…

Я попросил другого приятеля найти мне, без лишнего шума, дерматолога, который специализируется на определённых придатках… и определённого ранга личностях. Непростая задача.

Но приятель перезвонил и сказал, что его отец знает именно такого человека. Он дал мне имя и адрес, и я прыгнул в машину со своими телохранителями. Мы помчались к неприметному зданию на Харли-стрит, где размещалось множество врачей. Один из телохранителей провёл меня через чёрный ход в кабинет. Я увидел доктора, который сидел за большим деревянным столом и делал записи, предположительно о предыдущем пациенте. Не поднимая глаз от своих записей, он сказал: Да, да, заходите.

Я вошёл и смотрел, как он пишет, что показалось мне необычайно долгим. Бедняга, который был у врача до меня, подумал я, должно быть был серьёзно болен.

По-прежнему не поднимая глаз, доктор приказал мне отойти за занавеску, раздеться, он сейчас подойдёт.

Я прошёл за занавеску, разделся, запрыгнул на смотровой стол. Прошло 5 минут.

Наконец занавеска отдёрнулась, и появился доктор.

Он посмотрел на меня, моргнул и сказал: О, вижу, это вы.

Да. Я думал, что вас предупредили, но мне кажется, что нет.

Точно. Значит, вы здесь. Верно. Ясно. Это вы. Хм… Напомните, на что жалуетесь?

Я показал ему свой пенис, смягчённый кремом Элизабет Арден.

Он ничего не смог разглядеть.

Это вряд ли можно увидеть, объяснил я. Это не видно снаружи. По какой-то причине мой конкретный случай обморожения проявился в виде сильно обострённых ощущений…

Как это произошло? спросил он.

Северный полюс, сказал я ему. Я побывал на Северном полюсе, а теперь мой Южный полюс не работает.

Его лицо говорило: Всё любопытнее и любопытнее.

Я перечислил жалобы. Всё причиняет боль, доктор. Сидеть. Ходить. О сексе, добавил я, не может быть и речи. Хуже того, малыш постоянно чувствует, что занимается сексом. Или готов к этому. Кажется, я его теряю, сказал я врачу. Я совершил ошибку, погуглив свою проблему в Интернете и начитался ужасных историй о частичной пенэктомии, — фраза, на которую вы никогда не захотите наткнуться при поиске симптомов.

Доктор заверил меня, что вряд ли мне понадобится такая операция.

Вряд ли?

Он сказал, что попытается помочь мне справиться с моей проблемой. Он провел полный осмотр, который был более чем инвазивным. Так сказать, не оставил камня на камне.

Самое вероятное лекарство, объявил он наконец, это время.

В смысле "время"?

Время, сказал он, лечит.

Правда, док? Жизнь подсказывала мне другое.

44

На свадьбе Вилли мне было тяжело видеть Челси. У меня всё ещё оставались подавляемые чувства, о которых не подозревал. Я также испытывал определённые чувства к мужчинам с голодными взглядами, которые шли за ней, окружали её, уговаривая потанцевать.

В тот вечер ревность взяла надо мной верх, и я сказал ей об этом, отчего мне стало ещё хуже. Это было немного жалко.

Мне нужно было двигаться дальше, встретить кого-то ещё. Время, как и предсказывал врач, должно было вылечить моего малыша. Когда же оно вылечит мне сердце?

Приятели пытались помочь. Они называли имена, назначали встречи, свидания.

Но ничего не получалось. Поэтому я почти не слушал, когда летом 2011 года они назвали ещё одно имя. Они рассказали мне немного о ней: блестящая, красивая, классная — и упомянули её статус отношений. По их словам, она совсем недавно стала одинокой. И она недолго будет одинокой, Спайк!

Она свободна, чувак. Ты свободен.

Свободен?

И вы хорошо подходите друг другу! Без сомнения, вы поладите.

Я закатил глаза. И когда такие предсказания сбывались?

Но потом, чудо из чудес, оно сбылось. Так и случилось. Мы сидели в баре, болтали и смеялись, в то время как друзья растаяли вместе со стенами, напитками и барменом. Я предложил всем вернуться в Кларенс-хаус, чтобы выпить ночью.

Мы сидели, разговаривали, слушали музыку. Оживленная компания. Весёлая компания.

Когда вечеринка закончилась и все разошлись, я подвёз Флоренс до дома. Так её звали.

Флоренс. Хотя все звали её Фли (по-русски «блоха»).

Она жила в Ноттинг-Хилле, сказала она. Тихая улица. Когда мы остановились у её квартиры, она пригласила меня на чашку чая. Конечно, сказал я.

Я попросил телохранителя объехать квартал несколько сотен раз.

В тот ли вечер или в другой Фли рассказала мне о своём далеком предке? На самом деле, скорее всего, ни то, ни другое. Кажется, приятель рассказал мне позже. В любом случае, он возглавил "Атаку легкой бригады", обречённое на провал наступление на русские пушки в Крыму. Некомпетентный, возможно, безумный, он стал причиной гибели ста человек. Позорная глава, полярная противоположность Роркс-Дрифт, и теперь я брал страницу из его книги, с уверенностью устремляясь вперёд на полном ходу. За первой чашкой чая "Эрл Грей" я спрашивал себя: Может ли она быть моей второй половинкой?

Связь была настолько сильной.

Но я также был настолько безумен. И я видел, что она знала это, считывала с моего невозмутимого лица. Я надеялся, что она находит это очаровательным.

Очевидно, так оно и было. Последующие недели были идиллическими. Мы часто виделись, много смеялись, и никто ничего не знал.

Надежда взяла верх надо мной.

Потом об этом узнала пресса, и нашей идиллии пришёл конец.

Фли позвонила мне в слезах. У её квартиры стояли восемь фотографов. Они преследовали её через весь Лондон.

Она только что увидела, как в одной газете её назвали "моделью нижнего белья".

На основании фотосессии, сделанной много-много лет назад! Её жизнь свели к одной фотографии, сказала она. Это было так упрощённо, так унизительно.

Да, тихо сказал я. Я знаю, каково это.

Они копали, копали, обзвонили всех, кого она когда-либо знала. Они уже охотились за её семьей.

Фли просто продолжала говорить: Я так не могу.

Она сказала, что за ней ведётся круглосуточное наблюдение. Как за какой-то преступницей.

Я слышал сирены на заднем плане.

Она была расстроена, плакала, и мне тоже захотелось плакать, но, конечно, я этого не сделал.

Она сказала в последний раз: Я больше не могу, Гарри.

Я включил громкую связь. Я был на втором этаже Кларенс-хауса, стоял у окна, окружённый красивой мебелью. Прекрасная комната. Лампы висели низко, ковёр у моих ног был произведением искусства. Я прижался лицом к холодному полированному стеклу окна и попросил Фли встретиться со мной в последний раз, хотя бы поговорить об этом.

Мимо дома маршировали солдаты. Смена караула.

Нет.

Она была тверда.

Неделю спустя мне позвонил один из друзей, который подговорил нас в баре.

Слышал? Фли вернулась к своему бывшему!

Правда?

Видимо, не судьба была вам.

Точно.

По словам друга, это мать Фли велела ей прекратить отношения и предупредила, что пресса разрушит ей жизнь. Они будут преследовать тебя до самых врат ада, сказала ей мать.

Да, согласился я с другом. Мамы знают лучше.

45

Я ПЕРЕСТАЛ СПАТЬ.

Просто перестал. Я был так разочарован, так глубоко подавлен, что просто не спал по ночам, метался, думал. Жалел, что у меня нет телевизора.

Но я жил на военной базе, в комнате, похожей на камеру.

Потом, по утрам, без сна, я пытался летать на "Апаче".

Рецепт катастрофы.

Я пробовал травяные лекарства. Они немного помогали, мне удавалось поспать час или два, но по утрам я чувствовал, что мозги не работают вообще.

Затем Армия сообщила мне, что я отправляюсь в путь — на манёвры и учения.

Может быть, это как раз то, что нужно, подумал я. Это выведет меня из этого состояния.

Или это может стать последней каплей.

Сначала они отправили меня в Америку. На юго-запад. Я провёл неделю или около того паря над мрачным местом под названием Гила Бенд. Условия, как говорят, были похожи на Афганистан. Я стал более подвижным с "Апачем", более смертоносным с его ракетами. В пыли я чувствовал себя как дома. Я взорвал много кактусов. Жаль, не могу сказать, что это было весело.

Затем я отправился в Корнуолл. В пустынное место под названием Бодмин-Мур.

Январь 2012 года.

Из палящей жары в лютый холод. На болотах всегда холодно в январе, но я прибыл как раз в тот момент, когда разразилась жестокая зимняя буря.

Меня поселили вместе с двадцатью другими солдатами. Первые несколько дней мы провели, пытаясь акклиматизироваться. Мы вставали в пять утра, разгоняли кровь с помощью бега и рвоты, затем собирались в классах и изучали новейшие методы, которые придумали злодеи для похищения людей. Многие из этих методов будут использованы против нас в течение следующих нескольких дней, когда мы будем пытаться пройти долгий марш-бросок по холодному болоту. Учения назывались "Побег и уклонение", и это было одно из последних препятствий для лётных экипажей и пилотов перед отправкой.

Грузовики отвезли нас в изолированное место, где мы провели несколько полевых занятий, изучили некоторые методы выживания. Мы поймали курицу, убили её, ощипали, съели. Потом начался дождь. Мы мгновенно промокли. И были измотаны. Наше начальство только прикалывалось.

Они схватили меня и ещё двоих, погрузили нас в грузовик и отвезли в ещё более отдалённое место.

Выходим!

Мы прищурились на местность, на небо. Неужели? Здесь?

Начался холодный, сильный дождь. Инструкторы кричали, что мы должны представить, что наш вертолёт только что совершил аварийную посадку в тылу врага, и наша единственная надежда на выживание — пройти пешком от одного конца болота до другого, расстояние в десять миль. Нам дали речёвку, которую мы теперь вспоминали: Мы христианская армия, сражающаяся с ополчением, симпатизирующим мусульманам.

Наша задача: избегая врага, покинуть запретную местность.

Вперёд.

Грузовик с рёвом уехал.

Мокрые, холодные, мы огляделись, посмотрели друг на друга. Ну и отстой.

У нас была карта, компас, и у каждого был бивачный мешок, по сути, непромокаемый носок в полный рост, чтобы в нём спать. Еда была запрещена.

Куда идти?

Туда?

Ясно.

Бодмин был пустынным, предположительно необитаемым, но то тут, то там виднелись фермерские дома. Освещённые окна, дым из кирпичных труб. Как же нам хотелось постучать в дверь. В старые добрые времена люди помогали солдатам на учениях, но теперь всё было иначе. Местных жителей много раз ругали в Армии; они знали, что нельзя открывать двери незнакомцам с бивачными мешками.

Одним из двух человек в моей команде был мой приятель Фил. Мне нравился Фил, но я начал чувствовать что-то вроде беспредельной привязанности к другому мужчине, потому что он сказал нам, что посещал Бодмин-Мур в качестве летнего туриста и знал, где мы находимся. Более того, он знал, как нас вытащить.

Он вёл нас, а мы шли за ним, как дети, в темноте целый день.

На рассвете мы нашли еловый лес. Температура приблизилась к нулю, дождь пошел ещё сильнее. Мы послали к чёрту бивачные мешки и свернулись калачиком, точнее, прижались друг к другу, каждый пытался забраться в середину, где было теплее. Поскольку я знал его, то, прижавшись к Филу, чувствовал себя менее неловко, и в то же время гораздо лучше. Но то же самое было и с третьим мужчиной. Прости, это твоя рука? После нескольких часов сна, смутно напоминающего сон, мы разделись и снова начали долгий марш.

По условиям учений мы останавливались на нескольких контрольных пунктах. На каждом из них мы должны были выполнить задание. Нам удалось пройти все контрольные пункты, выполнить все задания, и на последнем контрольном пункте, своего рода убежище, нам сказали, что учения закончены.

Была середина ночи. Кромешная тьма. Появился руководящий состав и объявил: Молодцы, ребята! Вы справились.

Я чуть не потерял сознание.

Нас погрузили в грузовик, сказали, что мы возвращаемся на базу. Вдруг появилась группа мужчин в камуфляжных куртках и чёрных балаклавах. Я сначала подумал, что лорд Маунтбаттен попал в засаду ИРА — не знаю, почему. Совсем другие обстоятельства, но, возможно, какая-то память о терроризме глубоко сидит в моей ДНК.

Были взрывы, выстрелы, парни ворвались в грузовик и кричали, чтобы мы смотрели на землю. Они надели на нас затемнённые лыжные очки, связали нам руки молнией и потащили нас прочь.

Нас затолкали в нечто, похожее на подземный бункер. Сырые, влажные стены. Эхо. Нас водили из комнаты в комнату. Мешки на головах срывали, потом надевали обратно. В одних комнатах с нами обращались хорошо, в других — как с грязью. В одну минуту нам предлагали стакан воды, в другую — ставили на колени и говорили держать руки над головой. Полчаса.

Час. Из одного стрессового состояния в другое.

Мы действительно не спали 72 часа.

Многое из того, что они делали с нами, было незаконным по правилам Женевских конвенций, что и было целью.

В какой-то момент мне завязали глаза, перевели в комнату, где я чувствовал, что я не один. У меня было ощущение, что там со мной был Фил, но, возможно, это был другой парень. Или парень из одной из других команд. Я не осмеливался спрашивать.

Теперь мы слышали слабые голоса где-то вверху или внизу, внутри здания. Затем странный шум, похожий на шум бегущей воды.

Они пытались запутать, дезориентировать нас.

Мне было ужасно холодно. Мне никогда не было так холодно. Гораздо хуже, чем на Северном полюсе. Вместе с холодом пришло онемение, сонливость. Я пришёл в себя, когда дверь распахнулась и в комнату ворвались наши похитители. Они сняли с нас повязки. Я был прав, там был Фил. И ещё один парень. Нам приказали раздеться. Они тыкали пальцем в наши тела, вялые члены. Они всё повтоярли, какие они маленькие. Я хотел сказать: Вы не знаете и половины того, что не так с этим придатком.

Нас допрашивали. Мы ничего не выдали.

Нас отвели в отдельные комнаты, допрашивали ещё.

Мне велели встать на колени. Вошли двое мужчин, кричали на меня.

Они ушли.

Включали ужасную музыку. Скрипка, которую скребет сердитый двухлетний ребёнок.

Что это?

Голос крикнул: Тишина!

Я убедился, что музыка была не записью, а настоящим ребёнком, возможно, тоже находившимся в плену. Во имя всего святого, что этот ребёнок делал со скрипкой? Что они делали с этим ребёнком?

Мужчины вернулись. Теперь у них был Фил. Они просмотрели его социальные сети, изучили его и начали рассказывать о его семье и девушке, что напугало его. Удивительно, как много они знали. Как могут совершенно незнакомые люди знать так много?

Я улыбнулся: Добро пожаловать на вечеринку, приятель.

Я не воспринимал это достаточно серьёзно. Один из мужчин схватил меня и толкнул к стене. На нём была чёрная балаклава. Он сдавил предплечьем мне шею, выплевывая каждое слово. Он прижал меня плечами к бетону. Он приказал мне встать в трёх футах от стены, руки над головой, кончиками пальцев упереться в стену.

Стресс.

Две минуты.

Десять минут.

Плечи начало сводить.

Я едва дышал.

Вошла женщина. На её лице была шемага. Она продолжала что-то говорить, я не понимал. Я не мог уследить.

Потом я понял. Мама. Она говорила о матери.

Твоя мама была беременна, когда умерла, да? Твоим братом или сестрой? Мусульманский ребенок!

Я боролся с тем, чтобы повернуть голову и посмотреть на неё. Я ничего не говорил, но кричал на неё глазами. Ты делаешь это ради моего блага или своего? Это такие учения? Или ты ловишь от этого кайф?

Она вышла. Один из похитителей плюнул мне в лицо.

Мы услышали звуки выстрелов.

И вертолёт.

Нас перетащили в другую комнату, и кто-то крикнул: Всё! Конец учениям!

Было подведение итогов, во время которого один из инструкторов принёс полусерьёзные извинения по поводу того, что связано с матерью.

Нам было трудно найти о вас что-то такое, что вы были бы шокированы тем, что мы знаем.

Я молчал.

Мы посчитали, что вас нужно проверить.

Я молчал.

Но мы немного переборщили.

Да, есть немного.

Позже я узнал, что ещё двое солдат на учениях сошли с ума.

46

Я едва успел прийти в себя после Бодмин-Мура, как пришло известие от бабушки. Она хотела, чтобы я поехал на Карибы. Двухнедельный тур в честь шестидесятилетия её правления, мой первый официальный королевский тур в качестве её представителя.

Было странно, что меня так внезапно, по щелчку пальцев, отозвали из армии.

Но потом я понял, что это совсем не странно.

В конце концов, она была моим командиром.

Март 2012 года. Я прилетел в Белиз, проехал из аэропорта на своё первое мероприятие по дорогам, заполненным людьми, все они размахивали знаками и флагами. На первой и на каждой последующей остановке я пил домашний алкоголь за бабушку и хозяев и множество раз исполнил местный танец под названием пунта.

Я также впервые попробовал суп из коровьих ног, который был более острым, чем домашний алкоголь.

На одной остановке я сказал толпе: Unu come, mek we goo paati. В переводе с креольского это означает: Давайте веселиться. Толпа ахнула.

Люди аплодировали и выкрикивали моё имя, но многие выкрикивали имя матери. На одной остановке какая-то женщина обняла меня и заплакала: Сын Дианы! А потом упала в обморок.

Я посетил затерянный город под названием Ксунантунич. Процветающий мегаполис майя много веков назад, сказал мне гид. Я поднялся на каменный храм Эль Кастильо, искусно украшенный иероглифами, фризами, лицами. На вершине кто-то сказал, что это самая высокая точка во всём государстве. Вид был потрясающий, но я не мог не посмотреть вниз на ноги. Внизу лежали кости несметного количества мертвых королевских особ майя. Вестминстерское аббатство майя.

На Багамах я встречался с министрами, музыкантами, журналистами, спортсменами, священниками. Я присутствовал на церковных службах, уличных праздниках, государственном ужине и провозглашал много тостов. Я отправился на остров Харбор на скоростном катере, который сломался и начал тонуть. Когда мы выкачивали воду, вместе с нами плыл катер прессы. Я хотел сказать отказаться от их помощи, но пришлось либо пересесть к ним, либо плыть по воде.

Я встретил Индию Хикс, крестницу папы, одну из маминых подружек невесты. Она повела меня вдоль пляжа Харбор-Айленд. Песок был ярко-розовым. Розовый песок? Я почувствовал себя под кайфом. Но было не совсем неприятно. Она рассказала мне, почему песок розовый, научное объяснение, которое я не понял.

В какой-то момент я посетил стадион, полный детей. Они жили в крайней нищете, сталкивались с ежедневными трудностями, и всё же встретили меня ликующими возгласами и смехом. Мы играли, танцевали, немного боксировали. Я всегда любил детей, но с этой группой я чувствовал ещё более тесную связь, потому что только что стал крестным отцом сына Марко — Джаспера. Большая честь. И важная веха, думал я, в моей эволюции как мужчины.

К концу визита багамские дети собрались вокруг меня и преподнесли подарок.

Гигантскую серебряную корону и огромную красную накидку.

Один из них сказал: Для её величества.

Я прослежу, чтобы она это получила.

Я обнял многих из них на выходе со стадиона, а в самолёте до следующей посадки я с гордостью носил их корону. Она была размером с пасхальную корзину, и мои помощники разразились приступами истерического смеха.

Вы выглядите совершенным идиотом, сэр.

Возможно. Но я собираюсь надеть её во время следующей посадки.

О, сэр, нет, сэр, пожалуйста!

Я до сих пор не знаю, как они меня отговорили.

Я ездил на Ямайку, общался с премьер-министром, бегал с Усэйном Болтом. (Я выиграл, но сжульничал.) Я танцевал с женщиной под песню Боба Марли "One Love".

Давайте вместе сразимся с этим священным Армагиддионом (одна любовь).

На каждой остановке, казалось, я сажал дерево или несколько. Королевская традиция — хотя я добавил изюминку. Обычно, когда вы приезжаете на посадку дерева, оно уже в земле, и вы просто бросаете в яму немного земли. Я настоял на том, чтобы действительно посадить дерево, укрыть корни, немного полить. Все были шокированы таким нарушением протокола. Они восприняли это как радикальное решение.

Я сказал им: Я просто хочу убедиться, что дерево приживётся.

47

Когда я вернулся домой, отзывы были восторженными. По словам придворных, я хорошо представлял корону. Я отчитался перед бабушкой, рассказал ей о поездке.

Восхитительно. Молодец, сказала она.

Я хотел праздновать, чувствовал, что заслуживаю праздника. Кроме того, из-за надвигающейся войны праздновать нужно было сейчас, потом времени могло не быть.

Вечеринки, клубы, пабы, я много гулял той весной и старался не обращать внимания на то, что, куда бы я ни пошёл, там всегда присутствовало два фотографа. Два жалко выглядящих, крайне ужасных фотографа: Тупой и Ещё Тупее.

На протяжении большей части моей взрослой жизни возле общественных мест меня поджидали фотографы. Иногда их толпа, иногда горстка. Лица всегда были разными, и часто я даже не мог их разглядеть. Но теперь всегда были эти два лица, и их всегда было хорошо видно.

Когда была толпа, они были в центре. Когда никого не было, они были там в одиночестве.

Но это было не только в общественных местах. Я иду по боковой улице, которую решил перейти за несколько секунд до этого, а они выпрыгивают из телефонной будки или из-под припаркованной машины. Я выхожу из квартиры друга, уверенный, что никто не знает, что я там, а они стоят у здания, посреди улицы.

Кроме того, что они были повсюду, они были безжалостными, гораздо более агрессивными, чем другие фотографы. Они преграждали мне путь, преследовали до полицейской машины.

Они не давали мне сесть в машину, а потом гнались за ней по улице.

Кто они? Как они это делали? Я не думал, что у них есть какое-то шестое чувство или экстрасенсорное восприятие. Напротив, они выглядели так, как будто у них не было ни одной целой лобной коры. Так какой же скрытый трюк они использовали? Невидимый маячок?

Источник в полиции?

Они так же охотились за Вилли. Мы с ним много говорили о них в тот год, обсуждали их тревожную внешность, их взаимодополняющие безжалостность и идиотизм, их подход "пленных не брать". Но в основном мы обсуждали их вездесущность.

Откуда они знают? Почему им всё известно?

Вилли понятия не имел, но был полон решимости выяснить.

Билли Скала тоже был настроен решительно. Он несколько раз подходил к Тупому и Ещё Тупее, расспрашивал их, заглядывал им в глаза. Ему удалось понять их. Старший, Тупой, был, по его словам, понурым, с коротко подстриженными чёрными волосами и улыбкой, леденящей кровь. Ещё Тупее, с другой стороны, никогда не улыбался и редко говорил. Казалось, он был кем-то вроде ученика. В основном он просто смотрел.

В чём заключалась их цель? Билли не знал.

Следовать за мной повсюду, мучить меня, обогащаться за мой счёт — даже этого им было недостаточно. Они также любили утереть мне нос. Они бежали рядом со мной, дразнили меня, нажимая на кнопки своих фотоаппаратов, делая 200 снимков за 10 секунд. Многие фотографы хотели реакции, драки, но Тупой и Ещё Тупее, похоже, хотели драки до смерти. Ослеплённый, я фантазировал о том, чтобы ударить их. Затем я делал глубокий вдох и напоминал себе: Не делай этого. Это как раз то, чего они хотят. Подать в суд и стали знаменитыми.

Потому что, в конце концов, я решил, что это их игра. В этом всё и заключалось: два парня, которые не были знаменитыми, думая, что быть знаменитым должно быть сказочно, пытались стать знаменитыми, нападая и разрушая жизнь кого-то известного.

Почему они хотели стать знаменитыми? Этого я никогда не понимал. Потому что слава — это высшая свобода? Бред. Некоторые виды славы дают дополнительную свободу, возможно, я полагаю, но королевская слава была причудливым пленом.

Эти двое не могли этого понять. Они были детьми, не способными понять ничего тонкого. В их упрощённом восприятии всё было так: Ты — король. Значит это цена, которую ты платишь за жизнь в замке.

Иногда я думал, как бы всё прошло, если бы я просто поговорил с ними, спокойно объяснил, что не живу в замке, что это бабушка живёт в замке, что на самом деле Тупой и Ещё Тупее ведут гораздо более роскошный образ жизни, чем я. Билли тщательно изучил их финансы, поэтому я знал. Каждый Тупой владел несколькими домами и несколькими роскошными автомобилями, купленными на доходы от фотографий меня и моей семьи. (Офшорные банковские счета тоже, как и у их спонсоров, медиабаронов, которые их финансировали, в основном Мердока и Джонатана Хармсворта (имя в стиле Диккенса), 4-го виконта Ротермира).

Примерно в это время я начал думать, что Мердок — зло. Нет, не так. Я начал знать, что он таковым является. Из первых рук. Когда за тобой гонятся чьи-то прихвостни по улицам оживлённого современного города, у тебя пропадают все сомнения в том, где он находится на Великом моральном континууме. Всю свою жизнь я слышал шутки о связи между королевскими проступками и многовековым кровосмешением, но именно тогда я понял: Отсутствие генетического разнообразия — ничто по сравнению с газлайтингом прессы. Жениться на своей кузине гораздо менее опасно, чем стать центром прибыли для компании Мердока.

Конечно, мне не нравилась политика Мердока, которая была чуть правее политики талибов. И мне не нравился тот вред, который он каждый день наносил Правде, его бессмысленное осквернение объективных фактов. Действительно, я не мог вспомнить ни одного человека за 300 000-летнюю историю вида, который нанёс бы больший ущерб нашему коллективному чувству реальности. Но что меня действительно тошнило и пугало в 2012 году, так это постоянно расширяющийся круг помощников Мердока: молодые, сломленные, отчаявшиеся мужчины, готовые на всё, чтобы заслужить одну из его улыбок Гринча.

И в центре этого круга… были эти два придурка, Тупые.

Было так много кошмарных встреч с Тупым и Ешё Тупее, но одна из них выделяется. Свадьба друга. Сад, обнесённый стеной, совершенно уединённый. Я болтал с несколькими гостями, слушал пение птиц, шум ветра в листьях. Однако среди этих успокаивающих звуков мне почудился один маленький… щелчок.

Я повернулся. Там, в живой изгороди. Глаз. И стеклянная линза.

Потом: это пухлое лицо.

Потом: эта демоническая гримаса.

Опять Тупой.

48

ОДНОЙ ХОРОШЕЙ стороной Тупого и Ещё Тупее было то, что они заставили меня приготовиться к войне. Они наполнили меня удушливой яростью, что всегда является хорошим предвестником битвы. Они также заставили меня захотеть быть где угодно, только не в Англии. Где приказ на мое имя?

Пожалуйста, отдайте приказ.

А потом, конечно, как это часто бывает…

Я был на музыкальном фестивале, и двоюродная сестра хлопнула меня по плечу.

Гарри, это моя подруга Крессида.

О… э-э… привет.

Обстановка была неблагоприятной. Много людей, ноль уединения. Кроме того, я по-прежнему страдал от разбитого сердца. С другой стороны, пейзаж был прекрасным, музыка хорошей, погода отличной.

Были искры.

Вскоре после этого мы пошли на ужин. Она рассказала мне о своей жизни, о семье, о своих мечтах. Она хотела стать актрисой. Она была такой мягкой и застенчивой, что актёрство было последней профессией, которую я мог бы представить для неё, и я так и сказал. Но она призналась, благодаря этому она чувствует себя живой. Свободной. Она говорила, что это похоже на полёт.

Неделю спустя, в конце очередного свидания, я подвез её до дома. Я живу недалеко от Кингс-роуд. Мы подъехали к большому дому на ухоженной улице.

Ты здесь живешь? Это твой дом?

Нет.

Она объяснила, что остановилась на несколько дней у тёти.

Я проводил её до ступенек. Она не пригласила меня зайти. Я и не ждал, не хотел, чтобы она приглашала. Не торопись, подумал я. Я наклонился, чтобы поцеловать её, но промахнулся. Я мог сбить кактус с расстояния трех миль ракетой, но не смог нащупать её губы. Она повернулась, я повторил попытку на обратном пути, и у нас получилось что-то вроде поцелуя. Болезненно неловко.

На следующее утро я позвонил двоюродной сестре. Удрученный, я сказал ей, что свидание прошло хорошо, но концовка оставила желать лучшего. Она не возражала. Она уже поговорила с Крессидой. Она вздохнула. Неловко.

Но потом пришли хорошие новости. Крессида была готова попробовать ещё раз.

Мы встретились через несколько дней за очередным ужином.

Так получилось, что её соседка по квартире встречалась с моим давним приятелем Чарли.

Брат моего покойного друга Хеннерса.

Я пошутил, Очевидно, это должно было случиться. Вчетвером нам было бы так весело.

Но я не совсем шутил.

Мы снова попробовали поцеловаться. Не так неловко.

У меня появилась надежда.

На следующее свидание она с соседкой пригласили нас с Чарли. Выпивка, смех. Прежде чем я понял, что происходит, мы уже были вместе.

К сожалению, я мог видеть Кресс только по выходным. Я был занят как никогда, занимаясь последними приготовлениями к отъезду. А потом я получил официальный приказ, дату отправки, и часы начали громко тикать. Второй раз в жизни мне нужно было сказать девушке, которую я только что встретил, что скоро отправлюсь на войну.

Я буду ждать, сказала она. Но не вечно, быстро добавила она. Кто знает, что случится, Хаз?

Точно. Кто знает?

Проще просто сказать себе и другим, что мы не пара.

Да. Так проще, наверное.

Но когда ты вернёшься…

Когда. Она сказала "когда". Не "если".

Я был благодарен.

Некоторые говорили "если".

49

МОИ ПРИЯТЕЛИ пришли ко мне и напомнили о Плане.

План?

Ты забыл, Спайк? План.

А, точно? План.

Мы говорили об этом раньше, несколько месяцев назад. Но теперь я не был уверен.

Они дали мне жёсткую установку. Ты идешь на войну. Смотреть смерти в лицо.

Верно, спасибо.

Ты обязан выжить. Сейчас. Лови момент.

Лови…?

Carpe diem.

Хорошо… что?

Carpe diem. Лови момент.

А, так это два способа сказать одно и то же…

Вегас, Спайк! Помнишь? План.

Да, да, План, но… кажется рискованным.

Лови…!

…Момент. Понял.

Недавно у меня был опыт, который заставил меня подумать, что они не совсем неправы, что carpe diem это не просто пустые слова. Играя в поло той весной в Бразилии, чтобы собрать деньги для "Sentebale", я видел, как игрок тяжело упал с лошади. Будучи мальчиком, я видел такое же падение па, когда лошадь встала на дыбы, а земля одновременно ударила и проглотила его. Я помню, как подумал: Почему па храпит? А потом кто-то крикнул: Он проглотил язык! Быстро соображающий игрок спрыгнул с лошади и спас па жизнь. Вспоминая тот момент, подсознательно я поступил так же: спрыгнул с лошади, подбежал к мужчине, вытащил его язык.

Человек закашлялся, снова начал дышать.

Я уверен, что позже, в тот же день, он выписал крупный чек на счёт "Sentebale". Но не менее ценным был и урок. Радуйтесь жизни, пока есть возможность.

Так я сказал своим приятелям: OK. Вегас. Поехали.

За год до этого, после учений в Гила Бенд, мы с приятелями взяли напрокат "Харлей" и поехали из Финикса в Вегас. Большая часть поездки прошла незаметно. И вот теперь, после прощальных выходных с Крессидой, я полетел в Неваду, чтобы сделать это снова.

Мы даже поселились в том же отеле, и скинулись на тот же номер.

В нем было два уровня, соединённых парадной лестницей из белого мрамора, которая выглядела так, словно Элвис и Уэйн Ньютон собирались спуститься по ней рука об руку. Но лестница не понадобилась, так как в номере был лифт. И бильярдный стол.

Самой лучшей частью была гостиная: 6 массивных окон выходили на Бульвар, а перед окнами располагался низкий угловой диван, с которого можно было смотреть на Бульвар, или на далёкие горы, или на массивный плазменный телевизор, вмонтированный в стену. Такая роскошь.

В свое время я побывал в нескольких дворцах, но этот был просто великолепен.

В первый вечер или на следующий — немного смазано неоном — кто-то заказал еду, кто-то коктейли, и мы все сидели вокруг и громко болтали, навёрстывая упущенное. Что случилось со всеми с тех пор, как мы в последний раз были в Вегасе?

Ну что, лейтенант Уэльс, готов вернуться на войну?

Да, готов.

Все выглядели ошарашенными.

На ужин мы пошли в стейк-хаус и ели, как короли. Нью-Йоркские стрипсы, три вида макарон, очень хорошее красное вино. После этого мы пошли в казино, играли в блэкджек и рулетку, проиграли. Уставший, я откланялся и вернулся в номер.

Да, подумал я со вздохом, забираясь под одеяло, я тот парень, который рано сдаётся и просит всех вести себя потише.

На следующее утро мы заказали завтрак, "Кровавую Мэри". Мы все отправились к бассейну. В Вегасе был сезон вечеринок у бассейна, поэтому бушевал большой праздник. Мы купили 50 пляжных мячей и раздавали их, чтобы познакомиться с окружающими.

Мы действительно были такими странными. И голодными до всего нового.

То есть, мои приятели. Я не хотел заводить новых друзей. У меня была девушка, и я хотел, чтобы так было и дальше. Я несколько раз писал ей смс из бассейна, чтобы успокоить её.

Но люди продолжали передавать мне напитки. И к тому времени, когда солнце скрылось за горами, я был в плохой форме и полон… идей.

Мне нужно что-то на память об этой поездке, решил я. Что-то, что символизировало бы моё чувство свободы, мое чувство carpe diem.

Например… татуировка?

Да! Именно то, что нужно!

Может быть, на плече?

Нет, слишком заметно.

На пояснице?

Нет, слишком… пикантно.

Может быть, на ноге?

Да. На подошве моей ноги! Там, где кожа когда-то отслоилась. Слои на слоях символизма!

Итак, что же это будет за татуировка?

Я думал и думал. Что важно для меня? Что священно?

Конечно — Ботсвана.

Я видел тату-салон в соседнем квартале. Я надеялся, что у них есть хороший атлас, с чёткой картой Ботсваны.

Я пошел искать Билли Скалу, чтобы сказать ему, куда мы едем. Он улыбнулся.

Ни за что.

Товарищи поддержали его. Ни в коем случае.

Более того, они пообещали физически остановить меня. Они сказали, что у меня не будет татуировки, не при них, и уж тем более татуировку на ноге с изображением Ботсваны. Они обещали удержать меня, вырубить, чего бы это ни стоило.

Татуировка — это навсегда, Спайк! Это навсегда!

Их споры и угрозы — одно из моих последних ясных воспоминаний о том вечере.

Я сдался. Татуировка может подождать до следующего дня.

Вместо этого мы отправились в клуб, где я свернулся калачиком в углу кожаной банкетки и наблюдал за разными девушками, которые приходили и уходили, болтая с моими приятелями. Я заговорил с одной или двумя, и сказал им переключиться на моих товарищей. Но в основном я смотрел в пространство и думал о том, что мне придется отказаться от своей мечты о татуировке.

Около двух часов ночи мы вернулись в гостиничный номер. Приятели пригласили присоединиться к нам четырех или пять девушек, работавших в отеле, а также двух девушек, с которыми познакомились за столами для блэкджека. Вскоре кто-то предложил сыграть в бильярд, и это действительно звучало забавно. Я поставил шары, начал играть в 8 шаров со своими телохранителями.

Потом я заметил, что пришли девушки в блэкджека. Они выглядели сомнительно. Но когда они спросили, можно ли им тоже сыграть, я не стал церемониться. Все играли по очереди, и ни у кого ничего не получалось.

Я предложил поднять ставки. Как насчёт игры в бильярд на раздевание?

Восторженные аплодисменты.

Через десять минут меня раздели до трусов. А потом я потерял и трусы. Это было безобидно, глупо, или я так думал. До следующего дня. Стоя у отеля под слепящим солнцем пустыни, я повернулся и увидел одного из приятелей, уставившегося в телефон, с открытым ртом. Он сказал мне: Спайк, одна из тех девушек из блэкджека тайком сделала несколько фотографий… и продала их.

Спайк… ты везде, приятель.

Точнее, везде была моя задница. Я был голым перед глазами всего мира… и я поймал свой момент.

Билли Скала, смотрящий в телефон, продолжал говорить, Как нехорошо, Гарри.

Он знал, что мне будет тяжело. Но он также знал, что это не будет весело для него самого и других телохранителей. Они легко могут потерять работу из-за этого.

Я ругал себя, как позволил этому случиться? Как я мог быть таким глупым? Почему я доверял другим? Я рассчитывал на добрую волю незнакомцев, рассчитывал на то, что эти ушлые девушки проявят элементарную порядочность, а теперь мне предстояло расплачиваться за это вечно. Эти фотографии никогда не исчезнут. По сравнению с ними ботсванская татуировка на ноге будет выглядеть как пятно индийских чернил.

Из-за чувства вины и стыда в некоторые моменты мне было трудно вздохнуть спокойно. Тем временем газеты дома уже начали сдирать с меня кожу живьем. Возвращение тупого Гарри. Принц Тупица в своём репертуаре.

Я думал о Кресс, читающей эти истории. Я думал о своём начальстве в Армии.

Кто первым даст мне отставку?

В ожидании ответа я сбежал в Шотландию и встретился с семьёй в Балморале. Стоял август, и они все были там. Да, подумал я, да, единственное в этом кафкианском кошмаре не хватает Балморала со всеми его сложными воспоминаниями и приближающейся годовщиной маминой смерти, до которой оставались считанные дни.

Вскоре после приезда я встретился с па в соседнем Биркхолле. К моему удивлению и облегчению, он был ласков. Даже озадачен. Он сочувствовал мне, сказал он, с ним такое тоже случалось, хотя его фотографию в голом виде ещё не публиковали на первой полосе. На самом деле, это была неправда. Когда мне было около 8 лет, немецкая газета опубликовала его обнажённые фотографии, сделанные с помощью телеобъектива, когда он отдыхал во Франции.

Но и он, и я выбросили эти фотографии из головы.

Конечно, он много раз чувствовал себя голым перед всем миром, и это нас объединяло. Мы сидели у окна и довольно долго разговаривали об этом нашем странном существовании, наблюдая за тем, как рыжие белки Биркхолла резвятся на лужайке.

Carpe diem, белки.

50

Армейские начальники были не столь озадачены, как па. Их не волновало, голый или одетый играю я в бильярд в гостиничном номере. Мой статус остался неизменным, сказали они. Всё будет работать, как и раньше.

Сослуживцы тоже встали на мою сторону. Мужчины и женщины в форме по всему миру позировали обнажёнными или почти обнажёнными, прикрывая свои интимные места шлемами, оружием, беретами, и размещали фотографии в Интернете в знак солидарности с принцем Гарри.

Что касается Кресс: Выслушав моё осторожное и смущённое объяснение, она пришла к такому же выводу. Я был дураком, а не дебоширом.

Я извинился за то, что поставил её в неловкое положение.

Самое приятное, что никого из телохранителей не уволили и не привлекли к дисциплинарной ответственности — в основном потому, что я держал в секрете, что они были со мной в то время.

Но британские газеты, даже зная, что я уезжаю на войну, продолжали раздувать из мухи слона, как будто я совершил тяжкое преступление.

Это было подходящее время для отъезда.

Сентябрь 2012 года. Тот же вечный рейс, но на этот раз я не был безбилетником. На этот раз не было ни потайных альковов, ни секретных спальных мест. На этот раз мне разрешили сидеть с остальными солдатами, чувствовать себя частью команды.

Однако когда мы приземлились в лагере "Бастион", я понял, что я не совсем один из парней. Некоторые выглядели нервными, их воротнички были застегнуты, их адамовы яблоки увеличились. Я помнил это чувство, но для меня это было возвращение домой. После более чем четырёх лет, вопреки всему, я наконец-то вернулся. В звании капитана. (Меня повысили в звании после первой командировки).

На этот раз мои условия проживания были лучше. На самом деле, по сравнению с моим последним туром, это был Вегас. С пилотами обращались как с… это слово было неизбежным, все его использовали — как с королевскими особами. Мягкие кровати, чистые комнаты. Более того, комнаты были настоящими комнатами, а не траншеями или палатками. В каждой даже был свой кондиционер.

Нам дали неделю, чтобы освоиться в Бастионе и восстановиться после смены часовых поясов. Другие жители Бастиона нам помогали и с удовольствием показывали дорогу.

Капитан Уэльс, вот здесь туалеты!

Капитан Уэльс, вот здесь горячая пицца!

Это было похоже на экскурсию, пока не наступил канун моего 28-ого дня рождения.

Я сидел в своей комнате, разбирал вещи, и тут раздался вой сирены. Я открыл дверь и выглянул наружу. По всему коридору распахивались другие двери, высовывались головы.

Прибежали оба моих телохранителя. (В отличие от предыдущей командировки, в этот раз у меня были телохранители, в основном потому, что для них было подходящее жильё, и потому что они могли слиться с толпой: Я жил с тысячами других людей). Один сказал: Нас атакуют!

Мы услышали взрывы вдалеке, рядом с ангарами для самолётов. Я начал бежать к своему "Апачу", но мои телохранители остановили меня.

Слишком опасно.

Мы услышали крики снаружи. Приготовиться! ПРИГОТОВИТЬСЯ!

Мы все облачились в бронежилеты и встали в дверях в ожидании следующих указаний. Пока я проверял жилет и шлем, один из телохранителей непрерывно повторял: Я знал, что это произойдет, просто знал. Я говорил всем, но никто не слушал. Заткнись, говорили они, но говорил и говорил, Гарри пострадает! Отвали, сказали они, и вот мы здесь.

Он был шотландцем, с густой бородкой, и часто говорил как Шон Коннери, что было очаровательно при нормальных обстоятельствах, но сейчас он звучал как Шон Коннери в приступе паники. Я прервал его длинную историю о том, что он "пророк в своём отечестве", и велел ему заткнуть рот носком.

Я чувствовал себя голым. У меня был 9-мм пистолет, но SA80A[12] был заперт. У меня были телохранители, но мне нужен был "Апач". Это было единственное место, где я мог чувствовать себя в безопасности — и полезным. Мне нужно было обрушить огонь на нападавших, кем бы они ни были.

Опять взрывы, ещё громче. Окна задрожали. Теперь мы видели пламя. Над головой пронеслись американские "Кобры", и всё здание содрогнулось. Кобры стреляли. «Апачи» стреляли. Потрясающий рёв заполнил комнату. Мы все чувствовали ужас и адреналин. Но мы, пилоты "Апачей", были особенно возбуждены, нам не терпелось попасть в кабины.

Кто-то напомнил мне, что Бастион был размером примерно с Рединг. Как мы сможем добраться отсюда к вертолётам без карты, да ещё под огнём?

В этот момент мы услышали сигнал "всё чисто".

Сирены прекратились. Гул роторов затих.

Бастион снова был в безопасности.

Но страшной ценой, узнали мы. Два американских солдата были убиты.

17 британских и американских солдат были ранены.

В течение этого и следующего дня мы по крупицам собирали информацию о том, что произошло.

Бойцы Талибана завладели американской униформой, прорезали дыру в заборе и пробрались внутрь.

Они проделали дыру в заборе?

Да.

Зачем?

Короче говоря, из-за меня.

Они искали принца Гарри, сказали мне.

Талибан действительно сделал заявление: нашей целью был принц Гарри. И дата нападения тоже была тщательно выбрана.

Они приурочили его, как они заявили, к моему дню рождения.

Я не знал, верить ли этому.

Я не хотел в это верить.

Но одно было бесспорно. Талибы узнали о моём присутствии на базе и подробных деталях моей поездки благодаря безостановочному освещению событий на той неделе в британской прессе.

51

После нападения ходили разговоры о том, чтобы убрать меня с поля боя. Снова.

И снова я не мог думать об этом. Было слишком ужасно об этом думать.

Чтобы не думать о такой возможности, я погрузился в работу, вошел в её ритм.

Мой график был очень жёстким: 2 дня плановых операций, 3 дня VHR (очень высокая готовность). Другими словами, сидишь в палатке и ждёшь, когда тебя позовут.

Палатка VHR выглядела и ощущалась как студенческая комната в университете.

Панибратство, скука, беспорядок. Там было несколько диванов из потрескавшейся кожи, большой британский флаг на стене, повсюду закуски. Мы проводили время, играя в FIFA, выпивая галлоны кофе, перелистывая журналы для парней (Loaded был очень популярен). Но потом раздавался сигнал будильника, и студенческие дни, как и все остальные периоды моей жизни, оказывались за миллион миль отсюда.

Один из парней сказал, что мы были прославленными пожарными. Он не ошибся. Никогда полностью не спим, никогда полностью не расслабляемся, всегда готовы к работе. Мы могли потягивать чай, есть мороженое, плакать о девушке, болтать о футболе, но наши чувства всегда были на взводе, а мышцы напряжены в ожидании сигнала тревоги.

Сам будильник был телефоном. Красный, простой, без кнопок, без набора номера, только база и трубка. Его звонок был старинным, в точности британским. Бррранг. Звук был смутно знакомым, но сначала я не мог его вспомнить. В конце концов вспомнил. Это был точно такой же телефон, как у бабушки в Сандрингеме, на её большом столе, в огромной гостиной, где она принимала звонки между партиями в бридж.

В палатке VHR нас всегда было четверо. Два лётных экипажа по два человека в каждом, пилот и наводчик. Я был наводчиком, а пилотом был Дэйв — высокий, долговязый, сложенный как марафонец на длинную дистанцию, каковым он и был на самом деле. У него были короткие тёмные волосы и пустынный загар.

Что самое удивительное, он обладал глубоко загадочным чувством юмора. Несколько раз в день я спрашивал себя: Дейв говорит серьёзно? Может, он съязвил? Я никогда не мог этого понять.

Мне понадобится время, чтобы разгадать этого парня, думал я. Но так и не разгадал.

Услышав звонок красного телефона, трое из нас бросали все дела и бежали в "Апач", а четвёртый брал трубку и выяснял подробности операции у голоса на другом конце. Это медэвакуация? (Медицинская эвакуация.) TIC? (Войска в контакте.) Если последнее, то как далеко находятся войска, как быстро мы можем до них добраться?

Как только мы оказывались внутри "Апача", мы включали кондиционер, пристегивали ремни и бронежилеты. Я нажимал на одну из четырёх радиостанций, получал более подробную информацию о задании, вводил GPS-координаты в бортовой компьютер. Первый раз, когда ты заводишь "Апач", прохождение предполётных проверок занимает час, а то и больше. После нескольких недель на Бастионе мы с Дейвом укладывались в 8 минут. Но это всё равно казалось вечностью.

Мы всегда были тяжёлыми. Заправленные топливом, с полным боекомплектом ракет, с достаточным количеством 30-мм снарядов, чтобы превратить бетонный многоквартирный дом в швейцарский сыр — вы чувствовали, как всё это держит вас, привязывает к Земле. На первом задании (войска в контакте), я возмущался этим ощущением, контрастом между срочностью и земным притяжением.

Помню, как очищал стены Бастиона от мешков с песком, не вздрагивая, не задумываясь об этой стене. Нужно было сделать работу, нужно было спасать жизни. Затем, несколько секунд спустя, в кабине пилота замигала сигнальная лампочка. ENG CHIPS.

Означает: Приземляйтесь. Немедленно.

Дерьмо. Нам придётся опуститься на территории талибов. Я начал вспоминать Бодмин-Мур.

Потом подумал… может, мы просто проигнорируем предупреждающий сигнал?

Нет, Дэйв уже разворачивал нас к Бастиону.

Он был опытным лётчиком. Он уже совершил три тура, он и знал всё об этих предупреждающих огнях. Некоторые из них можно было игнорировать — они постоянно мигали, и ты вытаскивал предохранители, чтобы они замолчали, но не этот.

Я чувствовал себя обманутым. Хотелось ехать, ехать, ехать. Хотелось рискнуть разбиться, попасть в плен — что угодно. Не нам рассуждать почему, как сказал прадедушка Фли, или Теннисон. Кто бы это ни был. Суть именно такая: В прорыв.

52

Я никогда не мог забыть, насколько быстрым был "Апач".

Обычно мы пролетали над районом цели на 70 узлах. Но часто, спеша в район цели, мы разгоняли его до 145. И поскольку мы едва отрывались от земли, то чувствовали себя в 3 раза быстрее. Какая привилегия, думал я, испытать такую мощь и использовать её на благо нашей стороны.

Полёт на сверхнизкой высоте был стандартной операционной процедурой. Боевикам Талибана труднее заметить твоё приближение. Увы, местным детям было легче бросать в нас камни. Что они и делали постоянно. Дети, бросающие камни, — это почти всё, что было у талибов из зенитных средств, кроме нескольких российских ЗРК.

Проблема заключалась не в том, чтобы уклониться от талибов, а в том, чтобы их найти. За 4 года, прошедшие с моей первой командировки, они стали гораздо лучше убегать. Талибы точно рассчитали, сколько минут у них есть с момента первого контакта с нашими войсками до появления кавалерии на горизонте, и их внутренние часы были точно выверены: они стреляли в как можно большее количество людей, а затем уходили.

Они также стали лучше прятаться. Они могли без труда скрыться в деревне, смешаться с гражданским населением или испариться в своей сети туннелей. Они не убегали — они скорее растворялись, более мистическим способом.

Мы не оставляли поисков. Мы кружили, носились туда-сюда, иногда по 2 часа. (У "Апача" топливо заканчивалось через 2 часа.) Иногда, по истечении 2 часов, мы по-прежнему не хотели сдаваться. Тогда мы заправлялись.

Однажды мы заправлялись 3 раза и проведили в воздухе в общей сложности 8 часов.

Когда мы наконец вернулись на базу, ситуация была плачевной: у меня закончились пакеты с мочой.

53

Я был первым в своей эскадрилье, кто в гневе нажал на курок.

Я помню этот вечер так хорошо, как ни один в своей жизни. Мы были в палатке VHS, зазвонил красный телефон, мы все бросились к самолету. Мы с Дейвом пробежались по предполётным проверкам, я собрал информацию о задании: Один из контрольных пунктов, ближайший к Бастиону, подвергся обстрелу из стрелкового оружия. Нам нужно было как можно скорее добраться туда и выяснить, откуда ведётся огонь. Мы взлетели, пронеслись над стеной, перешли в вертикальное положение, поднялись на высоту 15 сотен футов. Мгновением позже я перевёл ночной прицел на область цели. Вот!

8 горячих точек на расстоянии 8 километров. Тепловые пятна — они шли от места контакта.

Дэйв сказал: Это, должно быть, они!

Да, здесь нет дружественных сил! Особенно в это время.

Давай убедимся. Подтверди отсутствие патрулей за стеной.

Я позвонил в Совместный терминальный диспетчер атаки. Подтверждаю: патрулей нет.

Мы пролетели над 8 горячими точками. Они быстро разбились на 2 группы по 4 человека. Равномерно распределяясь, они медленно пошли вдоль дорожки. Это была наша техника патрулирования — они подражали нам?

Теперь они сели на мопеды, некоторые по двое, некоторые по одному. Я сообщил на КП, что мы видим все 8 целей, попросил разрешения на огонь. Разрешение было обязательным условием перед вступлением в бой, всегда, если только речь не шла о самозащите или непосредственной опасности.

Под моим креслом находилась 30-мм пушка, плюс два "Адских огня" на крыле, 50-килограммовые управляемые ракеты, которые могли быть оснащены различными боеголовками, одна из которых отлично подходила для уничтожения особо важных целей. Кроме «Адских огней» у нас было несколько неуправляемых ракет класса "воздух-земля", которые на нашем конкретном «Апаче» были с дротиками. Чтобы выстрелить "дротиками", нужно было наклонить вертолёт вниз под точным углом; только тогда ракета вылетала, как облако дротиков. Это и была "флешетта", по сути, смертоносная очередь из 80 пятидюймовых вольфрамовых дротиков. Я вспомнил, как в Гармсире слышал о том, что нашим войскам приходилось собирать с деревьев куски талибов после прямого попадания флешеттами.

Мы с Дейвом были готовы стрелять этими флешеттами. Но разрешения по-прежнему не было.

Флешетты

Мы ждали. И ждали. И смотрели, как талибы на скорости разбегаются в разные стороны.

Я сказал Дэйву: Если я потом узнаю, что кто-то из этих парней ранил или убил одного из наших ребят после того, как мы их отпустили…

Мы увязались за двумя мотоциклами и поехали за ними по ветреной дороге. Теперь они разделились.

Мы выбрали один, поехали за ним.

Наконец, диспетчер вернулся к нам.

Те, кого вы преследуете… каков их статус?

Я покачал головой и подумал: Большинство из них исчезли, потому что вы там ворон ловили.

Я сказал, Они разделились, а тут остался один мотоцикл.

Разрешаем стрелять.

Дэйв сказал использовать "Адский огонь". Однако мне не хотелось его использовать; я выстрелил из 30-мм пушки.

Ошибка. Я попал в мотоцикл. Один человек упал, предположительно погиб, но другой спрыгнул и побежал в здание.

Мы сделали круг, вызвали наземные войска.

Ты был прав, сказал я Дэйву. Надо было использовать "Адский огонь".

Не беспокойся, сказал он. Это было у тебя впервые.

Спустя долгое время после возвращения на базу я провёл своего рода ментальное сканирование. Я был в бою раньше, приходилось и убивать, но то был мой самый прямой контакт с врагом за всю жизнь. Другие бои были более безличными. В этом случае я смотрел на цель, нажимал на спусковой крючок и стрелял.

Я спросил себя, что я чувствую.

Я получил моральную травму?

Нет.

Грустно?

Нет.

Удивлён?

Нет. Я подготовлен во всех отношениях. Я делал свою работу. То, ради чего мы тренировались.

Я спросил себя, не был ли я бессердечным, возможно, безразличным. Я спрашивал себя, не связана ли моя заторможенность с давним неоднозначным отношением к смерти.

Я так не думал.

Это была простая математика. Это были плохие люди, которые делали плохие вещи с нашими парнями. Плохо поступали с миром. Если этот парень, которого я только что убрал с поля боя, ещё не убил британских солдат, то скоро убьёт. Убрать его означало спасти жизни британцев, спасти британские семьи. Забрать его означало, что будет меньше молодых мужчин и женщин, завёрнутых, как мумии, и отправленных домой на больничных койках, как парни в том самолёте четырьмя годами ранее, или раненые мужчины и женщины, которых я навещал в Селли-Оук и других госпиталях, или отважная команда, с которой я отправился на Северный полюс.

И поэтому моей главной мыслью в тот день, моей единственной мыслью, было желание, чтобы диспетчер вернулся к нам раньше, дал разрешение стрелять быстрее, и мы смогли бы достать остальных семерых.

И всё же, и всё же… Много позже, разговаривая об этом с приятелем, он спросил: А то, что убийцы были на мотоциклах, никак не повлияло на твои ощущения? Это же излюбленное средство передвижения папарацци по всему миру? Могу ли я честно сказать, что, преследуя стаю мотоциклистов, ни одна частица меня не думала о стае мотоциклистов, которые преследовали тот "Мерседес" в парижском туннеле?

Или о стаях мотоциклов, которые преследовали меня тысячу раз?

Мне было трудно ответить.

54

ОДИН из наших беспилотников наблюдал за тем, как талибы обучают бойцов. Вопреки распространенному мнению, у талибов было хорошее оборудование. Не такое, как у нас, но хорошее, эффективное — при правильном использовании. Поэтому им часто требовалось устраивать для своих солдат своего рода подготовительные курсы. В пустыне часто проводились занятия, инструкторы демонстрировали новейшее оборудование из России и Ирана. Именно таким был этот урок, снятый беспилотниками. Урок стрельбы.

Зазвонил красный телефон. Все опустили кружки с кофе и пульты управления PlayStation. Мы побежали к "Апачу", полетели на север с хорошей скоростью, на высоте 25 футов от земли.

Начинало темнеть. Нам приказали держаться на расстоянии около 8 километров.

В сгущающихся сумерках мы едва могли разглядеть район цели. Только движущиеся тени. Велосипеды, прислонённые к стене. Ждите, сказали нам.

Мы кружили и кружили.

Ждите.

Неглубокие вдохи.

Теперь прозвучал сигнал: Урок стрельбы окончен. Подъём. Вперёд, вперёд, вперёд.

Инструктор, ценная мишень, был на мотоцикле, один из его учеников сидел на заднем сиденье. Мы крикнули им навстречу, они двигались со скоростью 40 км/ч, у одного из них был пулемёт ПКМ с горячим стволом. Я держал большой палец на гашетке, смотрел на экран, ждал. Вот! Я нажал один курок, чтобы запустить лазер наведения, и другой, чтобы запустить ракету.

Курок, которым я стрелял, был удивительно похож на курок на PlayStation, в которую я только что играл.

Ракета попала совсем рядом со спицами мотоцикла. Как по учебнику. Именно туда, куда меня учили целиться. Слишком высоко и ракета пролетит над его головой. Слишком низко — ничего, кроме грязи и песка.

Дельта Отель. Прямое попадание.

Я добавил из 30-миллиметровых.

Там, где был мотоцикл, теперь было облако дыма и пламени.

Отличная работа, сказал Дейв.

Мы вернулись в лагерь и просмотрели видео.

Идеальное убийство.

Мы еще немного поиграли в PlayStation.

Рано легли спать.

55

При стрельбе из "Адского огня" бывает трудно быть точным. «Апачи» летят с такой огромной скоростью, что трудно точно прицелиться. Во всяком случае, для некоторых это трудно. Я развивал точность, как будто кидал дротики в пабе. Мои мишени тоже двигались быстро. Самый быстрый мотоцикл, который я подстрелил, ехал со скоростью около 50 км/ч. Водитель, командир талибов, который весь день вызывал огонь на себя по нашим силам, сгорбился за рулем, оглядываясь назад, когда мы пустились в погоню. Он специально ехал на скорости между деревнями, прикрываясь мирными жителями. Старики, дети, они были для него просто бутафорией.

Нашими возможностями были те минутные промежутки, когда он проезжал между деревнями.

Я помню, как Дэйв кричал: У вас есть двести метров до того, как это будет запрещено.

То есть двести метров, пока этот командир талибов не спрячется за другим ребёнком.

Я снова услышал Дейва. Слева будут деревья, справа — стена.

Понял.

Дэйв перевел нас в положение "пять часов", снизился до 600 футов.

Огонь…

Я выстрелил. «Адский огонь» ударил по мотоциклу, отправив его в полёт в небольшую кучу деревьев. Дэйв пролетел над деревьями, и сквозь клубы дыма мы увидели огненный шар. И мотоцикл. Но тела не было.

Я был готов добавить 30-мм пушкой, обстрелять район, но не видел ничего, что можно было бы обстреливать.

Мы кружили и кружили. Я начинал нервничать. Он сбежал, приятель?

Вон он!

Пятьдесят футов справа от мотоцикла: тело на земле.

Подтверждаю.

Мы вернулись на базу.

56

ТРИ раза нас вызывали в одно и то же заброшенное место: ряд бункеров, выходящих на оживлённое шоссе. У нас была информация, что там регулярно собираются боевики "Талибана". Они приезжали на трёх машинах с РПГ и пулеметами, занимали позиции и ждали, пока по дороге проедут грузовики.

Наблюдатели видели, как они взорвали по крайней мере одну автоколонну.

Иногда их было полдюжины, иногда до 30 человек. Талибы, ясно как день.

Но 3 раза мы летали туда, чтобы вступить в бой, и 3 раза не получали разрешения на огонь. Мы так и не узнали причину.

На этот раз мы были уверены, что всё будет по-другому.

Мы быстро добрались до места, увидели грузовик, едущий по дороге, увидели, что боевики прицелились. Должно было произойти что-то плохое. Этот грузовик обречён, сказали мы, если мы ничего не предпримем.

Мы попросили разрешения вступить в бой.

В разрешении было отказано.

Мы запросили снова. Наземное управление, запросите разрешение на поражение враждебной цели!

Ждите…

Бум. Огромная вспышка и взрыв на дороге.

Мы криком повторили запрос.

Ждите… мы запросили разрешения командира.

Мы с криками помчались туда, увидели, как грузовик разлетелся на куски, увидели боевиков, которые прыгали в джипы и на мотоциклы. Мы последовали за двумя мотоциклами. Мы умоляли разрешить нам стрелять. Теперь мы просили разрешения другого рода: не разрешения остановить действие, а разрешения отомстить за то, свидетелями чего только что стали.

Такое разрешение называлось 429 Альфа.

У нас есть Четыре Два Девять Альфа?

Ждите…

Мы продолжали следовать за двумя мотоциклами через несколько деревень и ворчали о бюрократии войны, о нежелании высших чинов позволить нам делать то, чему нас учили. Возможно, в своих сетованиях мы ничем не отличались от солдат на любой войне. Мы хотели воевать, но не понимали больших проблем, геополитики. Большую картину. Некоторые командиры часто говорили, публично и частным образом, что они опасаются, что каждый убитый талиб создаст ещё трёх, поэтому они были очень осторожны. Временами мы чувствовали, что командиры правы: мы создаём больше талибов. Но должен был быть лучший выход, чем сидеть рядом, пока убивают невинных.

5 минут превратились в 10, потом в 20.

Мы так и не получили разрешения.

57

КАЖДОЕ УБИЙСТВО БЫЛО СНЯТО НА ВИДЕО.

"Апач" видел всё. Камера в его носу всё записывала. Поэтому после каждого задания мы тщательно просматривали видеозапись.

Возвращаясь на Бастион, мы шли в комнату для записи, вставляли видео в машину, которая проецировала его на плазменные телевизоры, установленные на стене. Командир эскадрильи прижимался лицом к экранам, изучал, бормотал, морщил нос. Он не просто искал ошибки, этот парень, он просто ждал их. Он хотел поймать нас на ошибке.

Мы давали ему ужасные клички, когда его не было рядом. Мы были близки к тому, чтобы сказать ему это в лицо. Слушай, на чьей ты стороне?

Но именно этого он и хотел. Он пытался спровоцировать нас, заставить нас сказать непроизносимое.

Почему?

Ревность, решили мы.

Его съедало то, что он никогда не нажимал на курок в бою. Он никогда не нападал на врага.

Поэтому он нападал на нас.

Несмотря на все его усилия, он так и не нашел никаких ошибок ни в одном из наших убийств. Я участвовал в 6 заданиях, закончившихся гибелью людей, и все они были признаны оправданными тем, кто хотел нас распять. Я считал их такими же.

Отношение командира эскадрильи было таким отвратительным: Он использовал реальный и законный страх. Страх, который сидел в нас всех. Афганистан был войной ошибок, войной огромного сопутствующего ущерба — тысяч убитых и искалеченных невинных людей, и это всегда преследовало нас. Поэтому со дня прибытия я поставил перед собой цель никогда не ложиться спать, сомневаясь в том, что поступил правильно, что мои цели верны, что я стреляю по талибам и только по талибам, без гражданских лиц поблизости. Я хотел вернуться в Британию со всеми своими конечностями, но ещё больше я хотел вернуться домой с чистой совестью. А это означало, что я должен постоянно осознавать, что и почему я делаю.

Большинство солдат не могут точно сказать, сколько смертей на их счету. В боевых условиях часто бывает много беспорядочной стрельбы. Но в эпоху "Апачей" и ноутбуков всё, что я делал в течение 2 боевых туров, было записано, отмечено временем. Я всегда мог точно сказать, сколько вражеских бойцов я убил. И я считал жизненно важным никогда не стесняться этой цифры. Среди всего того, чему я научился в армии, ответственность была на первом месте.

Итак, моё число: 25. Это число не приносило мне никакого удовлетворения. Но это не было и числом, которое заставляло меня чувствовать стыд. Естественно, я бы предпочёл, чтобы этого числа не было в моем военном резюме, в моей памяти, но в то же время я бы предпочёл жить в мире, в котором нет Талибана, в мире без войны. Однако даже для такого любителя магического мышления, как я, некоторые реалии просто невозможно изменить.

Находясь в жаре и тумане боя, я не думал о тех 25 как о людях. Вы не можете убивать людей, если думаете о них как о людях. Вы не можете причинить людям реальный вред, если думаете о них как о людях. Это были шахматные фигуры, убранные с доски, злодеи, убранные до того, как они смогли убить добряков. Я был обучен "иному" отношению к ним, хорошо обучен. На каком-то уровне я осознавал эту выученную отстранённость как проблему. Но я также считал это неизбежной частью солдатской службы.

Другая реальность, которую нельзя изменить.

Не хочу сказать, что я был каким-то автоматом. Я никогда не забуду, как сидел в телевизионной комнате в Итоне, той самой, с синими дверями, и смотрел, как тают башни-близнецы, когда люди прыгали с крыш и из высоких окон. Я никогда не забуду родителей, супругов и детей в Нью-Йорке, которые сжимали в руках фотографии мам и пап, раздавленных, испарившихся или сгоревших заживо. 11 сентября было мерзким, неизгладимым, и все виновные, а также их сторонники и пособники, их союзники и преемники были не только нашими врагами, но и врагами всего человечества. Бороться с ними означало отомстить за одно из самых чудовищных преступлений в мировой истории и не допустить его повторения.

По мере приближения к концу моей командировки, примерно к Рождеству 2012 года, у меня возникали вопросы и сомнения по поводу войны, но ни один из них не был моральным. Я по-прежнему верил в Миссию, и единственные выстрелы, о которых я думал дважды, были те, которые я не сделал. Например, в ту ночь, когда нас вызвали на помощь гуркхам. Они были зажаты гнездом боевиков Талибана, а когда мы прибыли, связь прервалась, и мы просто не смогли помочь. Это преследует меня до сих пор: слышать, как братья-гуркхи зовут по радио, вспоминать каждого гуркха, которого я знал и любил, и быть лишённым возможности что-либо сделать.

Когда я застегивал сумки и прощался, я был честен с самим собой: Я признал, что сожалею о многом. Но это были здоровые сожаления. Я сожалел о том, чего не сделал, о британцах и янки, которым не смог помочь.

Я сожалел о том, что не сделал работу до конца.

Больше всего я сожалел о том, что пришло время уезжать.

58

Я набил рюкзак пыльной одеждой, а также двумя сувенирами: ковром, купленным на базаре, и гильзой от 30-миллиметрового снаряда "Апача".

Первая неделя 2013 года.

Прежде чем сесть в самолет вместе с однополчанами, я зашёл в палатку и сел на единственный пустой стул.

Обязательное интервью на выходе.

Избранный репортёр спросил, что я делал в Афганистане.

Я рассказал ему.

Он спросил, стрелял ли я по врагу.

Что? Да.

Он откинул голову. Удивлён.

А как он считал, что мы здесь делаем? Продаём подписки на журналы?

Он спросил, убивал ли я кого-нибудь.

Да…

И снова удивление.

Я попытался объяснить: Это война, приятель, понимаешь?

Разговор зашёл о прессе. Я сказал репортёру, что считаю британскую прессу дерьмом, особенно в отношении брата и невестки, которые только что объявили, что ждут ребёнка и впоследствии оказались в осаде.

Они заслуживают того, чтобы спокойно родить ребенка, сказал я.

Я признался, что отец умолял меня не думать о прессе, не читать газет. Я признался, что каждый раз чувствовал себя виноватым, потому становился соучастником. Все виноваты в том, что покупают газеты. Но, надеюсь, никто на самом деле не верит тому, что в них написано.

Но им, конечно, верили. Люди верили, и в этом была вся проблема. Британцы, одни из самых грамотных людей на планете, были и самыми доверчивыми. Даже если они не верили каждому слову, всегда оставался осадок удивления. Хм, нет дыма без огня… Даже если ложь была опровергнута, развенчана вне всяких сомнений, этот осадок первоначальной веры оставался.

Особенно если ложь была негативной. Из всех человеческих предубеждений "предубеждение негативности" — самое неизгладимое. Оно заложено в нашем мозгу. Преимущество негатива, приоритет негативу — так выживали наши предки. Именно на это рассчитывают эти чёртовы газеты, хотел сказать я.

Но не сказал. Это была не та дискуссия. Сейчас вообще было не время что-то обсуждать. Репортёр хотел двигаться дальше, спросить о Вегасе.

Озорник Гарри, да? Тупица Гарри.

Я испытывал смесь сложных эмоций, прощаясь с Афганистаном, но мне не терпелось попрощаться с этим парнем.

Сначала я полетел со своей эскадрильей на Кипр, для того, что в армии называлось "декомпрессией". У меня не было обязательной декомпрессии после моей последней командировки, поэтому я был взволнован, хотя и не так сильно, как мои телохранители. Наконецто! Мы можем выпить чертового холодного пива!

Каждому выдавалось ровно две банки. Не больше. Я не любил пиво, поэтому отдал свою солдату, который выглядел так, будто нуждался в нём больше, чем я. Он отреагировал так, как будто я подарил ему Rolex.

Затем нас повели на комедийное шоу. Посещение было полуобязательным. Кто бы его ни организовал, у него были благие намерения: немного легкомыслия после экскурсии в ад. И, если честно, некоторые из нас смеялись. Но большинство — нет. Мы терпели и не знали, что терпим. Нам нужно было пережить воспоминания, залечить душевные раны, разобраться с экзистенциальными вопросами. (Нам сказали, что если нужно поговорить, можно обратиться к падре, но я помню, что никто к нему не подходил). Поэтому мы просто сидели на комедийном шоу так же, как в палатке VHS. В подвешенном состоянии. В ожидании.

Мне было жаль этих комиков. Тяжёлое выступление.

Перед нашим отъездом с Кипра кто-то сказал мне, что обо мне пишут во всех газетах.

В самом деле?

Интервью.

Чёрт. Я совсем забыл.

Очевидно, я вызвал большой переполох, признавшись, что убивал людей. На войне.

Меня критиковали с ног до головы за то, что я… убийца?

И не стеснялся этого.

Я вскользь упомянул, что управление "Апачем" напоминало управление игровой приставкой. И вот:

Гарри сравнивает убийство с видеоигрой!

Я бросил газету. Так где этот падре?

59

Я прислал Кресс СМС-ку, что я дома.

Она написала в ответ, что она рада, и я тоже обрадовался. Я не знал, чего ожидать.

Я хотел с ней встретиться. И всё же у нас не было плана. Не в тот первый раз. Была какая-то дистанция, какая-то скованность.

Ты говоришь по-другому, Гарри.

Ну, я не чувствую себя другим.

Я не хотел, чтобы она думала, что я поменялся.

Через неделю приятели устроили званый ужин. Добро пожаловать домой, Спайк! У моего приятеля Артура. Кресс появилась с моей двоюродной сестрой Евгенией — она же Юдж. Я обнял их обоих, увидел шок на их лицах.

Принцесса Евгения "Юдж" Йоркская, двоюродная сестра принца Гарри

Они сказали, что я выгляжу совершенно другим.

Коренастее? Больше? Старше?

Да, да, всё это. Но и что-то ещё, что они не могли объяснить.

Что бы это ни было, оно показалось Крессиде пугающим или отталкивающим.

Поэтому мы решили, что это не встреча старых знакомых. Только не это. Нельзя встречаться с кем-то, кого не знаешь. Если бы мы хотели продолжать встречаться, а я, конечно, хотел, нам пришлось бы начать всё сначала.

Привет, я Кресс.

Здравствуй, я Хаз. Приятно познакомиться.

60

Я вставал каждый день, шёл на базу, делал свою работу, не получая от неё никакого удовольствия. Это казалось бессмысленным.

И скучно. Мне было скучно до слёз.

Более того, впервые за многие годы я был без цели. Цели.

Что дальше? спрашивал я себя каждую ночь.

Я умолял командиров отправить меня обратно.

Куда "обратно"?

На войну.

Они сказали, ха-ха, нет.

В марте 2013 года пришло сообщение, что дворец хочет отправить меня в ещё один королевский тур. Первый для меня после Карибского бассейна. На этот раз: в Америку.

Я был рад перерыву в однообразии. С другой стороны, меня беспокоило возвращение на место преступления. Я уже представлял себе, как мне будут день за днём задавать вопросы о Вегасе.

Нет, заверили меня придворные Дворца. Невозможно. Время и война затмили Вегас. Это будет исключительно тур доброй воли, направленный на реабилитацию раненых британских и американских солдат. Никто не собирается упоминать Вегас, сэр. В мае 2013 года я отправился осмотреть разрушения, вызванные ураганом Сэнди вместе с губернатором Нью-Джерси Крисом Кристи. Губернатор подарил мне голубую флиску, которую пресса раскрутила… как его способ меня одеть. На самом деле, Кристи тоже так написал. Репортёр спросил его, что он думает о моём пребывании в Лас-Вегасе и Кристи пообещал, что если я проведу с ним целый день, "никто не разденется". Эта фраза вызвала большой смех, потому что Кристи известен своей дородностью.

До Джерси я ездил в Вашингтон, округ Колумбия, встречался с президентом Бараком Обамой и первой леди Мишель Обамой, посетил Арлингтонское национальное кладбище, возложил венок к могиле Неизвестного солдата. До этого я возлагал десятки венков, но в Америке ритуал был другим. Вы не сами возлагали венок на могилу; солдат в белых перчатках возлагал его вместе с вами, а затем вы в одиночку на мгновение клали руку на венок. Этот дополнительный шаг, это партнёрство с другим живым солдатом тронуло меня. Держа руку на венке в течение этой дополнительной секунды, я почувствовал, что меня немного шатает, в голове пронеслись образы всех тех, с кем я служил. Я думал о смерти, ранениях, горе от провинции Гильменд до урагана Сэнди и туннеля Альма, и удивлялся, как другие продолжают жить своей жизнью, в то время как я чувствовал такие сомнения, смятение и что-то ещё.

Что? Я задумался.

Печаль?

Онемение?

У меня не получалось сказать точно. И не имея возможности дать этому название, я чувствовал что-то вроде головокружения.

Что со мной происходило?

Вся поездка в Америку длилась всего 5 дней — настоящий вихрь. Так что множество достопримечательностей, лиц и замечательных моментов. Но во время полёта домой я вспоминал только один эпизод.

Остановка в Колорадо. Там проходили "Игры воинов". Своего рода олимпиада для раненых солдат, в которой участвовали двести мужчин и женщин, и каждый из них вдохновил меня.

Я внимательно наблюдал за ними, видел, как они веселятся, соревнуются в полную силу, и я спросил их… как?

Спорт, сказали они. Это самый прямой путь к исцелению.

Большинство из них были прирождёнными спортсменами, и они сказали мне, что эти игры дали им редкий шанс заново открыть и проявить свои физические таланты, несмотря на раны. В результате этого их раны, как душевные, так и физические, исчезли. Может быть, только на мгновение или на день, но этого было достаточно. Более чем достаточно. Как только рана исчезает на любой срок, она больше не контролирует вас — вы контролируете её.

Да, подумал я. Я понял.

И вот во время возвращения в Британию я продолжал вспоминать эти игры, размышляя о том, можем ли мы сделать что-то подобное в Британии. Версию этих "Игр воинов", но, возможно, с большим количеством солдат, большей наглядностью, большими призами для участников. Я набросал несколько заметок на листе бумаги, и к тому времени, когда самолёт приземлился, у меня уже была набросана основная идея.

Паралимпийские игры для солдат со всего мира! В Олимпийском парке Лондона! Там, где только что прошли Олимпийские игры в Лондоне!

При полной поддержке и сотрудничестве со стороны Дворца. Возможно?

Очень прошу. Я чувствовал, что накопил некоторый политический капитал. Несмотря на Вегас, несмотря на по крайней мере одну статью, в которой меня выставляли каким-то военным преступником, несмотря на всю мою грязную историю "бунтаря", британцы, похоже, в целом положительно относились к Запасному. Было ощущение, что я вступаю в права. К тому же, несмотря на непопулярность войны, большинство британцев положительно относились к военным в целом. Конечно, они поддержат усилия по оказанию помощи солдатам и их семьям.

Первым шагом должно было стать обращение в Совет Королевского фонда, который курировал мои благотворительные проекты, а также проекты Вилли и Кейт. Это был наш фонд, и сказал я себе: Нет проблем.

Кроме того, время было на моей стороне. Это было в начале лета 2013 года. Вилли и Кейт, у которых только что родился первенец, собирались на некоторое время уйти в тень. Поэтому у фонда не было никаких проектов в разработке. Приблизительно 7 млн. фунтов стерлингов лежали без дела. И если бы эти Международные игры воинов сработали, они бы повысили престиж фонда, что активизировало бы жертвователей и многократно пополнило бы счета. Когда Вилли и Кейт вернутся на постоянную работу, у них будет гораздо больше средств. Поэтому в дни, предшествовавшие выступлению, я чувствовал себя очень уверенно.

Но когда настал тот самый день, — не очень. Я понял, как сильно я этого хотел — для солдат и их семей, а если быть честным, то и для себя. И этот внезапный приступ нервозности не дал мне быть на высоте. Тем не менее, я справился с этим, и совет сказал "да".

Взволнованный, я связался с Вилли, ожидая, что он тоже будет в восторге.

Он был страшно раздражён. Он хотел, чтобы я сначала обсудил всё это с ним.

Я сказал, что предположительно это сделали другие.

Он пожаловался, что я израсходую все средства Королевского фонда.

Это абсурд, пробурчал я. Мне сказали, что на проведение игр понадобится полмиллиона фунтов, что составляет лишь малую часть средств фонда. Кроме того, эти деньги поступят из фонда "Индевор" — подразделения фонда, которое я создал специально для лечения ветеранов. Остальные средства должны были поступить от жертвователей и спонсоров.

В чём вообще проблема? недоумевал я.

Затем понял: Боже мой, да тут соперничество между братьями.

Я закрыл глаза рукой. Неужели мы не можем от этого отвлечься? Вся эта история с

Наследником против Запасного? Не слишком ли поздновато для избитой детской вражды?

Но даже если бы это было не так, даже если бы Вилли настаивал на соперничестве, на том, чтобы наше братство превратилось в какую-то олимпиаду, неужели у него не будет в ней форы? Он женат, с ребёнком, а я ем покупную еду в одиночестве над раковиной.

Над папиной раковиной! Я по-прежнему жил с папой!

Игра окончена, чувак. Ты выиграл.

61

Я ОЖИДАЛ ВОЛШЕБСТВА. Я думал, что эта сложная, облагораживающая задача по созданию "Международных игр воинов" подтолкнёт меня к следующему этапу послевоенной жизни. Но так не получилось. Вместо этого день за днём я чувствовал какую-то вялость. Безнадёгу. Потерянность.

К концу лета 2013 года у меня начались проблемы, я метался между приступами изнурительной вялости и ужасающими приступами паники.

Официальная жизнь проходила у меня в публичных выступлениях, речей и докладов, интервью, а теперь я обнаружил, что почти не способен выполнять эти основные функции. За несколько часов до выступления или публичного появления я был весь мокрый от пота. Затем, во время самого мероприятия, я был не в состоянии думать, в голове гудел страх и фантазии о побеге.

Раз за разом удавалось подавить желание убежать. Но я мог представить себе день, когда не смогу этого сделать и действительно брошусь со сцены или выбегу из комнаты. И действительно, этот день, казалось, быстро приближался, и я уже мог представить себе кричащие заголовки газет, что всегда усиливало тревогу в три раза.

Паника часто начиналась с того, что утром я первым делом надевал костюм. Странно — это был мой триггер: Костюм. Застёгивая рубашку, я чувствовал, как повышается кровяное давление. Завязывая галстук, я чувствовал, что горло сжимается. Когда я натягивал пиджак и зашнуровывал туфли, пот уже струился по щекам и спине.

Я всегда был чувствителен к жаре. Как и па. Мы с ним шутили по этому поводу. Мы не созданы для этого мира, говорили мы. Чёртовы снеговики. Столовая в Сандрингеме, например, была нашей версией дантовского Ада. Во всём Сандрингеме было тепло, но в столовой царили субтропики. Мы с папой всегда ждали, пока бабушка отвернётся, затем один из нас вскакивал, бежал к окну и распахивал его на дюйм. Ах, благословенная прохлада. Но корги всегда предавали нас. От прохладного воздуха они скулили, и бабушка говорила: Нет ли сквозняка? И тогда лакей быстро закрывал окно. (Этот громкий стук, неизбежный из-за того, что окна были такими старыми, всегда напоминал захлопывающуюся дверь тюремной камеры). Но теперь, каждый раз, когда я собирался выступить перед публикой, независимо от места, я чувствовал себя как в столовой Сандрингема. Во время одного выступления я так перегрелся, что был уверен, что все это заметили и обсуждают. Во время одного приема я судорожно искал, кто ещё может испытывать такой же тепловой удар. Мне нужна была уверенность, что это не только со мной.

Однако я ошибался.

Как это часто бывает, страх дал метастазы. Вскоре это были не просто публичные выступления, а все публичные места. Все толпы. Я стал бояться просто находиться рядом с другими.

Больше всего на свете я боялся камер. Я, конечно, никогда не любил камеры, но теперь не мог их терпеть. Щелчок открывающегося и закрывающегося затвора… он мог выбить меня из колеи на целый день.

У меня не было выбора: я стал сидеть дома. День за днём, ночь за ночью я сидел, ел еду на вынос и смотрел "24". Или "Друзей". Думаю, в 2013 году я посмотрел все серии "Друзей".

Я решил, что я Чендлер.

Друзья вскользь отмечали, что я не похож на себя. Как будто у меня грипп. Иногда я думал: Может, я не в себе? Может быть, это происходит не со мной? Может быть, это какая-то новая метаморфоза, и мне просто придётся быть этим новым человеком, этим испуганным человеком, до конца своих дней?

А может быть, я всегда был таким, и только сейчас это стало очевидным? Моя психика, как вода, вырвалась наружу.

Я перерыл весь Google в поисках объяснений. Я забивал свои симптомы в различные медицинские поисковые системы. Я продолжал пытаться поставить себе диагноз, назвать то, что со мной не так… когда ответ был прямо у меня под носом. Я встречал так много солдат, так много молодых людей, страдающих от посттравматического стресса, и слышал, как они рассказывали о том, как им трудно выходить из дома, как некомфортно находиться рядом с другими, как мучительно входить в общественные места — особенно если там шумно. Я слышал, как они рассказывали о том, что тщательно выбирают время для посещения магазина или супермаркета, приходят за несколько минут до закрытия, чтобы избежать толпы и шума. Я глубоко сочувствовал им, но так и не уловил связи. Мне и в голову не приходило, что я тоже страдаю от посттравматического стресса. Несмотря на всю работу с ранеными солдатами, все мои усилия в их интересах, все попытки создать игру, которая бы освещала их состояние, меня никогда не осенило, что я и сам раненый солдат.

И моя война началась не в Афганистане.

Она началась в августе 1997 года.

62

ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ я позвонил другу Томасу. Томас, брат моего любимого приятеля Хеннерса. Томас, такой весёлый и остроумный. Томас, с заразительным смехом.

Томас, живое напоминание о лучших временах.

Я был в Кларенс-хаусе, сидел на полу в комнате с телевизором. Наверное, смотрел "Друзей".

Эй, Бус, чем занимаешься?

Он рассмеялся. Больше никто не называл его Бусом.

Харр-риз! Привет!

Я улыбнулся. Никто больше не называл меня Харр-риз.

Он сказал, что только что ушёл с делового ужина. Он был рад, что ему есть с кем поболтать, пока он добирался домой.

Его голос, так похожий на голос его брата, мгновенно успокоил меня. Мне стало легче, хотя Томас не был счастлив. Он тоже испытывал трудности, сказал он. Переживает развод, другие проблемы.

Разговор неумолимо шёл к той изначальной проблеме, которая была источником всех проблем, Хеннерс. Томас очень скучал по брату. Я тоже, сказал я. Ещё как.

Он поблагодарил меня за выступление на мероприятии по сбору средств для благотворительной организации Хеннерса.

Я бы не пропустил. Для этого и нужны друзья.

Я подумал о мероприятии. И о панической атаке перед мероприятием.

Потом мы вспоминали то да сё. Томас и Хеннерс, Вилли и я, субботние утра, валялись с мамой, смотрели телик, устраивали конкурсы отрыжки.

Она была как подросток!

Так и было, приятель.

Ходили с мамой на Эндрю Ллойда Уэббера.

Мы с Хеннерсом показывали задницы камерам наблюдения в Ладгроуве.

Мы оба начали смеяться.

Он напомнил мне, что мы с Хеннерсом были так близки, что люди называли нас Джек и Рассел. Может быть, это потому, что у нас с Вилли были джек-рассел-терьеры? Я подумал, где может быть Хеннерс. Он с мамой? Или с мёртвыми из Афганистана? Там ли Ган-Ган? Крик Томаса отвлёк меня от этих мыслей.

Бус, приятель, ты в порядке?

Гневные голоса, потасовка, борьба. Я включил громкую связь, побежал по коридору, поднялся по лестнице, ворвался в комнату полиции. Я крикнул, что приятель в беде. Мы склонились над телефоном, прислушиваясь, но связь уже оборвалась.

Все было очевидно: Томаса ограбили. К счастью, он случайно назвал ресторанчик, где ужинал. Он находился в Бэттерси. Кроме того, я знал, где он живёт. Мы сверились с картой:

между этими двумя точками был только один логичный маршрут. Мы с несколькими телохранителями помчались туда и нашли Томаса на обочине дороги. Недалеко от Альберт Бридж. Избитого, потрясённого. Мы отвезли его в ближайший полицейский участок, где он подписал заявление. Затем мы отвезли его домой.

По дороге он всё время благодарил меня за то, что я пришел ему на помощь.

Я крепко обнял его. Для этого и нужны друзья.

63

На аэродроме Уоттишэм меня посадили за письменный стол, который я ненавидел. Я никогда не хотел иметь свой стол. Я терпеть не мог просиживать штаны. Отец любил свой стол, казалось, что он приклеен к нему, очарован им, окружён книгами и конвертами. Я был другим.

Мне также дали новое задание. Совершенствовать свои знания об «Апаче». Возможно, я был на пути к тому, чтобы стать инструктором. Это была работа, которая, как мне казалось, может быть интересной. Учить других летать.

Но это было не так. Это не было моим призванием.

Я снова заговорил о возвращении на войну. И снова ответ был твёрдым "нет". Даже если бы Армия была склонна послать меня, афганская кампания уже заканчивалась.

А вот в Ливии было горячо. Как насчёт Ливии?

Нет, сказали в Армии — всеми известными им способами, официальными и неофициальными, — они отклонили мою просьбу.

Всем хватило Гарри в зоне боевых действий.

В конце обычного рабочего дня я покидал Уоттишем и ехал обратно в Кенсингтонский дворец. Я больше не жил у па и Камиллы: я получил собственное жильё, квартиру на "нижнем первом этаже" королевского дворца, другими словами, на полпути под землей.

В квартире было три высоких окна, но они пропускали мало света, поэтому разница между рассветом, сумерками и полуднем была в лучшем случае номинальной. Иногда вопрос становился спорным из-за мистера Р., который жил прямо наверху. Он любил припарковать свой массивный серый "Дискавери" вплотную к окнам, полностью заслоняя свет.

Я написал ему записку с вежливой просьбой ставить машину на несколько дюймов вперёд. В ответ он сказал мне сосать яйца. Затем он пошёл к бабушке и попросил её сказать мне то же самое.

Она никогда не говорила со мной об этом, но тот факт, что мистер Р чувствовал себя достаточно уверенным, достаточно влиятельным, чтобы доносить на меня монарху, показал моё истинное место в иерархии. Он был одним из бабушкиных конников.

Надо бороться, сказал я себе. Я должен встретиться с этим человеком лицом к лицу. Но я решил, что нет. Квартира соответствовала моему настроению. Темнота в полдень соответствовала моему настроению.

Кроме того, это был первый раз, когда я жил сам по себе, не у папы, так что в целом у меня не было никаких претензий.

Однажды я пригласил к себе приятеля. Он сказал, что квартира напоминает ему барсучью нору. А может, это я ему так сказал. В любом случае, это была правда, и я не возражал.

Мы болтали, я и приятель, выпивали, как вдруг перед окнами опустилась простыня. Затем простыня начала трястись. Приятель встал, подошел к окну и сказал: Спайк… что за…? Из простыни выпала куча, напоминающая… коричневое конфетти?

Нет.

Блёстки?

Нет.

Мой приятель сказал: Спайк, это волосы?

Так и есть. Миссис Р подстригала одного из сыновей и вытряхивала в окно обрезки. Однако настоящая проблема заключалась в том, что три моих окна были открыты, а день был ветреный. Тонкие волосы залетали в квартиру. Мы с приятелем кашляли, смеялись, снимали пряди с языков.

Что не попадало в квартиру, падало, как летний дождь, на общий сад, который как раз в это время цвёл мятой и розмарином.

Несколько дней я ходил и сочинял в голове резкую записку миссис Р. Но так и не отправил её. Я знал, что поступаю несправедливо: она не знала, что делает. Более того, она не знала истинного источника моей антипатии к ней. Она была виновна в ещё более вопиющем автомобильном преступлении, чем её муж. Каждый день миссис Р парковала свою машину на старом мамином месте.

Я до сих пор вижу, как она заезжает на это место, прямо туда, где раньше стоял зелёный BMW мамы. Это было неправильно с моей стороны, и я знал, что это неправильно, но на каком-то уровне я осуждал миссис Р за это.

64

Я СТАЛ ДЯДЕЙ. У Вилли и Кейт родился первенец, Джордж, и он был прекрасен. Мне не терпелось научить его регби, Рорк-Дрифту и коридорному крикету — и, возможно, дать ему несколько советов о том, как выжить в аквариуме.

Репортёры, однако, использовали это радостное событие как возможность спросить меня, не считаю ли я себя несчастным.

Что?

Ребёнок опустил меня на одно звено по цепочке наследования, сделав меня четвёртым от трона вместо третьего. Так что репортеры сказали: Не повезло, да?

Вы, наверное, шутите.

Должно быть, есть какие-то опасения.

Я счастлив, как никогда раньше.

Полуправда.

Я был рад за Вилли и Кейт, и мне было безразлично собственное место в порядке наследования.

Но ни в том, ни в другом случае я и близко не был счастлив.

65

АНГОЛА. Я посетил эту разрушенную войной страну с официальным визитом и специально побывал в нескольких местах, где повседневная жизнь была отравлена минами, включая один город, который считается самым сильно заминированным местом во всей Африке.

Август 2013 года.

На мне было то же защитное снаряжение, что и у матери, когда она посетила Анголу во время своей исторической поездки. Я даже работал с той же благотворительной организацией, которая пригласила её: Halo Trust. Я был глубоко разочарован, когда узнал от руководителей и сотрудников благотворительной организации, что работа, которую она осветила, да и весь глобальный крестовый поход, который помогла начать мать, теперь застопорился. Не хватает ресурсов, не хватает решимости.

В конце концов, это было самое главное мамино дело. (Она отправилась в Боснию за 3 недели до поездки в Париж в августе 1997 г.) Многие до сих пор помнят, как она в одиночку шла по минному полю, взрывала мину с помощью пульта дистанционного управления и смело объявляла: "Одна уничтожена, осталось 17 миллионов". Тогда её мечта о мире, избавленном от мин, казалась вполне достижимой. Теперь мир катится назад.

Подхватив её идею и взорвав мину, я почувствовал себя ближе к ней, и это придало мне сил и надежды. На краткий миг. Но в целом я чувствовал, что каждый день хожу по психологическому, эмоциональному минному полю. Я никогда не знал, когда может произойти следующий взрыв паники.

Вернувшись в Британию, я снова погрузился в исследования. Я отчаянно пытался найти причину, лекарство. Я даже поговорил с па. Па, я отчаянно борюсь с паническими атаками и тревогой. Он отправил меня к врачу, что было очень мило с его стороны, но врач был обычным терапевтом без знаний и новых идей. Он хотел прописать мне таблетки.

Я не хотел принимать таблетки.

Только испробовав другие средства, включая гомеопатические, в своих исследованиях я обнаружил, что многие рекомендуют магний, который, как утверждалось, обладает успокаивающим эффектом. Это правда. Но в больших количествах он также имеет неприятные побочные эффекты, разгружает кишечник, о чём я узнал на свадьбе приятеля.

Однажды вечером за ужином в Хайгроуве мы с папой долго говорили о том, что меня мучило. Я изложил ему подробности, рассказывал историю за историей. К концу ужина он посмотрел в свою тарелку и тихо сказал: Наверное, это я виноват. Нужно было помочь тебе много лет назад.

Я заверил его, что это не его вина. Но я оценил его извинения.

По мере приближения осени тревога усиливалась, думаю, из-за приближающегося дня рождения, последнего из моих двадцати лет. Меня одолевали все старые сомнения и страхи, я задавал себе все основные вопросы, которые люди задают, когда становятся старше. Кто я? Куда я иду? Нормально, говорил я себе, за исключением того, что пресса ненормально повторяла мои вопросы к самому себе.

Принц Гарри… Почему он не женится?

Они выкопали все отношения, которые у меня когда-либо были, всех девушек, с которыми меня когда-либо видели, поместили всё это в блендер, наняли "экспертов", т. е. каких-то проходимцев, чтобы попытаться разобраться во всём этом. Книги обо мне смаковали мои любовные похождения, останавливаясь на каждой романтической неудаче и промахе. Помнится, в одной из них подробно описывался мой флирт с Кэмерон Диас. Гарри просто не мог представить себя с ней, сообщал автор. Действительно, не мог, поскольку мы никогда не встречались. Я никогда не был ближе 50 метров от мисс Диас, что лишний раз доказывает, что если вам нравится читать полную чушь, то королевские биографии — это то, что вам нужно.

За всеми этими переживаниями по поводу меня стояло нечто более существенное, чем "пустяки". Речь шла о фундаменте монархии, который основывается на браке. Великие споры о королях и королевах, уходящие корнями в глубь веков, обычно сосредотачивались на том, на ком они женились, а на ком нет, и на детях, которые рождались от этих союзов. Нельзя было стать полноправным членом королевской семьи, настоящим человеком, пока не вступишь в брак. Не случайно бабушка, глава государства в 16 странах, начинала каждую речь: "Мы с мужем…". Когда Вилли и Кейт поженились, они стали герцогом и герцогиней Кембриджскими, но что более важно, они стали Семьёй, и как таковые имели право на больше прислуги и машин, больше дом, больше офис, дополнительные ресурсы, гравированные бланки. Меня не волновали такие привилегии, но волновало уважение. Будучи закоренелым холостяком, я был аутсайдером, никем в собственной семье. Если я хотел, чтобы это изменилось, я должен был жениться. Вот так просто.

От этого двадцать девятый день рождения становился сложной вехой, а некоторые дни — сложной мигренью.

Я с содроганием думал о том, как я буду чувствовать себя в следующий день рождения: 30. Это уже возраст. По достижении 30 лет я получу крупную сумму, оставленную мамой. Я ругал себя за мрачное отношение к этому: большинство людей убили бы за то, чтобы унаследовать деньги. Однако для меня это было ещё одним напоминанием о её отсутствии, ещё одним признаком пустоты, которую она оставила и которую фунты и евро никогда не смогут заполнить.

Самое лучшее, решил я, это уйти от дней рождения, уйти от всего. Я решил отметить годовщину своего прибытия на Землю путешествием на её конец. Я уже побывал на Северном полюсе. Теперь отправлюсь на Южный.

Ещё один поход в компании Walking With The Wounded.

Люди предупреждали меня, что на Южном полюсе ещё холоднее, чем на Северном. Я смеялся. Как такое возможно? Я уже отморозил себе пенис, приятель — разве что-то может быть хуже?

Кроме того, на этот раз я знал, как принять надлежащие меры предосторожности — нательное бельё, больше подкладок и т. д. Что ещё лучше, один очень близкий приятель нанял швею, чтобы та сшила мне на заказ подушку для члена. Квадратная, поддерживающая, она была сшита из кусков мягчайшего флиса и…

Впрочем, хватит об этом.

66

МЕЖДУ подготовкой к штурму полюса я встретился со своим новым личным секретарём Эдом Лэйном Фоксом, которого мы все называли Эльфом.

Ноябрь 2013 года.

Бывший капитан дворцовой кавалерии, Эльф был подтянутым, умным, элегантным. Он часто напоминал людям Вилли, но это было связано скорее с его стрижкой, чем с характером. Он напоминал мне не столько старшего брата, сколько гоночную собаку. Как и борзая, он никогда не останавливался. Он будет преследовать кролика до скончания веков. Другими словами, он был всецело предан делу, каким бы оно ни было в данный момент.

Но самым большим его даром было умение видеть суть вещей, оценивать и упрощать ситуации и проблемы, отчего он становился идеальным человеком для реализации амбициозной идеи "Международных игр воинов".

Теперь, когда часть денег была в руках, следующей задачей было найти человека с необычными организаторскими способностями, социальными и политическими связями, чтобы взяться за работу такого масштаба. Он знал такого человека.

Сэр Кит Миллс.

Кит Миллс

Конечно, сказал я. Сэр Кит организовал Олимпийские игры 2012 года в Лондоне, которые прошли с таким успехом.

Действительно, кто еще может быть?

Давайте пригласим сэра Кита в Кенсингтонский дворец на чашку чая.

67

Я МОГ БЫ ПОСТРОИТЬ МАСШТАБНУЮ КОПИЮ ЭТОЙ ГОСТИНОЙ. Два больших

окна, маленький красный диван, люстра, мягко освещающая картину маслом с изображением лошади. Я бывал там на встречах и раньше. Но когда я вошел туда в тот день, я почувствовал, что это будет местом одной из самых важных встреч в моей жизни, и каждая деталь этой сцены мне запомнилась.

Я старался сохранять спокойствие, указывая сэру Киту на стул и спрашивая, как он пьет чай.

После нескольких минут болтовни я начал речь.

Сэр Кит слушал почтительно, с хищным взглядом, но, когда я закончил, он охнул и ахнул.

Всё звучало очень замечательно, сказал он, но он почти пенсионер и пытается сократить количество проектов, знаете ли. Ему хотелось упорядочить жизнь, сосредоточиться на увлечениях, в основном на парусном спорте. Кубок Америки и так далее.

И вообще на следующий день он должен был уходить в отпуск.

Как уговорить человека, у которого через несколько часов начнётся отпуск, засучить рукава и взяться за невыполнимый проект?

Никак, подумал я.

Но смысл этих игр был в следующем: Никогда не сдавайся.

Поэтому я продолжал. Я напирал и напирал, рассказывал ему о солдатах, которых я встречал, их истории, а также немного своей. Один из первых и самых полных рассказов о моём пребывании на войне.

Постепенно я понял, что моя страсть, мой энтузиазм пробивают брешь в обороне сэра Кита.

Нахмурив брови, он сказал: Ну… Кто у вас уже задействован в этом проекте?

Я посмотрел на Эльфа. Эльф посмотрел на меня.

В этом-то и вся прелесть, сэр Кит. Видите ли… вы первый.

Он хихикнул. Ловко.

Нет, нет, правда. Вы можете снова собрать команду, если хотите. Нанимайте кого хотите.

Несмотря на явную и очевидную продажность, в моих словах была большая доля правды.

Мы ещё никого не успели затащить в этот проект, так что у него был карт-бланш. Он мог нанять людей по своему усмотрению, привлечь всех, кто помог ему провести столь успешную Олимпиаду.

Он кивнул. Когда вы думаете это устроить?

Сентябрь.

Что?

Сентябрь.

То есть через 10 месяцев?

Да.

Не получится.

Должно получиться.

Я хотел, чтобы Игры совпали с празднованием столетней годовщины Первой мировой войны. Я чувствовал, что эта связь жизненно важна.

Он вздохнул и пообещал подумать.

Я знал, что это значит.

68

Через несколько недель после этого я полетел в Антарктику, приземлился на исследовательской станции под названием Новолазаревская, крошечной деревушке с маленькими хижинами. Те несколько выносливых душ, которые там жили, были замечательными хозяевами.

Они приютили меня, накормили — их супы были потрясающими. Я не мог отложить ложку.

Может быть, потому что было тридцать пять градусов ниже нуля?

Ещё горячей куриной лапши, Гарри?

Да, пожалуйста.

Мы с командой провели неделю или две на углеводной диете, готовясь. И, конечно, пили водку. Наконец, одним мрачным утром… мы отправились в путь. Мы забрались в самолёт, долетели до ледяного шельфа, остановились для дозаправки. Самолёт приземлился на поле сплошного, ровного белого цвета, как во сне. Ни в одном направлении не было видно ничего, кроме горстки гигантских бочек с топливом. Мы подрулили к ним, и я вышел, пока пилоты заправлялись. Тишина была священной — ни птицы, ни машины, ни дерева, но это была лишь часть огромного, всеохватывающего небытия. Ни запахов, ни ветра, ни острых углов, ни чётких черт, отвлекающих от бесконечного и безумно красивого вида. Я отошёл, чтобы побыть в одиночестве несколько мгновений. Я никогда не был нигде так спокоен. Переполненная радостью, я сделал стойку на голове. Долгие месяцы тревоги прервались… на несколько минут.

Мы вернулись в самолёт и полетели к месту начала похода. Когда мы начали идти, я, наконец, вспомнил: О, да, у меня сломан палец на ноге.

Совсем недавно, на самом деле. Мальчишеские выходные в Норфолке. Мы пили, курили и веселились до рассвета, а потом, пытаясь убрать одну из комнат, в которой делали перестановку, я уронил на ногу тяжёлый стул с латунными колесиками.

Глупая травма. Но неудобная. Я едва мог ходить. Неважно, я был полон решимости не подвести команду.

Каким-то образом я шёл в ногу с товарищами, по 9 часов в день, таща за собой сани, которые весили около 200 фунтов. Всем было трудно идти по снегу, но для меня особую сложность представляли скользкие, волнистые участки, вырезанные ветром. Саструги — так по-норвежски называются эти участки. Перебираться через саструги со сломанным пальцем на ноге? Возможно, это могло бы стать соревнованием на "Международных играх воинов", подумал я. Но каждый раз, когда я чувствовал искушение пожаловаться: на палец, на усталость, на что угодно — мне достаточно было взглянуть на товарищей по походу. Я шёл прямо за шотландским солдатом по имени Данкан, у которого не было ног. Позади меня шёл слепой американский солдат по имени Айван. Я поклялся, что от меня не услышат ни единой жалобы.

Кроме того, опытный полярный гид посоветовал мне перед отъездом из Великобритании использовать этот поход для "очистки жесткого диска". Это была его фраза. Используйте повторяющиеся движения, сказал он, используйте пронизывающий холод, используйте это небытие, уникальную пустоту этого ландшафта, чтобы сузить внимание, пока разум не впадёт в транс. Это станет медитацией.

Я последовал его совету буквально. Я велел себе оставаться настоящим. Жить снегом, жить холодом, жить каждым шагом, и это сработало. Я впал в прекраснейший транс, и даже когда мысли были мрачными, я мог смотреть на них и наблюдать, как они уплывают. Иногда я наблюдал, как мысли соединяются с другими мыслями, и в один момент вся цепочка мыслей обретала какой-то смысл. Например, я вспоминал все предыдущие сложные прогулки в жизни: Северный полюс, армейские учения, следование за маминым гробом до могилы — и хотя воспоминания были болезненными, они также обеспечивали непрерывность, структуру, своего рода хребет повествования, о котором я никогда не подозревал. Жизнь была одной длинной прогулкой. Она имела смысл. Всё было прекрасно. Всё было взаимозависимо и неслучайно…

Затем наступило головокружение.

Южный полюс, как ни странно, находится высоко над уровнем моря, около 3 тыс. метров, и поэтому высотная болезнь представляет реальную опасность. Одного ходока уже сняли с похода; теперь я понимал, почему. Ощущения начались медленно, и я отмахнулся от них. Затем они свалили меня с ног. Голова закружилась, затем началась сокрушительная мигрень, давление нарастало в обеих долях мозга. Я не хотел останавливаться, но это не зависело от меня. Тело сказало: Спасибо, дальше без меня. Колени сдались. Верхняя часть туловища последовала за ними.

Я упал на снег, как груда камней.

Медики поставили палатку, уложили меня, сделали какой-то укол против мигрени. Кажется, в ягодицы. Стероиды, я слышал, как они говорили. Когда я пришёл в себя, то чувствовал себя полуживым. Я догнал группу, искал способ вернуться в транс.

Пусть холод, пусть снег…

Когда мы приблизились к полюсу, мы все синхронизированы, воодушевлены. Мы могли видеть его там, совсем рядом, сквозь покрытые ледяной коркой ресницы. Мы начали бежать к нему.

Стоп!

Проводники сказали нам, что пора разбивать лагерь.

Лагерь? Какого…? Но финишная черта совсем рядом.

Нельзя разбивать лагерь на полюсе! Так что придётся разбить лагерь здесь сегодня, а утром отправиться к полюсу.

Разбив лагерь в тени полюса, никто из нас не мог уснуть, мы были слишком возбуждены.

Поэтому мы устроили вечеринку. Была выпивка, веселье. Подземный мир звенел от нашего ржания.

Наконец, с первыми лучами солнца, 13 декабря 2013 года, мы бросились на штурм полюса. На том самом месте или рядом с ним был огромный круг из флагов, представляющих 12 стран, подписавших договор об Антарктике. Мы стояли перед флагами, измученные, счастливые, дезориентированные. Почему на гробу британский флаг? Потом мы обнялись. В прессе пишут, что один из солдат снял протез ноги, и мы использовали его как сосуд для шампанского, что звучит как правда, но я не помню. За свою жизнь я пил спиртное из нескольких протезов ног и не могу поклясться, что это был один из тех случаев.

За флагами стояло огромное здание, одно из самых уродливых, которые я когда-либо видел. Коробка без окон, построенная американцами в качестве исследовательского центра. Архитектор, спроектировавший это чудовище, подумал я, должно быть, был полон ненависти к своим собратьям, к планете, к полюсу. У меня разрывалось сердце от того, что такая неприглядная вещь доминирует на такой нетронутой земле. Тем не менее, вместе со всеми я поспешил внутрь уродливого здания, чтобы согреться, пописать, выпить какао.

Там было огромное кафе, и мы все проголодались. Извините, сказали нам, кафе закрыто. Хотите стакан воды?

Воды? Прекрасно.

Каждому из нас вручили по стакану.

Затем сувенир. Пробирка.

С крошечной пробкой в верхней части.

Сбоку была напечатана этикетка: "САМЫЙ ЧИСТЫЙ ВОЗДУХ В МИРЕ".

69

C Южного полюса z отправился прямиком в Сандрингем.

Рождество с семьёй.

Отель "Грэнни" в тот год был переполнен семьёй, поэтому мне дали мини-комнату в узком заднем коридоре, среди кабинетов дворцовых слуг. Я никогда не останавливался там раньше. Я вообще редко там бывал. (Не так уж необычно; все бабушкины резиденции огромны — понадобилась бы целая жизнь, чтобы осмотреть каждый уголок.) Мне нравилось видеть и исследовать неизведанные территории — в конце концов, я был опытным полярником! — но я также чувствовал себя немного недооценённым. Немного нелюбимым. Загнанным на выселки.

Я сказал себе, что должен извлечь из этого максимум пользы, использовать это время, чтобы защитить спокойствие, которого достиг на полюсе. Мой жёсткий диск был пуст.

Увы, в тот момент семья была заражена очень страшной вредоносной программой.

В основном это было связано с Придворным циркуляром, ежегодным отчётом об "официальных мероприятиях", проведённых каждым членом королевской семьи за предыдущий календарный год. Зловещий документ. В конце года, когда все цифры подсчитывались, в прессе проводились сравнения.

Ах, этот более занят, чем тот.

А этот вообще лентяй-говнюк.

Циркуляр был древним документом, но в последнее время он превратился в расстрельный список. Он не породил чувство соперничества, которое было в семье, но усилил его, превратил в оружие. Хотя никто из нас никогда не говорил о Циркуляре напрямую и не упоминал его, это только создавало ещё больше напряжения, которое незаметно нарастало по мере приближения последнего дня календарного года. Некоторые члены семьи стали одержимы, лихорадочно стремясь к тому, чтобы в Циркуляре ежегодно регистрировалось наибольшее количество официальных мероприятий, несмотря ни на что, и они преуспели в этом, включив в него то, что, строго говоря, мероприятиями не являлось, регистрируя публичные появления, которые мы с Вилли даже не стали бы туда включать. По сути, именно поэтому Циркуляр был шуткой. Всё это было самоотчетом, всё субъективно. Девять частных визитов к ветеранам, помощь их психическому здоровью? Ноль баллов. Полёт на вертолете, чтобы перерезать ленточку на лошадиной ферме? Победа!

Но главная причина, по которой Циркуляр был шуткой, фуфлом, заключалась в том, что никто из нас не решал, сколько работы нужно сделать. Бабушка или папа решали, сколько поддержки (денег) они выделяли на нашу работу. Деньги определяли всё. В случае с Вилли и мной папа был единственным, кто принимал решения. Только он контролировал наши средства; мы могли делать только то, что могли, с теми ресурсами и бюджетом, которые получали от него. Быть публично выпоротым за то, что па разрешил нам сделать, казалось вопиюще несправедливым.

Возможно, стресс, связанный со всем этим, проистекал из всеобъемлющего стресса по поводу самой монархии. Семья ощущала толчки глобальных перемен, слышала крики критиков, которые говорили, что монархия устарела, обходится дорого. Семья терпела, даже склонялась к бессмыслице Придворного циркуляра по той же причине, по которой мирилась с разрушениями и бесчинствами прессы — из-за страха. Страх перед публикой. Страх перед будущим. Страх перед тем днём, когда нация скажет: Достаточно. Так что в канун Рождества 2013 года я был вполне доволен тем, что сижу в конце коридора в своей микрокомнате и рассматриваю фотографии с Южного полюса на iPad.

Смотрю на свою маленькую пробирку.

"САМЫЙ ЧИСТЫЙ ВОЗДУХ В МИРЕ".

Я снял пробку, вдохнул за раз.

Ах…

70

Я ПЕРЕЕХАЛ из барсучьей норы в Ноттингемский коттедж, он же Нотт Котт. Вилли и Кейт жили там, но уже его переросли. После переезда в старый дом принцессы Маргарет, расположенный прямо напротив, они передали мне свои ключи.

Приятно было выбраться из барсучьей норы. Но ещё лучше жить прямо напротив Вилли и Кейт. Я с нетерпением ждал, когда смогу заглянуть к ним.

Смотрите! Это дядя Гарри!

Привет! Просто решил зайти.

В руках бутылка вина и охапка детских подарков. Опускаюсь на пол и борюсь с маленьким Джорджем.

Останешься на ужин, Гарольд?

С удовольствием!

Но так не получилось.

Они были на расстоянии половины футбольного паса, за каменным двором, так близко, что я видел, как их няня проходит мимо, и слышал, как они делают ремонт. Я предполагал, что они пригласят меня с минуты на минуту. В любой день.

Но проходил день за днём, а этого не происходило.

Я понял, подумал я. Они заняты! Создают семью!

А может… им не нужен третий лишний?

Может, если я женюсь, всё будет по-другому?

Оба неоднократно упоминали, как сильно им нравится Крессида.

71

МАРТ 2014. КОНЦЕРТ на арене "Уэмбли". Выйдя на сцену, я испытал типичный приступ паники. Я пробился к центру, сжал кулаки, выплюнул речь. Передо мной было 14 тыс. молодых лиц, собравшихся на We Day (День нас). Возможно, я бы меньше нервничал, если бы больше сосредоточился на них, но у меня был настоящий Me Day (День меня), и я думал о том, когда в последний раз произносил речь под этой крышей.

Десятая годовщина маминой смерти.

Тогда я тоже нервничал. Но не так, как сейчас.

Я поспешил уйти. Вытер блеск с лица и, пошатываясь, поднялся на своё место, чтобы присоединиться к Кресс.

Она увидела меня и покраснела. Ты в порядке?

Да, да.

Но она знала.

Мы наблюдали за другими выступающими. То есть, она смотрела, а я пытался перевести дыхание.

На следующее утро наша фотография была во всех газетах и в Интернете.

Кто-то сообщил королевским корреспондентам, где мы сидели, и нас наконец-то раскрыли.

После почти двух лет тайного знакомства мы стали парой.

Странно, сказали мы, что это стало такой большой новостью. Нас уже фотографировали раньше, когда мы катались на лыжах в Вербье. Но эти фотографии выглядели по-другому, возможно, потому что она впервые была со мной на королевском мероприятии.

В результате мы стали менее скрытными, и это было плюсом. Несколько дней спустя мы пошли в Твикенхэм, смотрели игру Англии с Уэльсом, нас сфотографировали и даже не потрудились об этом рассказать. Вскоре после этого мы уехали с друзьями на горнолыжный отдых в Казахстан, нас снова засняли, а мы даже не знали. Мы были слишком поглощены другим. Катание на лыжах было для нас таким священным, таким символичным, особенно после предыдущего лыжного отдыха в Швейцарии, когда она чудесным образом обратила на себя моё внимание.

Это случилось однажды поздно вечером, после долгого дня на склонах и приятного времени после катания. Мы вернулись в шале моей двоюродной сестры, где тогда остановились. Кресс умывалась, чистила зубы, а я сидел на краю ванны. Мы не говорили о чём-то особенном, насколько я помню, но вдруг она спросила меня о матери.

Невероятно. Девушка спрашивает о матери. Но дело было ещё и в том, как она спросила. В её тоне было правильное сочетание любопытства и сострадания. И её реакция на мой ответ тоже была правильной. Удивленная, обеспокоенная, без осуждения.

Возможно, сыграли роль и другие факторы. Алхимия физической усталости и швейцарского гостеприимства. Свежий воздух и алкоголь. Может быть, это был тихо падающий снег за окнами или кульминация 17 лет подавленного горя. Может быть, это была зрелость. Какова бы ни была причина или сочетание причин, я ответил ей прямо, а потом начал плакать.

Помню, я подумал: О, я плачу.

И сказал ей: Я впервые…

Крессида наклонилась ко мне: Что значит… впервые?

Я впервые могу плакать о маме после похорон.

Вытерев глаза, я поблагодарил её. Она была первой, кто помог мне преодолеть этот барьер и выпустить слезы. Это был катарсис, это ускорило нашу связь и добавило элемент, редкий в прошлых отношениях: огромную благодарность. Я был в долгу перед Кресс, и именно поэтому, когда мы вернулись домой из Казахстана, я чувствовал себя таким несчастным, потому что в какой-то момент во время лыжной прогулки понял, что мы не подходим друг другу.

Я просто знал. Кресс, наверное, тоже понимала. Это была большая привязанность, глубокая и неизменная верность, но не вечная любовь. Она всегда чётко говорила, что не хочет брать на себя все тяготы королевской жизни, а я никогда не был уверен, что хочу просить её об этом, и этот непреложный факт, хотя он и таился на заднем плане в течение некоторого времени, стал неоспоримым на тех казахских склонах.

Внезапно всё стало ясно. Это не сработает.

Как странно, подумал я. Каждый раз, когда мы едем кататься на лыжах… случается откровение.

На следующий день после возвращения домой из Казахстана я позвонил приятелю, который был также был близок с Кресс. Я рассказал ему о своих чувствах и попросил совета. Не раздумывая, приятель сказал, что, если нужно, то это должно быть сделано быстро. Поэтому я сразу же поехал к Кресс.

Она жила у подруги. Её комната находилась на первом этаже, окна выходили на улицу. Я услышал шум проезжающих машин и людей, когда осторожно сел на кровать и рассказал ей о своих мыслях.

Она кивнула. Казалось, она ничему не удивилась. Она тоже думала о том же.

Я так многому научился у тебя, Кресс.

Она кивнула. Она смотрела на пол, по её щекам текли слёзы.

Чёрт, подумал я.

Она помогла мне плакать. А теперь я оставляю её в слезах.

72

Мой приятель по имени Гай собирался жениться.

Я был не в настроении для свадьбы. Но это был Гай. В целом хороший парень. Мой и Вилли давний приятель. Я любил его. И был ему должен. Пресса не раз окунала его в грязь из-за меня.

Свадьба была в Америке, на Юге.

Моё появление там вызвало поток разговоров о… о чём ещё?

О Вегасе.

Я подумал: Спустя столько времени? Неужели? Неужели моя голая задница так запомнилась?

Пусть так, сказал я себе. Пусть они рассказывают о Вегасе, а я сосредоточусь на большом дне Гая.

По дороге на мальчишник Гая наша группа остановилась в Майами. Мы ели потрясающую еду, посетили несколько клубов, танцевали до полуночи. Выпили за Гая. На следующий день мы все полетели в Теннесси. Я помню, как, несмотря на плотный свадебный график, я нашёл время для экскурсии по Грейсленду, бывшему дому Элвиса Пресли. (На самом деле, изначально он купил его для матери).

Все говорили: Так-так, значит, здесь жил Король.

Кто?

Король. Элвис Пресли.

А-а… Король. Точно.

Люди по-разному называли дом замком, особняком, дворцом, но мне он напомнил барсучью нору. Темнота, клаустрофобия. Я ходил вокруг и говорил: Здесь, говорите, жил король? В самом деле?

Я стоял в одной крошечной комнате с кричащей мебелью и лохматым ковром и думал:

Не иначе дизайнер интерьера Короля был под кислотой.

В честь Элвиса все члены свадебной церемонии надели синие замшевые туфли. На приёме было много людей в этих туфлях, молодые британцы и британки танцевали под градусом и задорно пели без тона и ритма. Это было буйство, нелепость, и Гай выглядел счастливее, чем когда-либо.

Он всегда играл роль нашего закадычного друга, но не сейчас. Он с невестой были звёздами этого шоу, центром внимания, и мой старый приятель по праву наслаждался этим. Мне было так приятно видеть его счастливым, хотя время от времени, когда танцующие разбивались на пары, когда влюбленные дрейфовали по углам или качались под песни Бейонсе и Адель, я подходил к бару и думал: Когда же придет моя очередь? Я единственный, кто, возможно, хочет этого больше всех, жениться, завести семью, а этого всё не происходит. С некоторым раздражением я подумал: Это просто несправедливо со стороны Вселенной.

73

Но Вселенная только разогревалась. Вскоре после моего возвращения в Британию главную злодейку в скандале с взломом телефонов, Рехаббер Кукс, оправдали на суде.

Июнь 2014 года.

Все говорили, что доказательства были вескими.

Но присяжные сказали, что они недостаточно вески. Они поверили тому, что она сказала на свидетельской трибуне, даже несмотря на то, что она злоупотребила доверием. Она обращалась с доверием так же, как когда-то обращалась с рыжеволосым подростком из королевской семьи.

Точно так же и её муж. Его поймали на видео, когда он выбрасывал чёрные мусорные контейнеры с компьютерами, флешками и другими личными вещами, включая его коллекцию порнографии, в мусорный бак в гараже, всего за несколько часов до того, как полиция провела у них обыск. Но он клялся, что всё это было глупым совпадением, так что никакой фальсификации улик, говорит система правосудия. Продолжайте. В том же духе. Я и так не верил тому, что читал, но сейчас действительно не мог поверить в то, что читал. Они позволили этой женщине уйти? И не было никакого шума со стороны общественности? Неужели люди не понимали, что речь идёт не только о частной жизни, общественной безопасности или королевской семье? Действительно, дело о взломе телефонов впервые получило широкую огласку из-за бедной Милли Даулер, подростка, которую похитили и убили. Приспешники Рехаббер Кукс проникли в телефон Милли после того, как она была объявлена пропавшей без вести — они надругались над её родителями в момент их самой сильной боли и дали им ложную надежду, что их девочка может быть жива, потому что её сообщения прослушиваются. Родители не знали, что это была команда Рехаббер. Если эти журналисты такими злодеями, чтобы преследовать Даулеров в их самый тёмный час, и им это сошло с рук, то разве другие могут считать себя в безопасности?

Неужели людям всё равно?

Однако это именно так. Им всё равно.

Когда эта женщина вышла из здания суда безнаказанной, моя вера в систему серьёзно пострадала. Мне нужна была перезагрузка, освежение веры. И я отправился туда, куда всегда ездил.

В Окаванго.

Чтобы провести несколько восстановительных дней с Тидж и Майком.

Это помогло.

Но когда я вернулся в Британию, я забаррикадировался в Нотт Котт.

74

Я не часто выхожу в свет. Может быть, званый ужин время от времени. Может быть, вечеринка дома.

Иногда я забегал в клуб и выходил оттуда.

Но это того не стоило. Когда я выходил на улицу, там всегда была одна и та же сцена.

Папарацци здесь, папарацци там, папарацци везде. День сурка.

Сомнительное удовольствие от ночных тусовок никогда не стоило боли.

Но потом я думал: Как же я встречу кого-нибудь, если не выйду из дому? И я пробовал снова.

И опять День сурка.

Однажды вечером, выходя из клуба, я увидел, как двое выскочили из-за угла. Они направлялись прямо ко мне, и один держал руку на бедре.

Кто-то крикнул: Пистолет!

Я подумал: Ну, всё, мы хорошо побегали.

Билли Скала прыгнул вперёд, держа пистолет наготове, и чуть не застрелил этих двоих.

Но это были всего лишь Тупой и Ещё Тупее. У них не было пистолетов, и я не знаю, к чему один из них держался за бедро. Но Билли держал его и кричал ему в лицо: Сколько раз тебе повторять? Из-за тебя кого-нибудь убьют на хрен.

Им было всё равно. От слова "совсем".

75

ЛОНДОНСКИЙ ТАУЭР. С Вилли и Кейт. Август 2014 года.

Причиной нашего визита стала художественная инсталляция. По всему сухому рву были разбросаны десятки тысяч ярко-красных керамических маков. В конечном итоге планировалось, что здесь будет разложено 888 246 таких маков, по одному на каждого солдата Содружества, погибшего в Великой войне. По всей Европе отмечалась сотая годовщина начала войны.

Помимо необыкновенной красоты, эта художественная инсталляция представляла собой иной способ визуализации военной бойни — более того, визуализации самой смерти. Я чувствовал себя потрясённым. Все эти жизни. Все эти семьи.

Не помогло и то, что этот визит в Тауэр был за 3 недели до годовщины смерти мамы, и то, что я всегда связывал её с Первой мировой войной, потому что её день рождения, 1 июля, начало битвы на Сомме, был самым кровавым днём войны, самым кровавым днём в истории британской армии.

На полях Фландрии распускаются маки…

Все эти мысли сходились в сердце и сознании возле Тауэра, когда кто-то шагнул вперёд, протянул мне мак и сказал, чтобы я положил его. (Художники, создавшие инсталляцию, хотели, чтобы каждый мак был возложен живым человеком; тысячи добровольцев помогли в этом). Вилли и Кейт также получили маки и их попросили положить цветы на любое место по своему выбору.

Закончив, мы втроём отошли в сторону, погрузившись каждый в свои мысли.

Думаю, именно тогда появился констебль Тауэра, поприветствовал нас, рассказал о маке, о том, как он стал британским символом войны. Это единственное, что цвело на тех залитых кровью полях сражений, сказал констебль, который был не кем иным, как… генералом Даннаттом.

Человек, который отправил меня обратно на войну.

Воистину, все сходилось.

Он спросил, не желаем ли мы осмотреть Тауэр.

Конечно, сказали мы.

Мы поднимались и спускались по крутым лестницам Тауэра, заглядывали в тёмные углы и вскоре оказались перед витриной из толстого стекла.

Внутри были ослепительные драгоценности, включая… Корону.

Мать твою. Корона.

Та самая, которую возложили на голову бабушки во время её коронации в 1953 году.

На мгновение я подумал, что это та самая корона, которая лежала на гробе Ган-Ган, когда её гроб шествовал по улицам. Она выглядела так же, но кто-то указал на несколько ключевых отличий.

Ах, да. Значит, это была бабушкина корона, и только её, и теперь я вспомнил, как она рассказывала мне, какой невероятно тяжёлой она была, когда её впервые водрузили ей на голову.

Она выглядела тяжёлой. Но она также выглядела волшебной. Чем больше мы смотрели, тем ярче она становилась — возможно ли это? И это сияние казалось внутренним. Драгоценные камни сверкали, но корона, казалось, обладала каким-то внутренним источником энергии, чем-то сверх суммы драгоценностей, золотых геральдических лилий, пересекающихся арок и сверкающего креста. И, конечно же, горностаевая окантовка. Невозможно было не почувствовать, что призрак, встреченный поздней ночью в Тауэре, может иметь подобное сияние. Я медленно, оценивающе переводил взгляд снизу вверх. Корона была удивительным и выразительным произведением искусства, не похожим на маки, но я мог думать в тот момент только о том, как трагично, что она должна оставаться запертой в этом Тауэре.

Ещё один узник.

Вот досада, сказал я Вилли и Кейт, на что, помнится, они ничего не ответили.

Может быть, они смотрели на горностаевую ленту, вспоминая мою свадебную речь.

А может, и нет.

76

Через несколько недель, после более чем года разговоров и планирования, размышлений и переживаний, 7 тыс. болельщиков собрались в Олимпийском парке королевы Елизаветы на церемонию открытия. Родились Игры Invictus (Игры непобеждённых).

Было решено, что название "Международные Игры Воинов" сложно произносить. Тогда один умный королевский морской пехотинец придумал название получше.

Как только он предложил это, мы все сказали: Конечно! В честь стихотворения Уильяма Эрнеста Хенли!

Каждый британец знал это стихотворение. Многие знали первую строчку наизусть.

Из тьмы кромешной я смотрю…

А какой школьник хотя бы раз не слышал звучных заключительных строк?

Я — хозяин своей судьбы,

Я — капитан своей души.

За несколько минут до выступления на церемонии открытия я стоял за кулисами, держал в заметно дрожащих руках блокноты. Сцена передо мной была похожа на виселицу. Я читал свои карточки снова и снова, в то время как девять "Красных стрел" совершали пролёт, выпуская дым, окрашенный в красный, белый и синий цвета. Затем Идрис Эльба прочитал стихотворение "Invictus", возможно, так хорошо, как никто никогда не читал, а затем Мишель Обама через спутник произнесла несколько красноречивых слов о значении игр. Наконец, она передала слово мне.

Долгая прогулка. Через лабиринт с красными коврами. Мои щёки тоже казались покрытыми красным ковром. Моя улыбка была застывшей, реакция «бей или беги» была в полном действии. Я ругал себя за такое поведение. Эти игры чествовали мужчин и женщин, которые потеряли конечности, довели своё тело до предела и даже больше, а я схожу с ума из-за краткой речи.

Но это была не моя вина. Тревога уже контролировала моё тело, мою жизнь. И эта речь, которая, как я верил, значила так много для многих, не могла не усугубить моё состояние.

К тому же продюсер сказал мне, когда я выходил на сцену, что мы опаздываем по времени. Отлично, есть над чем подумать. Спасибо.

Подойдя к пюпитру, который сам же лично и тщательно установил, я ругал себя, потому что с него открывался прекрасный вид на всех участников. Все эти доверчивые, здоровые, ожидающие лица, рассчитывающие на меня. Я заставил себя отвести взгляд, ни на что не смотреть. Торопясь, не обращая внимания на часы, я произнёс. Для некоторых из тех, кто принимает участие, это будет ступенькой в элитный спорт. Но для других это будет означать конец одной главы в их выздоровлении и начало новой.

Я пошёл и сел на своё место, впереди, рядом с па, который положил руку мне на плечо. Молодец, дорогой мальчик. Он был добр. Он знал, что я поторопился с речью. В кои-то веки я был рад не слышать от него грубой правды.

Если судить по цифрам, Invictus стали прорывом. Два миллиона человек смотрели по телевизору, тысячи людей заполнили арены на каждом мероприятии. Для меня самым ярким событием стал финал по регби на колясках, Великобритания против Америки, тысячи болельщиков поддерживали победу Великобритании в Медной ложе.

Куда бы я ни пошёл на той неделе, люди подходили ко мне, жали руку, рассказывали свои истории. Дети, родители, бабушки и дедушки — все со слезами на глазах, говорили мне, что эти игры восстановили то, что они боялись потерять навсегда: истинный дух сына, дочери, брата, сестры, мамы, папы. Одна женщина потрепала меня по плечу и сказала, что я воскресил улыбку её мужа.

О, эта улыбка, сказала она. Я не видела ее с тех пор, как его ранили.

Я знал, что Invictus принесёт пользу миру, я всегда знал, но меня застала врасплох эта волна признательности и благодарности. И ещё радости.

Потом пошли электронные письма. Тысячи, каждое трогательнее предыдущего.

Я 5 лет ходил со сломанным позвоночником, но после просмотра Игр этих храбрых мужчин и женщин я сегодня встал с дивана и готов начать всё сначала.

После возвращения из Афганистана я страдаю от депрессии, но эта демонстрация человеческого мужества и стойкости заставила меня прозреть…

На церемонии закрытия, через несколько минут после того, как я представил Дэйва Грола и группу Foo Fighters, к нам подошли мужчина и женщина с маленькой дочкой. Дочь была одета в розовую толстовку и оранжевые защитные наушники. Она подняла на меня глаза. Спасибо, что вернули мне папу.

Он выиграл золотую медаль.

Только одна проблема, сказала она. Она не могла видеть Foo Fighters.

Ну что ж, мы не можем этого допустить!

Я поднял её на плечи, и мы вчетвером смотрели, танцевали, пели и праздновали то, что мы живы. Это был мой 30-ый день рождения.

77

Вскоре после игр я сообщил Дворцу, что ухожу из армии. Мы с Эльфом сочинили публичное объявление; было трудно подобрать правильную формулировку, чтобы объяснить это общественности, возможно, потому что мне было трудно объяснить это самому себе. Оглядываясь назад, я понимаю, что это решение было трудно объяснить, потому что это вообще не было решением. Просто пришло время.

Но время для чего именно, кроме ухода из армии? Отныне я должен был стать тем, кем никогда не был: настоящим членом королевской семьи.

Как я этого добился?

И хотел ли я этого?

За всю жизнь экзистенциальных кризисов, это был просто ужас. Кто ты, когда больше не можешь быть тем, кем был всегда — тем, кем учился быть?

Однажды мне показалось, что я нашел ответ.

Это был ясный вторник, недалеко от лондонского Тауэра. Я стоял посреди улицы, и вдруг появился он, топая по дороге — молодой Бен, солдат, с которым я прилетел из Афганистана в 2008 году, солдат, которого я навестил и приветствовал, когда он взбирался на стену с новым протезом ноги. Через 6 лет после того полёта, как и было обещано, он бежал марафон. Не Лондонский марафон, что само по себе было бы чудом. Он бежал собственный марафон, по маршруту, который сам разработал, по контуру мака, возложенного в Лондоне.

Ошеломляющие 31 миля, он пробежал весь маршрут, чтобы собрать деньги, повысить осведомлённость — и участить биение сердец.

Я в шоке, сказал он, когда увидел меня там.

Ты в шоке? сказал я. В этом ты не одинок.

Увидеть его там, по-прежнему солдатом, несмотря на то что он уже не солдат — это был ответ на загадку, над которой я так долго бился.

Вопрос: Как перестать быть солдатом, если ты всегда им был или хотел им быть?

Ответ: Никак.

Даже когда ты перестаёшь быть солдатом, ты не должен переставать быть солдатом. Никогда.

78

СЛУЖБА ПОСВЯЩЁННАЯ ВОЙНЕ В АФГАНИСТАНЕ в соборе Св. Павла, а затем приём в Гилдхолле, организованный корпорацией лондонского Сити, а затем начало экспедиции "Прогулка по Британии" от Walking with the Woundeds, а затем посещение сборной Англии по регби, наблюдение за их тренировкой перед матчем с Францией, а затем следование за ними в Твикенхэм и их поддержка, затем памятник олимпийцу Ричарду Миду, самому успешному коннику в истории Великобритании, затем поездка с па в Турцию на церемонию, посвященную столетию Галлиполи, затем встреча с потомками тех, кто сражался в этой эпической битве, а затем возвращение в Лондон для раздачи медалей бегунам на Лондонском марафоне.

Так начался мой 2015 год.

Только самые яркие моменты.

Газеты пестрели историями о том, что Вилли ленив, и пресса стала называть его "Уиллс, не желающий работать", что было непристойно, вопиюще несправедливо, потому что он был занят детьми и семьёй. (Кейт опять была беременна.) Кроме того, он по-прежнему был обязан па, который контролировал его кошелёк. Он делал столько, сколько хотел па, а иногда и этого было мало, потому что па и Камилла не хотели, чтобы Вилли и Кейт особо светились на публике. Папе и Камилле не нравилось, что Вилли и Кейт отвлекают внимание от них и их дел. Они много раз открыто ругали Вилли за это.

Вот пример: Пресс-атташе па ругал команду Уилли, когда Кейт должна была посетить теннисный клуб в тот же день, когда у па была помолвка. Сказав, что отменять визит уже поздно, пресс-атташе па предупредил: Просто убедитесь, что герцогиня не держит теннисную ракетку ни на одной фотографии!

Такое выигрышное, привлекательное фото, несомненно, стерло бы па и Камиллу с первых полос газет. А этого, в конце концов, нельзя было допустить.

Вилли сказал мне, что он с Кейт чувствовали себя в ловушке и несправедливо преследуемыми прессой, па и Камиллой, поэтому я чувствовал некоторую необходимость отдуваться за всех троих в 2015 году. Но из эгоистических побуждений я также не хотел, чтобы пресса преследовала меня. Чтобы меня назвали ленивым? Я содрогнулся. Я никогда не хотел видеть это слово рядом со своим именем. Большую часть своей жизни пресса называла меня глупым, непослушным, расистом, но, если они посмеют назвать меня ленивым… я не мог гарантировать, что не отправлюсь на Флит-стрит и не начну вытаскивать людей из-за столов.

Только спустя несколько месяцев я понял, что была ещё одна причина столь пристальной охоты прессы за Вилли. Во-первых, он заставил их поволноваться, прекратив играть в их игру и отказав в беспрепятственном доступе к семье. Он несколько раз отказывался выводить Кейт на прогулку, как ценную скаковую лошадь, и это считалось слишком большим шагом.

Затем он набрался храбрости и выступил с речью, смутно напоминающей анти-Брексит, что очень их разозлило. Брексит был их хлебом с маслом. Как он посмел сказать, что это чушь.

79

Я ПОЕХАЛ В АВСТРАЛИЮ на военные учения, и там получил известие: у Вилли и Кейт родился второй ребёнок. Шарлотта. Я снова стал дядей и был очень рад этому.

Но, предсказуемо, во время одного из интервью в тот день или на следующий журналист задал мне вопрос об этом, как будто я получил смертельный диагноз.

Нет, приятель. Я рад до безумия.

Но вас снова отодвинули в линии престолонаследия.

Я не могу не радоваться за Вилли и Кейт.

Журналист уточнил: пятый в очереди. Уже даже не Запасной Запасного.

Я подумал: во-первых, это хорошо — быть дальше от центра вулкана. Во-вторых, что за чудовище будет в такое время думать о себе и своём месте в линии престолонаследия, вместо того чтобы приветствовать новую жизнь в мире?

Однажды я слышал, как один придворный сказал, что когда ты занимаешь пятое или шестое место в очереди, то находишься от трона "на расстоянии одной авиакатастрофы". Я не мог представить, как можно жить таким образом.

Журналист продолжал. Разве рождение ребенка не заставило меня усомниться в правильности моего выбора?

Выбор?

Не пора ли вам остепениться?

Ну…

Люди начинают сравнивать вас с Бриджит Джонс.

Я подумал: Неужели? Бриджит Джонс, говорите?

Журналист ждал.

Это случится, заверил я его, или её, я не могу вспомнить лицо, только нелепые вопросы. Когда, любезный сэр, вы планируете жениться? Когда нужно, тогда и женюсь, сказал я, будто успокаивая ворчливую тётушку.

Безликий журналист уставился на меня с презрительной… жалостью.

Неужели это всё же случится?

80

Люди часто предполагали, что я цепляюсь за холостяцкую жизнь, потому что она была такой привлекательной. Многие вечера я думал: Если бы только они могли видеть меня сейчас. Потом я возвращался к складыванию белья и просмотру сериала "Свадьба Моники и Чендлера".

Помимо стирки белья (которое я часто раскладывал сушиться на радиаторах), я сам занималась домашними делами, готовил, покупал продукты. Рядом с дворцом был супермаркет, и я ходил туда, по крайней мере, раз в неделю.

Конечно, я планировал каждую поездку так же тщательно, как патруль вокруг Муса-Калы. Я приезжал в разное время, в произвольном порядке, чтобы сбить с толку прессу. Я надевал маскировку: огромную бейсболку, свободную куртку. Я бегал по проходам с огромной скоростью, хватая филе лосося, которое мне нравилось, йогурт той марки, которая мне нравилась (я выучил карту магазина), а также несколько яблок "Гренни Смит" и бананов. И, конечно же, чипсы.

Затем я бежал к кассе.

Так же, как я оттачивал предполётные проверки с «Апачем», теперь я сокращал время на покупку продуктов до 10 минут. Но однажды вечером я пришёл в магазин и начал бегать вверх-вниз по проходам, а всё… оказалось не на привычных местах.

Я поспешил к сотруднику: Что случилось?

В смысле?

Где всё?

Где что?

Почему всё не на своих местах?

Правда?

Да, честно.

Мы всё перетасовали, чтобы люди оставались здесь дольше. Так они будут больше покупать.

Я был ошарашен. Неужели такое разрешено? По закону?

Немного запаниковав, я продолжил бегать вверх и вниз по проходам, наполнять свою тележку, следя за часами, а затем поспешил к кассе. Это всегда была самая сложная часть, потому что оптимизировать время оплаты было невозможно: всё зависело от других. Более того, касса стояла прямо рядом с газетными стеллажами, где стояли все британские таблоиды и журналы, и половина первых страниц и обложек журналов были с фотографиями моей семьи. Или мамы. Или меня.

Не раз я наблюдал, как покупатели читают обо мне, подслушивал их споры обо мне. В 2015 году я часто слышал, как они обсуждали, женюсь ли я когда-нибудь. Буду ли я счастлив.

Гей ли я или нет. У меня всегда было искушение потрепать таких по плечу и сказать: Привет!

Однажды вечером, замаскировавшись и наблюдая за тем, как несколько человек обсуждают меня и мой жизненный выбор, я обратил внимание на повышенные голоса в начале очереди. Пожилая супружеская пара ругалась с кассиром. Сначала было неприятно, потом стало просто невыносимо.

Я шагнул вперёд, показал свое лицо, прочистил горло: Извините. Не знаю, что здесь происходит, но не думаю, что вам следует так с ней разговаривать.

Кассир была на грани слёз. Пара, издевавшаяся над ней, повернулась и узнала меня. Однако они ничуть не удивились. Просто обиделись, что их ставят на место.

Когда они ушли и настала моя очередь платить, кассир попыталась поблагодарить меня, укладывая в пакет авокадо. Я и слышать об этом не хотел. Я сказал ей, чтобы она держалась, забрал свои вещи и убежал, как Зеленый Шершень.

Покупать одежду было намного легче.

Как правило, я не думал об одежде. Я принципиально не следовал моде и не мог понять, почему кто-то за ней следит. Меня часто высмеивали в социальных сетях за несочетаемые наряды, дурацкую обувь. Авторы помещали мою фотографию и удивлялись, почему у меня брюки такие длинные, а рубашки — такие мятые. (Им и не снилось, что я сушил их на радиаторе).

Принцу такое не подобает, говорили они.

Вы правы, думал я.

Отец старался. Он подарил мне совершенно великолепную пару чёрных ботинок. Произведение искусства. Весили как шары для боулинга. Я носил их до тех пор, пока на подошве не появились дырки, а когда меня стали дразнить за ношение дырявой обуви, я наконец-то их починил.

Каждый год я получал от па официальное пособие на одежду, но это было строго для официальной одежды. Костюмы и галстуки, церемониальные наряды. За повседневной одеждой я ходил в "T.K. Maxx", дисконт-магазин. Я особенно любил их распродажи раз в год, когда там выставляли много вещей из Gap или J.Crew, которые только что вышли из сезона или были слегка повреждены. Если правильно выбрать время, прийти туда в первый день распродажи, то можно приобрести ту же одежду, за которую другие платили самые высокие цены на улицах! С двумя сотнями фунтов вы могли выглядеть, как модник.

И здесь у меня была своя система. Прийти в магазин за 15 минут до закрытия. Взять красную корзину. Поспешить на верхний этаж. Начинать методично подниматься по одному стеллажу и спускаться по другому.

Если я находил что-то многообещающее, то прижимал это к груди или к ногам, стоя перед зеркалом. Я никогда не раздумывал над цветом или фасоном и уж тем более не подходил к примерочной. Если вещь выглядела красивой, удобной, то она отправлялась в корзину. Если я сомневался, то спрашивал Билли Скалу. Он с удовольствием подрабатывал моим стилистом.

К закрытию мы выбегали с двумя огромными пакетами покупок, чувствуя себя победителями. Теперь газеты не называли меня неряхой. По крайней мере, временно. А ещё лучше, если бы мне не пришлось думать об одежде ещё полгода.

81

Если не считать случайных покупок, в 2015 году я почти не выходил из дома.

От слова "совсем".

Больше никаких случайных ужинов с друзьями. Никаких домашних вечеринок. Никаких клубов. Ничего.

Каждый вечер я возвращался домой сразу после работы, ел над раковиной, а потом занимался бумажной работой, на посматривая сериал "Друзья".

Папин повар иногда закладывал мне в морозилку куриные пироги, пирожки с творогом.

Я был благодарен за то, что мне не нужно было так часто ходить в супермаркет… хотя пироги иногда заставляли меня вспомнить гуркхов и их тушёную козлятину, в основном потому, что они были такими неострыми. Я скучал по гуркхам, по армии. Я скучал по войне.

После ужина я выкуривал косяк, стараясь, чтобы дым не попадал в сад соседу, герцогу Кентскому.

Потом я рано ложился спать.

Одинокая жизнь. Странная жизнь. Я чувствовал себя одиноким, но одиночество было лучше, чем паника. Я только начинал открывать для себя несколько здоровых средств от паники, но пока я не почувствовал себя более уверенным в них, пока я не почувствовал себя на более твёрдой почве, я опирался на одно явно нездоровое средство.

Избегание.

Я был агорафобом.

Что было почти невозможно, учитывая мою публичную роль.

После одной речи, которую нельзя было ни избежать, ни отменить, во время которой я чуть не упал в обморок, Вилли подошел ко мне за кулисами. Со смехом.

Гарольд! Посмотри на себя! Ты весь промок.

Я не мог понять его реакцию. Почему именно он? Он присутствовал при моей самой первой панической атаке. Вместе с Кейт. Мы ехали на матч по поло в Глостершире в их Range Rover. Я сидел сзади, а Вилли смотрел на меня в зеркало заднего вида. Он увидел, что я вспотел и покраснел, как помидор. Ты в порядке, Гарольд? Нет, не в порядке. Поездка длилась несколько часов, и каждые несколько миль я хотел попросить его остановиться, чтобы выпрыгнуть и перевести дух.

Он знал, что что-то случилось, что-то плохое. Он сказал мне в тот день или вскоре после этого, что мне нужна помощь. А теперь он дразнил меня? Я не мог представить, почему он такой бесчувственный.

Но я тоже был виноват. Нам обоим нужно было проявить внимательность, мы оба должны были признать моё разрушающееся эмоциональное и психическое состояние таким, каким оно было, потому что мы только что начали обсуждать запуск общественной кампании по повышению осведомлённости о психическом здоровье.

82

Я поехал в Восточный Лондон, в больницу Миссии Милдмей, чтобы отметить её 150-летие и недавний ремонт. Мама как-то нанесла туда знаменитый визит. Она пожала руку ВИЧ-инфицированному мужчине и изменила тем самым мир. Она доказала, что ВИЧ — это не проказа, что это не проклятие. Она доказала, что болезнь не лишает людей любви и достоинства. Она напомнила миру, что уважение и сострадание — это не подарок, это самое малое, что мы должны проявлять друг к другу.

Оказалось, что её знаменитый визит на самом деле был одним из многих. Работник Милдмэй отозвал меня в сторону и рассказал, что мама часто приходила в больницу. Без фанфар, без фотографий. Она просто заходила, делала так, чтобы нескольким пациентам становилось лучше, а потом убегала домой.

Другая женщина рассказала мне, что была пациенткой во время одного из таких визитов. Она родилась ВИЧ-положительной и помнит, как сидела на коленях у мамы. Ей тогда было всего два года, но она помнила.

Я обнимала её. Вашу мама. Правда.

Лицо покраснело. Я почувствовал такую зависть.

Правда?

Да, да, да, и это было так приятно. Она так здорово обнималась!

Да, помню.

Но я не помнил.

Как бы я ни старался, я почти ничего не запомнил.

83

ПОБЫВАЛ В БОТСВАНЕ, провёл несколько дней с Тидж и Майком. Я почувствовал тягу к ним, физическую потребность отправиться в путешествие с Майком, снова сидеть на коленях у Тидж, разговаривать и чувствовать себя в безопасности.

Чувствовать себя дома.

Самый конец 2015 года.

Я проникся к ним доверием, рассказал им о своих сражениях с тревогой. Мы сидели у костра, где всегда лучше всего обсуждать такие вещи. Я рассказал им, что совсем недавно нашёл несколько способов, которые вроде как работают.

Так что… была надежда.

Например, терапия. Я последовал предложению Вилли, и хотя не нашёл терапевта, который бы мне понравился, простое общение с несколькими из них открыло мне новые возможности.

Кроме того, один терапевт вскользь сказал, что я явно страдаю от посттравматического стресса, и это меня насторожило. Это заставило меня двигаться, как мне казалось, в правильном направлении.

Ещё мне, похоже, помогла медитация. Она успокоила мой бешеный ум, принесла определённое спокойствие. Я не любил молиться, природа по-прежнему была моим Богом, но в самые тяжёлые моменты я закрывал глаза и затихал. Иногда я также просил о помощи, хотя не совсем понимал, кого прошу.

Время от времени я чувствовал ответы.

Психоделики тоже принесли мне пользу. Я экспериментировал с ними в течение многих лет ради забавы, но теперь начал использовать их терапевтически, с лечебной целью. Они не просто позволяли мне на время уйти от реальности, а переосмыслить её. Под воздействием веществ я мог отпустить жёсткие предубеждения, увидеть, что существует другой мир за пределами моих сильно отфильтрованных чувств, который был столь же реален и вдвойне прекрасен — мир без красного тумана, без причин для него. Там была только истина.

Когда действие психоделиков затуманивало память об этом мире, осталась только мысль: Это не всё, что есть на свете. Все великие провидцы и философы говорят, что наша повседневная жизнь — иллюзия. Я всегда чувствовал в этом правду. Но насколько же обнадёживающе было, съев гриб или хлебнув айяуаски, убедиться в этом на собственном опыте.

Однако единственным средством, которое оказалось наиболее эффективным, была работа. Помогать другим, делать что-то хорошее в мире, смотреть не внутрь, а вовне. Вот, что лучше всего. Африка и «Игры непобеждённых» — эти цели долгое время были самыми близкими моему сердцу. Но теперь я хотел погрузиться глубже. За последний год или около того я разговаривал с пилотами вертолётов, ветеринарными врачами, рейнджерами, и все они говорили мне, что идёт война, война за спасение планеты. Война, говорите?

Записывайте меня.

Одна небольшая проблема: Вилли. Он говорил, что Африка — его дело. И у него было право так говорить, или он так считал, потому что он Наследник. В его власти было наложить вето на мои планы, и он намеревался воспользоваться этим правом.

Я рассказывал Тидж и Майку, что мы несколько раз здорово поругались по этому поводу. Однажды мы чуть не подрались в присутствии друзей детства, сыновей Эмилии и Хью. Один из них спросил: Почему вы не можете работать с Африкой вместе?

С Вилли чуть не случился припадок, он налетел на того сына за такое предложение. Потому что носороги, слоны — это моё!

Всё это было так очевидно. Он не столько заботился о поиске своего предназначения или увлечения, сколько о том, чтобы выиграть пожизненное соревнование со мной.

В ходе нескольких жарких дискуссий выяснилось, что Вилли, когда я отправился на Северный полюс, очень обиделся. Он чувствовал себя оскорблённым тем, что его не пригласили. В то же время он сказал, что галантно отошёл в сторону и разрешил мне поехать, более того, он позволил мне общаться с ранеными солдатами. Я разрешил тебе работать с ветеранами, почему ты не разрешаешь мне заниматься африканскими слонами и носорогами?

Я пожаловался Тидж и Майку, что наконец-то увидел свой путь, что наконец-то нашёл то, что могло бы заполнить дыру в сердце, оставленную службой в армии, и даже нечто более долговечное, а Вилли стоит на моём пути.

Они были потрясены. Продолжай бороться, сказали они. В Африке вам обоим найдётся занятие. Вы оба там нужны.

И вот, с их поддержкой, я отправился в четырёхмесячную поездку по поиску фактов, чтобы узнать правду о войне за слоновую кость. Ботсвана. Намибия. Танзания. Южная Африка. Я отправился в Национальный парк Крюгера, огромный участок сухой, бесплодной земли размером с Израиль. В войне с браконьерами Крюгер был линией фронта. Популяции носорогов, как чёрных, так и белых, резко сократились из-за армий браконьеров, которых стимулировали китайские и вьетнамские преступные синдикаты. Один рог носорога стоил огромных денег, поэтому на каждого арестованного браконьера приходилось ещё пять, готовых занять его место.

Чёрные носороги были более редкими и, следовательно, более ценными. Они также были более опасны. Как все травоядные, они жили в густом кустарнике, и пробираться за ними вброд было смертельно опасно. Они не знали, что вы пришли на помощь. Несколько раз на меня нападали, и мне везло, что я уходил живым. (Совет: всегда знайте, где находится ближайшая ветка дерева, потому что вам может понадобиться запрыгнуть на неё). У меня были друзья, которым не повезло.

Белые носороги были более послушными и более многочисленными, но, возможно, из-за этой послушности их век мог стать кратким. Будучи травоядными, они также жили на открытых пастбищах. Их легче увидеть, легче подстрелить.

Я участвовал в бесчисленных патрулях по борьбе с браконьерством. Несколько раз в Крюгере мы приходили слишком поздно. Я видел, наверное, 40 изрешеченных пулями туш носорогов.

Браконьеры в других частях Южной Африки, как я узнал, не всегда стреляли в носорогов. Пули были дорогими, а выстрелы выдавали их местоположение. Поэтому они обкалывали носорога транквилизатором, а затем отпиливали рог, пока носорог спал. Носорог просыпался без морды и, спотыкаясь, уходил в кусты умирать.

Я ассистировал на одной длительной операции носорогу по имени Хоуп, восстанавливал ей морду, латая открытые мембраны внутри отверстия, в котором когда-то находился рог. Я и вся хирургическая команда сильно переживали. Мы все сомневались, правильно ли поступили с бедной девочкой. Ей было так больно.

Но мы просто не могли её отпустить.

84

Однажды утром на вертолёте над Крюгером мы долго летали по кругу в поисках приметных признаков. Вдруг я заметил самый верный признак из всех.

Вот, сказал я.

Грифы.

Мы быстро снизились.

Тучи стервятников взлетели, как только мы коснулись земли.

Мы выпрыгнули, увидели бешеные следы в пыли, гильзы, сверкающие на солнце. Повсюду кровь. Мы пошли по тропе в кустарник и нашли огромного белого носорога, с огромной дырой там, где был рог. По всей спине у неё были раны. 15 дырок, по моим подсчётам.

Её шестимесячный детёныш лежал рядом с ней, мёртвый.

Мы собрали воедино всё, что произошло. Браконьеры застрелили мать. Она с детёнышем убежали. Браконьеры преследовали их до этого места. Мать ещё была в состоянии защитить или укрыть детёныша, поэтому браконьеры перерубили ей позвоночник топорами, чтобы обездвижить. Пока она была ещё жива и истекала кровью, ей отпилили рог.

Я не мог говорить. Солнце палило с раскалённого голубого неба.

Мой телохранитель спросил егеря: Кого убили первым: детёныша или мать?

Трудно сказать.

Я спросил: Как думаете, браконьеры где-то поблизости? Мы можем их найти?

Невозможно.

Даже если бы они рядом — они как иголка в стоге сена.

85

В Намибии, пересекая северную пустыню в поисках пустынных носорогов, я встретил приветливого доктора, который выслеживал пустынных львов. В этой части Намибии их сильно преследовали, потому что они часто посягали на сельскохозяйственные угодья. Доктор выслеживал некоторых из них, чтобы изучить их здоровье и передвижение. Он взял наш номер телефона и сказал, что позвонит, если найдет льва.

В ту ночь мы разбили лагерь у сухого ручья. Все остальные были в палатках, в грузовиках, а я расстелил коврик у костра и накрылся тонким одеялом.

Все в моей команде подумали, что я шучу. В этой местности полно львов, босс.

Я сказал им, что со мной всё будет в порядке. Я делал это миллион раз.

Около полуночи зажужжало радио. Доктор. Он был в 4 километрах от нас и только что обездвижил двух львов.

Мы прыгнули в Land Cruiser и помчались по трассе. Намибийские солдаты, выделенные нам правительством, тоже настояли на своём присутствии. Как и местная полиция в этом районе. Несмотря на кромешную тьму, мы легко нашли доктора. Он стоял рядом с двумя огромными львами. Оба лежали на животе, положив головы на огромные лапы. Он направил свой фонарь. Мы увидели, как поднимается и опускается грудь львов. Тихое дыхание.

Я встал на колени рядом с самкой, коснулся её кожи, посмотрел в полузакрытые янтарные глаза. Я не могу объяснить это… но я чувствовал, что знаю её.

Когда я стоял, один из намибийских солдат прошел мимо меня и присел рядом с другим львом. Крупный самец. Солдат поднял АК-47 и попросил одного из своих приятелей сделать фото. Как будто он совершил убийство.

Я уже собирался что-то сказать, но Билли Скала опередил меня. Он сказал намибийскому солдату, чтобы тот отошёл ото львов.

Погрустнев, солдат поплёлся в сторону.

Я повернулся, чтобы сказать что-то доктору. Была вспышка. Я снова повернулся, чтобы посмотреть, откуда она взялась, кто из солдат снимал на камеру телефона, и услышал, как мужчины ахнули.

Я оглянулся: львица стояла передо мной. Будто воскресшая.

Она, спотыкаясь, шла вперёд.

Всё в порядке, повторял доктор. Всё в порядке.

Она снова упала, прямо к моим ногам.

Спокойной ночи, милая принцесса.

Я посмотрел налево, направо. Рядом со мной никого не было. Все солдаты бежали обратно к своим грузовикам. Тот, что был с АК-47, поднимал стекло в окне. Даже Билли Скала сделал полшага назад.

Доктор сказал: Извините за это.

Не стоит.

Мы вернулись в лагерь. Все забрались в палатки, в грузовики, кроме меня.

Я вернулся на коврик у костра.

Ты шутишь, сказали все. А как же львы? Мы только что убедились, что здесь ходят львы, босс.

Пфф. Поверьте мне. Эта львица никому не причинит вреда.

На самом деле, она, скорее всего, присматривает за нами.

86

ВОЗВРАЩЕНИЕ В АМЕРИКУ. С двумя хорошими приятелями. Январь 2016 года.

Приятель Томас встречался с женщиной, которая жила в Лос-Анжелесе, поэтому первой нашей остановкой был её дом. Она устроила вечеринку, пригласила небольшую компанию друзей. Все были на одной волне в отношении алкоголя — другими словами, настроены на употребление большого количества за короткое время.

Где мы не сошлись во мнениях, так это в выборе сорта.

Будучи типичным британцем, я попросил джин с тоником.

Нет, черт возьми, сказали американцы, смеясь. Ты теперь в Штатах, приятель, выпей настоящий напиток. Возьми текилу.

Я был знаком с текилой. Но в основном с клубной текилой. Текила для поздних вечеров. То, что мне предложили сейчас, было настоящей текилой, шикарной текилой, и меня обучили всем способам её пить. Стаканы плыли ко мне, наполненные текилой во всех её проявлениях. Со льдом.

Безо льда. Маргарита. Брызги содовой и лайма.

Я выпил всё, до последней капли, и мне стало чертовски хорошо.

Я подумал: Мне нравятся эти американцы. Они мне очень нравятся.

Странное время быть сторонником американцев. Большая часть мира была против них. И Британия тоже. Многие британцы презирали американскую войну в Афганистане и возмущались тем, что их в неё втянули. Среди некоторых антиамериканские настроения были очень горячими. Мне вспомнилось детство, когда люди постоянно предупреждали меня об американцах. Слишком громкие, слишком богатые, слишком счастливые. Слишком самоуверенные, слишком откровенные, слишком честные.

Нет, всегда думал я. Янки не болтают без умолку, не наполняют воздух вежливыми фырканьями и прочистками горла, прежде чем перейти к делу. Что бы ни было у них на уме, они выплескивают это мгновенно, и хотя иногда это бывало проблематично, я обычно находил это более предпочтительным, чем альтернатива:

Никто не говорит о своих чувствах.

Никто не хочет слышать, что ты чувствуешь.

Я испытал это в 12 лет. Я испытал это ещё больше сейчас, когда мне был 31 год.

В тот день я плыл в розовом облаке паров текилы. Я пилотировал розовое облако, и после приземления на него — кстати, я приземлился по учебнику — я проснулся без похмелья. Чудо.

На следующий день, или через день, мы почему-то переехали. Мы переехали из дома девушки Томаса в дом Кортни Кокс. Она была подругой девушки Томаса, и у неё было больше места. Кроме того, она была в командировке, на работе, и не возражала, если мы переночуем у неё.

Я не жаловался. Как фанату "Друзей", идея переночевать у Моники была очень привлекательной. И забавной. Но потом… появилась Кортни. Я был очень озадачен. Её работа отменилась? Не думаю, что это мое дело — спрашивать. Больше: То есть нам нужно съезжать?

Она улыбнулась. Конечно, нет, Гарри. Места много.

Кортни Кокс

Отлично. Но я по-прежнему был в замешательстве, потому что… она была Моникой. А я был Чендлером. Я думал, смогу ли я когда-нибудь набраться смелости и сказать ей об этом.

Достаточно ли текилы в Калифорнии, чтобы я настолько осмелел?

Вскоре после возвращения Кортни пригласила ещё несколько человек. Началась ещё одна вечеринка. Среди новичков был парень, который показался мне знакомым.

Актёр, подсказал мой приятель.

Да, знаю, что он актёр. Как его зовут?

Приятель не смог вспомнить.

Я подошёл и поговорил с актёром. Он был приветлив и сразу мне понравился. Я по-прежнему не мог вспомнить его имя, но его голос был ещё более досадно знакомым.

Я прошептал приятелю: Откуда я знаю этого парня?

Мой приятель рассмеялся. Бэтмен.

Что, прости?

Бэтмен.

Я пил третью или четвёртую порцию текилы, поэтому мне было трудно понять и переварить эту замечательную новую информацию.

Да, блядь! Бэтмен LEGO-фильм. Я снова повернулся к актёру и спросил: Это правда?

Что… что правда?

Ты — он?

Я…?

Бэтмен.

Он улыбнулся. Да.

Как приятно такое сказать!

Я умолял: Покажи.

Что "покажи"?

Голос.

Он закрыл глаза. Он хотел сказать "нет", но не хотел показаться невежливым. Или же он понял, что я не остановлюсь. Он посмотрел на меня своими льдисто-голубыми глазами, прочистил горло и произнес, как Бэтмен: Привет, Гарри.

О, мне это понравилось. Ещё!

Он сделал это снова. Мне понравилось ещё больше. Мы вместе посмеялись.

Затем, возможно, чтобы избавиться от нас, он подвёл меня и приятеля к холодильнику, из которого достал безалкогольный напиток. Пока дверца была открыта, мы заметили огромную коробку шоколадных конфет с грибами.

Кто-то позади меня сказал, что они для всех. Угощайтесь, ребята.

Мы с приятелем взяли по несколько штук, заглотили их и запили текилой.

Мы ждали, что Бэтмен тоже будет угощаться. Но он не стал. Не его это дело, что ли. Как вам это нравится? сказали мы. Этот парень просто отправил нас одних в грёбаную пещеру Бэтмена!

Мы вышли на улицу, сели у костра и стали ждать.

Помню, как через некоторое время я встал и пошёл в дом, чтобы сходить в туалет.

Было трудно ориентироваться в доме с его угловатой современной мебелью и чистыми стеклянными поверхностями. Кроме того, там было мало света. Но со временем мне удалось найти туалет.

Прекрасная комната, подумал я, закрывая дверь.

Я осмотрел всё вокруг.

Красивое мыло для рук. Чистые белые полотенца. Открытые деревянные балки.

Освещение под настроение.

Оставьте это янки.

Рядом с туалетом стояло круглое серебряное ведро, у которого крышка открывалась педалью. Я уставился на мусорное ведро. Оно уставилось в ответ.

Что… оно на меня смотрит?

Потом оно превратилось в… голову.

Я нажал на педаль, и голова открыла рот. Огромная открытая ухмылка.

Я засмеялся, отвернулся, пописал.

Теперь унитаз тоже стал головой. Чаша была зияющим ртом, а петли сиденья были пронзительными серебряными глазами.

Она сказала: А-а-а-а.

Я закончил, смыл, закрыл его рот.

Я повернулся обратно к серебряной урне, нажал на педаль, скормил ей пустую пачку сигарет из кармана.

Открой пошире рот.

А-а-а-а. Спасибо, приятель.

Не за что, приятель.

Я вышел из туалета, хихикая, и направился прямо к приятелю.

Что смешного?

Я сказал ему, что он должен зайти в этот туалет прямо сейчас и получить впечатлений на всю жизнь.

Каких впечатлений?

Не могу описать. Ты должен увидеть сам. Встреча с Бэтменом меркнет по сравнению с этим.

На нём была большая пуховая куртка с меховым воротником, точно такая же, как та, в которой я ездил на Северный и Южный полюса. Не снимая её, он прошёл в туалет.

Я пошёл сделать себе ещё порцию текилы.

Через несколько минут приятель появился рядом со мной. Его лицо было белым, как простыня.

Что случилось?

Не хочу об этом говорить.

Расскажи.

Моя пуховая куртка… превратилась в дракона.

В дракона? В туалете?

И он попытался меня съесть.

О, Боже.

Ты отправил меня в логово дракона.

Чёрт. Прости, приятель.

Мое восхитительное путешествие стало для него адом.

Как жаль. Как интересно.

Я осторожно вывел его наружу, сказал, что всё будет хорошо.

87

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ МЫ ПОСЕТИЛИ ещё одну домашнюю вечеринку. В центре города, хотя в воздухе ещё пахло океаном.

Больше текилы, больше имён, брошенных в меня.

И больше грибов.

Мы все начали играть в какую-то игру, что-то вроде шарад, кажется. Кто-то протянул мне косяк. Прекрасно. Я затянулся, посмотрел на промытую кремовую голубизну калифорнийского неба. Кто-то потрепал меня по плечу и сказал, что хочет познакомить меня с Кристиной Агилерой. О, привет, Кристина. Она выглядела довольно мужественно. Нет, видимо, я ослышался, это была не Кристина Агилера, а парень, который был соавтором одной из её песен.

"Джинн в бутылке".

Я знал слова? Это он подсказал мне слова?

Я джинн в бутылке

Ты должен погладить меня как следует.

В любом случае, он заработал на этих текстах много денег и теперь жил на широкую ногу.

Рад за тебя, приятель.

Я оставил его, пошёл через двор, и воспоминания на какое-то время улетучились. Кажется, я помню ещё одну домашнюю вечеринку… она была в тот день? На следующий?

В конце концов, каким-то образом мы вернулись к Монике. То есть, к Кортни. Была ночь. Я спустился по лестнице на пляж и стоял, опустив пальцы ног в океан, наблюдая, как кружевной прибой набегает, отступает, набегает, казалось, целую вечность. Я смотрел с воды на небо, туда и обратно.

Затем я уставился прямо на луну. Она говорила со мной.

Как мусорное ведро и унитаз.

Что она говорила?

Что предстоящий год будет хорошим.

В смысле хорошим?

Что-то большое.

Правда?

Большое.

Не больше того же самого?

Нет, что-то особенное.

Правда, Луна?

Обещаю.

Пожалуйста, не ври мне.

Мне было почти столько же лет, сколько па, когда он женился, а его считали ужасно старым женихом. В 32 года его высмеивали за неспособность или нежелание найти жену.

Мне тоже скоро исполнялось 32.

Что-то должно измениться. Пожалуйста?

Так и будет.

Я открыла рот, обращаясь к небу, к луне.

К будущему.

А-а-а-а.

Часть 3. Капитан моей души

1

Я сидел возле Нотт Котт и просматривал Instagram[13]. В своей ленте я увидел видео: мою подругу Вайолет. И молодую женщину.

Они играли с новым приложением, которое накладывало на фотографии глупые фильтры. У Вайолет и её подруги были собачьи уши, собачьи носы и длинные красные собачьи языки.

Несмотря на фильтр, я выпрямился на стуле.

Эта женщина с Вайолет… Боже мой.

Я посмотрел видео несколько раз, а потом заставил себя отложить телефон.

Потом снова взял его и посмотрел видео ещё раз.

Я буквально объездил весь мир. Я путешествовал по континентам. Я знакомился с сотнями тысяч людей, пересекся со смехотворно большой частью 7 миллиардов жителей планеты. В течение 32 лет я наблюдал за конвейером лиц, проходящих мимо, и лишь немногие из них заставляли меня смотреть дважды. Эта женщина остановила конвейер. Эта женщина разорвала конвейерную ленту в клочья.

Я никогда не видел никого красивее.

Почему красота ощущается как удар в горло? Связано ли это как-то с врождённым стремлением человека к порядку? Разве не так говорят учёные? А художники? Что красота есть симметрия и поэтому представляет собой избавление от хаоса? Конечно, моя жизнь к тому моменту была хаотичной. Я не мог отрицать жажду порядка, не мог отрицать стремления к красоте. Я только что вернулся из поездки с па, Вилли и Кейт во Францию, где мы отметили годовщину битвы на Сомме, почтили память погибших британцев, и я прочитал навязчивое стихотворение «Перед сражением». За два дня до своей смерти в бою оно было написано солдатом и заканчивалось словами: Господи, помоги мне умереть.

Я читал его вслух и понимал, что не хочу умирать, а хочу жить.

Тогда эта мысль была для меня ошеломляющей.

Но красота этой женщины и мой отклик основывались не только на симметрии. В ней была энергия, дикая радость и игривость. Что-то было в том, как она улыбалась, общалась с Вайолет, смотрела в камеру. Уверенность. Свобода. Она считала жизнь одним великим приключением, и я это видел. Какая это привилегия, подумал я, присоединиться к ней в этом путешествии!

Я понял все это по её лицу. Её светящееся ангельское лицо. У меня никогда не было твёрдого мнения по этому животрепещущему вопросу: Есть ли на этой земле тот единственный, предназначенный для каждого из нас? Но в тот момент я почувствовал, что для меня существует только это лицо.

Это лицо.

Я послал Вайолет сообщение: Кто… эта… девушка?

Она ответила сразу же: Ага, меня уже 6 других парней об этом спросили.

Отлично, подумал я.

Кто она, Вайолет?

Актриса. Она снимается в сериале «Форс-Мажоры».

Это сериал о юристах, девушка играла молодого специалиста.

Американка?

Ага.

Что она делает в Лондоне?

Приехала на теннис.

Что она делает в Ralph Lauren?

Вайолет работала в Ralph Lauren.

Она на примерке. Я свяжу вас между собой, если хочешь.

Хм, да. Можешь?

Вайолет спросила, можно ли дать этой молодой американке мой Insragram.

Конечно.

Это была пятница, 1 июля. На следующее утро я должен был уехать из Лондона в дом сэра Кейта Миллса. Я должен был принять участие в парусной гонке на его яхте вокруг острова Уайт. Запихивая последние несколько вещей в сумку, я взглянул на свой телефон.

Сообщение в Instagram.

От той женщины.

Американки.

Привет!

Она сказала, что Вайолет рассказала ей обо мне. Она сделала комплименты моей странице в Instagram — красивые фотографии.

Спасибо.

В большинстве своем это были фотографии Африки. Я знал, что она была там, потому что я тоже изучал её страницу и видел фото с гориллами в Руанде.

Она сказала, что была там в благотворительной поездке, посвящённой работе с детьми. Мы делились мыслями об Африке, фотографии, путешествиях.

В конце концов мы обменялись телефонными номерами и обменивались сообщениями до поздней ночи. Утром я выдвинулся из Нотт Котт, но не переставал переписываться. Я переписывался с ней на протяжении всей долгой поездки к дому сэра Кита, не отрывался, проходя через комнату сэра Кита — Как дела, сэр Кит? — и вверх по лестнице в его комнату для гостей, где запер дверь и оставался взаперти, продолжая общение. Я сидел на кровати, переписываясь, как подросток, пока не пришло время поужинать с сэром Китом и его семьей. Затем, после десерта, я быстро вернулся в комнату для гостей и возобновил переписку.

У меня не получалось печатать с нужной скоростью. Пальцы сводило судорогой. Мне так много хотелось сказать, ведь у нас было так много общего, хоть мы пришли из таких разных миров. Она была американкой, я был британцем. Она была образована, я решительно нет. Она была свободна, как птица, я был в позолоченной клетке. И всё же ни одно из этих различий не казалось критичным или даже важным. Наоборот, они ощущались органично, заряжая энергией.

Противоречия создали ощущение:

Эй, я знаю тебя.

Но также: Мне нужно узнать тебя.

Эй, я знал тебя целую вечность.

Но также: Я искал тебя вечность.

Эй, спасибо Богу, что ты нашлась.

Но также: Почему я ждал тебя так долго?

Комната в доме сэра Кита выходила окнами на устье реки. Много раз посреди набора сообщения я подходил к окну и смотрел наружу. Вид снаружи напоминал мне Окаванго. Это заставило меня думать также о судьбе и счастливой случайности. Это слияние реки и моря, земли и неба усиливало смутное ощущение объединяющихся вещей.

Мне пришло в голову, как жутко, сюрреалистично и странно, что этот марафонский разговор должен был начаться 1 июля 2016 года.

В 55-ый день рождения матери.

Поздней ночью, ожидая её следующего сообщения, я набрал имя американки в Google.

Сотни фотографий, одна ослепительнее другой. Я подумал, не гуглила ли она меня. Я надеялся, что нет.

Прежде чем выключить свет, я спросил, как долго она будет в Лондоне. Чёрт, она скоро уедет. Ей приходилось вернуться в Канаду, чтобы возобновить съёмки в сериале.

Я спросил, могу ли увидеть её перед отъездом.

Я смотрел на телефон, ожидая ответа, глядя на бесконечно трепещущее многоточие.

…

Затем: Конечно!

Отлично. Теперь: Где встретимся?

Я предложил встретиться у меня.

У тебя? На первом свидании? Это вряд ли.

Нет, я не это имел в виду.

Она не осознавала, что быть членом королевской семьи значило быть радиоактивным, потому что я не мог просто увидеться с кем-то в кофейне или в пабе. Не желая долго объяснять причины, я уклончиво сказал о риске быть увиденным. Это была моя ошибка.

Она предложила альтернативу. Soho House на Дин-стрит, 76. Это была её штаб-квартира, когда она приезжала в Лондон. Она забронировала нам столик в тихой комнате.

Вокруг никого не будет.

Столик будет на её имя.

Меган Маркл.

2

Мы переписывались полночи, я застонал от усталости, когда в предрассветные часы зазвенел будильник. Пора садиться в лодку сэра Кита. Но я также был благодарен. Парусная гонка была единственным способом отложить телефон.

И мне нужно было отложить его просто на время, чтобы собраться с мыслями.

Перевести дух.

Лодка сэра Кита называлась Invictus. Дань уважения играм, Бог любит его. В тот день в команде было 11 человек, включая одного или двух спортсменов, которые действительно участвовали в играх. Во время пятичасовой гонки мы шли вокруг Нидлса и попала в лапы шторма. Ветер был настолько сильным, что многие другие лодки выбыли из гонки.

Я плавал раньше, много раз — я вспомнил один золотой отпуск, когда Хеннерс пытался ради смеха перевернуть нашу маленькую лодку, — но я никогда не плавал в таких неблагоприятных условиях. Волны становились выше. Раньше я никогда не боялся смерти, а теперь поймал себя на мысли: Пожалуйста, не дай мне утонуть перед важным свиданием. Затем появился ещё один страх. Страх отсутствия бортового туалета. Я сдерживал себя так долго, как только мог, пока у меня не осталось выбора. Я перекинул тело через борт, в бурлящее море… и по-прежнему не мог писать, в основном из-за боязни окружающих. Весь экипаж смотрел на меня.

Наконец я вернулся на пост, застенчиво повис на веревках и написал в штаны.

Ух ты, подумал я. Если мисс Маркл меня сейчас увидит…

Наша лодка выиграла, заняв второе место в общем зачёте. Ура, сказал я, едва остановившись, чтобы отпраздновать победу с сэром Китом и командой. Моя единственная забота заключалась в том, чтобы прыгнуть в эту воду, смыть мочу со штанов, а затем мчаться обратно в Лондон, где должна была начаться следующая гонка, главная гонка.

3

Движение было ужасным. Был воскресный вечер, люди возвращались в Лондон после выходных, проведённых за городом. К тому же мне пришлось пройти через площадь Пикадилли — кошмар даже в лучшие времена. Узкие места, строительство, аварии, пробки — я натыкался на все мыслимые препятствия. Снова и снова мои телохранители и я останавливались на дороге и просто сидели. 5 минут. 10

Оставалось только стоять, мокнуть и мысленно кричать на массу неподвижных машин. Ну давайте же!

В конце концов случилось неизбежное Я написал: Немного опоздаю, извини.

Она уже была там.

Я извинился: Ужасные пробки.

Её ответ: ОК

Я сказал себе: Наверное, уйдёт.

Я сказал телохранителям: Она уйдёт.

Когда мы медленно приближались к ресторану, я снова написал: Движусь, но медленно.

А ты можешь выйти?

Как бы ей объяснить… Нет, не могу. Не могу просто бегать по улицам Лондона. Это было бы похоже на ламу, бегущую по улицам. Это стало бы темой ужасного скандала, службе безопасности потом снились бы кошмары по ночам; не говоря уже о прессе, которую это может привлечь. Если меня заметят идущим к Сохо-Хаус, это станет концом любого уединения, которым мы могли бы недолго наслаждаться.

Кроме того, со мной было 3 телохранителя. Я не мог внезапно попросить их принять участие в легкоатлетическом мероприятии.

В текстовых сообщениях всего этого не объяснить. Поэтому я просто… не ответил. Что, несомненно, её раздражало.

Наконец я прибыл. Раскрасневшийся, пыхтящий, вспотевший, опоздавший на полчаса, я вбежал в ресторан, в тихую комнату и застал её в небольшой гостиной на низком бархатном диванчике перед низким кофейным столиком.

Она посмотрела на меня, улыбнулась.

Я извинился. Сильно. Я не мог себе представить, что люди могут опаздывать к такой девушке.

Я уселся на диван и снова извинился.

Она сказала, что прощает.

Она пила пиво, какой-то IPA. Я попросил "Перони". Я не хотел пива, но оно казалось более лёгким.

Тишина. Мы приняли ситуацию.

На ней были чёрный свитер, джинсы и туфли на каблуках. Я ничего не смыслил в одежде, но знал, что она шикарна. С другой стороны, я знал, что на ней что угодно будет выглядеть шикарно. Даже походная сумка. Главное, что я заметил, это пропасть между интернетом и реальностью. Я видел столько её фотографий с фэшн-съёмок и телевизоров, вся гламурная и глянцевая, а тут она во плоти, без излишеств, без фильтров… и даже красивее. Прекрасна до остановки сердца. Я пытался обдумать это, пытался понять, что происходит с моей кровеносной и нервной системами, и в результате мозг отказался дальше обрабатывать данные. Разговоры, любезности, королевский английский — всё это превратилось в вызов.

Она заполнила молчание. Она стала рассказывать о Лондоне. Она часто здесь бывает, сказала она. Иногда она просто оставляла багаж в Soho House на несколько недель. Они хранили его без вопросов. Люди там были как родные.

Я подумал: Ты часто бывала в Лондоне? Как я тебя никогда не видел? Неважно, что в Лондоне живут 9 млн. жителей или что я редко выхожу из дома, я чувствовал, что если бы она была здесь, я бы знал это. Должен был знать!

Почему ты приезжаешь сюда?

Друзья. Бизнес.

Что? бизнес?

Её основной работой было актёрство. То, чем, чем она была известна, но у неё было несколько профессий. Писатель о стиле жизни, писатель-путешественник, корпоративный представитель, предприниматель, активистка, модель. Она объездила весь мир, жила в разных странах, работала в посольстве США в Аргентине — её резюме было головокружительным.

Все это часть плана, сказала она.

Какого плана?

Помогать людям, делать добро, быть свободной.

Снова появилась официантка. Она представилась. Миша. Восточно-европейский акцент, застенчивая улыбка, множество татуировок. Мы спросили о них; Миша была более чем счастлива рассказать. Она стала тем самым буфером в общении, который дал нам перевести дух. Я думаю, она знала это, и с радостью вошла в роль. И я ей был за это благодарен.

Миша ушла от нас, и разговор уже потёк сам. Первоначальная неловкость ушла, тепло переписок вернулось. У каждого из нас были первые свидания, на которых не о чем было говорить, а теперь мы оба чувствовали тот особый трепет, когда слишком много о чём нужно сказать, когда не хватает времени, чтобы сказать всё, что нужно.

Но если говорить о времени… наше уже истекло. Она собрала свои вещи.

Извини, мне пора идти.

Идти? Так скоро?

У меня планы на ужин.

Если бы я не опоздал, у нас было бы больше времени. Я выругался и поднялся на ноги.

Краткое прощальное объятие.

Я сказал, что позабочусь о счёте, и она сказала, что в таком случае она оплатит счёт за цветы в благодарность Вайолет.

Пионы, сказала она.

Я рассмеялся. Хорошо. До свидания.

До свидания.

Пуф, и она ушла.

По сравнению с ней Золушка была королевой долгих прощаний.

4

Я планировал встретиться с другом. Теперь я позвонил ему, сказал, что еду, а через полчаса уже ворвался к нему на Кингс-роуд.

Он взглянул мне в лицо и сказал: Что случилось?

Я не хотел говорить ему. Я всё думал: Не говори ему. Не говори ему. Не говори ему.

Я всё ему рассказал.

Я пересказал всё свидание, а потом взмолился: Чёрт, приятель, что мне делать?

В ход пошла текила. В ход пошла травка. Мы пили, курили и смотрели… «Головоломку».

Анимационный фильм… об эмоциях. Идеально. Я был весь головоломкой.

Потом я мирно онемел. Хорошая травка, чувак.

У меня зазвонил телефон. Вот дерьмо. Я протянул его другу. Это она.

Кто?

Она!

Она не просто звонила. Она звонила по FaceTime.

Привет.

Привет.

Что делаешь?

Да я тут с другом.

Что это на заднем плане?

О, э-э…

Ты что, мультики смотришь?

Нет… то есть, да… По типу. Это… «Головоломка»?

Я перебрался в тихий угол квартиры. Она звонила из отеля. Она умыла лицо. Я сказал: Боже, обожаю твои веснушки!

Она быстро выдохнула. По её словам, каждый раз, когда её фотографировали, веснушки закрашивали в фотошопе.

Это безумие. Они прекрасны.

Она жалела, что ей пришлось убежать. Не хотела, чтобы я думал, что ей не понравилось знакомство со мной.

Я спросил, когда я смогу увидеть её снова. Вторник?

Я уезжаю во вторник.

Ой. А завтра?

Пауза.

Хорошо.

4 июля.

Мы назначили новую встречу. Снова в Сохо Хаус.

5

Весь тот день она провела на Уимблдоне, болея за подругу Серену Уильямс из ложи Серены. Она написала мне после финального сета, когда мчалась обратно в отель, затем написала ещё раз, пока переодевалась, а затем, когда мчалась в Soho House.

На этот раз я уже был там — ждал. Улыбался. Гордился собой.

Она вошла в красивом синем сарафане в белую полоску. Она сияла.

Я встал и сказал: У меня есть для тебя подарок.

Розовая коробка. Я вынул её и протянул.

Она встряхнула её. Что это?

Нет, нет, не тряси! Мы оба рассмеялись.

Она открыла коробку. Кексы. Красные, белые и синие кексы, если быть точным. В честь Дня Независимости. Я сказал что-то о том, что у британцев совсем другое представление о Дне Независимости, чем у янки, ну да ладно.

Она сказала, что они выглядели потрясающе.

Появилась наша официантка с первого свидания — Миша. Она казалась искренне счастливой, увидев нас и обнаружив, что у нас второе свидание. Она понимала, что происходит, она поняла, чего была очевидцем, и что навсегда останется частью нашей личной истории. Принеся нам выпивку, она ушла и долго не возвращалась.

Когда она вернулась, мы целовались.

Это был не первый поцелуй.

Меган, схватившись за воротник моей рубашки, тянула меня к себе и прижимала. Увидев Мишу, она сразу отпустила меня, и мы все засмеялись.

Извините.

Без проблем. Принести ещё напитков?

Разговор снова шёл сам собой. Бургеры приносили и уносили, они оставались нетронутыми. Я ощутил ошеломляющее ощущение Увертюры, Прелюдии, Акта I. И ещё ощущение окончания какого-то этапа в жизни. Первая её половина подходила к концу.

Когда вечер подходил к концу, у нас состоялся очень откровенный разговор. Обойтись без него было невозможно.

Она приложила руку к щеке и сказала: Что будем делать?

Мы должны продолжить.

Что это значит? Я живу в Канаде. Завтра я возвращаюсь!

Мы встретимся снова. Надолго. Этим летом.

У меня лето уже распланировано.

У меня тоже.

Уж за всё лето мы могли бы найти хоть немного свободного времени.

Она помотала головой. Она была занята в проекте «Ешь, молись, люби»[14].

Что теперь есть?

Книгу?

Ах, извини. Не силён в книгах.

Я испугался. Она была такой противоположностью мне. Она читала. Она была культурной.

Не важно, сказала она со смехом. Дело в том, что она собиралась с тремя подругами в Испанию, а потом с двумя — в Италию, а потом…

Она посмотрела в свой календарь. Я — в свой.

Она подняла глаза и улыбнулась.

Что такое? Расскажи мне.

На самом деле, есть одно маленькое окошко…

Недавно, как она объяснила, коллега по съёмочной площадке посоветовала ей этим летом не зацикливаться на "еде, молитвах и любви". Оставь одну неделю свободной, сказала эта коллега, оставь место для волшебства, поэтому она от многого отказывалась, оставляя за собой одну неделю, даже отказывалась от очень приятной поездки на велосипеде по лавандовым полям на юге Франции… Я посмотрел в свой календарь и сказал: У меня тоже есть свободная неделя.

А если эти свободные недели совпадают?

Что, если?

Возможно ли это?

Насколько это безумно?

Это была та же неделя.

Я предложил поехать вместе в Ботсвану. Я ей рассказал про Ботсвану с самой лучшей стороны. Родина всего человечества. Самая малонаселённая страна на земле. Настоящий Эдемский сад, где 40 % земли отдано Природе.

Плюс: самое большое количество слонов среди всех стран на земле.

Прежде всего, это было место, где я находил себя, где я всегда заново находил себя, где я всегда чувствовал близость к… волшебству? Если ей интересна магия, она должна поехать со мной, испытать это вместе. Палатка под звёздами, в глуши.

Она уставилась на меня.

Я понимаю, что это сумасшествие, сказал я. Но всё происходящее — явно сумасшествие.

6

Мы не могли лететь вместе. Во-первых, я уже планировал быть в Африке, так как должен был быть в Малави, заниматься природоохранной деятельностью в африканских парках.

Но я не сказал ей другую причину: мы не могли рисковать, чтобы нас увидели вместе, и пресса узнала о нас. Не сейчас.

Итак, она закончила свой проект «Ешь, молись, люби», затем вылетела из Лондона в Йоханнесбург, а затем в Маун, где я попросил Тидж встретить её. (Конечно, я хотел сделать это сам, но такое бы не прошло без ненужной шумихи в прессе). После 11-часовой эпопеи, включая 3-часовую остановку в Йоханнесбурге и поездку на раскаленной машине до дома, Меган имела полное право поворчать. Но она не была такой. Яркая, нетерпеливая, она была готова ко всему.

И выглядела как… совершенство. На ней были обрезанные джинсовые шорты, всеми любимые походные ботинки и мятая панама, которую я видел на её странице в Instagram.

Открывая ворота дома Тидж и Майка, я протянул ей сандвич с курицей, завернутый в пищевую плёнку. Я подумал, что она голодна. Мне вдруг захотелось подарить ей цветы, подарок, что-нибудь окромя этого жалкого бутерброда. Мы обнялись, и это было неловко не только из-за бутерброда, но и из-за неизбежного ожидания. Мы разговаривали и общались по FaceTime бесчисленное количество раз с момента наших первых свиданий, но всё это было новым и необычным. И немного странным.

Мы оба думали об одном и том же. Сможем ли мы жить по разные стороны океана? На разных континентах?

А если нет?

Я спросил её о полете. Она смеялась над экипажем Air Botswana. Они были большими поклонниками «Форс-мажоров», поэтому попросили её сфотографироваться.

Вау, сказал я, а про себя подумал: Дерьмо. Если хоть один из фанатов выложит такую фотку, шила уже в мешке не утаить.

Мы запрыгнули в трёхместный грузовик: Майк за рулем, а телохранители следовали за ним, и затем мы отправились в путь. Прямо на солнце. После часа асфальтированных дорог нам предстояло 4 часа по грунту. Чтобы время шло быстрее, я показывал каждый цветок, растение или птичку. Это турачи. Это птица-носорог. Она как Зазу из Короля Льва. Это сизоворонка с сиреневой грудью, и он, кажется, начинает брачные игры.

Спустя долгое время я взял её за руку.

Затем, когда дорога стала более ровной, я решился на поцелуй.

Такой же, как мы оба его помнили.

Телохранители в 50 метрах от нас делали вид, что не замечают.

По мере того, как мы углублялись в заросли и приближались к Окаванго, фауна начала меняться.

Там! Смотри!

Боже мой. Это… жирафы!

А там, смотри!

Семья бородавочников.

Мы видели стадо слонов. Папы, мамы, малыши. Привет, ребята. Мы двинулись по дороге, и птицы сходили с ума, от чего у меня по спине побежали странные мурашки. Поблизости ходят львы.

Да ладно, сказала она.

Что-то подсказало мне оглянуться назад. Конечно, мерцающий хвост. Я крикнул Майку, чтобы он остановился. Он ударил по тормозам, и грузовик дал задний ход. Вот — стоит прямо перед нами, большой парень. Папочка. А там четверо мальчишек бездельничают под тенистым кустом. С мамами.

Мы какое-то время любовались ими, потом поехали дальше.

Незадолго до сумерек мы прибыли в небольшой лагерь, который подготовили Тидж и Майк. Я отнёс сумки в палатку рядом с огромным колбасным деревом. Мы были на краю большого леса, глядели вниз по пологому склону к реке, а дальше: пойма, наполненная жизнью.

Меган, которую я теперь называл Мег, а иногда просто Эм, была ошеломлена. Яркие цвета. Чистый, свежий воздух. Она путешествовала, но никогда не видела ничего подобного. Это был мир до того, как появился современный мир.

Она открыла свой маленький чемодан — ей нужно было что-то достать. Вот оно, подумал я. Зеркало, фен, набор косметички, пушистое одеяло, дюжина пар обуви. Я постыдно думал стереотипами: американская актриса ведёт себя, как гламурная киса. К моему шоку и радости, в чемодане не было ничего, кроме самого необходимого. Шорты, рваные джинсы и закуски. И коврик для йоги.

Мы сидели в холщовых креслах и смотрели, как садится солнце и восходит луна. Я на скорую руку приготовил коктейли. Виски с примесью речной воды. Тидж предложила Мег бокал вина и показала, как обрезать пластиковую бутылку с водой и превратить её в кубок. Мы рассказывали истории, много смеялись, а потом Тидж и Майк приготовили нам прекрасный ужин.

Мы ели у костра, глядя на звезды.

Перед сном я провёл Мег через темноту к палатке.

Где фонарик? спросила Мег.

Ты имеешь в виду факел?

Мы оба рассмеялись.

Палатка была очень маленькой и спартанской. Если она и ожидала какой-нибудь поездки в глэмпинг, то теперь полностью избавилась от этой фантазии. Мы лежали внутри, на спине, чувствуя момент, сливаясь с ним.

Были и отдельные спальные мешки — результат большого беспокойства и многочисленных разговоров с Тидж. Я не хотел быть самонадеянным.

Мы расстелили их рядом и легли плечом к плечу. Мы смотрели на крышу, слушая, разговаривая, наблюдая, как лунные тени трепещут по нейлону.

Затем раздалось громкое чавканье.

Мег выпрямилась: Что это?

Слон, сказал я.

Всего один, судя по звуку. Снаружи. Мирно ест кусты вокруг нас.

Он не причинит нам вреда.

Правда?

Вскоре после этого палатка содрогнулась от громкого рева.

Львы.

Мы будем в порядке?

Да. Не волнуйся.

Она снова легла и положила голову мне на грудь.

Поверь, сказал я. Я позабочусь о тебе.

7

Я проснулся незадолго до рассвета, расстегнул тихонько палатку и вышел на цыпочках. Тишина ботсванского утра. Я наблюдал, как стая карликовых гусей летела вверх по реке, смотрел, как антилопы пьют у кромки воды.

Пение птиц было невероятным.

Когда взошло солнце, я поблагодарил за этот день, а затем спустился в главный лагерь за тостом. Когда я вернулся, Мег, растянувшись на коврике, занималась йогой у реки.

Поза воина. Собака мордой вниз. Поза ребенка.

Когда она закончила, я объявил: Завтрак подан.

Мы ели под акацией, и она взволнованно спросила, какие планы на день.

Я приготовил пару сюрпризов.

Всё началось с утренней прогулки. Мы запрыгнули в старый бездверный грузовик Майка и рванули в зелень кустов. Солнце на щеках, ветер в волосах, мы мчались по ручьям, прыгали по холмам, выгоняли львов из густой травы. Спасибо, что устроили вчера такой шум, мальчики! Мы наткнулись на большое стадо жирафов, обдирающих верхушки деревьев, их ресницы напоминали грабли. Они кивнули, будто пожелав доброго утра.

Не все были столь дружелюбны. Проходя мимо огромного водопоя, мы увидели впереди облако пыли. Это нас встречал угрюмый бородавочник. Он отступил, когда мы остановились.

Бегемоты тоже воинственно фыркнули. Мы помахали им, отступили и запрыгнули обратно в грузовик.

Мы спугнули стаю диких собак, пытавшихся стащить дохлого буйвола у двух львиц. Это вряд ли бы закончилось добром. Мы оставили их в покое.

Золотистая трава качалась на ветру. Сухой сезон, объяснил я Мег. Воздух был тёплым, чистым, дышать было приятно. Мы устроили пикник, запивая еду сидром из Саванны. После этого мы пошли купаться в устье реки, держась подальше от крокодилов. Держись подальше от тёмной воды.

Я рассказал ей, что это самая чистая вода в мире, потому что она отфильтрована папирусом. Даже слаще, чем вода в древней купальне в Балморале, хотя… лучше не думать о Балморале.

До годовщины оставалось всего несколько недель.

В сумерках мы лежали на капоте грузовика и смотрели в небо. Когда появились летучие мыши, мы пошли искать Тидж и Майка. Мы включили музыку, смеялись, говорили, пели и снова поужинали у костра. Мег рассказала нам немного о своей жизни, о взрослении в Лос-Анжелесе, о том, с каким трудом стала актрисой, о быстрых поездках по прослушиваниям в ветхом внедорожнике, двери которого не всегда открывались, и приходилось лезть через багажник. Она рассказала о своём растущем портфолио в качестве предпринимателя, о своём веб-сайте, посвящённом образу жизни, у которого десятки тысяч подписчиков. В свободное время она занималась благотворительностью — особенно яростно относилась к женским проблемам.

Я заворожённо ловил каждое слово, а на заднем плане слышал свои мысли: Она идеальна, она идеальна, она идеальна..

Челси и Кресс часто упоминали о том, что я человек, ведущий двойную жизнь, как доктор Джекилл и мистер Хайд. Счастливый Спайк в Ботсване, глубоко раненый принц Гарри в Лондоне. Я никогда не мог объединить эти две свои стороны, и это беспокоило их, беспокоило меня, но с этой женщиной, я думал, я смогу. Я смогу быть Счастливым Спайком навсегда.

Вот только она не называла меня Спайком. К тому времени Мег стала называть меня Хаз.

Каждое мгновение той недели было откровением и благословением. И всё же каждое мгновение приближало нас к той мучительной минуте, когда нам придётся попрощаться. Обойти это было невозможно: Мег нужно было вернуться. Мне нужно было лететь в столицу Габороне на встречу с президентом Ботсваны, после чего я отправлялся в следующую поездку с друзьями.

Я бы отказался от поездки, сказал я Мег, но друзья никогда мне не простят.

Мы попрощались, а Мег заплакала.

Когда я увижу тебя снова?

Скоро.

Не скоро.

Отнюдь.

Тидж обняла её и пообещал заботиться о ней до полёта, до которого оставалось несколько часов.

Потом последний поцелуй. И волна.

Мы с Майком запрыгнули в его белый крузак и направились в аэропорт Мауна, где забрались в его маленький винтовой самолёт и, хоть это и разбило мне сердце, улетели.

8

Нас было 11. Марко, конечно. Ади, конечно. Два Майка. Брент. Биддердс. Девид. Джеки. Скиппи. Вив. Вся команда. Я встретился с ними в Мауне. Мы загрузили 3 серебристые плоскодонки и отправились в путь. Дни плавания, дрейфования, рыбалки, танцев. По вечерам мы становились довольно шумными и очень шаловливыми. По утрам жарили яичницу с беконом на костре, купались в холодной воде. Я пил коктейли и африканское пиво, а также принимал определённые вещества.

Когда стало очень жарко, мы решили прокатиться на гидроцикле. У меня хватило присутствия духа заранее вытащить свой iPhone из кармана и спрятать его под сиденьем гидроцикла. Я похвалил себя за такую осторожность. Затем Ади запрыгнул на заднее сиденье, а за ним последовал очень анархичный Джеки.

Вот вам и благоразумие.

Я сказал Джеки выйти. Трое — слишком много. Он меня не услышал.

Что я мог сделать?

Мы поехали.

Мы кружили, смеялись, пытались не наехать на бегемотов. Мы промчались мимо отмели, на которой спал, греясь на солнце, 10-футовый крокодил. Повернув гидроцикл влево, я увидел, как крокодил открыл глаза и скользнул в воду.

Через несколько мгновений с Ади слетела шляпа.

Вернись, вернись, сказал он.

Я сделал разворот, что было непросто с тремя людьми на борту. Я подвёл нас к шляпе, а Ади наклонился, чтобы схватить её. Джеки тоже наклонился, чтобы помочь. Мы все упали в реку.

Я почувствовал, как солнцезащитные очки соскользнули с лица, увидел, как они нырнули в воду. Я нырнул за ними. Когда я вынырнул, то вспомнил о крокодиле.

Я видел, что Ади и Джейки думают об одном и том же. Потом я посмотрел на гидроцикл. Плавающий на боку. Чёрт..

Мой айфон!

Со всеми фотографиями! И номерами телефонов!

МЕГ!

Гидроцикл остановился на отмели. Мы перевернули его вправо, и я схватил телефон с консоли. Он весь промок. Сломался. Все фотографии, которые мы сделали с Мег!

Плюс все наши сообщения!

Я знал, что поездка с этими парнями будет безумной, поэтому в качестве меры предосторожности перед отъездом отправил несколько фотографий Мег и другим друзьям. Тем не менее, остальные наверняка были потеряны.

Более того, как мне с ней связаться?

Ади сказал не волноваться, мол мы положим смартфон в рис, а это верный способ высушить его.

Мы сделали так через несколько часов, как только мы вернулись в лагерь. Мы погрузили телефон в большое ведро с сырым белым рисом.

Я посмотрел вниз, очень сомневаясь. Сколько времени это займёт?

День или два.

Не подходит. Мне он нужен прямо сейчас.

Майк и я разработали план. Я мог бы написать Мег письмо, которое он увезёт с собой в Маун. Затем Тидж сфотографирует письмо и отправит его Мег. (У неё в телефоне был номер Мег, так как я дал ей его, когда она впервые приехала за Мег в аэропорт).

Теперь мне оставалось только написать письмо.

Первой задачей было найти ручку у этих клоунов.

У кого-нибудь есть ручка?

Что?

Ручка.

У меня есть EpiPen[15]!

Нет! Ручка. Шариковая ручка! Королевство за ручку!

А-а… ручка. Ух ты!

Каким-то образом я нашел какую-то ручку. Следующей задачей было найти место для написания записки.

Я ушёл под дерево.

Задумался. Я смотрел в пустоту. Я писал:

Эй, красавица. Сдаюсь, ты поймала меня. Я не могу перестать думать о тебе, я скучаю по тебе. Сильно. Телефон утонул в реке. Грустно… Кроме того, я отлично провёл время. Жаль, тебя здесь нет.

Майк ушёл с письмом в руке.

Несколько дней спустя, завершив лодочную часть путешествия, мы вернулись в Маун.

Мы встретились с Тидж, которая тут же сказала: Расслабься, я уже получила ответ.

Значит, это был не сон. Мег была настоящей. Всё это было реально.

Среди прочего, Мег сказала в ответе, что ей не терпится поговорить со мной.

Ликуя, я отправился на вторую часть поездки в лес Мореми. На этот раз я принёс спутниковый телефон. Пока все заканчивали ужин, я нашёл поляну и залез на самое высокое дерево, думая, что приём будет лучше.

Я набрал Мег. Она ответила.

Прежде чем я успел заговорить, она выпалила: Я не должна этого говорить, но я скучаю по тебе!

Я тоже не должен этого говорить, но тоже скучаю по тебе!

А потом мы просто смеялись и слушали дыхание друг друга.

9

На следующий день я почувствовал огромное давление, когда сел писать следующее письмо. Парализующий случай писательского блока. Я просто не мог найти слов, чтобы выразить волнение, удовлетворение, тоску. Мои надежды.

Если уж я лишён лирического таланта, то мог бы придать письму красивый вид.

Увы, я не был в месте, благоприятствующем декоративно-прикладному искусству. Поездка теперь переходила к третьему этапу — 8-часовой поездки в никуда.

Что делать?

В перерыве я выпрыгнул из грузовика и побежал в кусты.

Спайк, ты куда?

Я не ответил.

Что с ним?

Бродить по этим местам не рекомендуется. Мы были глубоко в стране львов. Но я был одержим поиском… чего-нибудь.

Я спотыкался, шатался, ничего не видел, кроме бескрайней бурой травы. К какому чёрту на рога мы забрались?

Ади учил меня искать цветы в пустыне. Когда дело касалось терновника, он всегда говорил: проверяй самые высокие ветки. Так я и сделал. И конечно же, нашёл! Я взобрался на терновник, сорвал цветы, положил их в мешочек, висевший на плече.

Позже по дороге мы попали в леса мопане, где я заметил две ярко-розовые лилии.

Я тоже их сорвал.

Вскоре я собрал небольшой букет.

Вот мы и подошли к выжженной недавними пожарами части леса. Среди обугленной земли я заметил интересный кусок коры свинцового дерева. Я схватил его и сунул в сумку.

Мы вернулись в лагерь на закате. Я написал второе письмо, подпалил края бумаги, окружил её цветами и вложил в обожжённую кору, а затем сфотографировал на телефон Ади. Я отправил это Мег и считал секунды, пока не получил ответ, который она подписала «Твоя девушка».

Путём импровизации и абсолютной решимости мне каким-то образом удавалось на протяжении всей поездки оставаться на связи. Когда я, наконец, вернулся в Великобританию, я испытал огромное чувство выполненного долга. Я не позволил промокшим телефонам, пьяным приятелям, отсутствию мобильной связи или десятку других препятствий испортить начало этого прекрасного…

Как это назвать?

Сидя в Нотт Котт в окружении сумок, я смотрел на стену и задавал себе вопросы. Что это? Как это назвать?

Это…

То самое?

Я нашел её?

Наконец-то?

Я всегда говорил себе, что существуют твёрдые правила отношений, по крайней мере, когда дело касалось членов королевской семьи, и главное из них заключалось в том, что обязательно нужно встречаться с женщиной в течение 3 лет, прежде чем делать решительный шаг. Как ещё можно её узнать? Как ещё она может узнать о тебе и твоей королевской жизни? Как ещё вы оба можете быть уверены, что именно этого и хотите, что сможете это всё вынести?

Такое подходит не всем.

Но Мег казалась блестящим исключением из этого правила. Исключением всех правил. Я её сразу узнал, а она узнала меня. Настоящего меня. Может показаться опрометчивым, подумал я, может показаться нелогичным, но это правда: впервые я действительно почувствовал, что живу по-настоящему.

10

Безумное количество сообщений и звонков по FaceTime. Хотя мы были в тысячах миль друг от друга, на самом деле мы никогда не расставались. Я просыпался от сообщений. Мгновенно ответить. Затем: сообщение, другое, третье. Затем, после обеда: FaceTime. Затем, в течение всего дня: сообщение, сообщение, сообщение. Затем, поздно ночью, ещё один марафон FaceTime.

И все же этого было недостаточно. Мы отчаянно хотели снова увидеть друг друга. Мы выбрали последние дни августа, где-то через 10 дней, для нашей следующей встречи.

Мы договорились, что будет лучше, если она приедет в Лондон.

В важный день, сразу после прибытия, она позвонила, когда шла в свой номер в Soho House.

Я здесь. Приходи ко мне!

Я не могу, я в машине…

Что ты делаешь?

Кое-что для мамы.

Для мамы? Где?

В Элторпе.

А что такое Элторп?

Там живет дядя Чарльз.

Я сказал ей, что объясню позже. Мы так и не говорили обо всем этом…

Я был уверен, что она не гуглила меня, потому что она всегда задавала вопросы. Она, казалось, ничего не знала — так ободряет. Это показало, что она не впечатлена королевским статусом, что, по-моему, было первым шагом к тому, чтобы его вытерпеть. Более того, так как она не погрузилась глубоко в литературу, новости, её голова не была забита дезинформацией.

Возложив с Вилли цветы к маминой могиле, мы вместе поехали в Лондон. Я позвонил Мег, сказал ей, что еду. Я старался говорить равнодушно, не желая выдавать себя Вилли.

Она сказала, что есть секретный вход в отель. Затем грузовой лифт.

Её подруга Ванесса, которая работает в Soho House, встретила меня и проводила.

Всё шло по плану. Встретив Ванессу, я прошёл по лабиринту в недрах Soho House и наконец-то достиг двери Мег.

Я постучал и задержал дыхание, пока ждал.

Дверь открылась.

Эта улыбка.

Волосы частично закрывали ей глаза. Её руки тянулись ко мне. Она втянула меня внутрь и одним плавным движением поблагодарила подругу, а затем быстро захлопнула дверь, пока никто не заметил.

Я хотел предложить повесить табличку «Не беспокоить» на дверь.

Но не успел.

11

Утром нам нужна была еда.

Мы позвонили в службу обслуживания номеров. Когда они постучали в дверь, я отчаянно огляделся вокруг, чтобы найти место, чтобы спрятаться.

В комнате не было ничего. Ни шкафов, ни гардеробной.

Так что я лег на кровать и натянул пуховое одеяло на голову. Мег прошептала, чтобы я пошёл в ванную, но я предпочёл остаться в своём укрытии.

Увы, наш завтрак доставлял не просто какой-то анонимный официант. Его принес помощник менеджера отеля, которому нравилась Мег, и который нравился ей, поэтому он хотел поболтать. Он не заметил, что на подносе два завтрака. Он не заметил под одеялом ком в форме принца. Он говорил, говорил и рассказывал ей все самое последние новости, а мне в укрытии стало не хватать воздуха.

Слава Богу, что я тренировался ездить в багажнике полицейской машины Билли.

Когда он, наконец, ушёл, я сел, едва переводя дыхание.

Потом мы оба выдохнули, мы так смеялись.

Мы решили поужинать в тот вечер у меня, пригласить друзей. Мы будем готовить. Веселясь, мы говорили, что сначала надо купить еды. У меня в холодильнике не было ничего, кроме винограда и пирогов.

Мы можем пойти в Waitrose, сказал я.

Конечно, мы не могли пойти в Waitrose, вместе: иначе начнётся шумиха. Поэтому мы составили план, как делать покупки одновременно, параллельно и скрытно, не выдавая друг друга.

Мег пришла туда за несколько минут до меня. На ней была фланелевая рубашка, объёмное пальто и шапочка, но я всё равно удивился, что её никто не узнаёт. Конечно, многие британцы смотрели «Форс-мажоры», но никто не смотрел на неё. Я бы заметил её в тысячной толпе.

Кроме того, никто дважды не посмотрел на её тележку, на которой лежали чемоданы и две большие сумки Soho House с пушистыми халатами, которые она купила для нас при выезде.

В равной степени неузнанный, я схватил корзину и небрежно прошелся взад и вперёд по проходу. Рядом с фруктами и овощами я почувствовал, как она прошла мимо. На самом деле это была скорее пробежка, чем прогулка. Очень дерзкая. Мы скользнули глазами друг по другу, всего на мгновение, а затем быстро отвернулись.

Мег вырезала рецепт жареного лосося из Food & Wine, мы составили список и разделили его на две части. Она отвечала за поиск противня, а мне было поручено найти пергаментную бумагу.

Я написал ей: Что такое пергаментная бумага?

Она навела меня на цель.

Над головой.

Я обернулся. Она была в нескольких футах от меня и выглядывала из-за дисплея.

Мы оба рассмеялись.

Я снова посмотрел на полку.

Эта?

Нет, та, что рядом.

Мы захихикали.

Когда мы купили всё из списка, я расплатился на кассе, а затем написал Мег место, где мы должны были встретиться. Вниз по пандусу, под магазин, фургон с затемнёнными окнами. Несколько мгновений спустя, наши покупки были в багажнике, Билли Скала вёл фургон, и мы с рёвом вылетели с автостоянки, направляясь в Нотт Котт. Я смотрел на проносящийся мимо город, дома, людей и думал: Не могу дождаться, когда вы все с ней встретитесь.

12

Я был рад приветствовать Мег в своем доме, но также смущён. Нотт Котт не был дворцом. Нотт Котт примыкал к дворцу — это лучшее, что можно было сказать о нём. Я смотрел, как она идёт по дорожке перед домом через белый забор. К моему облегчению, она не выказала ни признака тревоги, ни малейшего намёка на разочарование.

Пока не попала внутрь. Затем она сказала что-то об общежитии.

Я огляделся. Она была права.

Британский флаг в углу. (Тот, которым я махал на Северном полюсе.) Старая винтовка на тумбе под телевизор. (Подарок из Омана, после официального визита.) Игровая приставка Xbox.

Просто место для хранения вещей, объяснил я, передвигая какие-то бумаги и одежду. Я здесь почти не бываю.

Дом также был построен для людей поменьше ростом, людей ушедшей эпохи. Таким образом, комнаты были крошечными, а потолки — низкими, как в кукольном домике. Я устроил ей быструю экскурсию, которая заняла 30 секунд. Осторожно, не стукнись головой!

До этого я никогда не замечал, насколько ветхой была мебель. Коричневый диван, коричневое кресло-мешок. Мег остановилась перед кресло-мешком.

Знаю. Знаю.

Гостями на ужине были кузина Юдж, её бойфренд Джек и мой приятель Чарли. Лосось получился превосходным, и все хвалили Мег за кулинарные таланты. Они также с жадностью слушали её рассказы. Они хотели услышать всё о "Форс-мажорах". И о её путешествиях. Я был благодарен за их интерес и теплоту.

Вино было таким же хорошим, как и компания, и его было много. После обеда мы перебрались в уютную комнату, включили музыку, надели дурацкие шляпы и танцевали. У меня осталось смутное воспоминание и зернистое видео на телефоне, где мы с Чарли катаемся по полу, а Мег сидит рядом и смеётся.

Затем мы перешли к текиле.

Помню, как Юдж обнимала Мег, будто они сёстры. Помню, как Чарли показал мне большой палец вверх. Помню, как подумал: Если встреча с остальными членами моей семьи пройдёт так же, мне не нужно другого дома. Но потом я заметил, что Мег плохо себя чувствует. Она жаловалась на расстройство желудка и выглядела ужасно бледной.

Я подумал: О, кто-то перебрал.

Она легла спать. После последней стопки "на сон грядущий" я проводил гостей и немного прибрался. Я лёг в постель около полуночи и вырубился, но проснулся в два часа ночи и услышал, как её рвало в ванной, ей и правда было плохо, но не из-за возлияний, как я себе надумал. Происходило что-то ещё.

Пищевое отравление.

Она рассказала, что ела кальмаров на обед в ресторане.

Британские кальмары! Тайна разгадана.

Сидя на полу, она тихо сказала: Пожалуйста, скажи, что не будешь держать мои волосы, пока меня тошнит.

Как хочешь.

Я потер ей спину и в конце концов уложил в постель. Слабая, почти плачущая, она сказала, что представляла совсем другой конец четвёртого свидания.

Стоп, сказал я. Заботиться друг о друге? В этом-то и дело.

Это любовь, подумал я, хотя мне удалось не произнести эти слова вслух.

13

Незадолго до возвращения Мег в Канаду, мы отправились на прогулку в сады Фрогмора.

Это было по пути в аэропорт.

Это моё любимое место, и оно понравилось и ей. Особенно она полюбила лебедей, и особенно одного, который был очень злым. (Мы назвали его Стивом.) Большинство лебедей злые, говорил я. Величественные, но злые.

Мы болтали о Юдж и Джеке, которых она любила. Мы говорили о работе Мег. Мы говорили о моей работе. Но в основном мы говорили о наших отношениях, о той теме, которая стала столь огромной, что казалась неисчерпаемой. Мы продолжили разговор, когда сели в машину и поехали в аэропорт, и продолжили разговор на автостоянке, где я её потихоньку высадил. Мы согласились, что если мы серьёзно настроены дать себе шанс, настоящий шанс, нам нужно серьёзно обо всём подумать. Что означало, среди прочего, дать клятву не проводить больше 2 недель друг без друга.

У нас обоих были отношения на расстоянии, и они всегда были тяжёлыми, и одной из причин тому было отсутствие серьёзных мыслей. Усилия. Надо было были бороться с расстоянием, победить его. То есть, путешествовать. Много-много путешествовать.

Увы, мои передвижения привлекали больше внимания прессы. Правительство нужно было предупреждено каждый раз, когда я пересекаю международные границы, да и местная полиция должна быть в курсе. Всех моих телохранителей пришлось перетасовать. Таким образом, бремя легло на Мег. В первые дни она должна была проводить время в самолётах, пересекая океан, при этом по-прежнему работая полный рабочий день над «Форс-мажорами». Много дней машина приезжала за ней в 4:15 утра, чтобы отвезти на съёмочную площадку.

Было несправедливо, что она взяла на себя это бремя, но, по её словам, она была готова. Нет выбора, сказала она. Альтернативой было не видеться со мной, а по её словам, это было невозможно.

В сотый раз с 1 июля у меня разбилось сердце.

Потом мы снова попрощались.

Увидимся через две недели.

Две недели. Боже. Да.

14

Вскоре после того дня Вилли и Кейт пригласили меня на ужин.

Они знали, что со мной что-то происходит, и хотели выяснить, что именно.

Я не был уверен, что готов рассказать им. Я пока не был уверен, что хочу, чтобы кто-то ещё знал о нас. Но затем, когда мы сидели в их комнате с телевизором, а племянники легли спать, момент казался подходящим.

Я вскользь упомянул, что в моей жизни появилась… новая женщина.

Вопросы полетели роем. Кто она?

Я расскажу вам, но, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, мне нужно, чтобы вы оба сохранили это в тайне.

Да, Гарольд, да, да — кто она?

Она актриса.

Ух?

Она американка.

Ах…

Она играет в сериале «Форс-мажоры».

Их рты открылись. Они переглянулись.

Потом Вилли повернулся ко мне и сказал: Да ну тебя!

Что?

Это невозможно.

Чего?

Невозможно!

Я был сбит с толку, пока Вилли и Кейт не объяснили, что они постоянными зрителями, нет, фанатами сериала «Форс-мажоры».

Отлично, подумал я, смеясь. Я беспокоился не об этом. Всё это время я думал, что Вилли и Кейт могут не принять Мег в семью, но теперь я должен был беспокоиться о том, что они будут преследовать её ради автографа.

Они засыпали меня вопросами. Я рассказал им немного о том, как мы познакомились, о Ботсване, о Waitrose, сказал им, как был поражен ею, но в целом то, что я им рассказал, было сильно ограничено. Я просто не хотел делиться слишком многим.

Я также сказал, что не могу дождаться, когда они встретятся с ней, что я с нетерпением жду, когда мы вчетвером проведём много времени вместе, и я в сотый раз признался, что это было моей давней мечтой — присоединиться к ним как равноправный партнёр. Стать четвёркой. Я столько раз говорил об этом с Вилли, и он всегда отвечал: Этого может и не случиться, Гарольд! И ты должен смириться с этим. Ну, теперь я чувствовал, что это должно произойти, и я сказал ему об этом, но он велел мне притормозить.

В конце концов, она американская актриса, Гарольд. Всё может случиться.

Я кивнул, но был немного обижен. Потом обнял его и Кейт и ушёл.

15

Мег вернулась в Лондон через неделю.

Октябрь 2016.

Мы пообедали с Марко и его семьёй, и я познакомил её с несколькими другими близкими друзьями. Всё хорошо. Она всем понравилась.

Ободрённый, я почувствовал, что пришло время познакомить её с семьёй.

Она согласилась.

Первая остановка, Королевская ложа. Встретиться с Ферги, потому что Мег уже была знакома её дочерью Юджи, и с Джеком, так что это казалось логичным шагом. Но когда мы приблизились к Королевской ложе, мне позвонили.

Сара "Ферги" Фергюссон

Там была бабушка.

Она появилась неожиданно.

Решила заскочить в замок по дороги из церкви.

Мег сказала: Здорово! Обожаю бабушек.

Я спросил, умеет ли она делать реверанс. Она сказала, что вроде умеет, но не могла понять, всерьёз ли я спрашиваю об этом.

Ты собираешься встретиться с королевой.

Знаю, но это же твоя бабушка.

Но она королева.

Мы съехали на подъездную дорожку, проехали по гравию и припарковались рядом с большой зелёной изгородью из самшита.

Ферги вышла на улицу, и будучи несколько взволнованной спросила: Ты умеешь делать реверанс?

Мег помотала головой. Ферги показала, а Мег повторила.

На более качественный урок у нас не было времени. Мы не могли заставить бабушку ждать.

Пока мы шли к двери, мы с Ферги наклонились к Мег, быстро шепча напоминания. Когда впервые встретишь королеву, то говори «Ваше Величество». Дальше просто «мэм».

Только что бы ты ни делала, не спорь с ней, — сказали мы оба, переговариваясь друг с другом.

Мы вошли в большую переднюю гостиную, и там была она. Бабушка. Монарх. Королева Елизавета II. Стоя посреди комнаты. Она слегка повернулась. Мег подошла прямо к ней и сделала безупречный глубокий реверанс.

Елизавета II

Ваше Величество. Приятно познакомиться.

Юдж и Джек были рядом с бабулей и, казалось, делали вид, что не знакомы с Мег. Они вели себя очень тихо, как и подобает. Каждый быстро поцеловал Мег в щеку, но это было чисто королевским поцелуем. Очень по-британски.

Рядом с бабушкой стоял какой-то тип, и я подумал: «Враг прямо по курсу». Мег посмотрела на меня в поисках подсказки, чтобы понять, кто он, но я ничего не мог поделать — я никогда его раньше не видел. Юдж прошептала мне на ухо, что он друг её мамы. Ах, хорошо. Я пристально посмотрел на него: Блестяще. Поздравляю с присутствием на одном из самых важных моментов в моей жизни.

Бабушка была одета для церкви: яркое платье и такая же шляпка. Цвет не помню, но он был ярким. Изысканным. Я видел, как Мег сожалеет, что одета в джинсы и чёрный свитер.

Я тоже сожалел, что стою в потёртых штанах. Мы этого не планировали, я хотел все рассказать бабушке, но она уже во всю расспрашивала Мег.

Отлично, сказали мы. Чудесно.

Мы спросили о церковной службе.

Она прошла прекрасно.

Всё было очень мило. Бабушка даже спросила Мег, что она думает о Дональде Трампе. (Это было как раз перед ноябрьскими выборами 2016 года, поэтому все в мире, казалось, думали и говорили о кандидате от республиканцев.) Мег считала политику пустой игрой, поэтому перевела тему на Канаду.

Бабушка прищурилась. Я думала, ты американка.

Да, но я уже 7 лет живу в Канаде по работе.

Бабушка казалась довольна. Канада — страна Содружества. Неплохо, неплохо.

Через 20 минут бабушка объявила, что ей пора. Дядя Эндрю, сидевший рядом с ней и держащий её сумочку, стал провожать её. Юдж тоже пошла за ней. Не дойдя до двери, бабушка оглянулась, чтобы попрощаться с Джеком и другом Ферги.

Она встретилась глазами с Мег, помахала рукой и тепло улыбнулась. До свидания.

До свидания. Приятно познакомиться, мэм, ответила Мег, снова сделав реверанс.

Все хлынули в комнату после того, как она уехала. Юдж и Джек стали прежними, и кто-то предложил выпить.

Да, пожалуйста.

Все хвалили Мег за реверанс. Такой хороший! Так глубокий!

Через мгновение Мег спросила меня что-то о помощнике королевы.

Я спросил, кого она имеет в виду.

Ну, тот мужчина, который держал её сумку. Который проводил ее до двери.

Это был не помощник.

Кто это был?

Это был её второй сын. Эндрю.

Она определенно не гуглила нас.

Принц Эндрю, герцог Йоркский[16]

16

Следующим был Вилли. Я знал, что он убьёт меня, если ожидание затянется хоть на минуту. Итак мы с Мег заскочили к ним однажды днём. Подойдя к квартире 1А, под огромной аркой, через двор, я занервничал больше, чем перед встречей с бабушкой.

Я спросил себя, почему.

В голову не пришло никакого ответа.

Мы поднялись по серым каменным ступеням, позвонили в колокольчик.

Нет ответа.

Некоторое время спустя приодетый старший брат открыл дверь. Хорошие брюки, красивая рубашка, расстегнутый воротник. Я представил Мег, которая наклонилась и обняла его, что совершенно его напугало.

Он отшатнулся.

Вилли не часто обнимал незнакомцев. В то время как Мег часто обнимала их. Момент был классическим столкновением культур, как фонарик-факел, который показался мне одновременно забавным и очаровательным. Однако позже, оглядываясь назад, я задавался вопросом, было ли это чем-то большим. Может быть, Вилли ожидал, что Мег сделает реверанс? Протоколом предписывалось делать реверанс при первой встрече с членом королевской семьи, но она не знала, и я не сказал ей. При встрече с бабушкой я ясно дал понять — это королева. Но при встрече с братом это был просто Вилли, который фанател от "Форс-мажоров".

Как бы то ни было, Вилли справился с этим. Он обменялся с Мег несколькими тёплыми словами прямо у двери, на клетчатом полу в вестибюле. Затем нас прервал его спаниель Лупо, залаяв так, словно мы грабители. Вилли заставил Лупо замолчать.

Где Кейт?

С детьми.

Ох, очень жаль. До следующего раза.

Затем пришло время прощаться. Вилли нужно было закончить упаковку вещей, а нам нужно было идти. Мег поцеловала меня и сказала, чтобы мы оба весело провели выходные на охоте, а затем уехала, чтобы провести первую ночь в одиночестве в Нотт Котт.

Следующие несколько дней я не мог перестать говорить о ней. Теперь, после встречи с бабушкой, с Вилли, когда она больше не была секретом в семье, мне так много нужно было сказать. Брат слушал внимательно и всегда сдержанно улыбался. Скучно слушать, как болтает какой-то помешанный, я знаю, но я не мог остановиться.

К чести брата, он не дразнил меня, не велел мне заткнуться. Наоборот, он сказал то, на что я надеялся.

Рад за тебя, Гарольд.

17

Несколько недель спустя мы с Мег въехали через ворота в пышные сады Кларенс-Хауса, от которых у Мег перехватило дыхание.

Ты должна увидеть их весной. Па спроектировал их сам.

Я добавил: В честь Ган-Ган, понимаешь. Она жила здесь до него.

Я также упомянул, что жил здесь, в Кларенс-Хаусе, с 19 до 28 лет. Когда я съехал, Камилла сделала из моей комнаты себе гардеробную. Я старался не обращать на это внимания. Но когда увидел это впервые, мне это не совсем понравилось.

Мы остановились у входной двери. Пять часов, ровно. Не хотелось бы опаздывать.

Мег выглядела прекрасно, и я сказал ей об этом. На ней было чёрно-белое платье с пышной юбкой, расшитой цветами, и когда я положил руку ей на спину, то почувствовал, насколько нежной была ткань. Её волосы были распущены, потому что я предложил ей носить их именно так. Па любит, когда у женщин волосы распущены. Бабушка тоже. Она часто комментировала «красивую гриву Кейт».

Мег была немного накрашена, что я тоже посоветовал ей перед мероприятием. Па не одобрял женщин, которые много красились.

Дверь открылась, и нас встретил дворецкий па, гуркха. И Лесли, его давний управляющий, который также работал на Ган-Ган. Нас вели по длинному коридору, мимо больших картин и зеркал с позолоченными краями, по ярко-красному ковру с такого же цвета дорожкой, мимо большого стеклянного шкафа, наполненного блестящим фарфором и изысканными реликвиями, вверх по скрипучей лестнице, поднимавшейся 3 три ступени и уходившей вправо, потом ещё 12 ступеней вверх, затем снова направо. Там, наконец, на площадке стоял па.

Рядом с ним стояла Камилла.

Мы с Мег несколько раз репетировали этот момент. Сделаешь реверанс па. Скажешь "ваше королевское высочество" или "сэр". Можешь позволить поцелуй в каждую щеку, если он наклонится, а если нет, то просто рукопожатие. Для Камиллы никакого реверанса. Это не обязательно. Просто быстрый поцелуй или рукопожатие.

Никакого реверанса? Ты уверен?

Я считал, что не стоит.

Мы все прошли в большую гостиную. По дороге па спросил Мег, правда ли, как ему сказали, что она звезда американского сериала! Она улыбнулась. Я улыбнулся. Мне отчаянно хотелось сказать: Американский сериал? Нет, это скорее о нашей семье, па.

Мег рассказала, что снимается в сериале, который показывают вечером. О юристах. Называется "Форс-мажоры".

Чудесно, сказал па. Великолепно.

Мы подошли к круглому столу, накрытому белой скатертью. Рядом стояла тележка с чаем: медовик, оладьи, бутерброды, тёплые пышки, крекеры со сливочной начинкой, тёртый базилик — так любимый папой. Всё скрупулёзно разложено. Па сидел спиной к открытому окну, как можно дальше от потрескивающего огня. Камилла села напротив него, спиной к огню. Мы с Мег сели между ними, друг напротив друга.

Я проглотил пышку, Мег съела два бутерброда с копчёным лососем. Мы были голодны. Мы так нервничали весь день, что ничего не ели.

Па предложил ей оладий. Они ей понравились.

Камилла спросила, какой чай предпочитает Мег: чёрный или зелёный, и Мег извинилась за то, что не знакома с его разновидностями. Я думала, что чай это просто чай. Это вызвало бурную дискуссию о чае, вине и других напитках. О британизмах и американизмах, а затем мы перешли к более широкой теме «то, что нравится нам всем», что привело нас прямо к собакам. Мег рассказала о двух своих любимцах, Богарте и Гае, которых она спасла. У Гая была особенно грустная история. Мег нашла его в приюте в Кентукки после того, как кто-то бросил его в глухом лесу без еды и воды. Она объяснила, что биглей усыпляют в Кентукки больше, чем в любом другом штате, и когда она увидела Гая на сайте приюта, то влюбилась в него.

Я видел, как погрустнело лицо Камиллы. Она покровительствовала приюту для собак и кошек, поэтому подобные истории всегда её сильно задевали. Па тоже. Ему невыносима была мысль о страданиях животных. Он, несомненно, вспомнил тот случай, когда его любимый пёс Пух заблудился на тетеревиных болотах в Шотландии — вероятно, в кроличьей норе — и больше его никто не видел.

Разговор был лёгким, мы все четверо болтали одновременно, но потом па и Мег перешли к тихой беседе, а я повернулся к Камилле, которая, казалось, больше стремилась подслушать, чем разговаривать с пасынком, но, увы, ей пришлось общаться со мной.

Вскоре мы все поменялись. Как странно, подумал я, что мы просто инстинктивно соблюдаем тот же протокол, что и на официальном ужине с бабушкой.

В конце концов разговор снова расширился, чтобы включить всех. Мы говорили об актёрском мастерстве и искусстве в целом. Должно быть в этом деле большая конкуренция, сказал па. У него было много вопросов о карьере Мег, и он выглядел впечатлённым тем, как она отвечала. Её уверенность и ум, как мне показалось, застали его врасплох.

А потом наше время истекло. У па и Камиллы была ещё одна встреча. Королевская жизнь.

Сильно регламентированная, распланированная и так далее.

Я сделал мысленную пометку о том, чтобы позже объяснить всё это Мег.

Мы встали. Мег наклонилась к па. Я вздрогнул. Как и Вилли, па не любил обниматься. К счастью, она потянулась к нему по-британски, щека к щеке, что ему понравилось.

Я водил Мег в Кларенс-Хаусе по пышным благоухающим садам, чувствуя нарастающее ликование. Ну вот и всё, подумал я. Добро пожаловать в семью.

18

Я прилетел в Торонто. Конец октября 2016 года. Мег была рада показать мне свою жизнь, своих собак и свой маленький домик, который она обожала. И мне не терпелось увидеть всё это, узнать о ней всё до мельчайших подробностей. (Хотя я и раньше ненадолго приезжал в Канаду, это был мой первый полноценный визит.) Мы выгуливали собак на равнинах и парках. Мы исследовали малонаселённые закоулки её района. Торонто — это не Лондон, но и не Ботсвана. Так что будьте всегда осторожны, говорили мы. Не открывайтесь миру. Продолжайте носить маскировку.

К слову о маскировке. Мы пригласили Юдж и Джека присоединиться к нам на Хэллоуин, а ещё лучшего друга Мег — Маркуса. В Soho House в Торонто была большая вечеринка на тему «Апокалипсис». Требовалось одеться соответственно.

Я пробормотал Мег, что мне не везёт с тематическими костюмированными вечеринками, но я бы попробовал ещё раз. За помощью с моим костюмом я обратился к другу, актеру Тому Харди.

Я позвонил ему, чтобы спросить, могу ли я одолжить его костюм Безумного Макса.

Весь?

Да, пожалуйста, приятель! Весь комплект.

Он дал мне его до того, как я уехал из Британии, и теперь я примерял его в маленькой ванной Мег. Когда я вышел, она залилась смехом.

Том Харди

Это было забавно. И немного страшно. Но главное было то, что меня было не узнать.

На Мег тем временем были рваные чёрные шорты, камуфляжный топ и чулки в сеточку.

Если это Апокалипсис, подумал я, то это идеальный конец света.

Вечеринка была громкой, тёмной, пьяной — идеально. Несколько человек окинули взглядом Мег, ходившую по комнатам, но никто не взглянул на её спутника. Я хотел бы носить эту маскировку каждый день. Я хотел бы использовать её на следующий день и навестить её на съёмках «Форс-мажоров».

Опять же, может и не хотел бы. Я совершил ошибку, погуглив и посмотрев некоторые из её любовных сцен. Я был свидетелем того, как она с коллегой терзали друг друга в каком-то офисе или в конференц-зале… Потребовалась бы электрошоковая терапия, чтобы выкинуть эти образы из моей головы. Мне не нужно было видеть такие вещи вживую. Тем не менее, вопрос был спорным: завтра было воскресенье, поэтому у неё выходной.

А потом всё стало спорным, все изменилось навсегда, потому что на следующий день стало широко известно о наших отношениях.

Что ж, сказали мы, с тревогой глядя в телефоны, рано или поздно это бы произошло.

На самом деле, нас заранее предупредили, что это может произойти в этот же день. Перед тем, как отправиться на хэллоуинский апокалипсис, нас предупредили, что грядёт ещё один апокалипсис. Ещё одно доказательство того, что у вселенной злое чувство юмора.

Мег, ты готова к тому, что нас ждёт?

Вроде. А ты?

Да.

Мы сидели на ее диване за несколько минут до моего отъезда в аэропорт.

Ты боишься?

Да. Нет. Может быть.

На нас будут охотиться. Этого не избежать.

Я просто буду относиться к этому так, как будто мы в кустах.

Она напомнила мне о моё обещание в Ботсване, когда рычали львы.

Поверь мне. Я позабочусь о тебе.

Она поверила мне.

К тому времени, как я приземлился в аэропорту Хитроу, история… закончилась?

Всё это было неподтверждённым, и фотографий не было, так что и подпитывать сплетни было нечем.

Минута передышки? Может быть, подумал я, все будет хорошо.

Нет. Это было затишье перед дерьмовой бурей.

19

В те первые часы и дни ноября 2016 года каждые несколько минут наблюдался новый минимум. Я был потрясён и ругал себя за то, что был шокирован. И за неподготовленность. Я был готов к обычному безумию, стандартной клевете, но не ожидал такого уровня безудержной лжи.

Прежде всего, я не был готов к расизму. К завуалированному расизму, вопиющему, вульгарному расизму.

Daily Mail взяла на себя инициативу. Заголовок: Девушка Гарри родом (почти) прямо из Комптона.

Подзаголовок: Обнаружен разрушенный бандитами дом её матери — так он заглянет на чай?

Другой таблоид бросился в драку с другим заголовком: Гарри женится на королеве гангстеров?

Моё лицо застыло. Кровь остановилась. Я был зол, но больше: было стыдно. Моя родина?

Делает это? С ней? С нами? Серьёзно?

И будто заголовок был недостаточно позорным, Mail добавляла, что Комптон стал местом совершения 47 преступлений только за последнюю неделю. 47, представьте себе. Неважно, что Мег никогда не жила в Комптоне, даже рядом с ним. Она жила в получасе езды от Комптона, так же далеко, как Букингемский дворец от Виндзорского замка. Но забудьте об этом: даже если бы она жила в Комптоне много лет назад или сейчас, что с того? Кого волнует, сколько преступлений совершено в Комптоне или где-либо ещё, если их совершала не Мег?

День или два спустя издание снова показало себя, на этот раз со статьёй сестры бывшего мэра Лондона Бориса Джонсона, в которой предсказывалось, что Мег… что-то сделает… генетически… с королевской семьей. «Если возникнут проблемы из-за её предполагаемого союза с принцем Гарри, Виндзоры соединят свою водянистую, жидкую голубую кровь, бледную кожу Спенсеров и рыжие волосы с такой богатой и экзотической ДНК».

Сестра Джонсона также высказала мнение, что мать Мег, Дориа, была «не с той стороны дороги», и в качестве бескомпромиссного доказательства привела дреды Дории. Эта грязь доносилась до 3 миллионов британцев о Дории, прекрасной Дории, родившейся в Кливленде, штат Огайо, выпускнице средней школы Фэйрфакса, в районе Лос-Анжелеса, где жили представители среднего класса.

The Telegraph вступила в бой с чуть менее отвратительной, но столь же безумной статьёй, в которой автор со всех сторон исследовал животрепещущий вопрос о том, имею ли я законное право жениться на (ах!) разведённой.

Боже, они уже покопались в её прошлом и узнали о первом браке.

Неважно, что мой отец, разведённый, в настоящее время тоже женат на разведённой, или моя тётя, принцесса Анна, повторно вышла замуж. Этот список можно продолжить. В 2016 году британская пресса восприняла развод как нечто неприемлемое.

Затем The Sun прочесала социальные сети Мег, обнаружила старую фотографию, на которой она была с подругой и профессиональным хоккеистом, и создала сложную историю о бурном романе Мег и хоккеиста. Я спросил об этом Мег.

Нет, он встречался с моей подругой. Я познакомила их.

Поэтому я попросил юриста дворца связаться с этой газетой и сказать им, что эта история была категорически ложной и клеветнической, и немедленно удалить её.

В ответ газета пожала плечами и подняла средний палец.

Вы ведёте себя опрометчиво, заявил адвокат дворца газете.

Журналисты лишь лениво зевнули в ответ.

Мы уже точно знали, что газеты наняли частных сыщиков для Мег и для всех в её кругу, в её жизни, даже для многих не в её жизни, поэтому мы знали, что они были экспертами по её прошлому и бойфрендам. Они были Мег-экспертами; они знали о Мег больше, чем кто-либо в мире, кроме самой Мег, и поэтому они знали, что каждое слово, написанное ими о ней и хоккеисте, было мусором. Но на неоднократные предупреждения дворцового юриста они продолжали не отвечать, что было равносильно издевательской насмешке:

Нам. До. Лампочки.

Я встретился с адвокатом, пытаясь придумать, как защитить Мег от этого нападения и всех остальных. Я проводил за этим делом большую часть каждого дня, с того момента, как открывал глаза и до глубокой ночи, всё пытаясь остановить их.

Подайте на них в суд, повторял я адвокату снова и снова. Он снова и снова объяснял, что газетам только этого и нужно. Они жаждут, чтобы я подал в суд, потому что если я подам в суд, это подтвердит отношения, и тогда они действительно бросятся в атаку.

Я чувствовал кипел от ярости. И чувства вины. Я заразил Мег и её мать заразой, иначе известной как моя жизнь. Я обещал ей, что позабочусь о ней, и сам же бросил её в самый центр этой опасности.

Когда я не беседовал с адвокатом, я был со пиар-менеджером Кенсингтонского дворца, Джейсоном. Он был очень умен, но, на мой взгляд, слишком хладнокровно относился к разворачивающемуся кризису. Он уговаривал меня ничего не делать. Ты просто будешь кормить троллей. Молчание — лучший вариант.

Но молчать было нельзя. Из всех вариантов молчание было наименее желательным, наименее оправданным. Мы не могли просто позволить прессе так поступать с Мег.

Даже после того, как я убедил его, что нам нужно что-то делать, что-нибудь сказать, что угодно, Дворец сказал «нет». Придворные изо всех сил сдерживали нас. Ничего не поделаешь, говорили они. И поэтому ничего не будет сделано.

Я принимал это как окончательный ответ. Пока я не прочитал эссе в Huffington Post. Автор сказал, что следовало ожидать мягкой реакции британцев на этот взрыв расизма, поскольку они являются наследниками расистских колонизаторов. Но что действительно «непростительно», добавил он, так это моё молчание.

Моё молчание.

Я показал эссе Джейсону и сказал, что нам нужно немедленно исправить ситуацию. Больше никаких споров, никаких дискуссий. Нам нужно сделать заявление.

Через день у нас был черновик заявления. Сильный, точный, злой, честный. Я не думал, что это будет конец, но, это могло быть, началом конца.

Я перечитал его в последний раз и попросил Джейсона отдать в печать.

20

Всего за несколько часов до публикации заявления, Мег ехала ко мне. Она поехала в международный аэропорт Пирсон в Торонто, папарацци преследовали её, и она осторожно пробиралась сквозь толпы путешественников, чувствуя себя нервной и незащищённой. Зал ожидания был полон, поэтому представитель Air Canada сжалился над ней и спрятал в боковой комнате. Он даже принес ей тарелку с едой.

Когда она приземлилась в Хитроу, моё заявление было повсюду. Но ничего не изменилось. Натиск продолжался.

На самом деле, после моего заявления начались уже другие проблемы — со стороны моей семьи. Па и Вилли были в ярости. Они устроили мне нагоняй. Моё заявление выставило их в дурном свете, сказали оба.

С какой стати?

Потому что они никогда не делали заявлений в защиту своих подруг или жён, когда тех преследовали.

Так что этот визит не был похож на предыдущие. Как раз наоборот. Вместо того, чтобы гулять по садам Фрогмора, или сидеть у меня на кухне, мечтательно рассуждая о будущем, или просто знакомиться друг с другом, мы были в стрессе, встречались с юристами, искали способы борьбы с этим безумием.

Как правило, Мег не заглядывала в Интернет. Она хотела защититься, не допустить попадания этого яда в свой мозг. Умное решение. Но ненадёжное, если мы собирались вести битву за её репутацию и физическую безопасность. Мне нужно было точно знать, что правда, а что ложь, а это означало спрашивать её каждые несколько часов о чём-то ещё, что появилось в сети.

Это правда? Это правда? Есть ли в этом хоть доля правды?

Она часто начинала плакать. Почему они так говорят, Хаз? Я не понимаю. Они это специально выдумывают?

Да, это они могут. И да, они это делают.

Тем не менее, несмотря на нарастающий стресс, ужасное давление, нам удалось сохранить неотъемлемую связь, ни разу не срываясь друг на друга за эти несколько дней. Когда подошли последние часы её визита, мы были вместе, счастливы. Мег сказала, что хочет приготовить мне особый прощальный обед.

В моем холодильнике, как обычно, ничего не было. Но дальше по улице был Whole Foods. Я дал ей указания: самый безопасный маршрут — мимо дворцовой охраны, поверни направо, в сторону Кенсингтонского дворцового сада, вниз по Кенсингтон-Хай-стрит, мимо полицейского барьера, поверни направо, и ты увидишь Whole Foods. Он огромен, ты его не пропустишь.

У меня была встреча, но я планировал успеть к ужину.

Бейсболка, куртка, голову не поднимай, боковые ворота. Ты будешь в порядке, я обещаю.

Два часа спустя, когда я вернулся домой, я нашел её безутешной, рыдающей, трясущейся.

Что такое? Что случилось?

Ей едва удалось рассказать.

Она оделась так, как я советовал, и радостно и анонимно бегала взад и вперёд по проходам супермаркета. Но когда она ехала по эскалатору, к ней подошёл мужчина. Простите, вы не знаете, где выход?

О, да, я думаю, это просто здесь, слева.

Опа! Вы снимаетесь в том сериале — "Форс-мажоры", я прав? Моя жена обожает вас.

Это так мило! Спасибо. Как вас зовут?

Джефф.

Приятно познакомиться, Джефф. Пожалуйста, скажите ей, что я сказала спасибо за то, что она смотрит сериал.

Я передам. Могу с вами сфоткаться… ну, для мамы?

Вроде, вы говорили, что сериал смотрит жена.

Ой. Ну да…

Извините, я сегодня просто закупаюсь продуктами.

Он изменился в лице. Ну, если нельзя сфотографироваться вместе с вами… никто не запретит мне сфотографировать тебя одну!

Он выхватил телефон и последовал за ней к прилавку гастронома, фотографируя, как она смотрит на индейку. «К чёрту индейку», — подумала она и заторопилась к кассе. Он последовал за ней и туда.

Она встала в очередь. Перед ней стояли ряды журналов и газет, и на всех них, под самыми возмутительными и отвратительными заголовками… была она. Это заметили и другие покупатели. Смотрели журналы, смотрели на неё, а затем как зомби вытащили телефоны.

Мег поймала взгляд двух кассиров, которые жутко улыбались. Заплатив за продукты, она вышла на улицу и наткнулась на группу из четырёх мужчин, нацеливших на неё айфоны. Она опустила голову и помчалась по Кенсингтон-Хай-стрит. Она была уже почти дома, когда из садов Кенсингтонского дворца выехала карета, запряженная лошадьми. Какой-то парад, дворцовые ворота заблокированы. Её заставили вернуться по главной дороге, где четверо мужчин снова учуяли запах добычи и преследовали её до самых главных ворот, выкрикивая её имя.

Когда она, наконец, добралась до Нотт Котт, она обзвонила своих лучших подруг, каждая из которых спрашивала: Стоит ли он этого, Мег? Кто-нибудь стоит такого?

Я обнял её, сказал, что сожалею. Мне было очень жаль.

Мы просто обнимали друг друга, пока я медленно не ощутил вкуснейшие запахи.

Я огляделся. Подожди. Хочешь сказать… после всего этого… ты ещё и приготовила ужин?

Я хотела накормить тебя перед отъездом.

21

Три недели спустя я проходил тест на ВИЧ в клинике на Барбадосе.

С Рианной.

Вот она — королевская жизнь.

Поводом стал предстоящий Всемирный день борьбы со СПИДом, и в последнюю минуту я попросил Рианну присоединиться ко мне и помочь повысить осведомлённость населения Карибского бассейна. К моему удивлению, она согласилась.

Рианна

Ноябрь 2016 г.

Важный день, жизненно важное дело, но мои мысли были где-то далеко. Я беспокоился о Мег. Она не могла пройти домой, потому что её дом был окружен папарацци. Она не могла поехать к матери в Лос-Анжелесе, потому что его тоже окружили фотографы. Одна с этой ситуацией, у неё был перерыв между съёмками, потому что приближался День Благодарения. Я связался с друзьями, у которых пустовал дом в Лос-Анжелесе, и они с радостью предложили его ей. На тот момент проблема была решена, но тем не менее, я тревожился и был крайне враждебно настроен к прессе, которая окружила меня.

Всё те же королевские репортёры…

Глядя на них всех, я думал: Я тоже соучастник всего этого.

И вот, мне воткнули иглу в палец. Я смотрел, как брызнула моя кровь, и вспоминал всех: друзей и незнакомцев, однополчан, журналистов, писателей, одноклассников, которые когда-либо называли меня и мою семью обладателями голубой крови. Это старое прозвище аристократии, королевской власти. Я задавался вопросом, откуда оно взялось. Кто-то сказал, что наша кровь голубая, потому что она холоднее, чем у других, но это же неправда, не так ли? Моя семья всегда говорила, что кровь голубая, потому что мы особенные, но это тоже не могло быть правдой. Я смотрел на то, как медсестра забирала кровь и думал: Она красная, как и у всех.

Я повернулся к Рианне, чтобы поболтать, пока мы ждём результата. Отрицательный.

Теперь мне просто хотелось сбежать, найти где-нибудь Wi-Fi, чтобы связаться с Мег. Это было невозможно, у меня был плотный список встреч и мероприятий — королевский график, который не оставлял места для такой лазейки. А потом мне пришлось спешить обратно к ржавому кораблю торгового флота, который вёз меня по Карибскому морю.

Когда я в ночи добрался до корабля, сигнал Wi-Fi практически пропадал. Я мог только написать Мег, и только стоя на скамейке своей каюты, прислоняя телефон к иллюминатору. Мы переписывались достаточно долго, чтобы я смог узнать, что она добралась до дома моих друзей и теперь в безопасности. Более того, её мать и отец смогли проникнуть внутрь и провести с ней День Благодарения. Однако её отец принес охапку газет, о которых ему необъяснимым образом хотелось поговорить. Разговор не заладился и он ушёл пораньше.

Пока она рассказывала мне эту историю, у меня отключился Wi-Fi.

Торговое судно с пыхтением двинулось к следующему пункту назначения.

Я отложил телефон и посмотрел в иллюминатор на тёмное море.

22

МЕГ, ВОЗВРАЩАЯСЬ ДОМОЙ СО съёмочной площадки, заметила, что за ней следуют 5 машин.

Её начали преследовать.

В каждой машиной сидел мужчина сомнительного вида. Похожий на волка.

В Канаде была зима, так что дороги покрылись льдом. К тому же, судя по тому, как машины крутились вокруг неё, подрезали, проезжали на красный свет, догоняли, а также пытались сфотографировать, она была уверена, что попадёт в аварию.

Она приказала себе не паниковать, сосредоточиться на дороге, не давать им то, чего они хотят. Потом она позвонила мне.

Я был в Лондоне, в собственной машине, за рулем сидел телохранитель, и её плачущий голос вернул меня в детство. В Балморал. Она не выжила, дорогой мальчик. Я умолял Мег сохранять спокойствие, не отрываться от дороги. Мои навыки авиадиспетчера взяли верх. Я уговорил её сходить в ближайший полицейский участок. Когда она вышла из машины, я услышал на заднем плане, как папарацци провожают её до двери.

Давай, Меган, улыбнись нам!

Щёлк, щёлк, щёлк.

Она рассказала полиции о том, что происходит, умоляла их о помощи. Они сочувствовали ей или говорили, что сочувствуют, но она публичная фигура, поэтому они настаивали, что ничего нельзя сделать. Она вернулась в машину, папарацци снова окружили её, а я по телефону проводил её до дома, через парадную дверь, где она чуть не упала.

Я тоже чуть не свалился, почти. Я чувствовал себя беспомощным, и это, как я понял, было моей ахиллесовой пятой. Я мог бы справиться много с чем, пока нужно что-то делать. Но когда я ничего не могу делать… Хотелось конкретно сдохнуть.

Дома Мег тоже не дали передохнуть. Как и каждый предыдущий вечер, папарацци и так называемые журналисты постоянно стучали ей в дверь, звонили в колокольчик. Её собаки сходили с ума. Они не могли понять, что происходит, почему она не открывает дверь, почему дом в осаде. Пока они выли и ходили кругами, она укрылась в углу своей кухни, на полу. После полуночи, когда всё стихло, она осмелилась выглянуть сквозь жалюзи и увидела мужчин, спящих снаружи в машинах с работающими двигателями.

Соседи сказали Мег, что их тоже преследовали. Мужчины ходили туда-сюда по улице, задавали вопросы, предлагали суммы денег за любой лакомый кусочек о Мег — или ещё лучшую сочную ложь. Один сосед сообщил, что ему предложили целое состояние, чтобы установить на крыше потоковые камеры прямого эфира, направленные на окна Мег. Другой сосед на самом деле принял предложение, присобачил камеру к крыше и направил её прямо на задний двор Мег. Она снова связалась с полицией, которая снова ничего не сделала. Ей сказали, что законы Онтарио этого не запрещают. Если сосед физически не вторгался, он может установить у себя дома хоть телескоп Хаббл и направить его на её задний двор, без проблем.

Между тем, в Лос-Анжелесе её мать преследовали каждый день, до дома и обратно, в прачечную и обратно, на работу и с работы. О ней тоже писали всякие истории. В одной такой её назвали "трейлерным мусором". В другой — "наркошей". На самом деле, она работала в клинике паллиативной помощи. Она путешествовала по всему Лос-Анжелесу, чтобы помочь людям в конце их жизни.

Папарацци взбиралась на стены и заборы многих пациентов, которых она посещала. Другими словами, каждый день появлялся кто-то ещё, у которого, подобно мамочке, последним, что он слышал на земле… был щелчок камеры.

23

Мы воссоединились. Тихая ночь в Нотт Котт, готовим ужин вместе.

Декабрь 2016 года.

Мы с Мег обнаружили, что у нас одна и та же любимая еда: жареная курица.

Я не знал, как её готовить, поэтому в ту ночь она учила меня.

Я помню тепло кухни, чудесные запахи. Лимонные клинья на разделочной доске, чеснок и розмарин, подливка пузырится в кастрюле.

Я помню, как втирал соль в кожу птицы, а затем открывал бутылку вина.

Мег включила музыку. Она расширяла мои горизонты, приучала меня к фолк-музыке и соулу, Джеймсу Тейлору и Нине Симон.

Это новый рассвет. Это новый день.

Наверное, вино ударило мне в голову. Может быть, я переутомился от борьбы с прессой. Почему-то, когда разговор принял неожиданный оборот, я стал обидчивым.

Потом разозлился. Непропорционально, небрежно сердитый.

Мег сказала что-то, что я не так понял. Отчасти это была культурная разница, отчасти языковой барьер, но в ту ночь я также был слишком чувствителен. Я подумал: почему она на меня напала?

Я огрызнулся на неё, говорил с ней резко, жестоко. Когда слова слетели с моих губ, я почувствовал, как всё в комнате остановилось. Даже Нина Симон, казалось, сделала паузу. Мег вышла из комнаты, исчезнув на целых 15 минут.

Я пошел и нашел её наверху. Она сидела в спальне. Она была спокойна, но сказала в тихом, ровном тоне, что никогда не потерпит, чтобы с ней так говорили.

Я кивнул.

Она хотела знать, откуда это взялось.

Я не знаю.

Ты когда-нибудь слышал, чтобы мужчина так говорил с женщиной? Ты слышал, чтоб так говорили взрослые, когда был маленьким?

Я прочистил горло, отвернулся. Да.

Она не собиралась терпеть такого партнера. Или родственника. Такую жизнь. Она не собиралась воспитывать детей в атмосфере гнева или неуважения. Она всё это выложила, супер— ясно. Мы оба знали, что мой гнев вызван не нашим разговором. Это пришло откуда-то глубоко внутри, где ещё нужно было покопаться, и было очевидно, что с этим мне может понадобиться помощь.

Я сказал я ей, что уже ходил к психологу. По рекомендации Вилли. Но никогда не находил нужного человека. Не помогло.

Нет, она сказала тихо. Попробуй ещё раз.

24

Мы покинули Кенсингтонский дворец на тёмной машине, совершенно другой машине без опознавательных знаков, оба прятались сзади. Мы проехали через задние ворота около 18:30. Телохранители сказали, что за нами не следят, поэтому, когда мы застряли в пробке на Риджент-стрит, мы выскочили. Мы шли в театр и не хотели привлекать внимание, приехав после начала спектакля. Мы так старались не опаздывать и смотрели часы, что не заметили, как "они" пасут нас — в наглом нарушении законов о преследовании.

Они сфотографировали нас рядом с театром. Из движущегося транспортного средства через окно автобусной остановки.

Преследователями, конечно, были Тупой и Ещё Тупее.

Нам не нравилось, когда нас фотографировали, особенно эти двое. Но нам удалось ускользать от них в течение 5 месяцев. Неплохой результат, сказали мы.

В следующий раз папарацци поймали нас несколько недель спустя. Нам пришлось уйти с ужина с Дориа, которая прилетела с Мег. Папры достали нас, но пропустили Дорию. Она поехала к себе в отель, а мы с телохранителями пошли к нашей машине. Папры так её и не видели.

Я очень нервничал из-за этого ужина. Всегда напрягает встречаться с матерью своей девушки, но особенно когда из-за тебя жизнь её дочери превратилась в ад. The Sun совсем недавно запустил заголовок на первой странице: Девушка Гарри на Pornhub. В статье показали изображения Мег из "Форс-мажоров", которые какие-то извращенцы разместили на порносайте. The Sun, конечно, не сказала, что изображения использовались незаконно, что Мег ничего о них не знала, что Мег имела такое же отношение к порно, как и бабушка. Это был просто трюк, способ заставить читателей купить газету или нажать на историю. Как только читатель обнаружил, что там нет ничего интересного, слишком поздно! Рекламные деньги оказывались в кошельке The Sun.

Мы боролись с этим, подали официальную жалобу, но, к счастью, тема не поднималась в тот вечер за ужином. Мы могли обсудить более приятные вещи. Мег только что совершила поездку в Индию с World Vision, продвигая тему менструального здоровья и доступа к образованию для молодых девушек, после чего она взяла Дорию на йога-курорт в Гоа — запоздалое празднование 60-летия Дории. Мы поздравляли Дорию, праздновали вместе и делали всё это в нашем любимом месте, Soho House на Дин-стрит, 76. Кстати об Индии: мы смеялись над советом, который я дал Мег перед отъездом: не фотографируйся перед Тадж— Махал. Она спросила, почему, и я сказал: Мама.

Я объяснил, что мать позировала для фотографии там, и это стало культовым, и я не хотел, чтобы кто-то думал, что Мег пытается подражать матери. Мег никогда не слышала об этой фотографии и нашла всё это смущающим, и я любил её за то, что она смущалась.

Этот ужин с Дориа был замечательным, но я вспоминаю его сейчас, как конец начала. На следующий день появились фотографии папарацци и новый поток историй, новый всплеск по многим каналам социальных сетей. Расизм, женоненавистничество, преступная глупость — всё это умножилось.

Не зная, куда еще обратиться, я позвонил па.

Не читай это, дорогой мальчик.

Легко сказать, сердито сказал я. Я могу потерять эту женщину. Она может либо решить, что ради меня не стоит всё это терпеть, либо пресса может настолько отравить публику, что какой-нибудь идиот может сделать ей какую-нибудь гадость.

Это уже происходило в замедленной съемке. Угрозы убийством. Её рабочее место закрыли на изоляцию, потому что кто-то, реагируя на прочитанное, начал всерьёз угрожать. Я сказал, что она скрывается и боится, что уже несколько месяцев не поднимает жалюзи в доме, а ты говоришь мне "не читай"?

Он сказал, что я слишком остро реагирую. К сожалению, жизнь такова.

Я обратился к его личным интересам. Ничего не делать не красит монархию. Все очень возбудились по поводу того, что с ней происходит, па. Они воспринимают это лично, тебе нужно это понять.

Он был непреклонен.

25

Адрес был в получасе езды от Нотт Котт. Просто быстрая поездка через Темзу, мимо парка…

но это было похоже на одно из моих полярных путешествий.

Сердце стучало, я сделал глубокий вдох, постучал в дверь.

Открыла женщина, поздоровалась. Она провела меня по короткому коридору в офис.

Первая дверь слева.

Небольшая комната. Окна с венецианскими жалюзи. Прямо на оживленной улице. Слышался шум машин, стук обуви по тротуару. Люди разговаривают, смеются.

Она была на 15 лет старше меня, но молода. Она напомнила мне Тигги. Это было шокирующе, правда. Такая похожая атмосфера.

Она указала мне на тёмно-зеленый диван, а сама села на стул. День был осенним, но я сильно потел. Я извинился. Я легко перегреваюсь. Кроме того, я немного нервничаю.

Не говори больше.

Она вскочила, выбежала. Через несколько минут она вернулась с небольшим вентилятором, который направила на меня.

Ах, замечательно. Спасибо.

Она ждала, когда я начну. Но я не знал, с чего начать. Так что я начал с мамы. Сказал, что боялся потерять её.

Она долго и пристально посмотрела на меня.

Она, конечно, знала, что я уже потерял маму. Как сюрреалистично встретить психолога, который уже знает часть твоей жизни, который, возможно, провёл пляжный отдых, читая целые книги о вас.

Да, я уже потерял маму, но боюсь, что, поговорив о ней сейчас, здесь, с абсолютно незнакомым человеком и, возможно, облегчив часть боли этой потери, я снова потеряю её. Я потеряю это чувство, её присутствие… или то, что я всегда считал её присутствием.

Терапевт прищурилась. Я попробовал снова.

Видите ли… боль… если это то, что есть… это всё, что у меня осталось от неё. И боль — это то, что движет мной. Иногда боль — это единственное, что удерживает меня. А также, я полагаю, без боли, ну, она может подумать… что я забыл её.

Это звучало глупо. Но по-другому у меня не получалось.

Большинство воспоминаний о матери, объяснил я, с внезапной и подавляющей скорбью, исчезли. По другую сторону Стены. Я рассказал ей о Стене. Я сказал ей, что говорил с Вилли об отсутствии воспоминаний о матери. Он посоветовал мне посмотреть фотоальбомы, что я и сделал. Ничего.

Итак, мать была не образом или впечатлением, она была в основном просто дырой в сердце, и если у меня получится исцелить эту дыру, залатать её — что тогда?

Я спросил, не безумно ли это звучит.

Нет.

Мы замолчали.

Мы долго молчали.

Она спросила, что мне нужно. Зачем ты пришёл?

Слушайте, сказал я. Что мне нужно… так это избавиться от этой тяжести в груди. Мне нужно… Мне нужно…

Да?

Поплакать. Пожалуйста. Помогите мне поплакать.

26

На следующем сеансе я спросил, можно ли мне прилечь.

Она улыбнулась. Мне было интересно, когда ты спросишь.

Я растянулся на зелёном диване, засунул подушку под шею.

Я говорил о физических и эмоциональных страданиях. Паника, тревога. Пот.

Давно это у тебя?

Уже 2 или 3 года. Раньше было намного хуже.

Я рассказал ей о разговоре с Кресс. Во время лыжного отдыха. Пробка вылетает из бутылки, эмоции шипят повсюду. Тогда я немного заплакал… но этого было недостаточно. Мне нужно было больше плакать. А я не мог.

Зашла речь о глубокой ярости, якобы спусковом крючке прежде всего из-за преследований. Я описал сцену с Мег на кухне.

Я покачал головой.

Я рассказал о своей семье. Па и Вилли. Камилла. Я часто останавливался на полуслове от звука прохожих за окном. Если бы они когда-нибудь знали. Принц Гарри там повествует о своей семье. Своих проблемах. О, газеты были бы в экстазе.

Что привело нас к теме прессы. Более ясная тема. Я позволил себе распространяться. Мои соотечественники и соотечественницы, сказал я, выказывают такое презрение, такое гнусное неуважение к женщине, которую я люблю. Конечно, пресса была жестока со мной на протяжении многих лет, но это другое. Я родился в этом. И иногда я сам напрашивался на это.

Но эта женщина ничего не сделала, чтобы заслужить такую жестокость.

И всякий раз, когда я жалуюсь на это, тайком или в открытую, все закатывают глаза. Все говорят, что я хныкаю, что я только притворяюсь, что хочу уединения, что Мег тоже притворяется. О, её преследуют, не так ли? Ну-ну, не надо так беспокоиться! С ней всё будет в порядке, она актриса, она привыкла к папарацци и даже хочет их.

Но никто этого не хотел. Никто не мог к этому привыкнуть. Все те, кто закатывает глаза, не смогли бы выдержать и десяти минут. У Мег впервые в жизни были панические атаки. Недавно она получила сообщение от совершенно незнакомого человека, который знал её адрес в Торонто и обещал всадить пулю ей в голову.

Психолог сказала, что я разозлился.

Блин, да, я был зол!

Она сказала, что независимо от того, насколько обоснованы мои жалобы, я также казался застрявшим. Конечно, мы с Мег переживали тяжёлое испытание, но Гарри, который с таким гневом набросился на Мег, не был тем Гарри, разумным Гарри, лежащим на этом диване и рассказывающим о своей жизни. Это был 12-летний Гарри, травмированный Гарри.

То, что с тобой происходит, напоминает 1997 год, Гарри, но я также боюсь, что ты так и остался в 1997 году.

Мне не понравилось то, что я услышал. Я чувствовал себя немного оскорблённым. Считаете меня ребёнком? Это немного грубо.

Ты говоришь, что хочешь правды, ценишь правду превыше всего, вот — это и есть правда.

Сеанс подходил к концу отведённого времени. Он длился почти 2 часа. Когда наше время истекло, мы назначили дату новой встречи. Я спросил, можно ли её обнять.

Да, конечно.

Я нежно обнял её, поблагодарил.

Снаружи на улице кружилась голова. В каждом направлении была удивительная коллекция ресторанов и магазинов, и я отдал бы всё, чтобы походить туда-сюда, заглядывать в окна, давать себе время переварить всё, что я сказал и узнал.

Но, конечно, это невозможно.

Не хотелось поднимать шум.

27

Психолог, как оказалось, была знакома с Тигги. Поразительное совпадение. Как тесен мир. На другом сеансе мы говорили о Тигги, как она стала приёмной матерью мне и Вилли, как мы с Вилли часто превращали женщин в приёмных мам. Как часто они с готовностью играли эту роль.

С приёмными мамами я себя лучше чувствовал, я признал, и даже хуже, потому что я чувствовал себя виноватым. Чтобы подумала бы мамочка?

Мы говорили о вине.

Я упомянул мамин опыт с психотерапией, как я это понимал. Ей не помогло. Возможно, всё стало только хуже. Многие охотились на неё, эксплуатировали её, включая психологов.

Мы говорили о воспитании мамы, о том, как она может иногда переборщить с ролью матерью, а потом исчезнуть на время. Это был важный разговор, но и нелояльный.

Комплекс вины только усиливался.

Мы говорили о жизни внутри британского пузыря, внутри королевского пузыря. Пузырь внутри пузыря — невозможно описать это тому, кто на самом деле такого не испытывал. Люди просто не понимали: они слышат слово "королевский" или "принц" и теряют всякий здравый смысл. Ах, ты принц — значит у тебя нет проблем.

Они предположили… нет, их учили… что это сказка. Мы не люди.

Писательница, которой восхищались многие британцы, автор толстых исторических романов, которые получили литературные призы, написала эссе о моей семье, в котором она сказала, что мы просто… панды.

У нашей королевской семьи нет таких трудностей в размножении, как у панд, но панды и королевские особи одинаково дороги в сохранении и плохо адаптированы к любой современной среде. Но разве они не интересны? Разве на них неприятно смотреть?

Я никогда не забуду другого высокоуважаемого эссеиста, который написал в самом уважаемом литературном издании Британии, что "ранняя смерть матери избавила нас всех от скуки." (В том же эссе он употребил выражение "свидание Дианы с подземным переходом.") Но это сравнение с пандами всегда казалось мне одновременно проницательным и исключительно варварским. Мы правда живём в зоопарке, но будучи ещё и солдатом, я знал, что превращение людей в животных, в не-людей — это первый шаг в их уничтожении. Если даже знаменитый интеллектуал считает нас животными, на что надеяться людям с улицы?

Я рассказал психологу о том, как эта дегуманизация сказывалась на первой половине моей жизни. Но теперь, при дегуманизации Мег, было намного больше ненависти, больше злобного расизма. Я рассказал ей о том, что видел и слышал в последние месяцы. Я сел на диван, повернул голову, чтобы посмотреть, слушает ли она. Она сидела с открытым ртом. Пожизненная жительница Британии, она думала, что знает.

Она ничего не знала.

В конце сеанса я спросил её профессионального мнения:

То, что я чувствую… это нормально?

Она рассмеялась. А что вообще нормально?

Но она призналась, что одно было совершенно ясно: я оказался в очень необычных обстоятельствах.

Думаете, у меня склонность к зависимости?

Точнее, я хотел знать, если у меня есть зависимость, то куда я иду?

Трудно сказать. Гипотетически, вы знаете.

Она спросила, принимал ли я наркотики.

Да.

Я поделился с ней некоторыми дикими историями.

Ну, я удивляюсь, что ты не наркоман.

Если и было что-то, к чему у меня точно есть зависимость, так это пресса. Читая её, злясь на прочитанное, сказала она, я испытываю очевидные желания.

Я смеялся. Правда. Но пресса такое дерьмо.

Она посмеялась. Это точно.

28

Я ВСЕГДА ДУМАЛ, что КРЕССИДА сотворила чудо, открыв меня, высвободив подавленные эмоции. Но она только начала творить чудо, а теперь психолог довёл его до конца.

Всю свою жизнь я говорил, что не помню прошлое, не могу вспомнить маму, но я никогда никому не договаривал всего до конца. Моя память была мертва. Теперь, после нескольких месяцев терапии, память дёргалась, брыкалась, брызгала слюной.

Она ожила.

Иногда я открывал глаза и видел маму… стоящую передо мной.

Вернулись тысячи картинок, некоторые из них были настолько яркими, что походили на голограммы.

Я вспомнил утро в маминой квартире в Кенсингтонском дворце, как няня будила нас с Вилли и помогала спуститься в мамину спальню. Я вспомнил, что у неё была водяная кровать, и мы с Вилли прыгали на матрасе, кричали, смеялись, наши волосы стояли дыбом. Я вспомнил совместные завтраки: мама любила грейпфруты и личи, редко пила кофе или чай. Я вспомнил, что после завтрака у нас начинался рабочий день, мы сидели рядом во время её первых телефонных звонков, планировали ей деловые встречи.

Я вспомнил, как мы с Вилли присоединялись к её встречам с Кристи Тарлингтон, Клаудией Шиффер и Синди Кроуфорд. Это очень смущало. Особенно двух застенчивых мальчиков, находящихся в возрасте полового созревания или около того.

Я вспомнил, как ложился спать в Кенсингтонском дворце, как прощался с ней у подножия лестницы, целовал её нежную шею, вдыхал её духи, а потом лежал в постели в темноте, чувствуя себя таким далёким, одиноким и страстно желая услышать её голос ещё раз. Я вспомнил, что моя комната была самой дальней от её, и в темноте, в ужасной тишине я не мог расслабиться, не мог отпустить её.

Психолог убеждала меня продолжать. У нас наметился прорыв, сказала она. Давай не останавливаться. Я принёс к ней в кабинет флакон любимых маминых духов. (Я связался с маминой сестрой, спросила их название.) Во-первых, от Van Cleef & Arpels. В начале нашего сеанса я поднял крышку и глубоко вдохнул.

Как таблетка ЛСД.

Я где-то читал, что обоняние — наше древнейшее чувство, и это соответствовало тому, что я испытал в тот момент, образам, возникающим из того, что казалось самой первичной частью моего мозга.

Я вспомнил, как однажды в Ладгроуве мама запихивала сладости мне в носок. В школе сладости были запрещены, поэтому мама нарушала школьные правила, хихикая при этом, отчего я любил её ещё больше. Я вспомнила, как мы оба смеялись, зарывая конфеты поглубже в носок, и как я визжал: О, мамочка, ты такая хулиганка! Я вспомнил марку этих конфет. Opal Fruits!

Твёрдые кубики ярких цветов… мало чем отличающиеся от этих воскрешённых воспоминаний.

Неудивительно, что я так любил "праздники живота".

И Opal Fruits.

Я вспомнил, как ездила на уроки тенниса в машине. Мама вела машину, а мы с Вилли сидели сзади. Она вдруг нажала на газ, и мы помчались вперёд, по узким улочкам, проносясь на красный свет, резко поворачивая. Мы с Вилли были пристёгнуты ремнями безопасности к сиденьям, поэтому не могли выглянуть в заднее окно, но у нас было ощущение, что за нами гонятся. Папарацци на мотоциклах и мопедах. Они хотят нас убить, мама? Неужели мы умрём? Мама в больших солнцезащитных очках смотрит в зеркала. Через 15 минут и несколько столкновений мама ударила по тормозам, съехала на обочину, выскочила и направилась к папарацци: Оставьте нас в покое! Ради бога, я с детьми, неужели вы не можете оставить нас в покое? Дрожащая, с розовыми щеками, она вернулась в машину, захлопнула дверцу, подняла стёкла, положила голову на руль и заплакала, а папры всё щёлкали и щёлкали. Я вспомнил слёзы, капавшие с её больших солнцезащитных очков, и вспомнил, как Вилли выглядел застывшим, как статуя. Я вспомнил, как папарацци просто щёлкали, щёлкали и щёлкали, и вспомнил, как чувствовал такую ненависть к ним и такую глубокую и вечную любовь ко всем в той машине.

Я вспомнил, как мы были в отпуске на острове Неккер, мы втроём сидели в хижине на скале, и тут приплыла лодка с бандой фотографов, которые искали нас. В тот день мы играли с водяными шариками, и у нас их валялась целая куча. Мама быстро соорудила катапульту и разделила шарики между нами. На счет "три" мы начали обстреливать ими фотографов. Звук её смеха в тот день, потерянный для меня на все эти годы, вернулся — он вернулся. Громкий и отчётливый, как шум уличного движения за окнами кабинета психолога.

Я заплакал от радости, когда вновь услышал его.

29

The Sun выпустило опровержение своей порноистории. В крошечной рамке, на второй странице, чтобы никто не увидел.

Какая разница? Ущерб был нанесён.

Плюс, это стоило Мег десятки тысяч долларов судебных издержек.

Я снова позвонил па.

Не читай это, дорогой…

Я отключился. Не собирался снова слушать эту чушь.

Кроме того, я больше не мальчик.

Я попробовал новый метод. Я напомнил па, что это те же самые дрянные ублюдки, которые всю жизнь изображали его клоуном, высмеивая за то, что он поднял тревогу по поводу изменения климата. Это были его мучители, те самые хулиганы, а теперь они мучили и издевались над его сыном и его девушкой — разве ему от этого приятно? Почему я должен умолять тебя, па? Или тебе уже на такое наплевать? Почему тебе безразлично, что пресса так обращается с Мег? Ты же сам говорил мне, что обожаешь её. Вы сошлись на общей любви к музыке, ты говорил, что она забавная, остроумная и безупречно воспитанная, ты так сказал мне… тогда почему, па? Почему?

Я не дождался прямого ответа. Разговор шёл по кругу и когда мы повесили трубку, я чувствовал себя… брошенным.

Мег тем временем связалась с Камиллой, которая пыталась утешить её тем, что пресса всегда так поступает с новичками, что всё пройдет со временем, что Камилла когда-то тоже побывала в шкуре врага № 1.

На что она намекала? Что теперь очередь Мег? Типа "яблока от яблони"?

Камилла также предложила Мег, чтобы я стал генерал-губернатором Бермудских островов, что решило бы все наши проблемы, удалив нас из бурлящего центра водоворота. Верно, верно, подумал я, и ещё один дополнительный бонус этого плана состоит в том, чтобы убрать нас с дороги.

В отчаянии я пошёл к Вилли. Я воспользовался первым спокойным моментом, который у меня был с ним за годы: Конец августа 2017 года, Элторп. 20-ая годовщина смерти мамы.

Мы отплыли на лодке на остров. (Мост убрали, чтобы обеспечить матери уединение, а чужаки держались подальше.) У каждого из нас был букет цветов, которые мы клали на могилу. Мы постояли там некоторое время, погружённые каждый в собственные мысли, а затем поговорили о жизни. Я вкратце рассказал ему, с чем мы с Мег имели дело.

Не волнуйся, Гарольд. Никто не верит во всю эту чушь.

Неправда. Все верят. День за днём им это капает на мозги, и они начинают верить в это, даже не осознавая.

У него не было удовлетворительного ответа на этот вопрос, поэтому мы молчали.

Затем он сказал что-то странное. Он сказал, что думает, что мама ещё жива. То есть она… ходит среди нас.

Мне тоже так кажется, Вилли.

Наверное, она была в моей жизни, Гарольд. Направляла меня. Устраивала для меня дела.

Кажется, это она помогла мне создать семью. И я чувствую, что она помогает и тебе.

Я кивнул. Полностью согласен. Мне кажется, что это она помогла мне найти Мег.

Вилли отшатнулся. Он выглядел обеспокоенным. Казалось, что всё зашло слишком далеко.

Ну, Гарольд, в этом я не столь уверен. Я бы ТАК не сказал!

30

Мег приехала в Лондон. Сентябрь 2017. Мы были в Нотт Котт. На кухне. Готовили ужин.

Весь коттедж был наполнен… любовью. Наполнен до отказа. Казалось, что она даже выплеснулась в открытую дверь, в сад снаружи, маленький участок земли, который очень долго никому не был нужен, но который мы с Мег медленно облагородили. Мы копали и косили, сажали и поливали, и много вечеров сидели на пледе, слушая концерты классической музыки, доносящиеся из парка. Я рассказал Мег о саде по ту сторону нашей стены: Мамин сад. Где мы с Вилли играли в детстве. Теперь он закрыт от нас навсегда.

Как когда-то были мои воспоминания.

Кому сейчас принадлежит этот сад? спросила она.

Принцессе Майкл Кентской. И её сиамским кошкам. Мама ненавидела её кошек.

Принцесса Майкл Кентская

Когда я почувствовал запах сада, и подумал об этой новой жизни, лелеял эту новую жизнь, Мег сидела на другом конце кухни и накладывала японскую еду из картонной коробки в плошки. У меня неожиданно вырвалось: Не знаю, я просто…

Я был к ней спиной. Я замер, не закончив фразу, боясь продолжать, боясь обернуться.

Чего ты не знаешь, Хаз?

Я просто…

Ну?

Я люблю тебя.

Я ждал ответа. Его не было.

Теперь я слышал или чувствовал, как она идёт ко мне.

Я обернулся и увидел её прямо перед собой.

Я тоже тебя люблю, Хэз.

Мне хотелось сказать это с самого начала, так что в одном смысле слова не стали каким-то откровением или даже не были необходимы. Конечно, я любил её. Мег это знала, видела, это было известно всему миру. Я любил её всем сердцем, как никогда раньше. И всё же после моих слов всё стало по-настоящему. Мои слова запустили движение. Они стали поступком.

Это означало, что теперь нам предстоит ещё несколько серьёзных шагов.

Типа… жить вместе?

Я спросил, не хочет ли она переехать в Британию, ко мне в Нотт Котт.

Мы говорили о том, что это будет означать, как это будет происходит, и от чего ей придётся отказаться. Мы говорили, как она будет сворачивать жизнь в Торонто: когда, как и прежде всего… для чего? Именно?

Я не могу просто прекратить съёмки и бросить работу, чтобы попробовать. Будет ли переезд в Британию означать вечное обязательство?

Да, я сказал. Будет.

В таком случае, она сказала с улыбкой, пусть так и будет.

Мы поцеловались, обнялись, сели за ужин.

Я вздохнул. Мы на верном пути, подумал я.

Позже, когда она уснула, я проанализировал себя. Возможно, пережиток терапии. Я понял, что, смешавшись со своими бурными эмоциями, я испытал большое облегчение. Она сказала в ответ "я люблю тебя", и это не было неизбежным, не было формальностью. В глубине души, не могу этого отрицать, я был готов к худшему. Хаз, прости, но я просто не знаю, смогу ли я… В глубине души я боялся, что она сбежит. Вернётся в Торонто, сменит номер телефона. Прислушается к советам подружек.

Да стоит ли он всего этого?

В глубине души я считал: поступи она так, это будет разумно.

31

По чистой случайности "Игры непобеждённых" в 2017 собирались проводить в Торонто. Где живёт Мег. Идеальный повод, решил Дворец, для нашего первого официального выхода на публику.

Мег немного нервничала. Я тоже. Но у нас не было выбора. Мы сказали, что так надо. Мы достаточно долго скрывались от мира. Кроме того, это будет самая управляемая, предсказуемая среда, на которую мы могли надеяться.

Прежде всего, как только мы сделали публичное свидание, это могло бы уменьшить вознаграждение на наши головы среди папарацци, которое в тот момент составляло около 100 тыс. фунтов.

Мы пытались сделать всё как можно более естественно. Мы смотрели из первого ряда, как инвалиды на колясках играют в теннис, сосредоточились на игре и хорошем деле, игнорируя шум камер. Нам удалось отвлечься, несколько раз пошутить, рядом с нами сидели новозеландцы, и фотографии, которые появились на следующий день, были милыми, хотя некоторые в британской прессе раскритиковали Мег за ношение рваных джинсов. Никто не упоминал, что всё, что она носила, вплоть до балеток и рубашки с пуговицами, было предварительно одобрено Дворцом.

И под "никто", я имею в виду никого во Дворце.

Одно заявление, на той неделе, в защиту Мег… и всё бы изменилось в одночасье.

32

Я сказал Эльфу и Джейсону, что я хочу сделать предложение.

Поздравляю, сказали оба.

Но потом Эльф сказал, что ему нужно покопаться в протоколах. Существуют строгие правила, регулирующие такие вещи.

Правила? В самом деле?

Он вернулся несколько дней спустя и сказал, что прежде чем делать что-либо, я должен спросить разрешения у бабушки.

Я спросил его, действительно ли существует такое правило, или с этим можно что-то сделать.

О, нет, всё очень серьёзно.

Это была какая-то чушь. Взрослый мужчина должен спрашивать у бабушки разрешения жениться? Не помню, чтобы Вилли спрашивал, прежде чем делать предложение Кейт. Или чтобы мой двоюродный брат Питер спрашивал, прежде чем сделать предложение своей жене Отом. Но если подумать, я помню, как папа просил разрешения, когда хотел жениться на Камилле. Абсурдность того, что 56-летний мужчина просил разрешения у матери, меня тогда потрясла.

Эльф сказал, что нет смысла выяснять, почему и как, это было неизменное правило. Первые 6 в очереди на престол должны спрашивать разрешения. Королевский Закон о Браках 1772 года, или Закон о Наследовании Короны 2013 года — он продолжал и продолжал, и я с трудом верил своим ушам. Дело в том, что любовь часто отходила на второй план перед законом. Действительно, закон превзошёл любовь не один раз. Одну близкую родственницу… сильно отговаривали… от женитьбы на любви всей её жизни.

Кого?

Твою тётю Маргарет.

В самом деле?

Да. Она хотела выйти замуж за разведённого и… ну…

Разведённого?

Эльф кивнул.

О, чёрт, подумал я. Похоже, тут шансы 50/50.

Но папа и Камилла тоже были разведены, сказал я, и они получили разрешение. Разве это не означает, что правило больше не применяется?

Это они, сказал Эльф. А ты — это ты.

Не говоря уже о гневе на одного короля, который хотел жениться на разведёнке-американке, о чём напомнил мне Эльф, и это закончилось отречением короля и изгнанием[17]. Герцог Виндзорский? Слышал о нём?

Итак, с сердцем, полным страха, и ртом, полным пыли, я повернулся к календарю. С помощью Эльфа я выбрал выходные в конце октября. Семейная охотничья поездка в Сандрингем. Охотничьи поездки всегда поднимают бабушке настроение.

Возможно, она будет более открыта для мыслей о любви?

33

Облачный, ветреный день. Я запрыгнул в почтенный старый "Лэнд Ровер", старинную армейскую скорую, которую переделал дедушка. Папа был за рулем, Вилли на заднем сиденье. Я сел на пассажирское место и подумал, не сказать ли им обоим, что я намереваюсь сделать.

Я решил не делать этого. Я предполагал, что па уже знал, и Вилли предупредил меня не делать этого.

Это слишком быстро, он сказал мне. Слишком рано.

На самом деле, он был довольно обескуражен тем, что я вообще встречаюсь с Мег. Однажды, сидя вместе в его саду, он предсказал множество трудностей, которые мне следует ожидать, если я начну затевать с "американской актрисой" — фраза, которая в его устах звучала как "с закоренелым преступником".

Ты в ней уверен, Гарольд?

Конечно, Вилли.

Ты представляешь, как это будет сложно?

И что мне делать? Разлюбить её?

На нас троих были плоские кепки, зелёные куртки и костюмы, как будто мы играли за одну спортивную команду. (В каком-то смысле, полагаю, так и было.) Па, выгоняя нас в поле, спросил о Мег. Без особого интереса, просто мимоходом. Но всё же он спрашивал о ней не всегда, так что я был доволен.

Она в порядке, спасибо.

Она хочет продолжить работу?

В смысле?

Она хочет продолжать играть в сериале?

А… Ну, не знаю, вряд ли. Думаю, она захочет быть со мной, заниматься чем-то таким, чтобы не сниматься в "Форс-мажорах"… так как они снимаются в… Торонто.

Хм-м. Понятно. Ну, дорогой мальчик, ты же знаешь, что денег никогда не бывает много.

Я уставился на него. Что он несёт?

Он объяснил. Или попытался. Я не могу платить за других. Мне уже приходится платить за твоего брата и Кэтрин.

Я вздрогнул. Лучше бы он не упоминал Кэтрин. Я вспомнил, как он с Камиллой хотели, чтобы Кейт по-другому писала своё имя, потому что уже было два королевских шифра с буквой "С" и короной сверху: Чарльз и Камилла. Будет много путаницы с третьим похожим. Пусть она пишет его через букву "К", предложили они.

Интересно, что она тогда им ответила.

Я повернулся к Вилли, посмотрел на него и сказал: Ты это слышал?

Его лицо было безразличным.

Па не содержал Вилли, меня и наши семьи чисто из щедрости. Это была его работа. В этом-то всё и дело. Мы согласились служить монарху, ехать туда, куда нас посылали, делать всё, что нам скажут, не принимать самостоятельных решений, держать руки и ноги в позолоченной клетке, а взамен хранители клетки соглашались нас кормить и одевать. Папа, со всеми его миллионами из чрезвычайно прибыльного герцогства Корнуолл, пытался сказать, что наше содержание в плену стоило ему слишком дорого?

Кроме того, сколько может стоить дом и питание Мег? Я хотел сказать, Она не ест много, знаете ли! И если тебе так нужно, я попрошу её покупать одежду себе самой.

Мне вдруг стало ясно, что дело не в деньгах. Па, возможно, боялся роста цен на наше содержание, но на самом деле он не мог вынести того, что кто-то новый подомнёт под себя монархию, завладеет всеобщим вниманием, кто-то блестящий и новый придёт и затмит его. И Камиллу. С ним такое случилось раньше, и ему не хотелось пережить это снова.

Мне не хотелось спорить с этим прямо сейчас. У меня не было времени на мелочную ревность и дворцовые интриги. Я по-прежнему пыталась угадать, что сказать бабушке, и время пришло.

"Лэнд Ровер" остановился. Мы собрались и выстроились во главе с па вдоль изгороди. Мы ждали появления птиц. Ветер дул, и мой разум блуждал, но когда началась первая вылазка, оказалось, что я хорошо стреляю. Я попал в цель. Может быть, было бы облегчением думать о чем-то другом. Может быть, я предпочел сосредоточиться на следующем выстреле, а не на заявлении, которое я планировал сделать. Я просто продолжал размахивать стволом, нажимать на курок, поражать каждую цель.

Мы прервались на обед. Я несколько раз пытался, но не смог добраться до бабушки. Все окружали её, разговаривали с ней. Так что я управлялся едой, выжидая своего времени.

Классический королевский завтрак на охоте. Замёрзшие ноги согреваются от огня, поджаренный картофель, сочное мясо, сливочные супы, персонал следит за каждой деталью. Затем идеальный пудинг. Затем немного чая, чашка или две. Затем возвращаемся к птицам.

Во время двух последних заездов я постоянно поглядывал в направлении бабушки, чтобы посмотреть, как она справляется. Она выглядела хорошо. И очень замкнутой в себе.

Она правда не знала, что её ждёт?

После финальной вылазки группа разошлась. Все закончили собирать птиц и вернулись в "Ленд Роверы". Я видела, как бабушка прыгнула в свой миниатюрный "Рэндж Ровер" и уехала на середину поля. Она стала искать сбитых птиц, пока её собаки охотились.

Вокруг неё не было охраны, так что это был мой шанс.

Я вышел на середину соломенного поля, подошёл к ней, начал помогать. Пока мы искали на земле мёртвых птиц, я пытался завязать с ней лёгкую беседу, чтобы расслабить её и свои голосовые связки. Ветер дул сильнее, и щёки бабушки выглядели холодными, несмотря на шарф, плотно обёрнутый вокруг головы.

Имеет значение не помощь, а внутреннее чутьё. Оно рвалось наружу. Вся серьёзность всего происходящего, наконец, начала впитываться. Если бабушка скажет "нет"… мне придётся попрощаться с Мег? Я не мог представить, как буду жить без неё… но я также не мог представить, что буду открыто перечить бабушке. Моя королева, мой верховный главнокомандующий. Если она не даст разрешения, моё сердце разобьётся, и, конечно, я буду искать другой повод спросить снова, но шансы будут против меня. Про бабушку известно, что она не меняет своего мнения. Так что этот момент был либо началом моей жизни, либо концом. Всё сводится к тем словам, которые я выберу, как я их произнесу и как бабушка их услышит.

Как будто всего этого было недостаточно, чтобы заставить меня замолчать, я видел много репортажей в прессе, полученных из "Дворца", в которых некоторые из моей семьи, скажем так, не одобряли Мег. Им не нравилась её прямота. Им было некомфортно с её преданностью своей работе. Им не нравились даже её случайные вопросы. Что было здоровой и естественной любознательностью, они считали дерзостью.

Ходили также слухи о смутном и повсеместном беспокойстве по поводу её происхождения. В некоторых уголках выражалась озабоченность по поводу того, "готова ли Британия". Что бы это ни означало. Дошло ли что-нибудь из этой чепухи до ушей бабушки? Если да, то разве просьба о разрешении не была просто безнадёжной?

Неужели я обречен разделить судьбу принцессы Маргарет?

О, ручка. Ух ты!

Я вспоминал о многих моментах в жизни, когда требовалось разрешение. Запрашивал разрешение командования открыть огонь по врагу. Запрашивал разрешение Королевского Фонда на создание "Игр непобеждённых". Я вспоминал пилотов, просящих моего разрешения пересечь моё воздушное пространство. Моя жизнь сразу показалась мне бесконечной чередой просьб о разрешении, все они были прелюдией к этой.

Бабуля пошла к своему "Рендж Роверу". Я поторопился за ней, собаки путались под ногами. Глядя на них, разум начал метаться. Мама говорила, что находиться рядом с бабушкой и корги было как стоять на движущемся ковре, и я знал большинство из них, живых и мёртвых, как если бы они были моими кузенами: Дуки, Эмма, Сьюзан, Линнет, Пиклз, Чиппер, — все они, как говорят, произошли от корги, которые принадлежали королеве Виктории. Чем больше всё меняется, тем больше они остаются прежними, но это были не корги, это были охотничьи собаки, и у них была своя цель, а у меня — своя, И я понял, что мне нужно добраться до неё, не раздумывая ни на секунду, поэтому когда бабушка открыла заднюю дверь, а собаки вскочили в машину, я подумал о том, чтобы погладить их, но потом вспомнил, что у меня по мёртвой птице в каждой руке. Их хромые шеи, свисающие между пальцами, их глазки закатывались всю дорогу назад (я чувствую вас, птицы), их тела по-прежнему греют мне руки через перчатки, я вместо этого повернулся к бабушке и увидел, как она повернулась ко мне и хмурится (Понимала ли она, что я боюсь? Как просьбы о разрешении, так и её величества? Понимала ли она, что, как бы я ни любил её, я часто нервничал в её присутствии?) и я видел, как она ждала, что я заговорю — и без особого терпения.

Её лицо излучало свет. Ну, говори.

Я откашлялся. Бабушка, ты знаешь, что я очень люблю Мег, и я решил, что хотел бы попросить её выйти за меня замуж. Мне сказали… э-э… что я должен спросить твоего разрешения, прежде чем сделать ей предложение.

А это правда нужно?

Э-э… Да, так мне сказали твои помощники, да и мои тоже. Что что мне нужно спросить твоего разрешения.

Я стоял совершенно неподвижно, как птицы в руках. Я смотрел ей в лицо, но оно было нечитаемым. Наконец она ответила: Ну, полагаю, я должна сказать "да".

Я прищурился. Что значит должна сказать "да"? Так ты говоришь "да"? А сама подразумеваешь "нет"?

Я не понимал. Она надо мной смеётся? Прикалывается? Преднамеренно мутит? Или она балуется игрой слов? Ни разу не слышал, чтобы бабуля увлекалась каламбурами[18], и это был бы невероятно странный момент (не говоря уже о том, что это было бы дико неудобно) прежде всего для неё. Но, может быть, она просто решила обыграть моё неудачное выражение "нужно" и не смогла устоять?

Или же, возможно, за игрой слов скрывался какой-то скрытый смысл, какое-то послание, которого я не понимал?

Я стоял, щурился, улыбался, снова и снова спрашивая себя: что королева Англии пытается до меня донести?

Наконец-то я понял: Она говорит «да», дурная ты голова! Она даёт разрешение. Кого волнует, как она это формулирует, просто пойми, что она ответила «да».

Так что я пробормотал: Прекрасно. Хорошо, бабушка! Ну, это просто сказочно! Спасибо! Большое спасибо!

Хотелось обнять её.

Мне так хотелось обнять её.

Я не обнял её.

Я усадил её в "Лэнд Ровер", а потом вернулся к па и Вилли.

34

Я взял кольцо из шкатулки Мег и отдал его дизайнеру, чтобы узнать её размер. Поскольку дизайнер также был хранителем маминых браслетов, серёг и ожерелий, я попросил его вынуть бриллианты из одного особенно красивого маминого браслета и использовать их для создания кольца.

Я заранее всё уладил с Вилли. Я спросил брата, могу ли взять этот браслет, и рассказал ему, для чего он нужен. Не помню, чтобы он хоть секунду колебался, отдавая его мне. Похоже, Мег ему нравилась, несмотря на часто выражаемые опасения. Кейт, похоже, она тоже нравилась. Мы пригласили их на ужин во время одного из визитов Мег. Мег готовила и всё было хорошо. Вилли простудился: он чихал и кашлял и Мег побежала наверх, чтобы принести ему несколько своих гомеопатических лекарств. Масло орегано и куркума. Он казался очарован, растроган, хотя Кейт объявила за столом, что он никогда не будет принимать такие нетрадиционные средства.

В тот вечер мы говорили об Уимблдоне, о "Форс-мажорах", о Вилли и Кейт, которым не хватило смелости признаться в том, что они невероятные фанаты шоу. Что было мило.

Единственным несоответствием, которое я мог придумать, была заметная разница в одежде двух женщин, которую обе заметили.

Мег — в рваных джинсах, босиком.

Кейт — разодетая в пух и прах.

Ничего страшного, подумал я.

Наряду с бриллиантами из браслета я попросил дизайнера добавить третий бриллиант из Ботсваны.

Он спросил, нет ли спешки.

Ну… коли уж ты спросил…

35

Мег собрала вещи, отказалась от роли в "Форс-мажорах", отснявшись в семи сезонах. Для неё это был трудный момент, потому что она любила этот сериал, любила персонажа, которого играла, любила актёрский состав и съёмочную группу, любила Канаду. С другой стороны, жизнь там стала невыносимой. Особенно трудно было на съёмках. Сценаристов раздражала, что команда Дворца часто велела им изменить слова и поступки её персонажа.

Она также закрыла свой веб-сайт и вышла из всех социальных сетей. И всё это, опять же, по распоряжению пиар команды Дворца. Она попрощалась с друзьями, со своей машиной, с одной из собак — Богартом. Он был настолько травмирован осадой её дома, постоянными звонками в дверь, что когда Мег была рядом его поведение менялось — он стал агрессивным сторожевым псом. Соседи Мег любезно согласились приютить его.

Но Гай поехал с ней. Не мой друг, а другая собака Мег, её потрёпанный маленький бигль, который в последнее время ещё больше состарился. Он, конечно, скучал по Богарту, но более того, он был болен. За несколько дней до того, как Мег уехала из Канады, Гай сбежал от охранника (Мег была на работе.) Его нашли за много миль от дома Мег, когда он не мог ходить. Теперь у него ноги были в гипсе.

Мне часто приходилось поддерживать его, чтобы он мог пописать.

Я нисколько не возражал. Я любил эту собаку. Я не мог перестать целовать и гладить его. Да, мои сильные чувства к Мег распространялись на всех, кого или что бы она ни любила, но также я так давно хотел собаку, но у меня никогда не было возможности завести её, потому что я был тем ещё кочевником. Однажды вечером, вскоре после приезда Мег в Британию, мы были дома, готовили ужин, играли с Гаем, и кухня Нотт Котт была полна любви, как любая комната, в которой мы были.

Я открыл бутылку шампанского — старый-престарый подарок, который я приберёг для особого случая.

Мег улыбнулась: Что за повод?

Без повода.

Я подхватил Гая, вынес его наружу, в огороженный сад, положил на плед, расстеленный на траве. Затем я побежал обратно внутрь, попросил Мег взять свой бокал для шампанского и пойти со мной.

В чём дело?

Ни в чём.

Я вывел её в сад. Стоял холодный вечер. Мы оба были одеты в большие куртки, а у неё был капюшон, отороченный искусственным мехом, который обрамлял ей лицо, как камея. Я поставил электрические свечи вокруг одеяла. Хотелось, чтобы это было похоже на Ботсвану и куст, у которого я впервые подумал сделать предложение.

Теперь я встал на колени на одеяло, а Гай был рядом. Мы оба испытующе посмотрели на Мег.

Глаза уже были полны слёз, я вынул кольцо из кармана и начал говорить. Я дрожал, сердце дрожало, голос дрожал, но она всё поняла.

Ты готова провести свою жизнь со мной? Сделать меня самым счастливым парнем на планете?

Да.

Да?

Да!

Я засмеялся. Она тоже засмеялась. Какая ещё может быть реакция на такое? В этом запутанном мире, в наполненной болью жизни мы сделали это — нам удалось найти друг друга.

Потом мы плакали, смеялись и гладили Гая, который выглядел замерзшим.

Мы направились к дому.

О, подожди. Разве ты не хочешь посмотреть на кольцо, любовь моя?

Она даже не думала об этом.

Мы поспешили внутрь, закончили праздник в тепле кухни.

Это было 4 ноября.

Нам удавалось держать это в тайне около двух недель.

36

В идеале я должен был пойти к отцу Мег и попросить руки её дочери, но Томас Маркл был сложным человеком.

Он расстался с её матерью, когда Мег было 2 года, и после этого она разрывалась между ними. С понедельника по пятницу — с мамой, а выходные — с папой. Затем, во время учёбы в колледже, она переехала к отцу на всё время.

После колледжа она путешествовала по миру, но всегда поддерживала постоянный контакт с папой. Она до сих пор, даже в свои 30, называла его папочкой. Она любила его, беспокоилась за него (о его здоровье, привычках) и часто на него полагалась. Во время работы над "Форс-мажорами" она каждую неделю советовалась с ним по поводу освещения. (Он был мастером по свету в Голливуде и получил две премии «Эмми».) Однако в последние годы они не общались постоянно, и он как бы исчез с радаров. Он снял небольшой дом в приграничном мексиканском городке и в целом чувствовал себя не очень хорошо.

Мег чувствовала, что её отец во всех отношениях никогда не сможет противостоять психологическому давлению, которое возникло из-за преследования прессы, и это уже происходило с ним. Уже давно был открыта охота на окружение Мег: каждого друга, бывших парней, кузенов, включая тех, кого она никогда не знала, каждого бывшего работодателя или коллегу. Но после того, как я сделал ей предложение, началось безумие… уже с отцом. Его считали ценным призом. Когда Daily Mirror опубликовала его местонахождение, к нему в дом нагрянули папарацци, которые насмехаясь над ним, пытаясь выманить на улицу. Ни охота на лис, ни травля на медведя никогда не были более ужасными, чем это. Незнакомые люди ошивались с предложениями денег, подарков и дружбы. Когда ничего из этого не срабатывало, они сняли соседний дом и круглосуточно фотографировали его через окна. В прессе сообщалось, что в результате отец Мег забил окна фанерой.

Но это было неправдой. Он часто забивал окна фанерой, даже когда жил в Лос-Анжелесе, задолго до того, как Мег начала со мной встречаться.

Сложный человек.

Затем за ним начали ездить в город, выслеживать его по делам, ходить за ним по пятам, пока он ходил по магазинам. Публиковали его фотографии с заголовком: ПОПАЛСЯ!

Мег часто звонила отцу, убеждая его сохранять спокойствие. Не разговаривай с ними, папа. Не обращай на них внимания, в конце концов они исчезнут, если ты не будешь реагировать. Так говорит Дворец.

37

Имея дело со всем этим, нам обоим было трудно сосредоточиться на тысяче и одной детали планирования королевского бракосочетания.

Странно, но и у Дворца были проблемы с концентрацией внимания.

Мы хотели пожениться поскорее. Зачем было давать газетам и папарацци время делать своё чёрное дело? Но Дворец, похоже, никак не мог выбрать дату. Или место проведения мероприятия.

В ожидании распоряжения свыше, из «туманных» верхних слоёв королевского аппарата, ответственных за принятие решений, мы отправились в традиционное помолвочное турне. Англия, Ирландия, Шотландия, Уэльс — мы путешествовали вдоль и поперек по всей Великобритании, представляя Мег общественности.

Толпы сходили с ума по ней. Мег, ты бы понравилась Диане! Я слышал, как женщины постоянно это кричали. Полная противоположность тону и посылам таблоидов, а также напоминание: британская пресса не была реальностью.

По возвращении из той поездки я позвонил Вилли, выслушал его и спросил, что он думает о том, где бы можно было провести наше бракосочетание.

Я сказал ему, что мы подумываем о Вестминстерском аббатстве.

Не лучшая идея. Мы тоже там женились.

Да, точно. Собор Святого Павла?

Слишком пышно. К тому же там сочетались па и мама.

Хм-м-м-м… Да. Ты прав.

Он предложил церкви Святой Марии Богородицы в Тетбери.

Я фыркнул: Тетбери? Часовня возле Хайгроува? Серьёзно, Вилли? Сколько человек туда поместятся?

Разве ты не этого хотел — маленькую, тихую свадьбу?

Вообще-то мы хотели сбежать. Босиком, в Ботсвану. Возможно, с другом, который исполнит официальные обязанности — вот о чём мы мечтали. Но от нас ожидали, что мы разделим этот момент с другими людьми. Решали опять не мы.

38

Я опять обратился ко Дворцу: Есть ли новости по дате? По месту проведения?

Мне ответили: Нет.

Может, март?

Увы, март был весь расписан.

Июнь?

Нет, к сожалению. День Ордена подвязки.

Наконец, дата была назначена на май 2018 года.

Дворец принял наш запрос о местоположении: часовня Святого Георгия.

Когда всё было улажено, мы совершили наш первый публичный выход с Вилли и Кейт.

"Форуме Королевского фонда". Февраль 2018 года.

Мы вчетвером сидели на сцене, а одна женщина задавала нам безобидные вопросы перед довольно многочисленной аудиторией. Предстояло десятилетие Фонда, и мы говорили о его прошлом, одновременно заглядывая в будущее под руководством нас четверых. Аудитория была увлечена, всем нам было весело, и атмосфера в зале была чрезвычайно позитивной.

Впоследствии один журналист окрестил нас "Великолепной четверкой".

Ну, неплохо, с надеждой подумал я.

Несколько дней спустя начались споры. Что-то насчет того, что Мег поддерживает движение #metoo, а Кейт не поддерживает — через их наряды. Думаю, в этом был главный вопрос, хотя кто знает… Это было не по-настоящему. Но, думаю, это вывело Кейт из себя; при этом и ей, и всем остальным стало понятно, что теперь её будут сравнивать с Мег и заставлять их конкурировать.

Всё это случилось сразу после неловкого момента в кулуарах. Мег попросила Кейт одолжить ей блеск для губ. Для Америки это обычное дело: Мег забыла дома свой блеск, подумала, что он ей понадобится, и обратилась к Кейт. Кейт, опешив, полезла в сумочку и неохотно вытащила маленький тюбик. Мег выдавила немного блеска на палец и нанесла его на губы. Кейт поморщилась. Небольшой конфликт стилей поведения? Нам бы просто посмеяться на этим впоследствии… Но осадочек остался. А потом пресса почувствовала, что что-то происходит, и попыталась раздуть произошедшее в нечто большее.

Ну вот и приехали, печально подумал я.

39

Бабуля официально одобрила наш брак в марте 2018 года, издав королевский указ.

Тем временем наша с Мег семья начала разрастаться. Мы привезли домой нового щенка — братика для малыша Гая, который так нуждался в этом, бедняга. Поэтому, когда друг из Норфолка сообщил, что его чёрная лабрадорша принесла помёт, и предложил мне роскошную девочку с янтарными глазами, я не смог отказаться.

Мы с Мег назвали ее Пула. На языке народа сетсвана это означает дождь.

И удачу.

Много раз я просыпался с утра и обнаруживал вокруг существ, которых любил, которые любили меня и зависели от меня, и мне казалось, что я просто не заслужил такую удачу. Если отбросить рабочие трудности, это был счастливый период. Жизнь была прекрасна!

И, по-видимому, следовала по предопределённому пути. Указ о нашей свадьбе странным образом совпал с выходом в эфир последнего для Мег сезона сериала "Форс-мажоры", в котором её героиня Рэйчел также готовилась выйти замуж. Так переплелись искусство и жизнь.

Я подумал, что это достойно для "Форс-мажоров" — выдать Мег замуж в сериале, а не столкнуть ёе в шахту лифта. В реальной жизни и так было достаточно людей, пытавшихся такое сделать.

Однако той весной пресса была поспокойней и больше занималась последними новостями о деталях свадьбы, чем придумыванием новой клеветы. Ежедневно появлялись новости об очередном “мировом эксклюзиве” в вопросах цветов, музыки, еды, торта. Ни одна деталь не была незначащей, даже переносные туалеты! Сообщалось, что мы организуем самые шикарные переносные туалеты в мире: с фарфоровыми чашами и позолоченными сиденьями, вдохновившись теми, что использовались на свадьбе Пиппы Миддлтон[19]. На самом деле, мы не заметили ничего особенного в том, как или куда люди ходили пописать на свадьбе Пиппы, и не имели никакого отношения к выбору переносных туалетов для нашего мероприятия. И при этом искренне надеялись, что каждый сможет комфортно и спокойно заниматься своим делом.

Прежде всего, мы надеялись, что королевские корреспонденты продолжат писать о какашках вместо попыток набрасывать их на вентилятор.

Поэтому, когда Дворец призвал нас предоставлять этим корреспондентам, известным как “Королевская рота” [Royal Rota] больше подробностей о подготовке к свадьбе, мы подчинились. В то же время я заявил Дворцу, что в этот знаменательный день, в этот самый счастливый день в нашей жизни я не хотел видеть ни одного королевского корреспондента в часовне, если только сам Мердок не извинится за взлом телефона.

Дворец усмехнулся. Придворные предупреждали, что грядёт тотальная война за то, чтобы не допустить на церемонию представителей "Королевской роты".

Что ж… Война так война.

Я уже переживал это с "Королевской ротой" (как с отдельными её представителями, так и со всей системой, которая устарела больше, чем лошадь и телега). Она была создана лет 40 назад, чтобы дать британским репортёрам из печатных изданий и каналов телерадиовещания возможность впервые «посплетничать» о королевской семье, и вонь при этом стояла до небес. Эта система препятствовала добросовестной конкуренции, порождала кумовство и поощряла небольшую толпу писак чувствовать себя привилегированными.

После нескольких недель споров было решено, что «Королевской роте» не разрешат входить в часовню, но они смогут ожидать снаружи.

Маленькая победа, которую я отпраздновал с помпой.

40

Па захотел помочь с выбором музыки для церемонии и однажды пригласил нас в Кларенс-

хаус на ужин и… концерт.

Он достал проигрыватель, и мы начали слушать музыку, замечательную музыку, самую разнообразную. Па полностью одобрил наше желание пригласить оркестр, а не органиста, и начал включать записи оркестров, чтобы поднять нам настроение.

Через некоторое время мы перешли к классике, и он поведал нам о своей любви к Бетховену.

Мег рассказала о своих глубоких чувствах к творчеству Шопена.

По её словам, она всегда любила Шопена, а в Канаде даже стала зависимой от него, потому что музыка Шопена была единственным, что могло успокоить её собак, Гая и Богарта.

Она ставила им Шопена днем и ночью.

Па сочувственно улыбался.

Когда заканчивался одно произведение, он быстро ставил на приёмнике другое и начинал напевать или настукивать ногой следующее. Па в тот вечер был беззаботен, остроумен, очарователен, а я только изумлённо качал головой. Я знал, что он любит музыку, но никогда не думал, что настолько.

Мег пробудила в нём так много качеств, которые я редко наблюдал! В её присутствии па становился мальчишкой. Я видел это, видел, как крепнет связь между ними, и ощущал, что укрепляется и наша с ним связь. Так много людей поступали с ней низко, что сердце наполнялось радостью, когда я видел, что отец обращается с ней как с будущей принцессой. Может быть, она и родилась для этого.

41

После всего стресса, когда я спрашивал у бабушки разрешения жениться на Мег, я думал, что у меня никогда не хватит смелости попросить её о чем-то ещё.

И все же, теперь я осмелился попросить ещё кое о чём: Бабушка, можно мне на свадьбу не брить бороду?

Это тоже не пустяковая просьба. Некоторые считали бороду явным нарушением протокола и давних норм, тем более что я собирался надеть на свадьбу военную форму, а бороды были запрещены в британской армии.

Но я больше не был в армии и отчаянно хотел ухватиться за то, что стало эффективным средством борьбы с моей тревогой.

Это было нелогично, но правда. Я отрастил бороду во время путешествия на Южный полюс и сохранил её после возвращения домой. Это помогало мне успокоить нервы наряду с терапией, медитацией и некоторыми другими вещами. Я не мог этого объяснить, хотя нашёл статьи, описывающие это явление. Может быть, это было чем-то по Фрейду — борода как защитное одеяло. Может быть, это было по Юнгу — борода как маска. Как бы то ни было, мне стало спокойнее, а в день свадьбы мне хотелось чувствовать себя как можно спокойнее.

Кроме того, будущая жена никогда не видела меня без неё. Ей нравилась моя борода, ей нравилось хватать её и притягивать для поцелуя. Я не хотел, чтобы она шла по проходу и увидела совершенно незнакомого человека.

Я объяснил всё это бабушке, и она сказала, что понимает меня. Кроме того, её собственный муж время от времени любил немного пошалить. Да, сказала она, можешь не сбривать бороду. Но когда я рассказал об этом брату, он… ощетинился?

Не делай так, сказал он. Военные, правила и так далее.

Я кратко преподал ему урок истории. Упомянул многих членов королевской семьи, которые были бородатыми, но носили форму: король Эдуард VII, король Георг V, принц Альберт, совсем недавно и принц Майкл Кентский.

Я любезно отослал его к Google Images.

Это другое, сказал он.

Когда я сообщил ему, что на самом деле его мнение не имеет значения, так как я уже получил разрешение у бабушки, он пришел в ярость и стал кричать.

Ты пошёл и спросил её?

Да.

И что сказала бабушка?

Она разрешила не сбривать бороду.

Ты поставил её в неудобное положение, Гарольд! Ей ничего не оставалось, как разрешить.

Ничего не оставалось? Она королева! Если бы она не хотела, чтобы я оставил бороду, она бы сказала об этом.

Но Вилли всегда считал, что бабушка питает ко мне слабость, что она потакает мне, одновременно предъявляя ему невероятно завышенные требования. Потому что… есть Наследник, Запасной и т. д. Его это раздражало.

Спор перешёл на личности, а потом больше недели продолжался по телефону. Эта тема его не отпускала.

В какой-то момент он даже приказал мне побриться, как Наследник Запасному.

Ты серьёзно?

Говорю тебе, побрейся.

Ради бога, Вилли, чего ты так взъелся?

Потому что мне не разрешили оставить бороду.

Ах, вот оно что! После того, как он вернулся с задания в спецназе, Вилли носил бороду, и кто-то сказал ему, чтобы он был хорошим мальчиком и сбрил её. Ему противна была мысль, что я могу пользоваться привилегиями, в которых ему отказано.

Я подозревал, что это также навеяло ему плохие воспоминания о том, как ему сказали, что он не может жениться в той одежде, в которой хотел.

Позже он подтвердил мои подозрения. Он сказал это прямо. Во время одного из наших споров о бороде он с сожалением сказал, что мне разрешили жениться в кавалерийском сюртуке, который он хотел надеть на свою свадьбу.

Он вел себя нелепо, и я сказал ему об этом. Но он злился всё больше и больше.

Наконец я сказал ему прямо и вызывающе, что его бородатый брат скоро женится, а он пусть относится к этому, как хочет. Выбор за ним.

42

Я пришел на мальчишник, готовый к вечеринке, готовый посмеяться, хорошо провести время и избавиться от стресса. И всё же я боялся, что, если слишком напьюсь и отключусь, Вилли и его друзья схватят меня и побреют. На самом деле Вилли прямо и всерьёз сказал мне, что таким был его план. Так что, даже развлекаясь, я всё время не выпускал из виду старшего брата.

Мальчишник был в доме моего друга, неподалеку от Гемпшира. Не на южном побережье, не в Канаде, не в Африке — ни в одном месте, заявленном как место проведения мальчишника.

Помимо старшего брата на праздник пришло ещё 15 друзей.

Хозяин дома украсил свой крытый теннисный корт различными игрушками для мальчиков:

Огромными боксёрскими перчатками.

Луками и стрелами, а-ля "Властелин колец".

Механическим быком.

Мы разукрашивали лица и хулиганили как дураки. Это было безудержное веселье.

Через час или два я устал и почувствовал облегчение, когда кто-то крикнул, что обед готов.

Мы устроили большой пикник в просторном сарае, а затем отправились на импровизированный тир.

Вооружать эту пьянь до зубов было опасной идеей, но к счастью никто не пострадал.

Когда нам всем наскучило стрелять из ружей, меня одели в гигантскую курицу с жёлтыми перьями и стали стрелять в меня фейерверками. Ладно, это я сам это предложил. Выигрывает тот, кто ближе всех подойдёт ко мне! Я вспомнил те давние выходные в Норфолке, когда я уворачивался от фейерверков с Хью и Эмили.

Интересно, помнит ли это Вилли?

Насколько мы отстранились друг от друга с тех пор?

Или мне это кажется?

Может быть, подумал я, мы ещё можем вернуться в то время.

Теперь, когда я женюсь.

43

В кулуарах Дворца велись жаркие споры о том, должна ли Мег на свадьбу надевать фату. Нельзя, говорили некоторые.

Считалось, что для разведённой не может быть и речи о фате.

Но неожиданно Дворец проявил некоторую гибкость в этом вопросе.

Далее встал вопрос о тиаре. Мои тёти спросили, не наденет ли Мег тиару моей матери. Мы оба были тронуты. Затем Мег провела много часов с дизайнером, подбирая фату к тиаре, чтобы края были одинаковые.

Однако незадолго до свадьбы бабушка протянула руку помощи. Она предложила нам посмотреть её коллекцию тиар и даже пригласила нас в Букингемский дворец, чтобы примерить их. Приходите, помню её слова.

Необыкновенное утро. Мы прошли в личную гардеробную бабушки, прямо рядом с её комнатой, туда, где я никогда не был. Вместе с бабушкой был эксперт по ювелирным изделиям, выдающийся историк, который знал происхождение каждого камня в королевской коллекции. Там же была костюмер и доверенное лицо бабушки — Анжела. На столе стояло 5 тиар, и бабушка попросила Мег примерить каждую перед зеркалом в полный рост. Я наблюдал за этим сзади.

Одна была вся из изумрудов, другая из аквамаринов. Каждая была ослепительнее предыдущей. У меня перехватило дыхание.

Я был не единственным, кто восхитился ими. Бабуля очень нежно сказала Мег: Тебе идут все тиары.

Мег растаяла. Спасибо, мэм.

Однако одна явно выделялась, с чем все сразу же согласились. Она была прекрасна и, казалось, была сделана специально для Мег. Бабушка сказала, что её сразу же отложат в сейф, и она с нетерпением будет ждать, когда наступит свадьба, и тиара будет на голове Мег.

Не забудь, добавила она, потренироваться надевать её. С парикмахером. Надеть её в день свадьбы впервые будет сложно.

Мы покинули Дворец с чувством благоговения, любви и благодарности.

Через неделю мы связались с Анжелой и попросили её прислать нам выбранную тиару, чтобы мы могли потренироваться в её надевании. Мы изучили вопрос и поговорили с Кейт о её собственном опыте, и узнали, что бабушкино предостережение было верным. Примерка тиары была сложным процессом. Её нужно было сначала пришить к фате, а затем парикмахер Мег должен был закрепить её в волосах. Сложно, трудоёмко — нам нужна была хотя бы одна генеральная репетиция.

Однако, по какой-то причине Анжела не ответила ни на одно из наших сообщений.

Мы продолжали попытки.

Тишина в ответ.

Когда мы, наконец, дозвонились до неё. Она сказала, что для вывоза тиары из дворца нужен ордер и полицейский эскорт.

Это звучало… слишком. Но ладно, сказал я, если так предписывает протокол, давай сделаем ордер, попросим полицейского и начнём. Времени было в обрез.

Неожиданно она ответила: Нельзя.

Почему?

У неё слишком плотный график.

Она явно мешала, но по какой причине? Мы не могли даже рискнуть предположить. Я подумывал пойти к бабушке, но это, вероятно, означало бы разжигание тотальной конфронтации, и я не был уверен, на чьей стороне будет бабушка.

Кроме того, Анжела, на мой взгляд, была постоянной причиной проблем, а я не хотел нажить себе такого врага.

Прежде всего, тиара по-прежнему была у неё.

Все карты были в её руках.

44

Хотя пресса, в основном, отстала от Мег, сосредоточившись на приближающейся свадьбе, вред был уже причинён. После 18 месяцев издевательств над ней они разозлили всех троллей, которые теперь выползали из подвалов и пещер. С тех пор, как мы объявили себя парой, нас завалили расистскими насмешками и угрозами смерти в социальных сетях. Но теперь мы вышли на новый уровень угрозы, в котором потребовалось задействовать службу безопасности Дворца. В предсвадебных беседах с полицией мы узнали, что стали заветной мишенью для террористов и экстремистов. Я вспомнил, как генерал Даннатт говорил, что я притягиваю пули, и любой, кто стоит рядом со мной, будет в опасности. Что ж, я снова был магнитом для пуль, но рядом со мной стоял человек, которого я любил больше всего на свете.

Были некоторые сообщения о том, что Дворец решил обучить Мег партизанской войне и тактике выживания в случае попытки её похищения. В одной книге описывается день, когда спецназ пришел к нам домой, схватил Мег и провёл с ней несколько дней в напряжённых учениях, толкнув её на заднее сиденье и запихнув в багажник, а затем привезя на конспиративную квартиру — всё это полная чепуха. Мег не дали ни минуты на подобную тренировку. Наоборот, Дворец выдвинул предложение о том, чтобы вообще не давать ей никакой защиты, потому что теперь я был шестым в очереди на трон. Как бы я хотел, чтобы сообщения о спецназе были хоть отчасти правдой! Как же мне хотелось позвонить своим товарищам из спецподразделения, чтобы они пришли и обучили Мег и переобучили меня. Или, еще лучше, вмешались, защитили нас. Если уж на то пошло, как бы я хотел послать спецназ за этой тиарой.

Анжела так и не прислала её.

Парикмахер Мег приехал из Франции на репетицию, а тиары по-прежнему не было. Ну, он вернулся назад.

Мы снова позвонили Анжеле. Опять без толку.

Наконец Анжела появилась из ниоткуда в Кенсингтонском дворце. Я встретил её в зале для аудиенций.

Она положила передо мной ордер, который я тут же подписал, а затем вручила мне тиару.

Я поблагодарил её, хотя и добавил, что наша жизнь была бы проще, если бы она появилась раньше.

Её глаза пылали от злости. Она начала на меня наезжать.

Анжела, тебе это нужно? Серьёзно? Вот прямо сейчас?

Она остановила меня взглядом, от которого я вздрогнул. Я мог прочитать на её лице ясное предупреждение.

Это не конец.

45

Мег месяцами пыталась успокоить отца. Всегда было что-то новое, что он читал о себе, что-то уничижительное, что он принимал близко к сердцу. Его гордость постоянно была уязвлена. Каждый день в газетах появлялась очередная унизительная фотография: Томас Маркл покупает новый унитаз, Томас Маркл покупает упаковку пива, Томас Маркл с животом, свисающим над поясом.

Мы понимали его. Мег сказала ему, что мы понимаем его чувства. Пресса, папарацци — они ужасны. Невозможно полностью игнорировать то, что написано, признавала она. Но, пожалуйста, постарайся игнорировать их. Не обращай внимания на тех, кто приближается к тебе, папа. Будь начеку слушая любого, кто называется твоим другом. Казалось, он слышит нас. Он начал говорить так, как будто мысленно был в лучшем месте.

В субботу перед свадьбой нам позвонил Джейсон: У нас проблема.

Какая?

The Mail в воскресенье публикует статью о том, что отец Мег работал с папарацци за деньги и позволил им сделать несколько сальных фоток.

Мы сразу же позвонили папе Мег и рассказали ему о том, что будет. Мы спросили, правда ли это. Он дал сделать кучу фоток за деньги?

Нет.

Мег сказала: Возможно, мы сможем замять эту историю, папа, но если выяснится, что ты лжёшь, мы больше никогда не сможем убрать ложную историю о себе или наших детях. Так что это серьёзно. Скажи нам правду.

Он клялся, что никогда не позировал для фотографий, не участвовал ни в одном подобном фарсе, что он не знает этого папарацци.

Мег прошептала мне: Я ему верю.

В таком случае, сказали мы ему, уезжай из Мексики прямо сейчас. На тебя вот-вот обрушится совершенно новый уровень преследований, так что приезжай в Британию. Немедленно. Мы организуем для тебя жильё, где ты сможешь безопасно отсидеться до полёта.

Air New Zealand, билет в первый класс, забронированный и оплаченный Мег.

Мы незамедлительно пришлём машину с частной охраной, чтобы забрать его.

Он сказал, что у него дела.

Теперь лицо Мег изменилось. Что-то было не так.

Она снова повернулась ко мне и вздохнула. Он лжёт.

История вышла на следующее утро, и это было хуже, чем мы думали. Было видео, на котором отец Мег встречается с папарацци в интернет-кафе. Была серия фейковых кадров, в том числе один из них про то, как он читает книгу о Британии, будто готовясь к свадьбе. Фотографии, которые, как сообщалось, стоили 100 тыс. фунтов, казалось, вне всяких сомнений доказывали, что отец Мег действительно лжёт. Он принимал участие в их создании, возможно, чтобы заработать немного денег, или, возможно, у папарацци было какое-то влияние на него. Мы не знали.

Заголовки кричали: Отец Меган Маркл артист погорелого театра! Он фотографируется за деньги!

За неделю до свадьбы это стало сенсацией. Хотя фотографии были сделаны за несколько недель до этого, они хранились до самого ужасного момента.

Вскоре после того, как история стала известна, Томас Маркл прислал нам сообщение:

Мне очень стыдно.

Мы позвонили ему.

И написали.

И снова позвонили.

Мы не злимся, пожалуйста, возьми трубку.

Он не ответил.

Потом мы вместе со всем миром узнали, что у него, видимо, случился сердечный приступ, и он не приедет на свадьбу.

46

На следующий день Мег получила сообщение от Кейт.

Похоже, что с платьями для подружек невесты были проблемы. Они нуждались в переделке. Платья были от французского кутюрье, сшитые вручную, исключительно по меркам. Поэтому новость о том, что, возможно, их нужно перешить, не была большим шоком.

Мег не сразу ответила Кейт. В те дни на неё сыпались бесконечные сообщения, связанные со свадьбой, но в основном она боролась с тем бардаком, который устроил ей отец. Поэтому она написала Кейт только на следующее утро, что наш портной ждёт во Дворце. Его звали Аджай.

Этого было недостаточно.

В тот день они решили поговорить.

Платье Шарлотты слишком велико ей, оно слишком длинное и слишком мешковатое. Шарлотта плакала, когда примеряла его дома, жаловалась Кейт.

Но я же говорила тебе, что портной ждёт здесь с восьми утра. Во Дворце. Можешь привезти Шарлотту на переделку, как это делают другие мамы?

Нет, все платья нужно перешить.

Кейт добавила, что это сделает её собственный дизайнер.

Мег спросила, знает ли Кейт, что сейчас происходит с её отцом.

Кейт сказала, что она прекрасно знает, но сейчас речь о платьях. Свадьба уже через четыре дня!

Да, Кейт, знаю…

Кроме этого у Кейт были и другие вопросы к тому, как Мег планировала свадьбу. Что-то связанное с вечеринкой для пажей.

Мальчики-пажи? Половина приглашённых детей были родом из Северной Америки. Они ещё даже не приехали.

И так то одно, то другое.

Не знаю, что тут ещё сказать. Если платье не подходит, отведи Шарлотту к Аджаю. Он ждёт её весь день.

Хорошо.

Вскоре я пришёл домой, а Мег рыдала на полу.

Увидев её такой расстроенной я был в ужасе, но даже и не думал, что случилась какая-то катастрофа. Конечно, после прошлой недели, месяца, да и вчерашнего дня эмоции просто зашкаливали. Это невыносимо, но временно. Кейт не хотела ничего плохого, сказал я ей.

Действительно, на следующее утро Кейт пришла с цветами и открыткой, в которой говорилось, что она сожалеет. Когда она появилась, на кухне была лучшая подруга Мег, Линдси.

Это простое недопонимание, сказал я себе.

47

Накануне свадьбы я остановился в частном коттедже, в отеле Coworth Park. Несколько приятелей сидели со мной и выпивали, но один из них заметил, что я выглядел немного отрешённым.

Да, конечно. Много чего произошло.

Я не хотел слишком распространяться. Случай с отцом Мег, Кейт и платьем, постоянное беспокойство о том, что кто-то в толпе сделает что-то безумное — лучше не говорить об этом.

Кто-то спросил о брате. А где Вилли?

Я снова отмолчался, ведь это ещё одна больная тема.

Он должен был присоединиться к нам вечером. Но, как и отец Мег, он отменил встречу в последнюю минуту.

Он сказал мне об этом, как раз перед чаепитием бабушкой: Я не смогу прийти, Гарольд. У меня Кейт и дети.

Я напомнил ему, что это была наша традиция, ведь мы ужинали перед его свадьбой, что мы вместе ходили и общались с народом.

Он настаивал. Не могу.

Я надавил: Что с тобой случилось, Вилли? Я был с тобой весь вечер перед тем, как ты женился на Кейт. Почему ты так себя ведёшь?

Я спросил себя, что на самом деле происходит. Он обиделся, что не стал моим шафером? Он расстроился, что я попросил об этом старого приятеля Чарли? (Во Дворце рассказали, что Вилли должен был стать шафером, как и я был его на его свадьбе с Кейт.) Могло ли это быть причиной?

Или это опять из-за моей бороды?

Или он чувствовал себя виноватым из-за отношений между Кейт и Мег?

Он не давал никаких объяснений. Он просто продолжал говорить «нет» и спрашивал меня, почему это вообще так важно.

Зачем тебе вообще общаться с народом, Гарольд?

Потому что пресс-служба сказала мне всё делать так же, как и на твоей свадьбе.

Ты не обязан их слушать.

С каких это пор?

Мне стало дурно. Я всегда считал, что несмотря на наши проблемы, наша основная связь нерушима. Я думал, что поддержать брата всегда важнее платья подружки невесты или бороды. Похоже, что нет.

Затем, где-то в шесть вечера, когда мы ушли от бабушки, Вилли прислал СМС, что он передумал и придёт.

Может бабушка его переубедила?

Без разницы. Я счастливо и сердечно поблагодарил его.

Через несколько мгновений мы встретились снаружи и сели в машину, которая довезла нас до ворот короля Эдуарда. Мы вышли, здоровались с собравшимися и благодарили всех за то, что они пришли.

Все желали нам добра и посылали воздушные поцелуи.

Мы попрощались и сели обратно в машину. Когда мы уезжали, я попросил его поужинать со мной. Я упомянул, что, возможно, он переночует у нас, как я сделал перед его свадьбой.

Он сказал, что придёт на ужин, но не сможет остаться.

Да ладно тебе, Вилли!

Извини, Гарольд. Не могу. Дети.

48

Я стоял у алтаря, разглаживая перед своей кавалерийской формы и смотрел, как Мег летит ко мне. Я потратил много времени на то, чтобы выбрать правильную музыку для её шествия, и в конце концов остановился на «Вечном источнике божественного света» Генделя.

Когда над нашими головами раздался голос солистки, я подумал, что сделал правильный выбор.

Действительно, по мере того как Мег подходила все ближе и ближе, я благодарил себя за все свои решения.

Удивительно, что я даже слышал музыку сквозь звук собственного сердца, когда Мег подошла и взяла меня за руку. Настоящее растворилось, а прошлое вернулось. Наши первые сообщения в Instagram. Наша первая встреча в Soho House. Наша первая поездка в Ботсвану. Наш первый восторженный обмен мнениями после того, как у меня телефон утонул в реке. Наша первая жареная курица. Наши первые полёты туда и обратно через Атлантику. Моё первое признание в любви. Слышать, как она говорит то же самое в ответ. Пёс в гипсе. Злой лебедь Стив. Суровая борьба за то, чтобы уберечь её от прессы. И вот мы на финишной прямой. И одновременно на старте.

За последние несколько месяцев мало что шло по плану. Но я напомнил себе, что всё это и не было планом. Это был план. Наша. Любовь.

Я бросил взгляд на па, который вёл Мег. Не её собственный отец, но всё же особенный для неё человек, что растрогало её. Это не оправдывало поведение её отца, и то, как это использовала пресса, но это очень помогло.

Тётя Джейн встала и прочитала в честь мамы песнь Соломона.

Её выбрали мы с Мег.

Влеки меня, мы побежим за тобою…

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою;

Ибо крепка, как смерть, любовь, яростна, как могила, страсть…

Крепка, как смерть. Яростна, как могила. Да, подумал я. Да.

Я видел, как архиепископ протягивал дрожащими руками кольца. Я забыл об этом, а он явно нет: на нас были направлены 12 камер, а 2 млрд. человек смотрели свадьбу по телевизору, фотографы стояли на стропилах, а огромные толпы шумели и аплодировали снаружи.

Мы обменялись кольцами, кольцо Мег было сделано из того же куска валлийского золота, что и кольцо Кейт.

Бабушка сказала мне, что оно почти закончилось.

Последний кусочек такого золота. Вот как я относился к Мег.

Архиепископ дошел до официальной части, произнёс несколько слов, после которых мы становились герцогом и герцогиней Сассекскими (титулами, дарованными бабушкой), и соединил нас, пока смерть не разлучит нас, хотя он делал то же самое днями ранее, в нашем саду, на небольшой церемонии, на который присутствовали только мы вдвоём, а Гай и Пула были наши единственными свидетелями. Неофициально, ни к чему не обязывающе, разве что для наших душ. Мы были благодарны каждому в церкви Святого Георгия и вокруг неё, а также тем, кто смотрел на нас по телевизору, но наша любовь началась наедине, а публичность была в основном болью, поэтому мы хотели, чтобы первое освящение нашей любви, первые клятвы были произнесены в узком кругу. Какой бы волшебной ни была официальная церемония, мы оба стали немного бояться… толпы.

Подчёркивая это чувство, мы вышли, и первое, что мы увидели, кроме множества улыбающихся лиц, были снайперы. На крышах, среди флагов, за серпантином. Полиция сказала мне, что это чрезвычайная мера, но это необходимо. Из-за беспрецедентного количества угроз, которые к ним поступали.

49

Наш медовый месяц был засекречен: мы уехали из Лондона на машине, замаскированной под фургон для переезда, с окнами, закрытыми картоном, а затем отправились на 10 дней на Средиземное море. Здорово быть далеко, на море, на солнце. Кроме этого, нас уже от всего тошнило. Подготовка к свадьбе нас утомила.

Мы вернулись как раз к официальному июньскому празднованию дня рождения бабушки. Смена караула — одно из наших первых публичных выступлений в качестве молодожёнов. Все присутствующие были в хорошем и приподнятом настроении. Но потом…

Кейт спросила Мег, что она думает о своей первой Смене караула.

И Мег пошутила: Красочно.

Зияющая тишина грозила поглотить нас всех целиком.

Несколько дней спустя Мег отправилась в свою первую королевскую поездку с бабушкой.

Она нервничала, но они отлично ладили, их сблизила любовь к собакам.

Она вернулась из поездки сияющей. Мы подружились, сказала она мне. Мы с королевой действительно сдружились! Мы говорили о том, как сильно я хотела стать мамой, и она сказала мне, что лучший способ вызвать роды — это хорошенько прокатиться на машине по ухабам! Я сказала, что вспомню об этом, когда придёт время.

Теперь всё изменится, сказали мы оба.

Однако газеты назвали поездку настоящей катастрофой. Они изображали Мег напористой, заносчивой, незнакомой с королевским протоколом, потому что она совершила немыслимую ошибку, сев в машину раньше бабушки.

По правде говоря, она сделала именно то, что сказала ей бабушка. Бабушка сказала: садись.

Она и села.

Какая разница? В течение нескольких дней ходили истории о невежливости Мег, о её полном отсутствии стиля, о том, как она осмелилась не носить шляпку в присутствии бабушки. Дворец специально сказал Мег не носить шляпку. Бабушка носила зелёное, чтобы почтить память жертв Гренфелл-Тауэр, но никто не говорил Мег носить зелёное, поэтому журналисты говорили, что ей нет никакого дела до жертв.

Я сказал: Дворец сделает телефонный звонок и выпустит официальное объяснение.

Они этого так и не сделали.

50

Вилли и Кейт пригласили нас на чай чтобы разрядить обстановку.

Июнь 2018 г.

Мы пришли к ним поздно вечером. Я видел, как расширились глаза Мег, когда мы вошли в их парадную дверь, прошли мимо их передней гостиной, прошли по коридору и вошли в их кабинет.

Вау, несколько раз сказала Мег.

Обои, карниз, книжные полки из орехового дерева, обрамлённые томами книг в тон, бесценное искусство. Безумно красиво. Как в музее. И мы оба сказали им об этом. Мы щедро хвалили их ремонт, хотя также смущённо думали о наших лампах из ИКЕА и диване, который недавно купили со скидкой на кредитную карту Мег на сайте sofa.com.

Мы с Мег сидели на двухместном диванчике в конце кабинета, а Кейт — напротив нас на обтянутой кожей скамейке перед камином. Вилли сидел слева от неё в кресле. В комнате был поднос с чаем и печеньем. В течение 10 минут мы вели классическую светскую беседу. Как дети? Как прошел ваш медовый месяц?

Затем Мег признала напряженность между нами четырьмя и предположила, что она объясняется теми ранними днями, когда она только вступила в семью — недоразумение, которое почти прошло незамеченным. Кейт думала, что Мег ждёт от неё знакомств с модельерами, но у Мег были свои связи. Может быть, они тогда встали не с той ноги? А потом, добавила Мег, всё усугубилось свадьбой и этими адскими платьями подружек невесты.

Но оказалось, что были и другие причины… о которых мы не знали.

Вилли и Кейт были явно были расстроены тем, что мы не подарили им пасхальные подарки.

Пасхальные подарки? Так это всё из-за них? Мы с Вилли никогда не обменивались пасхальными подарками. Конечно, па всегда придавал большое значение Пасхе, но это был па.

Тем не менее, поскольку Вилли и Кейт так расстроились, мы извинились.

Со своей стороны, мы признались, что были не слишком довольны, когда Вилли и Кейт поменялись местами на нашей свадьбе. Мы следовали американской традиции, размещая пары рядом друг с другом, но Вилли и Кейт эта традиция не устроила, поэтому их стол был единственным, за которым супруги сидели порознь.

Они настаивали, что это было не их решение, а затем добавили, что мы сделали то же самое на свадьбе Пиппы.

Мы так не делали и не хотели так. Нас разделяла огромная цветочная композиция, и хотя мы отчаянно хотели сесть вместе, мы ничего не могли сделать с этим.

Мне казалось, что всё это перечисление прошлых обид отнюдь не способствует нашему примирению. Мы шли в тупик.

Кейт выглянула в сад и, до белизны в пальцах сжав края кожаной обивки скамейки, заявила, что перед ней нужно извиниться.

Мег спросила: За что?

Ты задела мои чувства, Меган.

Когда? Поясни.

Я сказала, что ничего не помню, а ты сказала, что это у меня гормоны.

О чём ты говоришь?

Кейт вспомнила какой-то телефонный разговор, во время которого они обсуждали время свадебных репетиций.

Мег сказала: А, да! Вспомнила. Ты что-то там не могла вспомнить, а я сказала, что это ничего страшного и это простительно, потому что ты только что родила. Это гормоны.

Глаза Кейт расширились: Да. Ты говорила о моих гормонах. Мы недостаточно близки, чтобы ты могла говорить о моих гормонах!

Глаза Мег тоже расширились. Она выглядела сильно растерянной. Извини, что упомянула о твоих гормонах. Именно так я разговариваю со подругами.

Вилли указал на Мег. Это грубо, Меган. В Британии так себя не ведут.

Будь добр, не надо тыкать пальцем мне в лицо.

Что вообще происходит? Неужели у нас дошло до этого? Кричать друг на друга из-за карточек с местами и гормонов?

Мег сказала, что никогда намеренно не сделает ничего, чтобы обидеть Кейт, и если она когда-нибудь это сделает, она попросила Кейт дать ей знать, чтобы такого больше не повторилось.

Мы все неловко обнялись. Как-то так.

Я я сказал, что нам пора уходить.

51

Помощники чувствовали трения и читали прессу, и поэтому в нашем офисе часто возникали ссоры. Стороны были обозначены: команда Кембриджей против команды Сассексов. Соперничество, ревность, конкурирующие повестки — всё это отравляло атмосферу.

Не помогало даже то, что все работали круглосуточно. От прессы было так много запросов, шёл настолько непрерывный поток ошибок, требовавших исправления, а у нас почти не было достаточно людей или ресурсов. В лучшем случае, мы могли разрешать лишь 10 % возникавших вопросов. Нервы были на пределе, все «вели снайперский огонь». В такой обстановке не было места для такого понятия, как конструктивная критика. Вся обратная связь воспринималась, как унижение, оскорбление.

Не раз случалось, что наши сотрудники просто падали пластом на рабочие столы и плакали.

Во всём этом, в каждой мелочи Вилли винил только одного человека — Мег. Он несколько раз заявлял мне об этом, и рассердился, когда я сказал ему, что он перешёл черту. Он просто повторял то, что писали в прессе, распространял выдуманные истории, которые читал сам или которые ему пересказывали. Великая ирония, как сказал я ему, заключалась в том, что настоящими злодеями были те, которых он сам привёл в офис, люди из правительства, которые, казалось, были непробиваемыми для такого рода раздоров и пристрастились к ним. У них был талант к нанесению ударов в спину, к плетению интриг, и они постоянно науськивали наших помощников друг на друга.

Тем временем, среди всего этого, Мег умудрялась сохранять спокойствие. Несмотря на то, что некоторые говорили о ней, я никогда не слышал, чтобы она отозвалась плохо о ком-либо или сказала кому-либо что-то неприятное в лицо. Напротив, я наблюдал, как она удвоила усилия, чтобы достучаться и распространять доброту. Она рассылала написанные от руки благодарственные письма, справлялась о здоровье заболевших сотрудников, отправляла корзины с едой, цветами или лакомствами всем, кто испытывал трудности, переживал депрессию, болел… В офисе часто было темно и холодно, поэтому она поставила новые лампы и обогреватели, купленные на личные средства. Она приносила пиццу и печенье, устраивала чаепития и совместные угощения мороженым. Всеми подарками, которые получала бесплатно, одеждой, духами и косметикой, она делилась со всеми женщинами в офисе.

Я пребывал в благоговении перед её способностями и решимостью всегда видеть в людях хорошее. Однажды я действительно узнал, как велико её сердце. Я узнал, что г-н Р., мой бывший сосед сверху по "барсучьей норе", пережил трагедию: скончался его взрослый сын.

Мег не была знакома ни с Р., ни с его сыном. Но она знала, что они были моими соседями, и часто видела, как они выгуливают собак. Поэтому она испытывала огромную скорбь за них и написала отцу письмо, выражая соболезнования, говоря ему, что хотела бы обнять его, но не знает, будет ли это уместным. К письму она приложила гардению, чтобы тот посадил её в память о сыне.

Неделю спустя г-н Р. появился на пороге Нотт Котт. Он вручил Мег благодарственную записку и крепко обнял её.

Я так гордился ею и так сожалел о своей распре с г-ном Р.

Более того, я жалел, что моя семья враждует с женой.

52

Нам не хотелось ждать. Обоим хотелось сразу же создать семью. Мы часами работали, как сумасшедшие, работали напряжённо, время было выбрано неудачно, но что же тут поделаешь. Это всегда было нашим главным приоритетом.

Мы беспокоились, что стресс, присутствовавший в нашей повседневной жизни, может помешать нам забеременеть. Последствия этого начинали сказываться на Мег: за последний год она сильно похудела, даже несмотря на картофельные запеканки с мясом. Я ем больше, чем когда-либо, говорила она. Но она продолжала терять вес.

Друзья порекомендовали нам аюрведического врача, который помог им зачать ребенка. Насколько я понял, аюрведическая медицина разделяет всех на разные категории. Не помню, к какой категории этот врач отнёс Мег, но он подтвердил наши подозрения, что потеря веса Мег может быть препятствием для зачатия.

Наберите 2,5 кг, пообещал доктор, и вы забеременеете

Итак, Мег ела и ела, и вскоре набрала рекомендованные 2,5 килограмма, и мы с надеждой посмотрели на календарь.

Ближе к концу лета 2018 года мы отправились в Шотландию, в замок Мей, чтобы провести несколько дней с па. Связь между Мег и па, всегда бывшая крепкой, стала за те выходные ещё сильнее. Однажды вечером, за коктейлями, перед ужином, когда на заднем плане играл Фред

Астер, выяснилось, что у Мег общая дата рождения с любимым человеком па — Ган-Ган.

4 августа.

Удивительно, с улыбкой сказал па.

При воспоминании о Ган-Ган и связи между ней и моей невестой он внезапно оживлялся, рассказывал истории, которых я никогда не слышал, по сути, выступая, красуясь перед Мег.

Одна история особенно восхитила нас обоих, поразив наше воображение: о селках[20].

Кто-кто, па?

Шотландские русалки, ответил он. Они приняли облик тюленей и плавают вдоль берега за замком, в двух шагах от того места, где мы сидим. Так что когда вы видите тюленя, намекнул он, никогда нельзя сказать наверняка…Спойте ему. И они часто поют в ответ.

Ой, да ладно тебе! Это всё сказки, папа!

Нет, это абсолютная правда!

Представлял ли я себе, как рассказывал па, что селки могут исполнять желания?

Во время того ужина мы немного поговорили о стрессе, который переживали. Мы сказали, что не получится просто сказать газетчикам, чтобы те дали нам передохнуть… ненадолго.

Па кивнул. Но счел очень важным напомнить нам…

Да, да, па. Мы знаем: не читать их.

За чаем на следующий день атмосфера была по-прежнему приятной. Мы все смеялись, разговаривали о том о сём, но тут в комнату ворвался дворецкий па со стационарным телефоном в руках.

Ваше Королевское Высочество, звонит Ее Величество!

Па резко выпрямился: А… да! Он потянулся за трубкой.

Извините, сэр, но она звонит герцогине…

А…

Мы все были ошеломлены. Мег нерешительно протянула руку к телефону.

Похоже, бабуля звонила, чтобы поговорить об отце Мег. Она отвечала на письмо от Мег, в котором Мег просила у неё совета и помощи. Мег сказала, что не знает, как заставить прессу прекратить брать у отца интервью, побуждая его говорить ужасные вещи. Бабуля предложила Мег забыть о прессе и повидаться с отцом, чтобы вразумить его.

Мег объяснила, что он живёт в городке на мексиканской границе, и что она не знает, удастся ли ей тихо и безопасно проследовать через аэропорт, прорваться через представителей прессы, окружавших его дом, и через тот городок, а потом также вернуться обратно.

Бабуля признала, что такой план действий трудновыполним.

В таком случае, может, написать ему письмо?

Па согласился. Великолепная мысль!

53

Мы с Мег спустились на пляж перед замком. Было прохладно, хотя ярко светило солнце.

Мы стояли на скалах, глядя на море. Среди покрытых водорослями шелковистых островков мы увидели… нечто.

Голова.

Пара проникновенно смотрящих глаз.

Смотри, тюлень!

Голова покачивалась вверх-вниз, а глаза совершенно точно наблюдали за нами.

Смотри, ещё один!

Как и велел па, я подбежал к кромке воды и спел им. Исполнил для них серенаду.

Ау-у-у-у-у.

Ответа не было.

Подошла Мег: она спела им, и, конечно, они запели в ответ.

Да она волшебница, подумал я. Даже тюленям это известно.

Внезапно по всей глади воды стали подниматься головы, подпевая ей.

Ау-у-у-у-у.

Тюленья опера!

Может, это и глупое суеверие, но мне было всё равно. Я счёл это добрым знаком. Я разделся, прыгнул в воду и поплыл к ним.

Позднее австралийский шеф-повар па пришел в ужас. Он сказал нам, что это было в высшей степени плохой идеей, даже более опрометчивой, чем безрассудное погружение в самую тёмную воду Окаванго. Шеф-повар сказал, что эта часть шотландского побережья кишит касатками, и петь для тюленей — все равно, что вести их на кровавую смерть.

Я покачал головой.

Какая была прекрасная сказка, подумал я.

И почему так быстро стемнело?

54

У Мег была задержка.

Мы купили два домашних теста на беременность, один из которых — на всякий случай, и она отнесла их в ванную Нотт Котт.

Я лежал на кровати и ждал, когда она выйдет…Потом уснул.

Когда я проснулся, она была рядом.

Какие результаты? Мы…?

Она сказала, что ещё не проверяла. Ждала меня.

Тесты лежали на прикроватной тумбочке. Я хранил там всего несколько вещей, среди которых была голубая шкатулка с локоном матери. Ладно, подумал я, хорошо. Давай посмотрим, сможет ли мамочка помочь нам.

Я потянулся за тестами и вгляделся в окошки.

Синие!

Ярко-ярко-синие! Оба — синие!

Синий цвет означал… ребёнка.

Ух ты!

Хорошо.

Ну, что ж…

Мы обнялись и поцеловались.

Я положил тесты обратно на тумбочку.

Подумал: Спасибо вам, селки!

А ещё подумал: Спасибо тебе, мамочка!

55

Юдж выходила замуж за Джека, и мы были безумно счастливы и за неё, и — эгоистично — за себя, поскольку любили Джека. Мы с Мег должны были отправиться в первое официальное зарубежное турне уже как супружеская пара, но отложили отъезд на несколько дней, чтобы успеть на их свадьбу.

Кроме того, ряд мероприятий в связи с их бракосочетанием дал бы нам возможность поделиться наедине с членами семьи своими радостными новостями.

В Виндзоре, как раз перед фуршетом в честь жениха и невесты, мы поймали па в углу его кабинета. Он сидел за большим письменным столом, откуда открывался любимый им вид на Длинную аллею. Все окна были открыты, чтобы проветрить комнату, и ветерок развевал его бумаги, сложенные в небольшие приземистые "башни", каждая из которых была увенчана пресс-папье. Он обрадовался новости, что в четвёртый раз станет дедушкой; его открытая улыбка согрела меня.

После фуршета с напитками в холле Святого Георгия мы с Мег отвели в сторону и Вилли. Мы находились в большой комнате, на стенах которой были развешаны доспехи. Странная комната. Странный момент. Мы шёпотом поделились с Вилли новостями, а он улыбнулся и сказал, что мы должны рассказать об этом Кейт, которая разговаривала с Пиппой в другом углу комнаты. Я сказал, это не горит, но он настоял. Итак, мы подошли к Кейт и рассказали ей о своих новостях. Она также широко улыбнулась и сердечно нас поздравила.

Они оба отреагировали именно так, как я надеялся, как я и желал.

56

НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ спустя о беременности было объявлено общественности. В газетах сообщалось, что Мег боролась с усталостью и приступами головокружения и не могла проглотить ни кусочка пищи, особенно по утрам, но всё это было неправдой. Она устала, но в остальном была как динамо-машина. Действительно, ей повезло, что она не страдала от сильной утренней тошноты, поскольку мы отправлялись в чрезвычайно напряженное турне.

Куда бы мы ни пошли, везде собирались огромные толпы людей, и она их не разочаровала. Она зажигала по всей Австралии, на Тонге, Фиджи, в Новой Зеландии. После одной особенно зажигательной речи ей аплодировали стоя.

Она была настолько великолепна, что в середине турне я почувствовал своим долгом… предупредить её.

У тебя все слишком хорошо получается, любовь моя. Слишком хорошо, чёрт возьми. Тебе всё даётся слишком просто. Вот так всё и начиналось… с матерью.

Может быть, я казался сумасшедшим, параноиком. Но все знали, что положение мамы становилось всё хуже и хуже, когда она показала миру и семье, что ей лучше удаются всякие турне, общаться с людьми, вести себя как “королевская особа”, чем она имела на то право.

Вот тогда-то всё и стало хуже.

Мы вернулись домой под восторженные приветствия и заголовки газет. Мег, будущей матерью, безупречной представительницей короны, все восхищались.

Не было написано ни одного негативного слова.

Но мы знали, что всё изменится. И оно изменилось.

А потом снова изменилось. О, как всё изменилось.

Истории накатывали, как волны на пляж. Сначала мусорный хит от биографа па, который сказал, что я закатил истерику перед свадьбой. Затем художественное произведение о том, как Мег тиранит сотрудников, гоняет их, совершает непростительный грех, отправляя электронные письма рано утром. (Она просто рано встала, пытаясь оставаться на связи с друзьями в Америке — она не ожидала мгновенного ответа.) Также говорили, что она заставила уволиться одну помощницу; на самом деле просьба уволиться поступила от отдела кадров Дворца — после того, как мы предъявили доказательства того, что она использовала должность при Мег для извлечения личной выгоды. Но, поскольку мы не могли публично озвучивать причины ухода помощницы, пустоту заполнили слухи. Во многих отношениях это было реальным началом всех проблем. Вскоре во всех газетах начал проявляться истории о «сложной в общении герцогине».

Затем в одном из таблоидов появилась статья о тиаре. В ней говорилось, что Мег якобы потребовала определённую тиару, которая принадлежала мамочке, а после отказа королевы якобы я закатил истерику: Меган всегда получает то, что хочет!

Добивающим ударом стала научно-фантастическая статья, опубликованная спустя несколько дней королевской корреспонденткой, с описанием «усиливающейся холодности» (Боже милостивый!) в отношениях между Кейт и Мег, а также с утверждением, что, согласно «двум источникам», Мег довела Кейт до слёз из-за платьев подружек невесты.

От этой конкретной корреспондентки меня всегда тошнило. Она всегда и всё перевирала! Но сейчас она зашла уже слишком далеко.

Я прочитал эту историю, не веря своим глазам. Мег не делала этого! Она по-прежнему ничего не читала. Однако она услышала об этом, поскольку тогда это было единственное, что обсуждалось британцами на протяжении последующих 24 часов, и пока я жив, я никогда не забуду тон её голоса, когда она, заглянув мне в глаза, спросила меня:

Хаз, она плакала из-за меня? ОНА плакала из-за меня?

57

Мы организовали вторую встречу на высшем уровне с Вилли и Кейт.

В этот раз — на нашей территории.

10 декабря 2018 года. Ранний вечер.

Мы собрались в нашей маленькой передней пристройке, и на этот раз не было никакой светской беседы: Кейт сразу же перешла к действиям, признав, что истории в газетах о том, как Мег заставила её плакать, были полной ложью. Я знаю, Меган, что это ты плакала из-за меня!

Я вздохнул. Отличное начало, подумал я.

Мег приняла извинения, но захотела узнать, почему же это было опубликовано в газетах и что было сделано для исправления ситуации. Другими словами: Почему ваш офис не заступается за меня? Почему они не позвонили этой мегере-автору и не потребовали от неё опровержения?

Кейт смутилась и не ответила, но вмешался Вилли, приведя ряд убедительных доводов, однако я уже знал правду. Никто во Дворце не мог позвонить этой корреспондентке, потому что это неизбежно вызвало бы реакцию: Хорошо, если опубликованное неверно, то как всё было на самом деле? Что же на самом деле произошло между герцогинями? Но эта дверь никогда не должна открыться, чтобы не поставить будущую королеву в неловкое положение.

Монархию нужно защищать всегда и любой ценой.

Мы перешли от того, что делать с этой историей, к тому, откуда она взялась. Кто мог подложить такую свинью? Кто вообще мог позволить просочиться такому в прессу? Кто?

Мы гадали и гадали. Список подозреваемых сокращался на глазах.

Наконец, наконец, Вилли откинулся назад и признал, что (хм), пока мы были в турне по Австралии, они с Кейт пошли отужинать с па и Камиллой… и застенчиво признался, что, увы, он сам мог проговориться, что между нашими парами произошла размолвка…

Я закрыл лицо рукой. Мег застыла. Воцарилось напряжённое молчание.

Итак, теперь мы все знали.

Я сказал Вилли: Ты… ну ты же… чем ты думал…

Он кивнул. Он знал.

Вновь повисло молчание.

Им пора было уходить.

58

История продолжалась. Всё шло одно за другим. Временами я думал о г-не Марстоне, беспрерывно звонящем в свой безумный колокольчик.

Как можно было забыть про поток статей на первых полосах газет, выставляющих Мег единолично ответственной за конец света? Например, её «поймали» за поеданием тоста с авокадо, и авторы множества публикаций, задыхаясь от волнения, поясняли, что сбор урожая авокадо ускоряет уничтожение тропических лесов, дестабилизирует развивающиеся страны и содействует финансированию государственного терроризма. Конечно, те же самые СМИ недавно падали в обморок от любви Кейт к авокадо (О, как же сияет от авокадо кожа Кейт!).

Стоит отметить, как примерно в это же время начал меняться посыл каждой публикации. Речь уже шла не о конфликте двух женщин, двух герцогинь или даже двух семей. Теперь говорилось о том, что один человек, являясь ведьмой, вынуждал всех бежать от неё, и этим человеком была моя жена. И этот посыл формировался прессой при явном содействии людей из Дворца.

Кого-то, у кого был зуб на Мег.

Сначала писали: «Гадость! У Мег видна бретелька бюстгальтера (какой позор)!»

На следующий день: «Ужас, что за платье на ней (какая же она ужасная!)»

Ещё на следующий день: «Боже, спаси нас! У неё на ногтях чёрный лак (Меган — гот)!». Затем: «О Господи, она до сих пор не умеете делать реверанс (Меган-американка)!»

Затем: «Ну и ну! Она снова сама закрыла дверь машины (какая же она наглая)!»

59

Мы арендовали дом в графстве Оксфордшир. Это было просто место, куда можно было время от времени убегать от этой круговерти, а также — из Нотт Котт, очаровательного, но слишком маленького для нас. Давящего нам на головы.

Однажды нам там стало так плохо, что мне пришлось позвонить бабуле. Я сказал ей, что нам нужно новое жилье. Я объяснил ей, что Вилли и Кейт не просто переросли Нотт Котт, а сбежали оттуда, учитывая все требующиеся ремонтные работы и нехватку места, а теперь и мы оказались в той же ситуации. С двумя буйными собаками… и с ребёнком на подходе…

Я сказал, что мы обсуждали с Дворцом ситуацию с жильем, и нам предложили несколько домов, каждый из которых, по нашему мнению, был слишком роскошным. Слишком шикарным. И слишком дорогим для ремонта.

Бабуля поразмышляла на эту тему, и мы снова пообщались через несколько дней.

Фрогмор, сказала она.

Фрогмор, бабуля?

Да, Фрогмор

Фрогмор-хаус?

Я хорошо его знал. Именно там мы делали фотографии нашей помолвки.

Нет-нет, коттедж Фрогмор. Который рядом с Фрогмор-хаусом.

Он как бы скрыт, сказала она. На отшибе. Первоначально в нем жила королева Шарлотта с дочерями, затем — один из помощников королевы Виктории, а позже здание было поделено на более мелкие помещения. Но его можно собрать заново. Милое местечко, как сказала бабуля. Плюс с историческим значением. И часть имущества короны. Красота же?

Я ответил, что нам с Мег очень понравились сады Фрогмора, что мы часто ходили туда гулять, и, если это где-то там рядом, то что может быть лучше?

Она предупредила: Это что-то вроде строительной площадки. Как бы без отделки. Но ты сходи туда, посмотри и скажи, как тебе.

Мы поехали туда в тот же день, и поняли, что бабуля права. Дом нам обоим понравился. Он был очарователен и полон возможностей. Да, рядом с королевским кладбищем, но что с того? Это не волновало ни меня, ни Мег. Мы не будем тревожить мёртвых, если они обещают не тревожить нас.

Я позвонил бабуле и сказал, что коттедж Фрогмор будет идеальным местом, и горячо её поблагодарил. С её разрешения мы начали переговоры со строителями, планируя минимальные ремонтные работы, с тем чтобы сделать это место пригодным для жилья: трубопроводы, отопление, водоснабжение.

Пока шла работа, мы подумали, что было бы хорошо переехать в Оксфордшир на всё это время. Нам там очень нравилось. Свежий воздух, зеленая территория, и — никаких папарацци. А главное — мы могли бы пользоваться услугами Кевина, давнего дворецкого отца. Он знал здание в Оксфордшире и должен был знать, как его можно быстро превратить в настоящее жильё. Более того, он знал меня лично, держал меня на руках, когда я был ребёнком, и подружился с матерью, когда она бродила по Виндзорскому замку в поисках сочувствия. Он сказал, что мамочка была единственным человеком в семье, который когда-либо осмеливался спускаться вниз, чтобы пообщаться с персоналом. На самом деле, она часто тайком спускалась вниз и сидела с Кевином на кухне, выпивая или закусывая, смотря телевизор. В день похорон мамы Кевину выпало поприветствовать меня и Вилли по нашем возвращении в Хайгроув. Он вспоминал, как стоял на парадном крыльце, ожидая прибытия нашей машины и репетируя своё приветствие. Но, когда мы подъехали и он открыл дверцу машины, я сказал:

Как тебе удается держаться, Кевин?

Так вежливо с вашей стороны, ответил он.

Он такой сдержанный, подумал я.

Мег обожала Кевина, и это было взаимно, а потому я решил, что это может стать началом чего-то хорошего. Столь необходимая смена обстановки, столь необходимый союзник на нашей стороне. Но однажды я увидел в телефоне сообщение от нашей команды, предупреждающее меня о громких статьях в изданиях Sun и Daily Mail с детальными фотографиями Оксфордшира, снятыми сверху.

Над домом парил вертолёт, а из его дверцы высовывался папарацци, направляя объектив на каждое окно, включая и нашу спальню.

Так подошла к концу наша мечта о жизни в Оксфордшире.

60

Я шёл домой из офиса и увидел Мег, сидящую на лестнице.

Она рыдала. Не поддаваясь контролю.

Любовь моя, что случилось?

Я был уверен, что мы потеряли ребенка.

Я встал на колени. Она подавилась, что не хочет больше этого делать.

Делать что?

Жить.

Сначала я её не понял. Не понял, может, потому что не хотел понимать. Разум просто не воспринимал такие слова.

Она говорила, что это так больно.

Что это такое?

Быть такой ненавидимой — за что?

Что она сделала? спросила она. Она действительно хотела знать. Какой грех она совершила, чтобы заслужить такое обращение?

Она просто хотела остановить боль, сказала она. Не только для неё, для всех. Для меня, для её матери. Но она не смогла остановить это, поэтому решила исчезнуть.

Исчезнуть?

Без нее, сказала она, вся пресса исчезнет, и тогда мне не придётся так жить. Нашему нерождённому ребенку никогда не придётся так жить.

Это настолько ясно, твердила она, это так ясно. Просто перестану дышать. Перестану существовать. Это всё происходит, потому что существую я.

Я умолял её не говорить так. Я пообещал ей, что мы справимся, найдём выход. Тем временем мы найдём ей помощь, которая ей нужна.

Я просил её быть сильной, держаться.

Невероятно, но, успокаивая её и обнимая, я не мог полностью перестать думать как гребаный член королевской семьи. В тот вечер у нас была помолвка в Сентебейле, в Королевском Альберт-холле, и я продолжал говорить себе: мы не можем опоздать. Мы не можем опоздать. Они сдерут с нас шкуру живьём! И во всём будет виновата она.

Медленно, очень медленно, я понял, что опоздания были наименьшей из наших проблем.

Я, конечно, сказал, что ей следует пропустить помолвку. Мне нужно было уйти, быстро появиться, но я бы быстро вернулся домой.

Нет, настаивала она, она не хотела проводить дома одна даже час с такими тёмными чувствами.

Поэтому мы надели наши лучшие наряды, и она нанесла тёмную, очень тёмную помаду, чтобы отвлечь внимание от своих красных глаз, и мы вышли за двери.

Машина остановилась возле Королевского Альберт-холла, и когда мы вошли в синие мигающие огни полицейского эскорта и сверкающие огни камер прессы, Мег потянулась за моей рукой. Она крепко схватила её. Когда мы вошли внутрь, она сжала её ещё сильнее. Меня подкрепила сила этой хватки. Я подумал, что она держится. Лучше её не отпускать.

Но когда мы расселись в королевской ложе, и свет выключился, она отпустила свои эмоции.

Она не могла сдержать слёз. Она молча плакала.

Музыка заиграла, мы повернулись лицом к сцене. В течение всего представления (Cirque du Soleil) мы сжимали руки друг друга. Я обещал ей шепотом:

Поверь мне. Я позабочусь о твоей безопасности.

61

Я проснулся от сообщения от Джейсона.

Плохие новости.

Что теперь?

В воскресенье The Mail напечатал личное письмо, которое Мег написала отцу. Письмо, которое бабушка и папа уговорили её написать.

Февраль 2019.

Я был в постели, Мег лежала рядом со мной и ещё спала.

Я немного подождал, а затем мягко сообщил ей эту новость.

Твой отец передал твоё письмо в The Mail.

Нет.

Мег, я не знаю, что сказать, он передал им твое письмо.

Этот момент для меня был решающим. Не только в связи с мистером Марклом, но и в связи с прессой вообще. В этой истории было так много моментов, но этот для меня стал решающим. Я не хотел больше слышать разговоры о протоколах, традициях, стратегиях. Хватит, подумал я.

Достаточно.

Газета знала, что публиковать это письмо незаконно, они прекрасно это знали, и всё равно это сделали. Почему? Потому что знали, что Мег беззащитна. Они знали, что у неё нет твёрдой поддержки семьи, а как ещё они могли узнать об этом, кроме как от близких к семье? Или от самой семьи? Газеты знали, что у Мег есть только одно средство — подать в суд, а она не может этого сделать, потому что с семьёй работает только один адвокат, и этот адвокат находится под контролем Дворца, а Дворец никогда не уполномочит его действовать от имени Мег.

В этом письме не было ничего стыдного. Дочь умоляет отца вести себя прилично. Мег подтвердила каждое слово. Она всегда знала, что письмо могут перехватить, что кто-нибудь из соседей отца или один из папарацци, охраняющих его дом, может вытащить его из ящика. Всё было возможно. Но она ей и в голову не приходила, что отец сам отдаст его, или что газета действительно его возьмёт и напечатает.

И отредактирует. На самом деле это, возможно, было самым неприятным — то, как редакторы вырезали и вставляли слова Мег, чтобы они звучали более грубо.

Видеть что-то столь глубоко личное, размазанное по первым полосам, съеденное британцами за утренними тостами с мармеладом, было ужасно. Но боль множилась из-за одновременных бесед с предполагаемыми экспертами по почерку, которые проанализировали письмо Мег и по тому, как она перечеркнула букву «t» или изогнула букву "r", сделали вывод, что она ужасный человек.

Наклон вправо? Слишком эмоциональная.

Излишне красивый почерк? Она играет на публику.

Неровные строчные буквы? Не контролирует себя.

Выражение лица Мег, когда я рассказал ей об этих выводах… Я знал, что такое горе, и я не мог ошибиться — это было чистое горе. Она оплакивала потерю отца, а также оплакивала потерю собственной невинности. Она напомнила мне шёпотом, как будто кто-то мог подслушать, что она посещала уроки каллиграфии в старшей школе, и в результате у неё всегда был отличный почерк. Все хвалили её. Она даже использовала этот навык в университете, чтобы заработать лишние деньги. По ночам, по выходным она расписывала приглашения на свадьбы и дни рождения, чтобы заплатить за квартиру. Теперь все пытались сказать, что это как-то характеризовало её душу? И её душа была грязной?

Издевательства над Меган Маркл стали позорным национальным видом спорта, говорилось в заголовке The Guardian.

Это точно. Но никто не стыдился этого, вот в чём проблема. Никто не чувствовал ни малейших угрызений совести. Будут ли они, наконец, чувствовать что-то, если они спровоцируют развод? Или потребуется ещё одна смерть? Что стало со всем тем стыдом, который они испытали в конце 1990-х?

Мег хотела подать в суд. Я тоже. Вскоре мы оба чувствовали, что у нас нет другого выбора. Если бы мы не подали в суд по этому поводу, говорили мы, что подумают другие? Пресса? Весь мир? Итак, мы снова посовещались с дворцовым юристом.

Нам снова дали от ворот поворот.

Я связался с па и Вилли. В прошлом они оба судились с прессой из-за вторжений в частную жизнь и клеветы. Па подал в суд из-за так называемых «Писем Черного паука», его служебных записок правительственным чиновникам. Вилли подал в суд из-за фотографий Кейт топлесс.

Но оба яростно возражали против того, чтобы мы с Мег предприняли какие-либо юридические действия.

Почему? спросил я.

Они охали и ахали, но единственный ответ, который я смог от них получить от них, заключался в том, что это просто нецелесообразно. Дело сделано, и всё в таком ключе.

Я сказал Мег: Можно подумать, мы судимся с их дорогим другом.

62

Вилли попросил о встрече. Он хотел поговорить обо вс`м, обо всей случившейся катастрофе.

Только ты и я, сказал он.

Случилось так, что Мег уехала из города к подругам, поэтому он выбрал идеальное время. Я пригласил его к себе.

Через час он вошёл в Нотт Котт, где не был с тех пор, как Мег въехала сюда. Он выглядел сногсшибательно.

Был ранний вечер. Я предложил ему выпить, спросил о семье.

Всем хорошо.

Он не спросил в ответ о моих, а пошел ва-банк. Карты на стол.

С Мег всё как-то сложно, сказал он.

Да неужели?

Она груба. Она резкая. Она оттолкнула от себя половину сотрудников.

Не в первый раз он повторял истории из прессы. Трудная Герцогиня, всё это дерьмо собачье. Слухи, ложь от его команды, бульварная чепуха, и я снова сказал ему об этом. Сказал, что от старшего брата ожидал большего. Я был потрясён, увидев, что его это действительно разозлило. Он пришёл сюда, ожидая чего-то другого? Неужели он думал, будто я соглашусь, что моя невеста чудовище?

Я сказал ему сделать шаг назад, отдышаться и по-настоящему спросить себя: Разве Мег не его невестка? Не слишком ли токсично это заведение[21] к любому новичку? В худшем случае, если его невестке трудно приспособиться к новому офису, новой семье, новой стране, новой культуре, разве он не видит иного пути, как дать ей некоторые послабления? Разве тебе трудно просто поддержать её? Помочь ей?

Но ему не интересно было спорить. Он пришёл за другим. Ему хотелось, чтобы я согласился, что Мег неправа, а затем согласился, что с этим нужно что-то делать.

Что, например? Отругать её? Уволить её? Развестись с ней? Я не мог найти ответа. Но Вилли тоже не мог, он вообще не думал головой. Каждый раз, когда я призывал его притормозить, указывая на нелогичность того, что он говорит, он начинал повышать голос. Вскоре мы уже не разговаривали друг с другом, а перешли на крик.

Среди всех различных буйных эмоций, охвативших брата в тот день, одна действительно бросилась мне в глаза. Он казался обижен. Он, казалось, был обижен тем, что я не подчиняюсь ему безропотно, что я настолько дерзок, что отказываюсь от него или бросаю ему вызов, чтобы опровергнуть сведения, полученные от его доверенных помощников. Тут у всех были чётко прописанные партии, а я имел наглость не следовать им. Он настолько вошёл в роль Наследника, что не мог понять, почему я не играю роль Запасного.

Я сидел на диване, он стоял надо мной. Помню, я сказал: Ты меня не слушаешь, Вилли.

Он и правда не слушал. Просто не хотел.

Честно говоря, он чувствовал ко мне то же самое.

Он обзывал меня. По-разному. Сказал, что я отказываюсь брать на себя ответственность за происходящее. Сказал, что меня не волнует мой офис и те, кто на меня работает.

Вилли, приведи мне хоть один пример…

Он перебил меня, заявляя, что пытается мне помочь.

Серьёзно? Помочь мне? Извини, теперь это так называется? Помочь мне?

По какой-то причине это его задело ещё сильнее. Он шагнул ко мне и продолжил ругаться.

До этого момента мне было просто некомфортно, а теперь мне стало немного страшно. Я встал, прошёл мимо него и вышел на кухню, к раковине. Он следовал за мной по пятам, ругался и кричал.

Я налил стакан воды себе и ему, а затем передал воду. Вряд ли он сделал хоть глоток.

Вилли, я не могу с тобой разговаривать, когда ты в таком состоянии.

Он поставил воду, снова меня обозвал, а потом подошёл. Всё произошло так быстро. Очень быстро. Он схватил меня за воротник, порвал ожерелье и повалил на пол. Я приземлился на собачью миску, которая треснула у меня под спиной, а осколки вонзились в меня. Я лежал там какое-то время, ошеломлённый произошедшим, затем встал и сказал ему, чтобы он убирался.

Давай, ударь меня! Тебе будет лучше, если ударишь меня!

Что?

Да ладно, мы всегда дрались. Тебе будет лучше, если ударишь меня.

Нет, только тебе станет лучше, если я тебя ударю. Пожалуйста… просто уйди.

Он вышел из кухни, но не покинул Нотт Котт. Я слышал, что он сидит в гостиной. Я оставался на кухне. Прошло две минуты, две долгие минуты. Он вернулся с сожалением и извинился.

Он подошёл к входной двери. На этот раз я последовал за ним. Перед уходом он повернулся и сказал: Не надо говорить об этом Мег.

Ты про то, что ты на меня набросился?

Я не бил тебя, Гарольд.

Отлично. Я не скажу ей.

Хорошо, спасибо.

Он ушёл.

Я посмотрел на телефон. Обещание есть обещание, сказал я себе, поэтому не позвонил жене, как бы мне этого ни хотелось.

Но мне нужно было с кем-то поговорить, поэтому я позвонил своему психологу.

Слава Богу, она ответила.

Я извинился за вторжение, сказал ей, что не знаю, кому ещё звонить. Я сказал ей, что поругался с Вилли, он повалил меня на пол. Я посмотрел вниз и сказал ей, что моя рубашка разорвана, а ожерелье порвано.

Я сказал ей, что у нас был миллион драк в жизни. Мальчишками мы только и делали, что дрались. Но тогда было по-другому.

Психолог велела мне сделать глубокий вдох. Она несколько раз просила меня описать сцену. Каждый раз, когда я это делал, это больше походило на дурной сон.

И тут я немного успокоился.

Я сказал ей: Я горжусь собой.

Гордишься, Гарри? Чем?

Тем, что не ударил его в ответ.

Я остался верен своему слову и ничего не сказал Мег. Но вскоре после своего возвращения, она увидела, как я выхожу из душа, и ахнула.

Хаз, что это за царапины и синяки у тебя на спине?

Я не мог солгать ей.

Она не удивилась и совсем не рассердилась.

Ей было ужасно грустно.

63

Вскоре после этого дня было объявлено, что два королевских дома, Кембридж и Сассекс, больше не будут делить один офис. Мы больше не будем работать вместе ни в каком качестве.

Великолепная четвёрка… заканчивает работу.

Реакция была примерно такой, как и ожидалось. Публика стонала, журналисты ревели. Более обескураживающий ответ был от моей семьи — тишина. Они никогда ничего не комментировали никогда не говорили мне ничего в частном порядке. Я никогда не слышал ни слова ни от па, ни от бабушки. От этого я задумался, по-настоящему задумался о тишине, которая окружала всё, что происходило со мной и Мег. Я всегда говорил себе, что если в семье никто открыто не осуждает нападения прессы, не значит ли это, что они им потворствуют. Но теперь я спросил: так ли это? Откуда мне знать? Если они никогда ничего не говорят, почему я так часто предполагаю, что знаю, что они чувствуют?

И кто сказал, что они однозначно на нашей стороне?

Всё, чему меня учили, всё, во что я верил пока рос: в семью и монархию, в её основополагающую справедливость, её функцию объединять, а не разделять, подрывалось, ставилось под сомнение. Неужели всё это ложь, шоу? Потому что, если мы не можем постоять друг за друга, сплотиться вокруг нового члена, первого представителя двух рас, тогда кем мы являемся на самом деле? Можно ли это назвать настоящей конституционной монархией? Настоящей семьёй?

Разве «защищать друг друга» не является первым правилом каждой семьи?

64

Мы с Мег переехали в Букингемский дворец.

Мы также переехали в наш новый дом.

Фрогмор был готов.

Нам понравилось это место с первой минуты. Было ощущение, что нам суждено там жить. Нам не терпелось просыпаться утром, отправляться на долгую прогулку по саду, наблюдать за лебедями. Особенно за злющим Стивом.

Мы познакомились с садовниками королевы, узнали их имена и названия всех цветов. Они были в восторге от того, насколько мы ценили и хвалили их мастерство.

Среди всех этих изменений мы столкнулись с нашим новым пиар менеджером — Сарой. Мы разработали с ней новую стратегию, центральным элементом которой было не иметь ничего общего с "Королевской ротой", и надеялись, что вскоре сможем начать всё сначала.

В конце апреля 2019 года, за несколько дней до того, как Мег должна была родить, мне позвонил Вилли.

Я ответил на звонок в нашем новом саду.

Что-то произошло между ним, па и Камиллой. Я не всё разобрал, он говорил слишком быстро и был слишком расстроен. На самом деле он был в ярости. Я понял, что люди па и Камиллы подбросили историю или истории о нём, Кейт и детях, и он больше не собирался этого терпеть. Дайте па и Камилле палец, говорил он, они всю руку отхватят.

Больше я не намерен этого терпеть.

Я понял. То же самое они сделали со мной и Мег.

Но официально это были не они, это был самый фанатичный член пиар-команды па, искренне верующий, разработавший и запустивший новую кампанию по завоеванию хорошей репутации для па и Камиллы за счёт плохой репутации для нас. Раньше этот человек скармливал газетам нелестные истории и фейки о Наследнике и Запасном. Я подозревал, что он был единственным источником историй об охотничьей поездке, которую я совершил в Германию в 2017 году, когда работал с немецкими фермерами над уничтожением диких кабанов и спасением урожая. Я полагал, что эта история была предложена в обмен на более широкий доступ к па, а также в качестве награды за сокрытие историй о сыне Камиллы, который слонялся по Лондону, распуская мерзкие слухи. Я был недоволен тем, что меня так использовали, и злился, что такое сделали с Мег, но должен был признать, что в последнее время с Вилли это случалось гораздо чаще. И он злился справедливо.

Однажды он уже говорил с па об этой женщине лицом к лицу. Я оказывал моральную поддержку. Сцена произошла в Кларенс-Хаусе, в папином кабинете. Я помню, как окна были распахнуты настежь, белые занавески то дули, то висели прямо, вечер, должно быть, была тёплый. Вилли обратился к па: Как ты можешь позволить посторонней поступать так со своими сыновьями?

Па мгновенно расстроился. Он начал кричать, что Вилли параноик. Мы оба параноики. То,

что у нас были плохие отзывы в прессе, а у него — хорошие, совсем не означает, что за этим стоят его сотрудники.

Но у нас были доказательства. Репортёры в редакциях уверяли нас, что эта женщина нас предала.

Па отказался слушать. Его ответ был грубым и жалким. У бабушки есть свой человек, почему у меня не может быть своего?

Под человеком бабушки он имел в виду Анжелу. Говорят, что среди множества услуг, которые она оказывала бабушке, была услуга по придумыванию историй.

Какое вздорное сравнение, сказал Вилли. Зачем кому-то в здравом уме, не говоря уже о взрослом мужчине, хотеть свою «Анжелу»?

Но па просто продолжал твердить: У бабушки есть свой человек, у бабушки есть свой человек. Мне давно пора тоже завести своего.

Я был рад, что Вилли всё так же может прийти ко мне по поводу па и Камиллы, даже после всего, через что мы недавно прошли. Увидев возможность снять недавнюю напряжённость, я попытался связать то, что па и Камилла сделали с ним, с тем, что пресса сделала с Мег.

Вилли огрызнулся: У меня с вами двумя отдельный разговор!

В мгновение ока он выместил всю свою ярость на мне. Я не могу припомнить его точных слов, потому что ужасно устал от всех наших ссор, не говоря уже о недавнем переезде во Фрогмор и в новые офисы. У меня все мысли были о скором рождении нашего первенца. Но помню каждую физическую деталь сцены. Нарциссы взошли, новая трава проросла, реактивный самолёт вылетел из Хитроу, направляясь на запад, необычно низко, грудь вибрировала от звука его двигателей. Помню, я подумал, как замечательно, что до сих пор слышу Вилли за этим самолётом. Я не мог представить, откуда у него осталось столько гнева после той ссоры в Нотт Котт.

Он продолжал и продолжал, а я уже потерял нить. Я не мог понять и перестал пытаться. Я замолчал, ожидая, пока он утихнет.

Потом я оглянулся. Мег шла из дома прямо ко мне. Я быстро снял трубку с громкой связи, но она уже всё слышала. И Вилли говорил так громко, что даже с выключенным динамиком она всё слышала.

Слезы в её глазах блестели на весеннем солнце. Я хотел было что-то сказать, но она остановилась и помотала головой.

Держась за живот, она повернулась и пошла обратно к дому.

65

Дория осталась с нами до рождения ребенка. Ни она, ни Мег никогда не уходили далеко. Никто из нас этого не делал. Мы все просто сидели и ждали, время от времени отправляясь на прогулку, смотреть на коров.

Когда Мег переходила свой срок на неделю, пиар команда и Дворец начали давить на меня. Когда появится ребенок? Пресса не может ждать вечно, знаете ли.

Ах, вот в чём дело. Пресса заждалась? Боже ж ты мой!

Врач Мег испробовал несколько гомеопатических способов, чтобы сдвинуть дело с мёртвой точки, но наш маленький гость планировал остаться на месте. Кстати, не помню, пробовали ли мы когда-нибудь бабушкино предложение прокатиться на машине по ухабам. В конце концов мы сказали: Давайте просто поедем и убедимся, что всё в порядке. И давайте будем готовы на случай, если доктор скажет, что пора.

Мы сели в неприметный фургон и уехали прочь из Фрогмора, не засветившись ни перед кем из журналистов, стоящих у ворот. Это был последний вид транспорта, в котором они могли бы нас искать. Вскоре мы прибыли в больницу Портленда и зашли в тайный лифт, а затем в отдельную палату. Пришел врач, обсудил с нами положение дел и сказал, что нужна стимуляция.

Мег была такой спокойной. Я тоже был спокоен, но я видел ещё два способа, как стать ещё спокойнее. Первый: курица из Nando’s, которую принесли телохранители. Второй: баллон с веселящим газом рядом с кроватью Мег. Я сделал несколько медленных вдохов. Мег, подпрыгивала на гигантском фиолетовом фитболе, проверенном способе подтолкнуть природу, рассмеялась и закатила глаза.

Я вдохнул ещё несколько раз и теперь тоже подпрыгивал.

Когда её схватки стали учащаться и углубляться, пришла медсестра и попыталась дать Мег веселящего газа. Его не осталось. Медсестра посмотрела на баллон, посмотрела на меня, и я увидел, как на её лице мелькнуло выражение: «Боже милостивый, муж всё израсходовал»

Прости, сказал я кротко.

Мег рассмеялась, медсестре пришлось рассмеяться, и она быстро сменила баллон.

Мег залезла в ванну, я включил успокаивающую музыку. Дэва Премал, превратившая санскритские мантры в духовные гимны. (Премал утверждала, что услышала первую мантру, которую пел её отец, в утробе матери, и когда он умирал, она повторяла ему ту же мантру.) Мощно.

В нашей сумке были те же электрические свечи, которые я расставил в саду в тот вечер, когда сделал предложение. Теперь я расставил их по больничной палате. Я также поставил фотографию матери в рамке на столик — идея Мег.

Время шло. Час растворялся в новом часе. Минимальное раскрытие

Мег глубоко дышала от боли, но затем глубокое дыхание перестало работать. Ей было так больно, что понадобилась эпидуральная анестезия.

Прибежал анестезиолог. Музыку оборвали, включили свет.

Ничего себе. Атмосфера изменилась.

Он сделал ей укол в основание позвоночника.

И всё же боль не унималась. Очевидно, лекарство не попало туда, куда нужно.

Он вернулся и снова сделал укол.

Теперь всё и успокоилось и ускорилось.

Её врач вернулась через 2 часа, надев на руки пару резиновых перчаток. Ну, вот и начинаем. Я встал у изголовья кровати, держа Мег за руку, подбадривая её. Тужься, любовь моя. Дыши. Доктор дала Мег маленькое зеркальце. Я старался не смотреть, но пришлось. Я взглянул и увидел отражение головы ребенка. Застрявшего. Запутавшегося. О, нет, пожалуйста, нет. Доктор подняла голову, её рот скривился. Дело принимало серьёзный оборот.

Я сказал Мег: Любовь моя, мне нужно, чтобы ты тужилась.

Я не сказал ей почему. Я не сказал ей о пуповине, не сказал ей о вероятности экстренного кесарева сечения. Я просто сказал: Сделай всё, что можешь.

И она сделала.

Я увидел маленькое личико, крошечную шею, грудь и двигающиеся ручки и ножки. Жизнь, жизнь — это восхитительно! Я подумал, Ого, жизнь действительно начинается с борьбы за свободу.

Медсестра завернула ребёнка в полотенце и положила его на грудь Мег, мы оба плакали, желали увидеть его, познакомиться с ним. Здоровый маленький мальчик, и он был здесь.

Наш аюрведический врач сказал, что в первую минуту жизни ребенок впитывает всё, что ему говорят. Так шепните малышу, что он для вас желанный, что он любим. Расскажите ему.

Мы и сказали.

Не помню, чтобы я кому-то звонил, писал смс. Я помню, как медсёстры взяли анализы у сына, которому был час от роду, а потом нас увезли. В лифт, в подземную автостоянку, в трейлер и поехали. Через 2 часа после рождения сына мы вернулись во Фрогмор. Солнце взошло, а мы были за закрытыми дверями до выпуска официального объявления…

Сообщить, что у Мег начались схватки?

Я чуть не поссорился с Сарой по этому поводу. Ты же знаешь, что она уже не рожает, сказал я.

Она объяснила, что прессе нужно предоставить драматическую, тревожную историю, которую они требовали.

Но это неправда, сказал я.

Ах, правда не имеет значения. Людям нужно шоу.

Через несколько часов я стоял возле конюшен в Виндзоре и говорил миру: Это мальчик. Несколько дней спустя мы объявили имя всему миру — Арчи.

Газеты были в ярости. Они сказали, что мы их обманули.

Но у нас всё было быстро. Они считали, что при этом мы были… плохими партнёрами?

Удивительно. Они по-прежнему считали нас партнёрами? Неужели они действительно рассчитывали на особое внимание, на привилегированное отношение, учитывая, как они обращались с нами последние 3 года?

А потом они показали миру, какие они на самом деле «партнёры». Ведущий радио Би-би-си опубликовал в своих социальных сетях фотографию, на которой мужчина и женщина держатся за руки с шимпанзе.

Подпись гласила: Королевский ребёнок покидает больницу.

66

Я долго пил чай с бабушкой, как раз перед её отъездом в Балморал. Я резюмировал случившееся, все самые последние новости. Она немного о них знала, но я заполнял важные пробелы.

Она выглядела потрясённой.

Ужасно, сказала она.

Она пообещала прислать Пчелу, чтобы поговорить с нами.

Я провел свою жизнь, имея дело с десятками придворных, но теперь я общался в основном только с тремя белыми мужчинами средних лет, которым удалось консолидировать власть с помощью серии смелых макиавеллиевских манёвров. У них были нормальные имена, в высшей степени британские имена, но их легче было разделить по зоологическим категориям: Пчела, Муха и Оса.

Пчела был с овальным и щетинистым лицом и имела тенденцию скользить с большой невозмутимостью и уравновешенностью, как будто он был благом для всех живых существ. Он был так уравновешен, что люди его не боялись. Это большая ошибка. Иногда их последняя ошибка.

Муха провёл большую часть своей карьеры рядом с дерьмом и действительно тянулся к нему. Отбросы правительства и средств массовой информации, червивые внутренности, он любил их, толстел на них, радостно потирал руки, хотя и притворялся другим. Он стремился произвести впечатление небрежности, быть выше, хладнокровно эффективным и всегда готовым помочь.

Оса был долговязым, обаятельным, высокомерным, сгустком энергии. Он прекрасно умел притворяться вежливым, даже раболепным. Вы утверждали, казалось бы неопровержимый факт: Я считаю, что солнце встаёт по утрам, — а он, запинаясь, говорил, что, может быть, вы на мгновение задумаетесь о возможности того, что вас дезинформировали: Ну-с, об этом мне неизвестно, ваше королевское высочество, видите ли, всё зависит от того, что вы подразумеваете под "утром", сэр.

Из-за того, что он казался таким слабым и скромным, у вас мог возникнуть соблазн отступить, не настаивать на своей точке зрения, и именно тогда он включал вас в свой список. Через некоторое время, без предупреждения, он наносил вам такой удар своим огромным жалом, что вы кричали в замешательстве. Откуда, блять, это взялось?

Я не любил этих троих, и от них не было никакой пользы для меня. Они считали меня в лучшем случае неуместным, а в худшем глупым. Прежде всего, они знали, какими я их видел: узурпаторами. В глубине души я боялся, что каждый из них считает себя Единственным Истинным Монархом, что каждый из них использует девяностолетнюю королеву в своих интересах, наслаждаясь своим влиятельным положением, просто делая вид, что служит ей.

Я пришел к такому выводу основываясь на тяжёлом опыте. Например, мы с Мег советовались с Осой по поводу прессы, и он согласился, что ситуация отвратительна и её нужно исправить, пока кто-нибудь не пострадал. Да! Но мы вам тут ничего не посоветуем! Он предложил созвать во Дворце всех главных редакторов, довести до них наше дело.

Наконец, сказал я Мег, кто-то нас понял.

Больше мы о нём ничего не слышали.

Так что я скептически отнёсся, когда бабушка предложила прислать нам Пчелу. Но я подумал, что нужно быть открытым к миру. Может быть, в этот раз всё будет по-другому, потому что на этот раз бабушка отправляла его лично.

Через несколько дней мы с Мег приветствовали Пчелу во Фрогморе, усадили его в новой гостиной, предложили ему бокал розового вина и провели подробную презентацию. Он делал подробные записи, часто прикрывая рот рукой и качая головой. По его словам, он видел заголовки, но не оценил всего воздействия, которое это могло оказать на молодую пару.

По его словам, этот поток ненависти и лжи был беспрецедентным в британской истории. Это несоразмерно всему, что я когда-либо видел.

Спасибо, сказали мы. Спасибо, что увидели.

Он пообещал обсудить этот вопрос со всеми необходимыми сторонами и вскоре вернуться к нам с планом действий, набором конкретных решений.

Больше мы о нём ничего не слышали.

67

Мы с Мег разговаривали по телефону с Элтоном Джоном и его мужем Дэвидом и признались: Нам нужна помощь.

Мы как бы теряемся здесь, ребята.

Приезжай к нам, сказал Элтон.

Он имел в виду их дом во Франции.

Лето 2019.

Мы так и сделали. Несколько дней мы сидели на их террасе и впитывали их солнце. Мы проводили дни, глядя на лазурное море, и оно казалось декадентским не только из-за роскошной обстановки. Свобода любого рода, в любой мере стала казаться возмутительной роскошью. Выйти из аквариума хотя бы в полдень было все равно, что выйти из тюрьмы на день.

Однажды днём мы с Дэвидом прокатились на скутере по местной бухте. Я был за рулем, Мег была сзади, и она вскинула руки и кричала от радости, пока мы мчались по маленьким городкам, вдыхали запах чужих обедов из открытых окон, махали детям, играющим в их садах. Все махали в ответ и улыбались. Они не знали нас.

Лучшая часть визита заключалась в том, чтобы наблюдать за тем, как Элтон и Дэвид и их два мальчика влюбляются в Арчи. Я часто замечал, как Элтон изучает лицо Арчи, и знал, о чём он думает: мама. Я знал, потому что это часто случалось и со мной. Снова и снова я видел какое-то выражение на лице Арчи, и это выбивало меня из колеи. Я чуть не сказал об этом Элтону, как сильно я хотел, чтобы мать могла обнять внука, как часто случалось, что, обнимая Арчи, я чувствовал её или хотел чувствовать. Каждое объятие окрашено ностальгией; каждое касание подчеркнуто горем.

Родительство заставляет вас встретиться лицом к лицу с прошлым?

В последний вечер мы все испытали знакомое недомогание: Почему это не может продолжаться вечно? Мы ходили от террасы к бассейну и обратно, Элтон предлагал коктейли, а мы с Дэвидом болтали о новостях и о плачевном состоянии прессы, и тем, что это значило для Британии.

Мы добрались до книг. Дэвид упомянул мемуары Элтона, над которыми он трудился годами. Наконец-то работа была завершена, и Элтон очень этим гордился, а дата публикации приближалась.

Браво, Элтон!

Элтон упомянул, что воспоминания собираются экранизировать в виде сериала.

Это как?

Вот так. Daily Mail.

Он увидел мое лицо. Он быстро отвёл взгляд.

Элтон, как же так?

Я хочу, чтобы мои воспоминания прочли!

Но, Элтон? Это же те самые люди, которые сделали твою жизнь невыносимой?

В точку. Кто сделает это лучше? Что может быть лучше той самой газеты, которая так отравила мне всю жизнь?

Кто лучше? Я просто… не понимаю.

Вечер была тёплый, поэтому я вспотел. Но теперь со лба падали бисеринки пота. Я напомнил ему о конкретной лжи, которую о нём напечатало это издание. Чёрт, он подал на них в суд чуть более 10 лет назад, после того как они заявили, что он запретил людям на благотворительном мероприятии разговаривать с ним.

В итоге они выписали ему чек на 100 тыс. фунтов.

Я напомнил ему, что в одном из интервью он страстно сказал: "Они могут сказать, что я старый и толстый с…. Они могут сказать, что я бездарный ублюдок. Они могут называть меня тюфяком. Но они не должны лгать обо мне».

У него не было ответа.

Но я не настаивал.

Я любил его. Я всегда буду любить его.

Да и праздник портить не хотелось.

68

Было восхитительно наблюдать, как вся страна влюбляется в мою жену.

Я имею в виду ЮАР.

Сентябрь 2019.

Ещё одно зарубежное турне с нашим участием и ещё один триумф. От Кейптауна до Йоханнесбурга люди не могли насытиться Мег.

Мы оба чувствовали себя немного увереннее, а значит, чуть смелее, всего за несколько дней до возвращения домой, когда надели боевые доспехи и объявили, что подаем в суд на 3 из 4 британских таблоидов (в том числе и на тот, что напечатал письмо Мег отцу) за их постыдное поведение и за их давнюю практику взлома чужих телефонов.

Частично это всё благодаря Элтону и Дэвиду. В конце нашего недавнего визита они познакомили нас с адвокатом, их знакомым, милым парнем, который знал о скандале со взломом телефонов больше, чем кто-либо, кого я когда-либо встречал. Он поделился со мной своим опытом, а также кучей улик в уже закрытых делах, и когда я сказал ему, что хотел бы что-нибудь с этим сделать и пожаловался, что Дворец блокирует нас на каждом шагу, он предложил умопомрачительно элегантный выход.

Почему бы вам не нанять собственного адвоката?

Я пробормотал: Ты имеешь в виду… хочешь сказать, что мы могли бы просто…?

Какая мысль. Мне это никогда не приходило в голову.

Я был так приучен делать то, что мне говорили.

69

Я позвонил бабушке, чтобы предупредить её заранее. Па тоже. И я отправил Вилли сообщение.

Я также сказал Пчеле, предупредил его заранее о судебном процессе, сообщил ему, что у нас есть готовое заявление, и попросил его перенаправить в наш офис все запросы прессы, которые это неизбежно вызовет. Он пожелал нам удачи! Поэтому было забавно, когда я услышал, что он и Оса утверждали, что не были предупреждены заранее.

Объявляя о судебном процессе, я изложил своё дело миру:

Моя жена стала одной из последних жертв британской бульварной прессы, которая ведёт кампании против отдельных лиц, не задумываясь о последствиях — безжалостная кампания, которая обострилась за последний год во время её беременности и во время воспитания нашего новорождённого сына… Не могу описать, как это было больно… Хотя наш поступок может быть небезопасным, мы действуем правильно. Потому что больше всего я боюсь повторения истории… Я потерял мать и теперь вижу, как жена становится жертвой тех же могущественных сил.

Судебный процесс не получил такого широкого освещения, как, скажем, Мег, осмелившаяся закрыть дверцу собственной машины. На самом деле он почти не освещался. Тем не менее друзья приняли это сведению. Многие писали: Почему сейчас?

Всё просто. Через несколько дней законы о конфиденциальности в Британии должны были измениться в пользу таблоидов. Мы хотели, чтобы наше дело было рассмотрено до того, как правила игры изменятся.

Друзья также спрашивали: Зачем вообще судиться при таких высоких рейтингах в прессе? Тур по Южной Африке был триумфальным, освещение было крайне позитивным.

В этом вся суть, объяснял я. Дело не в желании или потребности в хороших статьях. Речь о том, чтобы не позволить им уйти от наказания. И о лжи. Особенно о той лжи, от которой страдают невинные.

Возможно, я отвечал немного самодовольно. Может быть, я говорил так, будто смотрел на всё свысока. Но вскоре после того, как мы объявили о судебном процессе, меня воодушевила жуткая история в газете.

Как цветы Меган Маркл могли поставить под угрозу жизнь принцессы Шарлотты.

Этот последний «скандал» касался цветочных венков, которые несли наши подружки невесты более года назад. В коронах было несколько ландышей, которые могут быть ядовиты для детей. Если дети их съедят.

Даже в этом случае реакцией было бы расстройство пищеварения, с которым родители бы успешно справились, но только в самых редких случаях это могло привести к летальному исходу.

Неважно, что венки собрал официальный флорист. Неважно, что это «опасное решение» приняла не Мег. Неважно, что предыдущие королевские невесты, включая Кейт и мать, тоже использовали ландыши.

Плевать на все это. История Меган-убийцы была слишком хороша.

На прилагаемой фотографии была изображена моя бедная маленькая племянница в венке, лицо её исказилось в приступе агонии или чихания. Наряду с этой фотографией был снимок Мег, которая выглядела совершенно безразличной к неминуемой смерти этого ангельского ребенка.

70

Меня вызвали в Букингемский дворец. На обед с бабулей и па. Приглашение было прислано в кратком электронном письме от Пчелы, и тон был отнюдь не "Вы не могли бы заглянуть?", а нечто большее: "Тащи свою задницу сюда".

Я оделся в костюм, запрыгнул в машину.

Пчела и Оса были первыми, кого я увидел, войдя в комнату. Вот засада: я думал, это будет семейный обед. По-видимому, нет.

Один, без помощников, без Мег, я столкнулся лицом к лицу с моим судебным делом. Отец сказал, что это нанесло огромный ущерб репутации семьи.

Каким образом?

Это усложнило наши отношения со СМИ.

Усложнило? Вот так сказанул!

Всё, что ты делаешь, влияет на всю семью.

То же самое можно сказать и о всех ваших действиях и решениях. Они тоже влияют на нас. Например, приглашение на ужин редакторов и журналистов, которые нападали на меня и жену…

Пчела (или Оса) подскочив, напомнил: Нужно поддерживать хорошие отношения с прессой… Сэр, мы уже говорили об этом раньше!

Отношения — да. Но не порочащие связи!

Я попробовал подойти к вопросу по-другому: Все в этой семье судились с прессой, включая бабулю. Почему тогда мне нельзя?

Тишина. Даже было слышно пение сверчков.

Затем мы ещё немного попререкались, и я сказал:

У нас не было выбора. И нам не пришлось бы этого делать, если бы вы защитили нас. И тем самым защитили монархию. Вы оказываете себе же медвежью услугу, не защищая жену.

Я оглядел сидящих за столом. Каменные лица. Непонимание? Когнитивный диссонанс? Игра на опережение? Или… Они действительно не понимают? Неужели они настолько глубоко заперты в пузыре внутри пузыря, что действительно не до конца осознают, насколько всё плохо?

Например, журнал Tatler процитировал давнего выпускника Итона, сказавшего, что я женился на Мег, потому что “иностранкам” вроде неё “легче”, чем девушкам “с правильным происхождением”.

А Daily Mail, в которой говорилось, что Мег “чрезвычайно шустро” прошла путь "от рабыни до королевской особы", который занимал 150 лет?

А посты в социальных сетях, неоднократно назвавшие её “эскортницей”, “расчётливой девицей”, “шлюхой”, “сукой”, “потаскухой”, а также тем самым словом на букву "н"[22]? Причём, некоторые из этих постов были размещены в разделе комментариев на страницах аккаунтов всех трёх Дворцов в социальных сетях — и до сих пор не удалены.

А твит, в котором говорилось: “Дорогая герцогиня, я не говорю, что ненавижу вас, но надеюсь, что ваши следующие месячные пройдут в аквариуме с акулами”?

А разоблачение расистских сообщений от Джо Марни, подруги лидера Партии независимости Соединенного Королевства Генри Болтона? Включая то, в котором говорилось, что моя “темнокожая американская” невеста “запятнает” королевскую семью, подготовив почву для “чёрного короля”? А ещё одна статья, в котором говорилось, что г-жа Марни никогда не будет заниматься сексом с “негром".

“Это Британия, а не Африка!”

А Mail, которая жаловалась, что Мег не могла оторвать рук от своего "беременного пуза", что она всё терла и терла его, как суккуб?

Ситуация настолько вышла из-под контроля, что 72 женщины в парламенте от обеих основных партий осудили “колониальный подтекст” во всех газетных публикациях о герцогине Сассекской.

Ничто из перечисленного не было удостоено ни одним комментарием, будь то публичным или частным, от моей семьи.

Я знал, как они объясняли всё это, говоря, что это ничем не отличается от того, что перепало Камилле. Или Кейт. Но здесь всё было по-другому! В одном исследовании были пристально изучены 400 мерзких твитов о Мег. При содействии группы специалистов по обработке данных и компьютерных аналитиков исследование показало, что эта лавина ненависти была совершенно нетипичной, она на сотни порядков превзошла всё, что было направлено на Камиллу или Кейт. Твит, в котором Мег называлась “королевой острова обезьян”, не имел исторического прецедента или эквивалента.

И дело было не в оскорблённых чувствах или уязвленном самолюбии. Ненависть имела физические последствия. Есть масса научных данных, доказывающих, насколько опасно для здоровья быть публично ненавидимым и осмеянным. Между тем, более широкие социальные последствия были ещё более пугающи. Некоторые люди сильно восприимчивы к такой ненависти и подстрекаются ею. Поэтому, например, и имела место посылка с подозрительным белым порошком, которая была отправлена в наш офис с приложенной отвратительной расистской запиской.

Я посмотрел на бабулю, обвел взглядом комнату, напомнив всем, что мы с Мег справлялись с совершенно уникальной ситуацией и делали всё это сами. Наш преданный своему делу персонал был слишком малочислен, слишком молод и недополучает за свою работу.

Пчела и Оса, хмыкнув, заявили, что мы ни разу не жаловались на недостаток ресурсов.

А что, стоило сказать? Я ответил, что неоднократно умолял их, всех их, и один из наших главных помощников тоже посылал мольбы — по несколько раз.

Бабуля пристально посмотрела на Пчелу и Осу: Это правда?

Пчела ответил взглядом на взгляд и, когда Оса энергично помотал головой, заявил: Ваше величество, мы не получали ни одной просьбы о поддержке.

71

Мы с Мег посетили премию WellChild Awards — ежегодное мероприятие, на котором чествовали детей, страдающих серьёзными заболеваниями. Октябрь 2019 года.

Я многократно посещал его на протяжении многих лет как представитель королевской семьи, будучи покровителем организации с 2007 года, и вручение премии всегда было потрясающим. Дети так храбры, а их родители так горды. И измучены. В тот вечер был вручён ряд наград за вдохновение и силу духа, и я вручал одну из них особенно жизнерадостному дошкольнику.

Я вышел на сцену, начал излагать свою речь и увидел лицо Мег. Я вспомнил год назад, когда мы с ней посетили это мероприятие всего через несколько недель после домашнего теста на беременность. Мы были полны надежд и беспокойства, как и все будущие родители, а теперь у нас есть здоровый маленький мальчик. Но этим родителям и детям повезло меньше. Благодарность и сочувствие захлестнули меня, и я задохнулся. Не в силах вымолвить ни слова, я крепко ухватился за кафедру и наклонился вперёд. Ведущая, которая была подругой матери, подошла и погладила меня по плечу. Это помогло, как и взрыв аплодисментов, который дал мне возможность перезагрузить голосовые связки. Вскоре после этого я получил сообщение от Вилли. Он находился в турне по Пакистану. Он сказал, что мне явно было трудно, и что он беспокоится обо мне.

Я поблагодарил его за заботу и заверил, что со мной всё в порядке. Эмоции поднимались во мне перед залом, полным больных детей и их родителей, сразу после того, как сам стал отцом — в этом нет ничего ненормального.

Он сказал, что я нездоров. Он снова сказал, что мне нужна помощь.

Я напомнил ему, что прохожу курс психотерапии. На самом деле он недавно сказал мне, что хочет сопровождать меня на сеанс, потому что подозревает, что мне “промывают мозги”.

Тогда приходи, сказал я. Это будет полезно для тебя. Да и для нас обоих.

Он так и не пришел.

Его стратегия была совершенно очевидна: я нездоров, а это означало, что я неразумен. Как будто моё поведение нужно поставить под сомнение.

Я очень старался, чтобы мои сообщения ему были вежливыми. Тем не менее, переписка переросла в спор, который растянулся на 72 часа. Мы спорили о том и о сём целый день, до поздней ночи. У нас никогда раньше не было такой ссоры по СМС. Злые, и при этом находясь за много километров друг от друга, мы будто говорили на разных языках. И тогда, и сейчас я понимаю, что сбывается мой худший страх: после нескольких месяцев психотерапии, после упорной работы над тем, чтобы стать более осознанным и независимым, я стал чужим для собственного старшего брата. Он больше не мог общаться со мной, не мог терпеть меня.

Или, может, это просто стресс последних нескольких лет, последних нескольких десятилетий, наконец-то выплеснулся наружу.

Я сохранил эти сообщения. Они до сих пор у меня. Иногда я читаю их с грустью, с замешательством, размышляя: как мы вообще до такого дошли?

В последних сообщениях Вилли пишет, что любит меня. Что он глубоко заботился обо мне. Что он сделает все необходимое, чтобы помочь мне.

Он пишет, чтобы я никогда не поддавался на другие мысли.

72

Мы с Мег обсуждали возможность уехать, но на этот раз речь шла не о дне на Уимблдоне или выходных с Элтоном.

Мы говорили о побеге.

Мой друг знал человека, владеющего домом на острове Ванкувер, которым мы могли бы воспользоваться. Тихий и зелёный, он выглядел отдалённым. Друг сказал, что туда можно добраться только на пароме или самолёте.

Ноябрь 2019 года.

Мы с Арчи, Гаем, Пулой и няней приехали под покровом темноты, в ненастную ночь, и провели следующие несколько дней, пытаясь расслабиться. Это было нетрудно. С утра до ночи нам не приходилось думать о том, что мы можем попасть в засаду. Дом стоял прямо на краю ярко-зелёного леса, с большими садами, где Арчи мог играть с собаками, и был почти полностью окружён чистым, холодным морем. Я мог купаться там по утрам — для бодрости. Лучше всего было то, что никто не знал, где мы находимся. Мы мирно гуляли пешком, катались на байдарках, играли.

Через несколько дней нам понадобилось закупиться. Мы робко вышли на улицу, поехали в ближайшую деревню, прошли по тротуару, как люди в фильме ужасов. Откуда последует атака? В каком направлении?

Но этого не произошло. Люди не сходили с ума. Они не пялились на нас. Они не тянулись за айфонами. Все знали или чувствовали, что у нас что-то происходит. Они не обращали на нас особого внимания, одновременно сумев заставить нас чувствовать себя желанными гостями, по-доброму улыбались и махали руками. Они сделали так, что мы чувствовали себя частью сообщества. С ними мы чувствовали себя нормальными.

В течение шести недель.

Затем газета Daily Mail обнародовала наш адрес.

В считанные часы прибыли лодки. Вторжение с моря. Каждая лодка ощетинилась объективами, расставленными вдоль палуб, как орудия, и каждый объектив был направлен на наши окна. На нашего мальчика.

Тут уж не поиграешь в саду.

Мы схватили Арчи и затащили его в дом.

Они делали фото через кухонные окна, когда мы его кормили.

Мы опустили жалюзи.

В следующий раз, когда мы поехали в город, по дороге нам встретилось 40 папарацци. 40! Мы посчитали. Некоторые из них начали преследовать нас. В нашем любимом маленьком универсальном магазинчике на витрине теперь висела жалобное объявление: "Никаких средств массовой информации".

Мы поспешили обратно в дом, ещё плотнее задернули жалюзи, создав некий постоянный полумрак.

Мег сказала, что она официально прошла полный круг. Вернулась в Канаду и боится поднять жалюзи.

Но жалюзи было недостаточно. Камеры слежения вдоль заднего забора дома вскоре зафиксировали похожего на скелет мужчину, расхаживающего взад-вперёд, рассматривающего забор в поисках входа. И делающего снимки через забор. На нём был грязный пуховик, грязные брюки, сбившиеся в складки вокруг поношенных ботинок, и он выглядел так, как будто под ним ничего не было. Ничего. Его звали Стив Деннетт. Он был внештатным папарацци, который шпионил за нами раньше, работая на Splash!

Он был настоящим вредителем. Но, возможно, следующий шпион будет не просто вредителем.

Мы поняли, что больше не можем здесь оставаться.

И всё же…?

От вкуса свободы, какой бы недолгой она ни была, мы задумались. Что, если бы жизнь могла быть такой… всегда? Что, если бы мы могли проводить хотя бы часть каждого года где-нибудь далеко, продолжая работать для королевы, но вне досягаемости прессы?

В свободе. В свободе от британской прессы, от драмы, ото лжи. И также в свободе от подразумеваемых “интересов общества”, которыми оправдывали оголтелое освещение нашей жизни.

Вопрос был в том… где?

Мы говорили о Новой Зеландии, о Южной Африке. Может быть, полгода в Кейптауне? Это было бы неплохим вариантом. Подальше от драмы, но ближе к моей природоохранной работе — и к 18 другим странам Содружества.

Однажды я уже высказывал эту идею бабуле. Она даже дала на это добро. И я обсудил это с па в "Кларенс-хаусе" в присутствии Осы. Он велел мне изложить это в письменном виде, что я немедленно и сделал. Через несколько дней моё предложение было опубликовано во всех газетах и вызвало огромную вонь. Итак, теперь, в конце декабря 2019 года, когда я разговаривал с па по телефону и сказал ему, что мы более серьёзно, чем когда-либо, желаем проводить часть года вдали от Британии, мне было не по себе, когда он сказал, что я должен изложить в письменном виде.

Вообще-то… э-э… я однажды уже сделал это, па. И наш план был немедленно слит и сорван.

Я не смогу тебе помочь, если ты не изложишь это в письменном виде, мой мальчик. Такие вещи должны проходить через правительство.

Ради всего…

Итак. В начале января 2020 года я отправил ему письмо на бумаге с водяными знаками, в котором в общих чертах изложил идею, перечислил основные моменты и привёл множество подробностей. В ходе последующей переписки, помеченной как ЛИЧНАЯ И КОНФИДЕНЦИАЛЬНАЯ, я лоббировал основную тему: мы были готовы пойти на любые жертвы, необходимые для обретения мира и безопасности, включая отказ от наших титулов герцогов Сассекских.

Я позвонил, чтобы узнать его мнение.

Он не ответил на звонок.

Вскоре я получил от него длинное электронное письмо, в котором говорилось, что нам придется сесть и обсудить всё это наедине. Он хотел бы, чтобы мы вернулись как можно скорее.

Тебе повезло, па! В ближайшие несколько дней мы возвращаемся в Британию — навестить бабулю. Так… когда мы сможем встретиться?

Не раньше конца января.

Что? Это же больше чем через месяц.

Я в Шотландии. Не смогу добраться туда раньше.

Я очень надеюсь и верю, что мы сможем вести дальнейшие разговоры без того, чтобы это стало достоянием общественности и превратилось в цирк, написал я.

Его ответ был похож на зловещую угрозу: Если ты будешь настаивать на своём плане действий, пока у нас не появится шанс обсудить всё лично, то нарушишь приказы монарха и мои.

73

Я позвонил бабуле 3 января.

Сообщил, что мы возвращаемся в Британию. И будем рады её видеть.

Я напрямую сказал ей, что мы надеемся обсудить с ней наш план создания другого рабочего соглашения.

Она была недовольна. Но не шокирована. Она знала, насколько мы были несчастны, и предвидела такой итог.

Я чувствовал, что один исчерпывающий разговор с бабулей положит конец нашим злоключениям.

Я спросил: Бабуля, ты свободна?

Да, конечно! У меня свободна вся неделя. В ежедневнике нет никаких мероприятий.

Это здорово. Мы с Мег можем зайти к тебе на чай, а потом вернуться в Лондон. На следующий день у нас назначена встреча в центре Canada House.

Путешествие будет утомительным. Хочешь остаться здесь?

Под “здесь” она имела в виду Сандрингем. Да, так будет проще, о чём я ей и сказал.

Это было бы прекрасно, благодарю.

Планируешь ли также увидеться со отцом?

Я его спрашивал, но он сказал, что это невозможно. Он в Шотландии и не сможет приехать оттуда раньше конца месяца.

Она издала тихий звук, похожий на вздох или на понимающее кряхтение. Я чуть не рассмеялся.

Она сказала: Я могу сказать по этому поводу только одно.

Да?

Твой отец всегда делает только то, что хочет.

Несколько дней спустя, 5 января, когда мы с Мег садились на рейс в Ванкувер, я получил срочную записку от помощников, которые получили срочную записку от Пчелы. Бабуля не сможет повидаться со мной. Первоначально её величество думала, что это возможно, но — нет… Герцог Сассекский не может приехать завтра в Норфолк. Её величество сможет назначить ещё одну встречу в этом месяце. Не будет никаких объявлений о чём-либо, пока не состоится эта встреча.

Я сказал Мег: Меня не пускают повидаться с собственной бабушкой.

Когда мы прилетели, я всё равно подумывал о том, чтобы поехать прямо в Сандрингем. К чёрту Пчелу. Кто он такой, чтобы пытаться мешать мне? Я представил, как нашу машину останавливает у ворот дворцовая полиция. Как я проскакиваю мимо охраны, как ворота лязгают по капоту. Отвлекающий фантазию и интересный способ провести время в поездке из аэропорта, но нет. Мне пришлось ждать своего часа.

Когда мы добрались до Фрогмора, я вновь позвонил бабуле. Я представил, как на её столе звонит телефон. Я действительно мог слышать это в своем сознании, др-р-р-рынь, совсем как красный телефон в палатке, где располагалась наша группа повышенной боеготовности.

Соприкосновение с противником!

Потом я услышал ее голос.

Алло?

Бабуля, привет! Это Гарри. Прошу прощения, но я, наверное, неправильно понял тебя, когда ты на днях сказала, что у тебя на сегодня ничего не запланировано.

Возникли дела, о которых я тогда не знала.

Её голос был странным.

А можно заглянуть завтра, бабуля?.

Э-э-э-э… Знаешь, я всю неделю занята.

По крайней мере, добавила она, так ей сказал Пчела…

Он сейчас рядом с тобой, бабуля?

Ответа не было.

74

Мы получили весточку от Сары, что The Sun собирается запустить историю о том, что герцог и герцогиня Сассекcкие отходят от своих королевских обязанностей, чтобы провести больше времени в Канаде. Ведущим репортёром по этой истории был назван какой-то печальный маленький человек, редактор раздела о шоу-бизнесе.

Почему он? Почему из всех именно этот парень, обозреватель шоу-бизнеса?

Потому что в последнее время он превратился в своего рода королевского корреспондента, в основном из-за своих тайных отношений с одним особенно близким другом пресс-секретаря Вилли, который кормил его тривиальными (и в основном фальшивыми) сплетнями.

Он явно всё перевирал, так как он всё переврал в своём последнем большом "эксклюзиве" — скандале с тиарой. Он также был уверен, что напишет свою историю в газету как можно быстрее, потому что он, скорее всего, был на прямой связи с Дворцом, чьи придворные были полны решимости опередить нас и раскрутить историю. Мы не этого хотели. Мы не хотели, чтобы кто-то ещё сообщал наши новости, искажал наши новости.

Нам нужно было срочно сделать заявление.

Я снова позвонила бабушке, рассказала ей о The Sun, сказал, что нам нужно поторопиться с заявлением. Она поняла. Она бы позволила, если бы это не "добавило домыслов."

Я не сказал ей, что именно будет сказано в нашем заявлении. Она не спросила. Но и я ещё не знал. Тем не менее, я рассказал ей о сути, и упомянул некоторые основные детали, которые я изложил в записке, которую просил па и которую она видела.

Формулировка должна была быть точной. И она должна была быть мягкой и спокойной. Мы не хотели возлагать вину, не хотели разжигать огонь. Нельзя было добавлять домыслов.

Огромная задача для писателя.

Вскоре мы поняли, что это невозможно; у нас не было времени, чтобы опубликовать заявление.

Мы открыли бутылку вина. Валяйте, грустный человечек, валяйте…

Он так и сделал. The Sun опубликовало историю поздно ночью, и снова на первой странице.

Заголовок: "Карету мне, карету!"

Как и ожидалось, история описывала наш отъезд как беспечный, беззаботный, гедонистический уход, а не как тщательное отступление и попытку самосохранения. В статью также вошли подробности, что мы предложили отказаться от наших титулов Сассекских. Был только один документ на земле, в котором упоминалась эта деталь — моё личное и конфиденциальное письмо отцу.

Доступ к которому имел шокирующее, чертовски небольшое число людей. Мы не упоминали об этом даже близким друзьям.

7 января мы ещё поработали над черновиком, сделали краткое публичное выступление, встретились с помощниками. И наконец, зная подробности, которые должны были просочиться, 8 января мы спрятались глубоко в Букингемском дворце, в одном из главных государственных залов, с двумя старшими сотрудниками.

Мне всегда нравился этот государственный зал. Его бледные стены, блестящая хрустальная люстра. Но теперь его вид показался мне особенно милым и я подумал: Здесь всегда так было? Он всегда выглядел так…по-королевски?

В углу государственного зала стоял большой деревянный стол. Мы использовали его как рабочее место. Мы сидели там по очереди, печатая на ноутбуке. Мы опробовали разные фразы. Мы хотели сказать, что принимаем уменьшенную роль, отходя назад, но не вниз. Трудно уловить точную формулировку, правильный тон. Серьёзный, но уважительный.

Иногда один из нас растягивался в соседнем кресле или давал глазам отдохнуть, глядя из двух огромных окон на сад. Когда мне понадобился длинный перерыв, я отправился в путешествие по океанскому ковру. На дальней стороне комнаты, в левом углу, небольшая дверь вела в бельгийский люкс, где мы с Мег однажды провели ночь. В углу стояли две высокие деревянные двери, о которых люди думают, когда слышат слово "дворец." Меня привели в комнату, в которой я присутствовал на бесчисленных коктейльных вечеринках. Я вспоминал о тех собраниях, о всех тех хороших временах, что я провел в этом месте.

Я вспомнил, что в соседней комнате семья всегда собиралась выпить перед рождественским обедом.

Я вышел в зал. Там была высокая, красивая рождественская ёлка, по-прежнему ярко освещённая. Я стоял перед ней, вспоминая. Я снял два украшения, мягкие корги, и принёс их обратно к сотрудникам. По одному. Сувениры с этой странной миссии, сказал я.

Они были тронуты. Но несколько виноваты.

Я заверил их, что никто не будет их винить.

Слова, которые казались обоюдоострыми.

Ближе к концу дня, когда мы подошли к финальному черновику, сотрудники начали чувствовать тревогу. Они вслух беспокоились, не обнаружится ли их причастность. Если да, то что это будет означать для их работы? Но в основном они были взволнованы. Они чувствовали, что находятся на стороне правых; оба читали каждое слово о насилии в прессе и в социальных сетях уже несколько месяцев.

В шесть вечера дело было сделано. Мы собрались вокруг ноутбука, в последний раз перечитали черновик. Один из сотрудников связался с личными секретарями бабушки, папы и Вилли, сказал им, что их ждёт. Помощник Вилли сразу ответил: Это будет бомба.

Я, конечно, знал, что многие британцы будут шокированы и опечалены, что вызвало у меня тошноту. Но в тоже время, когда они узнают правду, я был уверен, что они поймут.

Один из сотрудников спросил: Это действительно надо делать?

Мы с Мег оба сказали:

Да. Другого выхода нет.

Мы отправили заявление нашему помощнику по соцсетям. Через минуту наше заявление было опубликовано на нашей странице Instagram — единственной платформе, доступной для нас. Мы все обнялись, вытерли глаза и быстро собрали вещи.

Мы с Мег вышли из Дворца и запрыгнули в машину. Пока мы мчались к Фрогмору, новости уже озвучили по радио. Каждая радиостанция. Мы выбрали одну. Magic FM. Любимая Мег. Мы слушали, как ведущий очень по-британски комментировал наше заявление. Мы держались за руки и улыбнулись телохранителям на переднем сиденье. Потом мы все молча смотрели в окна.

75

Потом была встреча в Сандрингеме. Не помню, кто окрестил её Сандрингемским саммитом. Кто-то в прессе, подозреваю.

По пути туда я получил сообщение от Марко об истории в Таймс.

Вилли объявил, что мы с ним теперь «отдельные личности».

"Я обнимал брата всю нашу жизнь, но больше не могу", — сказал он.

Мег вернулась в Канаду, чтобы быть с Арчи, так что на этом саммите я был один. Я приехал туда пораньше, надеясь на быстрый разговор с бабушкой. Она сидела на скамейке перед камином, и я сел рядом с ней. Я видел, как забеспокоился Оса. Он что-то прожужжал и мгновения спустя вернулся с па, который сел рядом со мной. Сразу после него появился Вилли, который посмотрел на меня так, как будто планировал убить меня. Привет, Гарольд. Он сел напротив меня. Да уж, отдельная личность.

Когда все участники прибыли, мы пересели за длинный стол для совещаний, во главе которого села бабушка. Перед каждым стулом лежал королевский блокнот и карандаш.

Пчела и Оса провели краткий обзор того, где мы находились. Тема прессы всплыла довольно быстро. Я сослался на жестокое и преступное поведение газетчиков, но добавил, что им кое-кто очень сильно помог. Это семья помогала газетам, закрывая на это глаза или активно обхаживая их, и некоторые сотрудники были на прямой связи с прессой, всё им рассказывая, подбрасывая истории, а иногда и кое-что "на сладкое". Пресса сыграла важную роль в том, почему мы пришли к этому кризису — их бизнес-модель требовала, чтобы мы находились в постоянном конфликте, но они не единственные виновники.

Я посмотрел на Вилли. Он мог поддержать меня, повторить мои слова, рассказать о своей безумной истории с папой и Камиллой. Вместо этого он пожаловался на статью в утренних газетах, в которой говорилось, что он был причиной нашего отъезда.

Теперь меня обвиняют в том, что из-за меня ты и Мег уходите из семьи!

Я хотел сказать: Мы не имели никакого отношения к этой истории… но представь, что бы ты почувствовал, если бы мы её обнародовали. Тогда ты поймёшь, что мы с Мег чувствовали последние 3 года.

Личные секретари начали расспрашивать бабушку о пяти вариантах.

Ваше величество, вы видели пять вариантов.

Да, сказала она.

Мы все их видели. Их отправили нам по электронной почте пятью различными способами. Вариантом 1 было сохранение статус-кво: мы с Мег не уходим, все пытаются вернуться к нормальной жизни. Вариантом 5 был полный обрыв связей, никакой королевской роли, никакой работы на бабушку и полная потеря безопасности.

Вариант 3 был где-то посередине. Компромисс. Ближе всего к тому, что мы изначально предлагали.

Я сказал всем собравшимся, что, прежде всего, я отчаянно хочу обеспечить безопасность. Это беспокоило меня больше всего, — физическая безопасность моей семьи. Я хочу предотвратить повторение истории, ещё одну безвременную смерть, подобную той, которая потрясла нашу семью до глубины души 23 года назад и от которой мы никак не оправимся.

Я проконсультировался с несколькими ветеранами Дворца, теми, которые знали внутренние механизмы монархии и её историю, и все они сказали, что Вариант 3 был лучшим для всех сторон. Мы с Мег часть года живём в другом месте, продолжаем нашу работу, сохраняем безопасность, возвращаемся в Британию для участия в благотворительных мероприятиях, церемониях, мероприятиях по случаю. Разумное решение, сказали эти дворцовые ветераны. И в высшей степени выполнимо.

Но семья, конечно же, подтолкнула меня к выбору Варианта 1. За исключением этого, они согласились бы только на Вариант 5.

Мы обсуждали пять вариантов почти час. Наконец Пчела встал и обошёл стол, раздавая черновик заявления, которое Дворец вскоре опубликует. Объявление о принятии Варианта 5.

Подождите-ка. Ничего не понимаю. Вы что, уже подготовили заявление? Ещё до того, как мы сели обсуждать? С объявлением Варианта 5? Другими словами, всё это время принятое решение было уже известно? А этот саммит был просто показухой?

Никакого ответа.

Я спросил, есть ли черновики других заявлений. С объявлением о других вариантах.

О да, конечно, заверил меня Пчела.

Могу я их увидеть?

Увы, по его словам, принтер перестал мигать. Вот так совпадение! В тот самый момент, когда он собирался распечатать другие черновики!

Я начал смеяться. Это что, какая-то шутка?

Все смотрели в сторону или вниз, на свои ботинки.

Я обратился к бабуле: Ты не возражаешь, если я на минутку выйду подышать свежим воздухом?

Конечно!

Я вышел из комнаты. Я вошёл в большой холл и столкнулась с леди Сьюзен, которая много лет работала у бабушки, и мистером Р., моим бывшим соседом сверху по барсучьей норе. Они видели, что я расстроен, и спросили, могут ли они что-нибудь для меня сделать. Я улыбнулся и сказал: "Нет, спасибо", а затем вернулся в комнату.

Мы некоторое время обсуждали Вариант 3. Или это был Вариант 2? От всего этого у меня начинала болеть голова. Они изматывали меня. Мне, чёрт возьми, было всё равно, какой вариант мы выберем, лишь бы не пострадала моя безопасность. Я умолял о сохранении вооружённой полицейской защиты, которая была у меня с рождения и в которой я нуждался. Мне никогда не разрешалось никуда ходить без трёх вооружённых телохранителей, даже когда я предположительно был самым популярным членом семьи, а теперь я вместе с женой и сыном стал объектом беспрецедентной ненависти — и основное обсуждаемое предложение призывало к полному отказу от защиты?

Безумие.

Я предложил платить за охрану из собственного кармана. Я не знал, как это сделаю, но найду способ.

Я сделал последнюю попытку: Послушайте. Пожалуйста. Нас с Мег не волнуют льготы, мы хотим работать, служить — и остаться в живых.

Это казалось просто и убедительно. Все головы за столом поднялись и опустились.

Когда встреча подошла к концу, было достигнуто основное, общее согласие. Многие мелкие детали этого совместного соглашения будут улажены в течение 12-месячного переходного периода, в течение которого мы будем оставаться под защитой.

Бабуля встала. Мы все встали. Она вышла.

Для меня оставалось ещё одно незавершённое дело. Я отправился на поиски кабинета Пчелы. К счастью, мне попался самый дружелюбный паж королевы, которому я всегда нравился. Я спросил дорогу; он сказал, что отведёт меня сам. Он провёл меня через кухню, вверх по какой-то чёрной лестнице, вниз по узкому коридору.

Дальше идите туда, сказал он, указывая пальцем.

Через несколько шагов я наткнулся на огромный принтер, печатающий документы. В поле зрения появился помощник Пчелы.

Привет!

Я указал на принтер и сказал: Он работает нормально?

Да, ваше королевское высочество!

Не сломан?

Эта штука? Она никогда не ломается, сэр!

Я спросил о принтере в кабинете Пчелы. Он тоже работает нормально?

О, да, сэр! Вам нужно что-то распечатать?

Нет, спасибо.

Я прошёл дальше по коридору, через какую-то дверь. Всё вдруг показалось знакомым. Потом я вспомнил. Это был коридор, где я спал в Рождество после возвращения с Южного полюса. И вот появился Пчела. Вперёд. Он увидел меня и вдруг смутился, что несвойственно… даже для пчелы. Он прекрасно понял, зачем я пришёл. Он услышал, как вдали зажужжал принтер. Он знал, что спалился. О, сэр, пожалуйста, сэр, не беспокойтесь об этом, это действительно не важно.

Вот как?

Я отошёл от него и спустился вниз. Кто-то предложил, чтобы перед уходом мы вышли на улицу вместе с Вилли. Остудили головы.

Хорошо.

Мы ходили взад и вперёд вдоль тисовой изгороди. День был морозный. На мне была только лёгкая куртка, а Вилли был в джемпере, так что мы оба дрожали.

Я снова был поражён красотой всего этого. Как и в парадном зале, мне показалось, что я никогда раньше не видел дворца. Эти сады, подумал я, настоящий рай. Почему мы не можем просто любоваться ими?

Я приготовился к нотациям. Но они всё задерживались. Вилли был подавлен. Он хотел слушать. Впервые за долгое время брат выслушал меня, и я был ему за это благодарен.

Я рассказал ему об одном бывшем сотруднике, который саботировал Мег. Замышлял что-то против неё. Я рассказал ему об одном нынешнем сотруднике, чей близкий друг получал деньги за утечку в прессу личных сведений обо мне и Мег. Мои источники по этому вопросу были безупречны, включая нескольких журналистов и адвокатов. К тому же я нанёс визит в Новый Скотленд-Ярд.

Вилли нахмурился. У них с Кейт были собственные подозрения. Он бы этим занялся.

Мы договорились продолжить разговор.

76

Я запрыгнул в машину, и мне сразу же сообщили, что Дворец опубликовал категорическое опровержение утренней статьи о травле. Опровержение было подписано… мной. И Вилли. Моё имя, поставленное кем-то под словами, которые я даже никогда не видел, не говоря уже о том, чтобы одобрить? Я был ошеломлён.

Я вернулся во Фрогмор. Оттуда удалённо в течение следующих нескольких дней я принимал участие в составлении окончательного текста заявления, которое вышло 18 января 2020 года.

Дворец объявил, что герцог и герцогиня Сассекские согласились “отказаться от королевских обязанностей”, что мы больше «официально» не представители королевы, а также что действие наших титулов "королевское высочество" будет “приостановлено” в течение этого переходного года; а также что мы предложили возместить королевский грант на ремонт коттеджа Фрогмор.

Твердое «без комментариев» о статусе обеспечения нашей безопасности.

Я улетел обратно в Ванкувер. Огромная радость от встречи с Мег, Арчи и собаками. И всё же, в течение нескольких дней я не чувствовал себя полностью вернувшимся. Мыслями я по-прежнему находился в Британии, в Сандрингеме. Я часами не отлипал от телефона и Интернета, мониторя последствия. Гнев, направленный на нас со стороны газет и троллей, вызывал тревогу.

«Не сомневайтесь, это оскорбление», — восклицала Daily Mail, которая созвала «присяжных с Флит-стрит»[23] для рассмотрения наших “преступлений”. Среди них был бывший пресс-секретарь королевы, который вместе с коллегами-присяжными пришел к выводу, что впредь нам не следует “ожидать пощады”.

Я покачал головой. Нет пощады. Язык войны?

Очевидно, это было нечто большее, чем просто гнев. Эти люди видели во мне угрозу своему существованию. Если наш уход представлял собой угрозу для монархии, как заявляли некоторые, то он представлял собой угрозу и для всех тех, кто зарабатывает на жизнь, обслуживая монархию.

Следовательно, мы должны были быть уничтожены.

Одна из них, написавшая обо мне книгу и, таким образом, доказуемо зависевшая от меня в оплате аренды, вышла в прямой эфир, чтобы с уверенностью объяснить, что мы с Мег уехали из Британии, даже не попрощавшись с бабулей. Она сказала, что мы ни с кем это не обсуждали, даже с па. Она объявила об этой лжи с такой непоколебимой уверенностью, что даже у меня возникло искушение поверить ей, и таким образом её версия событий быстро стала “правдой” во многих кругах. Гарри нанёс королеве удар в спину! Прижилась именно эта повестка. Я чувствовал, как она просачивается в учебники истории, и мог представить, как дети в школе Ладгроува, десятилетия спустя, будут проглатывать эту чушь.

Я засиделся допоздна, размышляя обо всём этом, прокручивая ход событий и задаваясь вопросами: Что случилось с этими людьми? Как они такими стали?

Неужели всё дело только в деньгах?

Разве так происходит всегда? Всю свою жизнь я слышал, как люди говорили, что монархия была дорогой, анахроничной, и теперь нас с Мег предъявили в качестве доказательства. Наша свадьба была упомянута как Событие категории «А». Она стоила миллионы, а после этого мы встали и ушли. Неблагодарные.

Но семья оплатила саму свадьбу, при этом огромная часть остальных расходов была направлена на обеспечение безопасности, большая часть из которых стала необходимой из-за того, что пресса разжигала расизм и классовое негодование. И сами эксперты по безопасности сказали нам, что снайперы и собаки-ищейки были привлечены не только для нас: они должны были помешать стрелку обстреливать толпу на Длинной тропе или террористу-смертнику взорвать маршрут, по которому следовал парад.

Возможно, в основе всех споров о монархии лежат деньги. Британия долгое время не могла определиться со своим мнением. Многие поддерживают Корону, но многие также обеспокоены её стоимостью. Это беспокойство усиливается тем фактом, что стоимость эту не узнать: всё зависит от того, кто её подсчитывает. Платят ли за Корону налогоплательщики? Да. Приносит ли она также огромные деньги в государственную казну? Тоже да. Приносит ли Корона доход от туризма, который выгоден всем? Разумеется. Учитывается ли стоимость земель, полученных и закреплённых за страной, когда система была несправедливой, а богатство создавалось эксплуатируемыми рабочими и бандитизмом, аннексиями и порабощёнными людьми?

Может ли кто-либо это отрицать?

Согласно последнему исследованию, которое я видел, монархия ежегодно обходится среднестатистическому налогоплательщику в стоимость кружки пива. В свете пользы, которую приносит Корона, это выглядит довольно разумной инвестицией. Но никто не хочет слышать, как принц выступает за существование монархии, а также как принц выступает против неё. Пусть анализом затрат и выгод займутся другие.

Естественно, мои эмоции по данному вопросу сложны, но моя конечная позиция — нет. Я всегда буду поддерживать королеву — моего главнокомандующего, мою бабулю. Даже после того, как её не станет. Моя проблема никогда не была связана ни с монархией, ни с концепцией монархии. Она была связана с прессой и с нездоровыми отношениями, сложившимися у неё с Дворцом. Я люблю и всегда буду любить свою родину и свою семью. Я просто хотел бы, чтобы во второй самый мрачный момент моей жизни обе были рядом со мной.

И я верю, что однажды они оглянутся назад и пожелают того же.

77

Оставался вопрос: где жить?

Мы рассматривали Канаду. В общем и целом она нам подходила. Канада уже стала как родная. Мы могли себе представить, что проведём там остаток жизни. Если бы мы смогли найти место, о котором бы не знала пресса, мы сказали бы, что Канада может быть подходящим выбором.

Мег связалась с подругой из Ванкувера, которая связала нас с агентом по недвижимости, и мы начали поиск дома. Мы делали первые шаги с позитивным настроем. Не имеет значения, где мы живем, сказали мы, до тех пор, пока Дворец выполняет своё обязательство — и то, что я чувствовал, было его неявным обещанием — держать нас в безопасности.

Мег как-то спросила меня: Ты же не думаешь, что они когда-нибудь уберут нашу охрану?

Никогда. Не в этой атмосфере ненависти. И не после того, что случилось с матерью.

И не после произошедшего с дядей Эндрю. Его втянули в позорный скандал с обвинениями в сексуальных домогательствах к молодой девушке, и никто так и не предполагал, что он потеряет свою охрану. Какие бы обиды ни были на нас, сексуальных преступлений не было в списке.

Февраль 2020.

Я взял Арчи после дневного сна и вывел на газон. Было солнечно, холодно, и мы смотрели на воду, касались сухих листьев, собирали камни и ветки. Я поцеловал его пухленькие щёчки, пощекотал его, потом взглянул на телефон, чтобы увидеть сообщение от главы нашей службы безопасности, Ллойда.

Он хотел меня видеть.

Я отнёс Арчи через сад и передал его Мег, а затем пошёл по сырой траве к коттеджу, где остановились Ллойд и другие телохранители. Мы сели на скамейке, одетые в пуховики. Волны плавно катились на заднем плане, Ллойд сказал мне, что нашу охрану снимают. Ему и всей команде было приказано уезжать.

Но как они могут такое приказать?

Вот и я не верил. Но это так.

Вот тебе и переходный год.

Уровень угрозы для нас, сказал Ллойд, по-прежнему выше, чем для любого другого члена королевской семьи, почти такой же, как и королевы. И всё же приказ пришел, и нужно подчиняться.

Вот и приплыли, сказал я. Самый страшный кошмар. Худший из всех худших сценариев. Любой злоумышленник в мире теперь сможет найти нас, а остановить их могу только я с пистолетом.

Подождите… Какой пистолет? Я же в Канаде.

Я позвонил па. Он не ответил на мои звонки.

Потом пришло сообщение от Вилли. Можешь говорить?

Отлично. Я был уверен, что старший брат после нашей недавней прогулки в Садах Сандрингема, проявит немного сочувствия. Что он сделает шаг навстречу.

Он сказал, что это решение правительства. Ничего не поделаешь.

78

ЛЛОЙД УМОЛЯЛ РУКОВОДСТВО в Британии хотя бы перенести дату отъезда их команды. Он показал мне сообщения в электронной почте. Он написал: Не можем же мы просто… бросить их здесь!

Человек на другом конце отвечал: Решение принято. По состоянию на 31 марта они сами по себе.

Я пытался найти новую охрану: говорил с консультантами, собирал оценки. Я заполнил дневник исследованиями. Дворец направил меня в фирму, которая выкатила мне цену. 6 миллионов в год.

Я медленно повесил трубку.

В разгар всей этой тьмы пришла ужасная новость, что моя старая подруга Кэролайн Флэк лишила себя жизни. Очевидно, она больше не могла этого выносить. Непрекращающиеся нападки со стороны прессы год за годом, наконец, сломили её. Я чувствовал себя ужасно за её семью. Я вспомнил, как они все страдали из-за её смертного греха знакомства со мной.

Она была такой лёгкой и веселой в ту ночь, когда мы встретились. Сама беззаботность.

Тогда было бы невозможно представить такой итог.

Я сказал себе, что это важное напоминание. Я не преувеличивал, а предупреждал о том, что реально может произойти. То, с чем Мег и я имели дело, действительно было вопросом жизни и смерти.

И время на исходе.

В марте 2020 года Всемирная организация здравоохранения объявила о глобальной пандемии, и в Канаде начали обсуждать возможность закрытия границ.

Но у Мег не было сомнений. Они определённо собираются закрыть границы, так что нам нужно найти другое место, чтобы поехать… и добраться туда.

79

У нас состоялся разговор с Тайлером Перри, сценаристом и режиссёром. Он неожиданно послал Мег записку перед свадьбой, в которой сказал, что она не одна и он видит, что происходит.

Когда мы с Мег говорили с ним по FaceTime, мы старались выглядеть храбро, но мы оба были не в себе.

От Тайлера это не укрылось. Он спросил, что случилось.

Мы вкратце рассказали ему: потеря охраны, закрытие границ. Некуда обратиться.

Эх… Да, свалилось же на вас. Но… просто дыши. Дыши.

В этом-то и проблема. Мы не могли дышать.

Слушай… бери мой дом.

Что?

Мой дом в Лос-Анжелесе. Там ворота, охрана — там вы будете в безопасности. Я буду охранять вас.

Он живёт в разъездах, он объяснил, работает над проектом, так что дом стоит пустой, ждёт нас.

Это было слишком. Слишком щедро.

Но мы согласились. С нетерпением.

Я спросил, почему он это делает.

Из-за матери.

Твоей матери..?

Моя мать любила твою.

Меня застали врасплох. Он сказал: Твоя мать как-то побывала в Гарлеме. Она не могла ошибиться в книге Максин Перри.

Он продолжал говорить, что его мать умерла 10 лет назад, и он по-прежнему переживает.

Я хотел сказать ему, что со временем станет легче.

Но не стал.

80

Его дом был земным раем. Высокие потолки, бесценные произведения искусства, прекрасный бассейн. Роскошный, но, главное, ультрабезопасный. А ещё лучше, что там была охрана, оплачиваемая Тайлером.

Мы провели последние дни марта 2020 года, исследуя окрестности и распаковывая вещи. Пытаясь обжиться. Холлы, гардеробные, спальни — казалось, не было конца пространствам, которые можно было обнаружить, и нишам, в которых мог прятаться Арчи.

Мег знакомила его с домом: Смотри — статуя! Смотри — фонтан! Смотри — колибри в саду!

В прихожей висела картина, которая его особенно привлекла. Он начинал каждый день, сосредоточившись на ней. Сцена из Древнего Рима. Мы спрашивали друг друга: интересно, почему.

И не имели никакого понятия.

В течение недели дом Тайлера ощущался как дом. Арчи сделал первые шаги в саду пару месяцев спустя, в разгар карантина из-за глобальной пандемии. Мы хлопали в ладоши, обнимали и подбадривали его. На мгновение я подумал, как было бы здорово поделиться этой новостью с его дедом или с его дядей Вилли.

Вскоре после этих первых шагов Арчи подошёл к своей любимой картине в прихожей. Он уставился на неё и издал звук, обозначавший радость от встречи с чем-то знакомым.

Мег наклонилась, чтобы рассмотреть поближе.

Она впервые заметила табличку на раме с названием картины.

Богиня охоты. Диана.

Когда мы сказали об этом Тайлеру, он удивился. Он даже забыл, что у него была такая картина.

Признался, что у него от неё мурашки по коже.

У нас тоже.

81

Поздно ночью, когда все спали, я ходил по дому, проверяя двери и окна. Потом я сидел на балконе или на краю сада и крутил косяк.

Дом стоял наверху долины, на склоне холма полного лягушек. Я слушал их ночные песни, вдыхал запах цветов в воздухе. Лягушки, запахи, деревья, большое звёздное небо — всё это вернуло меня в Ботсвану.

Но, может быть, дело не только во флоре и фауне, подумал я.

Может быть, это из-за ощущения безопасности. Ощущение жизни.

Нам удалось проделать большую работу. И у нас было много работы. Мы запустили фонд, я воссоединился со своими контактами в сфере сохранения мира. Ситуация налаживалась… а потом пресса каким-то образом узнала, что мы у Тайлера. На это ушло ровно полтора месяца, как и в Канаде. Внезапно над головой появились дроны, папарацци по всей Канаде. Внезапно над головой появились дроны, папарацци по всей улице. Папарацци по всей долине.

Они разрезали забор.

Мы починили забор.

Мы перестали выходить на улицу. Сад был на виду у папарацци.

Дальше в ход пошли вертолёты.

К сожалению, нам пришлось бежать. Нам нужно было найти новое место, и как можно скорее, а это означало, что придётся платить за собственную безопасность. Я вернулся к своим блокнотам, снова начал связываться с охранными фирмами. Мег и я сели, чтобы выяснить, сколько именно безопасности мы можем себе позволить, и какой дом. Как раз тогда, когда мы пересматривали бюджет, до нас дошло известие: па перестаёт обеспечивать нас.

Я понимал абсурдность того, что 35-летнего мужчину обеспечивает отец. Но папа был не просто отцом, а моим боссом, банкиром, контролёром, хранителем кошелька на протяжении всей взрослой жизни. Таким образом, перестать меня содержать означало уволить без выходного пособия и бросить в пустоту после всей моей службы. Более того, сделав меня на всю жизнь безработным.

Я чувствовал себя откормленным для бойни. Я всегда был на положении телёнка. Я никогда не просил финансовой зависимости от па. Я был вынужден погрузиться в это сюрреалистическое состояние, в это бесконечное Шоу Трумана, в котором почти никогда не носил с собой деньги, никогда не имел машины, никогда не носил с собой ключи от дома, никогда ничего не заказывал в Интернете, никогда не получал ни одной коробки на Amazon, почти никогда не путешествовал в метро. (Однажды это было в Итоне, во время похода в театр.) Газеты называли меня губкой. Но есть большая разница между губкой и тем, кому запрещено учиться самостоятельности. После десятилетий строгого и систематического превращения в ребёнка меня внезапно бросили и стали высмеивать за незрелость? За то, что я не стоял на собственных ногах?

Вопрос о том, как заплатить за дом и охрану, не давал нам с Мег спать по ночам. Мы всегда могли потратить часть наследства от мамы, сказали мы, но это было бы крайней мерой. Мы видели, что эти деньги принадлежат Арчи. И его родному брату.

Именно тогда мы узнали, что Мег беременна.

82

Мы нашли место по цене с большой скидкой. Прямо на побережье, недалеко от Санта-Барбары. Много места, большие сады, лазалки и даже пруд с карпами кои.

За кои нужен уход, предупредил агент по недвижимости.

И за нами тоже. Мы отлично поладим.

Нет, объяснил агент, карпы нуждаются в особом уходе. Вам придется нанять специального служителя.

Ладно. И где такого искать?

Агент не знал.

Мы рассмеялись. У богатых свои проблемы.

Мы осмотрелись. Это место было мечтой. Мы попросили Тайлера тоже взглянуть на него, и он сказал: Покупай. И вот мы собрали первоначальный взнос, взяли ипотеку, и в июле 2020 года заселились.

Сам переезд занял всего пару часов. Всё, что у нас было, поместилось в 13 чемоданов. В тот первый вечер мы тихонько выпили в честь праздника, зажарили цыпленка и легли спать пораньше.

Всё будет хорошо, сказали мы.

И всё же Мег по-прежнему находилась в состоянии стресса.

У нас оставался насущный вопрос с её судебным делом против таблоидов. Mail пошла на свои обычные уловки. Их первая попытка защиты была явно нелепой, так что теперь они пробовали новую защиту, которая была ещё более смешной. Они утверждали, что напечатали письмо Мег её отцу из-за статьи в журнале People, в которой анонимно цитировались несколько друзей Мег. Таблоиды утверждали, что Мег организовала публикацию этих цитат, использовала своих друзей в качестве своих представителей, и, таким образом, Mail имела полное право публиковать её письмо отцу.

Более того, теперь они хотели, чтобы имена ранее неназванных друзей Мег были зачитаны в официальном судебном протоколе, чтобы уничтожить их. Мег была полна решимости сделать всё,

что в её силах, чтобы предотвратить это. Она не спала допоздна, вечер за вечером, пытаясь придумать, как спасти их, и теперь в наше первое утро в новом доме она сообщила о болях в животе.

И о кровотечении.

Потом она рухнула на пол.

Мы помчались в местную больницу. Когда доктор вошла в палату, я слышал ни слова из того, что она сказала, я просто смотрел на её лицо и на язык ее тела. Я уже знал. Мы оба знали. Было слишком много крови.

Тем не менее, услышать эти слова было страшно.

Мег схватила меня, я держал её за руку. Мы оба плакали.

В своей жизни я чувствовал себя полностью беспомощным только 4 раза.

На заднем сиденье машины, пока мама, Вилли и я убегали от папарацци.

В "Апаче" над Афганистаном, когда не мог получить разрешение на выполнение своих обязанностей.

В Нотт Котт, когда беременная жена собиралась покончить с собой.

И сейчас.

Мы вышли из больницы с нашим нерожденным ребенком. В крошечном пакете. Мы пошли в место — тайное место, известное только нам.

Под раскидистым баньяном, пока Мег плакала, я собственноручно выкопал яму и аккуратно опустил крошечный сверток в землю.

83

Пять месяцев спустя. Рождество 2020.

Мы взяли Арчи, чтобы присмотреть рождественскую ёлку. В Санта-Барбаре за такими надо поохотиться. Мы купили одну из самых больших елей, которые нам могли предложить.

Мы принесли её домой и поставили в гостиной. Великолепно. Мы сделали шаг назад, любуясь на нее, считая наши дары от Бога: новый дом, здоровый ребёнок. Кроме того, мы подписали несколько корпоративных партнёрских соглашений, которые дали бы нам возможность возобновить работу, привлечь внимание к делам, которые нам небезразличны, и рассказать то, что мы считали жизненно важным. И платить за нашу безопасность.

Это был канун Рождества. Мы общались по FaceTime с несколькими друзьями, в том числе с несколькими в Великобритании. Мы смотрели, как Арчи бегает вокруг дерева.

И мы открывали подарки. Продолжая семейную традицию Виндзоров.

Одним из подарков было маленькое рождественское украшение в виде… королевы!

Я взревел. Что за…?

Мег углядела его в местном магазине и подумала, что оно может мне понравиться.

Я поднёс его к свету. Это было лицо бабушки. Я повесил его на ветку на уровне глаз. Я был счастлив видеть её там. Мег улыбнулась. Но тут Арчи, играя вокруг дерева, толкнул подставку. Ёлку тряхнуло, и бабушка упала.

Я услышал удар и обернулся. Осколки лежали по всему полу.

Арчи подбежал и схватил пульверизатор. По какой-то причине он думал, что если побрызгать водой на осколки, они склеятся.

Мег сказала: Нет, Арчи, не пшикай воду на Ган-Ган!

Я схватил совок и подмёл осколки, не переставая думать: Как это странно.

84

Дворец объявил, что пересмотрел наши роли и соглашения, достигнутые в Сандрингеме.

Отныне нас лишали всего, кроме нескольких привилегий.

Февраль 2021.

Они забрали всё, подумал я, даже мои военные звания. Я больше не был бы генерал-капитаном Королевской морской пехоты — титул, переданный мне дедом. Мне больше не разрешат носить парадную военную форму.

Я сказал себе, что они никогда не смогут отнять мою настоящую форму или моё настоящее звание. Но всё же.

Кроме того в заявлении говорилось, что мы больше не будем оказывать никаких услуг королеве.

Они сделали это так, будто между нами было такое соглашение. Ничего подобного не было.

В ответ мы в тот же день опубликовали собственное заявление, что никогда не перестанем служить.

Эта новая пощёчина из Дворца была как масло в огонь. С момента отъезда нас не переставали атаковать СМИ, но этот официальный разрыв отношений вызвал новую волну, которая ощущалась по-другому. Нас ежедневно и ежечасно поносили в социальных сетях, мы оказывались героями непристойных, полностью выдуманных историй в газетах — историй, якобы рассказанных «королевскими помощниками», «королевскими инсайдерами» или "источниками из дворца". Эти небылицы явно тиражировались с подачи Дворца и, вероятно, моей семьи.

Я ничего не читал и даже редко слышал об этом. Теперь я избегал Интернета, как когда-то избегал центра Гармсира. Я перевёл телефон в беззвучный режим, даже без вибрации. Иногда друзья из лучших побуждений писали мне: Блин, мне жаль о том-сём. Нам приходилось просить таких друзей, всех своих друзей, перестать сообщать нам обо всём, что они читают.

Честно говоря, я совсем не удивился, когда Дворец разорвал с нами отношения. Несколько месяцев назад у меня был предварительный разговор о подобном. Накануне Дня памяти я попросил во Дворце возложить от моего имени венок, так как я, конечно, не мог прибыть лично.

Просьбу отклонили.

В таком случае, сказал я, можно ли возложить венок от моего имени где-нибудь ещё в Британии?

Просьбу отклонили.

В таком случае, сказал я, возможно ли возложить венок где-нибудь в Содружестве, вообще где угодно, от моего имени?

Просьбу отклонили.

Мне сказали, что нигде в мире никому из доверенных лиц не будет позволено возлагать какие-либо венки к какой-либо воинской могиле от имени принца Гарри.

Я умолял, что это первый раз, когда я пропускаю День памяти, не воздав должное павшим, некоторые из которых были моими близкими друзьями.

Просьбу отклонили.

В конце концов я позвонил одному из моих старых инструкторов в Сандхерсте и попросил его возложить венок. Он предложил Мемориал Ирака и Афганистана в Лондоне, который был открыт несколькими годами ранее.

Бабушкой.

Да. Это идеально. Спасибо.

Он сказал, что для него это будет честь.

Затем добавил: И кстати, капитан Уэльс. К чёрту это. Это неправильно.

85

Я не был уверен, как её назвать, или как объяснить, что именно она делала. Всё, что я знал, это то, что она утверждала, что обладает «силами».

Я признал, что вероятнее всего это обман. Но женщина пришла с настойчивыми рекомендациями от проверенных друзей, поэтому я спросил себя: А что я потеряю?

Затем, как только мы сели вместе, я почувствовал вокруг неё энергию.

Ух ты, в этом что-то есть, подумал я.

Якобы она тоже чувствовала энергию вокруг меня. Твоя мать с тобой.

Знаю. Я чувствую это в последнее время.

Она сказала: Нет. Она с тобой. Прямо сейчас.

Я почувствовал, как шея потеплела. На глаза навернулись слёзы.

Твоя мама знает, что ты ищешь ясности. Твоя мать чувствует твоё замешательство. Она знает, что у тебя так много вопросов.

Это так.

Ответы придут со временем. Однажды в будущем. Прояви терпение.

Терпение? Это слово застряло у меня в горле.

Тем временем женщина сказала, что мама очень гордится мной и полностью поддерживает.

Она знает, что мне нелегко.

Что нелегко?

Твоя мать говорит, что ты живешь той жизнью, которой она не могла жить. Ты живешь той жизнью, которую она хотела для тебя.

Я сглотнул. Хотелось бы верить. Очень хотелось, чтобы каждое слово этой женщины было правдой, но мне нужны были доказательства. Знак. Что угодно.

Твоя мать говорит про… украшение?

Украшение?

Она была там.

Где?

Твоя мама говорит… что-то о рождественском украшении? Матери? Или бабушка? Оно упало? Оно разбилось?

Арчи попытался его склеить.

Твоя мама говорит, что её это развеселило.

86

Сад Фрогмор.

Через несколько часов после похорон дедушки.

Я гулял с Вилли и па около получаса, но мне показалось, что это был один из тех марш-бросков, которые были у нас в армии, когда я был новобранцем. Я устал до смерти.

Мы зашли в тупик. И мы достигли готической руины. После обходного пути мы вернулись туда, откуда начали.

Па и Вилли по-прежнему утверждали, что не знают, почему я бежал из Британии, якобы им ничего не известно, и я был готов уйти.

Затем один из них поднял вопрос о прессе. Они спросили о моём иске.

Они по-прежнему не спрашивали о Мег, но им было интересно узнать, как продвигается мой иск, потому что это непосредственно влияло на них.

Суд ещё не закончился.

Самоубийство, — пробормотал папа.

Может быть. Но оно того стоит.

Я сказал, что скоро докажу, что пресса больше, чем лжецы. Что они нарушают закон. Я хочу, чтобы некоторые из них попали в тюрьму. Вот почему они так яростно напали на меня: они знали, что у меня есть веские доказательства.

Дело было не во мне, а в интересах общества.

Качая головой, па согласился, что журналисты — отбросы общества. Это его выражение. Но…

Я фыркнул. Вечно было какое-то "но", когда дело доходило до прессы, потому что он ненавидел их ненависть, но столь же обожал их любовь. Можно было бы возразить, что в этом корень всей проблемы, да и всех проблем, уходящих корнями в десятилетия. Будучи мальчиком, лишённым любви, над которым издевались одноклассники, он был опасен, его неизбежно тянуло к эликсиру, который они ему предложили.

Он привёл дедушку в качестве прекрасного примера того, почему не надо слишком обращать внимание на прессу. Бедного дедушку газеты поносили большую часть его жизни, но теперь посмотрите. Он национальное сокровище! В газетах не писали о нём только хорошее.

Тогда чего вы так разволновались? Просто подождите, пока мы не умрём и всё будет путём?

Если бы ты мог просто вытерпеть это, дорогой мальчик, какое-то время, то они внезапно начнут тебя за это уважать.

Я только рассмеялся.

Я лишь хочу сказать, не принимай это на свой счёт.

Коли уж речь зашла о "своём счёте", я сказал им, что, возможно, научусь переносить прессу и даже прощу их оскорбления, но потакательство моей семьи — такое трудно будет простить. Офис Папы, офис Вилли, помогающий этим извергам, — это ли не соучастие?

Очевидно, Мег была хулиганкой — это была последняя порочная кампания, которую они помогали организовать. Это было настолько шокирующе, настолько возмутительно, что даже после того, как мы с Мег уничтожили их ложь 25-страничным отчётом с доказательствами в отдел кадров, у меня не получалось просто забыть об этом.

Па отошел. Вилли покачал головой. Они начали разговаривать друг с другом. Мы через такое проходили уже сотни раз, сказали они. Ты просто занимаешься самообманом, Гарри.

Но скорее это они обманывали себя.

Даже если бы я согласился с тем, что па и Вилли и их помощники никогда не делали ничего явного против меня или моей жены — их молчание было неоспоримым фактом. И эта тишина была проклятой. И она продолжалась. Душераздирающая.

Па сказал: Ты должен понять, дорогой мальчик, Институт[24] не может говорить СМИ, что им писать или говорить!

У меня опять случился приступ смеха. Па тут вещает мне, что не может просто сказать камердинеру, что ему делать!

Вилли сказал, что я подходящая кандидатура, чтобы говорить о сотрудничестве с прессой. Что насчёт того интервью с Опрой[25]?

Опра Уинфри

Месяцем ранее мы с Мег дали интервью Опре Уинфри. (За несколько дней до этого в эфире в газетах стали появляться истории про "хулиганку Мег" — какое совпадение!) С тех пор, как мы покинули Британию, нападки на нас росли в геометрической прогрессии. Мы должны были что— то сделать, чтобы это прекратилось. Молчание не помогало. Оно только ухудшало ситуацию. Мы чувствовали, что у нас нет выбора.

Несколько близких друзей и любимых людей в моей жизни, включая одного из сыновей Хью и Эмили, Эмили и даже Тигги, упрекали меня за интервью Опре. Как вы могли раскрыть такие подробности? О вашей семье? Я сказал им, что не совсем понимаю, чем общение с Опрой отличается от того, что делали моя семья и их сотрудники десятилетиями, подбрасывая прессе сальные, вымышленные истории. А что насчёт бесконечных книг, которые были изданы при их сотрудничестве, начиная с крипто-автобиографии па 1994 года от Джонатана Димблби? Или сотрудничество Камиллы с редактором Джорди Грейгом? Разница только в том, что мы с Мег были откровенны. Мы выбрали собеседника, который был безупречен, а мы ни разу не прятались за фразами типа "источники во Дворце", мы показывали всем, что говорим открыто.

Я смотрел на готические руины. В чём смысл? Я задумался. Па и Вилли не слушали меня, а я не слышал их. Они были не в состоянии объяснить свои действия или бездействие, и так было всегда, потому что не было объяснения. Я начал прощаться, удачи, берегите себя, но Вилли вдруг разозлился и закричал, что если всё так плохо, как я говорил, то я сам виноват, что никогда не просил о помощи.

Ты никогда не приходил к нам! Ты никогда не приходил ко мне!

С детства это была позиция Вилли на всё. Я должен прийти к нему. Демонстративно, прямо, официально согнуть колено. В противном случае никакой помощи от Наследника.

Если на нас нападёт медведь и он это заметит, он тоже будет ждать, пока я попрошу о помощи?

Я упомянул Сандрингемское соглашение. Я просил его о помощи, когда соглашение было нарушено, разорвано, когда нас лишили всего, но он не пошевелил и пальцем.

Это всё бабушка! Поговори с бабушкой!

Я взмахнул рукой, мне было противно, но он бросился, схватил меня за рубашку. Послушай меня, Гарольд.

Я высвободился, отказалась смотреть ему в глаза. Он заставил меня посмотреть себе в глаза.

Послушай меня, Гарольд! Я люблю тебя, Гарольд! Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Слова вылетели из моих уст: Я тоже тебя люблю… но твоё упрямство… оно какое-то странное!

А твоё — нет?

Я снова высвободился.

Он схватил меня снова, повернул к себе лицом.

Гарольд, послушай меня! Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Гарольд. Я… Клянусь…. клянусь жизнью мамы.

Он остановился. Я тоже. Па остановился.

Он перешёл черту.

Он использовал тайный код, универсальный пароль. С самого детства эти три слова должны были использоваться только во времена крайнего кризиса. Жизнью мамы. В течение почти 25 лет мы оставляли эту душераздирающую клятву на время, когда один из нас должен был быть услышан, чтобы ему быстро поверили. На время, когда ничто другое не поможет.

Я остановился, как и должен был. Не потому, что он воспользовался этой клятвой, а потому, что это не помогло. Я просто не верил ему, не доверял ему. И наоборот. Он тоже видел это. Он видел, что между нами так много боли и взаимного недоверия, что даже эти священные слова не нам не помогут.

Насколько мы потеряны, подумал я. Как далеко мы зашли? Какой ущерб был нанесён нашей любви, нашей связи и почему? И всё из-за того, что ужасная толпа отморозков и старушек, заурядных преступников и клинических садистов с Флит-стрит, чувствующих необходимость получить удовольствие, прибыль и решить свои личные проблемы, мучит одну очень большую, очень древнюю, очень неблагополучную семью.

Вилли не был готов смириться с поражением. Мне было плохо и больно после всего, что случилось и… и… Клянусь жизнью мамы, что я просто желаю тебе счастья.

Мой голос сломался, как я ему мягко сказал: Знаешь, я тебе не особо верю.

Мой разум внезапно наполнился воспоминаниями о наших отношениях. Но одно из них встало передо мной, будто случилось вчера. Мы с Вилли много лет назад в Испании. Красивая долина, сверкающий воздух с необычайно чистым средиземноморским светом, мы вдвоём, стоим на коленях за зелёной холщовой стеной, когда звучат первые охотничьи рога. Опускаем плоские кепки, когда первые куропатки летят на нас, бах бах бах, несколько падают, передаём наши ружья заряжающим, которые вручают нам новые, бах бах бах, ещё несколько падают, передаём опять ружья, наши рубашки темнеют от пота, земля заполняется птицами, которыми близлежащие деревни кормились бы неделями, бах, последний выстрел, ни один из нас не мог промахнуться, затем мы встали, промокшие, голодные, счастливые, потому что мы молоды и вместе, и это было наше место, наше единственное истинное пространство, вдали от Них и близко к Природе. Это был такой трансцендентный момент, что мы повернулись и сделали то, что делали очень редко — обнялись. Действительно обнялись.

Теперь я увидел, что даже наши лучшие моменты и мои лучшие воспоминания как-то связаны со смертью. Наши жизни были построены на смерти, наши светлейшие дни были ею омрачены. Оглядываясь назад, я не видел точек во времени, а сплошные танцы со смертью. Я видел, как мы погрязли в этом. Мы крестились и короновались, заканчивали учебные заведения и женились, теряли сознание и проходили мимо костей наших возлюбленных. Виндзорский замок сам по себе был гробницей, стенами, наполненными предками. Лондонский Тауэр держится на крови животных, которую строители добавляли тысячу лет назад в раствор для кирпичей. Чужаки называли нас культом, но, возможно, мы были культом смерти, а разве это не более порочно? Даже после похорон дедушки не пресытились ли мы этим? Зачем мы тут рыскаем на краю этой «неоткрытой страны, откуда ни один путешественник не возвращается»?

Хотя, возможно, такое описание больше подходит для Америки.

Вилли всё что-то говорил, па его перебивал, но я больше не слышал ни слова из того, что они тараторили. Мыслями я был уже далеко, на пути в Калифорнию, голос в моей голове говорил: Достаточно смертей, достаточно.

Когда же кто-нибудь из этой семьи освободится и будет жить?

87

На этот раз было немного легче. Может, потому что от старого хаоса и стресса нас отделял океан.

Когда настал великий день, мы оба были увереннее, спокойнее. Какое счастье, сказали мы, что не нужно беспокоиться о сроках, протоколах, журналистах у главных ворот.

Мы спокойно, здраво поехали в больницу, где телохранители снова кормили нас. На этот раз нам принесли бургеры и картошку фри из In-N-Out. И фахитас из местного мексиканского ресторана для Мег. Мы ели и ели, а затем танцевала Baby Mama в больничной палате.

В этой комнате только радость и любовь.

Спустя много часов Мег спросила врача: Когда?

Скоро. Уже близко.

На этот раз я не притронулся к веселящему газу. (Потому что его не было.) Я всецело был рядом. Я был с Мег при каждом схватке.

Когда доктор сказал, что это дело нескольких минут, я сказал Мег, что хочу, чтобы моё лицо было первым, что увидит наша девочка.

Мы знали, что у нас будет дочь.

Мег кивнула, сжала мою руку.

Я пошел и встал рядом с доктором. Мы оба присели. Как будто собирался молиться.

Доктор сказал: Голова показалась.

Коронуется[26], подумал я. Невероятно.

Кожа была синей. Я беспокоился, что ребёнку не хватает воздуха. Она задыхается? Я посмотрела на Мег. Ещё один толчок, любовь моя! Мы так близко.

Вот, вот, вот, говорил доктор, направляя мои руки, вот тут.

Крик, затем мгновение чистой жидкой тишины. Не было такого, как иногда случается, что прошлое и будущее внезапно слились воедино. Дело было в том, что прошлое не имело значения, а будущее не существовало. Был только этот интенсивный подарок, а потом доктор повернулся ко мне и крикнул: Давай!

Я просунул руки под крошечную спину и шею. Мягко, но твёрдо, как видел в фильмах, я вытянул нашу драгоценную дочь из того мира в этот и зажал её в руках, пытаясь улыбнуться, увидеть её, но, честно говоря, я ничего не видел. Я хотел сказать: Привет. Я хотел сказать:

Откуда ты пришла? Я хотел спросить: Там лучше? Там спокойнее? Тебе страшно?

Не надо, не надо, всё будет хорошо.

Я позабочусь о тебе.

Я отдал её Мег. Кожа к коже, сказала медсестра.

Позже, после того как мы привезли её домой, после того как мы разобрались во всех новых ритмах семьи из четырёх человек, мы с Мег обнялись, и она сказала: Я никогда не была так сильно влюблена в тебя, чем в тот момент.

В самом деле?

Правда.

Она записывала некоторые мысли в своего рода дневник. Которым поделилась.

Он читался, как любовные стихи.

Он читался, как завещание, как повторение наших клятв.

Он читался как цитату, как воспоминания, как воззвание.

Он читался, как указ.

Она говорила: Это всё.

Она говрила: Это мой мужчина.

Моя любовь. Она говорила: Он не Запасной.

ЭПИЛОГ

Я помог Мег забраться в лодку. Она закачался, но я быстро шагнул к середине и вовремя поймал равновесие.

Когда Мег села на корме, я взялся за весла. Они не двигались.

Мы застряли.

Густая грязь на мелководье держала нас в тисках.

Дядя Чарльз подошёл к кромке воды и слегка подтолкнул нас. Мы помахали ему и двум моим тётям. Пока. Скоро увидимся.

Скользя по пруду, я разглядывал холмистые поля Элторпа и вековые деревья, тысячи зеленых акров, где выросла мать, и где, хотя не всё было идеально, она познала некоторый покой.

Через несколько минут мы добрались до острова и осторожно ступили на берег. Я повёл Мег вверх по тропинке, вокруг живой изгороди, через лабиринт. Вот он, вырисовывающийся серовато-белый овальный камень.

Ни одно посещение этого места не было легким, но это…

Двадцать пятая годовщина.

Мег здесь впервые.

Наконец-то я привёл девушку своей мечты домой, чтобы она познакомилась с мамой.

Мы поколебались, обнялись, а потом я пошёл первым. Я положил цветы на могилу. Мег дала мне минутку, и я мысленно поговорил с мамой, сказал ей, что скучаю по ней, попросил у неё совета и ясности.

Чувствуя, что Мег тоже может понадобиться минутка, я обошёл изгородь, осмотрел пруд. Когда я вернулся, Мег стояла на коленях с закрытыми глазами, упершись ладонями в камень.

Когда мы возвращались к лодке, я спросил, о чём она молилась.

О ясности, сказала она. И наставлении.

—

Следующие несколько дней были посвящены бурной рабочей поездке. Манчестер, Дюссельдорф, затем обратно в Лондон на премию WellChild Awards. Но в тот день, 8 сентября 2022 года, около обеда поступил звонок.

Неизвестный номер.

Алло?

Это был па. Бабушке стало хуже.

Конечно, в те прекрасные, меланхоличные дни позднего лета, она была в Балморале. Он повесил трубку, у него было много других звонков, которые нужно было сделать, и я сразу же отправил сообщение Вилли, чтобы спросить, летят ли они с Кейт. Если да, то когда? И как?

Ответа не было. Мы с Мег рассмотрели варианты перелёта.

Пресса начала звонить: мы больше не могли откладывать принятие решения. Мы попросили помощников подтвердить, что пропустим премию WellChild Awards и отправляемся в Шотландию.

Затем последовал ещё один звонок от па.

Он сказал, что в Балморале мне будут рады, а ей нет. Он начал пускаться в объяснения, которые были бессмысленные и неуважительные, и я отказывался ихо принимать. Никогда не говори так о моей жене.

Он запинался, извиняясь, говоря, что просто не хотел, чтобы вокруг было много людей.

Никто из супруг не приедет, Кейт не приедет, сказал он, следовательно, Мег тоже не нужна.

Тогда больше ничего говорить не надо.

К тому моменту была середина дня; в тот день больше не было коммерческих рейсов в Абердин. И я по-прежнему не получил никакого ответа от Вилли. Поэтому единственным вариантом был чартер из Лутона.

Через 2 часа я был на борту.

Большую часть полёта я провёл, уставившись на облака, прокручивая в голове последний разговор с бабушкой. Четыре дня назад, долгий разговор по телефону. Мы затронули много тем. Её здоровье, конечно. Суматоху в доме номер 10[27]. Игры в Бремаре — она сожалела, что недостаточно хорошо себя чувствовала, чтобы присутствовать. Мы говорили также о библейской засухе. Лужайка во Фрогморе, где мы с Мег остановились, была в ужасном состоянии. Похоже на мою макушку, бабуля! Лысеющая и в коричневых пятнах.

Она рассмеялась.

Я велел ей беречь себя и с нетерпением ждал скорой встречи с ней.

Когда самолёт начал снижаться, мой телефон загорелся. Сообщение от Мег. Позвони мне, как только прочитаешь.

Я проверил веб-сайт Би-би-си.

Бабушки умерла.

Па стал королём.

Я надел чёрный галстук, вышел из самолёта в густой туман и помчался на прокатной машине в Балморал. Когда я въехал в парадные ворота, стало ещё более влажно и непроглядно темно, отчего белые вспышки от десятков камер становились ещё ослепительнее.

Сгорбившись от холода, я поспешила в фойе. Там меня встретила тётя Анна.

Я обнял ее. Где па и Вилли? А Камилла?

Уехали в Биркхолл, сказала она.

Она спросила, не хочу ли я увидеть бабушку.

Да… хочу.

Она повела меня наверх, в бабушкину спальню. Я собрался с духом и вошёл внутрь.

Комната была тускло освещена, незнакомая — я был в этой комнате всего один раз в жизни. Я неуверенно двинулся вперёд, и там была она. Я стоял, застыв, и смотрел. Я смотрел и смотрел. Это было трудно, но я продолжал, думая о том, как сожалею, что не увидел маму в конце её жизни. Годы сетований на отсутствие доказательств, отсрочка горя из-за отсутствия доказательств. Теперь я подумал: Вот доказательства. Будь осторожен в своих желаниях.

Я прошептал ей, что надеюсь, что она счастлива, что надеюсь, она там с дедушкой. Я сказал, что испытываю благоговейный трепет перед тем, как она выполняла свои обязанности до последнего. Юбилей, приветствие нового премьер-министра. На её 90-летие отец отдал трогательную дань уважения, процитировав Шекспира о Елизавете I:

…ни дня без дела, чтобы увенчать его.

Вечная истина.

Я вышел из комнаты, пошёл обратно по коридору, по клетчатому ковру, мимо статуи королевы Виктории. Ваше величество. Я позвонил Мег, сказал ей, что со мной всё в порядке, затем прошёл в гостиную и поужинал с большей частью семьи, хотя по-прежнему не было па, Вилли или Камиллы.

Ближе к концу трапезы я приготовился к звукам волынки. Но из уважения к бабушке никто не играл. Зловещая тишина.

Час был поздний, все разошлись по комнатам, кроме меня. Я отправился бродить, вверх и вниз по лестнице, по коридорам, пока не оказался в детской. Старомодные раковины, ванна — всё осталось таким же, каким было 25 лет назад. Большую часть ночи я провёл, размышляя и одновременно пытаясь организовать по телефону поездку.

Самым быстрым способом вернуться было бы уехать вместе с па или Вилли… Кроме этого, был рейс авиакомпании British Airways, вылетающий из Балморала на рассвете. Я купил место и одним из первых поднялся на борт.

Вскоре после того, как я устроился в первом ряду, я почувствовал чей-то взгляд справа. Примите мои соболезнования, сказал попутчик, прежде чем направиться к проходу.

Благодарю вас.

Мгновение спустя другой человек.

Соболезную, Гарри.

Спасибо… большое.

Большинство пассажиров останавливались, чтобы сказать доброе слово, и я чувствовал глубокое родство со всеми ними.

Наша страна, подумал я.

Наша королева.

* * *

Мег встретила меня у входной двери Фрогмора долгим объятием, в котором я отчаянно нуждался. Мы сели за стол со стаканом воды и календарем. Наше быстрое путешествие теперь становилось Одиссеей. Ещё как минимум десять дней. Трудные дни. Более того, мы оказались вдали от детей дольше, чем планировали, дольше, чем когда-либо.

Когда похороны наконец начались, мы с Вилли, едва обменявшись парой слов, заняли знакомые места и отправились в знакомое путешествие, за ещё одним гробом, задрапированным королевским штандартом, стоявшим на запряжённом лошадьми лафете. Тот же маршрут, те же достопримечательности — хотя на этот раз, в отличие от предыдущих похорон, мы были плечом к плечу. А ещё играла музыка.

Когда мы добрались до часовни Святого Георгия, под рёв десятков волынок я подумал обо всех важных событиях, которые пережил под этой крышей. Прощание с дедушкой, моя свадьба. Даже в обычные времена простые пасхальные воскресенья казались особенно трогательными, когда вся семья была вместе и все были живы. Внезапно глаза защипало от наступающих слёз.

Почему именно сейчас? Я задумался. Почему?

На следующий день мы с Мег уехали в Америку.

* * *

В течение многих дней мы не могли перестать обнимать детей, не могли выпустить их из виду — я не мог перестать представлять их с бабушкой. Последний визит. Арчи отвешивает глубокие рыцарские поклоны, его младшая сестра Лилибет прижимается к ногам монарха. Самые милые дети, сказала бабушка озадаченно. Я думаю, она ожидала, что они будут немного более… американскими. Что, по её мнению, означало более буйные.

Теперь, будучи вне себя от радости оказаться дома, вновь читая Жирафы не умеют танцевать, я не мог перестать… вспоминать. Днём и ночью образы мелькали в сознании.

Я стоял перед ней во время прощального шествия, расправив плечи, ловил её полуулыбку. Стоял рядом с ней на балконе, говорил что-то, что заставало её врасплох и заставляло, несмотря на торжественность события, громко рассмеяться. Наклоняясь к её уху, так много раз, вдыхая запах её духов, я шептал шутку. Поцеловал в обе щеки на одном их публичных мероприятий, совсем недавно, легонько положил руку ей на плечо, чувствуя, какой хрупкой она становится. Снимая глупое видео для первых "Игр непобеждённых", обнаружил, что она прирождённая комедиантка. Люди по всему миру взвыли и сказали, что никогда бы не подумали, что у неё такое порочное чувство юмора — но это было так, у неё оно всегда было! Это было один из наших маленьких секретов. На самом деле, на каждой нашей фотографии, где мы обменивались взглядами или устанавливали прямой зрительный контакт, становится ясно: У нас были секреты.

Особые отношения, вот что они говорили о нас, и теперь я не мог перестать думать о той особенности, которой больше не будет. Визиты, которые не состоялись.

Ну что ж, сказал я себе, в этом-то всё и дело, не так ли? Такова жизнь.

И всё же, как и во многих расставаниях, я просто хотел, чтобы было… ещё одно прощание.

Вскоре, после нашего возвращения, в наш дом залетела колибри. Я потратил уйму времени, чтобы поймать её, и мне пришла в голову мысль, что, возможно, нам следует закрывать двери, несмотря на эти райские океанские бризы.

Потом приятель сказал: Может быть, это был знак, понимаешь?

По его словам, в некоторых культурах птички колибри считаются духами. Посетители, так сказать. Ацтеки считали их перевоплотившимися воинами. Испанские исследователи называли их “птицами воскрешения”.

Не может быть!

Я немного почитал и узнал, что колибри не только гости, но и путешественники. Самые лёгкие птицы на планете и самые быстрые, они преодолевают огромные расстояния — от мексиканских зимовий до мест гнездования на Аляске. Всякий раз, когда вы видите колибри, на самом деле вы видите крошечного сверкающего Одиссея.

Поэтому, естественно, когда прилетела эта колибри, покружилась над нашей кухней и подлетела к священному месту, которое мы называем Землей Лили, где мы установили детский манеж со всеми её игрушками и плюшевыми животных, я подумал с надеждой, жадно и глупо:

Является ли наш дом лишь частью пути — или конечной целью?

На полсекунды у меня возникло искушение оставить колибри в покое. Пусть остается.

Но нет.

Осторожно я воспользовался рыболовной сетью Арчи, чтобы поймать её на потолке и вынести на улицу.

Её ножки были похожи на ресницы, а крылья — на лепестки цветов.

Сложив ладони чашечкой, я осторожно положил колибри на ограду под солнце.

Прощай, мой друг.

Но она продолжала просто лежать.

Неподвижно.

Нет, подумал я. Так не пойдёт.

Давай, давай.

Ты свободна.

Улетай.

И затем, вопреки всему и всем моим ожиданиям, это чудесное, волшебное, маленькое существо встрепенулось и взлетело.

БЛАГОДАРНОСТИ:

Одна только длина этого списка оставляет меня глубоко благодарным.

Что касается издательства, спасибо всем в Penguin Random House, США и Великобритании, начиная, конечно же, с мудрой и сдержанной Джины Центрелло, а также с супер-гениального редактора (и во всех отношениях лучшего парня) Бена Гринберга. Спасибо Маркусу Доле и Мадлен Макинтош за понимание, поскольку сроки менялись не раз, а дважды. Спасибо

Биллу Скотту-Керру, Тому Уэлдону, Энди Уорду, Дэвиду Дрейку, Мэдисон Джейкобс, Ларри

Финли, Терезе Зоро, Биллу Тейксу, Лизе Фойер, Катрине Уон, Бенджамину Дрейеру, Салли

Франклин, Катрионе Хиллертон, Линнеа Ноллмюллер, Марку Бирки, Келли. Чиан, Дерек Брэкен,

Кейт Самано, Саймон Салливан, Крис Брэнд, Дженни Поуч, Сьюзен Коркоран, Мария Брекел, Ли

Марчант, Уинди Доррестейн, Лесли Привес, Апарна Риши, Тай Новицки, Мэттью Мартин, Анке

Стайнеке, Шинейд Мартин, Ванесса Милтон, Мартин Сомс, Каэли Суббервал, Дениз Кронин,

Сара Леман, Джаси Апдайк, Синтия Ласки, Эллисон Перл, Скип Дай, Стивен Шодин, Сью

Мэлоун-Барбер, Сью Дрискилл, Майкл ДеФацио, Аннетт Данек, Валери ВанДелфт, Стейси

Уиткрафт, Нихар Малавия, Кирк Блимер, Мэтью Шварц, Лиза Гонсалес, Сьюзен Симан, Эрик

Тессен, Джина Вахтел, Дэниел Кристенсен, Джесс Уэллс, Теа Джеймс, Холли Смит, Пэтси Ирвин, Никола Бевин, Роберт Уоддингтон, Томас Чикен, Крис Тернер, Стюарт Андерсон, Ян Шеппард, Вики Палмер и Лора Риккетти.

Что касается аудиозаписи, то мы благодарим Келли Гилдеа, Дэна Зитта, Скотта Шерратта, Ноя Брускина, Алана Парсонса, Ок Хи Колвица, Тима Бейдера, Аманду Д'Асиерно, Лэнса Фицджеральда, Донну Пассаннанте, Кэти Пуниа, Эллен Фолан и Николь МакАрдл.

Особая благодарность Рамоне Росалес за чуткость, юмор и артистизм, Хейзел Орм за тщательное редактирование, Хилари Макклеллен за превосходную проверку фактов, Тришу Вайгал за зоркое чтение, а также Элизабет Карбонелл, Тори Клоуз, Джанет Ренард и Мегу Джейн. Спасибо за огромную работу команды.

Моим друзьям в Великобритании, которые остались со мной, которые, возможно, не видели, как это происходило, но которые всегда видели меня, знали меня, были рядом со мной — среди тумана — спасибо за всё. И спасибо за смех. Следующий раунд за мной.

Любовь и благодарность друзьям и коллегам, которые помогли освежить мою память или восстановить важные детали, затерянные в дымке юности, включая Таню Дженкинс и Майка Холдинга, Марка Дайера, Томаса, Чарли, Билла и Кевина. Всей моей военной семье за то, что бросали мне вызов, подталкивали, ободряли и всегда поддерживали. Я навсегда вам признателен.

Особая благодарность Гленну Хотону и Спенсеру Райту, двум моим сержантам из Сандхерста. Спасибо и крепко обнимаю Дженнифер Рудольф Уолш за позитивную энергию и душевные советы, а также Опру Уинфри, Тайлер Перри, Крису Мартину, Начо Фигерас и Дельфи Блакье, а также Джеймсу Кордену за непоколебимую дружбу и поддержку.

Спасибо всем профессионалам, медицинским экспертам и тренерам за то, что поддерживали меня физически и морально сильным на протяжении многих лет. Доктор Лесли Паркинсон, доктор Бен Каррауэй и Кевин Лидлоу, а также Росс Барр, Джесси Блум, доктор Кевин Инглиш, Уинстон Сквайр, Эстер Ли, Джон Амарал и Питер Чарльз. А также Кейси, Эрик Гудман и два Пита. Особая благодарность британскому терапевту за помощь в разгадке многолетней неразрешенной травмы.

От всего сердца благодарю команду «А» на домашнем фронте, а также всю замечательную команду в Archewell за бесконечную поддержку. Рику, Эндрю, двум Тимам, Мэтту, Дженни и команде Дэвида моя глубочайшая благодарность за мудрость и руководство. Однако вы всегда рядом — когда угодно.

Спасибо моему сотруднику и другу, духовнику и иногда спарринг-партнеру Дж. Р. Мёрингеру, который так часто и с таким глубоким убеждением говорил со мной о красоте (и священном долге) «Мемуаров», а также всем преподавателям и студентам Мёрингер-Велч Академия мемуаров, в том числе Шеннон Уэлч, Грейси Мёрингер, Оги Мёрингер, Джон Стиллман, Кит Рахлис, Эми Альберт. Особая благодарность Шэннон за бесчисленные прочтения и блестящие, острые заметки.

Хочу выделить родственников мамы за любовь, поддержку, время и точку зрения.

Прежде всего, моя глубочайшая и обожающая благодарность Арчи и Лили за то, что они позволили папе уходить читать, думать и размышлять, моей свекрови (она же бабушка) и моей невероятной жене за миллионы подарков и жертв больших и малых, которые невозможно перечислить. Любовь всей моей жизни, спасибо, спасибо, спасибо. Эта книга была бы невозможна (логистически, физически, эмоционально, духовно) без тебя. Многие вещи были бы невозможны без вас.

И вам, читатель: Спасибо за желание узнать мою историю моими словами. Я так благодарен, что могу поделиться этим сейчас.

Примечания

1

"Королева Елизавета".

2

Горнолыжный курорт в Швейцарии.

3

Имеется в виду Елизавета Ангела Маргарита Боуз-Лайон, мать Елизаветы II, известная как королева-мать. Умерла в 2002 году, родилась в 1900 году.

4

Сериал 1985 года.

5

Сериал 1988 года.

6

Игра слов, что-то вроде "чудаки-реабилитанты" (прим. переводчика).

7

Приятно и почётно умереть за родину (лат.).

8

Joint Direct Attack Munition (JDAM) — обычные авиабомбы дооборудованные аэродинамическим комплектом с наведением по GPS массой от 230 до 960 кг и дальностью применения от 40–75 км у последней модификации JDAM-ER производства Boeing.

9

Конный капрал (CoH) — это звание в дворцовой кавалерии британской армии, соответствующее сержанту в других полках.

10

Имеется в виду гусеничный бронетранспортёр FV103 Spartan.

11

Это плавучий отель.

12

Британский автомат.

13

Здесь и далее — запрещённая на территории Российской Федерации социальная сеть.

14

Американский художественный фильм 2010 года с Джулией Робертс в главной роли, снятый по одноимённому роману Элизабет Гилберт. Странно, но Меган Маркл в титрах не указана.

15

Шприц-тюбик.

16

Недавно угодил в скандал с обвинением в педофилии.

17

Имеется в виду Эдуард VIII, который отрёкся от престола ради женитьбы на Уоллис Симпсон, на что правительство Великобритании не давало согласия.

18

Принц Гарри сравнивает Елизавету II с королевой-матерью (Ган-Ган), которая была известна своими двусмысленными замечаниями.

19

Британская светская львица, младшая сестра Кэтрин, принцессы Уэльской.

20

Мифические существа из шотландского и ирландского фольклора — морской народ, прекрасные люди-тюлени.

21

Вероятно, имеется в виду монархия.

22

Негритоска.

23

Флит-стрит — улица в Лондоне, на которой сосредоточены редакции газет.

24

Видимо, имеется в виду монархия.

25

Опра Уинфри (при рождении Орпа Гэйл Уинфри) — американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри» (1986–2011). Прославилась своими интервью со знаменитостями.

26

Игра слов: «crowning» переводится как «коронуется» и как «показалась головка» (во время родов).

27

Имеется ввиду Даунинг-стрит 10, резиденция премьер-министра.

Content

Запасной

Часть 1. Ночь, которая покорила меня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

Часть 2. Весь в крови, но не сломлен

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

Часть 3. Капитан моей души

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

ЭПИЛОГ

БЛАГОДАРНОСТИ:

Примечания