Сергей Алдонин

Карибский кризис. Как не случилась ядерная война

© Сост. С. Алдонин, 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

* * *

Война, которая не началась

Вопрос, на который мы постараемся дать ответ в этой книге – у кого не сдали нервы в октябре 1962 года?

80 лет назад, 15 октября 1962 года, мир оказался на грани большой войны. Американская разведка получила информацию об установке ядерных ракет на Кубе – и Вашингтон начал опасную игру… Судьба человечества зависела от того, найдут ли компромисс две великие державы – СССР и США.

Ни одно политическое событие послевоенного XX века не сохранилось в исторической памяти человечества так ярко: человечество осознало, что на несколько дней оказалось в двух шагах от ядерной войны. Третьей – и, скорее всего, последней Мировой. Карибский кризис (на американский манер – Кубинский ракетный кризис) – это понятие знакомо каждому. И всё-таки пояснения требуются.

«Ежа в штаны»

Все началось с того, что вождь кубинской революции Фидель Кастро попросил своих советских союзников не только расширить военную помощь, но и разместить на Кубе ядерные ракеты. ЦРУ несколько раз пыталось организовать покушение на Фиделя, к тому же, у кубинцев, как и у советской разведки, имелись сведения, что американцы готовят интервенцию на «остров Свободы». «Они окружили нас военными базами и держат под возможностью ударов нашу страну. А тут американцы сами бы испытали, что означает такое положение», – рассуждал Никита Хрущев, первый секретарь ЦК КПСС и председатель Совета министров СССР, в то время – несомненный лидер Советского Союза. В близком окружении он говаривал, что «надо засунуть американцам ежа в штаны». К тому же, Хрущев, любивший отдыхать под Ялтой, часто сетовал, что напротив – турецкие берега, а там – американские заряды, нацеленные на Советский Союз. 15 ракет средней дальности «Юпитер», которые могли достичь Москвы… Изменить эту ситуацию можно было только нестандартными и резкими решениями. Кремль воспользовался тем, что американцы определенно недооценили ни кубинскую революцию, ни прыть советской дипломатии, которая сумела наладить союзнические отношения с легендарными барбудос – Фиделем Кастро и Че Геварой. Советский Союз получил «непотопляемый авианосец» в 180 километрах от Штатов.

Никита Хрущев и Джон Кеннеди. Попытка найти общий язык

Весной 1962 Москва приняла решение разместить на Кубе дивизию, оснащенную ракетами средней дальности Р-12 и Р-14. К ним прилагалась отдельная эскадрилья бомбардировщиков Ил-26, которые считались надежными носителями ядерных ракет и представляли для американцев особую угрозу как наступательная сила. Для защиты этой группировки на Кубе разместили 144 установки ракет «земля-воздух» и полк истребителей МИГ-21. Кастро получил и оперативно-тактические ядерные снаряды с дальностью полета 60 км, предназначенные на случай вторжения и, конечно, опытных советских солдат и офицеров. Сам Хрущев осознавал, что этот шаг – в значительной степени авантюра. Но он считал её допустимой и даже полезной, чтобы «сбить спесь» с американцев и укрепить социалистический блок.

На грани войны

Переброску советских ракет на Кубу (позже все узнали название этой операции – «Анадырь») американцы «проспали». Моряки доставили на Карибы секретный груз – более сотни боеголовок – по всем правилам конспирации. Только 14 октября летчик сфотографировал на Кубе объекты, явно напоминавшие стартовые площадки для пуска ракет. И на следующий день – 15-го – военные эксперты определили, что на снимках – советские баллистические ракеты средней дальности, способные долететь аж до Вашингтона. Этот день большинство экспертов и считает начало кризиса… В ту же ночь информацию донесли до президента США Джона Кеннеди. Его военные советники настаивали на немедленном десанте на Кубу и уничтожении стартовых площадок. Но президент колебался. Он приказал только активнее проводить разведывательные полеты над Кубой. Быть может, эти колебания и превратили его тогда в крупного политика, о котором помнят и через много лет после гибели.

В Штатах рассматривали и такой вариант. Вашингтон начинает масштабную интервенцию на Кубу, уничтожает, в том числе, и советских военных, которых на революционном острове было уже немало. СССР отвечает. Наиболее вероятным и болезненным для США считалось наступление советской армии на американские базы в ФРГ. И – начинается Третья Мировая, сразу в Европе и в Америке а, возможно, и в Азии. Такой перспективы американцы побаивались. Они, кроме прочего, понимали, что даже в западном мире не получат стопроцентной поддержки.

Тем временем, в Штатах началась настоящая паника. Сотни тысяч американцев бросились спасаться в Мексику. На границе скапливались тысячи автомобилей. Начальник штаба ВВС США Кёртис Лемэй, имевший опыт бомбежки Хиросимы и Нагасаки, требовал открыть военные действия, вплоть до ядерного удара по СССР. У него на этот счет имелись планы, Лемэй готов был включить обратный отсчет. Кеннеди попридержал его… А Москва всё ещё отрицала размещение ракет на Кубе.

Борьба нервов

Что мог предпринять Кеннеди, балансируя между партией ядерной войны и здравым смыслом? Для начала Вашингтон объявил о блокаде Кубы. На остров больше не должны были пропускать советские судна, как и любые другие. Правда, Москва отказалась исполнять эти предписания и объявила, что СССР в случае необходимости примет любые меры для защиты своих кораблей. Началась борьба нервов. Юридического права запрещать кубинцам размешать советские ракеты у американцев, разумеется, не было.

На американском направлении в СССР в то время наиболее активно действовали два дипломата – министр иностранных дел Андрей Громыко, всегда считавший отношения с Вашингтоном основой своей политики и Анатолий Добрынин, совсем недавно назначенный послом Советского Союза в США и сразу попавший, по собственному выражению, «на горячую сковородку». Основательность Громыко, помноженная на энергию и коммуникабельность Добрынина, дала результат. Ниточка общения между Москвой и Вашингтоном не прерывалась. При этом, советский посол в спокойной, ироничной, даже доброжелательной манере разъяснял бессмысленность и незаконность блокады острова Свободы. При этом, Москва (включая лично Хрущева) долго, быть может, слишком долго отрицала все, что связано с поставками ракет на Кубу. Не знали об этих секретных операциях и в МИДе. В отсутствии информации Добрынину непросто было увещевать своих визави, а потом – объяснять, почему прежде он «всё отрицал».

Фидель Кастро Рус

Многое решили и секретные переговоры резидента КГБ в Штатах Александра Феклисова (американцы знали его как «господина Фомина») с видными американскими политиками. Феклисов в непринужденной манере подтвердил, что в случае вторжения американцев на Кубу Советский Союз защитит интересы своих союзников не только на Карибах, но и в Европе. Это прозвучало веско.

Напряжение достигло апогея, когда 27 октября ракета комплекса ПВО С-75 «Двина» сбила над Кубой американский самолет U-2, считавшийся неуязвимым. Пилот – майор ВВС США Рудольф Андерсон – погиб. Этот день в США окрестили «черной субботой». Но к тому времени Хрущев направил американскому президенту телеграмму, которую составил, конечно, с помощью советников и экспертов – начиная с Громыко. «Давайте не только перестанем тянуть за концы каната, но примем меры к тому, чтобы узел развязать. Мы к этому готовы», – предлагал «советский премьер».

В то время Штаты имели значительное превосходство в стратегических ядерных силах. Но это вовсе не гарантировало им победу в большой войне. К тому же, в свое время, когда Кеннеди напомнил Хрущеву, что Вашингтон способен 14 раз уничтожить СССР, первый секретарь ЦК КПСС парировал: «У нас хватит только для одного-двух раз, но ведь этого достаточно». Это прозвучало внушительно.

И Хрущев, и Кеннеди не по фильмам знали, что такое война. В годы Великой Отечественной Хрущев, как член Политбюро, входил в военные советы фронтов. Он бывал в Киевском и Харьковском котле, а главное – в Сталинграде. Лейтенант Кеннеди в годы Второй Мировой командовал торпедным катером, действовал против японцев. Каждый из них был внутренне убежден, что великая держава имеет право на экспансию, на жесткое управление союзниками, но большой крови следует избегать.

Найденный компромисс

В американской администрации за общение с советскими дипломатами отвечал младший брат президента – Роберт Кеннеди. Добрынин невысоко оценивал его интеллектуальные способности. Но их объединяло, что оба они стремились избежать большой войны. И беседовали со взаимным уважением, как представители двух великих держав, ни разу не нарушив этого неписанного правила. Особенно откровенный разговор между Робертом Кеннеди и Добрыниным состоялся 27 октября. Кеннеди заявил советскому послу прямо: «Начнется самая настоящая война, в которой погибнут прежде всего миллионы американцев и русских. Мы хотим избежать этого во что бы то ни стало. Уверен, что такое же стремление есть и у правительства СССР. Однако промедление с нахождением выхода связано с большим риском». Эта была кульминация кризиса. Они договорились, что президент США ответит на письмо Хрущева – и это сгладит ситуацию, позволит нащупать компромисс.

На следующий день ранним утром президент Кеннеди неожиданно для многих согласился на компромисс. В Москву полетела телеграмма: «1) Вы (СССР) согласитесь вывести свои системы вооружения с Кубы под соответствующим наблюдением представителей ООН, а также предпринять, с соблюдением соответствующих мер безопасности, шаги по остановке поставок таких же систем вооружения на Кубу. 2) Мы же, со своей стороны, согласимся – при условии создания с помощью ООН системы адекватных мер, обеспечивающих выполнение данных обязательств, – а) быстро отменить введённые в настоящий момент блокадные мероприятия и б) дать гарантии ненападения на Кубу».

К этому, по настоянию советской стороны, добавили еще одну уступку – эвакуацию ракет из Турции. Говорить об этом публично американские власти отказались. Действия американского президента сковывала «свободная западная пресса». Он не мог отмахнуться от политической конкуренции с республиканцами, от очередных выборов. То есть, Кеннеди нельзя было показаться «слабаком», который испугался Москвы и слишком дешево продал американские интересы на Кубе… в результате американцы не захотели публично терять лицо, но в секретных переговорах по турецкому вопросу слово дали и сдержали его.

На этих условиях стороны и пришли к согласию. Хрущев, во избежание провокаций, даже принял решение о трансляции по радио своего положительного ответа на американский компромисс. После демонтажа стартовых площадок советских ракет на Кубе Кеннеди прекратил блокаду острова. А вскоре убрал и «Юпитеры» с турецких баз. Сбылась мечта Хрущева: отныне он мог отдыхать на крымском берегу, не опасаясь натовских ракет…

Надо сказать, «джентльменское соглашение» сработало. Даже после гибели Кеннеди его преемник Линдон Джонсон дал понять советским коллегам, что Турция останется безъядерной. Не менее надежным оказалось и слово Советского Союза. Никаких ядерных ракет с тех пор на Кубе не было и нет сегодня. Обе сверхдержавы держали слово – и это стало основой послекарибского мира.

Последствия очевидные и явные

В советской прессе об этих событиях писали скупо – по большому счету, не хотели «нервировать народ». Но армия и спецслужбы действовали в те дни в чрезвычайном режиме. Разумеется, как и дипломаты. В Штатах ситуация стала темой многолетних обсуждений…

Две сверхдержавы остановились на пороге ядерной войны. Это создало фундамент для будущих переговоров и «миролюбивых» политических решений – на много лет вперед. Но после этого для значительной части американской элиты семейство Кеннеди стало «проклятым». Им не простили «слабости» в диалоге с Москвой. Именно так расценивали этот компромисс американские «ястребы войны».

Многие историки считают косвенными последствиями этого кризиса и убийство Джона Кеннеди в ноябре 1963 года, и отстранение от власти Никиты Хрущева осенью 1964-го.

Коллеги по ЦК (разумеется, после отставки) открыто критиковали Хрущева за рискованную, непродуманную политику, которая чуть не втянула страну в атомный конфликт. И все-таки Советский Союз выиграл этот непростой раунд холодной войны. Можно критиковать рискованный политический стиль «царя Никиты», но надо признать, что в 1962-м его риск оправдался: в Штатах исчезли последние сомнения в том, что с Советским Союзом нельзя разговаривать с позиций силы и стратегическая инициатива в Холодной войне перешла к СССР. И главное – Москва защитила своего союзника. Как бы ни обижался товарищ Фидель на то, что его лишили ядерного щита, в те дни он получил гарантии от американского вторжения. Если бы не Карибский кризис – американцы вряд ли десятилетиями терпели бы существование враждебного режима у себя в подбрюшье. Об этом говорит вся история США. В политику соседних стран они, в своих интересах, вмешивались постоянно, не считаясь с жертвами, навязывая латиноамериканским народам «своих сукиных сынов» – то есть, коррумпированных союзников Вашингтона.

Фидель, которого мы не потеряли

Убежденным сторонником ядерной бомбардировки Штатов проявил себя товарищ Фидель. В разгар событий он даже предлагал Москве нанести превентивный ядерный удар по США, понимая, что в результате, в первую очередь, противник уничтожит Кубу. «Кубинский народ готов принести себя в жертву для победы над американским империализмом», – провозглашал Кастро. С милитаристской риторикой выступал в те дни и Мао Цзэдун, открыто упрекавший Хрущева за нерешительность. Но советский лидер сделал ставку на переговоры и даже в личном кругу пожурил кубинских товарищей, у которых «сдают нервы».

Неудивительно, что в финале этой истории самой большой проблемой для СССР стала Куба. Потерять такого ценного союзника Москва не имела права. Фидель и его команды были стратегически важны и для внешней и, как ни странно, для внутренней политики: кубинских революционеров в СССР любили, испортить с ними отношение – значило потерять лицо и в глазах миллионов советских людей. Благодаря дипломатической гибкости Анастаса Микояна, отправившегося на Кубу для переговоров с Кастро, эту проблему удалось решить. А что касается безопасности Кубы – в СССР имелись атомные подводные лодки с ядерными зарядами – и команданте Фидель был рад, когда они время от времени несли боевое дежурство у берегов Кубы. Социализм все-таки победил в этой схватке.

Арсений Замостьянов,

заместитель главного редактора

журнала «Историк»

Карибский кризис

Хотел бы рассказать, что такое Карибский кризис. Эти события 1962 г. возникли при следующих обстоятельствах. Когда Фидель Кастро добился победы и вступил со своими войсками в Гавану, мы в СССР, собственно говоря, еще не знали, какое политическое направление будет принято победителями. Знали, что в движении, возглавляемом Кастро, участвуют отдельные коммунисты-одиночки, но Компартия Кубы в целом не контактировала с ним, и секретарь ЦК Компартии Кубы даже вышел из партии, чтобы уйти партизанить в горы вместе с Кастро. Когда повстанцы заняли Гавану, мы пользовались материалами только газет и радио. Слушали, что передавалось из самой Кубы и что говорили о ней другие. Положение было очень неясным.

Фидель оставил тогда одного из близких ему деятелей президентом Республики Куба. Этот человек нам был совершенно не известен. Кроме того, Куба официально наше государство не признавала, и долгое время у нас с нею никаких дипломатических связей не существовало. Наши люди, которые занимались Латинской Америкой, начали теперь выезжать на Кубу. Раньше они знали лишь некоторых кубинских деятелей, в частности, брата Фиделя – Рауля Кастро. Как-то случайно один наш товарищ плыл вместе с ним в Мексику на одном корабле. Этот товарищ потом мне рассказывал, как они познакомились, беседовали, а потом Рауля в Мексике, на глазах у нашего товарища, задержали и арестовали. Основываясь на данных, полученных по разным каналам, мы знали, что Рауль Кастро – коммунист. Но считалось, что он свои убеждения якобы скрывает от брата; тот вроде бы о них не ведает. Гевара тоже был коммунистом, как и некоторые другие сподвижники Фиделя. Но все это были слухи, а официальные связи с ними у нас еще не наладились.

Никита Хрущев

Дальнейшие события развивались быстро. Мы решили в ту пору послать в США Микояна, в качестве «гостя нашего посла», для установления неофициальных связей с американским деловым миром. Анастас Иванович бывал там еще до войны, и у него сохранились какие-то личные связи. Мы верили, что, когда Микоян появится в Вашингтоне, там найдутся люди из деловых кругов, которые захотят установить с нами контакты. В любом случае мы хотели почувствовать, какие там существуют веяния. Главное, хотели выяснить перспективы развития торговли с США. Когда Микоян находился в США, Фидель пригласил его посетить на обратном пути Кубу. Микоян поехал туда, посмотрел, поговорил. Но и только. Ведь у нас дипломатических отношения с Кубой не было, и Кастро пока придерживался в отношений нас осторожной политики.

Характерным для обстановки на Кубе в то время и для роли Фиделя был, например, такой анекдот. Кубинское революционное руководство попало на небо. Вышел к ним апостол Петр и велел всем построиться, затем сказал: «Коммунисты, три шага вперед!». Вышел Гевара, вышел Рауль, еще кто-то, а все остальные стоят на месте. Тогда Петр крикнул Фиделю: «Эй, ты, большой, а ты не слышишь, что ли?». То есть считали, что Фидель – коммунист, а на небесах он себя вовсе не считал коммунистом и полагал, что услышанная команда к нему никакого отношения не имеет. Вот характерное явление для Кубы того времени.

Вскоре у нас были установлены дипломатические отношения с Кубой, и СССР направил туда свою делегацию. Кубинцы вынуждены были обратиться к нам за помощью: американцы лишили их нефти, их главного источника энергии. Жизнь на острове едва не замерла, и нам пришлось срочно организовать доставку нефти на Кубу. По тем временам это была довольно трудная задача: у нас не имелось достаточного количества танкеров или других подходящих морских посудин, и нам пришлось срочно мобилизовывать из числа действующих в ущерб уже шедшим перевозкам, а также закупать и заказывать танкеры, чтобы обеспечить Кубу нефтепродуктами. Тогда итальянцы продали нам много танкеров. На этой почве возник даже конфликт Италии с США: американцы обвинили Италию в том, что она «не проявила солидарности». Этот случай свидетельствует и о взаимоотношениях между капиталистическими странами: если можно заработать, то никакая солидарность особенно во внимание не принимается.

Когда у нас установились дипломатические отношения с Кубой, мы направили послом туда профессионального дипломатического работника С. М. Кудрявцева. Кроме того, там находился «журналист» из ТАСС Алексеев, особый сотрудник. Фидель и особенно Рауль Кастро сразу увидели, что это не просто журналист, а представитель определенного ведомства. Они установили с ним доверительные отношения. Когда им что-либо было нужно, то они чаще обращались прямо к Алексееву, чем к послу. Алексеев сейчас же связывался с Центром и сообщал нам о нуждах Кубы. Посол же повел себя нескладно. Обстановка на Кубе накалялась, начали уже «постреливать», и он потребовал, чтобы ему предоставили особую охрану. Кубинское руководство – бывших партизан – это удивляло и раздражало: они-то представляют собой, пожалуй, более выгодную мишень для врагов революции, а ходят без охраны; наш же аристократ-коммунист требует для себя каких-то особых условий, которые абсолютно исключили бы для него возможность неприятностей.

Когда мы увидели, что это ведет к ухудшению наших взаимоотношений, то отозвали оттуда посла. Такой человек не годился для революционной Кубы. Новым послом решили утвердить Алексеева, к которому кубинские товарищи уже привыкли, хорошо его узнали и которому доверяли. Он в их глазах был «своим». Значит, выбор окажется удачным. Дальше – больше! Кастро повел себя завзятым коммунистом. Так он себя еще не именовал, но коммунистов стали привлекать к управлению страной.

К тому времени президент, которого назначили прямо на митинге после занятия Гаваны, сбежал в США. Причиной послужила начавшаяся национализация предприятий и конфискация имущества американских богатеев. Затем стали ограничивать помещиков. Там имелись очень крупные латифундии. Тут сразу многие из тех, кто прежде боролся вместе с Кастро и приветствовал его как человека, который возглавил борьбу за независимость и изгнание Батисты, отвернулись от революции, ибо многие, сражавшиеся рядом с Кастро, не хотели больших социальных перемен на острове. Им надоел продажный режим Батисты, и они выступили против него, но у них и в мыслях не было изменить общественный строй на Кубе. Им нужен был новый «свой человек», будь то Батиста, Кастро или кто-либо еще, безразлично кто.

Американцы на первых порах тоже рассматривали Кастро именно так и считали, что капиталистические устои на Кубе нерушимы. А когда Кастро заявил, что Куба стала на путь строительства социализма, время было уже упущено и организованных сил, которые дрались бы за интересы США на Кубе, не существовало. Поэтому для них оставался теперь единственный выход – вторжение извне.

Между тем кубинцы попросили у нас вооружения. Мы передали им танки, артиллерию, послали своих инструкторов. Кроме того, отправили зенитные пушки и несколько самолетов-истребителей. В результате Куба довольно солидно вооружилась. Главным недостатком кубинской армии было отсутствие у нее должного боевого опыта. Танками они вообще не умели пользоваться. Из опыта партизанской борьбы им было знакомо лишь личное оружие: карабин, автомат, граната, пистолет.

О начале вторжения на Кубу мы узнали из сообщений зарубежных радиостанций. Какими силами и кто вторгся, мы не знали. Кубинские ли это заговорщики или сами американцы? Мы считали, что при всех случаях и под любой маркой, но вторжение обязательно должно быть с участием американцев.

Фидель быстро мобилизовал свои силы и довольно легко отделался, разгромил контрреволюционеров. Американцы слишком доверились заговорщикам, полагая, что при помощи их оружия эти кубинцы справятся с Кастро, но просчитались. После победы Фиделя мы усилили помощь Кубе: давали ей столько вооружения, сколько кубинцы могли освоить. Вопрос стоял тогда не о количестве или качестве оружия, а о наличии кадров, которые могли бы владеть современным оружием.

Когда еще не были разгромлены силы вторжения, Кастро выступил с декларацией, что Куба пойдет по социалистическому пути. Нам это было не совсем понятно. Ведь это не способствовало консолидации в тот момент более широкого круга сил против вторжения и сразу отбрасывало от Кастро людей, которые лично выступали против социализма. Тогда раздавались отдельные голоса, что Кастро сделал это заявление потому, что, видимо, сам не очень-то верил, что одержит победу над вторгшимися контрреволюционерами, и ему хотелось, если уж погибнуть, так «с музыкой». Конечно, с точки зрения личной храбрости его действия были правильными. Но с точки зрения тактики этого не следовало делать. И все же он победил, разбил контрреволюционеров, взял часть их в плен.

Мы приветствовали эту победу, но были уверены, что тут – только начало, что американцы не успокоятся. Американцы доверились кубинским эмигрантам, эмигранты были разбиты. Они не откажутся от повторения агрессии, но это станет повторением на новой основе. Они учтут уроки поражения и переорганизуются.

Между тем в Европе разразился Берлинский кризис. Наши отношения с США сильно накалились. Однако президент Кеннеди предпринимал со своей стороны шаги, чтобы нам как-то договориться. Правда, договориться на американской основе. Он считал, что в такой основе наших отношений должен лежать, как он говорил мне в Вене, статус-кво. Мы тоже стояли на позициях статус-кво (имею в виду наше правительство и Центральный Комитет партии). Дело заключалось в том, что понимание этого статус-кво у нас различалось.

Я, например, считал, по статус-кво распространяется только на нерушимость границ при военном вмешательстве одного государства в дела другого. А президент Кеннеди распространял статус-кво и на внутренние порядки в каждом государстве. Я ему сказал, что это просто немыслимо: «Вы хотите, чтобы мы с вами, договорившись, обеспечили всюду господство эксплуататоров? Политическое устройство – это же внутренний вопрос. Вы же сами, США, освободились войной от колониальной зависимости и упорно воевали с Англией. А теперь вы хотите, чтобы как раз в таких случаях, в каком вы вели войну против Англии за свое освобождение, мы выступали на стороне реакции? Это же немыслимое дело»…

Надо было что-то предпринять, чтобы обезопасить Кубу. Но как? Какими-то вооруженными силами с нашей стороны? Или какими-либо заявлениями, которые мы можем сделать в виде ноты или предупреждений ТАСС? Все это не очень-то подействует на американских агрессоров, не произведет на них даже впечатления, если они не увидят за этими предупреждениями реальной силы и каких-то реальных акций. Подобные действия иной раз приносят даже вред. Об этом хорошо сказано в давнем рассказе: пастухи предупреждали для профилактики – вон волк, волк, волк, а волка-то и не было, когда же волк взаправду напал, опять закричали – волк, волк! Однако уже никто не обратил внимания, и волк сделал свое дело.

Таков теперь «классический» китайский способ действий. После тысячи строгих предупреждений, которые они сделали американцам, как говорится, американский Васька слушает, да ест. Такой метод был опасным раньше и остается опасным сейчас. Мы предусматривали такую опасность и считали, что подобным способом надо пользоваться только в меру. Если предупреждаешь, то продумай, что ты можешь реально сделать, коль скоро предупреждения не возымеют действия. Если предупреждать впустую, то приучишь противника, что ты болтун, делаешь пустые заявления, за которыми никаких реальных акций не следует, поэтому не следует и обращать на них внимания. Следовало поэтому предпринять что-то реальное. Должен признаться, что меня очень занимала эта проблема…

Как-то в дружеской беседе я сказал Фиделю: «Вы ведь победили потому, что тут получился первый такой случай среди латиноамериканских стран». Обычно у них один диктатор уступает место другому диктатору, который приходит к власти любыми доступными средствами, в том числе военными. США при этом сохраняют нейтралитет, занимают позицию невмешательства. Всем известно, на чем это невмешательство основано. Одно имя уже использовано империалистами США, они уже пограбили Кубу и дали Батисте возможность грабить и нажить себе капитал. Потом диктатор уходит, потому что изжил себя и далее нетерпим. Его выгоняет другой, который поднимает восстание и приходит к власти, а США при этом не страдают. Был прежде Батиста, пусть теперь будет на Кубе другой, к примеру, Кастро. Главное, чтобы положение США было сохранено на Кубе. Они так и считали…

Надо было что-то придумать. Что? Очень сложно найти вот это что-то, что можно было противопоставить США. Естественно, сразу напрашивалось такое решение: США окружили Советский Союз своими базами, расположили вокруг нас ракеты. Мы знали, что ракетные войска США стоят в Турции и Италии, а про Западную Германию и говорить нечего! Мы допускали, что, возможно, есть они и в других странах. Они нас окружили военно-воздушными базами, и их самолеты находятся на расстоянии радиуса действия от наших жизненных промышленных и государственных центров. А самолеты эти вооружены атомными бомбами. Нельзя ли противопоставить им то же самое? Однако все это не так просто!

Я как Председатель Совета Министров СССР и Первый секретарь ЦК партии должен был так решить вопрос, чтобы не вползти в войну. Ума-то никакого особого не требуется, чтобы начать войну. Требуется больше ума кончить ее. Дураки легко начинают войну, а потом и умные не знают, что делать. Существовала и другая трудность. Очень просто поддаться крикам со стороны США и перейти на словесную дуэль, которая в вопросах классовой борьбы мало чего стоит.

А когда Даллес объявил свою политику скалывания, то есть постепенного отрыва страны за страной от социалистического лагеря или же стран, которые находятся с нами в дружеских отношениях, то он нацелился подчинять их своему влиянию. Но так как капиталистическая идеология не является сейчас уже особо привлекательной для большинства народов, то здесь больше всего Даллес рассчитывал именно на силу, на военную силу. И я подумал: а что, если мы, договорившись с правительством Кубы, тоже поставим там свои ракеты с атомными зарядами, но скрытно, чтобы от США это было сохранено в тайне? Надо будет поговорить с Фиделем Кастро, обсудить нашу тактику и цели, которые мы преследуем. Когда все будет обговорено, можно начинать такую операцию. Я пришел к выводу, что если мы все сделаем тайно и если американцы узнают про это, когда ракеты уже будут стоять на месте, готовыми к бою, то перед тем, как принять решение ликвидировать их военными средствами, они должны будут призадуматься.

Эти средства могут быть уничтожены США, но не все. Достаточно четверти, даже одной десятой того, что было бы поставлено, чтобы бросить на Нью-Йорк одну-две ядерные ракеты, и там мало что останется. Атомная бомба, сброшенная США на Хиросиму, имела мощность в 20 тысяч т взрывчатки. А нашу бомбу в миллион тонн еще никто не проверил на себе. Но по нашим испытаниям было известно, что разрушения производятся колоссальные. Я не говорю, что все бы там погибли. Нет, не все бы погибли, но трудно сказать, сколько не погибло бы. Одним словом, ученые и военные, которые имеют отношение к атомному оружию, хорошо себе все это представляют. Думалось, что это сможет удержать США от военных действий. Если бы сложилось так, то было бы неплохо: получилось бы в какой-то степени «равновесие страха», как Запад это сформулировал.

Они окружили нас военными базами и держат под возможностью ударов нашу страну. А тут американцы сами бы испытали, что означает такое положение. Мы-то уже привыкли к этому. Мы за последние полвека провели на своей земле три большие войны: первую мировую, гражданскую и вторую мировую, а США войн на своей территории давно не имели. Они во многих войнах участвовали, но при этом обогащались, затрачивая минимальное количество крови своих людей, а наживали миллиарды и грабили весь мир… Я ходил, думал, и все это постепенно созревало во мне. Никому я свои мысли не высказывал, потому что это было мое личное мнение, мои душевные страдания. Я тогда просто ни с кем не мог поделиться ими. В Болгарии с Живковым я поделиться ими тоже не мог, потому что я со своими товарищами по партии еще ничего не обсуждал. Как же я могу обмениваться мнениями даже с самой дружеской страной и дружеским руководством, не обговоривши у себя и не заручившись согласием своих товарищей по Центральному Комитету КПСС и правительству?

Когда я вернулся в Советский Союз, то продолжал обдумывать этот вопрос. Потом мы собрали заседание, и я сказал на нем, что хотел бы изложить свои взгляды по вопросу о Кубе, и произнес то, что обдумал. Сказал, что иначе Куба будет разгромлена, что нельзя надеяться на то, что во второй раз вторжение будет организовано так же плохо. Фидель Кастро уже не сможет добиться победы, ибо опыт разгрома десанта Фиделем будет учтен, и поэтому сразу будет брошено туда большее количество оружия и людей, и не в одной точке. Остров Куба растянулся на значительно больше тысячи километров, а в поперечнике имеет в отдельных местах лишь около 50 километров. Поэтому Куба очень уязвима для морских десантов. США, которые имеют огромный воздушный и морской флот, ничего не стоит организовать высадку десанта в любой точке и таким образом заставить рассредоточить оборонительные силы Кубы, сделав их фактически неэффективными. И вообще для армии США разбить армию Кубы больших трудностей не составит…

Если создается невыгодная ситуация, то ты должен отступить. Однако если отступление есть начало конца твоего сопротивления, так лучше уж рискнуть. На миру и смерть красна! Попытаться сокрушить своего врага, а если война будет навязана им, сделать все, чтобы выжить в такой войне и добиться победы. Вот, собственно, как мы все понимали сложившуюся ситуацию. Я и сейчас много об этом думал. Я вот уже сколько лет нахожусь на положении неработающего пенсионера: особых дел у меня нет, в настоящем и будущем у меня особых вопросов не возникнет, поэтому я и живу анализом пройденного пути. А путь, пройденный мною, хороший, и я его не только не стыжусь, а горжусь им.

Карибский кризис является украшением нашей внешней политики, в том числе моей как члена того коллектива, который проводил эту политику и добился блестящего успеха для Кубы, не сделав ни единого выстрела.

Как далее развивался кризис, когда мы приняли решение о том, что целесообразно поставить ракеты с атомными зарядами на территории Кубы и таким образом поставить США перед фактом, что если они решатся вторгнуться на Кубу, то Куба будет иметь возможность нанести сокрушительный ответный удар? Это был бы, конечно, не разгром США. Но им были бы нанесены очень большие разрушения. Отсюда мы сделали вывод, что эта перспектива удержит власть имущих в США от вторжения на Кубу. К такому выводу все мы пришли после двукратного или трехкратного обсуждения моего предложения. Я предлагал не форсировать это решение, чтобы оно выкристаллизовалось в сознании каждого и каждый бы, понимая его последствия, знал, что оно может привести нас к войне с США. Решение было принято единодушно.

Разработка операции была поручена товарищу Малиновскому, к этому делу был допущен узкий круг людей. Подсчитали мы наши ресурсы и пришли к выводу, что можем послать туда ракеты с миллионным по мощности зарядом каждая. Дальность полета этих ракет была, по-моему, у большинства из них две тысячи километров, а 4 или 5 ракет могли лететь и четыре тысячи километров. Были выбраны точки размещения стартовых позиций; примерились, с какой точки могут быть поражены какие объекты. То есть была проведена проработка использования ракет в целях нанесения максимального урона противнику. Получалось грозное оружие, очень грозное! Но этого было мало.

Мы считали, что если уж ракеты ставить, то их следует охранять, защищать. Для этого нужна пехота. Поэтому решили послать туда также пехоту, что-то около нескольких тысяч человек. Кроме того, были необходимы зенитные средства. Потом решили, что нужны еще и танки, и артиллерия для защиты ракет в случае высадки врагом десанта. Мы решили направить туда зенитные ракеты класса «земля – воздух», хорошие ракеты по тому времени. У нас имелись зенитные ракеты разных калибров и образцов. Первые из них уже устарели, и мы решили послать самые последние модели, которые были запущены в производство и поступали на вооружение Советской Армии.

Джон Кеннеди

Естественно, с этим оружием мы посылали туда и свой командный состав, и обслугу. Мы не могли привлекать кубинцев к этому делу потому, что они еще не были подготовлены к эксплуатации ракет. Потребовалось бы большое время, пока они подготовятся. Кроме того, на первых порах мы хотели сохранить абсолютную секретность и считали, что чем больше людей привлекается, тем больше возможность утечки информации. В результате набиралось несколько десятков тысяч человек наших войск. Для управления ими надо было создать штаб. Малиновский как министр обороны предложил утвердить руководителем генерала армии Плиева (23), осетина по национальности. Вызвали генерала Плиева, и я с ним побеседовал. Он был человек уже в летах, больной, но знающий свое дело. Прошел Отечественную войну, да, по-моему, и в гражданской войне поучаствовал. Я его более или менее знал по второй мировой войне в качестве командира кавалерийского корпуса. Умный человек. Плиев сказал, что если будет утвержден, то посчитает для себя за честь поехать на Кубу и выполнить задание, которое на него возлагается.

Когда точно подсчитали, что необходимо перебросить на Кубу, было дано задание подумать, какое количество кораблей понадобится, чтобы в максимально короткое время перевезти всю эту технику. Это было поручено работникам армейского и флотского тыла в Министерстве обороны и Министерстве морского флота. Они должны были обеспечить выполнение операции. Затем мы решили направить на Кубу нашу военную делегацию. Основная ее задача – проинформировать Фиделя о наших предложениях и заручиться его согласием. При наличии его согласия наши люди должны были осмотреть местность, выбрать точки для расположения ракет и изучить места расположения остальных войск. Одним словом, машина завертелась.

Больше всего нас беспокоило, чтобы наша операция не была раньше времени раскрыта с воздуха. Американцы непрерывно летали над Кубой. А Кубу можно разведывать не только прямыми полетами, но и летать параллельно берегу над нейтральными водами, делая снимки почти всей территории острова. Куба ведь длинная и узкая, поэтому можно так летать и фотографировать ее. Американцы проводили наглую политику, бесцеремонно вторгаясь на территорию соседей, да и не только соседей. Они летали там, где считали это выгодным для обороны США, игнорируя суверенитет соседних стран. Нас интересовало, насколько можно сохранить секретность в таких условиях? Разработали план: что надо сделать, чтобы не допустить преждевременного выявления с воздуха наших замыслов…

Когда мы договорились о необходимости установки ракет с ядерными боеголовками на острове Куба и заручились согласием Фиделя Кастро, то послали, как я уже сказал, туда военных для продолжения переговоров с Фиделем и для изучения на местности возможностей расположения ракетного вооружения. Мы хотели скрытно поставить ракеты, чтобы США через свою агентуру и воздушную разведку не смогли их обнаружить. Это было очень важное обстоятельство. То есть мы хотели сосредоточить ракеты на Кубе тайно от США. Нужно было, чтобы США не смогли упредить нас и высадить прежде того свой десант под американским флагом или флагом кубинских контрреволюционеров. Форма не имела значения, нас интересовала суть: чтобы Куба оставалась при своих революционных завоеваниях и чтобы стала флагманом социалистических стран на Американском континенте, вела бы свое развитие под марксистско-ленинским знаменем. Вот наше желание.

Итак, мы послали туда Бирюзова с соответствующим штатом штабных работников ракетных войск, чтобы они смогли оценить, как лучше расположить ракеты. Они приехали оттуда и доложили нам, что, по их мнению, размещение ракет можно скрыть. Тут проявились невысокие качества этих разведчиков: они наивно считали, что пальмы будут маскировать установку ракет. Дело в том, что мы имели в виду установку ракет только в наземном варианте. Чтобы сделать для них шахты и лучше замаскировать, а самое главное – повысить их устойчивость в боевом отношении, чтобы взрыв бомбы вблизи поставленной ракеты не разрушил бы ее, такого мы, конечно, и в мыслях не имели. Для этого требовалось большое время, а времени у нас не было. Поэтому решили провести работу в два этапа. Сначала поставить ракеты в наземном варианте. Это – простая вещь, потому что все оборудование уже было изготовлено. Надо было только перевезти ракеты и средства установки, а там их, буквально за несколько дней, можно будет поставить. Даже сами ракетные команды могли это сделать.

И вот привезли посланцы такие ободряющие впечатления, что тогда же мы приняли решение о реализации замысла. Большую работу возложили на министра морского флота. Он блестяще справился с этой задачей. Нужно было мобилизовать флот, и только собственный, советский флот. У нас имелись обязательства, как внутренние, так и договорные, по торговым соглашениям о перевозке грузов. Нужно было помимо этого выделить флот, который обеспечил бы своевременную перевозку ракет. Установили сроки (сейчас не помню, какие), то были максимально короткие сроки. Следовало договориться и с иностранными судовладельцами, чтобы частично зафрахтовать их корабли для перевозки наших обычных грузов. В общем, сложная работа, и эта работа была блестяще выполнена. Все мы заслуженно хвалили за нее министра морского флота…

Когда американцы разгадали наш замысел и узнали, что мы устанавливаем ракетную технику на Кубе, поднялся невероятный шум в печати. Сразу подняла шум республиканская печать, заговорили деятели республиканской партии, потом к ним присоединились демократы. Они стали требовать от своего правительства решительных действий, чтобы не допустить установки ракетно-ядерного оружия на Кубе, дабы русские не угрожали США с Кубы.

Приводились и прочие аргументы. Я не буду их сейчас повторять, потому что для этого я должен был бы вернуться к печати того времени, а я такой возможности не имею. Накал дискуссии был очень высокий. Нас запугивали, что США не потерпят этого и будут вынуждены вмешаться, применить оружие и использовать свое военное превосходство в сравнении с Кубой.

Надо иметь в виду, что мы были очень уязвимы на Кубе в военном отношении, особенно в то время. Флот у нас был тогда еще не такой, как сейчас. Мы тогда почти не имели подводных лодок с атомными двигателями, да и вообще 11 тысяч километров удаления – это такое расстояние, с которым надо считаться. Кроме того, подплыв наших подводных лодок к острову Куба, как нам докладывали, затруднен. Там множество островов, подводных мелей, рифов, где подводным лодкам трудно проходить. Им надо было плыть в довольно узком пространстве, так что американцы могли, имея сильный надводный и подводный флот, хорошо организовать контроль. Это не такое простое дело, вести военное сражение против США у берегов Кубы. Да мы, собственно говоря, никогда этой цели и не ставили, потому что такая цель просто была чужда нам. Ведь цель установки ракет с ядерным оружием, как я уже говорил, заключалась не в нападении на США, а исключительно ради обороны Кубы. Мы хотели, чтобы США не напали на Кубу, вот и все.

Но политические деятели США, конечно, могли допустить, что мы имеем и крайне агрессивные цели непосредственно в отношении США. А самое главное, им было выгодно вытеснить нас с Кубы. То, что они давно уже сделали в отношении Советского Союза, окружив нас своими военными базами, вооружив их ракетной техникой и построив аэродромы, этого они не принимали во внимание. Империалисты Америки считали, что тут все в порядке вещей, что это их право защищаться от Советского Союза при своем удалении от него в тысячи километров. Но здесь – Куба, буквально у них под носом. И они как бы лишали ее права иметь защиту. Вот их мораль.

Всякая мораль только тогда учитывается империалистической буржуазией, империалистическим лагерем и лишь тогда они придерживаются морали, если мораль подкрепляется силой, возможностью противостоять. Если такой силы нет, то мораль не принимается во внимание. Американцы опирались не на мораль и не искали аналогий в оправдание своих акций. Они это делали и продолжают делать сейчас, но сами никогда за свою историю не переживали подобного, страшно были взволнованы и напуганы.

Поэтому они использовали все средства для того, чтобы ликвидировать наши ракеты и устранить угрозу, которую эти ракеты представляли. Причем довольно серьезную угрозу.

Американцы предупредили нас в неофициальном порядке через каналы, которые у нас тогда имелись с президентом Кеннеди и его доверенными людьми, что они знают, что мы устанавливаем на Кубе ракеты. Естественно, мы все отрицали. Могут сказать, что это – вероломство. К сожалению, в наше время данная форма дипломатии сохраняется, и мы ничего нового тут не выдумали, а только воспользовались теми же средствами, которыми пользуется противник в отношении нас. Они же нас не предупреждали, что ставят свои ракеты в Турции, что поставили ракеты в Италии и в других странах – членах НАТО. Они отрицали, что ведут против нас разведывательную работу и посылают свои самолеты на нашу территорию…

Особенно острый этап кризиса длился шесть-семь дней. Чтобы как-то смягчить обстановку, я предложил членам советского руководства: «Сходим, товарищи, в Большой театр. Сейчас в мире напряженная обстановка, а мы появимся в театре. Наш народ и иностранцы будут это видеть, и это станет действовать успокаивающе. Если Хрущев и другие лидеры сидят в театре в такое время, то можно спокойно спать». Но сами-то мы очень тогда беспокоились. Не требуется большого ума, чтобы начать войну. Мы не хотели войны, не хотели сами иметь жертвы и не хотели наносить потери Америке. А если начнется война? Тогда, как говорится, попал в драку, не жалей волос. Поэтому я тогда одну самую тревожную ночь провел даже в Кремле.

Шел непрерывный обмен письмами с президентом Кеннеди, и я провел ночь в помещении Совета Министров СССР, ожидая, что могут быть срочно переданы тревожные известия, на которые необходимо немедленно реагировать. Были предупреждены и военные. Мы, насколько возможно, приготовили наши войска. По-моему, сделали даже какие-то заявления относительно усиления нашей боевой готовности. Должен сейчас чистосердечно сказать, что это была только демонстрация в печати, чтобы воздействовать на умы американских агрессоров. Практически же мы ничего серьезного не предприняли, ибо считали, что война не разразится и что мы имеем возможность повлиять на возникший накал, чтобы не допустить войны.

Американские самолеты постоянно облетывали остров. Это с ума сводило Кастро. Кастро отдал приказ открыть огонь, и наши военные сбили ракетой американский разведывательный самолет У-2. Это был второй американский разведчик после Пауэрса, сбитый нашей ракетой.

Поднялся шум. Мы несколько взволновались, что президент может это не переварить. Мы тогда отдали приказ своему командующему выполнять только наши указания, и ничьи другие. На случай вторжения мы приказали ему координировать свои действия по отражению вторжения с кубинской армией.

В то время в США были наши товарищи. Они встречались с разными людьми. Юрий Жуков мне говорил о том, что один знакомый приглашал его расположиться в собственном убежище, если начнется война. Он так и сказал: «Я вам место в моем убежище обеспечу». Вот какой предвоенный психоз был в то время.

Кульминация наступила, когда нам сообщил советский посол в США Добрынин, что к нему пришел с неофициальным визитом брат президента – Роберт Кеннеди. Он так описывал его внешний вид: Роберт выглядел очень усталым, глаза у него – красные-красные, было видно, что он ночь не спал, да и сам он потом сказал об этом. Роберт сообщил Добрынину, что вообще шесть дней не был дома, не видел своих детей и жену, что они с президентом сидят в Белом доме и бьются над вопросом о наших ракетах. И добавил: «У нас напряжение очень сильное, опасность войны велика, прошу передать вашему правительству и лично Хрущеву, чтобы он учел это. Президент готовит обращение через закрытые каналы и очень просит, чтобы Хрущев принял его предложения». Роберт прямо говорил, что положение угрожающее, поэтому президент лично писал это послание.

Роберт заявил также, что президент сам не знает, как выйти из этого положения, а военные оказывают на него сильное давление, настаивая прибегнуть к военной акции в отношении Кубы, и у президента складывается очень сложное положение. Он добавил: «Вы должны учесть особенности нашей государственной системы. Президенту трудно. Даже если он не захочет, не пожелает войны, то помимо его воли может свершиться непоправимое. Поэтому президент просит: помогите нам решить эту задачу». Роберт оставил нашему послу свой телефон и просил звонить в любое время суток. Он очень нервно настаивал и взывал к благоразумию, просил помочь президенту выйти из этой ситуации.

Во время переговоров американцы были во многом откровенны с нами, особенно Роберт Кеннеди. Они считали, что начнется война, а на Кубе наши люди, много наших людей (они преувеличивали количество наших войск на Кубе, но там их было достаточно), и вот прольется кровь русская. На это русские ответят, но не в Америке, а в Германии. Все это пугало правительство США.

К этому времени Америка уже призвала из запаса людей, вывела в океан военно-морской флот, подтянула к своим берегам резервы. Одним словом, все военные приготовления были закончены. Видимо, президент понимал, что он делает. Конечно, превосходство в ракетах было на стороне США, но он понимал: превосходство превосходством, а те ракеты, которые поставлены нами, свое дело сделают. Они могут сдуть с лица земли Нью-Йорк, Вашингтон и другие промышленные города и административные центры. Конечно, Советскому Союзу они тоже нанесут урон. Начнется война, не такая, как первая мировая или вторая мировая, где некоторые американцы даже не слышали ружейного выстрела. Они не знали, что такое разрывы бомб, что такое разрывы артиллерийских снарядов. Они воевали на чужих территориях. А в этой войне, если она будет развязана, они вызовут огонь на себя. И какой огонь! Термоядерных бомб!

Мы, собственно, добивались того, чтобы Америка встряхнулась и ее руководство почувствовало, что такое война, что она стоит у их порога, что поэтому не надо переходить грань, следует избежать военного столкновения. Вот такая дилемма была поставлена.

Мы изучили документ, направленный нам от президента, и ответили. Я сейчас не имею под рукой материалов и описываю все исключительно по памяти, хотя в памяти суть дела выступает рельефно. Я это пережил и все хорошо помню, потому что от начала и до конца отвечал в первую голову за эту акцию, был ее инициатором и формулировал всю переписку, которую мы вели с президентом. Для меня служит сейчас утешением, что мы в целом поступили правильно и совершили великое революционное дело, не побоялись, не дали себя запугать американскому империализму. Вот уже сколько лет прошло, а мы видим воочию и радуемся, что революционное дело, возглавляемое Фиделем Кастро, живет и развивается. США, взяв обязательство не вторгаться на Кубу сами и не допускать вторжения своих союзников, пока выполняют это обязательство…

Ракеты доставлены!

В результате всей переписки, которая велась по официальным и неофициальным каналам, мы пришли к следующему решению и довели его до сведения президента США. Сказали, что выступим публично и будем настаивать на следующем: чтобы избежать конфликта, ставим перед президентом Кеннеди условие, чтобы он принял обязательство не вторгаться на Кубу, если мы выведем оттуда ракеты и другое вооружение, за исключением обычного.

Американцы и не требовали от нас вывода обычного вооружения. Это и невозможно было требовать, потому что мы бы так не сделали. Это президент США понимал. Мы считали, что бомбардировщики Ил-28 – обычное вооружение, и не хотели их выводить. Но потом вынуждены были согласиться с Кеннеди и их вывели тоже, чтобы не дразнить гусей. В сложившейся обстановке они не имели особого значения. Если говорить о боевых заданиях, которые могли выполнять эти бомбардировщики, то наши современные истребители, которые находились на Кубе, могли с успехом заменить их. Здесь не возникло никакой потери в смысле боевых возможностей, а мы демонстрировали свою добрую волю. Мы знали, что президент заручился перед своими военными, что будет непреклонно настаивать на выводе бомбардировщиков и что добьется этого. И мы пошли на уступки и согласились вывести Ил-28 с Кубы.

Американские корабли начали тоже отходить и очистили воды Кубы. Но их самолеты продолжали облеты острова, и это продолжало с ума сводить Фиделя. Когда были опубликованы два послания – наше к Кеннеди и его к нам, в которых говорилось о выводе ракет с Кубы и обязательстве США не допускать вторжения туда как своими вооруженными силами, так и силами их союзников, – Кастро не понял всей глубины дела, которая была заложена в нашей акции, не понял политического маневра. Он даже перестал принимать нашего посла. Когда мы говорили о союзниках США, то имели в виду наемников из латиноамериканских стран. А там имеется много головорезов, которых легко можно завербовать, если США дадут денежные средства и вооружение. Поэтому мы считали, что такое обязательство президент США должен взять лично на себя. Он взял его и опубликовал соответствующее заявление.

Тут сразу началась критика слева, что формулировки Кеннеди недостаточно точны. Печать Китая тотчас же заявила, что это с нашей стороны предательство, трусость, капитуляция. А что было делать? Доводить игру до войны? Китайцы упирали именно на это, но мы, естественно, считали, что это глупость. Чтобы довести до войны, большого ума не требуется. Я уже не раз говорил, что войну и дурак начнет, а вот умному потом трудно ликвидировать войну. Мы не хотели ее. Я и сейчас считаю, что мы поступили абсолютно правильно, уведя наши ракеты с Кубы. И мы стали письменно объяснять Кастро свою позицию. Он очень нервничал, разносил нас, если можно так выразиться. «Революционность» Кастро, его экстремизм усиленно подогревали китайцы. А мы потерпели моральный ущерб. Вместо того, чтобы наши акции на Кубе поднялись, они понизились. Кастро считал, что мы предали Кубу, а вот китайцы их поддерживают.

Тогда я предложил откомандировать на Кубу Микояна. Зная Микояна много лет, я считал, что его дипломатические качества в этом случае будут очень полезны. Он обладает хорошими нервами, спокоен, многократно может повторять одну и ту же аргументацию, не повышая тона. Это имеет большое значение, особенно в переговорах с таким горячим человеком, как Фидель. Кроме того, Микоян уже бывал на Кубе, и его там немножко знают. Одним словом, мы послали Микояна к Фиделю. Через несколько дней Микоян вернулся и доложил, что Кастро очень взволнован, что с ним трудно вести любые переговоры. Любая аргументация не доходит до его сознания. В течение всех переговоров он настаивал, что наша акция очень вредна, что она принесет вред всему социалистическому лагерю. Кроме того, Фидель требует, чтобы американцы ушли с их военной базы в Гуантанамо.

Тогда у нас сложилось впечатление, что, несмотря на ясное изложение нашей цели перед Фиделем, он, видимо, не понял ее.

После того как Микоян вернулся с Кубы, я сказал, что надо послать Фиделю письмо. И я приготовил большое письмо, в котором откровенно изложил все свои мысли. Там я писал: главный смысл Карибского кризиса состоит в том, что он, собственно говоря, сам собою благословил существование социалистической Кубы. Если бы Куба не прошла через такой кризис, то маловероятно, чтобы американцы не организовали нового вторжения для ликвидации социалистического строя. А сейчас США сделать это очень трудно. Пронесся сильный накал страстей, мы обменялись обязательствами, и вдруг после этого Америка вторгается? В этом случае у Советского Союза остается право напасть в ответ на США. Так там и было написано. Поэтому Кеннеди не пойдет на это. Сейчас мы добились существования социалистической Кубы еще на следующие два года, пока Кеннеди сидит в Белом доме. Но у нас складывается мнение, что Кеннеди будет избран и на второй срок. Следовательно, это еще четыре года. Итого: шесть лет. Шесть лет прожить в наше время – немалый срок. Тогда уже сложится иное соотношение сил. Оно все больше меняется в пользу социализма.

Никита Хрущев и Анастас Микоян

Потом, во время наших бесед, когда Кастро дважды приезжал в Советский Союз, он приезжал настроенным уже по-другому, и обстановка у нас была исключительно теплой. Она позволяла нам откровенно обмениваться мнениями. То был уже пройденный этап, мы могли оглянуться, разобрать и проанализировать прежний инцидент. Когда мы разговаривали с ним, я видел, что теперь Кастро нас лучше понимает.

Никита Хрущев

Об авторе: Никита Сергеевич Хрущев (1894 – 1971), советский политический деятель, первый секретарь Коммунистической партии Советского Союза с 1953 по 1964 год, председатель Совета министров СССР в 1958 – 1964 гг.

Уроки и итоги кризиса

После провала интервенции на Кубе в апреле 1961 года, предпринятой кубинскими контрреволюционерами, США продолжали оказывать всесторонний нажим на Кубу. В январе 1962 года они добились исключения Кубы из Организации американских государств и прибегли к экономической блокаде.

Анатолий Добрынин. Встреча с президентом Кеннеди

Летом и осенью 1962 года обстановка в Карибском бассейне еще более обострилась. К берегам Кубы направлялись американские корабли, в воздухе в этом районе круглосуточно находились самолеты стратегической авиации США. ЦРУ и Пентагон разработали долгосрочный план под кодовым названием „Мангуста». Он был направлен на подрыв и свержение режима Кастро. План был одобрен президентом Кеннеди.

Усиливался психологический „прессинг» на Кубу, а также пропагандистская кампания против СССР в связи с оказываемой Москвой военной и экономической помощью Кубе.

В заявлении ТАСС от 11 сентября 1962 года Советское правительство осудило ведущуюся в США враждебную кампанию против СССР и Кубы и подчеркнуло, что „сейчас нельзя напасть на Кубу и рассчитывать, что это нападение будет безнаказанным для агрессора».

Здесь следует сказать о важных конфиденциальных договоренностях, которые, начиная с мая 1962 года были достигнуты в строжайшей тайне между советским руководством и Ф. Кастро.

Советник нашего посольства на Кубе А. Алексеев (сотрудник КГБ), поддерживал дружественные доверительные связи с Кастро, и последний охотнее общался с ним, чем с послом Кудрявцевым, не сумевшим установить должный контакт с кубинским руководителем (что не осталось незамеченным в Москве). В начале мая Алексеев был неожиданно вызван в Москву и приглашен к Хрущеву.

Как рассказывал впоследствии сам Алексеев, Хрущев сказал ему следующее: „Мы назначаем Вас послом на Кубе. Ваше назначение связано с тем, что мы приняли решение разместить на Кубе ракеты с ядерными боеголовками. Только это может оградить Кубу от прямого американского вторжения. Как Вы думаете, согласится ли Кастро на такой наш шаг?»

Алексеев был поражен таким оборотом дела и несколько растерялся. После некоторой паузы он сказал, что Фидель строит всю свою стратегию защиты кубинской революции на солидарности с ней народов Латинской Америки и вряд ли согласится с нашим предложением. Советское военное присутствие на Кубе будет использовано американцами для полной изоляции Кубы на латиноамериканском континенте.

Через день, в воскресенье, Хрущев собрал у себя на даче почти всех членов Президиума ЦК КПСС, Громыко и нескольких военачальников. Хрущев сказал присутствующим: „Вот Алексеев говорит мне, что Фидель Кастро испугается нашего решения и вряд ли согласится на размещение ракет. Я думал над этим и пришел к выводу, что, может быть, нам не следует говорить ему об уже принятом решении, а заявить, что для спасения кубинской революции требуется смелый шаг. Поскольку в этом регионе мира соотношение сил не в нашу пользу, Советское правительство могло бы рассмотреть даже вопрос, если Фидель сочтет это приемлемым, о размещении на Кубе советских ракет. Ракеты необходимо доставлять и размещать незаметно, с соблюдением всех мер предосторожности, чтобы поставить американцев перед свершившимся фактом». „Важно, – добавил он, – избежать утечки сведений в прессу до окончания в США промежуточных выборов – 4 ноября, чтобы не обострять обстановки там. Когда же выборы пройдут и накал предвыборной борьбы стихнет, то американцам ничего не останется, как проглотить эту горькую пилюлю. Ведь мы же вынуждены мириться с американскими ракетами, размещенными – вблизи наших границ в Турции». Затем он отметил, что мысль о размещении наших ракет на Кубе пришла ему в голову, когда он недавно был на отдыхе в Варне (Болгария) и размышлял о средствах, которые позволили бы защитить кубинскую революцию от прямой американской агрессии.

Как вспоминает Алексеев, Фидель, к его удивлению, спокойно воспринял советские соображения. Он немного задумался, а затем заявил следующее: „Это очень смелый шаг, и, чтобы сделать его, мне необходимо посоветоваться со своими ближайшими соратниками. Но если принятие такого решения необходимо социалистическому лагерю, я думаю, мы дадим свое согласие на размещение советских ракет на нашем острове. Пусть мы будем первыми жертвами в схватке с американским империализмом». Его еще раз заверили, что единственная цель сделанного предложения – это защита Кубы от возможной американской агрессии.

И все-таки, какая необходимость двигала поступками Хрущева, когда он принимал такое опасное решение, как доставка советских ракет с ядерными боеголовками на Кубу? Защита Кубы от постоянной угрозы нового вторжения контрреволюционных сил при поддержке, а то и при прямом участии США? Несомненно, это было одной из главных причин.

В своих мемуарах Хрущев называет только эту причину, как основной мотив. Могу, однако, засвидетельствовать, что у него вызывал тревогу стратегический паритет с США, который в ту пору явно складывался в пользу американской стороны, в виду ее большого преимущества в ракетно-ядерном потенциале (СССР имел тогда 300 ядерных боеголовок против 5000 американских). На Политбюро он не раз вспоминал слова Сталина, сказанные незадолго до смерти: „Когда меня не будет, американцы свернут вам шею как цыплятам». Установкой ядерных ракет на Кубе, которые могли бы поразить значительную часть территории США, Хрущев рассчитывал определенным образом выправить военно-стратегический паритет с США. При этом, он, разумеется, думал не «о ракетно-ядерной войне, а о получении дополнительного политического статуса в отношениях с США, дополнительного веса в переговорах с ними по разным сложным вопросам, в том числе и по Западному Берлину.

Надо сказать, что Хрущев сильно надеялся на то, что Кеннеди проглотит, как он говорил, „горькую пилюлю», когда узнает о советских ракетах. Ведь сами американцы уже разместили свои аналогичные по дальности ракеты в Турции, Италии и Англии. И Москве пришлось это стерпеть, так как с международно-правовой точки зрения ничто не препятствовало США сделать это с согласия правительств стран, где такие ракеты размещались. А теперь Куба давала такое же согласие Москве. Почему не поступить так же, как американцы? – так примерно рассуждал Хрущев. Но он не учитывал важный психологический фактор: американцы делали это открыто, а он пытался сделать это в глубокой тайне, да еще прибегая к умышленной дезинформации правительства Кеннеди, чем усиливал подозрения Вашингтона в отношении намерений Хрущева. Интересно, что сам Кастро понимал этот фактор и первоначально предлагал Хрущеву сделать все это открыто, заключив соответствующее советско-кубинское соглашение. Но Хрущев не хотел неизбежных длительных публичных споров с США, решив поставить их перед свершившимся фактом.

Аджубей рассказывал, что когда Хрущев принимал в Крыму на своей даче у моря гостей из западных стран, то любил порой их спрашивать, не видят ли они противоположный, турецкий берег. Гость вглядывался в горизонт, не понимая, к чему клонит хозяин, и отвечал отрицательно. Хрущев разводил руками: „Ну, это у вас близорукость. Я прекрасно вижу не только турецкий берег, но даже наблюдаю за сменой караулов у американских ракетных установок, нацеленных в сторону СССР. Наверное, на карту нанесена и эта дача. Как вы думаете?»

Шутки шутками, но, как свидетельствовал Аджубей, Хрущев все чаще задавался вопросами, отчего американцы узурпировали право ставить ракеты так близко к нашим границам? Почему США окружили нашу страну военными базами? Почему Вашингтон может держать своего соперника, мир в постоянном страхе, а мы не можем?

Эти мысли толкали Хрущева к поиску ответного решения. На Кубе, например, есть американская военная база в Гуантанамо. Отчего не быть здесь и советской? Для равновесия. Тем более что такие базы не противоречат международным правовым нормам. Хрущеву, судя по всему, очень хотелось, чтобы с ним во всем мире больше считались, может быть, даже так, как в свое время со Сталиным.

В июне в Москву прибыл с рабочим визитом Рауль Кастро, который вместе с министром обороны Малиновским парафировал секретный договор о размещении на Кубе советских ракет. Затем в Москве побывал Че Гевара, который сообщил поправки Кастро к парафированному договору. Все поправки были безоговорочно приняты Хрущевым, но формально соглашение так и не было подписано, так как вскоре начались тревожные дни кубинского кризиса.

По свидетельству генерала Грибкова, непосредственно осуществлявшего переброску ракет, всего на Кубе было установлено 42 ракеты средней дальности, которые обслуживались 40-тысячным контингентом советских войск. Больше того, эти ракеты, как выяснилось лишь много лет спустя, имели ядерные боеголовки, способные уничтожить крупнейшие города Америки. Мощность боеголовок равнялась бомбам, сброшенным на Хиросиму и Нагасаки, а пара боеголовок была в несколько раз больше. К счастью, в тот момент правительство США не знало о таком вооружении наших ракет, иначе весь конфликт мог перерасти в крупнейший и даже катастрофический кризис.

Надо сказать, что все эти шаги держались в глубокой тайне не только от общественности, но и от всей дипломатической службы СССР. Даже я, посол СССР в США, и постоянный представитель СССР при ООН Зорин были в полном неведении на этот счет. Более того, у нас была инструкция общего порядка: на все возможные расспросы о ракетах отвечать, что на Кубу поставляем только „оборонительное оружие», не вдаваясь ни в какие детали.

Короче, Москва умышленно в целях сохранения тайны не только не информировала меня о таком драматическом развитии событий, как поставка ядерных ракет на Кубу, но и фактически сделала своего посла невольным орудием обмана, поскольку я упорно повторял американским собеседникам, что на Кубе находится только „оборонительное оружие», а ведь в моих верительных грамотах, врученных президенту Кеннеди, правительство СССР призывало его „верить» всему, что будет говорить посол от имени правительства! В еще более нелепом положении оказался наш посол в ООН Зорин, который до последнего дня говорил об этом же, но публично, на заседаниях Совета Безопасности ООН.

Через несколько лет Раск рассказывал мне, что сразу же после кубинского кризиса в Белом доме даже обсуждался вопрос о том, не потребовать ли моего отзыва с поста посла в Вашингтоне за то, что сознательно вводил в заблуждение правительство США. Однако в результате обсуждения у президента Кеннеди пришли к выводу, что посол сам не был информирован о действиях своего правительства, и поэтому ему несправедливо предъявлять подобные обвинения.

Любопытен и такой эпизод. Весной 1989 года в Москве проходил советско-американский семинар по кубинскому кризису. В нем участвовали в числе других Громыко и я. Один из американских участников спросил, был ли я информирован заранее о ракетах на Кубе. Я ответил отрицательно, переадресовав вопрос Громыко. Последний сказал, что, конечно, „странно, что не информировали; секретов от посла не должно было бы быть».

Громыко не говорил правду, а она заключалась в том, что вся операция с ракетами считалась исключительно секретной, и о ней знал очень узкий круг людей. К тому же, не зная всего этого, мы, т. е. Зорин и я, могли бы уверенно защищать фальшивую версию о ракетах. Цинично? Да. Но это было именно так.

Для общего настроя в Белом доме накануне кубинского кризиса довольно показателен закрытый брифинг о международном положении, который провел в середине октября для группы ведущих редакторов президент Кеннеди. Характерно, что говоря о возможном источнике нового кризиса, упор он больше сделал на Берлине, а не на Кубе.

Буквально через пару дней Кеннеди пришлось срочно переоценивать кубинскую ситуацию. 14 октября американские самолеты У-2 засекли на Кубе стартовые площадки, предназначенные для ракет средней дальности. 16 октября фотоснимки и заключение военных экспертов были представлены президенту США. В Белом доме начались лихорадочные заседания созданной при президенте „кризисной группы», куда, как позднее стало известно, входили: Р. Кеннеди, Макнамара, Раск, директор ЦРУ Маккоун, председатель Комитета начальников штабов генерал Тэйлор, специальные помощники президента Банди, Соренсен и Ачесон, заместитель госсекретаря Болл, постоянный представитель США при ООН Стивенсон, бывший посол США в СССР Томпсон.

Насколько можно судить по опубликованным позднее материалам и мемуарам, наиболее агрессивную позицию в „кризисной группе» занимали Тэйлор, Ачесон, Маккоун и отчасти Банди. Они пользовались полной поддержкой генералитета Пентагона и лидеров конгресса и выступали за немедленную бомбардировку обнаруженных стартовых площадок и, возможно, высадку на Кубу американских войск. Некоторые генералы допускали вроде даже возможность использования ядерного оружия (но всерьез этот вопрос не ставился).

Судя по всему, президент Кеннеди после колебаний пришел к выводу, что при решении возникшей проблемы предпочтение должно быть отдано прежде всего дипломатии, переговорам и компромиссам, при одновременном использовании силового нажима.

В беседах, которые Р. Кеннеди вел со мной по поручению президента, он делал намеки по поводу эмоциональной атмосферы, царившей в „кризисной группе», хотя порой казалось, что он несколько сгущает краски, чтобы в драматическом свете представить нажим военных и добиться советского согласия на вывоз ракет. Однако в целом, я думаю, он достаточно правдиво передавал напряженную обстановку в Белом доме, и мои сообщения об этом показывали Хрущеву серьезность всей ситуации.

Именно в момент лихорадочной закулисной активности американской администрации вокруг кубинских дел 18 октября состоялась встреча президента Кеннеди с министром Громыко, который приехал в Вашингтон из Нью-Йорка с сессии Генеральной Ассамблеи ООН.

Я присутствовал на этой далеко не ординарной встрече. Беседа с Кеннеди, как признавал позже в своих мемуарах Громыко, была, пожалуй, самой сложной из тех бесед, которые ему пришлось вести за 48 лет с каждым из всех девяти президентов США.

Анатолий Добрынин, Андрей Громыко, Джон Кеннеди. Переговоры

Беседа изобиловала резкими поворотами, недоговоренностями. И Кеннеди, и Громыко нервничали, хотя внешне старались этого не показывать. Разговор в значительной степени шел вокруг Кубы и политики США и СССР в этой связи. Президент вел дело к тому, что обострение обстановки произошло из-за действий СССР, осуществляющего поставки оружия Кубе. Впрочем, он не проявлял особой воинственности. Даже повторил свое признание, сделанное еще в Вене; что вторжение на Кубу в прошлом году было ошибкой.

Диалог шел в рамках довольно привычной дискуссии об „оборонительном» и „наступательном» оружии на Кубе, т. е. без ссылок с обеих сторон на ракеты. Следует отметить, что президент на протяжении всей беседы ни разу не поднял вопрос о наличии на Кубе советского ракетного оружия (хотя, как позже выяснилось, снимки стартовых площадок советских ракет у него лежали в столе). Следовательно, и мне, писал, оправдываясь, в своих мемуарах Громыко, не надо было давать ответ, есть на Кубе такое оружие или нет.

Почему промолчал президент Кеннеди? Ответа на это нет у меня, но думается, что он не имел еще ясного отработанного плана действий, а без этого он вряд ли хотел вступать в бесцельную дискуссию с Громыко.

Обсуждались, как обычно, и германские дела с Западным Берлином.

По ходу беседы Громыко исполнил „поручение Москвы»: передать президенту Кеннеди предложение советского руководства о проведении советско-американской встречи на высшем уровне для урегулирования спорных международных проблем и рассмотрения вопросов, вызывающих расхождения между СССР и США.

Хотя непосредственно во время беседы Кеннеди положительно реагировал на это предложение, позже, в тот же день, Громыко было сообщено, что, по мнению американской стороны, указанная встреча, если бы она состоялась в ноябре 1962 года, носила бы неподготовленный характер и вряд ли привела бы к положительным итогам. Таким образом, Вашингтон, не отрицая возможности встречи на высшем уровне, отложил ее на неопределенное время.

Громыко, будучи введенным в заблуждение довольно спокойным поведением Кеннеди, в целом остался доволен беседой с президентом. Весьма показательно его „оптимистическое» сообщение об этой важной встрече с президентом США, которое он сразу отправил в Москву.

Все то, что нам известно о позиции правительства США по кубинскому вопросу, докладывал Громыко, позволяет сделать вывод, что обстановка, в общем, вполне удовлетворительная. Это подтверждается как официальными заявлениями деятелей США, включая президента Кеннеди, в том числе заявлением последнего в беседе с нами 18 октября, так и всей информацией, которая доходит до нас по неофициальным каналам. Есть основания считать, что США сейчас не готовят вторжение на Кубу и сделали ставку на то, чтобы путем помех экономическим связям Кубы с СССР расстроить ее экономику и вызвать голод в стране, а тем самым и восстание против режима. Главная причина занятой правительством США позиции, продолжал министр, состоит в том, что правительство США поражено смелостью акции СССР по оказанию помощи Кубе. Оно рассуждает так: Советское правительство отдает себе отчет в том, какое большое значение американцы придают Кубе и ее положению и насколько болезненным для США является этот вопрос. Но раз СССР, зная об этом, идет на оказание такой помощи Кубе, значит, он полон решимости дать отпор в случае американского вторжения на Кубу. Нет единого мнения в том, как и где будет дан этот отпор, но что он будет дан – в этом не сомневаются.

В последние дни, писал далее Громыко, острота антикубинской кампании в США несколько уменьшилась и, соответственно, стала больше выпячиваться острота вопроса о Западном Берлине. Газеты шумят о надвигающемся кризисе в связи с Западным Берлином, о предстоящем чуть ли не в самое ближайшее время подписании мирного договора с ГДР и тому подобное. Цель такого изменения в деятельности пропагандистской машины и состоит в том, чтобы несколько отвлечь внимание общественного мнения от кубинского вопроса. Все это делается не без участия Белого дома. Есть даже слух о том, что СССР будто бы дает понять, что он сможет смягчить свою позицию в кубинском вопросе, если Запад смягчит свою позицию по Западному Берлину.

Полностью, конечно, нельзя и теперь быть застрахованным от неожиданностей и авантюр со стороны США в кубинском вопросе, заключал он. И все же, учитывая объективные факты и сделанные нам соответствующие официальные заверения об отсутствии у США планов вторжения на Кубу (что их, бесспорно, во многом связывает), можно сказать, что в этих условиях военная авантюра США против Кубы почти невероятна.

Таков был в целом успокоительный вывод Громыко накануне кубинского кризиса. Я попытался убедить его дать более осторожную оценку ситуации. Он не согласился: видимо, ему хотелось сделать приятное Хрущеву.

Начало кризиса. В центре событий

22 октября я вылетел в Нью-Йорк, чтобы проводить Громыко, который улетал в тот же день в Москву. Но и тогда он не сказал мне, что на Кубе размещаются советские ракеты с ядерными боеголовками (много лет спустя он заявил мне, что „исходил тогда из того, что я уже знал об этом»).

Как только в полдень улетел самолет Громыко, ко мне на аэродроме подошел сотрудник американской миссии при ООН и передал просьбу Раска посетить его в госдепартаменте в тот же день, в 6 часов вечера. Поскольку у меня была уже назначена деловая встреча в Нью-Йорке вечером того же дня, я попросил американца узнать у Раска, нельзя ли перенести нашу с ним встречу на следующий день. Однако этот сотрудник сразу же сказал, что у него твердые инструкции от госсекретаря обеспечить эту встречу обязательно сегодня вечером. Мне стало ясно, что речь идет о чем-то очень серьезном, ибо Раск никогда до этого так категорично не настаивал на определенном часе наших встреч, соглашаясь на взаимоприемлемое время. Внутренний голос подсказывал – произошло нечто важное, но что именно я не знал – то ли этот вызов связан с Кубой, то ли с Западным Берлином.

Я срочно вылетел в Вашингтон и был у Раска в назначенное время, т. е. в 6 часов вечера 22 октября.

Госсекретарь сказал, что у него есть поручение президента передать через меня личное послание президента Хрущеву по кубинскому вопросу, а также вручить для сведения текст обращения президента к американскому народу, с которым он намерен выступить в 7 часов вечера по радио и телевидению. Раск предупредил далее, что у него на этот раз имеются инструкции не отвечать ни на какие вопросы по тексту обоих документов и не комментировать их. „Эти документы, – добавил он, – говорят сами за себя».

В своем обращении к народу 22 октября Кеннеди объявлял об установлении „карантина на все виды наступательного оружия, перевозимого на Кубу».

В личном письме, направленном Хрущеву, Кеннеди указывал, что, как и в берлинском вопросе, он в свое время прямо заявлял, что если события вокруг Кубы примут определенную направленность, то США сделают все необходимое для защиты своей безопасности и своих союзников. Тем не менее, быстрое развертывание баз для ракет средней дальности на Кубе и другого наступательного оружия произошло. „Я должен Вам заявить, что США полны решимости устранить эту угрозу безопасности нашему полушарию». Кеннеди говорил, что принимаемые им меры составляют лишь „необходимый минимум», и выразил надежду, что Советское правительство воздержится от любых акций, могущих лишь углубить этот опасный кризис.

Я выразил удивление, что ни президент, ни Раск не сочли необходимым открыто переговорить по всем этим вопросам во время встречи с Громыко.

Раск промолчал. Он был явно взвинчен, хотя и старался это скрыть. На этом встреча закончилась. Затем в госдепартамент были вызваны почти все послы (кроме социалистических стран), им вручили тексты речи президента с соответствующими комментариями руководящих сотрудников госдепартамента. Перед моим уходом Раск заметил, что пока не предполагается опубликование личного письма Кеннеди Хрущеву, но что в целом такую возможность исключать нельзя (письмо так и не было тогда опубликовано).

Вернувшись в посольство, я минут десять-пятнадцать провел в одиночестве в своем кабинете, чтобы немного „остыть» и по возможности взвешенно оценить обстановку. Разговор с Раском вызвал у меня понятную тревогу. Я впервые так остро почувствовал всю серьезность ситуации. Дело явно шло к крупному и опасному кризису в отношениях с Соединенными Штатами. Об этой оценке я немедленно доложил в Москву, понимая, что моя телеграмма о беседе с Раском явится для советского руководства большой и тревожной неожиданностью в свете недавней успокоительной телеграммы Громыко о его беседе с президентом Кеннеди. Осторожный Громыко давно так не ошибался в своих оценках!

Но главный просчет был допущен самим Хрущевым. Он не предвидел возможности внезапной резкой реакции США, и у него не было запасного сценария на такой случай. В результате он был вынужден лихорадочно импровизировать по ходу бурных событий и оказался в опасной кризисной ситуации, которая сильно подорвала его позиции в мире и в стране.

После отправки срочной телеграммы правительству о беседе с Раском я тут же созвал руководящий состав посольства. Поручив всем дипломатам самым внимательным образом следить за развитием событий, я подчеркнул серьезность ситуации, чреватой возможными осложнениями для самого посольства. Было введено круглосуточное дежурство дипломатических сотрудников. Семьи дипломатов, живших вне посольства (а таких было большинство), были предупреждены о необходимости соблюдать дополнительную осторожность. Было проведено отдельное совещание с руководителями наших разведслужб в связи с назревавшим кризисом и необходимостью сбора и подготовки для Москвы оперативной информации о развитии событий. В целом настроение в посольстве было тревожное, но не паническое. Продолжали работать по заведенному порядку. Массового сжигания документов, как спекулировали некоторые американские газеты, в посольстве не проводилось, так как мы считали, что кризис не дойдет до взаимной эвакуации посольств, хотя, конечно, некоторые документы и уничтожались. Уникальность обстановки для посольства заключалась в том, что я так и не получил из Москвы какой-либо ориентировки, что же именно сейчас происходит? Насколько были правдивы обвинения президента Кеннеди? Полное и загадочное молчание.

На следующий же день, во вторник 23 октября, Хрущев направил ответное послание президенту Кеннеди (оно также не публиковалось). В послании меры, объявленные Кеннеди, характеризовались как агрессивные против Кубы и СССР, как недопустимое вмешательство во внутренние дела Кубы и нарушение ее права „на оборону от агрессора». Отвергалось право США устанавливать контроль над судоходством в международных водах. Выражалась надежда на отмену соответствующих мер, объявленных Кеннеди, во избежание „катастрофических последствий для всего мира».

Посольство сообщило в Москву, что после телевизионного выступления Кеннеди напряженность обстановки в Вашингтоне возросла. Макнамара заявил, что США не остановятся перед потоплением советских судов, доставляющих на Кубу оружие „наступательных видов», если эти суда откажутся подчиниться требованиям американских военных кораблей. Отмечалось, что американцы сами начинают нервничать, ожидая, когда подойдет к Кубе первое – после заявления Кеннеди – советское судно (с этим вопросом многие американцы обращались прямо в посольство) и чем закончится эта первая „проба сил». Эта атмосфера напряженного ожидания вступила в новую фазу, когда президент опубликовал в тот же день официальное заявление, провозгласившее введение в действие „карантина» на поставки Кубе „наступательного оружия» с 14 часов 24 октября.

Напряженность в самом нашем посольстве усугублялась еще и тем обстоятельством, что я по-прежнему так и не получил в эти дни никакой информации из Москвы о нашей позиции в связи с объявленным „карантином». Вообще не было никаких указаний или ориентировок.

Надо сказать, что в начале кубинского кризиса произошел драматический эпизод из войны разведок. Он был неизвестен до последнего времени, но мог иметь самые роковые последствия. 22 октября в Москве был арестован Олег Пеньковский, давно завербованный американской (и английской) разведкой. Официально он работал в Комитете по делам науки и техники СССР. Но как сотрудник ГРУ Пеньковский имел доступ к важнейшей советской военной и государственной информации, которую он регулярно передавал ЦРУ. За эти заслуги ему было тайно присвоено, по его же тщеславной просьбе, звание американского полковника. Он добивался также негласной аудиенции у президента Кеннеди, а также у английской королевы, но в этом ему было отказано.

Как рассказал впоследствии видный американский ученый Гартхофф, работавший одно время в ЦРУ, Пеньковский получил от американской разведки только два кодированных телефонных сигнала, которые он должен был использовать для срочного уведомления ЦРУ: один – в случае непосредственной угрозы ареста; другой – в случае немедленной угрозы войны в результате подготовки советского ракетного удара по США.

Получилось так, что у Пеньковского непосредственно перед арестом было несколько минут для посылки сигналов, но он почему-то послал только один сигнал – о неминуемой угрозе войны, а не о своем аресте. Видимо, Пеньковский решил: если ему и погибать, то погибать со всем миром!

Несколько ответственных сотрудников ЦРУ, которые все эти годы работали с Пеньковским, немедленно доложили о его аресте (о чем им стало известно по другим каналам) директору ЦРУ Маккоуну, но умолчали о сигнале Пеньковского насчет войны. Они взяли на себя большую ответственность, но полагались на глубокое знание своего подопечного, страдавшего преувеличенным самомнением.

Трудно себе представить, как развивались бы события в разгар кубинского кризиса, если бы президент Кеннеди узнал о чрезвычайно тревожном сигнале Пеньковского. Американские вооруженные силы и так уже были приведены в глобальном масштабе в состояние повышенной боевой готовности.

23 октября поздно вечером ко мне пришел Роберт Кеннеди. Он явно был возбужден. Кеннеди сказал примерно следующее: „Я пришел по своей личной инициативе. Я счел необходимым пояснить, что именно привело к нынешнему весьма серьезному развитию событий. Более всего важно то, что личным отношениям президента и советского премьера, от которых так много зависит, нанесен серьезный ущерб. Президент чувствует себя обманутым, и эти чувства нашли свое отражение в его обращении к американскому народу».

Напомнив ряд предыдущих бесед на тему о поставках советского оружия на Кубу, Кеннеди отметил, что президент поверил всему, что говорилось с советской стороны, и, по существу, „поставил на карту свою политическую судьбу», публично заявив в США, что поставки на Кубу носят чисто оборонительный характер, хотя ряд республиканцев утверждал обратное. И вдруг президент получает достоверную информацию о том, что на Кубе вопреки всему тому, что говорилось советскими представителями, включая последние заверения Громыко в беседе с президентом, появились советские ракеты, поражающие почти всю территорию США. „Разве это оружие для оборонительных целей, о которых говорили Вы, Громыко, Советское правительство и Хрущев?» – спросил он.

Президент почувствовал себя обманутым, и обманутым преднамеренно. Кеннеди воспринял это как тяжелый удар по всему тому, что он стремился сохранить в личных отношениях с главой Советского правительства: взаимную веру в личные заверения друг друга.

Р. Кеннеди высказался далее в том смысле, что и конфиденциальный канал оказался скомпрометированным, если „даже советский посол, пользующийся, насколько нам известно, полным доверием своего правительства, не знает, что на Кубу уже доставлены ракеты, которые могут угрожать США, а не оборонительные ракеты, способные защищать Кубу от какого-либо нападения. Выходит, что, когда мы с Вами говорили раньше, Вы также не имели надежной информации» (в этом Р. Кеннеди был прав, и мне нечего было ему сказать).

В целом разговор на тему обмана президента носил напряженный и порой просто острый характер. После некоторых колебаний, я дословно передал в Москву все резкие высказывания Р. Кеннеди, включая не очень лестные относительно самого Хрущева и Громыко, чтобы там по настоящему почувствовали настроение, которое царило в самом близком окружении президента. Это я считал важным для правильной оценки Кремлем общей нервозной обстановки в Вашингтоне. (Как я позже узнал от помощников Громыко, он распорядился вообще не рассылать эту мою телеграмму членам советского руководства, сказав, что доложит ее сам лично Хрущеву; как он поступил с ней дальше – неизвестно, но он не вернул эту телеграмму помощникам, и ее нет в архиве.)

Роберт Кеннеди

В конце беседы Р. Кеннеди несколько успокоился и на мое заявление о том, что Хрущев дорожит личными отношениями с президентом, сказал, что последний, несмотря на случившееся, также продолжает дорожить ими.

Прощаясь, уже перед уходом, Р. Кеннеди как бы мимоходом спросил, какие имеются указания у капитанов советских судов, идущих на Кубу, в свете вчерашнего заявления президента Кеннеди и только что подписанной им декларации о недопущении – вплоть до применения силы – наступательного оружия на Кубу.

Я ответил, что мне известно о твердых указаниях, которые были даны капитанам ранее: не подчиняться чьим-либо незаконным требованиям об остановке и обысках в открытом море, как нарушающим международные нормы свободы судоходства. Приказ этот, насколько мне известно, не отменен.

Р. Кеннеди, махнув рукой, сказал: „Не знаю, чем все это кончится, ибо мы намерены останавливать ваши суда».

„Но это будет актом войны», – тут же предупредил я. Он покачал головой, но ничего не сказал.

И даже после этого важного разговора Москва продолжала держать наше посольство в полном неведении насчет своих намерений. Кстати, до конца кризиса посольство так и не было информировано о наличии на Кубе наших ядерных ракет. Позднее заместитель министра Василий Васильевич Кузнецов объяснил мне все это состоянием полного замешательства и растерянности Хрущева и всего советского руководства, когда Кеннеди отказался проглотить „горькую пилюлю» и когда они неожиданно для себя оказались вовлеченными в опасный водоворот событий вокруг Кубы.

Несколько слов о моих встречах с Робертом Кеннеди во время кубинского кризиса. Проходили они, как правило, поздно ночью (1–3 часа ночи), чтобы сохранить факт встречи в глубокой тайне. Встречались мы или у меня, в посольстве, или у него, в здании министерства юстиции, в его кабинете, куда я приходил через особый подъезд.

Когда он приезжал ко мне, то я встречал его у входа, а затем мы вдвоем поднимались на третий этаж в мою гостиную. Здесь мы и беседовали в ночной тишине. На встречах никто никогда не присутствовал, кроме нас двоих. Жена обычно оставляла нам кофе, а затем уходила в спальню. Все это накладывало отпечаток некоторой таинственности, отражая в то же время общую атмосферу напряженности тех дней в Вашингтоне. К тому же мой собеседник по своему характеру не был общительным и не обладал должным чувством юмора, что обычно помогает при сложных переговорах. Он бывал вспыльчив. Так или иначе наши беседы, подчас продолжительные, носили сугубо деловой характер.

23 октября президент Кеннеди послал Хрущеву новое письмо (текст был передан в МИД утром 24 октября). В нем Кеннеди выразил надежду, что Хрущев немедленно даст указание советским судам соблюдать условия карантина, которое объявляет правительство США.

В этот же день МИД передал в посольство США текст ответного письма Хрущева. В нем говорилось, что Советское правительство рассматривает нарушение свободы международного мореходства и международного воздушного пространства „как акт агрессии, толкающий человечество на грань пропасти мировой ракетно-ядерной войны». Соответственно, Советское правительство не может дать указание своим капитанам подчиняться приказам американских военно-морских сил, блокирующих остров Куба. Разумеется, „мы не будем только наблюдать за пиратскими действиями американских судов в открытом море; мы будем вынуждены со своей стороны принять необходимые меры для защиты наших прав; для этого у нас есть все необходимое».

24 октября был, пожалуй, самым напряженным днем за все длительное время моего пребывания на посту посла в США. По всем американским телевизионным станциям показывали нам, как советский танкер (возможно, с ракетами на борту) приближался к черте, установленной американской декларацией о карантине, за которой военные корабли США собирались останавливать и задерживать наши суда, идущие на Кубу, вплоть до их обстрела.

Пожалуй, вся Америка, глядя в телевизоры, считала, сколько еще миль осталось нашему танкеру, сопровождаемому американскими эсминцами и самолетами, до роковой черты: „пять… три… одна миля». Наконец, он пересекает, не останавливаясь, эту черту. Но американские военные корабли не стреляют, пропускают его дальше. Общий вздох облегчения. И прежде всего у всех сотрудников нашего посольства.

Угроза непосредственного военного столкновения на море была несколько отодвинута, продолжались лихорадочные дипломатические поиски компромиссного выхода. В дальнейшем, в разгар кризиса, советские суда не пересекали больше „карантинной линии», чтобы не спровоцировать нежелательные инциденты. Однако строительство на Кубе площадок для ракет продолжалось.

25 октября посольство сообщило в Москву, что обстановка в Вашингтоне остается весьма напряженной. В прессе появляются сообщения о том, что правительство США обсуждает возможность массированного налета американской авиации на строящиеся на Кубе ракетные площадки. Некоторые источники сообщают, что наиболее воинственную линию в правительстве занимают Р. Кеннеди, Банди и военные, которые настаивают на ликвидации ракетных баз на Кубе, не останавливаясь при этом даже перед вторжением на этот остров.

Возможно, говорилось далее в телеграмме посольства, эта информация носит сознательно направленный характер, чтобы оказать на нас дополнительное давление. Вместе с тем, следует считаться с тем, что сам президент, как азартный игрок, по существу, поставил на карту свою репутацию государственного и политического деятеля и связанные с этим перспективы переизбрания в 1964 году. Вот почему нельзя исключать возможности того, что он может, особенно учитывая его окружение, пойти на такие крайние шаги, как бомбардировка ракетных баз на Кубе или даже, может быть, вторжение на Кубу, хотя последнее явно менее вероятно.

Посольство отмечало общее нагнетание обстановки в США по радио, телевидению и в прессе, включая сообщения из различных штатов о приведении в полную готовность систем гражданской обороны, противоатомных убежищ, о закупках населением продуктов и других товаров первой необходимости.

Поздно ночью 25 октября было получено письмо от президента Кеннеди для Хрущева. В нем президент стремился доказать, что не он первым бросил вызов в вопросе о Кубе. Он делал при этом ссылки на прежний диалог между обоими правительствами по поводу характера наших военных поставок, которые мы все время называли оборонительными, хотя теперь выяснилось, что речь шла о ракетных базах. Вот почему он считает оправданными действия, которые недавно предпринял в связи с событиями вокруг Кубы. В заключение Кеннеди призвал вернуться „к прежней ситуации».

В течение 26 октября, как сообщало посольство, средства массовой информации – явно по подсказке сверху – все более настойчиво утверждали, что на Кубе форсированными темпами продолжается строительство ракетных площадок, а сами ракеты приводятся в оперативную готовность. К концу дня с официальными заявлениями по этому поводу выступили представитель госдепартамента Уайт и секретарь президента по вопросам печати Сэлинджер. В заявлениях они довольно ясно намекали, что „указанный факт дает основание» правительству США принять дальнейшие, более серьезные меры против Кубы. В прессе по-прежнему подчеркивается возможность вторжения на Кубу, но тема бомбардировок ракетных баз выходит сейчас на первое место, отмечалось в телеграмме посольства. Сообщалось также о дальнейших мобилизационных мероприятиях правительства США, о приведении в боевую готовность тактической и стратегической авиации.

По свидетельству нашего посла на Кубе Алексеева, Фидель Кастро, который в ночь с 26 на 27 октября пробыл у нас в посольстве до 5 часов утра, был крайне встревожен развитием событий и отсутствием перспектив решения кризиса. Обе стороны стояли на своем, не просматривалось никаких признаков разрешения кризисной ситуации. Кастро допускал возможность нанесения американцами бомбовых ударов по Кубе и даже предложил нашему послу отправиться с ним в бункер на командный пункт, оборудованный в одной из пещер под Гаваной.

Одновременно Фидель послал телеграмму Хрущеву (получена в Москве в субботу, 27 октября), в которой наряду с тревожной оценкой ситуации предложил использовать в переговорах с американцами такой козырь, как угрозы применения Советским Союзом ядерного оружия, если США отважатся на бомбардировку Кубы.

Волнения, вызванные нарастанием кризиса, не могли не повлиять на поведение самого Хрущева. Он понял, что надо срочно искать компромиссный выход из кризиса, чтобы избежать развязывания войны и предотвратить вероятный удар США по Кубе.

26 октября через посольство США в Москве было передано подробное письмо Хрущева для Кеннеди. Письмо носило примирительный характер, хотя, отражая смятение самого Хрущева, оно было составлено довольно сумбурно.

Хрущев оспаривал правильность квалификации президентом Кеннеди советских ракет как наступательного оружия, утверждая, что они носят сугубо оборонительный характер и посланы по просьбе кубинского правительства лишь для обороны самой Кубы. Он продолжал критиковать введенный американцами „карантин», утверждая при этом, что на советских судах, которые сейчас движутся к Кубе вообще нет военных грузов. Куба уже получила все средства для обороны. „Нападать на США советское руководство не собирается. Война между СССР и США была бы самоубийством. Идеологические различия должны решаться мирными средствами. Давайте нормализовывать отношения».

Хрущев призвал президента совместно проявить здравый смысл. Со своей стороны он предложил следующее: советская сторона объявляет, что суда, идущие на Кубу, не будут осуществлять никаких военных поставок вообще; американская сторона заявляет, что США не будут осуществлять интервенцию на Кубу и не будут поддерживать силы, которые имеют такое намерение. Хрущев предложил срочно сделать такие заявления и в любом случае не прибегать к тем опасным акциям, которые могут вытекать из ранее сделанных президентом заявлений в отношении Кубы и судов, идущих к ней. Он намекнул, что в случае такого решения причина размещения советских ракет на Кубе будет вообще устранена. Хотя в этом послании прямо не говорилось о вывозе советских ракет (а на этом настаивал Кеннеди), в Белом доме поняли, что Хрущев готов идти на поиск политического компромисса и, по существу, первый пошел на попятную.

27 октября был днем активной дипломатической деятельности. Не успел еще Кеннеди подготовить свой ответ на последнее послание Хрущева, как утром этого же дня он получил новое срочное послание. Опасаясь поспешной неблагоприятной реакции президента (в частности начала бомбардировок Кубы) на свое предыдущее послание, где не говорилось четко о советских ракетах, Хрущев на этот раз ясно заявил о согласии СССР вывезти с Кубы ракеты, а точнее, „те средства с Кубы, которые Вы считаете наступательными». Вместе с тем Хрущев, чувствуя недовольство своих коллег и военных, предпринял еще одну отчаянную попытку в последний момент спасти свое лицо и прикрыть публичное отступление. Дополнительно к обязательству США о невторжении на Кубу, о чем говорилось в его предыдущем письме, Хрущев предложил „вывезти аналогичные американские средства из Турции», т. е. как бы обмен закрытием баз.

Таким образом, в этот день (названный позже американцами „черной субботой») Кеннеди и его команде предстояло найти непростое решение, как ответить на оба послания Хрущева. Задача осложнялась тем, что свое очередное послание Хрущев, который очень спешил передать по радио, т. е. фактически публично перевел вопрос о турецких базах в контекст кубинского кризиса, чего Кеннеди всячески стремился избежать. После длительных споров в Белом доме в этот день было решено вести дальнейший диалог как бы в двух плоскостях: в официальном (публичном) ответе Хрущеву игнорировать вопрос о турецких базах, переведя его в русло конфиденциального канала.

В тот же день Кеннеди послал Хрущеву свое официальное послание, которое было ответом на послание советского премьера от 26 октября. Однако на последнее послание Хрущева от 27 октября (где упоминались базы в Турции) никаких ссылок в ответе президента не делалось с явным намерением не вступать в переписку по вопросу о Турции.

В своем послании Кеннеди приветствовал желание Хрущева найти быстрое решение кризиса. Однако в первую очередь, по его мнению, следует прекратить все работы на ракетных площадках и привести все наступательное оружие на Кубе в бездействующее состояние под международным контролем. Одновременно он выражал готовность договориться о разрешении кубинского кризиса на следующих условиях: СССР вывозит с Кубы ракеты и другое наступательное оружие, а США отменяют блокаду и дают заверения в том, что Куба не подвергнется вторжению ни со стороны США, ни со стороны других стран Западного полушария.

Кульминация кризиса

В тот же день, 27 октября, меня пригласил к себе поздно вечером Р. Кеннеди. В его кабинете был большой беспорядок. На диване валялся скомканный плед, видимо, хозяин кабинета тут же урывками спал. Важный разговор состоялся наедине.

Кубинский кризис, начал он, продолжает быстро углубляться. Только что получено сообщение, что сбит американский невооруженный самолет, осуществлявший наблюдательный полет над Кубой. Военные требуют от президента отдать приказ отвечать огнем на огонь. Отказываться от таких полетов США не могут, так как только таким путем можно быстро получить сведения о ходе строительства ракетных баз на Кубе, которые представляют собой очень серьезную угрозу нашей национальной безопасности. Но если начать ответный огонь, то быстро начнется цепная реакция, которую будет очень трудно остановить. То же относится к существу вопроса о ракетных базах на Кубе. Правительство США полно решимости избавиться от этих баз – вплоть до их бомбардировки, ибо, повторяю, они представляют большую угрозу для безопасности США. Но на бомбардировку этих баз, в ходе которой могут пострадать советские военные специалисты и советские охранные подразделения, Советское правительство, несомненно, ответит нам тем же где-то в Европе. Начнется самая настоящая война, в которой погибнут прежде всего миллионы американцев и русских. Мы хотим избежать этого во что бы то ни стало. Уверен, что такое же стремление есть и у правительства СССР. Однако промедление с нахождением выхода связано с большим риском (здесь Р. Кеннеди как бы вскользь заметил, что у них много неразумных голов среди генералов, да и не только среди генералов, которые так и рвутся „подраться»). Ситуация может выйти из-под контроля с непоправимыми последствиями, подчеркнул мой собеседник.

В этой связи, продолжал он, президент считает, что подходящей базой для урегулирования всего кубинского кризиса могли бы явиться письмо Хрущева от 26 октября и ответное письмо президента, которое сегодня, 27 октября, отправлено через посольство США в Москве Хрущеву. Главное для нас – получить как можно скорее согласие Советского правительства на прекращение дальнейших работ по строительству ракетных баз на Кубе и осуществление мер под международным контролем, которые сделали бы невозможным применение упомянутого оружия. В обмен правительство США готово, помимо отмены всех мер по „карантину», дать заверения, что не будет никакого вторжения на Кубу и что другие страны Западного полушария – в этом правительство США уверено – готовы будут дать такие же заверения.

Компромисс, предложенный Р. Кеннеди, как и послание президента от 27 октября, страдал тем недостатком, что он не включал обмена „базы на базу». Поэтому я, хотя и не имел на этот счет никаких указаний из Москвы (полного текста послания Хрущева от 27 октября у меня еще не было, поскольку сперва оно было вручено в Москве посольству США), тем не менее спросил, а как быть в отношении американских ракетных баз в Турции?

Оказалось, что Р. Кеннеди имел на это ответ, санкционированный президентом, но который до того момента они не сообщили еще Хрущеву, держа его в запасе на крайний случай.

Президент и его брат, видимо, решили, что этот наш разговор и был таким случаем.

Если в этом сейчас единственное препятствие к достижению упомянутого выше урегулирования, то президент не видит непреодолимых трудностей в решении и этого вопроса, четко ответил Р. Кеннеди. Главная трудность для президента – публичное обсуждение вопроса о Турции. Формально размещение ракетных баз в Турции было оформлено официальным решением НАТО. Объявить сейчас (односторонним решением президента США) о закрытии в Турции ракетных баз – это значит ударить по всей структуре НАТО и по положению США как лидера союза, где, как, несомненно, хорошо известно Советскому правительству, существует и так немало споров.

Однако президент Кеннеди готов негласно договориться и по этому вопросу с Хрущевым. Думаю, что для свертывания таких баз в Турции, сказал Р. Кеннеди, потребовалось бы 4–5 месяцев. Это – минимальное время, которое необходимо правительству США, чтобы сделать такие шаги с учетом процедуры, существующей в рамках НАТО. По турецкому аспекту можно продолжить обмен мнениями, используя для этого наш с вами канал связи. Однако публично об этом плане, снова сказал он, президент ничего не может сейчас сказать. Р. Кеннеди предупредил, что его сообщение о Турции является весьма конфиденциальным и в Вашингтоне, помимо него и брата, о нем знают еще только 2–3 человека. Вот все, что президент просил передать Хрущеву, подчеркнул Р. Кеннеди. Президент просил также Хрущева дать ответ на высказанные соображения по возможности в течение завтрашнего дня (воскресенье). Нынешняя ситуация, к сожалению, складывается таким образом, что времени для решения вопроса остается весьма мало. К несчастью, события развиваются слишком быстро. Отсюда просьба дать ответ завтра. Президент надеется, что глава Советского правительства его правильно поймет. Сказав это, Р. Кеннеди дал мне номер прямого телефона в Белом доме, по которому я мог бы сразу связаться с ним лично.

Нужно сказать, что в течение нашей встречи Р. Кеннеди не скрывал своего волнения, во всяком случае я его видел в таком состоянии впервые. Он даже не попытался вступить, как это он делал часто, в спор по тому или иному вопросу, а лишь настойчиво возвращался к одной теме: время не терпит, нельзя его упустить. После встречи со мной он сразу же поехал к президенту, с которым, как сказал Р. Кеннеди, он сейчас, по существу, проводит почти все время.

Надо сказать, что в течение всех дней кризиса Политбюро практически заседало непрерывно. Американские журналисты писали, что и в Белом доме, и в Кремле окна светятся всю ночь напролет. Узнав об этом, Хрущев перенес заседания Политбюро из Кремля за город, на дачу в Ново-Огарево, и оставался там до 28 октября. Правда, он посетил в эти дни Большой театр. Но это была игра на „публику».

Как позже мне стало известно от членов Политбюро, согласие президента на вывод их ракетных баз из Турции, сообщенное мне Р. Кеннеди, явилось поворотным пунктом в разрешении кубинского кризиса, ибо оно позволило Хрущеву „спасти лицо», когда он был вынужден согласиться на вывоз ракет с Кубы. Сам Хрущев в своих мемуарах не оставляет никаких сомнений в том, что мой разговор с Р. Кеннеди решил все дело. „Это была кульминация кризиса», – подчеркивал он.

События к этому моменту продолжали развиваться своим чередом. Множились тревожные сведения о готовящейся американцами бомбардировке ракетных баз на Кубе. По данным советской разведслужбы, бомбардировки вроде намечены были на 29 или 30 октября. Напряжение среди советского руководства, как и в Белом доме, сильно возросло. Беспокойство усилилось, когда из моей беседы с Р. Кеннеди стало известно, что президент подчеркнуто ждет нашего ответа на следующий день, т. е. в воскресенье, 28 октября. Дело явно шло к драматической развязке конфликта. Накал достиг критической точки, когда в Политбюро поступила ошибочная информация от военной разведки о том, что президент собирается выступить по телевидению с важным обращением к нации насчет Кубы в 5 часов дня по вашингтонскому времени (в Москве опасались, что это могло быть решение о бомбардировке Кубы).

Именно в этих условиях, как свидетельствует помощник Хрущева О. Трояновский, после лихорадочных дискуссий в советском руководстве в ночь с 27 на 28 октября, а также утром 28 октября было принято окончательное решение: принять предложение Кеннеди, тем более что впервые полученное через меня принципиальное согласие президента на вывоз американских ракет из Турции позволяло „прикрыть» наше отступление на Кубе, или, как сказал сам Хрущев на заседании Политбюро, предоставило „достойный выход из конфликта».

В 4 часа дня 28 октября я получил срочную телеграмму от Громыко: „Немедленно свяжитесь с Р. Кеннеди и скажите ему, что Вы передали Н. С. Хрущеву содержание беседы с ним. Н. С. Хрущев прислал следующий срочный ответ: „Соображения, которые Р. Кеннеди высказал по поручению президента, находят понимание в Москве. Сегодня же по радио будет дан ответ на послание президента от 27 октября, и этот ответ будет самый положительный. Главное, что беспокоит президента – а именно вопрос о демонтаже ракетных баз на Кубе под международным контролем, – не встречает возражений и будет подробно освещен в послании Н. С. Хрущева». Громыко послал свою телеграмму, не дожидаясь даже пока будет готов полный текст ответного послания Хрущева.

Не скрою, получив эту телеграмму, я почувствовал большое облегчение, ибо хорошо понимал, что ожидавшийся ответ Хрущева касался вопроса быть или не быть военному конфликту. Нервное напряжение последних дней как-то сразу спало. Стало ясно, что наиболее критический момент кризиса благополучно пройден. Можно было вздохнуть более спокойно. Я тут же позвонил Р. Кеннеди, и мы условились о немедленной встрече.

Он с большим вниманием выслушал ответ Хрущева. Поблагодарив за сообщение, сказал, что немедленно вернется в Белый дом, чтобы информировать президента „о важном ответе» главы Советского правительства. „Это – большое облегчение», – добавил Р. Кеннеди. Эти слова вырвались у него как-то непроизвольно. „Я, – сказал он, – смогу сегодня, наконец, повидать своих ребят, а то совсем отбился от дома». Впервые за все время кризиса он улыбнулся.

Прощаясь, Р. Кеннеди снова просил держать пока в строгом секрете договоренность о Турции. Я ответил, что в посольстве, кроме меня, никто не знает о вчерашнем разговоре с ним.

Нетрудно догадаться, что ответ Хрущева был встречен с большим облегчением и президентом Кеннеди, и даже наиболее воинственными представителями его ближайшего окружения.

Тем временем в Москве 28 октября текст обещанного обращения Хрущева к Кеннеди был в большой спешке передан по радио и одновременно в американское посольство, чтобы опередить предполагаемое выступление президента (в ответе не было ссылок на турецкие базы).

Следует отметить, что спешное решение Хрущева эвакуировать и ликвидировать ракетные базы не было согласовано с кубинским руководством, что сильно обидело Ф. Кастро и создало серьезные осложнения в советско-кубинских отношениях.

Кеннеди в ответ тут же приветствовал послание Хрущева, назвав его важным вкладом в дело мира.

29 октября я передал через Р. Кеннеди конфиденциальное послание Хрущева для президента. В нем говорилось, что советский премьер понимает, сколь сложно для президента публичное рассмотрение вопроса о ликвидации американских ракетных баз в Турции. Учитывая сложность этого вопроса, он согласен с пожеланием публично не обсуждать его. Выражалось согласие продолжать разговор на эту тему в конфиденциальном порядке через меня и Р. Кеннеди.

В послании особо отмечалось, что договоренность по Кубе была достигнута с учетом того, что президентом дано согласие на решение вопроса об американских ракетных базах в Турции. Это согласие надо как-то оформить.

На следующий день, 30 октября, Р. Кеннеди сообщил мне, что президент подтверждает договоренность о ликвидации американских военных баз в Турции и что будут приняты меры к ее выполнению, но без ссылок на то, что это связано с кубинскими событиями. Он заявил далее, что Белый дом не может оформить такую договоренность в виде даже самых конфиденциальных писем, так как они вообще опасаются вести переписку по такому деликатному вопросу. Он добавил сугубо доверительно, что не хотел бы исключить, что сам он когда-нибудь может баллотироваться на пост президента, а обнародование такой переписки, в обход НАТО, может ему сильно повредить.

1 ноября я передал Р. Кеннеди, что Хрущев согласен с этими соображениями и не сомневается, что слово, данное лично президентом по вопросу, относящемуся к Турции, будет выполнено.

Самое любопытное в этом диалоге с Кеннеди о сохранении в тайне договоренности по американским ракетам в Турции было то, что сам президент был готов в наиболее критический момент кризиса признать такое обязательство публично, чтобы только не сорвать из-за этого важную договоренность с Хрущевым об урегулировании кризиса.

Как сообщил мне Раск много лет спустя, госсекретарь предложил, а президент дал согласие, в случае необходимости, еще на один шаг: Раск звонит Эндрю Кордье, старому другу и заместителю Генерального секретаря ООН, и передает ему текст заявления, которое будет опубликовано У. Таном. Заявление Генерального секретаря будет содержать как бы его собственное предложение о выводе как советских ракет с Кубы, так и американских из Турции. Кордье должен был передать этот документ У Тану только после специального дополнительного сигнала лично от Раска. Однако события развивались быстро и таким образом, что такого сигнала не потребовалось, ибо Хрущев согласился на негласную договоренность. А текст „заявления» У Тана так и остался в глубокой тайне, известный только президенту, Раску и Кордье.

То, что Хрущев не настоял на том, чтобы Кеннеди дал не конфиденциальное, а публичное обязательство (а он мог этого добиться, как это видно из слов Раска) о выводе ракет из Турции, – было его большой ошибкой и стоило ему впоследствии дорого. Кеннеди был провозглашен средствами массовой информации как несомненный победитель в опасном кризисе, поскольку никто не знал о секретной сделке по „обмену базами» на Кубе и в Турции, а все видели только унижение Хрущева, когда вывозились советские ракеты.

Фактически же окончательное урегулирование кризиса не было ни большой победой, ни крупным поражением для обоих лидеров. Кеннеди, по существу, добился восстановления status quo, которое существовало вокруг Кубы до ввоза советских ракет. Но ему пришлось де-факто согласиться с присутствием на Кубе советского военного персонала. Главное, Хрущев добился обязательства от Кеннеди не нападать на Кубу (т. е. то, что он и Кастро хотели), а также дополнительного обязательства о вывозе американских ракет из Турции. Правда, последнее обязательство осталось „за занавесом», это дало Кеннеди большое пропагандистское преимущество.

Потребовалось еще около двух месяцев интенсивных дипломатических переговоров и обменов посланиями на высшем уровне, и только 7 января 1963 года заместитель министра иностранных дел СССР В. Кузнецов и постоянный представитель США при ООН Э. Стивенсон направили Генеральному секретарю ООН совместное письмо, в котором в связи с урегулированием кубинского кризиса предложили снять этот вопрос с повестки дня Совета Безопасности.

Итоги и уроки кризиса

Все последующие администрации США в той или иной форме подтверждали готовность придерживаться договоренности 1962 года. Вместе с тем периодически американская сторона предъявляла нам разного рода претензии, пытаясь расширительно, к своей выгоде, толковать смысл договоренности 1962 года, которая не была оформлена в том году в письменном виде, поскольку от этого тогда уклонилась администрация Кеннеди. (Кеннеди уклонился от официального оформления своего обязательства не нападать на Кубу, поскольку Кастро отказался разрешить Соединенным Штатам проконтролировать на кубинской территории вывоз советского наступательного оружия. Хрущев вынужден был удовлетвориться устным заверением о том, что США не будут нападать на Кубу, если на ней не будет размещено советское наступательное оружие. Здесь также сказалась спешка, в которой действовал Хрущев).

Мне навсегда запомнилась лихорадка октябрьского ракетного кризиса, когда всеобщий мир буквально висел на волоске и когда руководители СССР, США и Кубы вынуждены были, что называется, „на лету» вчитываться в тексты адресованных друг другу посланий. В решающий момент кризиса Кеннеди и Хрущев оказались на высоте, проявив политическое мужество и выдержку. Что если бы на месте Кеннеди оказался Рейган, вместо Макнамары – Уайнбергер, а госсекретарем был бы не Раск, а генерал Хейг?

Чтобы понять всю опасность военного конфликта вокруг Кубы, достаточно напомнить, что советские ракеты тактического и среднего действия имели десятки ядерных зарядов, целями которых могли стать крупнейшие города Америки, включая Нью-Йорк, Вашингтон, Чикаго.

Оценивая в целом карибский кризис, хотел бы отметить его значение для последующего развития советско-американских отношений – он убедительно показал опасность прямого военного столкновения двух великих держав, которая была предотвращена – на грани войны – лишь быстрым и мучительным осознанием обеими сторонами катастрофических последствий такого столкновения. Именно в силу этого упор был сделан на политическое решение конфликта, чему в немалой степени помогло наличие прямого конфиденциального канала между руководителями обеих стран. Даже сейчас, много лет спустя, это совместное решение можно считать моделью успешного управления кризисом. Стало ясно, что третьей мировой войны можно избежать.

Кубинский кризис имел важные долговременные последствия. Оба правительства, оба лидера Хрущев и Кеннеди, вольно или невольно стали осознавать большую опасность возможности повторения такого кризиса, в котором они прямо противостоят друг другу. Более того, они осознали необходимость ослабления напряженности после урегулирования кризиса. В течение следующего 1963 года был подписан ряд соглашений между Москвой и Вашингтоном, включая договор о частичном запрещении ядерных испытаний и соглашение об установлении „горячей линии» (прямой связи) между обеими столицами.

Кроме того, зависело это или нет от октябрьского кризиса 1962 года, но ни в 1963 году, ни позднее не возникало новых серьезных кризисных ситуаций, связанных со спорами вокруг другого опасного очага – Берлина. Не возникало больше и угрозы американского вторжения на Кубу.

Однако кубинский кризис имел и серьезные негативные последствия долгосрочного плана. Советское руководство не могло забыть унизительной потери своего престижа, граничившего с поражением, когда ему пришлось на глазах всего мира признать свою слабость и вывозить обратно свои ракеты с Кубы. Наш военный истэблишмент воспользовался этим для того, чтобы добиться новой программы наращивания ракетно-ядерных вооружений, что дало новый импульс гонке вооружений, которая по набиравшей силу инерции продолжалась еще почти тридцать лет, хотя и делались попытки ограничить какими-то рамками эту гонку.

Кубинский кризис сыграл свою роль и в политической судьбе самого Хрущева. Когда через два года на специальном пленуме ЦК партии в Москве решался вопрос о его отставке со всех постов, то многие в своих выступлениях весьма критически отзывались о личной роли Хрущева в создании кубинского кризиса.

Кризис дал обоим правительствам и лично мне как послу хороший дипломатический урок: сохранение негласных контактов между противоборствующими сторонами, особенно в период острых кризисов, имеет большую ценность. Я не берусь предсказывать, чем бы мог закончиться кубинский кризис, если бы не было тогда таких контактов. Во всяком случае последствия могли бы быть самыми катастрофическими.

Опыт кубинских событий, по существу, задал основное направление моей дальнейшей четвертьвековой дипломатической деятельности на посту посла: я хорошо понял, сколь важно быть активным звеном сугубо конфиденциального постоянного канала связи на высшем уровне для прямого, порой не всегда приятного, но по возможности откровенного диалога между высшими руководителями обеих стран. Думаю, что подчас это был, пожалуй, единственный путь, который не дал „холодной войне» превратиться в горячую. Дальнейшая история наших отношений, которая излагается в других главах книги, это подтверждает.

Сам конфиденциальный канал должен действовать на постоянной основе, а его непосредственные участники должны обладать определенным дипломатическим и политическим багажом и кругозором. Главное, однако, заключается в том, что такой канал не должен использоваться правительствами для дезинформации. Дипломатическая игра, конечно, всегда присутствует, но намеренная дезинформация недопустима, ибо рано или поздно она обнаружится, и канал связи потеряет всякую ценность. Так и произошло, например, в случае с Большаковым.

Кстати, в американской печати получила хождение версия о том, что видную роль в решении кризиса сыграл телекомментатор Скалли, который якобы с ведома Белого дома поддерживал контакты с резидентом нашей разведки в Вашингтоне советником посольства Александром Фоминым (его настоящая фамилия Феклистов). В одном из вашингтонских ресторанов, где они встречались, предприимчивый хозяин даже повесил позже табличку с соответствующей надписью. Правда, впоследствии они разругались, когда каждый стал проталкивать в прессу наиболее выгодную для себя версию событий. Я был в курсе этих встреч, но исходил из того, что конфиденциальный диалог шел через Р. Кеннеди.

После того, как острота кризиса спала, Р. Кеннеди предъявил мне претензии по поводу того, что мы искали другие каналы, помимо его собственного. Он подчеркнул, что Скалли действовал по своей инициативе, без какого-либо одобрения Белого дома, лишь в ответ на обращение сотрудника посольства (который, однако, отрицал – это: по его словам, Скалли сам разыскал его). Об этом же упомянул и президент Кеннеди в своем письме Хрущеву от 14 декабря, заметив, что устанавливать какую-либо доверительную связь через корреспондента телевизионной компании опасно, так как никогда нельзя быть уверенным в том, что это, в конце концов, не попадет в печать.

На этом и закончилась „связь» Фомин – Скалли. Сам Фомин был вскоре отозван в Москву.

Думаю, что объяснялась вся эта история довольно просто: обе разведки искали в момент кризиса контакты между собой. Факт остается фактом, что разведслужбы обеих стран оказались не на высоте в период кризиса. Американская разведка не смогла обнаружить наличие советских ракет на Кубе вплоть до середины октября. Наша разведка не имела в тот момент надежных Источников информации в Вашингтоне. Не случайно сам резидент Фомин отправился в бар-ресторан добывать сведения от корреспондента.

Что же касается Р. Кеннеди, то он неожиданно решил порвать доверительный канал связи через Большакова. Мы узнали, что готовится статья Бартлета и Олсопа о кубинском кризисе, в которой впервые упоминаются имя Большакова и его встречи с Р. Кеннеди. Поскольку Бартлет был близок к Белому дому, Большаков через Р. Кеннеди хотел предотвратить публикацию этой статьи, поскольку она обесценивала на будущее значение их конфиденциальных контактов. Он обратился к Роберту Кеннеди, но неожиданно услышал раздраженный и грубый ответ: „Мы считаем, что в кубинском вопросе нас обманывали все, в том числе и Вы. Использование этого канала в дальнейшем – целиком Ваше дело». Статья была опубликована.

Президент Кеннеди бряцает оружием

Судя по всему, в Белом доме решили пожертвовать каналом с Большаковым, чтобы обезопасить Р. Кеннеди на будущее от возможной критики, что он занимается не своими делами. Одновременно таким образом можно было дополнить версию „обмана» президента в преддверии кубинского кризиса также ссылкой на канал Большакова, который незадолго до возникновения кризиса передал Р. Кеннеди устное сообщение из Москвы об отсутствии на Кубе „наступательного оружия».

В свете этого решено было вскоре отозвать Большакова домой, хотя к нему с нашей стороны не было никаких претензий. Он – в порядке вежливости – зашел к Р. Кеннеди попрощаться. Тот устроил довольно лицемерную сцену прощания со „своим другом», сожалел, что он уезжает и „очень просил» написать ему из Москвы о том, как у него сложатся дела. Большаков вернулся домой, где и продолжал работать еще около 20 лет, после чего ушел на пенсию.

Анатолий Добрынин

Об авторе: Анатолий Фёдорович Добрынин (1919 – 2010), советский дипломат, посол СССР в США, занимавший этот пост почти четверть век. Член ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС.

Карибский кризис

Сколько лет миновало с тех пор! Когда вспоминаю – сам себе не верю: «Неужели прошло уже полвека с тех страшных дней?» А я ведь тогда уже был капитаном советской внешней разведки и находился на боевом посту в Мексике, совсем рядом с эпицентром надвигавшейся катастрофы. Годом позже – в 1963 г. – мне довелось переводить переговоры между Н. С. Хрущёвым и приехавшим в Москву с официальным визитом Фиделем Кастро, в ходе которых оба лидера анализировали плюсы и минусы событий, от которых мир замирал в ужасе и которые, к счастью, уже стали достоянием истории к тому времени. Потом мне дважды довелось принимать участие в трёхсторонних – США, Россия и Куба – научных конференциях, участники которых пытались докопаться до самых скрытых пружин поведения всех фигурантов этого кризиса. Мне посчастливилось слышать оценки Ф. Кастро в одной их этих конференций в Гаване в 2002 г. и там же побеседовать с Робертом Макнамарой, занимавшим пост военного министра США в правительстве Джона Кеннеди в те страшные времена. На основе услышанного и прочитанного у меня сложились свои впечатления, которыми я рад поделиться с читателями родного мне журнала «Русский Дом», отмечающего своё 15-летие.

Кому пришла в голову мысль об установке на Кубе советских ядерных ракет и каковы были причины, породившие эту мысль? Автором этой опасной и в какой-то мере авантюрной идеи был, безусловно, Никита Хрущёв, который в своём близком окружении говорил, что «надо засунуть американцам ежа в штаны». Победа кубинской революции, носившей остро антиимпериалистический характер, предоставляла для этого прекрасные возможности. Эта победа была очень дорога тогдашним руководителям Советского Союза, так как она подтверждала тезис о всепобеждающей силе марксизма-ленинизма. Ведь она была достигнута без какой-либо помощи извне на далёком американском континенте и могла стать важным звеном в цепи подобных революций, которые изменили бы весь дальнейший ход развития человечества. Но эта победа была очень хрупкой, её судьба висела на волоске, что показало вторжение наёмников на Плайя-Хирон в апреле 1961 г. Чтобы гарантировать выживание этой революции, надо было оградить её советским атомным щитом. Так полагал Н. Хрущёв.

Николай Леонов с Фиделем Кастро

Со своей стороны, Фидель Кастро считал, что если Соединённые Штаты размещают свои ядерные силы по всему свету и, в частности, по периметру СССР, то почему не укоротить их амбиции шагами по некоторому уравнению их стратегических преимуществ с возможностями ответного удара по их собственной территории. В защите своей революции кубинцы всегда полагались на свои собственные силы, что и показала их история на протяжении последних десятилетий. «Да, мы не можем победить США, но мы в состоянии нанести ему такой урон, который окажется для него неприемлемым» – таково кредо, которого кубинцы придерживаются в своей доктрине «всенародной войны».

Налицо было совпадение интересов, поэтому советское руководство с согласия кубинских лидеров приняло весной 1962 г. решение о размещении на кубинской территории ракетной дивизии в составе пяти полков, три из которых были вооружены ракетами средней дальности Р-12 (дальность полёта 2,5 тыс. км) и два – ракетами Р-14 (радиус действия – 4,5 тыс. км). В дополнение к ним на остров Свободы прибыла отдельная эскадрилья бомбардировщиков – носителей ядерного оружия Ил-26. Для защиты этих сил от нападения с воздуха на Кубу были направлены 144 установки ракет «земля-воздух» и полк истребителей МиГ-21.

В случае если возникнет угроза нападения на наши ядерные ракеты с суши, на Кубе были дислоцированы 4 полка мотомеханизированных войск. Кстати, одним из них командовал тогда полковник Д. Т. Язов, будущий Маршал СССР.

В общей сложности вся эта махина военной техники и более 40 тыс. солдат и офицеров была переброшена в глубочайшей тайне на более чем полутора сотнях торговых кораблей летом 1962 г. на Кубу. Эта операция получила кодовое название «Анадырь», потому что её рядовые участники полагали, что речь идёт о боевых учениях в полярных зонах СССР. На борт кораблей даже грузили лыжи и маскировочные халаты. Было исключено даже использование кодированной и шифрованной переписки. Капитаны кораблей только на выходе из Гибралтарского пролива вскрывали секретный пакет, из содержания которого узнавали, что они должны держать курс на Кубу.

ЦРУ, раскрученная как всемогущая разведка мира, полностью «прохлопала» появление на Кубе мощной военной группировки, располагавшей атомным оружием (число боеголовок достигало более 120 единиц). Американцы спохватились только тогда, когда их разведывательные самолеты У-2, регулярно облетавшие территорию Кубы, засекли уже развёрнутые на боевых позициях советские ракеты. В США началась подлинная истерика.

24 октября 1962 года президент Д. Кеннеди объявил о введении морской блокады Кубы. Пентагон и горячие головы в Вашингтоне настаивали на немедленном нанесении мощного удара по Кубе всеми силами, имевшимися в распоряжении Белого дома. По свидетельству Р. Макнамары, Д. Кеннеди остудил их одним вопросом: «Гарантируете ли вы, что после нашего удара будут уничтожены все советские ракеты и на территорию США не упадёт ни одна ядерная боеголовка?» Генералы и адмиралы потупили глаза и молчали. Создалась ситуация по нашей поговорке: «И хочется, и колется!»

В Москве тоже «руководители партии и правительства» дрожали от страха. Всем кораблям, находившимся в море, была дана команда остановиться и лечь в дрейф. Военная группировка на Кубе оказалась отрезанной от СССР.

Три дня – с 24 по 27 октября – были критическими. Нервы у всех были напряжены до предела. 27 октября американский самолёт-разведчик попытался пролететь над позициями наших ракет, но был сбит зенитной ракетой, выпущенной по приказу советского генерала. Американцы «проглотили» пилюлю, и Д. Кеннеди дал первым сигнал о возможности компромисса, если Советы выведут свои ракеты с Кубы. Н. Хрущев, даже не посоветовавшись с Фиделем Кастро, быстро открытым текстом по радио дал согласие. Только Фидель был до глубины души возмущён, что за его спиной два лидера решали вопрос, в котором на кону была судьба Кубы. Он не допустил на территорию своей страны никаких инспекторов. Советской стороне пришлось пойти на большие материальные и иные подарки кубинцам, чтобы сгладить неблагоприятное впечатление от поведения СССР при выходе из кризиса.

Лично мне пришлось увидеть в Мексике последствия того панического ужаса, который охватил население южных штатов США в те кошмарные дни. Десятки, сотни тысяч американцев бросились спасаться на мексиканскую территорию. Бесконечные ленты автомобилей с прицепленными домиками на колёсах текли через границу. Мне даже тогда казался немыслимым ракетно-ядерный апокалипсис. Как бы ни важна была Куба и её роль в международной шахматной игре, но они не оправдывали ни в какой степени риск мировой войны. Слава Богу, что здравый смысл взял верх.

Но в 2002 г. в Гаване я испытал задним числом настоящий страх от того кризиса. Выступавший на трёхсторонней конференции по истории Карибского кризиса наш военный моряк рассказал, что в те дни к берегам Кубы был направлен отряд в составе четырёх дизельных подводных лодок Северного флота. Кроме обычного вооружения, каждая лодка несла одну торпеду с атомным зарядом. Командир корабля должен был применить её в случае угрозы захвата лодки противником. Американские приборы засекли местонахождение трёх подводных лодок и устроили их преследование. Перевес сил был, безусловно, на стороне США. 27 октября, получив информацию о достижении политического решения о развязке кризиса, эсминцы США стали забрасывать наши подлодки шумовыми глубинными бомбами. Они не разрушали корпус лодок, но экипажи чувствовали себя как люди, сидящие в железной бочке, по которой колотят кувалдами. Выхода не было, и наши экипажи решили, как крейсер «Варяг», всплыть и принять последний бой. Каково же было их удивление, когда они увидели на палубах окруживших их американских кораблей ликующих матросов, размахивающих флажками в знак приветствия. Выяснилось, что кризис миновал и можно дать команду «Отставить!» тем, кто готовился применить ядерную торпеду. Господи! На всё воля Твоя! Случись этот инцидент днём раньше, не миновать ядерной войны.

Прошло 50 лет. Кто выиграл и кто проиграл в этой роковой ставке? Главные игроки – Хрущёв и Кеннеди – проиграли оба. Президент США был убит в 1963 году в отместку за его якобы трусливое и нерешительное поведение в дни Карибского кризиса. До сих пор ищут его настоящих убийц. Н. Хрущёв был в 1964 году снят со всех постов и отправлен на пенсию в большой степени из-за его авантюрного поведения во всех эпизодах Карибского кризиса.

В выигрыше остались Фидель и кубинская революция, которые не поступились ничем ни тогда, ни сейчас.

США согласились вывести свои ракеты средней дальности из Италии и Турции. Они стали уважать СССР как достойного партнёра по гонке вооружений, пока не признали со временем примерно равного паритета у обеих держав.

СССР вроде бы подвергся унизительным процедурам инспекций при выводе ракет с Кубы, но одновременно оставил на острове мотомеханизированную бригаду как залог военного братства с этой страной и передал ей огромное количество оружия, доставленного туда для защиты ракетных установок.

Недалеко от правды утверждение, что история, свершившаяся однажды как трагедия, имеет обыкновение повториться уже как фарс. Как бы мы ни оценивали поведение Советского Союза в Карибском кризисе, но мы не можем отрицать, что это были суверенные действия великой мировой державы. Мы по инерции несём на себе генетическую память великой державы и временами пытаемся играть прежнюю роль, не имея для этого достаточных аргументов. До сих пор не могу без боли вспомнить югославскую трагедию, когда Россия уже в новом формате не могла сыграть никакой позитивной роли в судьбе братских славянских народов. Когда западники распинали у всех на глазах мужественную Сербию, Россия отметилась только театральным разворотом назад самолёта с министром иностранных дел Е. Примаковым, летевшим в Вашингтон и узнавшим, что НАТО начинает бомбардировки Сербии.

На антивоенной демонстрации

Расчленение Сербии и курс на создание независимого Косово вызвали взрыв гнева в сердцах миллионов славян. По приказу Бориса Ельцина ударный мотомеханизированный батальон российской армии совершил блистательный марш и внезапно занял аэропорт Приштины – главного города Косово. Но на этом всё и закончилось. Прошло несколько месяцев, и этот батальон был возвращён в Россию. Иногда на дарственных клинках пишут «Без нужды не вынимай, без славы не вкладывай!». Вот бы помнить об этом людям, власть предержащим.

С той же Кубы ещё при Михаиле Горбачёве по причине нестерпимого желания понравиться США была выведена та самая мотомеханизированная бригада, которая символизировала наше воинское братство и наше присутствие в Западном полушарии. В начале 2002 года опять-таки по настойчивой «просьбе» Вашингтона Россия согласилась демонтировать свою станцию радиоэлектронной разведки в пригороде Гаваны. Прямо как в траурной песне: «Мы сами, родимый, закрыли орлиные очи твои».

Арабская весна в Африке и на Ближнем Востоке показала, насколько усохла роль России в мировых делах. Свержение правительства М. Каддафи в Ливии прошло не просто при бездействии, а иной раз и при молчаливом содействии России. Сейчас, по всей видимости, отсчитывает свои последние недели и месяцы правительство Башара Асада в Сирии. Уж слишком сильна и влиятельна коалиция сил, выступающих против него, а главное, сколь она агрессивна и непримирима. Бумажное «вето» в Совете Безопасности демонстративно игнорируется Соединёнными Штатами и их союзниками, которые не стесняясь во всеуслышание заявляют, что будут искать решение проблемы за рамками международных организаций.

Везде вследствие арабской весны к власти приходят радикальные исламские группировки. Соединённые Штаты, находящиеся далеко от исламского мира, видимо, рассчитывают, что его удары ослабят главных конкурентов США – Западную Европу и заодно чахнущую Россию, и тогда наступит фаза реализации самых масштабных геополитических амбиций.

Николай Леонов

Об авторе: Николай Сергеевич Леонов (1928 – 2022), советский разведчик. Начальник Аналитического управления КГБ СССР (1991), заместитель начальника Первого Главного управления КГБ СССР (1983–1990), долгое время работал на Кубе.

Карибский кризис: его причины, ход и уроки

После карибского ракетного кризиса 1962 года прошло уже почти 40 лет, а он по-прежнему остается предметом дискуссий и углубленного изучения учеными – от историков до психологов, а также политиками, дипломатами и военными. В США уже изданы десятки книг об этом кризисе и пишутся все новые, да и в нашей стране о нем написано и наговорено немало, нередко противоречивого.

Особенно «урожайным» для изучающих карибский кризис оказался период после того, как в марте 1987 года в связи с предстоявшей 25-й годовщиной этого события была впервые организована встреча группы американских ученых, специализирующихся на изучении кризиса и его последствий, с рядом высокопоставленных чинов администрации Джона Кеннеди, входивших в период кризиса в состав специально учрежденного тогда Исполнительного комитета Совета национальной безопасности США (Исполком СНБ). Эта встреча ученых с непосредственными участниками кризиса, состоявшаяся в Хоукс Кей, штат Флорида, помогла им кое в чем существенно скорректировать свои представления о кризисе и вытекающих из него уроках. В тот же период в США были преданы огласке некоторые важные документальные материалы 1962 года, остававшиеся до тех пор строго секретными. Особый интерес среди них представляли опубликованные в журнале «Интернэшнл секьюрити» протокольная запись первого совещания в Белом доме 16 октября 1962 года – сразу после доклада президенту Кеннеди материалов аэрофотосъемки, подтвердивших наличие советских ракет на Кубе, и расшифровка магнитофонной записи заседания Исполкома СНБ 27 октября – в день, когда карибский кризис достиг в Вашингтоне своей кульминационной точки.

Но при всем богатстве документальной базы и «свидетельских показаний», которыми располагали американские ученые, в их работах был и большой недостаток, признававшийся ими самими: все они основывались исключительно на американских источниках; советские и кубинские источники до конца 1987 года практически отсутствовали. Взгляд же на происходившее в 1962 году с одного, «американского, угла» при отсутствии обзора с двух других – советского и кубинского – неизбежно вел к существенным неточностям и снижал историческую ценность таких работ.

Поэтому можно, полагаю, считать началом качественно нового этапа в исследовании карибского кризиса состоявшуюся в октябре 1987 года в Кэмбридже, штат Массачусетс, конференцию, в которой наряду с американскими представителями приняли участие три советских представителя – Ф. Бурлацкий, С. Микоян и Г. Шахназаров. Правда, из них только Серго Микоян был в определенной мере (через своего отца А. И. Микояна) вовлечен в события, связанные с карибским кризисом, и, соответственно, его информация и суждения основывались на фактических знаниях и личных впечатлениях. Два же других советских участника той конференции обнаружили весьма слабое знание фактической стороны дела, поскольку сами не имели к нему прямого касательства, а знали о нем кое-что из третьих и десятых рук. К тому же высказывавшиеся ими, особенно Бурлацким, суждения несли на себе весьма заметный конъюнктурный, «новомышленческий» налет, что не помогало воссозданию советского видения карибского кризиса, каким оно было в тот исторический отрезок времени.

Фидель Кастро и Анастас Микоян

Главное, однако, состояло в том, что было положено начало совместным советско-американским обсуждениям и исследованиям причин, хода, результатов и уроков карибского кризиса.

За этим последовала в январе 1989 года уже трехсторонняя конференция, в которой со стороны США, СССР и Кубы наряду с учеными участвовали те, кто в 1962 году имел непосредственное касательство к кризису. В их числе от советской стороны были А. А. Громыко, А. Ф. Добрынин (посол СССР в США в то время) и А. И. Алексеев (тогдашний посол СССР на Кубе). Это, безусловно, помогло прояснить многое, хотя появились и новые вопросы, требовавшие дополнительного изучения, тем более что советские участники конференции выступали на ней, полагаясь целиком на свою память, без подкрепления своих воспоминаний документальными материалами.

После этого состоялись еще две советско-американо-кубинские встречи – одна на острове Антигуа в начале 1991 года и вторая в Гаване в начале 1992 года. С советской и кубинской сторон в них принял участие ряд новых лиц, хорошо информированных о событиях 1962 года. Не менее важно и то, что в ходе этих двух встреч были впервые преданы огласке многие советские и кубинские документы того времени.

С каждой новой встречей становились известными дополнительные, подчас до неправдоподобия сенсационные детали происходившего в дни карибского кризиса, причем нередко такие детали, от которых даже сейчас, спустя десятилетия, становилось не по себе тем, кто узнавал о них впервые.

Итоги первых трех встреч – американской в Хоукс Кей, советско-американской в Кэмбридже и советско-американо-кубинской в Москве – суммированы в весьма обстоятельной и хорошо документированной книге Дж. Блайта и Д. Уэлча «На грани», вышедшей в США в 1990 году. В 1993 году вышла новая книга Дж. Блайта, Б. Аллина и Д. Уэлча под названием «Куба на грани», в которой рассказывается о всех пяти упомянутых конференциях, с особым упором на заключительную – гаванскую.

Что касается излагаемых мною ниже сведений и размышлений о карибском кризисе, то они основаны, помимо анализа соответствующих материалов, прежде всего на личных воспоминаниях (в период кризиса я исполнял обязанности советника-посланника посольства СССР в Вашингтоне), на беседах по «горячим следам» с В. В. Кузнецовым и Л. И. Менделевичем, прибывшими в Нью-Йорк для отработки деталей карибского урегулирования, а также на «реконструкции» происходившего в Москве в дни кризиса – в той мере, в какой это мне удалось сделать с помощью М. Н. Смирновского, тогдашнего заведующего Отделом США МИД СССР, и других моих коллег во время кратковременного пребывания в Москве весной 1963 года и затем после возвращения в Союз в конце 1964 года.

Почему возник кризис?

Принято считать почти аксиомой, что единственной причиной возникновения в октябре 1962 года карибского кризиса было размещение на Кубе советских ракет средней дальности, способных нести ядерные боеголовки и поражать территорию Соединенных Штатов. Но самоочевидность на первый взгляд этой причины является только кажущейся. В действительности же была и вторая, причем со всех точек зрения не менее, а пожалуй, даже более важная причина кризиса – то, что размещение советских ракет на Кубе было сочтено президентом Кеннеди и его командой неприемлемым для Соединенных Штатов. Ведь проглоти Вашингтон эту горькую пилюлю, как ранее проглотила не одну такую пилюлю Москва, никакого кризиса бы не случилось.

И это вовсе не схоластика. Правомерность такой постановки вопроса признают сейчас и серьезные американские ученые. Так, в упомянутой книге Дж. Блайта и Д. Уэлча мы читаем: «Решение Хрущева разместить ракеты на Кубе было лишь половиной причины случившегося в октябре 1962 года кризиса. Второй ее половиной было нежелание администрации Кеннеди смириться с ними».

Соответственно, наряду с вопросом о том, какими мотивами руководствовались в Москве при принятии решения о размещении ракет на Кубе (об этом подробно дальше), возникает и вопрос, а почему, собственно, в Вашингтоне было сочтено их размещение там неприемлемым, хотя аналогичные по дальности американские ракеты находились к тому времени в Турции, Италии и Англии?

Ведь с международно-правовой точки зрения ничто не препятствовало Советскому Союзу и Кубе осуществить этот шаг по взаимной договоренности. Понимание этого присутствовало в рассуждениях Кеннеди и его соратников с самого начала, что нашло отражение, в частности, в протоколе первого заседания Исполкома СНБ 16 октября 1961 года. Показательно в этом смысле и то, что еще раньше Кеннеди забраковал первоначальный проект его заявления от 4 сентября, поскольку в нем в качестве правового обоснования для возражений против наращивания советских поставок оружия на Кубу упоминалась «доктрина Монро». «Какого черта про это?» – бросил он. И действительно, во-первых, эта доктрина как односторонняя декларация не имела международно-правовой силы. Во-вторых, изначальный смысл доктрины, выдвинутой президентом Монро в 1823 году, состоял в провозглашении принципа взаимного невмешательства стран Нового и Старого Света в дела друг друга. Поскольку, однако, сами США давно отступили от этого принципа в своих отношениях со Старым Светом, они тем более не могли рассчитывать на уважение «доктрины Монро» со стороны других государств.

Итак, юридических оснований возражать против размещения советских ракет на Кубе у США не было. Ближайший помощник президента Тед Соренсен позже прямо говорил: в Белом доме осознавали, что «юридически Советы имели полное право сделать то, что они делали, при наличии согласия кубинского правительства».

Не было у США и морально-политических оснований возражать против самого факта размещения Советским Союзом своих ракет вблизи их территории, учитывая предшествовавшие аналогичные действия самих США. Это тоже хорошо осознавал Кеннеди. По словам того же Соренсена, президент был серьезно озабочен тем, что в мире скажут: «А какая разница между советскими ракетами на расстоянии 90 миль от Флориды и американскими ракетами в Турции, прямо у порога Советского Союза?»

Далее, при наличии существенно отличающихся мнений среди лиц, входивших в состав Исполкома СНБ, относительно военной значимости появления советских ракет на Кубе большинство, включая президента и министра обороны, как видно из документов, не усматривали в этом чисто военной опасности. При имевшихся в то время у США 5 тысячах единиц ядерного оружия, обеспеченных средствами доставки, против 300 единиц у СССР добавление к советскому ядерному арсеналу 40 ракет на Кубе не могло всерьез рассматриваться как сколько-нибудь существенное изменение соотношения сил. К тому же никто из входивших в состав Исполкома СНБ, даже те, кто склонен был переоценивать военное значение этого факта, ни в какой момент не считали – и это тоже видно из документов и устных свидетельств, – что СССР замышлял нанесение первого удара по США после размещения ракет на Кубе. И «голуби», и «ястребы» исключали такую возможность даже со скидкой на непредсказуемость Хрущева. «Никто из нас, – говорил Соренсен, – никогда не предполагал первого ядерного удара со стороны Советского Союза, как и мы не собирались наносить его».

И при этом, как явствует из преданных гласности документов и устных свидетельств американских участников кризиса, и для «голубей», и для «ястребов» было немыслимо смириться с тем, чтобы советские ракеты оставались на Кубе. Такой вариант фактически даже не обсуждался. Для всех них это было нечто само собой разумеющееся – вроде аксиомы, не нуждающейся в обосновании.

Судя по всему, решающее значение здесь имел психологический фактор. Если для Советского Союза враждебное окружение, а после Второй мировой войны и наличие ядерного оружия у его порога стали хотя и малоприятным, но уже привычным состоянием, то Соединенные Штаты – и правительство, и народ – впервые в своей истории оказались в положении, когда у них под боком находилось бы оружие, способное поразить территорию их страны; к тому же речь шла о ракетах с ядерными боеголовками.

Воздействие этого психологического фактора на Кеннеди и его команду, безусловно, было значительно усилено тем, что размещение Советским Союзом ракет на Кубе осуществлялось не в открытую, как это делали в аналогичных случаях США, а тайно. Более того, не просто без огласки, но с принятием мер дезинформационного характера, вплоть до прямого обмана, что не могло, когда обман раскрылся, не восприниматься как свидетельство наличия в этих действиях какого-то злонамеренного умысла. Для президента эта ситуация оказалась тем более невыносимой потому, что он сам и его ближайшие помощники, будучи введены в заблуждение советской стороной, до последней минуты невольно обманывали американский народ, отрицая наличие советских ракет на Кубе, как это сделал, например, в своем выступлении по телевидению М. Банди 14 октября – в тот самый день, когда в результате полета У-2 над Кубой были зафиксированы бесспорные свидетельства строительства там ракетных баз, но данные аэрофотосъемки не были еще доставлены в Вашингтон и обработаны.

В свете всего этого мне лично не кажется непонятной та реакция, которая последовала со стороны Кеннеди после обнаружения ракет. В то же время мне представляется правдоподобным и важным для понимания генезиса карибского кризиса высказанное Соренсеном следующее мнение: Кеннеди, заявивший в сентябре 1962 года о неприемлемости для США поставки на Кубу наступательных видов оружия, включая ракеты, исходил именно из того, что СССР в действительности не собирался делать этого, о чем заявляли его руководители. «Я полагаю, – сказал Соренсен, – президент провел линию точно в той точке, за которую, как он думал, Советский Союз не зашел и не зайдет; то есть если бы мы знали, что СССР размещает на Кубе сорок ракет, мы, исходя их этой гипотезы, провели бы линию на ста ракетах и с большими фанфарами заявили бы, что абсолютно не потерпим присутствия на Кубе больше ста ракет. Я говорю так, будучи глубоко убежден в том, что это было бы актом благоразумия, а не слабости».

Не все коллеги Соренсена согласны с подобным его предположением, но я думаю, что он, пользовавшийся репутацией alter ego (второе я) президента Кеннеди, близок к истине. Косвенное подтверждение его правоты я, например, усматриваю в том, что незадолго до кризиса, 13 сентября, Кеннеди, отвечая на один из вопросов на пресс-конференции, заявил, что если Куба когда-либо «станет для Советского Союза военной базой со значительным (выделено мною. – Г. К.) наступательным потенциалом, то наша страна сделает все, что потребуется, чтобы обеспечить свою собственную безопасность и безопасность своих союзников». Стало быть, в принципе президент считал допустимым появление на Кубе какого-то количества оружия, относимого им к категории наступательного. Отзвуки этой мысли улавливались и в выступлении Кеннеди 22 октября, когда он, объявив об обнаружении советских ракет на Кубе, сделал особый упор на теме обмана со стороны советского руководства, клятвенно заверявшего в отсутствии у него намерения да и необходимости размещать свои ракеты где-либо вне пределов СССР, в частности конкретно на Кубе.

Таким образом, неизбежность той реакции со стороны Кеннеди, с которой столкнулся Хрущев, когда на Кубе были обнаружены тайно доставлявшиеся туда советские ракеты средней дальности, на мой взгляд, обусловливалась главным образом тем, что Хрущев совершенно не принял во внимание психологический фактор, сыгравший определяющую роль в такой реакции.

В свою очередь, это упущение объясняется тем, что Хрущеву вообще было свойственно, особенно в последние годы его пребывания у власти, пренебрежительное отношение к экспертным знаниям и к мнениям людей, которые располагали такими знаниями и имели свое мнение. Сейчас известно, что он проигнорировал и имевшиеся у А. И. Микояна сомнения насчет разумности размещения ракет на Кубе, и высказанную А. А. Громыко уверенность в том, что такой шаг вызовет «политический взрыв» в Вашингтоне. Известно и то, что Хрущев не прислушался к мнению кубинских руководителей, которые, лучше него понимая психологию американцев, предлагали не делать тайны из намерений разместить ракеты на Кубе. Я уж не говорю о том, что никто не удосужился поинтересоваться мнением советского посла в США (или хотя бы заранее поставить его в известность). Будь это сделано, смею думать, что посольство довольно точно предсказало бы реакцию Вашингтона на планировавшееся размещение ракет и особенно на то, каким обманным образом это предполагалось делать.

Чем же руководствовался Хрущев?

Относительно мотивов, которыми руководствовался Хрущев, решая разместить на Кубе советские ракеты средней дальности, и по сей день нет единого мнения среди как участников карибского кризиса, так и его исследователей. Т. Соренсен, например, откровенно сказал: «Вот единственный честный ответ, который я могу дать: «Я не знаю этого сейчас и не знал тогда». Никто из нас не знал. Мы могли только гадать о том, к чему стремится Хрущев». То, что Кеннеди и его команда действительно не могли найти рационального объяснения того, зачем и почему Хрущев пошел на такой шаг, хорошо видно и из опубликованных документов Белого дома, относящихся к дням карибского кризиса.

Тем, что действия Москвы в данном случае не поддавались рациональному объяснению, оправдывали впоследствии свои просчеты и руководители американских разведывательных служб. Все они считали невероятным размещение советских ядерных ракет на Кубе, поскольку это противоречило советской политике неразмещения ядерного оружия вне пределов СССР и поскольку Москва, как они полагали, не могла не осознавать риска ответных действий со стороны США в условиях существовавшего в ту пору многократного превосходства США над Россией в ядерных вооружениях, достигающих территории друг друга. В очередной раз подобное заключение было представлено президенту Кеннеди Советом США по разведке 19 сентября 1962 года, то есть спустя четыре дня после тайной поставки на Кубу первых ракет СС-4.

После того как размещение советских ракет на Кубе стало свершившимся фактом, американские политики и ученые утверждали, что главным, если не единственным, мотивом Хрущева было стремление несколько подправить таким образом в пользу СССР стратегический баланс. Заявление Хрущева, что ракеты были доставлены на Кубу только для того, чтобы удержать США от нового вторжения на остров, практически все в США считали «смехотворным», тем более что США, дескать, и не собирались вторгаться на Кубу.

Однако с течением времени, особенно когда у американских участников кризиса и ученых появились контакты с советскими и кубинскими представителями, стала наблюдаться определенная эволюция в их оценках мотивов советского лидера. Правда, общение американских ученых, скажем, с Ф. Бурлацким, не располагавшим фактическими знаниями по данному вопросу, но любившим пофантазировать, вряд ли помогало им в поисках истины. Так, высказывая мнение, что при принятии решения о размещении ракет на Кубе главным был не кубинский, а стратегический мотив, Бурлацкий в подтверждение этого поведал, будто идея такого размещения была подброшена Хрущеву министром обороны Малиновским во время их прогулки по берегу Черного моря то ли в Крыму, то ли в Болгарии.

Между тем, по-моему, нет никаких оснований подозревать Хрущева в присвоении чужой идеи, когда он говорит в своих воспоминаниях, что мысль о размещении ракет на Кубе зародилась в его собственной голове. Это подтверждает в своих воспоминаниях О. А. Трояновский, бывший в то время помощником Хрущева по внешнеполитическим вопросам. Малиновский же лишь поддержал инициативу Хрущева, причем, насколько мне известно, не без колебаний, в отличие от Бирюзова, тогдашнего главнокомандующего Ракетными силами стратегического назначения, который подхватил ее с энтузиазмом.

Соответствует действительности, на мой взгляд, и то, как Хрущев объясняет, почему у него появилась мысль разместить ракеты на Кубе, – чтобы предотвратить вторжение туда США, «не потерять» Кубу, встававшую на путь социализма, что в его представлении было бы к тому же огромным ударом по престижу Советского Союза. В воспоминаниях Хрущева – и в кубинском, и в других разделах – есть много неточностей фактологического порядка (он и сам предупреждал, что у него могут быть неточности и что его мемуары, которые он диктовал по памяти, подлежат сопоставлению с архивными документами). Но там, где Хрущев воспроизводит свои собственные мысли и переживания, связанные с тем или иным событием в прошлом (в данном случае с Кубой), он, по-моему, делает это довольно точно. Такое свойство человеческой памяти – лучше сохранять пережитое самим, чем фактические детали, – известно психологам.

И к чести американских ученых, занимающихся карибским кризисом, многие из них на основе объективного анализа ранее секретных материалов, касающихся планов и действий различных правительственных органов США в период между провалившемся вторжением на Кубу в апреле 1961 года и октябрьским кризисом 1962 года, пришли к выводу, что описываемые Хрущевым переживания по поводу судьбы Кубы вполне объяснимы. Этот вывод разделяет сейчас и ряд участников кризиса с американской стороны.

И действительно, в январе 1962 года США добились принятия Организацией американских государств (ОАГ) решения о признании существовавшего на Кубе режима несовместимым с межамериканской системой и об изгнании ее правительства из ОАГ. Я выделил слово «правительство» потому, что обычно говорят и пишут об исключении из ОАГ в 1962 году Кубы. Но это не так. По настоянию Мексики и некоторых других латиноамериканских стран упомянутое решение было сформулировано так, что Куба как государство юридически не была исключена из ОАГ – было лишено права участвовать в работе ОАГ только тогдашнее ее правительство.

Я был свидетелем любопытной сцены в штаб-квартире ОАГ, когда Совет ОАГ собрался на свое очередное заседание. Получилось так, что представитель Мексики в совете вошел в зал последним, когда представители других стран уже сидели за столом. Обнаружив, что у стола есть лишь одно свободное кресло с табличкой «Мексика», он во всеуслышание заявил, что не примет участия в заседании, если в зал не будет возвращено кресло с табличкой «Куба». В ответ на попытки представителя США урезонить его мексиканец предложил ему внимательно прочесть принятое ими решение и настоял на своем. Кресло, закрепленное за Кубой, было внесено в зал, и всем сидевшим за столом пришлось сдвинуть свои кресла, чтобы освободить для него место.

Вскоре в Пентагоне был разработан и 20 февраля 1962 года утвержден «кубинский проект», в котором октябрь 1962 года определялся в качестве срока свержения Кастро и предусматривалась возможность использования для этой цели американских вооруженных сил. Рассекречен этот документ был лишь в конце 80-х годов, но это не значит, что он не стал известен советской или кубинской разведке еще тогда, в 62-м. Через конгресс США была проведена резолюция, предоставившая президенту право предпринимать военные действия против Кубы, если это потребуется «для защиты американских интересов». На осень 1962 года были назначены учения по высадке американской морской пехоты на один из островов в Карибском море с целью «освобождения» его от мифического диктатора по имени Ортсак, а поскольку это неудобоваримое имя при чтении его с конца превращается в хорошо известное имя – Кастро, намек был более чем прозрачен.

Бывшие члены администрации Кеннеди и сейчас утверждают, что все это еще не означало, что администрацией было принято политическое решение осуществить упомянутые и другие планы, которые, дескать, разрабатывались «на всякий случай». Вместе с тем тогдашний министр обороны США Роберт Макнамара честно заявил на московской встрече: «Если бы я был кубинцем и читал эти свидетельства тайных американских действий против своего правительства, я был бы вполне готов поверить в то, что США намеревались предпринять вторжение».

Описываемые Хрущевым его переживания по поводу судьбы Кубы, натолкнувшие на мысль о размещении советских ракет для ее защиты, мне лично представляются вполне правдоподобными, особенно в свете следующего воспоминания. Работая в 1958–1959 годах в Отделе информации ЦК КПСС, который занимался анализом и обобщением внешнеполитической информации, поступавшей по линии всех ведомств, я знал, что, когда 1 января 1959 года на Кубе была провозглашена новая власть, на вопрос Хрущева о политическом лице пришедших к власти деятелей никто не мог дать вразумительного ответа. Через некоторое время из одной латиноамериканской страны пришла информация, что если не сам Фидель Кастро, то некоторые его сподвижники якобы исповедуют марксизм. Когда Хрущеву доложили об этом, его очень заинтересовала такая информация, и он с воодушевлением стал говорить, насколько это важно, если в Западном полушарии действительно появится форпост социализма. Поэтому мне казалась вполне понятной его озабоченность возникшей затем опасностью уничтожения этого форпоста.

Тот факт, что стремление не допустить такого оборота дел было для Хрущева главным мотивом при принятии решения о размещении на Кубе советских ракет, не означает, конечно, что при этом у него, а тем более у поддержавших его военных не присутствовал и расчет хоть немного подправить тем самым существовавший тогда огромный дисбаланс в пользу США по ядерным средствам, достигающим территории другой стороны. Хрущев и сам не отрицал этого, упомянув вскользь в своих воспоминаниях, что «в дополнение к защите Кубы наши ракеты подравнивали бы то, что Запад любит называть «балансом сил». Однако это соображение, судя по всему, было именно дополнительным, неглавным. Тем более не обнаружилось ничего подтверждающего имевшую хождение на Западе версию, будто Хрущев замышлял вслед за размещением ракет на Кубе, то есть приставив ядерный пистолет к виску Вашингтона, выдвинуть затем новый ультиматум по Западному Берлину. Скорее его расчет в части «подравнивания баланса сил» носил более общий характер – сделать так, чтобы Советский Союз чувствовал себя несколько более уверенно во взаимоотношениях с Соединенными Штатами.

Думается, у Хрущева было и еще одно, третье по счету соображение – психологического порядка: заставить Вашингтон «влезть в шкуру» Советского Союза, окруженного американскими базами, в том числе ракетными. Но и это соображение тем более было дополнительным к главному – озабоченности судьбой Кубы.

Суммируя свои многолетние исследования мотивов, которыми руководствовался советский лидер при размещении ракет на Кубе, американские авторы Б. Аллин, Дж. Блайт и Д. Уэлч определили их, по-моему, в целом правильно, когда написали: «Советское решение разместить на Кубе баллистические ракеты средней и промежуточной дальности, похоже, явилось ответом на три главные озабоченности: 1) ощущавшуюся необходимость удержать США от вторжения на Кубу и предотвратить уничтожение кубинской революции; 2) ощущавшуюся необходимость подправить существовавший в пользу США огромный дисбаланс по числу обеспеченных средствами доставки ядерных вооружений; 3) желание, порожденное соображениями национальной гордости и престижа, осуществить в противовес развертыванию Соединенным Штатами ядерного оружия по периметру Советского Союза «равное право» Советского Союза развернуть свои собственные ракеты на территории, примыкающей к Соединенным Штатам».

Остается открытым вопрос, каков, по мнению авторов вышеприведенной формулы, удельный вес каждого из названных трех факторов: политико-идеологического, геополитического и психологического. Но сам порядок, в котором они перечисляются, дает по крайней мере частичный ответ на этот вопрос.

Если, однако, в этой формуле содержится довольно полный, на мой взгляд, ответ на вопрос о мотивах, которыми руководствовался Хрущев, размещая ракеты на Кубе, то остается еще один вопрос: почему он решился на этот в любом случае рискованный, а как вскоре подтвердилось, и весьма опасный шаг, почему он думал, что Кеннеди проглотит такую горькую пилюлю?

Не все, но большинство американских участников кризиса и многие ученые сходятся на том, что Хрущев решился на это потому, что считал Кеннеди «слабаком», не способным на решительные контрдействия. Такое представление о Кеннеди сформировалось, мол, у Хрущева в результате того, что Кеннеди не решился довести до успешного завершения вторжение на Кубу в 1961 году, не дал должного отпора Хрущеву при встрече в Вене и затем «проглотил» берлинскую стену.

Подобной версии придерживается в своей книге «Разрыв с Москвой» и бывший советский дипломат, он же агент американской разведки А. Шевченко. Однако каких-либо убедительных свидетельств правильности этой версии ни Шевченко, ни другие ее сторонники привести не могут. Попутно замечу, что в книге Шевченко вообще мало что соответствует действительности. В ней все подчинено, во-первых, созданию гипертрофированного представления о значимости его персоны и его сверхосведомленности, а во-вторых, стремлению убедить читателя в том, будто его предательство было мотивировано идейными соображениями, хотя на деле все обстояло гораздо более прозаично. (В связи с предательством Шевченко имел место, помимо всего прочего, один неприятный для меня лично казус. Газета «Нью-Йорк таймс» допустила непростительный для такой солидной газеты «ляп»: сенсационное сообщение о работе Шевченко на американскую разведку сопроводила фотографией, на которой была изображена не его, а… моя физиономия. Кое-кто советовал мне тогда предъявить газете иск за нанесение морального ущерба, но я не стал этого делать, а, видимо, зря – по американским канонам вполне можно было заставить «Нью-Йорк таймс» раскошелиться на кругленькую сумму, которая никак не помешала бы мне в последующем, когда наступили черные дни.)

Версия же о Кеннеди как о «слабаке» никак не соответствует моему представлению о том, как на самом деле Хрущев оценивал американского президента.

В своих мемуарах Хрущев говорит о Кеннеди как о, «несмотря на молодость, настоящем государственном деятеле», и сколько бы раз ни упоминал о нем, в каждом случае употребляет такие прилагательные, как «умный», «гибкий», «мыслящий по-государственному», «трезвомыслящий», «остромыслящий»; мнение же о Кеннеди как слабом президенте в мемуарах Хрущева начисто отсутствует.

Да и откуда ему было взяться? Для того чтобы в апреле 1961 года при проведении спланированной еще предыдущей администрацией операции вторжения на Кубу вовремя остановиться, не втянуться в более широкие военные действия против Кубы, а при встрече с Хрущевым в Вене откровенно признать апрельскую авантюру ошибкой, Кеннеди надо было обладать немалым политическим мужеством, и это не могло не быть должным образом оценено советским лидером. А что касается берлинской стены, то, как об этом подробно говорилось в предыдущей главе, возведение ее в августе 1961 года на деле было вынужденным отступлением самого Хрущева от того, чем он грозил Кеннеди в Вене, когда убедился в решимости последнего отстоять права западных держав на свободный доступ и присутствие в Западном Берлине. Так в чем же здесь мог Хрущев усмотреть «слабость» президента?

О том, что Кеннеди произвел на Хрущева в Вене довольно сильное впечатление, я мог судить, в частности, и по такому факту. Во время пребывания Хрущева осенью 1960 года в Нью-Йорке на сессии Генеральной Ассамблеи ООН мне однажды пришлось зайти к нему по какому-то делу вместе с послом Меньшиковым. Возник разговор и о бывшей тогда в разгаре предвыборной борьбе между Ричардом Никсоном, которого Хрущев уже знал по встрече в Москве в предыдущем году, и Джоном Кеннеди, о котором он тогда практически не имел представления. Хрущев поинтересовался нашим мнением о вероятном исходе выборов и особенно о Кеннеди как возможном будущем президенте США. Смысл сказанного в ответ Меньшиковым сводился к тому, что Кеннеди по сравнению с Никсоном малоопытный «выскочка» и, если он и победит на выборах, хорошего президента из него не получится. Я же, в отличие от посла, охарактеризовал Кеннеди как по-настоящему умного, неординарного политика, способного на большие дела, хотя, заметил я, пока еще, конечно, трудно сказать, получится ли из него новый Рузвельт. Затем, летом 1961 года, вскоре после венской встречи, будучи в Москве в отпуске, я случайно встретил Хрущева в здании ЦК КПСС. Он куда-то торопился, но, узнав меня, бросил на ходу одну фразу: «Ты был прав в отношении Кеннеди, а Меньшиков – дурак». Кстати, об этом эпизоде я в начале 1962 года, то есть до карибского кризиса, рассказывал помощнику президента А. Шлесинджеру, о чем упоминается в его книге «Тысяча дней: Джон Ф. Кеннеди в Белом доме».

Суммируя все свои представления о советском и американском лидерах и обстоятельствах того времени, я лично склонен полагать, что Хрущев, решаясь разместить 40 ракет на Кубе, под боком у США, интуитивно надеялся не на слабые, а – как это ни странно – на сильные волевые и интеллектуальные качества молодого президента, то есть именно на то, о чем говорил потом Соренсен, допуская, что Кеннеди мог бы, проявляя благоразумие, а вовсе не слабость, смириться с размещением на Кубе и ста советских ракет при условии, если бы это делалось открыто, по-честному. Но поскольку вторая часть этого «допущения Соренсена» соблюдена советской стороной не была, то не могла сработать и первая. Иными словами, в данном случае еще раз подтвердилась истина, что в дипломатии, как и вообще в политике, важно не только то, что делаешь, но нередко еще важнее то, как делаешь. А здесь интуиции мало, здесь нужен интеллект, а при недостатке собственного, по крайней мере, умение и желание пользоваться интеллектом, знаниями и опытом других.

Семь дней и ночей кризиса

По американской историографии карибский, или кубинский, как он там называется, кризис продолжался 13 дней – с 16 октября, когда президенту было доложено об обнаружении ракет на Кубе, по 28 октября, когда было достигнуто принципиальное компромиссное решение о его урегулировании. Но для всего мира, в том числе для нас, работников посольства СССР в Вашингтоне, кризис продолжался семь дней и ночей – с того момента, когда вечером 22 октября президент Кеннеди поведал миру о своей «находке» на Кубе, и по 28 октября.

Как уже упоминалось, Москва держала руководство посольства СССР в Вашингтоне в полном неведении относительно размещения ракет на Кубе. Более того, через него, как и по другим каналам, шла целенаправленная дезинформация насчет характера советских военных поставок на Кубу.

Поэтому для посольства факт обнаружения там советских ракет средней дальности, о чем заявил Кеннеди в выступлении по радио и телевидению 22 октября (посол Добрынин был поставлен в известность об этом госсекретарем Раском за один час до выступления президента), оказался таким же громом с ясного неба, как и для всего мира.

В течение нескольких дней и после этого Москва продолжала держать посольство в темноте. Не поступило, в частности, никакой реакции на телеграмму Добрынина о беседе с Робертом Кеннеди, который пришел в посольство поздно вечером 23 октября «поговорить по душам». Разговор получился долгим и тяжелым. Со стороны Р. Кеннеди главной была тема обмана президента советским руководством, а посол, не будучи по-прежнему ориентирован Москвой, даже не имел права признать наличие советских ракет на Кубе, что делало разговор еще более крутым, если употребить модное ныне слово.

Как потом рассказывал В. В. Кузнецов, прибывший в Нью-Йорк 28 октября, отсутствие в первые дни кризиса после 22 октября каких-либо указаний или хотя бы ориентировок из Москвы объяснялось царившей там растерянностью, которая лишь прикрывалась бравыми публичными заявлениями Хрущева и составленными в таком же тоне первыми двумя его письмами Кеннеди (от 23 и 24 октября). На деле же с самого начала кризиса у советского руководства возник и с каждым часом нарастал страх перед возможным дальнейшим развитием событий.

Своей кульминации этот страх достиг, похоже, в конце дня 25 октября и в первой половине 26 октября, после чего и появилось «примирительное» письмо Хрущева Кеннеди, в котором впервые хотя в несколько витиеватой, но все же достаточно ясной форме выражалась готовность советской стороны уничтожить или удалить ракеты с Кубы, если американская сторона даст заверения о ненападении на Кубу.

В письме прямо говорилось: «Если бы были даны заверения президента и правительства Соединенных Штатов, что США не будут сами участвовать в нападении на Кубу и будут удерживать от подобных действий других, если Вы отзовете свой флот, – это сразу все изменит… Тогда будет стоять иначе и вопрос об уничтожении не только оружия, которое Вы называете наступательным, но и всякого другого оружия». И далее: «Давайте же проявим государственную мудрость. Я предлагаю: мы, со своей стороны, заявим, что наши корабли, идущие на Кубу, не везут никакого оружия. Вы же заявите о том, что Соединенные Штаты не вторгнутся своими войсками на Кубу и не будут поддерживать никакие другие силы, которые намеревались бы совершить вторжение на Кубу. Тогда и отпадает необходимость в пребывании на Кубе наших военных специалистов».

Поскольку было ясно, что советские ядерные ракеты не могли бы оставаться на Кубе без советских военных специалистов, то в своей совокупности обе приведенные выше формулировки, естественно, вызвали в Белом доме вздох облегчения. Они вполне резонно были истолкованы так, что у Хрущева нервы не выдержали и он пошел на попятную.

Тот факт, что в Белом доме правильно поняли рациональную суть письма Хрущева от 26 октября (при всей эмоциональности и сумбурности этого письма), подтверждается высказыванием Банди на московской конференции о том, что именно это письмо Хрущева было воспринято в Вашингтоне как «впервые излагающее идею размена: вывод ракет с Кубы и предотвращение вторжения на Кубу».

С моей точки зрения, Рубикон (в данном случае – убирать ли ракеты с Кубы) был перейден в Москве 26 октября, когда около пяти часов пополудни А. А. Громыко препроводил американскому послу в Москве Ф. Колеру указанное письмо Хрущева. Впереди оставался только торг о конкретных условиях вывода ракет (а затем и бомбардировщиков).

Однако в Вашингтоне кульминационным оказался следующий день, 27 октября, утром которого из Москвы поступило (а еще до этого было передано по Московскому радио) новое письмо Хрущева, в котором, с одной стороны, более четко говорилось о согласии СССР «вывести те средства с Кубы, которые Вы считаете наступательными средствами», но с другой – дополнительно к обязательству США о невторжении на Кубу, о чем говорилось в предыдущем письме, выдвигалось требование «вывести свои аналогичные средства из Турции».

Загадка двух писем Хрущева явилась основным предметом обсуждения на Исполкоме СНБ в течение 27 октября, как это видно из магнитофонной записи этого заседания, которая стала достоянием гласности в 1987 году. Многое здесь остается неясным и по сей день, поскольку, с одной стороны, за эти годы появился ряд новых устных свидетельств на этот счет и американского, и советского происхождения, а с другой – эти свидетельства не во всем совпадают и порождают новые вопросы.

Прежде чем поведать реконструированную мною картину происходившего в Москве 25 – 28 октября, в том числе мою версию появления указанных двух писем, надо коротко рассказать – на основе опубликованной записи заседания Исполкома СНБ 27 октября, – в чем, собственно, усматривалась загадочность второго письма Хрущева и почему оно вызвало накал страстей в Вашингтоне именно в этот день. Когда читаешь упомянутую запись, выявляется ряд весьма интересных моментов.

Во-первых, из документа явствует, что письмо Хрущева от 26 октября явилось для членов Исполкома СНБ приятной неожиданностью – похоже, никому из них и в голову не приходило, что в качестве условия вывода ракет СССР выдвинет единственное требование о невторжении США на Кубу.

Во-вторых, из него видно, что члены Исполкома СНБ в предшествовавшие две недели сами не раз обсуждали вариант «обмена» советских ракет на Кубе на американские ракеты в Турции. И многие из них, включая, прежде всего, президента, склонялись к такому варианту, причем считали, что СССР вряд ли удовлетворится подобным разменом и как минимум увяжет вывод ракет с Кубы с принятием его требований по Западному Берлину. Так, например, вице-президент Джонсон в ходе заседания 27 октября напомнил его участникам: «Чего мы боялись, так это того, что он [Хрущев] никогда не предложит этого [Куба – Турция], а что он захочет сделать, так это поторговаться по Берлину». А заместитель госсекретаря Дж. Болл добавил: «Мы думали, что если бы нам удалось выторговать это (вывод ракет с Кубы. – Г. К.) в обмен на Турцию, такой торг был бы нетрудной и очень выгодной сделкой». Это не помешало, однако, тому, что, когда Советский Союз сам публично выдвинул подобное предложение, большинство соратников президента сочли его неприемлемым.

В-третьих, примечательно, как ясно просматривается в записи заседания 27 октября, что президент Кеннеди, на котором лежало тяжелое бремя принятия решения, в отличие от практически всех своих советников, и в течение этого дня не исключал возможности публичной сделки по выводу советских ракет с Кубы и американских из Турции. Он считал, что мировая общественность не поймет, если США откажутся от этого предложения, а в результате дело дойдет до войны.

В-четвертых, из документа отчетливо видно, какое большое значение Кеннеди, в отличие от советского руководителя, придавал экспертным знаниям специалистов по Советскому Союзу – в данном случае прежде всего Томпсона, мнением которого по всем аспектам карибского кризиса он постоянно интересовался. Многие из членов Исполкома СНБ считают Томпсона «невоспетым героем» карибской эпопеи – именно от него исходила, как видно из документов, идея (которую потом присвоил себе Роберт Кеннеди) направить Хрущеву официальный положительный ответ на его письмо от 26 октября, обойдя в нем молчанием его письмо от 27 октября.

В-пятых, примечательно не только то, что есть в записи заседания 27 октября, но и то, что в ней отсутствует, а именно то, что президент не стал делать предметом общего обсуждения и о чем даже многие члены Исполкома СНБ узнали лишь годы спустя. Речь идет о принятии президентом Кеннеди в конце того дня, 27 октября, двух важных решений, о которых тогда был осведомлен очень ограниченный круг лиц, практически только те, кому предстояло быть непосредственными исполнителями этих решений. Первое (реализованное Робертом Кеннеди в тот же вечер в беседе с Добрыниным) предусматривало, что параллельно с направлением официального ответа на письмо Хрущева от 26 октября, в котором обходился вопрос вывода ракет из Турции, будет достигнута конфиденциальная договоренность (arrangement) об этом. А второе – поручение Раску предпринять подготовительный шаг к варианту открытой договоренности по Турции с помощью и. о. генерального секретаря ООН У. Тана на случай, если Москва не удовлетворится вариантом конфиденциальной договоренности.

Теперь о реконструированной мною картине того, как развертывались события в Москве 25–28 октября.

Направив Кеннеди поздно вечером 24 октября пространное письмо, написанное в прежнем задиристом тоне, и получив уже утром 25 октября лаконичный и твердый ответ, Хрущев понял из него, что президент не отступит от выраженного в его письме требования «восстановить существовавшее ранее положение», то есть удалить с Кубы ракеты. Хрущев поручил подготовить новое письмо, в котором допускалась бы возможность вывода ракет с Кубы или их уничтожение там при двух условиях: обязательства США о ненападении на Кубу и удаления американских ракет из Турции и Италии. Проект такого письма был подготовлен и представлен Хрущеву.

Но к концу дня 25 октября в Москву стали поступать сообщения по линии спецслужб, в том числе из Вашингтона, нагнавшие на Хрущева и других советских руководителей еще больше страха. В одном сообщении из Вашингтона, например, говорилось, что в ночь на 25 октября нашему разведчику, находившемуся в Национальном пресс-клубе, знакомый бармен[2] русского происхождения рассказал о якобы невольно подслушанном им разговоре двух известных американских журналистов. Из него будто бы явствовало, что Белым домом уже принято решение о вторжении на Кубу «сегодня (т. е. 25 октября) или завтра ночью». Для большей убедительности упоминалось, что одному из этих журналистов, Роджерсу, аккредитованному при Пентагоне, предстояло уже через несколько часов отправиться во Флориду для следования затем с войсками вторжения. Более того, в сообщении говорилось, что нашему разведчику удалось переговорить накоротке и с самим Роджерсом, догнав его на выходе из пресс-клуба, и тот, дескать, в общей форме подтвердил такую версию.

Как говорил затем в своих воспоминаниях Хрущев, он понимал, что такого рода информация вполне могла доводиться до сведения наших людей с целью нажима на Москву. Тем не менее в тот момент игнорировать ее было рискованно, тем более что практически одновременно в Москву поступили другие подлинные сообщения – о приведении вооруженных сил США в полную готовность. Эти сообщения основывались, насколько я знаю, на перехвате переданного 24 октября открытом текстом приказа о переводе Стратегического воздушного командования США (в него же входили и ракетные силы) из состояния Defcon-3, в которое оно, как и все другие командования вооруженных сил США, было приведено 22 октября из обычного для мирного времени состояния Defcon-5, в состояние Defcon-2 (впервые за послевоенную историю), что означало полную боевую готовность, включая готовность к ядерной войне.

Георгий Корниенко

Об авторе: Георгий Маркович Корниенко (1925 – 2006), советский дипломат и государственный деятель, первый заместитель министра иностранных дел СССР (1977–1986).

Тема Карибского кризиса на страницах «Правды» 1962 года

Весной 1956 года состоялся XX съезд КПСС, который определил новый вектор развития страны. В том числе партией был провозглашен переход от «холодной войны» к политике мирного сосуществования. В этой обстановке менялось и содержание СМИ, подходы к тем или иным проблемам, предпринимались попытки преодолеть диктатуру партии в деятельности прессы [1, с. 238–253].

Советский плакат того времени

Однако, несмотря на намеченный внешнеполитический курс, в октябре 1962 года отношения между СССР и США достигли критической точки: мир оказался на грани ядерной войны. Это крайнее напряжение международной политической обстановки вошло в отечественную историю как Карибский кризис.

Сегодня благодаря историкам хорошо известны не только стадии развития этого международного конфликта, но и предпосылки его возникновения [2; 15]. Однако в исследованиях, посвященных Карибскому кризису, мало внимания уделено отражению этих событий в советской прессе [3, с. 30–47]. Ученые, которые рассматривали печать как основной источник информации для народа, прибегали в основном к дескриптивному методу. Данная работа опирается, прежде всего, на результаты проведенного контент-анализа, который позволяет выявить, какая концепция реализовывалась «Правдой» при освещении Карибского кризиса. В ходе исследования было рассмотрено более 100 материалов, опубликованных в газете в сентябре-октябре 1962 года, связанных с военно-политической обстановкой на Кубе. Будучи основным печатным органом КПСС, «Правда» фактически являлась рупором официальной позиции правительства СССР.

До сентября 1962 года ситуация на Острове свободы не была главной темой в международных новостях: ей отводилось менее пятой части площади газетной полосы одного номера при общем объеме номера в 6 полос. 12 сентября было опубликовано заявление ТАСС «Покончить с политикой провокаций». От имени советского правительства США обвинялись в том, что их действия «могут ввергнуть мир в катастрофу всеобщей мировой войны с применением термоядерного оружия» [4]. Это заявление ТАСС занимает треть первой полосы и всю вторую. Оно было поддержано выступлениями представителей коллективов советских трудящихся: рабочие заводов Москвы, Ленинграда, Киева подтверждали свою готовность упорным трудом укрепить обороноспособность своей страны и братских народов [5].

Контент-анализ показал, что почти половина публикаций (44 %) о Карибском кризисе размещена в «Правде» на третьей полосе – традиционной для материалов на международную тематику. Вдвое меньше публикаций (20 %) о положении на Острове свободы можно прочитать на первой полосе, т. е. самой «читабельной» части издания. Преимущественно на ней размещались заявления Н. С. Хрущева, письма президента США Дж. Кеннеди, председателя Совета ООН.

Публикации о Карибском кризисе были призваны не только информировать населении СССР о событиях, но и давать им «верную» оценку. Поэтому о событиях на Острове свободы советские люди узнавали преимущественно от собственных корреспондентов «Правды» (почти 40 % материалов) и из сообщений ТАСС (более 20 % материалов), которые всегда транслировали официальную позицию советского правительства.

Для формирования у советского народа «правильного» представления об участниках Карибского кризиса и их роли в развитии конфликта «Правда» прибегала к замалчиванию фактов и их фальсификации. Так, 25 сентября Фидель Кастро заявил, что СССР намерен создавать на Кубе базу для своего рыболовного флота. Этот факт был освещен «Правдой» вскользь, так как в действительности эта база должна была стать прикрытием для операции «Анадырь» по размещению советских ядерных ракет на Острове свободы. Аналогичная ситуация и с материалом «Империалисты не унимаются» [9], в котором ТАСС обвиняет США в нарушении военным самолетом воздушных границ Кубы, что было расценено как «новая провокация американских империалистов» [Там же]. Однако в данном материале не было сказано ни слова о том, что американский разведчик обнаружил во время этого полета советские ракеты среднего радиуса действия на Острове свободы, что послужило причиной повышения напряженности международной обстановки.

Результаты проведенного контент-анализа позволили составить более полное представление о том, как «Правда» изображала основных участников Карибского кризиса. В рамках контент-аналитического исследования было проанализировано 70 публикаций, вышедших в период с 12 сентября по 31 октября 1962 года.

Соединенные Штаты Америки представлены «Правдой» таким образом, чтобы у советского гражданина не оставалось сомнений в их агрессивных намерениях. По словам газеты, эта страна является источником угрозы, о чем говорится в более 90 % материалов о Карибском кризисе, причем 84 % публикаций утверждают, что в наиболее опасном положении находятся Куба и СССР [5].

В качестве причины агрессии США почти в половине случаев (42 % публикаций) издание указывает новый исторический курс Кубы, примкнувшей к социалистическому лагерю. Как пишет «Правда», они «мечут громы и молнии по адресу «марксистско-ленинского режима на Кубе»», который представляет «политическую угрозу для позиций США как мировой державы» [8].

В 80 % публикаций газета предупреждает советских граждан: Соединенные Штаты уже показывали свои истинные намерения, проявляли агрессию, и сейчас они снова готовятся к нападению. «Правда» предостерегает, что по вине Соединенных Штатов может начаться новая мировая война: «…провокации, предпринимаемые правительством США, могут ввергнуть мир в катастрофу всеобщей мировой термоядерной войны» [5]. Об угрозе глобальной катастрофы как результата проводимой американской внешней политики упоминается почти в 70 % материалов.

На пороге Третьей мировой войны в публикациях «Правды» появляется сравнение действий правительства США, современного агрессора, и Гитлера, начавшего Вторую мировую войну. Газета призывает вспомнить недавний исторический опыт и учесть, что в современных условиях борьба будет еще более кровопролитной [7]. Правда, таких публикаций немного, менее 10 %.

Издание называет США «врагом», а их действия – «враждебными» в 11 % публикаций. Стоит отметить, что Соединенные Штаты были, согласно «Правде», врагами не СССР, а Кубы и мира [10].

Стоит отметить, что «Правда» не отождествляет правительство Соединенных Штатов и американский народ, который является жертвой манипуляций правящей верхушки: «…многие еще люди в США обмануты этой гнусной пропагандой. Американский монополистический капитал, владея всей печатью, радио, телевидением – всеми средствами воздействия на умы людей, держит в плену неведения американский народ и пользуется этим, чтобы обрабатывать общественное мнение в угодном для него направлении» [4]. Газета утверждает, что американцы не разделяют стремлений своего правительства [6] и обеспокоены планами президента Кеннеди по вторжению на Остров свободы: «Прежде всего, Куба ничем не угрожает нам. Я также не верю, что нам угрожают русские» [10].

Главной империалистической державе, по сообщениям журналистов, противостоит маленькая Куба, которая стремится стать независимой, идти собственным путем. «Правда» характеризует Кубу как героическую (в 23 % публикаций), революционную (18,6 %), независимую и свободную (14,3 %) страну. Чтобы иметь возможность противостоять США, Куба стала наращивать вооружение, готовиться дать отпор интервентам. Однако Соединенные Штаты использовали эти приготовления Острова свободы как предлог для начала кампании в Карибском море. «Правда» упоминает высказывания США об угрозе для них, исходящей от Кубы, почти в половине материалов. При этом газета всегда подчеркивает, что эти обвинения ложные: «Не верилось ушам своим, когда глава крупнейшей капиталистической державы с серьезным видом уверял, будто маленькая республика в Карибском море представляет собой угрозу всему американскому континенту» [Там же].

Чтобы иметь возможность защитить свой народ, отстоять свой суверенитет, Куба обратилась за помощью к государству, которое способно противостоять США, – СССР. Советский Союз не мог оставаться в стороне [4]. Об отправке на Остров свободы советских специалистов и техники «Правда» пишет почти в 20 % публикаций.

Однако промышленным оборудованием помощь СССР не ограничилась: «…по просьбе кубинского правительства, в связи с угрозами агрессивных империалистических кругов на Кубу поставляется из Советского Союза некоторое количество вооружения» [Там же]. О том, как СССР участвовал в укреплении обороноспособности Острова свободы, говорится в 25 % материалов. В подавляющем большинстве публикаций (почти в 80 %) внимание читателей было акцентировано на том, что поставляемое вооружение будет использоваться Кубой исключительно в оборонительных целях в случае нападения Соединенных Штатов. «Правда» подчеркивает, что мирной продукции и специалистов сельского хозяйства и промышленности было направлено намного больше, чем советских военных [Там же]. Но главной гарантией победы кубинцев было не вооружение, полученное от дружественно настроенных стран, а их упорство в борьбе: «Фидель Кастро не остановится ни перед чем, чтобы защитить себя и революцию» [5], – о чем говорится почти в половине материалов.

«Правда» пишет о том, что империалисты-провокаторы занесли «большую дубинку» над Кубой, а СССР встал на защиту молодой социалистической республики. Издание при освещении напряженной международной обстановки, связанной с противостоянием двух социально-политических систем, напоминает своему читателю, прежде всего, о величии отчизны и верности выбранного ею пути: «Советский Союз… показал всему миру преимущества народного, социалистического строя, при котором все делается в интересах народа. Весь мир знает, что Советский Союз – первая социалистическая страна, которая, достигнув огромного прогресса в развитии экономики, науки и культуры, первой проложила путь в космос.» [4]. В 40 % публикаций говорится о том, что СССР стоит на страже мира во всем мире и «готов со своей стороны сделать все, чтобы не допустить развязывания войны, предотвратить военную катастрофу» [11].

Советское правительство неоднократно обращалось к Кеннеди с предложением мирно урегулировать ситуацию, выносило ему предупреждения, которые должны были охладить «воинственный пыл агрессоров» [12]. Однако Хрущев не полагался только на то, что американцы одумаются после его увещеваний, упор делался на более веский аргумент – военная мощь СССР: «В современных международных условиях наличие мощного оружия, в том числе ракетно-ядерного оружия, у Советского Союза является по признанию всех народов мира решающим средством, которое сдерживает агрессивные силы империализма от развязывания мировой истребительской войны» [10]. Особый вес этому аргументу придает то, что США утратили лидирующие позиции в военном отношении и «превосходство в мощнейших средствах оружия на стороне СССР» [11], о чем упоминается почти в 10 % публикаций.

Советский Союз изображен как старший товарищ Кубы, который «не оставит в беде отважный народ Острова свободы» [4], и кубинцы знали, что они под защитой: «У нас есть верный и надежный друг – могучий Советский Союз» [11].

«Правда» убеждает своих читателей в том, что Хрущев – «выдающийся поборник» мира и разума, и только СССР обладает необходимыми ресурсами, чтобы противостоять агрессии капиталистических стран и спасти мир. А советский народ, в отличие от американского, неизменно поддерживает все решения и инициативы своего «любимого вождя» [4].

Карибский кризис, который начинался как противостояние США и Кубы из-за советских ракетных установок на Острове свободы, был квалифицирован «Правдой» как попытка ведущей капиталистической державы искоренить коммунизм и марксистско-ленинские идеи в Латинской Америке и во всем мире, начав новую мировую войну. Советский Союз был представлен спасителем всего человечества, что еще раз подтвердило, что социализм – это светлое будущее всех народов, а капитализм – отживающая агрессивная общественная формация. Соединенные Штаты – империя, которая уже утратила былую силу и разуверилась в своих идеалах, но пытается все же подчинить себе другие страны. А Куба в этой ситуации – это место, где столкнулись интересы СССР и США.

Совместными дипломатическими усилиями советского и американского правительств Карибский кризис был разрешен в конце октября 1962 года. Однако «Правда» приписывает все лавры Н. С. Хрущеву. 30 октября на первой полосе газета опубликовала блок «Трудом крепить дело мира»: рабочие из Днепропетровска, Воркуты, Риги наперебой говорят о мирной инициативе родного правительства. Здесь же были размещены речь кубинского министра Рауля Кастро «Советский Союз предотвратил развязывание мировой войны» и телеграмма Бертрана Рассела, британского ученого и общественного деятеля, подчеркнувшего исключительные великодушие и величие Н. С. Хрущева. И только в коротком заявлении премьер-министра Норвегии Э. Герхардсена, размещенном в нижнем правом углу, упоминается, что конфликт был урегулирован благодаря действиям обеих сторон[13]. Уже следующий номер газеты был на треть заполнен материалами, в которых СССР называют «умом, честью и совестью эпохи», «доблестным строителем коммунизма, мужественным борцом за мир и счастье всех людей» [14].

Фидель Кастро на советском плакате

При освещении Карибского кризиса «Правда» всецело поддерживала позицию советского правительства, публикуя не только заявления, речи, обращения его представителей, но и подкрепляя их другими материалами: высказываниями советских граждан в поддержку выбранной международной тактики, цитированием вторящих советским политикам материалов зарубежной периодики. Содержание публикаций о ситуации на Острове свободы строго контролировалось, использовались такие манипулятивные приемы, как замалчивание и искажение фактов. Несмотря на то, что в период «оттепели» СМИ была предоставлена некоторая свобода, деятельность «Правды» в сентябре-октябре 1962 года была жестко регламентирована партийными установками, что было типично скорее для довоенного периода.

Список источников

1. Беспалова А. Г. История отечественной журналистики XX – начала XXI века. Ростов-на-Дону: Изд-во ЮФУ, 2014. 352 с.

2. Бубнов В. А., Гаврилов М. В. Белые пятна Карибского кризиса. 1961–1964. СПб.: Галея Принт, 2016. 483 с.

3. Кускова С. А. Освещение Карибского кризиса американскими и советскими газетами // Медиаальманах. 2016. № 6. С. 30–47.

4. Правда. 1962. 12 сентября.

5. Правда. 1962. 13 сентября.

6. Правда. 1962. 17 сентября.

7. Правда. 1962. 2 октября.

8. Правда. 1962. 3 октября.

9. Правда. 1962. 15 октября.

10. Правда. 1962. 24 октября.

11. Правда. 1962. 26 октября.

12. Правда. 1962. 27 октября.

13. Правда. 1962. 30 октября.

14. Правда. 1962. 31 октября.

15. Язов Д. Т. Карибский кризис. 50 лет спустя. М.: Центрполиграф, 2015. 83 с.

Екатерина Анпилова

Об авторе: Екатерина Сергеевна Анпилова, Южный Федеральный Университет.

Карибский кризис на Кубе

В июне 2002 года мне на глаза попалась небольшая заметка в газете «Известия», в которой говорилось о намерении Кубы опубликовать секретные документы по так называемому Карибскому кризису 1962 года. Кризис был, пожалуй, самым острым и опасным эпизодом холодной войны, когда советско-американские взаимоотношения достигли критической черты. Стороны стояли на грани всеобщей ракетно-ядерной войны, а Куба оказалась в самом эпицентре тех событий.

Рауль Кастро и Дмитрий Язов

Для меня, непосредственного участника октябрьских событий 1962 года на Кубе, газетная информация представляла особый интерес. В коротком сообщении делалась ссылка на вице-премьера кубинского правительства Хосе Рамона Фернандеса, считавшего, что уже настало время приоткрыть завесу тайны над одним из самых непростых периодов в истории человечества. Фернандес не стал уточнять характер и содержание документов. Он лишь отметил, что их публикация будет приурочена к международной научной конференции по Карибскому кризису, провести которую планировалось в октябре 2002 года, ровно через сорок лет после тех драматических событий.

Газетная информация, насколько я могу судить, не привлекла внимания ни политического руководства нашей страны, ни дипломатического корпуса, ни Министерства обороны РФ. По крайней мере, никакой официальной реакции на это сообщение с российской стороны не последовало.

Спустя какое-то время, в середине августа, у меня в кабинете раздался телефонный звонок. Звонил генерал армии А. И. Грибков. Обменявшись приветствиями, Анатолий Иванович сразу перешел к делу:

– Дмитрий Тимофеевич, как вы смотрите на то, чтобы съездить на Кубу?

– По правде говоря, особого желания не испытываю. В апреле мы были там с Эммой Евгеньевной, отдыхали на острове Коко, посетили Плайя-Гуардо-ла-Барка и Плайя-Варадеро.

– Отдых отдыхом, – настаивал Анатолий Иванович, – а работа работой. По случаю сорокалетия Карибского кризиса в октябре в Гаване планируется проведение международной конференции. Там хотели бы видеть наших представителей.

– А есть ли решение нашего руководства? – поинтересовался я.

– Нет. Приглашение поступило не по официальной линии. Организаторы конференции – американцы. Мне позвонила Светлана Савранская из Архива национальной безопасности при Университете Джорджа Вашингтона и сообщила, что все расходы, связанные с пребыванием на конференции, американская сторона берет на себя.

Далее А. И. Грибков остановился подробнее на самой конференции. Как предполагали организаторы, в ее работе ожидалось участие ветеранов кризиса – американских, кубинских и, естественно, российских, а также видных историков и политологов этих стран. Темой Карибского кризиса Архив национальной безопасности США занимается уже давно, регулярно печатая научные бюллетени и сборники документов. Идея организации и проведения международной научной конференции в Гаване, посвященной 40-й годовщине Карибского кризиса, была воспринята в США с энтузиазмом.

Буквально через несколько дней после этого звонка я получил официальное письмо от председателя организационного комитета конференции Хосе Рамона Фернандеса с приглашением принять участие в работе этого международного научного форума. Причин отказываться от предложения кубинской стороны я не видел.

А. И. Грибков со свойственной ему энергией взялся за формирование состава российской делегации и подготовку к конференции. Безусловно, при выборе участников делегации предпочтение отдавалось тем, кто досконально знал различные аспекты Карибского кризиса. Немаловажную роль играло состояние здоровья, так как дальний перелет, сдвиг во времени и напряженная работа на конференции предполагали наличие у членов делегации недюжинного здоровья. В конце концов возглавивший делегацию Анатолий Иванович остановился на кандидатурах Г. М. Корниенко, Н. С. Леонова, С. А. Микояна, В. П. Орлова, И. А. Амосова, Л. И. Санникова и моей. Все имели самое непосредственное отношение к событиям 1962 года на Кубе и о себе в шутку отзывались как об «исторических персонажах».

Сборы были недолгими. 8 октября наш самолет вылетел из Москвы и взял курс на Париж. Георгий Маркович Корниенко, бывший первый заместитель министра иностранных дел СССР, попросил наше посольство во Франции помочь нам сделать пересадку на рейс Париж-Гавана. Эта просьба не была лишена оснований: не каждый, впервые попадающий в парижский аэропорт, может сразу разобраться в этом огромном людском муравейнике. Длинные павильоны-коридоры с десятками выходов на разные рейсы, множество разноязыких людей, анфилады магазинов и баров. Бросалось в глаза обилие полицейских.

После терактов в США 11 сентября 2001 года существенно возросли меры безопасности и в европейских странах, прежде всего в аэропортах. Тщательный досмотр багажа и личной клади дополнялся настоящими обысками некоторых пассажиров, что приводило к очередям, задержкам рейсов, вызывало явное недовольство скопившихся пассажиров.

В отличие от многих окружающих мы были абсолютно спокойны. Быстро нашли стойку, где шла регистрация на рейс Париж-Гавана. Досмотр вещей занял считаные секунды, благо мы путешествовали налегке.

Доброжелательные улыбки стюардесс, встречающих нас на входе в салон авиалайнера, мягкие удобные кресла, еле слышная спокойная музыка – все это создавало благодушное настроение.

Полет был продолжительным. Из-за сдвига во времени ночь казалась бесконечной. Чтобы скоротать время, а заодно и освежить свои знания, взял в руки справочник по Кубе.

Куба – «жемчужина» Карибского моря. Она находится в Западном полушарии, занимая архипелаг, принадлежащий к группе Больших Антильских островов. Крупнейшим островом архипелага является остров Куба, вокруг которого разбросано огромное количество островов и островков. По подсчетам специалистов, их число достигает 1600, хотя эта цифра во многом условна. Иногда островком может считаться одинокая каменистая скала на мелководье, на которой нет не только людей, но даже и растительности. В этом смысле ближе к истине, наверное, другая цифра из туристического справочника: вокруг острова Куба разбросаны 4195 маленьких островов.

Куба находится в западной части Карибского моря и в силу своего географического положения издавна была «ключом к Новому Свету». Самые близкие к Кубе территории – это остров Эспаньола, где находятся Гаити и Доминиканская Республика, лежащий в 77 километрах к востоку; Багамские острова – в 140 километрах к северо-западу; Ямайка – в 146 километрах к югу; Соединенные Штаты лежат в 180 километрах к северу и Мексика – в 210 километрах к западу.

Куба – это длинный и узкий остров, который по форме сравнивают с кайманом – одним из самых крупных пресмыкающихся семейства аллигаторов, длина которого достигает 6 метров. Именно таким кайманом выглядит Куба с воздуха, когда самолет подлетает к архипелагу. Длина острова – 1150 километров, ширина колеблется в разных местах от 32 до 210 километров, а общая длина морского побережья составляет 6 тысяч километров.

Кубинский архипелаг лежит у тропика Рака, являющегося границей субтропической зоны нашей планеты. Это определяет соответственным образом и здешний тропический пассатный климат. Солнце светит в среднем 330 дней в году. Что интересно, температура воздуха в течение года колеблется незначительно: средние температуры января – плюс 22 градуса, а августа – 28. Осадков в течение года выпадает от 800 до 2200 миллиметров. Дождливый сезон приходится на май-октябрь, когда с небес на землю обрушивается до 80 процентов годовых осадков.

Западная и центральная часть Кубы – преимущественно равнина, на юго-востоке – массив Сьерра-Маэстра (высота до 1972 метров). Основная река – Кауто, длина которой составляет 370 километров, а вот природных озер на острове вообще нет. Растительность на Кубе соответствует климатическим условиям. Большая часть территории страны – саванна, леса произрастают лишь в горах. В низменных илистых прибрежных районах находятся мангры, заросли вечнозеленых деревьев и кустарников с причудливыми надземными корнями. Во время приливов корни скрываются водой, а во время отливов обнаженные корни деревьев придают им сказочный вид.

Архипелаг омывается теплыми морскими течениями, пересекающими Карибское море в различных направлениях и образующими знаменитый Гольфстрим – «Большую голубую реку». В результате зимой температура воды в прибрежных водах достигает плюс 25 градусов, а летом – все 28. Получается, что в воде почти всегда теплее, чем на воздухе! Теплые течения формируют и незабываемый подводный мир Кубы. Знатоки говорят, что если повезет, то недалеко от побережья Кубы можно даже поймать гигантских пятиметровых марлинов весом до тонны. Вот уж раздолье было бы для наших подмосковных рыболовов!

Куба во всех отношениях – райское место. Не случайно до революции она была одним из самых привлекательных и популярных туристических курортов США. Не обходят Кубу и современные туристы из Европы и Америки, которых привлекает прежде всего уникальная природа острова, его 280 прекрасных пляжей, коралловые рифы, желтый и черный песок.

Неоднократно отдыхать на Кубе посчастливилось и мне с семьей. И хоть сейчас мы летели на Кубу не как туристы, ожидание прикосновения к чуду не покидало нас. Пока летели, успели и выспаться, и поужинать, и пообщаться. Мысли, так или иначе, возвращались к предстоящей международной встрече.

Прежде всего, мы пытались найти ответ, что от нас ждут американские организаторы и участники конференции во главе с Робертом Макнамарой, который как раз и был в 1962 году министром обороны США. Резонно было предположить, что они ждали от нас «нового мышления» – яростной критики Советского Союза и «авантюристической политики» Н. Хрущева с одновременным восхвалением «голубя мира» Дж. Кеннеди.

В паузах между разговорами вспомнились те напряженные дни октября 1962 года. Не знаю, как для других, но для меня война всегда ассоциируется с потом и кровью, унижением и смертью, вызывая жгучую ненависть к любым проявлениям зла и насилия. Наверное, это оттого, что я сам прошел через горнило Великой Отечественной, став солдатом в неполные 17 лет. Мое поколение на войне училось любить и ненавидеть, смеяться и плакать. «Хотят ли русские войны…» – это строчки о нашем поколении.

Задремав, я словно наяву отчетливо представил себе виденные много раз документальные кадры об испытании ядерного оружия. Бело-голубая ударная волна, кольцом расходящаяся от эпицентра. И затем – медленно поднимающийся черно-красный столб, формирующийся в зловещий атомный гриб. Вот он поднимается все выше и выше. Адская картина Армагеддона.

Неужели это могло быть моим последним впечатлением тогда, в 1962 году…

Очнувшись от неспокойных видений, я вновь вернулся мыслями к предстоящей конференции. Наверняка американцы отправят на Кубу намного более представительную делегацию, чем мы. Конечно, они постараются так организовать работу конференции, чтобы представить себя в роли «судей», а нас – в качестве «обвиняемых». Это было очевидно.

Вспомнились слова бывшего госсекретаря США Джеймса Бейкера:

«Распад Советского Союза предоставляет США шанс, который дается раз в сто лет, провести свои интересы и утвердить свои ценности по всему миру». В рамках этой стратегии конференция должна была стать очередным шагом для утверждения американских «ценностей». И хотя тезис об «империи зла» пустил в обиход много позже американский президент Р. Рейган, Советский Союз всегда был в представлении Вашингтона средоточием зла и угроз. Во всех бедах и трагедиях XX века всегда виновным объявлялся СССР, и Карибский кризис в этом смысле не был исключением.

А что скажем мы?

Работа предстояла нелегкая.

По мере того как мы все ближе подлетали к конечному пункту нашего путешествия, мысли от конференции переключались на Кубу. Встречи с этим прекрасным островом и его замечательными, жизнерадостными людьми всегда заставляют меня волноваться. Здесь оставлена частичка моей души. Куба стала для меня как бы второй родиной, а лозунг кубинской революции «Патриа о муэрте! Венсеремос! Родина или смерть! Мы победим!» актуально звучит в моем сердце и сегодня.

Я благодарен судьбе, что она свела меня с этой удивительной страной. В памяти всплывают картины прошлого, первое знакомство с Кубой…

Это было в конце августа 1962 года. Наш теплоход со звучным именем «Победа» прошел проливы, отделяющие родную Балтику от Северного моря, и, в соответствии с полученными перед отправлением инструкциями, в присутствии капитана теплохода и представителя КГБ я вскрыл запечатанный пакет. В пакете оказалась «Историческая справка о Кубе» и указание распечатать второй пакет после прохода через Ла-Манш. Вот тогда-то я понял, куда меня направляла судьба.

О Кубе мы знали кое-что из сообщений нашей прессы, однако все эти познания были очень общими. В «Исторической справке», подготовленной управлением спецпропаганды Главного политуправления СА и ВМФ, содержалась подробная информация о стране – ее истории и географическом положении, населении и состоянии экономики. Все это было интересно и важно, но ни на йоту не приближало нас тогда к пониманию того, зачем мы плывем на этот цветущий остров в далеком Карибском море.

Дмитрий Язов – министр обороны, на трибуне Мавзолея, рядом с Михаилом Горбачевым. Много лет спустя…

И вот теперь, ровно через 40 лет после того плавания на «Победе», вновь преодолевая Атлантику, правда, уже по воздуху, в моей памяти проходили события прошлого, этапы пройденного за эти годы пути.

Уроки Карибского кризиса

Проблемы показались нам важными, однако было очевидно, что единодушия мнений всех участников на конференции мы не достигнем. Опять встал тот же вопрос: что следует ожидать от американской стороны? Анатолий Иванович Грибков уточнил:

– Товарищ Фернандес, а кто из американцев собирается принять участие в конференции?

– От них мы ожидаем большую делегацию во главе с Робертом Макнамарой. Будут также бывшие помощники и советники Джона Кеннеди – Т. Соренсен, А. Шлесинджер, Р. Гудвин. Ожидается участие многих политологов и ученых. В общем, мероприятие должно быть интересным и полезным во всех отношениях.

Обсудив некоторые технические детали нашего участия в работе конференции, Хосе Рамон Фернандес заключил: «В вашем распоряжении есть еще полный завтрашний день, и, если вы не возражаете, мы постараемся помочь вам провести его интересно».

Несмотря на официальный характер мероприятия, обед как-то незаметно перешел в дружескую встречу давнишних знакомых. Кубинского руководителя живо интересовали последние новости из России. «Как живется простым людям? Каковы настроения населения? Как изменилась жизнь народа?» – вопросы сыпались один за другим.

Подробно рассказать о жизни в России было невозможно, но какие-то аспекты нашей действительности мы постарались описать. Среди вставших перед нашей страной проблем мы упомянули углубляющееся социально-экономическое разделение общества – катастрофический процесс обнищания большинства россиян и беспрецедентного обогащения «сливок общества», как правило, неправедными, криминальными, самыми наглыми путями.

Услышав об этом, Хосе Рамон оживился: «Вы знаете, мы, на Кубе, уже привыкли к вашим „новым русским“. Особенно они любят отдыхать в Варадеро. Там действительно все к услугам гостей: бары и рестораны, ночные клубы и дискотеки, первоклассные гостиницы и, самое главное, великолепные пляжи. Их абсолютно не интересует история и культура нашего народа, наши обычаи и традиции».

Сделав паузу, как бы вспомнив что-то, Хосе Рамон добавил: «А знаете, как эти ваши „новые русские“ посещают рестораны? Не разбираясь в сортах и марках коньяков и вин, они требуют подать им самый дорогой напиток. Какой – им все равно. Лишь бы крепкий и дорогой. Доллары летят пачками. Мне тоже кажется, что вся эта бравада – показатель неправедно нажитых денег».

Слушая комментарий кубинского руководителя, я вспомнил, как в 1997 году тоже направлялся на Кубу. Вместе со мной в одном самолете летели два бизнесмена из Хабаровска. И хотя прошло уже пять лет, при одном только воспоминании о том полете мне стало не по себе. Они были пьяны еще до посадки в самолет, увеличили дозу в аэропорту при посадке на Азорских островах, продолжили на борту самолета. В ходе всего полета над Атлантикой представители нашей хабаровской бизнес-элиты только храпели, а в гаванском аэропорту долго и тупо смотрели воспаленными, мутными глазами на разбудившую их стюардессу.

Трудно представить, каким бизнесом могут заниматься подобные горе-бизнесмены!

Конечно, не все русские подобны этим бизнесменам, не все наши туристы ассоциируют себя с героями анекдотов о «новых русских». Однако для кубинцев, сталкивающихся с российскими туристами, типичным, к сожалению, образом русского является представитель этой «элиты» с толстой золотой цепью на шее и пачками долларов в карманах…

Кстати, в том числе и из-за таких горе-бизнесменов отношения между Россией и Кубой утрачивают свой дружественный характер, сворачиваются по многим линиям. Кто от этого теряет? И мы, и кубинцы. Хотя, на мой взгляд, Россия теряет больше. Свято место пусто не бывает: на смену нам пришли западные компании, которые умеют делать бизнес по-настоящему, умеют считать деньги…

Размышления и воспоминания. Куба сегодня

Остров свободы…

Под таким именем Куба известна моему поколению. Гордая, независимая страна, расположенная под боком США, осмелившаяся бросить вызов американскому господству, американской гегемонии. Находящаяся всего в полутора сотнях километров от побережья Флориды, Куба осмелилась сказать: «Нет!» Такого позора Вашингтон не может простить Гаване уже более 40 лет. В Белый дом въезжают новые президенты, меняются американские администрации, политический климат в мире давно уже иной, но Вашингтон не снимает экономические санкции с этого крошечного государства Латинской Америки. Остров свободы продолжает свою борьбу…

Куба – это современная аграрно-индустриальная страна, население которой составляет всего чуть более 11 миллионов человек. Основная отрасль промышленности – сахарная, сахар-сырец является основным экспортным товаром. На Кубе ведется добыча никелевых, хромовых и медных руд; разработка мрамора; производство цемента, минеральных удобрений. Развиты также металлургическая промышленность, машиностроение, нефтеперерабатывающая, легкая, пищевкусовая промышленность. Сельское хозяйство в своем развитии ориентируется на выращивание сахарного тростника, цитрусовых культур, кофе, табака, ананасов, манго, бананов, овощных культур. Основная продовольственная культура – рис. Наряду с этим кубинцы занимаются скотоводством, свиноводством, птицеводством и рыболовством. На Кубе создана современная биотехнологическая промышленность по производству широкого спектра медицинских препаратов, вакцин и других лекарственных средств, что приносит государству ощутимые валютные доходы.

Энергетика современной Кубы на 60 процентов зависит от нефти, главным образом – импортируемой. Вплоть до начала 90-х годов проблема энергообеспечения решалась с помощью Советского Союза, наши специалисты даже возводили на Кубе атомную электростанцию. С развалом СССР, сворачиванием торговли России с Кубой ситуация в кубинской экономике, во многом ориентированной именно на сотрудничество с нашей страной, резко обострилась. В 1992 году Россия отказалась от завершения строительства атомной электростанции на Кубе, хотя вынуждена была еще многие годы вкладывать огромные деньги в консервацию ядерного недостроя. В 1999 году, например, на эти цели мы потратили 30 миллионов долларов.

А что же Куба?

Страна вынуждена была прибегнуть к режиму жесткой энергетической экономии и искать новые каналы получения энергии. Одним из таких каналов стал Иран, который согласился поставлять свою нефть в обмен на кубинский сахар.

Экономика Кубы так или иначе привязана к производству сахара. Более 80 процентов доходов от экспорта обеспечиваются продажей сахара.

Другими важнейшими статьями кубинского экспорта выступают никель, рыба и рыбопродукты, табак и сигары.

В прошлом внешняя торговля Кубы на три четверти ориентировалась на социалистические страны, причем на долю СССР приходилось около 60 процентов. Другими традиционными торговыми партнерами Кубы считались Испания и Япония.

Многое изменилось за последнее десятилетие на Кубе. Вынужденные трансформировать свою экономику в соответствии с политическими реальностями нового времени, кубинцы ориентируют свою экономику на развитие отношений с соседними странами, ищут новых торговых партнеров. Результат не замедлил сказаться.

В 1994 году Куба создала совместное предприятие с канадцами по модернизации никелевых заводов и импорту никелевых руд в Канаду. А ведь по добыче никелевых руд Куба считается мировым лидером! Теперь в кубинской никелевой промышленности на 75 процентов «осели» канадцы. Они же помогают кубинцам в разведке нефтяных месторождений, в том числе и на прибрежном шельфе. Недалек тот день, когда Куба из импортера нефти может стать экспортером этого стратегического сырья. Мексиканцы модернизировали нефтеперегонные заводы на Кубе для очистки своей нефти для ее последующего реэкспорта. Израильские фирмы тоже нашли свою нишу: они помогают кубинцам выращивать урожаи цитрусовых и продавать их в Европе.

Экономические санкции, наложенные США на Кубу, провокационны и несправедливы. Это понимают во всем мире, но, к сожалению, с американцами не каждая страна может ссориться. Взять, например, торговое эмбарго. По действующим в США правилам любое иностранное судно, посещающее кубинский порт, получает «желтую карточку» на посещение портов США сроком на шесть месяцев. Или взять тот же никель, который считается одним из стратегических национальных богатств Кубы. США отказываются покупать товары у любой страны мира, если при их изготовлении использовался кубинский никель. Власти США также используют все доступные им рычаги давления на развивающиеся страны, запрещая им покупать дешевый кубинский никель.

В поисках выхода из лабиринта проблем, вызванных американскими экономическими санкциями, по инициативе Фиделя Кастро сделали ставку на развитие туристической отрасли, способной быстро дать средства для решения других насущных задач.

Идеальные природно-климатические условия делают этот остров одним из лучших мировых курортов. Недаром в свое время американцы так ценили Кубу, превращенную ими в дешевую зону всех мыслимых и немыслимых развлечений, «свободную зону» казино, игорных и публичных домов, баров и ресторанов. Революционные преобразования на Кубе вызвали соответствующую реакцию американских властей, «потерявших» такое идеальное злачное место.

В США были приняты запреты не только на посещение Кубы, но и на продажу кубинских сигар. Заядлые американские курильщики из «патриотических соображений» были вынуждены отказаться от известных на весь мир крепких и душистых сигар, заменив их продукцией американских производителей.

Сказывается ли состояние кубино-американских отношений на развитии туризма на Кубе? Да, конечно. Вот только неизвестно, кто больше теряет – кубинцы или сами американцы.

В 1992 году Кубу посетили 500 тысяч туристов из Европы, Канады и стран Латинской Америки. За прошедшее десятилетие эта тенденция сохраняет свой неуклонный рост. Испанские туристические фирмы вкладывают большие деньги в строительство современных отелей на Кубе и получают неплохие дивиденды от своего бизнеса. Испанцам конкуренцию на Кубе составляют французские туристические фирмы.

Туристов даже из далекой Европы привлекает относительно дешевый отдых, комфорт, романтика и уникальные природные условия Кубы. Многочисленным туристам, попадающим в идеальные условия вечного мягкого лета, все проблемы кажутся нереальными. Постоянное солнце, обильная зелень и мягкий шум морских волн создают иллюзию вечного блаженства.

Куба сегодня – это одна из самых передовых стран мира по уровню образования. 100 процентов детей охвачены бесплатным образованием, а по числу учителей на душу населения страна занимает лидирующее положение в мире. Не только в высшей, но и в средней сельской школе сейчас идет интенсивный процесс компьютеризации.

Сам Фидель отзывается об этих процессах так: «Никогда и ни в каком другом месте не происходило такой колоссальной революции в области образования и культуры, которая превратит Кубу, с большим отрывом, в страну, имеющую самые обширные знания и самую высокую культуру в мире, упорно следующую убеждению Хосе Марти, что „свобода без культуры невозможна“».

Поразительные достижения Кубы в области образования тем более заметны на фоне социальной деградации большинства других латиноамериканских государств, где социальная пропасть между бедными и богатыми столь разительна, а социальные язвы столь многочисленны.

На Кубе сегодня социальное обеспечение охватывает 100 процентов граждан страны. Под жестким контролем государства находится проблема наркотиков. Кубинцы проповедуют здоровый образ жизни, физический, моральный и духовный. Сам Фидель подает здесь пример своему народу. Кубинское общество решительно порвало с наследием колониального прошлого – любыми проявлениями расизма, национальной дискриминацией, дискриминацией женщин.

…На мой взгляд, «потеря» Кубы является самым серьезным провалом американской внешней политики XX века, может быть, даже более значимым, чем война во Вьетнаме. Поражение в Юго-Восточной Азии с геополитической точки зрения было поражением на далекой периферии, причем вовсе не в критически важном для США регионе мира. Во Вьетнаме нет таких огромных запасов нефти, как на Ближнем Востоке.

Остров Куба – это пистолет, направленный в самое сердце Америки. Куба – это Карибский кризис, когда Вашингтон вдруг обнаружил советские баллистические ракеты, направленные на американские города. «Красная» Куба – это кошмар, который для американцев длится уже более четырех десятилетий.

В свое время Эрнесто Че Гевара провидчески сказал: «В силу простого закона тяготения маленький остров площадью в 114 тысяч квадратных километров и с населением в 6,5 миллиона человек стал во главе всей антиколониальной борьбы в Латинской Америке. Куба заняла героическую, славную и опасную позицию авангарда».

По всему было видно, что Фиделя молодежь просто обожает. Это не было показухой или игрой на публику. Для многих кубинцев Фидель – это не просто государственный деятель, лидер страны, но и безусловный авторитет. Они почитают его так же, как другие нации гордятся своими великими философами, поэтами или музыкантами.

Беседуя с молодежью, мне вспомнились события 40-летней давности, как мы в 1962 году искали по всей провинции Ориенте квалифицированного врача. Мой мотострелковый полк, только-только прибывший на Кубу, занимался обустройством, постройкой жилых зданий. И вдруг у наших воинов на теле стали появляться кровоточащие язвы. Настоящая эпидемия. Наши военные врачи, не имевшие специальных знаний, не знали, что предпринять. С трудом мы нашли квалифицированного медика, который в прямом смысле этого слова спас наш полк. Оказывается, язвы вызывались от соприкосновения с деревом, которое использовалось нами в качестве строительного материала. Пропитанное водой, это дерево становилось ядовитым. Прошедший дождь сделал этот «безобидный» строительный материал опасным для здоровья.

И вот теперь, через каких-то 40 лет, Куба не только стала лидером среди латиноамериканских государств в области медицины и здравоохранения, но и превратилась в один из наиболее авторитетных центров мировой медицинской науки. Сегодня Куба занимает одно из первых мест в мире по количеству врачей и находится в первых рядах стран с наименьшим уровнем смертности среди новорожденных. А этот показатель, кстати, является важной характеристикой уровня жизни населения.

Поездка в Мариель оказалась для нас очень важной и познавательной. Мы понимали, что хозяева всегда стараются показать гостям все самое лучшее. Кубинские товарищи показали нам медицинский университет и оздоровительный центр, которыми они гордятся и с энтузиазмом показывают своим гостям. И это говорит о многом!

Медицина и здоровье населения считаются на Кубе национальными приоритетами. Об этом говорит сам Фидель Кастро: «Научные центры страны без устали работают над тем, чтобы найти превентивные или терапевтические решения в борьбе против самых тяжелых болезней. Кубинцы будут располагать самой лучшей медицинской системой в мире, и медицинское обслуживание будет и дальше оставаться совершенно бесплатным».

Каковы бы ни были проблемы, а их сегодня на Кубе очень много, страна дорожит своим генофондом. Такое политическое руководство не может не вызывать уважения. Об этом думали мы на обратном пути в Гавану, невольно обращая наши мысли к России…

На следующий день после завтрака автобус уже ждал нас у входа в гостиницу. Не было еще и 10 часов утра, но солнце пекло вовсю, столбик термометра на двери гостиницы доходил до отметки 30 градусов. Поинтересовавшись, как прошла ночь, наш гид проинформировал нас о плане на предстоящий день. Нам было предложено совершить поездку в бывшее военное училище связи, переоборудованное ныне в центр подготовки спортсменов и тренеров большого спорта.

На этот раз наш путь лежал на юго-восток от Гаваны, в направлении населенного пункта Манагуа. Разместившись поудобнее в мягких креслах, мы наслаждались искусственной прохладой в салоне автобуса. Справа и слева вдоль дороги нескончаемой полосой тянулись плантации сахарного тростника – главного богатства Кубы. Урожай был уже убран, пожелтевшие стебли лежали на земле, но сквозь них уже пробивались новые молодые ростки. От этого вся плантация казалась желто-зеленой, а от земли под воздействием солнца и высокой влажности поднимался пар.

О Фиделе Кастро, человеке и политике

Я не знаю ни одного мастера слова, который создал бы истинный портрет Фиделя Кастро. В его облике столько наносного, столько слухов и инсинуаций сопровождают его по жизни, столько тайн связано с его именем, что отличить правду от вымысла часто бывает очень трудно. Фидель Кастро привлекает к себе внимание многих публицистов и писателей, которые, стремясь показать себя чрезвычайно сведущими, сознательно или несознательно создают новые мифы.

Эрнест Хемингуэй, судьба которого была тесно связана с Кубой, как-то сказал: «Нет на свете дела труднее, чем писать простую, честную прозу о человеке». Тем более трудно писать о великом человеке, который уже в возрасте Христа сам стал легендой и живой историей.

Тайны окружают имя Фиделя Кастро Рус с момента его появления на свет: в некоторых источниках ставится под сомнение точная дата его рождения. Официально Фидель Кастро родился 13 августа 1926 года в семье довольно богатого землевладельца в восточной кубинской провинции Ориенте. С детства мальчика отличали любознательность, жажда знаний, целеустремленность и настойчивость. Фидель был лучшим среди своих сверстников – выпускников колледжа. В характеристике на Ф. Кастро, написанной его учителями в те годы, значилось: «Отличался всегда во всех дисциплинах, связанных с литературой. Его успехи блестящи. Великолепный атлет, всегда мужественно и с гордостью защищал честь колледжа на соревнованиях. Сумел завоевать любовь и восхищение своих товарищей. Он намерен изучать юриспруденцию, и мы не сомневаемся, что он заполнит блестящими страницами книгу своей жизни. Фидель – это великолепный материал, а художник для работы с таким материалом обязательно найдется».

Удивительное предсказание! «Художник» для Фиделя Кастро действительно найдется. Им станет революция, но это произойдет позднее…

Политическое мировоззрение Ф. Кастро сформировалось в годы обучения в Гаванском университете. Юноша изучает марксистскую литературу, принимает участие в политических акциях и манифестациях. Как и в годы обучения в колледже, Фидель – лидер университетской молодежи. Один из его друзей тех лет вспоминает: «Фидель был искателем справедливости. Это был юноша очень умный, с чистым сердцем, чрезвычайно добрый, но заряженный такой жаждой деятельности, что из него мог получиться второй Хосе Марти. Но не дай бог, если этот сгусток энергии выйдет из-под контроля».

Наиболее яркий эпизод бурной революционной молодости Фиделя Кастро – это знаменитый штурм казарм Монкада 26 июля 1953 года. Акция оказалась неудачной, практически все участники штурма погибли в бою или были убиты в ходе карательных рейдов армии Батисты. Чудом Фиделю удалось избежать смерти: свирепствовавшие батистовцы пытали и насмерть добивали взятых в плен повстанцев, живьем закапывали их в землю со связанными руками.

Состоялся суд, Фидель был приговорен к 15 годам тюрьмы и, став заключенным номер 4914, был направлен вместе со своими выжившими товарищами на остров Пинос (ныне Молодежный).

Но перед тем как тюремные двери с грохотом захлопнулись за его спиной, Ф. Кастро, дипломированный юрист, выступил на суде в свою защиту. Речь «История меня оправдает!», в которой он пригвоздил к позорному столбу диктатуру Батисты и дал глубокий социально-политический анализ состояния кубинского общества, стала манифестом Кубинской революции.

«Я заканчиваю речь в свою защиту, – с вдохновением чеканил слова Фидель Кастро в зале суда, – но не поступлю так, как поступают всегда адвокаты, прося свободы для подзащитного. Я не могу просить свободы, когда мои товарищи страдают на острове Пинос в позорном заточении. Пошлите меня к ним разделить их судьбу. Ведь понятно, что честные люди либо погибают, либо сидят в тюрьме, если президентом в республике является преступник и вор.

Что касается меня, я знаю, что тюрьма будет для меня тяжелым испытанием, более тяжелым, чем для кого-либо. Она полна для меня угроз, низости и трусливой жестокости. Но я не боюсь ярости презренного тирана, который отнял жизнь у семидесяти моих братьев. Вы можете меня осудить! Это не важно! История меня оправдает!»

О неслыханно дерзком по замыслу штурме казармы Монкада в городе Сантьяго-де-Куба узнала вся Куба. Имя Фиделя Кастро прогремело на весь мир.

Под давлением общественного мнения в мае 1955 года узники острова Пинос были амнистированы. Выходя из тюрьмы, Ф. Кастро сказал корреспондентам газет, радио и телевидения: «За предоставленную нам свободу мы не отдадим ни одного атома нашей чести». Через несколько недель, когда Фидель покидал Кубу, эта же мысль рефреном прозвучала в его другом крылатом выражении: «Мы вернемся, когда сможем принести нашему народу свободу и право на достойную жизнь без деспотизма, без голода… Так как все двери для политической борьбы народа захлопнуты, перед нами не остается другого пути, чем тот, по которому шли наши предки в 1868 и 1895 годах».

Речь шла о вооруженной борьбе.

«Я буду жить где-нибудь в районе Карибского моря, – продолжал Фидель. – Из таких поездок, в которую отправляюсь теперь я, обычно не возвращаются, а если возвращаются, то после разрушения до основания тиранического режима».

В начале декабря 1956 года Фидель Кастро действительно вернулся – на небольшой прогулочной яхте «Гранма» во главе отряда молодых повстанцев-революционеров. И вновь, как и при штурме Монкада, обидная неудача. К моменту начавшегося в разных местах на Кубе вооруженного выступления отрядов Движения 26 июля яхта опоздала. Операция начала развиваться по незапланированному варианту. Вдобавок ко всему яхту засекли, и повстанцы вынуждены были спешно высадиться в неизвестном районе. Впереди было огромное многокилометровое болото с мангровыми зарослями. В некоторых местах люди утопали по грудь в грязной, вонючей жиже.

На уничтожение повстанцев были брошены регулярные войска и отряды полиции. Все дороги были перекрыты, в воздухе действовала авиация. Многие погибли или были схвачены. Лишь через месяц революционеры достигли спасительных гор Сьерра-Маэстра. Их оставалось всего двадцать два из первоначальных 82 участников. У них было лишь два автомата – первое вооружение первого отряда будущей повстанческой армии.

На протяжении более чем двухлетней войны с хорошо обученной и вооруженной армией Батисты Фидель никогда не прятался за спинами других. Из самых опасных боевых передряг он, на удивление всем, выходил цел и невредим. Вражеская разведка неоднократно засылала к «барбудос» (бородачам) агентов с одной-единственной задачей: ликвидировать лидера Движения 26 июля, физически устранить партизанского вождя.

Но все было напрасно. Какие-то высшие силы хранили Фиделя Кастро на протяжении всей его бурной деятельности. Это, кстати, породило на Кубе обилие слухов, особенно популярных среди простого населения, о том, что Фиделя не берут ни пули, ни яды, ни заговоры, ни проклятия.

О том, что это так, свидетельствует многолетняя история войны ЦРУ США против вождя Кубинской революции. Чего только не придумывали американские специалисты! Среди наиболее экзотичных проектов покушения на Ф. Кастро была попытка добиться выпадения волос из его бороды. Очевидно, в Вашингтоне сочли, что сила Ф. Кастро, как у того сказочного героя, сосредоточена в бороде. Специальный агент ЦРУ был подослан к Кастро с задачей начищать его сапоги специальным ядовитым веществом.

Не менее фантастическим был и проект Яна Флеминга, создателя знаменитого персонажа Джеймса Бонда. На Кубе распространяется слух о том, что для разоблачения Фиделя-антихриста грядет второе пришествие Иисуса Христа. В назначенный день и час бородатый актер – агент ЦРУ, провозглашая себя Христом, появится на острове. В это время на горизонте всплывет американская подводная лодка, с которой будут пускаться в небо фейерверки.

Были, конечно, и серьезные планы расправы с Фиделем Кастро. Например, в 1963 году на Кубу отправился известный нью-йоркский адвокат Джеймс Донован, которому предстояли переговоры с Фиделем Кастро об освобождении из заключения группы американских граждан. ЦРУ подготовило специальный акваланг, в баллоны которого занесли туберкулезные палочки. Ничего не подозревающий Донован должен был вручить этот «сувенир» Кастро в качестве подарка. В последний момент Донован почему-то счел этот акваланг «слишком простым» для подарка главе государства и купил другой, более современный аппарат.

Судьба всегда хранила Фиделя Кастро. Ему всегда везло. На пути ЦРУ, как это ни странно, всегда стояли какие-то случайности, которые в самый последний момент срывали тщательно спланированные операции.

Самый поразительный провал ЦРУ США в войне против лидера Кубинской революции относится к истории поездки Фиделя Кастро в Чили в 1971 году. Убийство решено было провести во время пресс-конференции. Одного из двух подкупленных охранников-автоматчиков за несколько часов до этого мероприятия свалил приступ аппендицита. Второй не решился действовать в одиночку и не нажал на спусковой крючок. Резервный вариант операции по физическому устранению Фиделя предусматривал теракт на улице во время движения кортежа машин. Грузовик, в котором было 4 тонны динамита, блокировал узкую дорогу, но взрыва по каким-то причинам не произошло.

В то же время Джон Кеннеди, американский президент, лично санкционировавший войну ЦРУ против Фиделя Кастро, сам пал жертвой то ли наемных убийц, то ли неуравновешенной личности. В ЦРУ умеют хранить свои тайны…

И все же главное в феномене Фиделя Кастро – это, конечно, не его таинственные силы-покровители, а его поразительной силы харизма. Это признают даже самые его заклятые враги. Ему дан талант завораживать, гипнотизировать любых собеседников. Он способен возбуждать и держать в напряжении огромную, миллионную толпу. Его отличают широчайшая эрудиция, мышление стратега, гибкость и ясность ума. Все это сделало Ф. Кастро вождем мирового масштаба.

Особая страница в политической биографии Фиделя Кастро – его отношение к США и отношение официального Вашингтона к нему.

Вплоть до победы революции вряд ли позицию Ф. Кастро можно назвать антиамериканской. Наоборот, США были в каком-то смысле опорой и надеждой Фиделя, там он искал сочувствия и поддержки своей борьбе.

Находясь во главе партизанской армии в горах Сьерра-Маэстра, где повстанцы обосновались после неудачной операции по высадке с яхты «Гранма», Фидель Кастро установил сотрудничество с американскими средствами массовой информации. Через американские газеты, которые с удовольствием печатали сенсационные репортажи о кубинских «барбудос» (бородачах), Фидель пропагандировал идеи революции. Журналисты и издательства получали гонорары и славу, а партизаны – известность и симпатии читателей. Благодаря американским газетам, несмотря на все старания батистовской цензуры, правда о партизанах доходила и до кубинского народа.

С середины 1957 года Фиделя Кастро стали «пасти» американские спецслужбы: под видом иностранных журналистов к партизанам добирались сотрудники ЦРУ США. В Вашингтоне накапливали материалы в досье Фиделя Кастро, изучали его взгляды и убеждения, решали возможность и целесообразность его поддержки.

Очевидно, выводы американских спецслужб оказались негативными. Ставка на «проверенного» Батисту представлялась более надежной.

Осенью 1958 года, когда революционные процессы на Кубе достигли своего апогея, малейшая провокация могла вызвать крупномасштабное вторжение американских войск, как то уже бывало неоднократно в истории страны. 25 октября 1958 года, выступая по «Радио Ребельде», Фидель Кастро заявил: «Мы предупреждаем, что Куба – свободное и суверенное государство. Мы хотим поддерживать самые дружеские отношения с США. И хотим, чтобы между Кубой и ее северным соседом никогда не возникало конфликта, который нельзя было бы разрешить, руководствуясь здравым смыслом и принимая во внимание права народов.

Однако если государственный департамент США и дальше будет потворствовать интригам Смита и Батисты и совершит непоправимую ошибку, прибегнув к иностранной агрессии против суверенитета нашей страны, мы знаем, как защитить ее с честью. Есть долг перед Родиной, который мы выполним любой ценой. Угрозы, которые содержатся в ваших последних заявлениях, не делают чести такой большой и могущественной стране, как США. Угрозы могут подействовать на трусливый и покорный народ, но они никогда не запугают людей, готовых умереть, защищая свой народ».

Американцы не поддержали Фиделя Кастро. Когда же он пришел к власти, Вашингтон делал все возможное, чтобы сломать, покорить бородача-бунтаря. И – просчитались.

В апреле 1959 года Фидель Кастро совершил первую свою зарубежную поездку после победы революции – в США. Несмотря на неофициальный статус поездки, Фидель имел возможность встретиться и пообщаться со многими политиками и влиятельными лицами своего великого соседа: госсекретарем К. Гертером, сенаторами Дж. Кеннеди и У. Фулбрайтом. Именно тогда будущий президент США Дж. Кеннеди и Ф. Кастро впервые в жизни посмотрели друг другу в глаза.

Главный вопрос, который на всех уровнях задавали Фиделю в США, был везде одинаковым – является ли он коммунистом. И Фидель искренне отвечал: «Нет!» Кубинский лидер говорил о развитии отношений с США, о перспективах взаимной торговли, но постоянно подчеркивал твердость своей позиции по вопросу независимости Кубы. Но именно это как раз и не устраивало Вашингтон.

Президент США Дуайт Эйзенхауэр отказался от встречи с Ф. Кастро, выразив тем самым официальную позицию Белого дома. Однако это нимало не смутило бородатого команданте.

В сентябре 1960 года в Нью-Йорке проходила юбилейная XV сессия Генеральной Ассамблеи ООН, на которую прибыли руководители стран – членов этой международной организации. Фидель Кастро представлял Кубу. И вот тут-то начались его приключения в США.

Размышления о кризисе

Выступление Роберта С. Макнамары на конференции в Гаване 11 октября 2002 года.

– Господин президент! Разрешите мне от лица всех присутствующих здесь поблагодарить вас лично за возможность нам здесь собраться…

Многие годы я считал, что Кубинский ракетный кризис был самым блестящим примером политическою урегулирования конфликта за последние пятьдесят лет. Я и сейчас полагаю, что действия президента Кеннеди в решающие моменты кризиса помогли предотвратить ядерную войну. Вместе с тем я также понял, что, как бы умно ни вели себя политики на протяжении этих необычайных тринадцати дней – с 16 по 28 октября 1962 года, все же мы избежали ядерной войны буквально чудом. Да, нам повезло. Но чуда бы не было, и мы бы не пережили эти тринадцать дней, если бы президент не определял и не направлял поведение своих советников во время кризиса. И этот фактор президентского влияния начал работать буквально в первые же минуты утром в четверг, 16 октября, когда Макджордж Банди, помощник по национальной безопасности, сообщил президенту о том, что у нас есть фотографии комплексов ядерных ракет на Кубе, находящихся в стадии развертывания. Эти баллистические ракеты среднего и промежуточного радиуса действия, доставленные на Кубу под покровом тайны и с использованием искусной дезинформации, могли бы, в случае приведения их в боевую готовность, доставить ядерные заряды к любому крупному городу Восточного побережья США, угрожая жизни 90 миллионам американцев.

Подобная советская акция была для нас неожиданностью. Кстати, в течение лета и ранней осени 1962 года мы слышали из уст различных советских официальных лиц, включая министра иностранных дел Андрея Громыко, что на Кубе нет советских ядерных ракет и что Москва не собирается их там развертывать. В результате этих заверений мы не обсуждали и не формулировали наши действия в случае подобного хода событий.

Президент сразу же понял, что нам необходимо заставить Советский Союз убрать ракеты. 4 сентября он выступил с заявлением, в котором говорил о том, что хотя он не ожидает размещения советских ракет на Кубе, но должен заявить, что в случае такого размещения «возникнут серьезнейшие проблемы». Президент знал, что он должен действовать в соответствии с этим заявлением. Однако он также знал, что начать военные действия с целью устранения ракет – это значило бы создать огромный риск для всех сторон в конфликте – как для США, так и для СССР и Кубы. Поэтому главным для него и для его советников был вопрос: каким образом убрать эти ракеты и при этом избежать войны?

С этой целью президент Кеннеди, ознакомившись с фотографиями утром 16 октября, в течение первого же часа принял три крайне важных решения.

Первое. Он решил, что только лишь ограниченный круг высших должностных лиц в Госдепартаменте, министерстве обороны, Белом доме и аппарате Совета национальной безопасности будут информированы о наличии ракет на Кубе. Нас, посвященных, было пятнадцать человек – так называемый Исполнительный комитет Совета национальной безопасности, или сокращенно Экском. Мы составляли круг, с которым президент советовался в период кризиса.

Второе. Президент проинструктировал членов Исполнительного комитета не делиться информацией со своими заместителями и помощниками, чтобы ни пресса, ни конгресс, ни американская публика не узнали бы о создавшейся ситуации, пока президент не будет готов на нее отреагировать.

Третье. Президент срочно созвал Исполнительный комитет и попросил его членов без своего участия сформулировать возможные варианты ответа на советскую угрозу и обсудить все за и все против для каждого возможного варианта. Президент попросил нас не выполнять наши рекомендации до тех пор, пока все члены Экскома не придут к единогласному решению о том, как именно действовать, или пока не станет ясно, что мы не в состоянии прийти к единогласному мнению. Он дал нам неограниченное время для обсуждения.

Ни одно другое решение, которое США приняли впоследствии по Кубинскому ракетному кризису, не повлияло так на его мирный исход, как эти первые три решения президента Кеннеди. Эти решения очертили параметры и ограничили спектр американских действий в последующие дни. Они исключили возможность немедленной, спонтанной, эмоциональной реакции.

К исходу недели, после нескольких дней дебатов, Экском пришел к единству мнений относительно двух альтернативных способов действий и представил их на рассмотрение президента.

Первым вариантом был военно-морской «карантин» Кубы с целью предотвращения дополнительных советских военных поставок.

Второй вариант предполагал воздушную атаку, за которой почти наверняка следовало вторжение сил США на Кубу.

Президент назначил обсуждение этих вариантов на воскресенье, 21 октября. Встреча состоялась в Овальном кабинете в той части Белого дома, где жила семья президента. Эту встречу я помню ясно. На ней присутствовало семнадцать-восемнадцать человек, включая нескольких ветеранов из предыдущих администраций – Дина Ачесона и Джека Макклоя.

Президент попросил генерала Максвелла Тейлора, начальника Объединенного комитета начальников штабов, представить собравшимся вариант воздушного удара и возможного вторжения. Затем он попросил меня представить аргументы против военных действий и в пользу карантина.

Выслушав эти два сообщения, президент спросил каждого из нас, по очереди, какой из двух вариантов мы бы предпочли. Большинство высказалось за то, чтобы атаковать Кубу.

Президент Кеннеди обратился к генералу Уолтеру Суини, командующему Тактическим авиационным командованием ВВС США, которому предстояло руководить атакой, и спросил его, следует ли ему, президенту, санкционировать такой вариант действий. Он спросил генерала Суини, сможет ли тот гарантировать, что его силы уничтожат все советские ракеты, развернутые на Кубе. Речь шла о массированной атаке: 1080 самолетовылетов против ракетных баз на Кубе в первый же день (это превышает число самолетовылетов, совершенных силами НАТО в любой из дней во время конфликта 1999 года в Косове).

После ответа Суини я был готов его расцеловать. Он сказал президенту: «Мы располагаем лучшими ВВС в мире. Никто не сможет лучше нас выполнить эту работу. Но могу ли я сказать, что одна или две ракеты или ядерные боеголовки ни при каких обстоятельствах не уцелеют и не смогут быть применены после нашей атаки? Нет, господин президент, такого я обещать не могу».

Какой ответственный президент возьмет на себя риск принять решение, ведь если хотя бы одна ядерная боеголовка разорвется над американским городом, погибнет беспрецедентное число американских граждан! После ответа Суини президенту я уже знал, что в любом случае мы начнем с карантина. И действительно, карантин вокруг Кубы вступил в силу в 10 часов утра в среду 24 октября.

К субботе, 27 октября, советский лидер Никита Хрущев все еще не обнаруживал намерения убрать ракеты. Весь этот день Экском обсуждал наши дальнейшие действия. В это время ЦРУ сообщило, что, по его мнению, ядерные боеголовки для ракет еще не были доставлены на Кубу. Насколько я припоминаю, эксперты ЦРУ считали, что первая партия боеголовок находится на борту судна «Полтава», которое должно было достичь побережья Кубы через несколько дней. Разведывательная аэрофотосъемка информировала нас о том, что строительство ракетно-пусковых комплексов стремительно приближается к завершению. Это значило, что, если мы хотим их атаковать, мы должны сделать это до того, как они будут приведены в боевую готовность. В противном случае был бы риск вызвать ответный советский удар по территории США в случае, если одна или более ракеты уцелеют после воздушной атаки.

В 4 часа пополудни 27 октября генерал Тейлор сообщил президенту, что Объединенный комитет начальников штабов рекомендует нанести воздушный удар утром в понедельник 29 октября и приступить к вторжению на Кубу через семь дней после этого. Большинство невоенных советников президента придерживались той же точки зрения.

К исходу пятницы 26 октября и затем рано утром в субботу 27 октября от Хрущева пришло два послания.

Первое письмо, длинное и путаное, было, казалось, написано человеком, находящимся в состоянии сильнейшего стресса. В то же время оно довольно красноречиво обрисовало ту жесткую дилемму, перед которой мы стояли. Позволю себе привести несколько выдержек из этого замечательного письма:

«Все нуждаются в мире, и капиталисты, если они не лишились рассудка, и, еще более, коммунисты».

«Война – наш враг и бедствие для всех народов».

«Если война начнется, остановить ее будет не в нашей власти, ибо такова логика войны. Я участвовал в двух войнах и знаю, как война может пронестись по городам и селам, сея повсюду смерть и разрушение».

«Я думаю, Вы согласитесь со мной, что мы не должны уступать давлению извне, необходимо удерживать контроль».

«Если люди не проявят мудрости, то, в конце концов, они столкнутся как слепые кроты и начнется взаимное уничтожение».

«Если Вы не потеряли самообладание, господин президент, то и мы, и Вы должны прекратить тянуть на себя концы каната и туже затягивать узел войны, потому что чем больше мы будем тянуть его в разные стороны, тем туже будет затягиваться узел. И может наступить момент, когда этот узел затянется так туго, что даже тот, кто его затянул, не будет в силах его развязать. И тогда придется этот узел разрубать».

«И не мне объяснять Вам, чем это будет чревато, так как Вы сами прекрасно понимаете, какие ужасные силы находятся в распоряжении наших стран. Давайте не только перестанем перетягивать канат. Давайте также начнем развязывать этот узел. Мы к этому готовы».

Письмо заканчивалось предложением, которое нас полностью устраивало: если мы гарантируем ненападение на Кубу, Хрущев уберет с Кубы ракеты.

Второе послание, как показалось нам, было составлено сторонниками жесткой линии в Политбюро. Хуже того, это письмо попало в прессу до того, как его получили мы. В этом письме, поступившем к нам утром в субботу, 27 октября, утверждалось, что советские ракеты останутся на Кубе, пока мы не уберем ракеты «Юпитер» из Турции (Хрущев называл их «аналогичными» ракетами). Это письмо серьезно осложнило ситуацию как раз в тот момент, когда истекало время для принятия решения до того, как ракеты на Кубе не будут приведены в боевую готовность. Турция, член НАТО, была решительно против того, чтобы убрать натовские ракеты, развернутые на ее территории. Многие другие члены НАТО заняли такую же позицию.

Президенту Кеннеди и большинству членов Экском стало ясно, что мы должны ответить на второе письмо. Оно уже стало достоянием гласности. И оно пришло к нам вслед за письмом, которое я ранее цитировал. Это был весьма критический момент. Если бы мы просто отвергли предложение Хрущева о размене ракет, мы бы быстро свели на нет возможность убрать ракеты с Кубы мирным образом.

В этой ситуации Луэллин (Томми) Томпсон, бывший посол в Москве и человек с огромным опытом общения с советским руководством и лично с Хрущевым, предложил проигнорировать второе письмо, содержавшее неприемлемую для нас сделку, и ответить на первое письмо. Мы подходим к, быть может, самому важному обмену мнениями в правительстве США на протяжении кризиса и, учитывая опасность момента, к одной из важнейших дискуссий за всю холодную войну. Приведу выдержки из записи с магнитной пленки, записанной Кеннеди:

Президент Кеннеди: «Нам, видимо, не удастся убрать эти ракеты с Кубы в любом случае… Я имею в виду – посредством переговоров… Я думаю, Томми, можно не сомневаться в том, что теперь, когда он обнародовал свою позицию, он от нее не отступит. Он не уберет их с Кубы».

Луэллин Томпсон: «Я не согласен с вами, господин президент. Я думаю, что у нас еще есть шансы настоять на нашей линии».

Президент Кеннеди: «Он может отступить?»

Луэллин Томпсон: «Для Хрущева самое важное, по моему мнению, сказать: „Я спас Кубу, я предотвратил вторжение“. Это ему позволит сохранить лицо, если он захочет это сделать. Насчет Турции он нас прощупывает, но это можно обсудить потом».

Президент Кеннеди: «Хорошо».

Меня до сих пор трясет, когда я читаю эти строчки. С одной стороны – президент, чье время принимать решение истекало, который искал возможность для мирного разрешения кризиса, но был смущен противоречием между двумя посланиями Хрущева. С другой стороны – Томми Томпсон, в ранге старшего чиновника дипломатической службы, но низший по должности среди членов Экском. Однако вера президента в экспертные знания Томми, в его способность «вжиться» в ситуацию, в которой находились Хрущев и все руководство в Москве, была столь высока, что он оставил этот вопрос за Томми, под его ответственность. И Томми оказался абсолютно прав. Я благодарю Бога за то, что у нас был президент, который твердо решил найти невоенный выход из кризиса, и что рядом с ним находился такой советник, как Томми, знающий образ мыслей нашего советского противника.

К субботе 27 октября 1962 года события начали выходить из-под контроля Москвы и Вашингтона. К примеру, утром этого дня разведывательный самолет U-2 был сбит над восточной частью Кубы. Хрущев решил, и совершенно справедливо, что мы расценим это как намеренную эскалацию конфликта. В действительности, как мы теперь знаем из свидетельства генерала Грибкова и других, U-2 был сбит в результате настояний кубинцев, с санкции генерала Степана Гречко, вопреки приказу Хрущева из Москвы.

Примерно в это же время еще один U-2, который осуществлял забор проб воздуха над Аляской, нарушил воздушную границу Советского Союза. Мы были озабочены тем, что советское руководство решит – хоть и ошибочно, но весьма логично, – что этот U-2 выполняет миссию по фотографированию советских военных объектов накануне воздушного удара по советской территории.

Это были события, о которых мы знали в то время и которые вселяли в нас тревогу. Но лишь тридцать лет спустя мы узнали от генерала Грибкова в январе 1992 года на конференции в этом же помещении в Гаване, что еще до вступления карантина в действие Советскому Союзу удалось доставить на Кубу не только стратегическое, но и тактическое ядерное оружие – общим числом 162 боеголовки. Если бы президент санкционировал воздушный удар и вторжение на Кубу, силы вторжения вызвали бы на себя ядерный удар, и это бы, в свою очередь, вызвало ответный ядерный удар со стороны США.

Джон Кеннеди и Андрей Громыко

В январе 1992 года на конференции в Гаване американская сторона была шокирована этой информацией. Во время той конференции я задал президенту Кастро три вопроса:

1. Знали ли вы, что ядерные боеголовки находятся на Кубе?

2. Если знали, рекомендовали бы вы их применить?

3. Если бы ядерное оружие было использовано, каковы были бы последствия для Кубы?

Ответ президента Кастро поверг меня в трепет.

Я процитирую этот ответ, опубликованный в книге «Куба на краю пропасти», которая у всех у вас есть и которая содержит полный отчет о конференции 1992 года. Страницы 250–252.

Президент Кастро тогда ответил: «Итак, мы исходили из того, что если начнется вторжение на Кубу, то разразится ядерная война. Мы были уверены в том… что нам придется заплатить высшую цену, что мы исчезнем… Был ли я готов использовать ядерное оружие? Да, я был согласен на использование ядерного оружия…»

Но к чему бы привел такой конфликт? Ответ, я считаю, ясен – к полной катастрофе не только для Кубы, но и для Советского Союза, для моей страны, а также и для всего мира.

Вот почему я решил приехать в Гавану еще раз после того, как я уже принял участие в пяти предшествующих конференциях по этому кризису. Я хотел бы узнать, насколько это возможно, еще больше о степени ядерной опасности в октябре 1962 года; о факторах, которые породили эту опасность; о причинах, позволивших нам избежать катастрофических последствий; о том, что могло бы произойти, но, к счастью, не произошло; и о тех уроках, которые могли бы помочь тем из нас, кто хочет снизить риск ядерной катастрофы в XXI веке.

С этой целью я бы хотел поставить перед конференцией тринадцать вопросов, требующих, но моему мнению, дополнительного рассмотрения и анализа на протяжении предстоящих двух дней.

1. Воздействие ядерного баланса сил. Действительно ли советские руководители верили в то, что, развертывая ракеты средней и промежуточной дальности на Кубе, они существенно меняют военное соотношение сил между Варшавским договором и НАТО? Если верили, то почему? Разве они не понимали, что до развертывания ракет на Кубе США имели потенциал сдерживания, но не имели возможности нанести «обезоруживающий первый удар»? Развертывание ракет на Кубе никак не изменило эту ситуацию.

2. Ответ США. Как, по мнению советского руководства и кубинцев, США должны были бы отреагировать на размещение ракет на Кубе?

3. Зачем размещать тактическое ядерное оружие? Было ли оно развернуто для сдерживания сил вторжения? Если так, то каким образом это оружие могло сдерживать, если мы ничего не знали о его наличии на острове во время кризиса? И в какой момент боеголовки тактических ядерных систем прибыли на Кубу?

4. Использование тактического ядерного оружия. Каковы были советские планы использования тактического ядерного оружия в случае вторжения сил США на остров?

5. Ответ США на советское использование тактического ядерного оружия. Какую реакцию США ожидало советское и кубинское руководство в случае применения этого оружия?

6. Советский ответ. Если бы ответ США был таким, что в его результате, как выразился президент Кастро, Куба «исчезла» бы, ответил бы Советский Союз ядерным ударом с Кубы или с собственной территории?

7. Советская стратегия. Продумало ли советское руководство заранее ответы на вопросы со 2-го по 6-й?

8. Ядерная война на море. Лишь в этом году, сорок лет спустя, я узнал во время поездки в Москву о том, что в октябре 1962 года была реальная угроза ядерной войны на море. Я бы хотел услышать от советских подводников, в какой ситуации они находились в то время, когда мы гонялись за ними по всей Атлантике. Каковы были их инструкции в отношении обычных торпед и торпед, оснащенных ядерными головками? И были ли ситуации, когда они могли выпустить ядерную торпеду по американским кораблям, которые сбрасывали на них глубинные бомбы?

9. Потеря контроля. Чувствовали ли лидеры в Москве и Гаване (как руководство в Вашингтоне), что события начинают выходить из-под контроля в субботу 27 октября? Если да, то какие события в наибольшей степени внушали им такое чувство?

10. Советско-кубинские разногласия. Существовали ли существенные разногласия между советской стороной и кубинцами непосредственно перед кризисом, во время кризиса и после него? Должен признаться, что в то время мы, советники президента Кеннеди, не задумывались об этом. Но сейчас мне становится ясно, что подобные разногласия могли бы повысить риск перерастания кризиса в войну, даже в ядерную войну.

11. Вывод ракет. Почему Хрущев заявил о решении выводить ракеты по радио с московской радиостанции?

12. «Два письма». Почему мы получили от Хрущева два послания, одно в пятницу, 26 октября, и одно – в субботу, 27 октября. Когда было написано «пятничное послание» – до или после «субботнего послания»?

13. Последствия кризиса для Хрущева. Привело ли решение Хрущева вывести ракеты, бомбардировщики и тактические ядерные боеголовки к его смещению? И думал ли он о такой возможности, когда принимал это решение?

Надеюсь, что вечером мы все вместе подумаем над этим и завтра утром встретимся для обсуждения тех уроков, которые можно извлечь из ракетного кризиса, – уроков, которые могли бы снизить риск ядерной войны. Это является важнейшей задачей для мира, в котором находится 20 тысяч ядерных зарядов. Ведь использование лишь 400–500 из них может привести к гибели целых наций.

Вопросы, поставленные в докладе Роберта Макнамары, действительно были важными. Главная мысль, проходившая через весь доклад, заключалась в том, что позицию американской стороны характеризовали взвешенность, ответственность, осторожность, а позицию СССР (а заодно и Кубы) – авантюризм и безответственность. Это, конечно, необъективный анализ, но очень характерный для американцев.

Дмитрий Язов

Об авторе: советский и российский военачальник, фронтовик Великой Отечественной. В 1962 году служил на Кубе. Министр обороны СССР (1987–1991). Маршал Советского Союза (28 апреля 1990).

Кубинский ракетный кризис: как США играли в русскую рулетку с ядерной войной

Президента Кеннеди часто хвалят за то, что он справился с кризисом. Реальность такова что он пошел на ошеломляющий риск чтобы навязать американскую гегемонию. Мир замер 50 лет назад, в последнюю неделю октября, с того момента, как он узнал, что Советский Союз разместил ядерные ракеты на Кубе, до тех пор, пока кризис не был официально завершен-хотя, только официально.

Представление о том, что мир стоит на месте, принадлежит Шелдону Стерну, бывшему историку Президентской библиотеки Джона Кеннеди, который опубликовал авторитетную версию записей заседаний исполкома, где Кеннеди и его близкий круг советников обсуждали, как реагировать на кризис. Заседания были тайно записаны президентом, что может свидетельствовать о том, что его позиция на протяжении всех записанных заседаний была относительно умеренной по сравнению с другими участниками, которые не знали, что они говорят с историей. Стерн только что опубликовал доступный и точный обзор этой критически важной документальной записи, окончательно рассекреченной в 1990-х годах. Я буду придерживаться этого здесь. «Никогда ни до, ни после, – заключает он, – выживание человеческой цивилизации не ставилось на карту в течение нескольких коротких недель опасных дискуссий», кульминацией которых стала неделя, когда мир замер.

У глобального беспокойства были веские причины. Ядерная война была слишком неизбежна-война, которая могла бы «уничтожить Сеесовался, доживет ли он до следующей субботней ночи, и позже признал, что «нам повезло» – едва ли.

Более пристальный взгляд на то, что произошло, добавляет мрачные обертоны к этим суждениям, с отзвуком к настоящему моменту.

«Самый опасный момент»

Есть несколько кандидатов на «самый опасный момент». Один из них – 27 октября, когда американские эсминцы, охранявшие карантинную зону вокруг Кубы, сбрасывали глубинные бомбы на советские подводные лодки. Согласно советским отчетам, сообщенным Архивом национальной безопасности, командиры подводных лодок были «достаточно напуганы, чтобы говорить о стрельбе ядерными торпедами, мощность которых в 15 килотонн взрывчатого вещества приближалась к бомбе, разрушившей Хиросиму в августе 1945 года».

В одном случае решение о приведении ядерной торпеды в боевую готовность было отменено в последнюю минуту вторым капитаном Василием Архиповым, который, возможно, спас мир от ядерной катастрофы. Нет никаких сомнений в том, какой была бы реакция США, если бы торпеда была выпущена, или как русские отреагировали бы, когда их страна превратилась в дым. Кеннеди уже объявил наивысшую ядерную тревогу за короткое время до запуска (Defcon 2), что санкционировало «самолетам НАТО с турецкими пилотами… [или другие]… взлететь, долететь до Москвы и сбросить бомбу», по словам стратегического аналитика Гарвардского университета Грэма Эллисона, в области иностранных дел.

Другой кандидат – накануне, 26 октября. Этот день был выбран в качестве «самого опасного момента» пилотом B-52 майором Доном Клоусоном, который пилотировал один из этих самолетов НАТО и дает потрясающее описание деталей миссий Chrome Dome (CD) во время кризиса: «B-52 находятся в боевой готовности» с ядерным оружием «на борту и готовы к использованию». 26 октября был день, когда» нация была ближе всего к ядерной войне», пишет Клоусон в своих» непочтительных анекдотах пилота ВВС», это то, что экипаж должен знать? В тот день сам Клоусон был в хорошей позиции, чтобы спровоцировать вероятный смертельный катаклизм. Он приходит к выводу, что:

– Нам чертовски повезло, что мы не взорвали мир – и не благодаря политическому или военному руководству этой страны.»

Ошибки, путаница, почти несчастные случаи и непонимание руководства, о которых сообщает Клоусон, достаточно поразительны.

По словам генерала Дэвида Бурчинала, директора отдела планирования штаба ВВС в штабе ВВС, в воздухе находилось около трети всех сил. Устная история генерала Бурчиналя не менее поразительна и свидетельствует о еще большем презрении к гражданскому командованию. По его словам, капитуляция России никогда не вызывала сомнений. Операции были рассчитаны на то, чтобы дать русским кристально ясно понять, что они едва ли даже конкурировали в военном противостоянии и могли быть быстро уничтожены.

Из записей исполкома Стерн заключает, что 26 октября президент Кеннеди «склонялся к военным действиям по ликвидации ракет» на Кубе, за которыми, согласно планам Пентагона, должно было последовать вторжение. Тогда стало очевидно, что этот акт мог привести к окончательной войне, и этот вывод был подкреплен гораздо более поздними сведениями о том, что было развернуто тактическое ядерное оружие и что силы России были намного больше, чем сообщала американская разведка.

В 6 часов вечера 26 октября, когда заседания исполкома подходили к концу, пришло письмо от премьер-министра Хрущева непосредственно президенту Кеннеди. «Послание Хрущева казалось ясным», – пишет Стерн:

– Ракеты будут сняты, если США пообещают не вторгаться на Кубу».

На следующий день, в 10 утра, президент снова включил секретную ленту. Он прочел вслух только что врученный ему отчет телеграфной службы:

«Премьер Хрущев сказал президенту Кеннеди в сегодняшнем послании, что он выведет наступательное оружие с Кубы, если Соединенные Штаты выведут свои ракеты из Турции».

Это были ракеты «Юпитер» с ядерными боеголовками. Вскоре отчет был заверен. Хотя комитет воспринял это как неожиданный гром среди ясного неба, на самом деле это было ожидаемо: «мы знали, что это может произойти в течение недели», – сообщил им Кеннеди. Отказаться от общественного согласия было бы трудно, понял он. Это были устаревшие ракеты, уже намеченные к выводу, которые должны были быть заменены гораздо более смертоносными и фактически неуязвимыми подводными лодками «Полярис». Кеннеди признал, что он окажется в «невыносимом положении, если это станет предложением [Хрущеву]», и потому, что турецкие ракеты были бесполезны и все равно выводились, и потому, что «любому человеку в ООН или любому другому разумному человеку это будет казаться очень честной сделкой».

Серьезная дилемма

Поэтому планировщики столкнулись с серьезной дилеммой: у них на руках были два несколько отличающихся друг от друга предложения Хрущева покончить с катастрофической войной, и каждое из них показалось бы любому «здравомыслящему человеку» честной сделкой. Как же тогда реагировать?

Одна из возможностей состояла бы в том, чтобы вздохнуть с облегчением, что цивилизация может выжить, охотно принять оба предложения и объявить, что США будут придерживаться международного права и устранят любую угрозу вторжения на Кубу; и продолжить вывод устаревших ракет в Турции, продолжая, как планировалось, модернизировать ядерную угрозу против Советского Союза до гораздо большей, конечно, только часть глобального окружения России. Но это было немыслимо.

Основная причина, по которой подобная мысль не могла прийти в голову, была изложена советником по национальной безопасности Макджорджем Банди, бывшим деканом Гарварда и, по слухам, самой яркой звездой на небосклоне. Мир должен понять, что» нынешняя угроза миру не в Турции, а на Кубе», где ракеты направлены против нас. Гораздо более мощные американские ракетные силы, нацеленные на гораздо более слабого и уязвимого Советского врага, вряд ли могут рассматриваться как угроза миру, потому что мы хороши, как могли бы засвидетельствовать многие люди в Западном полушарии и за его пределами – среди многих других, жертвы продолжающейся террористической войны, которую США вели тогда против Кубы, или те, кто был охвачен «кампанией ненависти» в арабском мире, которая так озадачила Эйзенхауэра (хотя и не Совет национальной безопасности, который ясно объяснил это).

И, конечно, идея о том, что США должны быть ограничены международным правом, была слишком нелепой, чтобы заслуживать рассмотрения. Как недавно объяснил уважаемый либеральный комментатор Мэтью Иглесиас, «одна из главных функций международного институционального порядка состоит именно в том, чтобы узаконить применение смертоносной военной силы западными державами» – имеется в виду США, – так что было бы «удивительно наивно», даже довольно «глупо» предполагать, что США должны подчиняться международному праву или другим условиям, которые мы навязываем бессильным.

«Только однажды на этих почти тысяче страниц документации американский чиновник поднял нечто, напоминающее слабое моральное возражение против спонсируемого правительством США терроризма».

Один из сотрудников Совета национальной безопасности предположил, что рейды, которые являются «случайными и убивают невинных людей… могут означать плохое освещение в прессе в некоторых дружественных странах».

Без ведома общественности…

Мы могли бы оказаться «в еще худшем положении», если бы мир знал больше о том, что делали США в то время. Только недавно стало известно, что шесть месяцев назад США тайно разместили на Окинаве ракеты, практически идентичные тем, которые русские позже отправили на Кубу. Они, несомненно, были нацелены на Китай в момент обострения региональной напряженности. Окинава остается главной наступательной военной базой США, несмотря на ожесточенные возражения ее жителей – которые сейчас менее чем с энтузиазмом относятся к отправке аварийных вертолетов V-22 Osprey на военную базу Фукенма, расположенную в самом сердце густонаселенного городского центра.

В ходе последовавших обсуждений США пообещали вывести устаревшие ракеты из Турции, но не сделали этого публично или письменно: было важно, чтобы Хрущев капитулировал. Была предложена интересная причина, и она принимается как разумная ученостью и комментариями. Как говорит Доббс:

«Если окажется, что Соединенные Штаты демонтируют ракетные базы в одностороннем порядке, под давлением Советского Союза, Альянс [НАТО] может расколоться».

Или, если перефразировать немного точнее, если США заменят бесполезные ракеты гораздо более смертоносной угрозой, как уже планировалось, в торговле с Россией, которую любой «разумный человек» посчитал бы очень справедливой, то альянс НАТО может расколоться. Конечно, когда Россия откажется от единственного сдерживающего фактора Кубы против продолжающегося нападения США с серьезной угрозой перейти к прямому вторжению и тихо уйдет со сцены, кубинцы придут в ярость – и это вполне понятно. Но это несправедливое сравнение по стандартным причинам: мы – люди, которые имеют значение, в то время как они просто «не люди», позаимствовав полезную фразу Оруэлла.

Кеннеди также дал неофициальное обещание не вторгаться на Кубу, но с условиями: не только вывод ракет, но и прекращение или, по крайней мере, «значительное уменьшение» любого российского военного присутствия. В отличие от Турции, на границах России, где ничего подобного не могло быть и в помине. Когда Куба перестанет быть «вооруженным лагерем», тогда, по словам президента, «мы, вероятно, не вторгнемся». Он добавил также, что если Куба надеется освободиться от угрозы американского вторжения, то она должна положить конец своей «политической подрывной деятельности» (фраза Стерна) в Латинской Америке.

Политическая подрывная деятельность была постоянной темой в течение многих лет, например, когда Эйзенхауэр сверг парламентское правительство Гватемалы и погрузил измученную страну в бездну, из которой она до сих пор не вышла. И эти темы оставались живыми и здоровыми вплоть до жестоких террористических войн Рейгана в Центральной Америке в 1980-х годах. «Политическая подрывная деятельность» состояла в поддержке тех, кто сопротивлялся убийственным нападениям США и их клиентских режимов.

Проблема с Кастро

В случае Кубы совет по планированию политики Государственного департамента пояснил:

«Главная опасность, с которой мы сталкиваемся с Кастро, заключается… в том влиянии, которое само существование его режима оказывает на левое движение во многих латиноамериканских странах … Простой факт состоит в том, что Кастро представляет собой успешное неповиновение США, отрицание всей нашей политики в полушарии почти полтора столетия».

Конец… только официально

Ракетный кризис официально завершился 28 октября. Результат не был туманным.

В тот же вечер в специальном выпуске новостей Си-би-эс Чарльз Коллингвуд сообщил, что мир вышел «из-под самой страшной угрозы ядерного холокоста со времен Второй мировой войны», с «унизительным поражением для советской политики». Доббс комментирует, что русские пытались сделать вид, что результат был «еще одним триумфом миролюбивой внешней политики Москвы над разжигающими войну империалистами», поскольку «в высшей степени мудрое, всегда разумное советское руководство спасло мир от угрозы ядерного уничтожения.» Избавляя основные факты от модных насмешек, хрущевское согласие на капитуляцию «спасло мир от угрозы ядерного уничтожения».

Кризис, однако, не закончился. 8 ноября Пентагон объявил, что все известные советские ракетные базы были демонтированы. И в тот же день, сообщает Стерн, «диверсионная группа совершила нападение на кубинский завод», хотя террористическая кампания Кеннеди, операция «Мангуст», была формально свернута на пике кризиса.

Еще больше подробностей добавляет весьма уважаемый ученый Раймонд Гартофф, который также имел большой опыт работы в правительстве, в своем тщательном отчете 1987 года о ракетном кризисе. 8 ноября он пишет: согласно письму кубинского правительства генеральному секретарю ООН,» кубинская диверсионная группа тайных действий, направленная из Соединенных Штатов, успешно взорвала кубинский промышленный объект», убив 400 рабочих. Гартофф комментирует, что» Советы могли рассматривать [нападение] только как попытку отступить от того, что для них оставалось ключевым вопросом: американские гарантии не нападать на Кубу», особенно после того, как террористическая атака была начата из США. Эти и другие «действия третьей стороны «снова показывают, заключает он,» что риск и опасность для обеих сторон могли быть экстремальными, и катастрофа не исключена». Гартофф также рассматривает убийственные и разрушительные операции террористической кампании Кеннеди, которые мы, безусловно, рассматривали бы как более чем достаточное оправдание для войны, если бы США или их союзники или клиенты были жертвами, а не преступниками.

Из того же источника мы узнаем далее, что 23 августа 1962 года президент издал меморандум О национальной безопасности № 181 «директива о подготовке внутреннего восстания, за которым последует военная интервенция США», включающая «значительные военные планы США, маневры и перемещение сил и оборудования», которые, несомненно, были известны Кубе и России. Кроме того, в августе были активизированы террористические нападения, в том числе нападения на скоростные катера, обстреливающие кубинскую прибрежную гостиницу, «где советские военные техники, как известно, собирались, убивая десятки русских и кубинцев»; нападения на британские и кубинские грузовые суда; загрязнение поставок сахара; и другие зверства и диверсии, в основном осуществляемые кубинскими эмигрантскими организациями, которым разрешено свободно действовать во Флориде. Вскоре после этого наступил «самый опасный момент в истории человечества», причем не совсем на ровном месте.

Игра с огнем

Кеннеди официально возобновил террористические операции после того, как кризис пошел на убыль. За десять дней до своего убийства он утвердил план ЦРУ по «уничтожению» американскими опосредованными силами «крупных нефтеперерабатывающих заводов и хранилищ, крупных электростанций, сахарных заводов, железнодорожных мостов, портовых сооружений и подводного разрушения доков и судов». Заговор с целью убийства Кастро был, по-видимому, начат в день убийства Кеннеди. Террористическая кампания была отменена в 1965 году, но «одним из первых актов Никсона в 1969 году было указание ЦРУ активизировать тайные операции против Кубы», – сообщает Гартофф.

Теперь мы знаем, что:

Первоначальное объяснение Хрущева доставки ракет на Кубу было в корне верным: советский лидер никогда не рассматривал это оружие как угрозу безопасности Соединенных Штатов, а скорее рассматривал его развертывание как оборонительный шаг для защиты своих кубинских союзников от американских атак и как отчаянную попытку придать СССР видимость равенства в ядерном балансе сил».

Доббс тоже это понимает:

«У Кастро и его советских покровителей были реальные причины опасаться американских попыток смены режима, включая, в крайнем случае, вторжение США на Кубу… [Хрущев] также был искренен в своем желании защитить Кубинскую революцию от могущественного соседа с севера».

Американские атаки часто отвергаются в комментариях США как глупые розыгрыши, махинации ЦРУ, которые вышли из-под контроля. Это далеко от истины. Лучшие и самые яркие отреагировали на провал вторжения в Залив Свиней почти истерически, включая президента, который торжественно сообщил Стране, что:

– Самодовольные, снисходительные к себе, мягкие общества вот-вот будут сметены вместе с обломками истории. Только сильные… могут выжить».

И они могут выжить, как он, очевидно, полагал, только путем массового террора – хотя это добавление держалось в секрете и до сих пор не известно лоялистам, которые воспринимают идеологического врага как «перешедшего в наступление» – почти универсальное восприятие, как замечает Керн. После поражения в Заливе Свиней историк Пьеро Глейхесес пишет, что Кеннеди ввел сокрушительное эмбарго, чтобы наказать кубинцев за поражение от вторжения США.

Подразумевается, что военное вмешательство США должно было произойти в октябре 1962 года, когда разразился ракетный кризис. Только что рассмотренные события помогают объяснить, почему Куба и Россия имели веские основания серьезно относиться к подобным угрозам.

Что касается «отчаянных попыток придать СССР видимость равенства», на которые ссылается Стерн, вспомним, что очень узкая победа Кеннеди на выборах 1960 года в значительной степени опиралась на сфабрикованный «ракетный разрыв», придуманный, чтобы запугать страну и осудить администрацию Эйзенхауэра как мягкую в отношении национальной безопасности. Там действительно был «ракетный разрыв», но сильно в пользу США.

Русские, конечно, прекрасно осознавали свою относительную слабость и уязвимость. Они также знали о реакции Кеннеди, когда Хрущев предложил резко сократить наступательный военный потенциал, и продолжили делать это в одностороннем порядке, когда Кеннеди не ответил: а именно, Кеннеди предпринял огромную программу вооружений.

В ретроспективе

Два наиболее важных вопроса о ракетном кризисе – это то, как он начался и как закончился. Все началось с террористической атаки Кеннеди на Кубу, с угрозы вторжения в октябре 1962 года. Она закончилась тем, что президент отверг российские предложения, которые казались бы справедливыми рациональному человеку, но были бы немыслимы, потому что они подрывали бы фундаментальный принцип, согласно которому США имеют одностороннее право размещать ядерные ракеты где угодно, нацеленные на Китай, Россию или кого-либо еще, и прямо на своих границах; и сопутствующий принцип, согласно которому Куба не имела права иметь ракеты для защиты от того, что казалось неизбежным вторжением США. Чтобы твердо утвердить эти принципы, было вполне уместно столкнуться с высоким риском войны невообразимых разрушений и отвергнуть простые и, по общему признанию, справедливые способы покончить с угрозой.

Однако возникает еще один вопрос: как следует оценивать относительную умеренность Кеннеди в управлении кризисом на фоне только что рассмотренных более широких соображений? Но этот вопрос не возникает в дисциплинированной интеллектуальной и моральной культуре, которая безоговорочно принимает основной принцип, согласно которому США фактически владеют миром по праву и являются, по определению, силой добра, несмотря на случайные ошибки и недоразумения, так что совершенно очевидно, что США вполне уместно могут развернуть массированные наступательные силы по всему миру, в то время как для других (союзников и клиентов отдельно) является оскорблением сделать хотя бы малейший жест в этом направлении или даже подумать о сдерживании угрозы применения насилия со стороны доброго глобального гегемона.

Министр обороны США Роберт Макнамара

Эта доктрина является главным официальным обвинением против Ирана сегодня.

Эти принципы все еще способствуют постоянному риску ядерной войны. Со времен ракетного кризиса не было недостатка в серьезных опасностях. Десять лет спустя, во время израильско-арабской войны 1973 года, Генри Киссинджер объявил ядерную тревогу высокого уровня (Defcon 3), чтобы предупредить русских держаться подальше, в то время как он тайно разрешал Израилю нарушать перемирие. Когда Рейган вступил в должность несколькими годами позже, США начали операции по зондированию российской обороны и имитации воздушных и морских атак, одновременно размещая ракеты «Першинг «в Германии с пятиминутным временем полета к российским целям, обеспечивая то, что ЦРУ называло» сверх-внезапным первым ударом».

Естественно, это вызвало большую тревогу в России, которая, в отличие от США, неоднократно подвергалась вторжениям и практически уничтожалась. Это привело к серьезной военной панике в 1983 году. Известны сотни случаев, когда вмешательство человека прерывало первый удар за несколько минут до старта, после того как автоматические системы выдавали ложные сигналы тревоги. У нас нет российских записей, но нет никаких сомнений, что их системы гораздо более подвержены авариям.

Между тем Индия и Пакистан несколько раз были близки к ядерной войне, и источники конфликта остаются. Оба отказались подписывать договор о нераспространении ядерного оружия вместе с Израилем и получили американскую поддержку для развития своих ядерных оружейных программ – до сегодняшнего дня, в случае Индии, теперь союзника США. Военные угрозы на Ближнем Востоке, которые могут очень скоро стать реальностью, вновь усиливают опасность.

В 1962 году войны удалось избежать благодаря готовности Хрущева принять гегемонистские требования Кеннеди. Но вряд ли мы можем вечно рассчитывать на такое здравомыслие. Это почти чудо, что до сих пор удалось избежать ядерной войны. Существует больше причин, чем когда-либо, прислушаться к предостережению Бертрана Рассела и Альберта Эйнштейна, сделанному почти 60 лет назад, о том, что мы должны встать перед выбором, который «суров, ужасен и неизбежен»:

Положим ли мы конец человеческой расе, или человечество откажется от войны?

Можно ли договориться с «силами добра»?

Ноам Хомский

Концептуальные модели и кубинский ракетный кризис

Кубинский ракетный кризис представлял собой событие, чреватое серьезными последствиями. В течение тринадцати дней в октябре 1962 г. существовала большая, чем когда-нибудь раньше в истории, вероятность внезапной гибели огромного числа людей. Если бы случилось худшее, погибли бы сто миллионов американцев, более ста миллионов русских и миллионы европейцев, так что все прежние природные бедствия и акции бесчеловечности показались бы незначительными. Учитывая вероятность катастрофы – а Президент Кеннеди считал, что она составляет «от 1:3 до 1:1», – весьма впечатляет то, что нам удалось избежать ее. Это событие символизирует главнейший, хотя лишь отчасти осмысливаемый факт относительно нашего существования. То, что из-за определенных решений и действий национальных правительств могли бы наступить подобные последствия, обязывает исследователей государственной деятельности, а также участников процесса государственного управления серьезно задуматься над этими проблемами.

Для лучшего понимания кризиса необходимы большой объем информации и глубокий анализ имеющихся данных. Содействовать решению этой задачи – одна из целей настоящего исследования. Заметим, что в данной работе ракетный кризис служит прежде всего материалом для более общего анализа. Мы исходим из предпосылки, что значительное улучшение нашего понимания подобных событий коренным образом зависит от большего осознания исследователем тех позиций, с которых он подходит к анализу. То, что каждый исследователь видит и считает важным, является производным не только от сведений о событии, но и от «концептуальных линз», через которые он их рассматривает. Главная цель статьи – рассмотреть некоторые основные предположения и категории, используемые исследователями при осмыслении проблем поведения государств, особенно во внешнеполитической и военной сферах.

Наш общий тезис можно свести к трем утверждениям:

1. Исследователи осмысливают проблемы внешней и военной политики большей частью с позиций по умолчанию принятых концептуальных моделей, важных для определения сути их представлений.

Хотя результаты современных исследований внешней политики не отличаются ни систематичностью, ни убедительностью, при тщательном анализе объяснений, даваемых исследователями, выделяется ряд сходных основных моментов. В объяснениях, выдвигаемых отдельными исследователями, есть поддающиеся предсказанию, регулярно повторяющиеся черты. Возможность предсказать их свидетельствует о наличии определенной подструктуры. Их повторяемость отражает исходные позиции исследователя: какую задачу он хочет решить, к какой категории он причисляет рассматриваемые проблемы, какого типа сведения считает относящимися к делу и какие факторы – обусловливающими события. Первое утверждение заключается в том, что группы подобных взаимосвязанных исходных позиций образуют основные рамки исследования или концептуальные модели, при помощи которых исследователи и ставят вопросы, и отвечают на них: Что произошло? Почему случилось данное событие? Что произойдет в будущем? Такие исходные позиции очень важны для выработки объяснений и прогнозов, поскольку исследователь, пытаясь объяснить конкретное событие, не может просто описывать всю обстановку в мире, приведшую к данному событию. Логика объяснения требует, чтобы он выделил относящиеся к делу, важные факторы, обусловливающие событие. Кроме того, согласно логике прогнозирования, большое значение придается тому, чтобы исследователь суммировал различные факторы в зависимости от их влияния на рассматриваемое событие. Концептуальные модели помогают исследователю определить размер ячеек сети, через которую он пропускает материал, чтобы объяснить конкретное действие или решение, а также подсказывают ему, в какой пруд и на какую глубину забросить сеть, чтобы поймать нужную рыбу.

2. Большинство исследователей объясняют (и прогнозируют) поведение национальных правительств, применяя различные формы одной основной концептуальной модели, именуемой здесь моделью рациональной политики (модель I).

Исходя из этой концептуальной модели, исследователи пытаются объяснить события как более или менее целенаправленные действия единого государственного организма. Для этих исследователей задача объяснения заключается в том, чтобы показать, почему государство или правительство могло выбрать рассматриваемое действие, учитывая стоящую перед ним стратегическую проблему. Например, занимаясь проблемой, связанной с установкой Советским Союзом ракет на Кубе, исследователи, пользующиеся моделью рациональной политики, стремятся показать, что эта акция была разумной с точки зрения Советского Союза, потому что отвечала его стратегическим целям.

3. Совершенствовать объяснение и прогнозирование позволяют две «альтернативные» концептуальные модели, именуемые здесь моделью организационного процесса (модель II) и моделью бюрократической политики (модель III).

Стандартные исходные концепции полезны во многих отношениях, но имеются убедительные данные в пользу их дополнения, если не замены, концепциями, сосредоточивающими внимание на крупных организациях и политических деятелях, участвующих в политическом процессе. Использованная в модели I посылка, по которой важные события имеют важные причины, т. е. монолиты совершают важные действия по серьезным причинам, должна быть уравновешена признанием следующих факторов: а) монолиты – «черные ящики», скрывающие различные шестеренки и рычаги весьма расчлененного механизма принятия решений, и б) важные действия есть следствие бесчисленных и зачастую противоречивых малых действий, которые совершают отдельные лица на разных уровнях бюрократических организаций, руководствуясь различными, лишь частично согласующимися понятиями о национальных целях, целях организации и политических началах. Базу для модели II составляет достигнутый за последнее время прогресс в области развития теории организации. То, что модель I определяет как «действия» и «выбор альтернативы», моделью организационного процесса характеризуется как продукция больших организаций, функционирующих в соответствии с определенными постоянными нормами поведения. Столкнувшись с фактом установки советских ракет на Кубе, исследователи, руководствующиеся моделью II, выявляют соответствующие организации и показывают, какого типа организационное поведение привело к этой акции. Модель III сосредоточивает внимание на внутренней политике правительства. То, что происходит в международных отношениях, рассматривается, согласно модели бюрократической политики, не как следствие сбора альтернатив и не как продукция, а как результат различных перекрещивающихся игр по ведению торга лицами, занимающими разное положение в иерархии государственного аппарата. Столкнувшись с проблемой размещения советских ракет на Кубе, исследователь, придерживающийся модели III, вскрывает представления, мотивы, позиции, силу и маневры главных игроков, обусловивших данный результат.

Модель I: Рациональная политика

Как исследователи пытаются объяснить размещение Советским Союзом ракет на Кубе? Чаще всего приводят объяснение этого события, данное двумя советологами из «RAND Corporation» – Арнольдом Гореликом и Мироном Рашем. Они считают, что «размещение стратегических ракет на Кубе было вызвано главным образом стремлением советских руководителей ликвидировать существующее значительное стратегическое превосходство США». Как они пришли к такому выводу? Рассуждая в стиле Шерлока Холмса, они заметили ряд бросающихся в глаза особенностей этой акции и использовали их в качестве критерия для проверки других гипотез о целях Советского Союза. Так, рассуждают они, масштабы развертывания и размещение наряду с ракетами средней дальности более дорогостоящих и легче обнаруживаемых ракет дальнего действия исключают объяснение действий Советского Союза желанием защитить Кубу, поскольку эту задачу можно было бы решить с помощью гораздо меньшего количества ракет только средней дальности. Их объяснение выдвигает одну цель, позволяющую истолковывать детали поведения Советов как результат решения добиться максимума ценностей.

…При рассмотрении… примеров из литературы по внешней политике и международным отношениям поражает сходство выводов аналитиков разных направлений, проявляющееся, когда перед ними ставится задача объяснить происходящее. Все они исходят из следующего предположения: то, что нужно объяснить, представляет собой действие, т. е. реализацию определенной цели или намерения. Все они полагают, что действующим лицом является национальное правительство. Все они считают, что действие выбирается как продуманная реакция на какую-то стратегическую проблему. Для каждого из них объяснение состоит в показе цели, которую преследовало государство, совершая действие, и причины, почему это действие разумно выбрано в соответствии с целями государства. Комплекс этих предположений характеризует модель рациональной политики…

Большинство современных исследователей (а также неспециалисты) руководствуются преимущественно этой моделью (хотя чаще всего прямо об этом не говорят), пытаясь объяснить события в области международных отношений. В самом деле, то, что международные события являются актами государства, кажется настолько очевидным при осмысливании подобных проблем, что редко кто замечает модель, лежащую в основе анализа: объяснение события в сфере внешней политики просто означает показ того, почему правительство могло сознательно избрать данное действие…

Общую характеристику модели рациональной политики можно углубить, рассмотрев ее как «способ анализа» (в техническом смысле), разработанный Робертом Мертоном для социологических исследований…

Рациональная политика как способ анализа

I. Основная мера анализа: политика как национальный выбор

Явления в области международных отношений рассматриваются как действия, выбранные государством или его правительством. Правительства избирают действия, максимально способствующие достижению стратегических целей и задач. Эти «решения» стратегических проблем являются главными категориями, исходя из которых исследователь судит о том, что требует объяснения.

II. Организующие концепции

А. Государственный деятель. Действующим лицом является государство или правительство, рассматриваемое в качестве единого рационального организма, принимающего решение. Это действующее лицо имеет комплекс конкретных целей (эквивалент взаимосвязанных задач полезной деятельности), комплекс видимых альтернатив и дает оценку последствий принятия каждой альтернативы.

Б. Проблема. Действие избирается в качестве реакции на стратегическую проблему, стоящую перед государством. Государство заставляют действовать угрозы и возможности, возникающие на «международном стратегическом рынке».

В. Статичный выбор. Сумма действий представителей государства в связи с данной проблемой образует то, что государство избрало в качестве «решения». Таким образом, действие рассматривается как выбор одного из возможных результатов (в отличие, например, от большого количества частичных выборов в динамически меняющейся обстановке).

Г. Действие как рациональный выбор. Сюда входят следующие составные элементы.

1. Цели и задачи. Главными категориями, в рамках которых мыслятся стратегические цели, являются национальная безопасность и национальные интересы. Государства стремятся обеспечить свою безопасность и решить ряд других задач. (Исследователи редко переводят стратегические цели и задачи на язык четких практических формул; тем не менее они сосредоточивают внимание на главных целях и задачах и интуитивно стремятся сбалансировать побочные последствия.)

2. Альтернативы. Различные курсы действий применительно к данной стратегической проблеме образуют целый диапазон альтернатив.

3. Последствия. Принятие каждого из возможных курсов действий порождает серию последствий. Одни последствия составляют выгоды, другие – ущерб с точки зрения стратегических целей и задач.

4. Выбор. Рациональный выбор рассчитан на достижение максимальных ценностей. Рационально действующее лицо избирает альтернативу, последствия которой наиболее благоприятны для осуществления его целей и задач.

III. Главное умозаключение

При рассматриваемом способе анализа исследователь рассуждает так: если государство совершило конкретное действие, то государство должно было иметь цели, для достижения которых данное действие было оптимальным средством. Из этого умозаключения проистекает объясняющая сила модели рациональной политики. Загадки разгадываются путем выяснения, какого типа целенаправленные действия позволят объяснить событие с точки зрения стремления добиться максимальных ценностей.

Основное допущение о том, что государство ведет себя так, чтобы добиться максимальных ценностей, порождает суждения, главные для большинства объяснений. Общий принцип можно сформулировать так. Вероятность любого конкретного действия обусловливается совокупностью: 1) соответствующих ценностей и задач государства; 2) предполагаемых им альтернативных курсов действий; 3) оценок различных комплексов последствий (порождаемых каждой альтернативой); 4) итоговой оценки каждого комплекса последствий.

Модель II: Организационный процесс

Для определенных целей полезно свести поведение государства к действиям, которые избираются единым рациональным организмом по принятию решений, контролируемым из центра, имеющим полную информацию и добивающимся максимальных ценностей. Однако нельзя допускать, чтобы эта упрощенная схема скрывала тот факт, что «государство» состоит из конгломерата полувраждебных, слабо связанных между собой организаций, каждая из которых ведет самостоятельную жизнь. Этот конгломерат формально и в некоторой степени фактически возглавляют государственные лидеры. Правительство воспринимает проблемы через «органы чувств» организаций. Оно определяет альтернативы и оценивает возможные последствия в зависимости от того, как организации обрабатывают информацию. Оно действует в соответствии с правилами, устанавливаемыми организациями. Поэтому, исходя из концептуальной модели II, поведение государства можно считать в меньшей степени результатом сознательного выбора, делаемого лидерами, и в большей степени результатом деятельности крупных организаций, функционирующих согласно обычным нормам поведения.

Чтобы правительство могло реагировать на широкий круг проблем, в его распоряжении есть большие организации, между которыми поделены главные задачи в определенных сферах. Каждая организация занимается особым комплексом проблем и решает их якобы независимо. Однако лишь немногие важные проблемы относятся целиком к компетенции какой-то организации. Так что поведение правительства при возникновении любой важной проблемы – это результат независимой деятельности ряда организаций, частично скоординированной государственными лидерами. Лидеры могут заметно мешать этим организациям, но не могут в значительной степени контролировать их поведение.

Для выполнения текущих сложных задач необходимо координировать поведение большого числа лиц. Координация требует определенных регулирующих норм – правил, согласно которым проводится работа. Для обеспечения надежности ее выполнения, зависящей от поведения сотен людей, важны установленные «программы»…

В каждый данный момент государственный аппарат состоит из уже действующих организаций, каждая из которых имеет свою установившуюся систему стандартных методов деятельности и программ. А потому поведение этих организаций, а следовательно, и государства в данной ситуации определяется прежде всего порядком, установившимся в них до появления рассматриваемой программы. Но организации меняются. Знания приобретаются ими постепенно, со временем. Коренные организационные изменения происходят как реакция на серьезные кризисы. И на приобретение знаний, и на изменения влияют возможности существующих организаций…

Организационный процесс как способ анализа

I. Основная мера анализа: политика как продукция организаций

События международной политики являются результатом процессов, происходящих в организациях…

Во-первых, к продукции организаций относятся реальные события. Отлаженный механизм организаций приводится в действие решением государственных лидеров. Они могут подправить продукцию, попробовать что-то изменить путем сочетания разных видов продукции. Но поведение в целом определяется ранее установленной процедурой. Во-вторых, альтернативы, из которых могут делать выбор государственные руководители, столкнувшись с любой проблемой, определяются существующим в этих организациях порядком использования имеющихся материальных возможностей… То, что установленные программы (техника, люди, порядки, существующие в данный момент) ограничивают для лидеров круг возможных решений, не всегда ими осознается. Однако в каждом случае этот фактор важно учитывать для понимания того, что действительно делается. В-третьих, в результате деятельности организаций создается та обстановка, в узких рамках которой лидеры должны принимать свои «решения» по проблеме. Организации ставят проблему, обеспечивают информацию и проявляют инициативу в выборе того аспекта проблемы, который будет представлен лидерам. Теодор Соренсен отмечает: «Президенты редко (а то и никогда) принимают такие решения, особенно в области международных отношений, как будто они записывают свои выводы на чистом листе… Коренные решения, ограничивающие их выбор, очень часто уже были приняты раньше». Если мы понимаем суть ситуации и аспект проблемы, которые определяются результатами деятельности организаций, то формальный выбор, который делают лидеры, для нас часто менее важен.

II. Организующие концепции

А. Действующие лица организаций. Действующее лицо – не монолитная «страна» или «правительство», а совокупность слабо связанных организаций, возглавляемых государственными лидерами… Эта совокупность действует только как часть механизма выполнения организациями их рутинных функций.

Б. Распределение проблем и дробление власти. С целью контроля над многочисленными аспектами международных отношений необходимо расчленять проблемы и распределять их между различными организациями. Чтобы не застопорить деятельность, наибольшей властью следует наделять тех, у кого наиболее важные обязанности. Однако если организациям разрешить что-то делать, в значительной мере то, что они делают, будет определяться внутри организаций. Таким образом, каждая организация воспринимает проблемы, обрабатывает информацию и совершает ряд действий как бы самостоятельно (в рамках общих установок национальной политики). Распределение проблем и дробление власти – это палка о двух концах. Распределение проблем позволяет уделять больше внимания конкретным аспектам проблемы, чем в условиях, когда государственные лидеры пытаются сами решать вопросы. Но за это внимание приходится платить, предоставляя организации право самой решать, на чем сосредоточивать внимание и как программировать свою реакцию на проблемы.

В. Узковедомственные установление первоочередности, восприятие и проблемы. Наделение каждой организации главной ответственностью за решение какого-то узкого круга проблем способствует узковедомственному подходу. Подобным тенденциям способствует и ряд дополнительных факторов: 1) доступность для организации лишь определенной информации; 2) порядок приема работников в организацию; 3) длительность их пребывания в должности; 4) давление, оказываемое небольшими группами внутри организации; 5) порядок поощрения членов, организации. Узковедомственный подход стимулируют также клиенты (например, группы, представляющие различные интересы), союзники в государственном аппарате (например, комиссия Конгресса) и аналогичные зарубежные организации (например, Министерство обороны Великобритании для Министерства обороны США и его Управления международной безопасности или Министерство иностранных дел Великобритании для Госдепартамента США и его управления, занимающегося Западной Европой). В итоге в организациях вырабатывается относительно устойчивая склонность к установлению определенной очередности в решении практических задач, к определенному восприятию и подходу к проблемам.

Г. Действие как продукт организации. Важнейшая черта деятельности организаций – ее запрограммированный характер, обусловленность поведения в каждом конкретном случае ранее сложившейся рутиной. Деятельность каждой организации по выработке продукции характеризуется следующим.

1. Цели-рамки, определяющие приемлемые действия. Практические цели организации раскрываются в ее официальных правомочиях. Эти цели проявляются скорее в виде комплекса ограничений, определяющих приемлемые действия. Главное из этих ограничений – «здоровье» организации, обычно определяемое количеством опускаемых ей штатных единиц и долларов. Система ограничений порождается совокупностью таких факторов, как ожидания и требования других государственных организаций, законный статус, требования граждан и групп, представляющих разные интересы, торг внутри организации. Эти ограничения приводят к квазирешению конфликта: они относительно устойчивы, так что какое-то решение появляется, но это лишь квазирешение, поскольку между альтернативными целями всегда кроется противоречие. Обычно ограничения формулируются как предписание избегать приблизительно определенных нежелательных ситуаций и катастроф.

2. Последовательность рассмотрения задач. Противоречие между ограничениями в практической деятельности разрешается путем последовательного рассмотрения задач. Когда возникает какая-то проблема, ею занимаются подразделения организации, наиболее связанные с ней, учитывая при этом ограничения, которые они считают наиболее важными. Когда возникает следующая проблема, ею занимаются другие подразделения, сосредоточивая внимание на другом комплексе ограничений.

3. Стандартные методы деятельности. Свои «высшие» функции, такие, как решение круга важных проблем, контроль за информацией, подготовка должных ответных мер на случай каких-то вероятных событий, организации выполняют, решая задачи «низшего» порядка, например, готовя бюджет, составляя доклады, создавая «технику». Надежное решение этих задач требует стандартных методов деятельности. Но «стандартные» методы не меняются быстро или легко. Без этих стандартных методов было бы невозможно решать некоторые совместные задачи. Однако из-за стандартных методов поведение организаций кажется чрезмерно формализованным, медлительным и не соответствующим требованиям.

4. Программы и репертуар. Организации должны быть способны к действиям, в ходе которых тщательно координируется поведение большого числа людей. Чтобы действовать уверенно, надо располагать комплексом отрепетированных стандартных методов совершения конкретных действий, например ведения боя с вражескими подразделениями или составления ответа на телеграмму из посольства. Каждый такой комплекс образует «программу» (выражаясь языком как драматургии, так и кибернетики), которой организация может воспользоваться в определенной ситуации. Перечень программ, относящихся к одному типу деятельности, например ведению боя, составляют репертуар организации. В одном репертуаре всегда весьма ограниченное количество программ. Должным образом приведенные в действие организации реализуют программы, которые не могут быть существенно изменены в конкретной ситуации. Чем сложнее действия и чем больше лиц в них участвует, тем важнее программы и репертуар как определители поведения организации.

5. Уход от неопределенности. Организации не пытаются оценивать степень вероятности событий в будущем. Скорее, они стремятся избежать неопределенности. Создавая обстановку договоренности, организации упорядочивают реакции других действующих лиц, с которыми они должны иметь дело. Первичная среда – отношения с другими организациями, образующими государственный аппарат, – стабилизируется с помощью таких мер, как договоренность о разделе бюджетных ассигнований, о взаимоприемлемых сферах ответственности, об обычной практике. Вторичная среда – отношения с внешним миром – стабилизируется применительно к союзникам путем установления контактов (союзов) и «отношений одноклубников» (Госдепартамента США и Министерства иностранных дел Великобритании или соответствующих министерств финансов). Применительно к противникам аналогичные функции выполняют соглашения и принятая практика, например практика поддержания «надежного статус-кво», о которой говорил президент Кеннеди во время ракетного кризиса. Если международную среду нельзя создать по договоренности, то организации преодолевают элементы неопределенности, вырабатывая комплекс стандартных «сценариев» возможных ситуаций, к которым они готовятся. Например, стандартный сценарий командования тактической авиации ВВС США предусматривает боевые действия против авиации противника. Для решения этой задачи создаются самолеты и обучаются пилоты. То, что эти приготовления малопригодны для реальной ситуации, например для обеспечения, непосредственной поддержки наземных сил в ограниченных войнах, таких, как во Вьетнаме, мало повлияло на указанный сценарий.

6. Поиск, ориентированный на проблему. Если ситуации нельзя отнести к стандартным, то организации ведут поиск. Стиль поиска в значительной мере обусловливается существующей практикой. Поиск организацией альтернативных курсов действий ориентирован на проблему: внимание концентрируется на нетипичных затруднениях, которых надо избежать. Процесс этот бесхитростный: сначала поиск идет в сфере появления симптома, а затем – в сфере принятой в данной момент альтернативы. Способы поиска отражают пристрастия, которые, в свою очередь, обусловлены такими факторами, как специальная подготовка или опыт членов организации и формы связи.

7. Приобретение знаний организациями и изменения. Параметры поведения организаций в основном постоянны. Реагируя на нестандартные проблемы, организации ведут поиск, и вырабатывается рутина, ассимилирующая новые ситуации. Таким образом, приобретение знаний и изменения в значительной мере не выходят за рамки существующей процедуры. Однако иногда в организациях происходят заметные изменения. К условиям, наиболее способствующим серьезным изменениям, относятся: 1) периоды бюджетного изобилия, когда делаются дополнительные закупки по существующим спискам; однако лидеры, контролирующие бюджет, могут, если сочтут нужным, использовать излишек средств для осуществления изменения; 2) периоды длительного бюджетного голода; бюджетный голод на протяжении года обычно вызывает мало изменений в структуре организации, правда, он снижает эффективность выполнения ею некоторых программ, но длительное голодание заставляет провести существенную перестройку; 3) большие неудачи в деятельности организации; значительные изменения происходят в основном как реакции на серьезные катастрофы; столкнувшись с неоспоримыми фактами провалов в области методов и репертуара какой-то организации, власти за ее пределами требуют изменений, личный состав организации меньше противится им и наиболее влиятельных ее членов заменяют теми, кто выступает за изменения.

Д. Централизованная координация и контроль. Действие требует децентрализации ответственности и власти. Но проблемы выходят за рамки компетенции ряда организаций. Так что необходимость децентрализации приходит в прямое столкновение с требованиями координации. (Непрекращающиеся требования реорганизации государственного аппарата в значительной мере объясняются наличием сторонников противоположных установок дилеммы: или децентрализации власти для проведения своевременных ответственных действий, или централизованный контроль для проведения скоординированных действий). Необходимость координации и важность внешней политики для благополучия государства гарантируют участие государственных лидеров в решении вопросов, связанных с методикой деятельности организаций, между которыми поделены проблемы и полномочия. Вмешательство государственных лидеров может нарушить предрасположения и установленные порядки организации. Однако централизованное руководство и постоянный контроль за деятельностью организаций невозможны.

Отношения между организациями, а также между организациями и государственными лидерами решающим образом зависят от ряда структурных переменных, включая: 1) характер работы; 2) мероприятия и информацию, доступные для государственных лидеров; 3) систему поощрения и наказания членов организаций; 4) порядок выделения людских и материальных ресурсов. Например, в той мере, в какой поощрение и наказание членов организации осуществляются вышестоящими властями, эти власти могут вести какой-то контроль, устанавливая критерии оценки результатов работы организации. Эти критерии становятся ограниченными рисками, в которых протекает деятельность организации. Однако ограничения – грубое средство контроля.

Е. Решения государственных лидеров. Устойчивость организаций не исключает сдвигов в поведении государства. Ведь государственные лидеры возглавляют конгломерат организаций. Многие важные проблемы государственной деятельности требуют, чтобы эти лидеры решали, какие организации должны действовать, какие программы и где будут выполняться. Таким образом, устойчивость узковедомственного подхода и стандартные методы деятельности отдельных организаций сочетаются с некоторыми важными сдвигами в поведении государств. Масштабы этих сдвигов определяются существующими организационными программами.

III. Главное умозаключение

Если государство сегодня совершает действия определенного типа, значит, образующие его организации еще вчера должны были совершать действия (или установить порядок их совершения), лишь немногим отличающиеся от теперешних. В любой момент государство состоит из установленного конгломерата организаций, каждой из которых присущи свои цели, программы и репертуар. Характер действий государства в любом случае обусловливается этой рутиной и тем, какую из существующих программ выбирают – на основе информации и оценок, полученных обычным порядком, – государственные лидеры. Лучшее объяснение поведения организации в момент t – это t-1, а прогноз t+1 – это t. Объясняющая сила модели II состоит в выявлении установившихся в организациях практики и репертуара, одним из результатов которого стало непонятное событие.

IV. Общие суждения

Выше уже был сформулирован ряд общих суждений. Для наглядной иллюстрации того, к какого типа суждениям прибегали исследователи, пользуясь моделью II, в настоящем разделе статьи некоторые суждения формулируются более точно.

А. Действия организаций. Деятельность в соответствии со стандартными методами и программами не представляет собой дальновидного и гибкого приспособления к «данной проблеме» (как ее представляет себе исследователь). Детали и нюансы деятельности организации определяются преимущественно установившейся в ней практикой, а не решениями государственных лидеров.

1. Стандартные методы деятельности становятся рутинными в стандартных условиях. Наличие рутины позволяет множеству рядовых людей изо дня в день заниматься множеством дел без особых раздумий, подчиняясь элементарным стимулам. Но эта возможность правильно действовать в отрегулированном порядке приобретается ценой стандартизации. Когда стандартные методы приемлемы, то средний результат деятельности, т. е. результат, полученный на основе анализа ряда дел, лучше, чем если бы к каждому случаю подходили индивидуально (при данном уровне способностей, сроках, ограничениях и ресурсах). Однако некоторые вопросы, особенно необычные, не подпадающие под стандартные характеристики, часто решаются медленно или не так, как следует.

2. Программа, т. е. комплексное действие, выбранное из небольшого перечня программ репертуара, редко составляется для конкретных условий ее осуществления. Скорее всего, такая программа просто наиболее подходящая (в лучшем случае) из программ ранее разработанного репертуара.

3. Репертуары разрабатываются организациями, имеющими узкие интересы, поэтому для создания стандартных сценариев, определяемых этими же организациями, готовые программы часто оказываются непригодными для действий в конкретных условиях.

Б. Ограниченная гибкость и незначительные изменения. Основные линии действий организаций прямые: поведение в данный момент (лишь незначительно отличается от поведения t-1. Бесхитростные прогнозы оказываются наилучшими. Поведение в момент t+1 будет лишь незначительно отличаться от поведения в данный момент.

1. Бюджеты организаций меняются незначительно как в смысле общей суммы ассигнований, так и в смысле распределения средств внутри организации. Хотя организации могли бы распределять средства каждый год, заново нарезая пирог (в связи с изменениями задач или обстановки), практически они берут за основу прошлогодний бюджет, внося незначительные изменения. Поэтому следует избегать прогнозов, предполагающих большие изменения на протяжении одного года в распределении бюджетных ассигнований между организациями или между подразделениями одной организации.

2. Вложив средства в какое-то дело, организация не бросит его в момент, когда издержки «решения» превышают выгоду. Заинтересованность организации в принятом проекте заставляет ее смотреть на дело гораздо шире, пренебрегая убытками.

В. Исполнительные возможности. Для выработки приемлемых объяснений, анализа и прогноза надо учитывать исполнительские возможности как один из основных факторов. Существует значительный разрыв между тем, что решают лидеры (или могли бы решить при разумном подходе), и тем, что организации осуществляют на практике.

1. Организации – грубый инструмент. Маловероятен успех проектов, требующих в высокой степени точных и скоординированных действий ряда организаций.

2. Проекты, требующие, чтобы существующие подразделения организации отходили от привычных функций и решали не программировавшиеся ранее задачи, редко оказываются претворенными в жизнь в запланированном виде.

3. Государственные лидеры могут ожидать, что каждая организация будет выполнять свою «часть» работы в той мере, в какой она знает, как это делать.

4. Государственные деятели могут ожидать от каждой организации неполной и искаженной информации, касающейся ее части проблемы.

5. В тех случаях, когда выделенная часть проблемы противоречит целям организации, она будет противодействовать осуществлению этой части проблемы.

Модель III: Бюрократическая политика

Лидеры, возглавляющие организации, не монолитная группа. Скорее, каждый из них в силу своего положения является участником главной конкурентной игры. Название этой игры – бюрократическая политика, торг, который происходит по установленным каналам между игроками, находящимися на разных ступенях иерархии правительственного аппарата. Поэтому поведение государства можно рассматривать согласно концептуальной модели III не как продукцию организаций, а как результат игр по ведению торга. В отличие от модели I модель бюрократической политики рассматривает не единственное действующее лицо, а многих участников игры, концентрирующих свои усилия не на одной стратегической проблеме, а на многих различающихся между собой внутригосударственных проблемах, причем с позиций не взаимосвязанного комплекса стратегических целей, а различных представлений о национальных, организационных и личных целях и принимающих государственные решения не путем рационального выбора, а методом протаскивания и проталкивания, именуемым политикой.

Правительственный аппарат каждого государства представляет собой сложную арену внутригосударственной игры. Политические лидеры, возглавляющие этот аппарат, в совокупности с лицами, занимающими руководящие позиции в наиболее важных организациях, образуют круг основных игроков. Вступление в этот круг обеспечивает в определенной мере независимое положение. Децентрализация принятия решений, необходимых для действий по широкому кругу внешнеполитических проблем, гарантирует каждому игроку значительную свободу действий. Таким образом, власть оказывается разделенной.

Характер проблем внешней политики допускает коренные расхождения между разумными людьми относительно того, что следует предпринять. Анализ порождает противоречивые рекомендации. Конкретные обязанности, возложенные на отдельных лиц, способствуют различиям в их представлениях и в определении очередности задач. Но первостепенное значение имеют результаты. Действительно важно то, что государство делает. Неправильный выбор может принести непоправимый ущерб. Поэтому ответственные деятели обязаны сражаться за то, что они считают правильным.

Люди разделяют между собой власть. И люди расходятся во мнениях о том, что следует делать. Эти различия важны. Такая обстановка приводит к необходимости решать политические проблемы политическими методами. То, что государство делает, иногда бывает результатом победы одной группы над другими. Однако чаще различные группы, действующие в разных направлениях, порождают в итоге линию, отличную от желаемой каждой группой в отдельности. Фигурами на шахматной доске движет не просто целесообразность поддержки какого-то образа действий, не установившаяся практика организаций, предписывающая выбор определенной альтернативы, а сила и умение сторонников и противников рассматриваемого образа действий.

Такая характеристика схватывает главное в ориентации бюрократической политики. Если бы внешнеполитические проблемы возникали раздельно как нечто цельное и для рождения требовалась одновременно только одна игра, был бы достаточным учет только данной проблемы. Но большинство «проблем», например вьетнамская или проблема распространения ядерного оружия, появляются по частям в течение долгого времени, причем каждая в своем контексте. Ежедневно сотни проблем требуют внимания игроков. Каждый из них вынужден сосредоточиваться на проблемах данного дня, бороться за их решение, исходя из их сущности, а затем кидаться к следующим. Характер появляющихся проблем и темп ведения игры в совокупности порождают государственные «решения» и «действия» как мозаичную картину. Выбор, совершаемый отдельным игроком, результаты мелких и крупных игр и «пиковые положения» – все эти компоненты, сведенные воедино, образуют поведение государства применительно к данной проблеме.

Концепция политики национальной безопасности как результата политических действий противоречит и представлениям общественности, и ортодоксальным взглядам ученых. Проблемы, жизненно важные для национальной безопасности, считаются слишком важными, чтобы их можно было решить с помощью политических игр. Они должны стоять «выше» политики. Обвинение в том, что некто «играет в политику в области национальной безопасности», – самое серьезное обвинение. То, что общественность требует по убеждению, подкрепляют ученые, склонные к интеллектуальной утонченности. Внутренняя политика – дело грязное, к тому же, согласно господствующей доктрине, политиканство лишено интеллектуального содержания. Оно, как таковое, дает основу скорее для сплетен журналистов, чем для серьезного исследования. Литература по внешней политике в основном избегает анализа бюрократической политики, если не считать отдельных мемуаров, исторических анекдотов и изучения деталей ряда конкретных дел. Пропасть между научной литературой и опытом участников государственной деятельности нигде так не широка, как в этой области.

Бюрократическая политика как способ анализа

I. Основная мера анализа: политика как результат политических действий

Решения и действия государств, по существу, результат внутриполитических действий. Результат в том смысле, что происходящее представляет собой не столько следствие выбора решения по данному вопросу, сколько итог компромиссов, столкновений коалиций, конкуренции и неразберихи в среде государственных чиновников, видящих разные аспекты проблемы; политических действий в том смысле, что деятельность, порождающая результат, лучше всего охарактеризовать как торг. Поведение государств в области международных отношений можно рассматривать как результат сложных и тонких одновременных и перекрывающих друг друга игр между участниками, занимающими позиции, иерархическая система которых образует данное правительство. Эти игры ведутся не случайно и не в удобное для игроков время, а по определенным правилам. Загруженных делами игроков заставляет обращать внимание на проблему установленный крайний срок ее решения. Таким образом, механику ходов в шахматной игре можно представить себе как результат торга между игроками с неравной властью над конкретными фигурами с разными целями и проходящих при этом подыграх.

II. Организующие концепции

А. Игроки, занимающие свои позиции. Действующее лицо не единое государство, не конгломерат организаций, а, скорее, ряд отдельных игроков. Их группы служат средством принятия конкретных государственных решений и совершения действий. Игроки – это люди, занимающие посты…

Постами определяется, что игроки имеют право и должны делать. От занимаемого каждым игроком поста проистекают преимущества и слабые стороны, с которыми он может вступать в различные игры и вести их. Но такое же значение имеет и комплекс обязанностей по решению определенных задач. Эти две стороны медали иллюстрируются нынешним положением государственного секретаря. Во-первых, он официально, а обычно и фактически является основным источником политических суждений относительно военно-политических проблем, составляющих современную внешнюю политику, соответственно он главный личный советник президента. Во-вторых, он коллега других главных советников президента по вопросам внешней политики – министров обороны и финансов и специального помощника президента по вопросам национальной безопасности. В-третьих, он высокого ранга американский дипломат, уполномоченный вести важные переговоры. В-четвертых, он выступает как представитель администрации перед конгрессом, страной и всем миром. Наконец, он «Господин Государственный департамент», или «Господин Министерство иностранных дел», «руководитель чиновников, выразитель их интересов, судья в их спорах, контролер их работы, хозяин их карьеры». Но он не выполняет первую из указанных функций преимущественно, а затем уже остальные – все эти обязанности он должен выполнять одновременно. То, как он действует в одной области, влияет на его престиж и власть в других. Стиль, обусловленный его повседневной руководящей работой, – непрестанный обмен телеграммами, с помощью которых его ведомство поддерживает отношения с министерствами иностранных дел других государств, – противоречит потребности президента в деятеле, обобщающем и согласовывающем противоречивые взгляды. Необходимость быть близким к президенту ограничивает масштабы и активность его выступлений в роли выразителя интересов своего ведомства. Уступая министру обороны, что он часто вынужден делать, вместо того чтобы отстаивать позиции своего ведомства, он рискует потерять лояльность своих чиновников. Способность государственного секретаря разрешать эти противоречия зависит не только от его положения, но и от того, каков сам игрок, занимающий этот пост.

Ведь игроки тоже люди. Их организм функционирует по-разному. Личность – это ядро бюрократической политики. То, как каждый человек выдерживает жару «кухни», какой стиль действий характерен для него, дополняют ли друг друга или противоречат друг другу отдельные личности и их стиль во внутренних кругах, – это обязательные компоненты, образующие политический сплав. Кроме того, каждый деятель приходит на свой пост с некоторым багажом: у него своя заинтересованность в определенных проблемах, свои обязательства по различным программам, свои положение и долг в отношении определенных групп общества.

Б. Ведомственные установление первоочередности, восприятие и проблемы. Ответы на вопросы, в чем заключается проблема и что необходимо сделать, приобретают определенную окраску в зависимости от позиции, с которой эти вопросы рассматриваются. Ибо факторы, способствующие ведомственному подходу организаций, влияют и на игроков, занимающих высшие позиции по отношению к этим организациям (или внутри них). Чтобы побуждать к действию членов своей организации, игрок должен придерживаться ее ориентации, тем более что от этого зависит, в какие игры он может вступить и с какими преимуществами. Таким образом, во многих случаях склонность к определенному подходу, проистекающая из положения игрока, позволит сделать надежные прогнозы относительно позиции, которую он займет. Однако эта склонность уменьшает или увеличивает то, с каким багажом игроки приходят на свои посты. Поэтому часто для того, чтобы делать прогнозы, надо уметь учитывать как давление, оказываемое на игрока, так и его багаж.

В. Интересы, ставки и сила. Игры ведутся ради достижения определенных результатов. А эти результаты способствуют или препятствуют осуществлению национальных интересов, как их представляет каждый игрок, влияют на программы, с которыми он связан, на благополучие его друзей и на его личные интересы. Это взаимоперекрывающиеся интересы и есть те ставки, которые делаются в играх. Способность каждого участника успешно вести игру зависит от его силы. Сила, т. е. возможность существенно влиять на результаты политики, представляет собой сочетание по крайней мере трех элементов: наличия преимуществ для ведения торга (вытекающих из официальных полномочий и функций, институциональной поддержки, поддержки избирателей, компетентности и статуса), умения и желания использовать эти преимущества и восприятия первых двух элементов другими игроками. Разумное применение силы укрепляет репутацию человека как результативного деятеля. Неудачное применение силы ведет к утрате и накопленного капитала, и репутации. Следовательно, каждый игрок должен выбирать проблемы так, чтобы можно было иметь шансы на успех. Но никакой игрок не обладает силой, достаточной, чтобы гарантировать приемлемые результаты. Потребности и опасения каждого игрока сталкиваются с интересами других игроков. В результате происходит самая сложная и тонкая из игр, известных человеку.

Г. Проблема и проблемы. «Решения» стратегических проблем возникают не как итог деятельности беспристрастных аналитиков, невозмутимо концентрирующих свое внимание на данной проблеме. Напротив, подстегивающие сроки и события порождают в ходе игр разные проблемы и требуют от занятых игроков принятия решений в условиях, влияющих на выбор аспекта проблемы. Вопросы, которыми занимаются игроки, одновременно и более узкие, и более широкие по сравнению с данной стратегической проблемой. Ведь каждый игрок концентрирует свои усилия не на всей стратегической проблеме, а на решениях, которые необходимо принять сейчас. А каждое решение имеет весьма важные последствия не только для стратегической проблемы, но и для интересов организации, каждого игрока, его репутации и личной заинтересованности. Поэтому между проблемами, решаемыми данным игроком, и проблемой, на которой концентрирует свое внимание аналитик, часто бывает очень широкая пропасть.

Д. Порядок действий. Игры, связанные с торгом, не ведутся произвольно. Их направляют по определенным каналам, т. е. упорядочивают способы принятия решений по проблемам рассматриваемого типа, устанавливая предварительно основных участников, указывая, в какой момент они должны вступить в игру, и распределяя между ними определенные преимущества и слабые стороны в каждой игре. Самое главное здесь то, что каналами определяется, «кто будет действовать», т. е. «индейцы» какого ведомства будут практически совершать избранные действия. Решения о приобретении оружия принимаются в ходе ежегодного утверждения бюджета; просьбы посольств о направлении им телеграмм с предписанием действий удовлетворяются согласно установленному порядку проведения консультаций Госдепартаментом и согласования телеграмм с Министерством обороны и Белым домом; запрашиваемые военными группами инструкции (относительно постоянной помощи или операций во время войны) составляются военными, консультирующимися с Министерством обороны, Госдепартаментом и Белым домом; решения в связи с кризисными ситуациями обсуждаются Белым домом, Госдепартаментом, Министерством обороны, ЦРУ и временными участниками; важные политические речи, особенно президента, а также других «шефов» согласуются по установленным каналам.

Е. Действия как политика. Государственные решения принимаются и государственные действия совершаются не в результате рассчитанного выбора, сделанного какой-то единственной группой, или официально суммированных предпочтений лидеров. Скорее, политика как механизм выбора определяется разделением власти, но индивидуальным суждением о важных альтернативах. Обратите внимание на обстановку, в которой происходит игра: она отличается неопределенностью относительно того, что следует сделать, основанием необходимости что-то сделать и тревогой по поводу важнейших последствий того, что будет сделано. Эти обстоятельства заставляют ответственных людей становиться активными игроками. Темп игры – сотни проблем, многочисленные игры, множество каналов – заставляют игроков бороться за то, чтобы «обратить внимание других», заставить их «увидеть факты», убедить их «найти время, чтобы серьезно подумать в более широком плане». Структура игры – власть разделена между лицами, имеющими индивидуальные обязанности, – укрепляет в каждом игроке чувство, что «другие не видят его проблемы» и «надо заставить их взглянуть на проблему с менее ведомственных позиций». Правила игры – тот, кто колеблется, теряет возможность вести игру в данный момент, а тот, кто не уверен в своих рекомендациях, терпит поражение от тех, кто уверен, – заставляют игроков становиться на ту или другую сторону, когда шансы составляют 51: 49, и вести игру. Награда в игре – результативность, т. е. влияние на результаты как непосредственное мерило успеха деятельности, – поощряет жесткую игру. Большинство участников вступает в борьбу, чтобы «заставить государство делать то, что правильно». Используемые при этом стратегия и тактика весьма схожи с теми, которые сформулированы теоретиками международных отношений.

Ж. Потоки результатов. Важные государственные решения или действия возникают, как мозаика, образованная отдельными акциями, результатами малозначительных и важных игр и «пиковых положений». Так, шаг за шагом люди приходят к результатам, которые никогда не избрало бы отдельное действующее лицо и которые не возникли бы в ходе торга в одной игре по данной проблеме. Чтобы понять результат, надо его расчленить.

III. Главное умозаключение

Если государство совершило действие, это действие – результат торга между отдельными лицами и группами в государственном аппарате. Этот результат включает в себя итоги, достигнутые группами, связавшими себя с каким-то решением или действием, равнодействующую от торга между группами, занимающими совершенно разные позиции, и «пиковые положения». Объясняющая сила модели III – в показе, как подталкивают и протаскивают проблему игроки с разными представлениями и предпочтениями, сосредоточивающие внимание на разных проблемах, что приводит к результатам, составляющим рассматриваемое действие.

IV. Общие суждения

1. Действие и намерение. Действие не предполагает наличия намерения. Сумма поведения представителей государства в связи с конкретной проблемой редко соответствовала намерениям какой-то личности или группы. Скорее, отдельные лица с разными намерениями создавали элементы, образующие результат, отличный от того, который избрал бы любой из них.

2. Позиция, которую вы занимаете, зависит от кресла, в котором вы сидите. По горизонтали предпочтения, восприятия и проблемы каждого игрока формируются под влиянием различий в предъявляемых к нему требованиях. Применительно к большим группам проблем, например касающимся бюджета и приобретения вооружений, позицию конкретного игрока можно довольно точно предсказать, зная его должность.

3. Шефы и индейцы. Афоризм «позиция, которую вы занимаете, зависит от кресла, в котором вы сидите» применим к анализу не только по горизонтали, но и по вертикали. По вертикали к президенту, «шефам», «аппаратчикам» и «индейцам» предъявляются совершенно разные требования.

Круг внешнеполитических проблем, которыми может заниматься президент, ограничен прежде всего перегрузкой его программы, необходимостью, делая одно, помнить о том, что стоит на очереди. Для него вопрос заключается в том, чтобы прозондировать специфический аспект проблем, поступающих к нему на рассмотрение, сохранить свободу действий, пока время не устранит неясности, и оценить риск, связанный с решением.

Внешнеполитические «шефы» чаще всего занимаются самыми горячими проблемами сегодняшнего дня, хотя могут привлечь внимание президента и других членов правительства и к иным важным, по их мнению, проблемам. Но они не могут гарантировать того, чтобы «президент согласился расплачиваться» или чтобы «другие присоединились». Они должны создавать коалицию соответствующих сил, должны «заставить президента поверить» в правильность курса действий.

Большинство же проблем и альтернатив определяются и соответствующие предложения проталкиваются «индейцами». «Индейцы» из одного министерства сражаются с «индейцами» из других; например, схватки между представителями управления международной безопасности министерства обороны и военно-политического управления госдепартамента отражают в миниатюре борьбу, происходящую на более высоком уровне. Но главная задача «индейцев» – привлечь внимание «шефов», добиться решения проблемы, добиться того, чтобы государство «делало то, что правильно».

Таким образом, в области выработки политики проблема при взгляде на нее сверху вниз представляет собой задачу: как мне сохранить свободу действий, пока время не устранит неопределенности. При взгляде по сторонам проблема состоит в установлении обязательств: как заставить других присоединиться к моей коалиции. При взгляде снизу вверх проблема заключается в доверии: как заставить босса поверить в необходимость сделать то, что требуется. Перефразируя одно из положений Нейштадта, применимое ко всем ступеням иерархической лестницы, можно сказать, что по существу задача ответственного чиновника – убеждать других, что предполагаемые действия соответствуют собственному представлению соответствующих лиц о том, что надо сделать, исходя из своих обязанностей и интересов.

Заключение

1. Предварительные способы частичного анализа, представленные в статье, дают основу для серьезного пересмотра многих проблем внешней и военной политики. Частичное применение модели II и модели III к проблемам, обычно рассматриваемым с помощью модели I, может значительно улучшить объяснение и прогнозы. Полный анализ с помощью модели II и модели III требует большого объема информации. Но даже в тех случаях, когда информационная база крайне ограниченна, улучшение возможно. Возьмем проблему прогнозирования развития стратегических сил Советского Союза. В середине 1950-х гг. расчеты на основе модели I привели к прогнозу, что Советский Союз быстрыми темпами введет в строй большое число бомбардировщиков дальнего действия. С позиций модели II такие факторы, как слабость ВВС в советском военном истеблишменте и бюджетные последствия подобного наращивания бомбардировочной авиации, заставили бы аналитика воздержаться от подобного прогноза. Кроме того, модель II указала бы надежный, зримый индикатор такого наращивания – шумные споры представителей разных видов вооруженных сил по поводу серьезного перекраивания бюджетных ассигнований. В конце 1950-х и начале 1960-х гг. расчеты по модели I привели к прогнозу о немедленном массированном развертывании Советами межконтинентальных баллистических ракет. Опять-таки применение модели II уменьшило бы прогнозируемое количество ракет, поскольку в предшествующий период стратегические ракеты находились в ведении советских сухопутных сил, а не были самостоятельным видом вооруженных сил и потому в последующий период такое развертывание потребовало бы серьезного перераспределения ассигнований. Сегодня расчеты по модели I заставляют многих аналитиков рекомендовать, чтобы соглашение, запрещающее развертывание противоракет, было основной целью Америки на предстоящих переговорах с СССР о стратегическом вооружении, и предсказывать успех. С позиций модели II наличие действующей советской программы создания противоракет, сила организации, ведающей этим оружием (противовоздушная оборона страны), и то, что соглашение о прекращении развертывания противоракет фактически приведет к ее ликвидации, делают соглашение подобного рода гораздо менее вероятным. А модель III показывает, что: а) у советских лидеров должны существовать значительные расхождения во взглядах и установлении первоочередности вопросов в переговорах о стратегическом оружии; б) любое соглашение подорвет базу кого-либо из игроков; в) соглашения, не требующие значительного ослабления источников силы кого-либо из основных игроков, будет легче заключить, и они окажутся более жизненными.

Сформулированные в статье способы анализа – лишь первый шаг. Надо найти ответы еще на многие крайне важные вопросы. По данному действию аналитик, обладающий воображением, всегда сможет найти какое-то рациональное объяснение правительственного выбора. Устанавливая или смягчая ограничения, влияющие на параметры рационального выбора (как это делается в вариантах модели I), аналитики могут сформулировать множество объяснений любого действия как результата рационального выбора. Но разве указание причин, побудивших рационально действующее лицо избрать какое-то действие, является объяснением его совершения? Как добиться того, чтобы анализ по модели I более систематично помогал вскрытию факторов, определяющих совершение действия? Когда модель II объясняет t через t-1, это действительно объяснение. Все в мире взаимосвязанно. Однако иногда государства резко отходят от нормы. Можно ли модифицировать модель организационного процесса так, чтобы она указывала вероятные изменения? Уделяя внимание организационным изменениям, можно лучше понять, почему организации определенных типов придерживаются тех или иных программ и стандартных методов деятельности и как менеджер может улучшить выполнение организацией своих функций. Модель III дает восхитительное «объяснение». Но она чрезвычайно сложна, часто требует крайне большого объема информации и, может быть, излишней детализации процесса торга. Как сделать подобную модель более экономной? Рассмотренные три модели, очевидно, не единственно возможные. В самом деле, при сформулированных способах анализа упор делается на частичное решение проблемы: подчеркивается, что каждая модель ставит в центр внимания и что не учитывает. В каждой модели в основном рассматривается одна категория переменных, а остальные важные факторы при прочих равных условиях относятся к другим моделям. В модели I внимание концентрируется на «рыночных факторах»: давлении и стимулах, создаваемых «международным стратегическим рынком». В моделях II и III в центре внимания находится внутренний механизм правительственного аппарата, делающего выбор в этой обстановке. Можно ли более полно определить их взаимосвязь? Чтобы получить необходимый синтез, требуется типология решений и действий, причем некоторые из них лучше поддаются анализу с помощью одной модели, а некоторые – с помощью другой. Поведение государства лишь один из комплексов факторов, связанных с событиями в сфере международных отношений. Многие исследователи внешней политики признают это (по крайней мере, при объяснении и прогнозировании). Тем не менее масштабы шахматной доски, характер фигур и правила игры – факторы, учитываемые теоретиками международных систем, – образуют обстановку, в которой фигуры передвигаются по доске. Можно ли определить те основные переменные, которые в совокупности предопределяют результаты действий в области внешней политики?..

Грэм Аллисон

Об авторе: Ноам Хомский, американский лингвист, политический публицист, философ и теоретик. Профессор лингвистики Массачусетского технологического института.

Историография и источники по истории Карибского кризиса

События октябрьских дней 1962 г. – это первый и, к счастью, единственный в нашей истории термоядерный кризис. Одни считают, что его причины носили военный характер: СССР стремился уменьшить дисбаланс в количестве ядерных боеголовок. Другие называют политические причины: стремление США не допустить распространения коммунизма на Западное полушарие. В настоящее время достаточно распространено мнение, что основной причиной Карибского кризиса было взаимное недоверие. Подчеркиваются цивилизационные различия между двумя сверхдержавами, неспособность руководства адекватно оценить последствия собственных решений, реакцию противоположной стороны на основании этих различий. Никто не хотел войны, но она была, как никогда, возможна.

В 1952 г. на Кубе была установлена проамериканская диктатура Батисты. Остров рассматривался как выгодный объект для капиталовложений, место отдыха и развлечений американцев. На нем находилась крупнейшая военно-морская база США. Как отмечал американский политолог Дж. Геддис, Соединенные Штаты «поняли выгоду обладания гегемонией в Западном полушарии задолго до того, как стали задумываться о своей глобальной гегемонии» [29, 177]. В 1956 г. в стране развернулось партизанское «Движение 26 июля» под руководством демократа Ф. Кастро, которое привело к падению в январе 1959 г. диктаторского режима. Встреча Ф. Кастро в апреле 1959 г. с вице-президентом Р. Никсоном оказалась безрезультатной. Месяц спустя на Кубе был принят закон об аграрной реформе, ликвидировавшей местные латифундии и крупные иностранные землевладения, земля была передана крестьянам, 70 % которых составляли безземельные. Именно с этого времени начинается ухудшение отношений США с Кубой [13, 283–284; 19, 57].

17 марта 1960 г. президент США Д. Эйзенхауер отдал секретную директиву о подготовке отрядов кубинских эмигрантов для вторжения на остров, но в апреле 1961 г. десант потерпел поражение. Следует отметить, что США во время этих событий, длившихся трое суток, соблюдали нейтралитет. Вместе с тем, именно тогда Ф. Кастро заявил о социалистическом выборе, а кубино-американские отношения превратились во враждебные [13, 284]. В американской историографии встречается мнение, что, морально поддерживая десантников, администрация Дж. Кеннеди стремилась взять реванш за то, что Ю. Гагарин на три недели опередил А. Шепарда [18, 386–387].

Посольство СССР на Кубе было закрыто в 1952 г., о Ф. Кастро в Москве ничего не знали. От кубинских коммунистов были получены сведения, что Фидель – представитель крупной буржуазии, агент ЦРУ, между ним и Батистой нет особой разницы. Комитет госбезопасности послал в Гавану «корреспондента ТАСС» А. Алексеева (в июне 1962 г. он стал послом), а в феврале 1960 г. состоялся визит первого заместителя советского премьера А. Микояна, который констатировал эволюцию Ф. Кастро к марксизму. Выступая весной 1960 г. на Всероссийском съезде учителей, Н. Хрущев заявил, что СССР в ответ на объявленную Эйзенхауером экономическую блокаду окажет Кубе помощь. Он утвердился в симпатиях к Кубе после своей встречи с руководителем аграрной реформы А. Хименесом (июль 1960 г.). В том же месяце советский руководитель «с демонстративной сердечностью» принял Р. Кастро и дал согласие на советские поставки оружия (танков, артиллерии, стрелкового оружия, учебных самолетов), которые осуществлялись через Чехословакию. Москва импортировала кубинский сахар, хотя в этом не было экономической нужды. 22 августа 1960 г. советский посол на Кубе М. Кудрявцев вручил верительные грамоты президенту О. Торрадо [18, 362–363; 19, 57].

Первая встреча Н. Хрущева и Ф. Кастро состоялась в октябре 1960 г. в Нью-Йорке, на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Ее результатом стал «окончательный перелом» у Хрущева в отношениях к Кубе, которая представилась ему «Давидом, противостоящим могущественному Голиафу». В сентябре 1961 г. советский премьер встретился с кубинским президентом, озабоченным угрозой вторжения регулярной армии США на остров [18, 381–382].

В ноябре 1961 г. американская администрация рассмотрела план «Мангуст», целью которого являлось оказание помощи кубинской контрреволюции. План предусматривал экономический саботаж, взрывы портов и нефтехранилищ, поджоги плантаций сахарного тростника, убийство Ф. Кастро. В январе 1962 г. министерством обороны была завершена разработка плана использования американских вооруженных сил в случае обращения кубинского подполья к США после начала восстания на острове. Тогда же по инициативе США Куба была исключена из Организации американских государств (ОАГ) под предлогом угрозы «коммунистического проникновения» в страны Латинской Америки. 15 латиноамериканских государств разорвали с ней дипломатические отношения и установили эмбарго на торговлю [13, 286].

Ряд исследователей проблемы придерживаются мнения, что идея создания советских ракетных баз на Кубе возникла в марте – апреле 1962 г. Американский эксперт Р. Гартхоф, академик РАН А. Фурсенко, профессор Д. Волкогонов и другие называют апрель, когда министр обороны СССР Р. Малиновский доложил Н. Хрущеву о развертывании американских ядерных ракет средней дальности в Турции [13, 287; 30, 11–13]. Профессор С. Хрущев считает, что это произошло в середине мая, во время визита его отца в Болгарию, причем идея была поддержана находившимся с ним министром иностранных дел А. Громыко. В первый же день после возвращения (20 мая) она получила положительную оценку Президиума ЦК КПСС, а 24 мая была одобрена еще раз, встретив некоторые возражения только у А. Микояна. Именно в мае началась разработка мероприятий по созданию Группы советских войск на Кубе (операция «Анадырь»). Для ведения переговоров была послана делегация под руководством первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана Ш. Рашидова, в составе которой был и командующий ракетными войсками С. Бирюзов. Прогноз А. Алексеева, что Кастро отрицательно отнесется к операции «Анадырь», не сбылся: советские предложения были приняты без оговорок. Переброска войск на Кубу (более 50 тыс. человек) началась в июле и продолжалась 2,5 месяца, за это время 85 кораблей совершили 243 рейса. Детали операции обсуждались во время июльского визита Р. Кастро в Москву и его встречи с Хрущевым [18, 421–437, 447].

В своей книге «Рождение сверхдержавы» С. Хрущев отмечает заметную роль в Карибском кризисе завербованного английской и американской разведками полковника О. Пеньковского, благодаря которому Белый дом не вводили в заблуждение рассуждения о «невероятной военной мощи» Советского Союза. Американцы знали, что СССР в основном располагает ракетами средней дальности, а межконтинентальные ракеты Р-16 только начали устанавливаться. Эксперты Пентагона исходили из соотношения ракетно-ядерных сил на 1962 г. в 18:1 в пользу США. Но на самом деле оно составляло 8,3:1 – это тоже очень большой разрыв [19, 62; 18, 441].

Несмотря на то, что 7 июля Хрущеву было доложено о невозможности скрытно развернуть войска на Кубе, официальное объявление о создании Группы советских войск приурочивалось к его визиту на остров в ноябре 1962 г. Командующим был назначен генерал И. Плиев. Первые боевые подразделения прибыли на Кубу в начале августа, в середине месяца началась переброска ядерных боезарядов, в сентябре – ядерных ракет средней дальности, самолетов Ил-28 и тактических ракет «Луна», которые могли быть использованы как носители ядерных зарядов. Вместе с тем, решением Совета обороны от 25 сентября 1962 г. был отменен поход боевых кораблей Северного, Черноморского и Балтийского флотов. На Кубу были направлены подводные лодки, в том числе с атомными торпедами. Завершение операции было запланировано на конец октября – начало ноября [13, 290; 18, 447; 37].

10 августа 1962 г. директор ЦРУ Д. Маккоун предупредил президента о возможности появления советских ракет средней дальности на Кубе, хотя баллистических ракет обнаружить не удалось. 23 августа Дж. Кеннеди дал Совету национальной безопасности указание № 181: изучить потенциальные последствия размещения на Кубе ракет, способных достичь территории США, а также проработать военные акции, которые позволили бы уничтожить эти ракеты. Ноту протеста Советского правительства вызвало появление 31 августа над Сахалином американского самолета-разведчика У-2, который, по заверению американской стороны, «сбился с курса». 5 сентября в ответ на вопросы журналистов президент США заявил, что не располагает данными о наличии на Кубе ракет «земля – земля» или другого наступательного оружия, тем более, что накануне состоялась встреча министра юстиции Р. Кеннеди и советского посла А. Добрынина, подтвердившая такую позицию. Советский посол, ничего не знавший тогда о размещении ракет, был искренен и во время встречи 6 сентября с Т. Соренсеном, советником президента. Не знал о ракетах и В. Зорин, постоянный представитель СССР в Совете Безопасности ООН, с немалым самообладанием выполнявший инструкцию об отрицании подобных утверждений. Вместе с тем, 7 сентября Дж. Кеннеди запросил у Конгресса разрешение на призыв 15 тыс. резервистов. В середине сентября американская администрация получила донесение агентурной разведки о прибытии советских ракет, но его не приняли во внимание, полагая, что информация подброшена умышленно: по анализу экспертов политическая доктрина Москвы не предусматривала размещения ядерных сил на иностранных территориях. Однако 20 сентября Сенат США принял резолюцию с призывом к обороне Западного полушария от агрессии и о свержении, «в случае необходимости», режима Кастро. 26 сентября на совещании Объединенного комитета начальников штабов под председательством Р. Макнамары было принято решение о подготовке, в случае необходимости, к морской блокаде [7, 146; 18, 448–470].

Между тем в конце августа в СССР проходили советско-кубинские переговоры Р. Малиновского и Че Гевары о размещении ракет. Несмотря на то что последний от имени Ф. Кастро настаивал на немедленном объявлении об установке ракет, подписание договора отложили на ноябрь [18, 456]. 11 сентября советское радио передало Заявление ТАСС о том, что советские корабли везут только мирные грузы для укрепления обороноспособности Кубинской Республики. Однако к середине сентября ракеты, а 4 октября – первая партия ядерных зарядов уже прибыли на остров. Выступая на следующий день в ООН, А. Громыко подчеркнул, что любое нападение на Кубу будет автоматически означать начало войны с СССР. В советских газетах 1 октября появилось заявление Революционного правительства «Кубинский народ не сломить!». В первой декаде октября в ГДР и Польше были проведены учения войск Организации Варшавского Договора [13, 292].

Государственный секретарь Д. Раск, встретившись 6 октября с министром иностранных дел СССР А. Громыко, подчеркнул, что американцы, в отличие от СССР, не привыкли жить в окружении чужих ракет. 10 октября сенатор Киттинг выступил с заявлением о наличии на Кубе советских военных баз, оснащенных баллистическими ракетами средней дальности. 14 октября помощник президента по национальной безопасности М. Банди, отвечая сенатору, заверил, что администрация не располагает данными о наступательном оружии на острове. Однако 16 октября Дж. Кеннеди получил подтверждающую информацию. Вместе с тем, американцы так ничего и не узнали (на протяжении всего кризиса) о наличии на Кубе ракет «земля – земля» [18, 472; 37].

18 октября состоялось заседание у президента, на котором эксперты оценили потери США в случае обмена ядерными ударами с Советским Союзом в 80 млн американцев. Эксперты не давали полной гарантии уничтожения ракетных стартов американской авиацией, что делало возможным обстрел Нью-Йорка и Вашингтона [18, 472].

В тот же день состоялась беседа А. Громыко с Дж. Кеннеди, а затем – с государственным секретарем Д. Раском. Министр иностранных дел вспоминал, что президент ни разу не задал вопрос о наличии на Кубе советских ракет (беседа посвящалась германскому мирному урегулированию). Проблема безопасности Кубы была поднята по инициативе Громыко. «Кеннеди нервничал, хотя внешне старался этого не показывать. Он делал противоречивые высказывания. За угрозами по адресу Кубы тут же следовали заверения, что никаких агрессивных замыслов против этой страны Вашингтон не имеет» [4, 395].

22 октября президент отдал директиву № 196 об учреждении Исполкома Совета национальной безопасности по оперативному руководству страной в кризисной ситуации, а в 7 часов вечера выступил с заявлением по радио и телевидению, в котором объявил о введении строжайшего карантина, в соответствии с которым все суда, на борту которых будет обнаружено оружие, должны будут повернуть обратно, назвав это «минимальными ответными действиями» [18, 474].

Реакция населения была сравнима с шоком от наступления японцев на Перл-Харбор, американцы впервые почувствовали дыхание войны у своего порога. В то же время население СССР не подозревало об опасности взаимного уничтожения, слово «ракеты» в газетах страны даже не упоминалось.

За час до начала выступления шифром из Вашингтона было передано письмо Кеннеди Хрущеву, которое должен был передать американский посол Ф. Колер. Следует отметить, что к 1962 г. переписка между руководителями обеих стран по неофициальным каналам приобрела устойчивый характер с периодичностью 1–2 раза в месяц. В тревожные дни Карибского кризиса она стала ежедневной.

После выступления президента вооруженные силы из боевой готовности № 5 были переведены в боевую готовность № 3, что обеспечивало возможность начать боевые операции немедленно, причем эту информацию передали по радио. По подсчетам Р. Макнамары, в случае вторжения на Кубу американцы потеряли бы 25–35 тыс. человек. За военные действия высказался даже такой «осторожный и умный политик» (по оценке Н. Хрущева), как сенатор У. Фулбрайт. Вместе с тем, генералы не давали полной гарантии уничтожения ракетных установок авиацией [18, 480–482].

По случайному совпадению в «черный понедельник» 22 октября был арестован О. Пеньковский, причем по телефону он передал не условленную фразу об аресте, а информацию о немедленном ядерном ударе по США. ЦРУ отнесло это сообщение к сбою в связи, ошибке и не доложило президенту [18, 442].

Получив ночью 23 октября текст выступления Дж. Кеннеди по американскому телевидению, советское руководство, по оценке бывшего тогда помощником Хрущева О. Трояновского, испытало «чувство облегчения»: «Не война!» Первый заместитель министра иностранных дел В. Кузнецов предложил ответить блокадой Западного Берлина, но натолкнулся на резкое возражение Хрущева [18, 485].

По радио было передано и в тот же день опубликовано Заявление Советского правительства (Известия. 1962, 23 октября), а Н. Хрущев обратился к президенту США с ответным посланием.

В 1992 г., к 30-летию Карибского ракетного кризиса, в специальном выпуске журнала «Международная жизнь» были опубликованы двадцать пять документов. Послания Н. Хрущева и Дж. Кеннеди полностью воспроизводилась по текстам, хранящимся в Архиве внешней политики Российской Федерации. Два письма Хрущева от 27 и 28 октября 1962 г., а также письмо Кеннеди от 27 октября были напечатаны по текстам, опубликованным в 1962 г.

Обмен посланиями с 22 по 28 октября 1962 г. каждая сторона проводила по двум каналам. От Дж. Кеннеди послания направлялись через посольство США в Москве (посол Ф. Колер) и через посольство СССР в Вашингтоне (посол А. Добрынин). Через американское посольство оперативно передавалась копия послания, присланная шифр-телеграммой, а через несколько дней, в зависимости от поступления из Вашингтона, и подлинник, подписанный президентом. Аналогичным образом послания Хрущева направлялись через советское посольство в Вашингтоне и передавались параллельно посольству США в Москве. Подлинники посланий Хрущева передавались Министерством иностранных дел СССР американскому посольству. Впервые послания за 22–28 октября (10 документов) были опубликованы в «Дипломатическом вестнике» МИД Российской Федерации в 1992 г. (№№ 2, 3).

После 28 октября послания обеих сторон передавались через А. Добрынина и Р. Кеннеди, брата президента, или других доверенных лиц Белого дома. Эта линия связи получила наименование «доверительный канал». Конфиденциальные послания (15 документов) были опубликованы Архивом внешней политики Российской Федерации только в 1992 г., в указанном выпуске «Международной жизни».

Относительно обнародования посланий Н. Хрущева и Дж. Кеннеди правительства обеих стран совместно заявили в январе 1992 г.

Опубликованная переписка снабжена примечаниями, с указанием времени отправления или передачи их в Москве и Вашингтоне. При этом были использованы документы АВП Российской Федерации и данные, приведенные в издании Государственного департамента США.

Как уже отмечалось, первое послание Дж. Кеннеди Хрущеву относится к 22 октября 1962 г. Президент подчеркнул, что США не потерпят какого-либо действия, которое бы нарушило существующее равновесие сил в мире. Дж. Кеннеди писал: «Я не допускаю, что вы или другой здравомыслящий человек преднамеренно толкнет в наш ядерный век мир в войну, которую, как это абсолютно ясно, ни одна сторона не может выиграть и которая может привести лишь к катастрофическим последствиям для всего мира, включая агрессора». Он призвал соблюдать карантин и найти основу для переговоров [12, 8–11].

На следующий день, 23 октября, в газете «Известия» было опубликовано Заявление Советского правительства, переданное первым заместителем министра иностранных дел В. Кузнецовым послу США Ф. Колеру одновременно с текстом послания Хрущева. Эти документы получили также советские дипломаты в Вашингтоне, Гаване и Нью-Йорке.

В послании советский премьер отмечал, что Устав ООН и международные нормы не дают права ни одному государству устанавливать в международных водах проверку судов, направляющихся к берегам Кубинской Республики, а оружие, находящееся на Кубе, предназначено исключительно для оборонительных целей. Хрущев потребовал от американского президента отказаться от блокады, установленной 23 октября прокламацией № 3504 [12, 12–13].

Карантин вступил в силу 24 октября в 14.00 по гринвичскому времени. Суда должны были подвергаться досмотру, а в случае неподчинения задерживаться и направляться в один из портов США до получения соответствующих указаний [12, 14].

23 октября на заседании Совета ОАГ была принята предложенная США резолюция, постановившая потребовать «немедленного демонтажа и вывоза с Кубы всех реактивных снарядов и другого оружия наступательного характера» и рекомендовать государствам – участникам Организации использовать все индивидуальные и коллективные меры, включая использование вооруженных сил, для недопущения получения Кубой наступательного оружия [12, 14].

В послании от 23 октября Дж. Кеннеди подчеркнул, что причина кризиса – тайная поставка советской стороной наступательного оружия на Кубу, и призвал удержать положение под контролем, проявить благоразумие и соблюдать условия карантина [12, 14].

На следующий день, 24 октября, во время встречи с бизнесменом У. Ноксом Хрущев пригрозил, что в случае остановки и досмотра советских торговых судов будут предприняты ответные меры, вплоть до потопления [18, 500].

Английский философ Б. Рассел 23 октября обратился к Н. Хрущеву, Р. Кеннеди, премьер-министру Великобритании Г. Макмиллану, а также исполняющему обязанности Генерального секретаря ООН У Тану с призывом урегулировать кризис, поставивший мир на грань ядерной катастрофы. Он считал, что действия США на Кубе неоправданны, а советского руководителя призывал «не предпринимать поспешных действий» (Правда, 1962, 25 октября). Дж. Кеннеди, отвечая Расселу, дал совет: «Мне кажется, что Вы бы лучше обратили внимание на взломщика, а не на тех, кто поймал его с поличным». Комментируя много лет спустя этот ответ, профессор С. Хрущев заметил: «Здесь президент перегнул палку, речь шла всего лишь о непрошенном ему госте, заглянувшем к соседу» [18, 500].

В послании Дж. Кеннеди от 24 октября Н. Хрущев характеризует действия США как «прямой разбой», «безумие вырождающегося империализма». Было замечено, что «США с появлением современных видов оружия полностью утратили былую недосягаемость», а «нарушение свободы пользования международными водами и международным воздушным пространством – это акт агрессии, толкающий человечество к пучине мировой ракетно-ядерной войны» [12, 16–19].

24 октября Дж. Кеннеди объявил о повышении степени готовности стратегической авиации до № 2 (это произошло впервые в послевоенной истории США) [18, 500]. На следующий день он обратился к Хрущеву с ответным письмом, в котором сообщил, что американская сторона знала о перевозках военного снаряжения и специалистов из Советского Союза на Кубу еще в августе, напомнил о своем заявлении от 4 сентября, что США буду рассматривать любые поставки наступательного оружия как влекущие за собой самые серьезные последствия. Президент с горечью признал, что полагался на заявления советского руководства об отсутствии наступательного оружия на Кубе [12, 20–21].

24 октября исполняющий обязанности Генерального секретаря ООН У Тан призвал Хрущева и Кеннеди «воздержаться от любых действий, которые могли бы обострить положение и принести с собой риск войны», а также предложил заинтересованным сторонам собраться для того, чтобы разрешить возникший кризис мирным путем и нормализовать положение в Карибском море. Суть предложений У Тана состояла в том, что СССР не перевозит никакого вооружения на Кубу в течение времени, пока будут вестись переговоры, а другая сторона не предпримет никаких пиратских действий против судов, совершающих плавание в открытом море (Правда, 1962, 25 октября).

В ответной телеграмме Н. Хрущева на имя У Тана от 25 октября содержалось заявление о согласии с этими предложениями (Правда. 1962, 25 октября). Дж. Кеннеди также поддержал эту позицию, высказавшись, однако, против диалога, пока советские ракеты находятся на Кубе.

Утром 25 октября влиятельный публицист У. Липпман выступил со статьей, где поставил вопрос об «обмене» американских ракет в Турции на советские на Кубе. В то же время Комитет начальников штабов вооруженных сил США подготовил пакет предложений министру обороны, в котором предусматривалась готовность к нанесению полномасштабного воздушного удара через 12 часов. Представитель США в Совете Безопасности ООН пытался добиться от представителя СССР В. Зорина официального признания факта размещения ядерных ракет на Кубе [13, 294–295].

Исследователи отмечают, что 25 октября появились определенные признаки поиска компромисса: линию морского карантина пересекли советский танкер «Бухарест» и пассажирское судно ГДР со студентами на борту. В тот же день 12 из 25 судов, следовавших на Кубу, повернули назад [13, 294]. 25 октября на заседании Президиума ЦК КПСС Н. Хрущев впервые указал на возможность вывода ракет при условии американских гарантий независимости Кубы [18, 502].

26 октября Хрущев написал Кеннеди «длинное, перегруженное эмоциями и отступлениями» письмо. В нем руководитель СССР отметил, что у американского президента «есть некоторое понимание сложившейся ситуации и сознание ответственности». В который раз Хрущев подчеркнул, что оружие, находящееся на Кубе, носит исключительно оборонительный характер: «…неужели Вы серьезно думаете, что Куба может наступать на Соединенные Штаты и даже мы вместе с Кубой можем наступать на вас с территории Кубы?.. Разве в военной стратегии появилось что-то такое новое, чтобы можно было так наступать? Я именно говорю – наступать, а не разрушать. Ведь разрушают варвары, люди, потерявшие рассудок». Он призвал к мирному соревнованию, конкуренции двух различных социально-политических систем [12, 22–24].

Если бы Вашингтон выступил с заверением о ненападении на Кубу и стал удерживать от подобных действий других, если бы был отозван американский флот – «тогда отпал бы вопрос и об оружии». Хрущев обещал также публично заявить, что советские корабли, идущие на Кубу, не везут никакого оружия: «То оружие, которое нужно было для обороны Кубы, уже находится там» [12, 28].

Обращаясь к президенту, советский руководитель предостерегал: «Нам с Вами не следует сейчас тянуть за концы веревки, на которой Вы завязали узел войны, потому что чем сильнее мы с Вами будем тянуть, тем сильнее будем затягивать этот узел. И может наступить такой момент, когда этот узел будет затянут до такой степени, что уже тот, кто его завязал, не в силах будет развязать его, и тогда придется рубить этот узел» [12, 28–29].

Ф. Кастро получил от президента Бразилии информацию, что если Куба откажется демонтировать ракетные установки в течение 48 часов, США их уничтожит. 26 октября на совещании кубинского руководства и командования советских войск было принято решение в случае нападения американцев нанести ответный удар. В письме Хрущеву Кастро высказался за упреждающий удар по США: «Советский Союз ни при каких обстоятельствах не должен будет допустить создание таких условий, чтобы империалисты первыми нанесли по СССР атомный удар» [18, 539; 19, 76].

Тревожную ночь с 26 на 27 октября Хрущев провел в Кремле. 27 октября по московскому радио и одновременно посольству США в Москве было передано очередное послание американскому президенту, а копия направлена У Тану. В письме содержалось предложение о выводе тех средств из Кубы, которые американцы относили к «наступательным», а также согласие заявить об этом обязательстве в ООН. Хрущев предложил американской стороне вывести аналогичные средства из Турции, причем выполнение сторонами обязательств следовало осуществить при контроле Совета Безопасности ООН. Необходимым условием такого контроля должно было стать разрешение правительств Кубы и Турции. «Советское правительство даст торжественное обещание уважать неприкосновенность границ и суверенитет Турции, не вмешиваться в ее внутренние дела, не вторгаться в Турцию, не предоставлять свою территорию в качестве плацдарма для такого вторжения, а также будет удерживать тех, кто задумал осуществить агрессию против Турции как с территории Советского Союза, так и с территории других, соседних с Турцией государств» [12, 34]. Такое же заявление, но в отношении Кубы, следовало бы сделать американскому правительству. По предложению Хрущева переговоры (продолжительностью не более месяца) следовало провести в ООН, а достигнутые соглашения могли бы обеспечить подписание договора о запрещении испытания ядерного оружия [12, 34–35].

27 октября Кеннеди ответил сразу на два послания Хрущева (от 26, задержавшееся, из-за неполадок на телеграфе, и от 27 октября). Американский президент подчеркнул, что вывод наступательного оружия с Кубы под контролем ООН явится условием отмены карантина и отказа от вторжения на Кубу. Таким образом, он согласился с предложениями советской стороны от 26 октября [12, 38–41].

В ответе Хрущева от 28 октября, также переданном по радио, отмечалось, что отдано распоряжение о демонтаже наступательного вооружения и возвращении его в СССР. Вместе с тем, Хрущев с тревогой констатировал нарушение воздушного пространства СССР на Чукотке американским самолетом-разведчиком У-2 [12, 42–49].

Самолет находился на территории СССР 45 минут. Ему на выручку был направлен самолет УФ-102 с ракетами «воздух – воздух», имевшими ядерные заряды. Получив эту информацию, министр обороны США Макнамара воскликнул: «Война!», а президент произнес знаменитую фразу: «Всегда найдется сукин сын, способный испортить все дело!» Однако самолеты успели опередить советского перехватчика [18, 522].

Примерно через час над Кубой по распоряжению двух заместителей И. Плиева ракетой «земля – воздух» был сбит У-2, пилот майор Р. Андерсон погиб. Это была первая и последняя человеческая жертва блокады. Большинство в окружении Дж. Кеннеди высказалось за бомбежку зенитно-ракетных батарей на Кубе, но президент призвал обсудить этот вопрос позже, когда накопится больше информации, а также направил строгий приказ в Турцию снять с ракет взрыватели, которые могли быть возвращены на место только по его личному указанию. Со своей стороны, Н. Хрущев приказал не перехватывать американские самолеты-разведчики без санкции главнокомандующего, а Ф. Кастро призвал проявить «терпение, выдержку и еще раз выдержку». Советское правительство направило в Нью-Йорк для переговоров А. Кузнецова [18, 525–526].

На указанное послание Кеннеди ответил сразу же, не дожидаясь получения официального текста. Свое письмо Хрущеву от 27 октября и ответ Хрущева от 28 октября президент характеризовал как «твердое обязательство правительств, которое следует быстро осуществить». Он выразил сожаление об инциденте с самолетом на Чукотке, бравшим пробы воздуха в связи с советскими ядерными испытаниями, не имевшим разведывательной аппаратуры и сбившимся с курса в следствие навигационной ошибки летчика. Дж. Кеннеди высказался за предотвращение распространения ядерного оружия и за его запрещение [12, 50–53].

27 октября министр юстиции Р. Кеннеди по своей инициативе встретился с А. Добрыниным и сослался на то, что для президента затруднительно публично обсуждать вопрос о ликвидации американских ракетных баз в Турции, поскольку их размещение было оформлено решением Совета НАТО. Вместе с тем, была подчеркнута готовность договориться и по этому вопросу, поставленному в послании Хрущева от 27 октября. При этом Р. Кеннеди отметил, что для изъятия баз из Турции потребовалось бы 4–5 месяцев. Выражено было также пожелание продолжить обмен мнениями между руководителями двух стран через посредство Р. Кеннеди и А. Добрынина и считать обмен мнениями по этому вопросу конфиденциальным. В своем послании от 28 октября, предназначенном для немедленной публикации, Н. Хрущев не ставил вопрос о турецких ракетах по указанной причине [12, 54–57]. Об этой встрече с Р. Кеннеди «посол при шести президентах» рассказал только в январе 1989 г., на Московской конференции, посвященной Карибскому кризису [24].

30 октября Р. Кеннеди пригласил к себе А. Добрынина и уведомил, что президент подтверждает договоренность на высшем уровне по вопросу о ликвидации американских ракетных баз в Турции, но отказывается от какого-либо оформления такой договоренности в виде послания. Президент не дорожил устаревшими “Юпитерами”, но убирать их под давлением не хотел [12,56; 18, 521; 19, 69].

Очередное послание Н. Хрущева относится к 30 октября. Он высказался за отмену карантина немедленно, не дожидаясь вывода ракет, за полеты пассажирских самолетов над островом и преодоление дискриминации в торговле с Кубой, за ликвидацию базы США в Гуантамо [12, 58–71]. Именно в этом послании советский премьер констатировал ликвидацию серьезного кризиса. Он подчеркнул, что Советский Союз готов подписать соглашение о запрещении испытаний ядерного оружия в воздухе, космосе и под водой, а также под землей (но в этом случае – без инспекции). Была также поддержана инициатива американского президента подписать договор о ненападении между НАТО и ОВД, хотя, с точки зрения советского руководителя, было бы лучше военные блоки распустить. Он напомнил, что министр иностранных дел СССР А. Громыко на XVII сессии Генеральной Ассамблеи ООН выдвинул предложение о всеобщем и полном разоружении [12, 62].

В послании отмечалось, что германский вопрос может вызвать следующий, не менее опасный кризис, что проблемы разоружения невозможно решать без Китая, который должен занять свое законное место в ООН [12, 62–66].

Значение кризиса состоит в том, что «люди более конкретно почувствовали дыхание обжигающего пламени термоядерной войны и более реально представляют угрозу, нависающую над ними, если не будет приостановлена гонка вооружения» [12, 66]. Н. Хрущев вновь подчеркнул, что с точки зрения правовых норм «американские претензии» не имели никаких оснований. Вместе с тем, именно руководство СССР предложило компромисс [12, 68]. Письмо содержало предложение встречи на высшем уровне.

Через три дня, 3 ноября, посол по особым поручениям Л. Томпсон передал А. Добрынину ответное послание президента Хрущеву. В нем подчеркивалось, что запрещение Ф. Кастро проверки вывоза ракет на территории Кубы создает серьезные проблемы. Вместе с тем, в течение нескольких дней переговоров в Нью-Йорке по проблемам инспекции вывоза советские суда в зоне карантина пропускались по разрешению президента без досмотра [12, 72–73].

Шифр-телеграмма с текстом ответа Н. Хрущева была направлена на следующий день, 4 ноября. Послание отразило серьезную озабоченность, вызванную сообщением В. Кузнецова из Нью-Йорка о перечне оружия, которое американская сторона в лице Э. Стивенсона, постоянного представителя США в ООН, члена Координационного комитета по Кубе, отнесла к наступательному [12, 74–77].

В ответе Дж. Кеннеди от 6 ноября было разъяснено, что к наступательному оружию отнесены устаревшие самолеты Ил-28 на том основании, что они «могут нести ядерное оружие на большие расстояния». Президент отметил, что размещение советских ракет на Кубе не только поставило под угрозу безопасность Западного полушария, но и явилось «опасной попыткой изменить статус-кво в мировом масштабе», причем на самом высоком уровне заявлялось об отсутствии этого оружия. Условием отмены карантина был назван вывод не только ракет, но и всего наступательного оружия [12, 78–85].

Предметом переписки обоих руководителей 11, 12, 14 и 15 ноября стал вывоз Ил-28, организация проверки вывоза советских ракет и взаимные гарантии выполнения договоренностей [12, 86–107].

Ф. Кастро не согласился с предложениями У Тана: он не допустил экспертов ООН на территорию своей страны, не согласился и на инспекцию международного Красного Креста в портах, а также на проверку послами латиноамериканских стран или главами миссии неприсоединившихся стран в Гаване.

В послании от 19 ноября Н. Хрущев с тревогой отмечал, что, несмотря на подтверждение Министерством обороны США вывода ракет и установление советской стороной сроков вывоза Ил-2, карантин не снят, американские самолеты летают над Кубой, а обязательство Вашингтона не вторгаться на Кубу не оформлено через ООН [12, 108–119].

Ответом администрации США стала отмена карантина 20 ноября, снижение состояния боевой готовности по вооруженным силам, возвращение в резерв тех воздушных эскадрилий, которые были призваны к активной действительной службе во время кризиса [12, 120–122].

Дж. Кеннеди выразил сожаление, что Кастро не согласился на «подходящую форму инспекции или проверки на Кубе», потому «мы должны полагаться на наши собственные средства информации», но кубинцам «нет нужды опасаться вторжения» (послание от 21 ноября) [12, 122–123].

Хрущев призвал к пониманию психологического состояния руководителя Кубы, предостерег против «булавочных уколов и крючков, способных наносить царапины национальному самолюбию и престижу» кубинцев (послание от 22 ноября) [12, 124–129]. Он выразил сожаление, что пять условий выхода из кризиса, предложенные премьером Ф. Кастро (прекращение экономической блокады, подрывных действий, пиратских нападений, нарушений воздушного и морского пространства, а также эвакуация американской базы в Гуантамо), не нашли поддержки у руководства США. Было подчеркнуто, что германский вопрос стал главным в советско-американских отношениях (послание от 10 декабря) [12, 130–137]. Обращаясь к Хрущеву 14 декабря, Дж. Кеннеди согласился, что «камнем преткновения» продолжает оставаться германский вопрос, а кубинский кризис «своей большей частью» преодолен [12, 138–143].

Отметим, что Г. Киссинджер события на Кубе рассматривает в контексте Берлинского кризиса 1958–1963 гг. Он полагает, что Хрущев, разместив ракеты на острове, рассчитывал упрочить положение СССР на переговорах по Берлину, а Кеннеди не допустил распространения советской военной мощи на Западное полушарие [10, 533].

Формально кризис завершился 7 января 1963 г. Представители СССР и США на переговорах (А. Микоян и В. Кузнецов – с советской стороны, Э. Стивенсон, Дж. Макклой – с американской) обратились с совместным письмом к У Тану, в котором высказались за исключение из повестки дня Совета Безопасности вопроса о Карибском кризисе на том основании, что достигнута необходимая степень согласия. Вместе с тем, кубинская сторона направила Генеральному секретарю ООН ноту об отсутствии эффективной договоренности, способной обеспечить на постоянной основе мир в Карибском регионе [4, 397].

Решение советского руководства вывести наступательное оружие с Кубы Кастро считал «отступлением, малодушием, капитуляцией», сдачей позиций «бумажному тигру»; началось его сближение с Пекином. 1 ноября 1962 г. Кастро встретился с советским послом и поблагодарил СССР за поддержку, однако уже 3 ноября организовал прохладный прием «кубинцу из ЦК КПСС» А. Микояну в Гаване: «Ведь народ Кубы … не знал о том, что ракеты продолжают принадлежать советской стороне. Кубинский народ не представлял себе юридического статуса этого оружия. Он привык к тому, что Советский Союз передавал нам оружие и оно оставалось нашей собственностью» [14, 229–230]. Американская разведка закрыла глаза на то, что на острове на долгие годы осталась трехтысячная советская моторизованная бригада. Первый визит Ф. Кастро в СССР начался в конце апреля 1963 г. и длился 35 дней. Он объехал всю страну и получил звание Героя Советского Союза [18, 560–566; 13, 298].

Н. Хрущев полагал, что, добившись обещания США не вторгаться на Кубу, он достиг своей цели, и гордился этим. Советский руководитель считал, что безопасность его страны может быть обеспечена 200–300 межконтинентальными ракетами, охраняемыми небольшой (до 0,5 млн солдат) армией, и был против того, чтобы соперничать с США в военно-морских силах, авиации, танках, тактических ядерных силах [20, 6–7, 494].

По оценке С. Хрущева, «американцы де-юре признали Советский Союз по разрушительной мощи. В мировой табели о рангах Советский Союз переместился на первую строку… превратился в одну из сверхдержав. И это при том, что США сохраняли ядерное преимущество при соотношении 8,3:1» [18, 563].

20 июня 1963 г. была достигнута договоренность о создании «горячей» радио- и телефонной линии между Белым домом и Кремлем, а 30 августа она начала действовать. 5 августа 1963 г. СССР, США и Великобритания подписали в Москве Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой.

Важная роль в преодолении Карибского кризиса принадлежала «рыцарям холодной войны» Дж. Кеннеди и Н. Хрущеву. Представляется уместным привести характеристики, данные советским премьером и американским президентом друг другу. Н. Хрущев отмечал: «…Я верю Кеннеди и как человеку, и как президенту… Из всех президентов, которых я знал, Кеннеди – человек с наиболее высоким интеллектом. Он – умница и резко выделяется на фоне своих предшественников. Я никогда не встречал Рузвельта. Может быть, Рузвельт его превосходил.

В моей памяти сохраняются лучшие воспоминания о президенте… Он не пошел ва-банк. Не требовалось большого ума, чтобы развязать войну. Он проявил мудрость, государственную мудрость, не побоялся осуждения правых и выиграл мир» [18, 563].

Р. Кеннеди вспоминал, что «с самого начала президент Кеннеди считал советского премьера человеком рассудительным и умным: он уважал Хрущева за то, что тот правильно оценил интересы собственной страны и интересы всего человечества» [18, 456].

Под американским наблюдением… В дни кризиса

В 1997 г., к 35-летию Карибского кризиса, на английском языке (спустя два года – на русском) вышла книга академика РАН А. Фурсенко и американского профессора Т. Нафтали «Адская игра. Хрущев, Кастро, Кеннеди и кубинский ракетный кризис». А. Фурсенко получил возможность работать в Президентском архиве Российской Федерации, Центре хранения современной документации, архивных фондах Службы военной разведки, Министерства иностранных дел и Министерства обороны, использовать материалы Главного разведывательного управления Генштаба Вооруженных сил России, архивов министерств иностранных дел Франции и Чехословакии. Т. Нафтали обратился к фондам библиотек Дж. Кеннеди и Р. Никсона, Национальному архиву США, Архиву Совета национальной безопасности, документальным фондам Йеля и Гарварда. Большое содействие в работе оказал тогдашний министр иностранных дел академик Е. Примаков. Важное место в монографии занимает «устная история» (интервью с непосредственными участниками тех событий).

Авторы исходили из того, что Кубинский кризис 1962 г. – это целый клубок проблем: американо-кубинских, советско-кубинских, советско-американских отношений, переговоров о разоружении, переговоров по космосу и т. д.

А. Фурсенко и Т. Нафтали убедительно опровергли мнение о том, что кубинская и советская разведки не знали о подготовке нападения контрреволюционеров на территорию Кубы в районе Плайя-Хирон в апреле 1962 г. На самом деле благодаря информации советской разведки кубинцы смогли вовремя подготовиться к отпору.

Нуждающимся в уточнении продолжает оставаться вопрос о том, когда и как было принято решение о посылке советских ракет на Кубу. Комитет госбезопасности в 1960 г. прогнозировал, что американцы подвергнут Кубу нападению, если Гавана захватит базу США в Гуантанамо или если она позволит какому-либо государству разместить ракеты на своей территории. Возможно, это обстоятельство повлияло на решение Н. Хрущева о размещении ракет. Существует точка зрения, что вопрос о поставке советских ракет на Кубу был инициирован Че Геварой во время визита в СССР в ноябре 1960 г. Академик А. Фурсенко придерживается мнения, что вопрос о размещении ракет на Кубе стал обсуждаться с марта – апреля 1962 г. [15]

В марте 1962 г. Москва получила информацию о наличии в США планов нанесения превентивного ядерного удара по СССР. Это подтвердил в июне 1962 г. министр юстиции Р. Кеннеди во время встречи с советским разведчиком Г. Большаковым, работавшим в советском посольстве атташе по культурным связям и являвшимся неофициальным каналом связи между Кремлем и Белым домом [15, 67; 38].

Невыясненным до конца является вопрос о посылке тактического ядерного оружия на Кубу. Есть данные о том, что решение советского руководства о посылке тактического ядерного оружия на Кубу было принято 7 сентября 1962 г. Этот шаг был предпринят в связи с угрозой вторжения американцев на остров, если подтвердится информация о наличии советских ракет [15,68].

Важным представляется периодизация Карибского кризиса. Исследователи уже не ограничивают его тринадцатью октябрьскими днями. Б. Путилин выделяет три фазы: скрытая (сентябрь – 21 октября), открытая (22–27 октября) и завершающая (28 октября – 20 ноября 1962 г.) [13, 242]. А. Фурсенко выделяет в качестве первого этапа 16–21 октября. 22–24 октября – вторая, острая фаза кризиса, 25 октября уже наступил перелом. 26 октября вечером резидент КГБ в США А. Феклисов встретился с американским представителем журналистом Д. Скали и обсудил условия возможного соглашения: вывод ракет в обмен на снятие блокады и обещание не вторгаться на Кубу. Однако донесение Феклисова дошло до Москвы уже после урегулирования кризиса [15, 69; 19, 68–69]. Вместе с тем, этот факт свидетельствует о стремлении обеих сторон через своих неофициальных представителей договориться, не затягивая опасную ситуацию.

До появления книги «Адская игра» считалось, что вопрос об американских ракетах в Турции был поднят советской стороной для того, чтобы повысить цену сделки. Найденные документы убеждают, что это предложение было выдвинуто США. 23 октября Г. Большаков встретился с Р. Кеннеди, и американская сторона высказала предположение, что советские ракеты на Кубе были ответом на размещение американских ракет в Турции и Италии. Министр юстиции предложил договориться по этому вопросу. Донесение было передано в Москву 25 октября, но до 27 октября не обсуждалось. 28 октября между США и СССР состоялось секретное соглашение относительно ракет в Турции, которые были вывезены в апреле 1963 г. В развитии советско-американских отношений этого периода велика роль Г. Большакова, который встречался с Р. Кеннеди 41 раз за полтора года, исполняя роль связного между Хрущевым и американским президентом [15, 69; 38].

По оценке А. Фурсенко, «мир чудом избежал войны в октябре 1962 г. Не должно быть необдуманных и поспешных решений в большой политике. Как правило, они дорого обходятся” [15, 69]. И это при том, что авторы книги «Адская игра» ошибочно занизили мощность ядерных зарядов советских ракет в 10 раз (кроме Р-12 и Р-14) [18, 492].

О недопустимости авантюризма в международных делах предупреждают в своих воспоминаниях о Карибском кризисе посол А. Добрынин и посланник 1-го класса Б. Поклад. Мемуары Добрынина получили широкую известность после выхода в свет его фундаментальной книги «Сугубо доверительно» [5].

А. Добрынин пишет, что он как посол в этот период получил хороший дипломатический урок: «Я понял, сколь важно быть активным звеном сугубо конфиденциального постоянного канала связи на высшем уровне для прямого, порой не всегда приятного, но, по возможности, откровенного диалога между высшими руководителями стран». Кризис убедительно показал опасность прямого военного столкновения двух великих держав, побудил их сделать упор на политическое решение конфликта, «чему в немалой степени помогло наличие прямого конфиденциального канала между руководителями обеих стран» [6, 228–229].

Б. Поклад, участник сложнейшей дипломатической миссии под руководством В. Кузнецова по урегулированию всего комплекса вопросов, связанных с кризисом, дополняет мемуары Добрынина. С его точки зрения, кризис в значительной степени был спровоцирован советским руководством, это такая же непродуманная акция, как ввод войск в Чехословакию в 1968 г., размещение на территории СССР новых ракет средней дальности СС-20 в 1977 г., ввод войск в Афганистан в 1979 г. Жизнь настоятельно диктует совершенствовать механизм выработки и принятия решений по важнейшим вопросам внешней политики России [6, 269].

В апреле 2002 г. Фонд Карнеги организовал международную научную конференцию, посвященную 40-летию Карибского кризиса с демонстрацией фильма, созданного в США. В фильме показано, что ракеты заправлены топливом, полностью готовы к пуску и вот-вот нанесут удар по США. Генерал А. Грибков, который в те годы осуществлял контроль за размещением ракет на Кубе, подчеркнул, что ни одна из них не была заправлена горючим, ни в одну ракету не был заложен план полета и ни на одной из ракет не было ядерной головки [37].

В настоящее время США и Россия имеют на вооружении по 7 тыс. ядерных боеголовок, нацеленных друг на друга, многие из них находятся в состоянии повышенной боеготовности. Р. Макнамара, министр обороны США в правительстве Кеннеди, на конференции отметил, что «во время Кубинского кризиса обе стороны совершили очень много ошибок, оплошностей и просчетов по причине плохой информированности. Мы избежали ядерной войны только лишь по счастливой случайности. Повторяю, нам просто повезло». По его оценке, самую большую ошибку допустили военные и гражданские советники президента Дж. Кеннеди, которые ошибочно считали, что на Кубе не было тактических ядерных боеголовок. Лишь в 1992 г. на проводившейся в Гаване конференции Макнамара узнал от Грибкова, что Советский Союз имел на Кубе тактические ядерные боеголовки, готовые отразить вторжение американских десантных войск. «В течение последующих 30 лет мы оставались в неведении относительно того, что если бы мы решились на высадку, мы бы встретили ядерный отпор, к которому американская администрация не была готова» [37].

Т. Соренсен, бывший советник и спичрайтер президента Дж. Кеннеди, проанализировал возможные варианты действий, которые могли бы предпринять обе стороны: что бы произошло, если бы Кеннеди послушался своих советников и отдал приказ о вооруженном вторжении на Кубу? Что бы произошло, если бы советский премьер Н. Хрущев уступил настояниям Кастро и нанес ракетно-ядерный удар по США? А если бы США нанесли ответный удар, мстя за уничтожение своего самолета У-2? На все эти вопросы Соренсен дал единственный ответ: «Сегодня нас здесь не было бы» [37].

Кубинский кризис стал кульминацией «холодной войны». За его возникновение несут ответственность обе стороны, в чем убеждают документальная база и историография проблемы. Осмысление событий того времени и их причин будет способствовать повышению эффективности деятельности по снижению риска возникновения ядерного конфликта.

Литература

1. Ахромеев С. Ф., Корниенко Г. М. Глазами маршала и дипломата. М., 1992.

2. Броган Х. Джон Кеннеди / Пер с англ. Ростов-на-Дону, 1997.

3. Волкогонов Д. А. Семь вождей. Кн. 1. М., 1995.

4. Громыко А. А. Памятное. Кн. 1. М., 1998.

5. Добрынин А. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986 гг.). М., 1997.

6. Дипломаты вспоминают. Мир глазами ветеранов дипломатической службы / Под. ред. П. П. Петрика, Б. И. Поклада, Ю. Д. Кашлева и др. М., 1997.

7. Дульян А. Г. В. А. Зорин – человек и дипломат // Новая и новейшая история. 2002. № 3. С. 143–147.

8. Иванян Э. А. Белый дом. Президенты и политика. М., 1979.

9. Корниенко Г. М. «Холодная война»: свидетельство ее участника. Мемуары. 2-е изд. М., 1985.

10. Киссинджер Г. Дипломатия / Пер. с англ. М., 1997.

11. Леонов Н. С., Бородаев В. А. Фидель Кастро. Политическая биография. М., 1999.

12. Международная жизнь. 1992. Специальный выпуск.

13. Путилин Б. Г. Карибский кризис 1962 г. // Советская внешняя политика в годы «холодной войны» (1945–1985 гг.). Новое прочтение / Отв. ред. Л. Н. Нежинский. М., 1995. С. 283–302.

14. Россия, которую мы не знаем. 1939–1993: Хрестоматия / Под ред. М. Е. Главацкого. Челябинск, 1995.

15. Феклисов А. С. Признания разведчика. М., 1999.

16. Фурсенко А. А. Карибский кризис 1962 г. Новые материалы // Новая и новейшая история. 1998. № 5. С. 66–76.

17. Фурсенко А. А., Нафтали Т. Адская игра / Пер с англ. М., 1999.

18. Хрущев С. Н. Рождение сверхдержавы: Книга об отце. М., 2002.

19. Хрущев С. Кубинский ракетный кризис. События почти вышли из-под контроля Кремля и Белого дома // Международная жизнь. 2002. № 5. С. 57–79.

20. Хрущев Н. Воспоминания. М., 1997.

21. Чубарьян А. О. Новая история «холодной войны» // Новая и новейшая история. 1997. № 6.

22. Abel E. The Missile Crisis. New York, 1966.

23. Allison G. Essence of Decision: Explaining the Cuban Missile Crisis. Boston, 1971.

24. Allyn B. J., Blight J., Welch D. A. Back to the Brink: Proceedings of the Moscow Conference on the Cuban Missile Crisis. January 27–28, 1989. London, 1992.

25. Allyn B. J., Blight J., Welch D. A. Cuba on the Brink: Castro. The Missile Crisis and the Soviet Collapse. New York, 1993.

26. Blight J., Welch D. A. On the Brink. Americans and Russians Reexamine the Cuban Missile Crisis. New York, 1990.

27. Detzer D. The Brink: Cuban Missile Crisis. New York, 1979.

28. Dinnerstein H. The Making of a Missile Crisis. New York, 1976.

29. Gaddis J. L. We Now Know. Rethinking. Cold War History. Oxford; NewYork, 1997.

30. Garthoff R. Reflections on the Cuban Missile Crisis. Wash., 1989.

31. Gribkow A., Smith W. Operation “Anadir”: U. S. and Soviet Generals Recount the Cuban Missile Crisis. Chicago, 1994.

32. Kennedy R. Thirteen Days. New York, 1969.

33. Pachten H. Collision Course: the Cuban Missile Crisis and Coexistence. New York, 1963.

34. Sorensen T. Kennedy. New York, 1965.

35. Schlesinger A. A Thousand Days: John I. Kennedy in the White House. Boston, 1965.

36. Schlesinger A. Robert Kennedy and His Times. Boston, 1978.

37. http://www.carnegie.ru/russian/cuban-missile-crisis

38. http://www.milparade.ru/ru/26/118.htm

Светлана Свилас

Об авторе: Светлана Францевна Свилас, доктор исторических наук, доцент кафедры международных отношений факультета международных отношений Белорусского государственного университета.

Карибский ракетный кризис

После разоблачения несостоятельности хрущевского ракетного блефа американцы знали, что у СССР нет возможности нанести сокрушительный ядерный удар по Америке и военным базам США в Европе и Азии. Теперь они могли развернуть наступление на позиции СССР в мире, прибегнув к таким же угрозам, к каким недавно прибегал Хрущев. Поэтому с осени 1961 года Хрущев стал прилагать усилия для поддержания своих контактов с Кеннеди, установленных во время берлинского кризиса. В холе обмена письменными и устными посланиями Хрущев, с одной стороны, стремился продемонстрировать уверенность Советского Союза в своих силах и готовность возобновить борьбу за Западный Берлин. С другой стороны, Хрущев рассчитывал узнать, какие шаги Кеннеди отражают подлинные намерения правительства США, а какие являются лишь громогласными политиканскими заявлениями. Одновременно шли переговоры и по другим каналам.

В ходе этих переговоров особые усилия направлялись на то, чтобы укрепить доверие между главами двух стран. В частности, обсуждалось предложение об установлении «горячей линии» между Москвой и Вашингтоном. Тема возможности развязывания случайной войны вследствие сбоя в системе электроники стала особенно популярной в Америке после выхода в свет политического романа Ю. Бёрдика и X. Уилера «Система предохранения», в котором действующими лицами были Хрущев и президент США. В последнем легко узнавали Кеннеди. В романе рассказывалось о том, как американские самолеты, получив ошибочный сигнал, летят бомбить Москву. Чтобы убедить Хрущева в том, что ему не стоит отдавать приказ о начале ядерной войны, президент США приказывал сбросить ядерную бомбу на Нью-Йорк.

Антивоенная демонстрация в дни кризиса

Одновременно Н. С. Хрущев продолжал разрабатывать планы, которые позволили бы ему продолжить политическое наступление на США, приостановленное осенью 1961 года. В мае 1962 года состоялась встреча Н. С. Хрущева с советником посольства СССР на Кубе А. Алексеевым, которого решили назначить послом на Острове свободы. Алексеев вспоминал: «Я рассказывал Хрущеву о проблемах Кубы, о Фиделе, Эрнесте Че Геваре, Рауле Кастро, других руководителях страны. Он задавал мне немало вопросов».

Возможно, Алексеев рассказал Хрущеву о международном положении Кубы. Разгром кубинских эмигрантов, вооруженных Соединенными Штатами в апреле 1961 года, не заставил их отказаться от попыток восстановить дореволюционные порядки. Для правительства же Кеннеди свержение правительства Кастро означало бы реванш за постыдное поражение на Плайя-Хирон. Кеннеди не раз выражал свою готовность помочь эмигрантам в их усилиях. США не прекращали подрывной деятельности против Кубы. Над островом постоянно летали американские разведывательные самолеты У-2.

С 1960 года предпринимались неоднократные попытки покушения на жизнь Фиделя Кастро и других руководителей Острова свободы. При этом ЦРУ использовало людей из преступного мира. В апреле 1962 года агент ЦРУ Харви передал гангстеру Росселли таблетки с ядом, а также оружие и другое оборудование для убийства Фиделя и Рауля Кастро, а также Че Гевары. Одновременно на Кубу ЦРУ забрасывало диверсантов и террористов. В январе – феврале 1962 года ЦРУ утвердило план «Операция мангуста», разработанный генералом Э. Лэндсдэйлом. План предусматривал заброску агентов США на Кубу, которые должны были развернуть антиправительственное партизанское движение. Однако умелые действия кубинской контрразведки и поддержка их кубинским народом сорвали планы ЦРУ.

При этом многие политические деятели США упрекали Кеннеди в нерешительности. 12 апреля 1962 года член палаты представителей США Хосмер требовал установить блокаду на ввоз оружия на Кубу и для этого обыскивать суда, следующие на остров. Ширились призывы и к прямой интервенции против Кубы. После целого ряда советских заявлений о готовности защитить Кубу разгром кубинской революции означал бы для СССР серьезное политическое поражение.

Как вспоминал Алексеев, вскоре после беседы с ним Н. С. Хрущев предложил разместить советские ракеты на Кубе. Как позже признавали американские государственные деятели, сам фант размещения этих ракет не представлял собой нарушения международного права. К этому времени американские ракеты были размещены в Турции, Италии, Германии и ряде других стран в непосредственной близости от советских границ. Однако последующие события показали, что Хрущев явно недооценил склонность американцев исходить из двойных стандартов: то, что, по их разумению, было допустимо для США, никоим образом не дозволялось другим.

Судя по черновым записям заседания Президиума ЦК КПСС от 21 мая, Хрущев заявил, что «необходимо избрать такой способ противодействия американской угрозе в отношении Кубы, который не привел бы к началу термоядерной войны». Он высказал уверенность, что «прагматичные американцы не отважатся на безрассудный риск – точно так же, как мы сейчас не можем ничего предпринять против нацеленных из Турции, Италии, ФРГ на Советский Союз американских ракет. Должны же здравомыслящие политики в США рассуждать так же, как сегодня рассуждаем мы, – заключил Хрущев».

В то же время, по словам Алексеева, «Хрущев подчеркнул необходимость проведения этой операции в условиях строгой секретности, чтобы американцы не обнаружили ракет до того, как они будут приведены в полную боевую готовность. Особенно важно избежать огласки в период накала в США политических страстей – кампании по выборам в конгресс, назначенным на 6 ноября 1962 года. А после этого, считал Хрущев, можно будет обнародовать соглашение о ракетах, если оно будет одобрено кубинским правительством. Тогда Куба окажется в фокусе мировой политики и американцам будет уже поздно что-либо предпринимать против нее. Мы же будем разговаривать с Америкой на равных». Из черновых записей заседания Президиума ЦК 21 мая следует, что Хрущев собирался огласить военный договор о размещении ракет на Кубе во время своего визита туда между 25 и 27 ноября.

Фидель Кастро среди советских моряков

Прибыв в Гавану, Алексеев ознакомил с предложением Хрущева Фиделя Кастро, а затем и других руководителей Кубы, которые согласились на размещение ракет. В июне 1962 года в Москву прибыл Рауль Кастро, и в обстановке строжайшей секретности прошли его переговоры с Малиновским и Бирюзовым. В результате их было парафировано соглашение, в котором говорилось, что ракеты и их обслуживание будут полностью находиться в ведении советского военного командования.

В июле началась подготовка к отправке на Кубу материальной части и воинского персонала численностью около 50 тысяч человек. 6 июля командующим войск, размещаемых на Кубе, был назначен И. Плиев. На Кубу предполагалось направить 24 баллистические ракеты типа Р-12 и 16 ракет Р-14 с ядерными боеголовками, эскадрилью истребителей МиГ-21, 42 легких бомбардировщика Ил-28, батареи зенитных орудий, 12 подразделений ракет СА-2 со 144 пусковыми установками, 80 крылатых ракет с ядерными боеголовками, 2 крейсера, 4 эсминца, 12 катеров. 12 подводных лодок с ядерным оружием направлялись для патрулирования Восточного побережья США. Всего на Кубу направлялось 50 874 человека.

Операция по транспортировке оружия получила название «Анадырь». Таким образом, советские военные пытались создать впечатление, что речь идет об усилении наших воинских частей в районе Чукотки. Так как транспортировка грузов и личного состава осуществлялась на морских судах, которые могли с воздуха просматриваться американскими разведывательными самолетами, то солдаты были снабжены зимним обмундированием, лыжами и прочим. Но в то же время, исходя из того, что солдаты должны были оказаться на Кубе и там изображать из себя советников по сельскому хозяйству, они были одеты в ковбойки.

Стартовали из разных портов – от Севастополя до Североморска. В конце августа американцы получили от западногерманской разведки сведения о том, что число наших судов в Балтийском море и в Атлантическом океане возросло почти в 10 раз. Одновременно в США стали поступать сообщения от кубинских эмигрантов, родственники которых остались на Кубе. Из них следовало, что разгрузка советских судов в кубинских портах резко возросла. Алексеев писал: «Хотя вся выгрузка ракет в портах и перевозка их к местам назначения осуществлялась по ночам и только советским персоналом, скрыть факт движения по дорогам даже надежно закамуфлированных 20-метровых ракет было трудно».

Пока советские суда с военным грузом, а также солдатами с лыжами и в ковбойках перемещались по водам Атлантического океана, в США набирала обороты предвыборная кампания, в ходе которой, как обычно раз в два года, переизбиралась полностью палата представителей США, треть сената США и часть губернаторов штатов. Для Кеннеди эта кампания означала референдум, в ходе которого население могло одобрить или осудить первую половину его президентства. К тому же в штате Массачусетс на место сенатора баллотировался его младший брат – Эдуард.

Оппозиционная республиканская партия стремилась использовать все неудачи правительства Кеннеди, все его слабости. Орган «Общества Джона Бёрча» журнал «Америкэн опинион» утверждал, что братья Кеннеди являются такими же коммунистами, как и братья Эйзенхауэры и братья Даллесы. В печати сурово осуждали назначение Кеннеди своего среднего брата Роберта министром юстиции. Наиболее злые критики утверждали, что семейство Кеннеди может монополизировать власть в США. По стране ходил анекдот: «С 1961 по 1969 год у власти два срока будет править Джон Кеннеди. С 1969 по 1977 год у власти будет Роберт Кеннеди. С 1977 года президентом станет Эдуард. А потом наступит 1984-й год». (Имелся в виду антиутопический роман Джорджа Оруэлла «1984».)

На совещании республиканцев было принято решение считать кубинский вопрос наиболее выигрышным для республиканской партии. 28 августа республиканский сенатор К. Кейпхарт объявил, что на Кубе находятся советские войска. С подобным заявлением выступил 31 августа республиканский сенатор Китинг.

Отвечая на эти заявления, Кеннеди 4 сентября 1962 года объявил на пресс-конференции, что «если появятся свидетельства организованных вооруженных сил советского блока на территории Кубы… или ракет «земля – земля», или иных существенных оборонительных средств в руках Кубы или под советским руководством», то он готов будет применить «любые средства, которые необходимы» в борьбе против Кубы. 8 сентября Кеннеди отдал приказ о призыве резервистов.

Фидель Кастро в дни кризиса

Однако противники Кеннеди сочли подобные заявления и действия недостаточными. 19 сентября комиссия по иностранным делам и комиссия по вооруженным силам сената США приняли резолюцию, в которой выдвигалось требование «использовать любые необходимые меры, включая оружие, чтобы помешать марксистско-ленинскому режиму на Кубе распространить силой или угрозой силы свои агрессивные действия в любую часть этого полушария». 24 сентября эта резолюция была принята сенатом. 3 октября палата представителей США приняла новую антикубинскую резолюцию, в которой также шла речь о возможности применения вооруженной силы против Кубы. «Осенние дни сентября и октября, – вспоминал Роберт Кеннеди, – были заполнены обвинениями и контробвинениями. Республиканцы… утверждали, что правительство США не принимает необходимых шагов, чтобы защитить нашу безопасность. Некоторые, например сенатор Хоумер С. Кейпхарт из Индианы, предлагали, чтобы мы приняли военные меры против Кубы».

4 октября на Кубу прибыли первые ядерные боеголовки, и строительство площадок для установки советских ракет на Кубе началось. А уже 10 октября сенатор Китинг заявил, что обладает информацией «стопроцентной надежности» о начале строительства на Кубе шести ракетных установок среднего радиуса действия.

Эти заявления решительно опровергались демократами. К этому времени, согласно опубликованным 13 октября данным опроса института Гэллапа, лишь один из пяти избирателей выступал за политику невмешательства в дела Кубы. В то же время лишь один из четырех опрошенных считал необходимым осуществить вторжение войск США на Кубу. Свыше 60 % выступали против вторжения; 13 % выступали за торговую блокаду, 26 % считали, что «следует сделать что-то на грани войны». Многие американцы выражали опасения по поводу возможности перерастания войны с Кубой в мировой конфликт. 51 % американцев, опрошенных институтом Гэллапа 17 октября, сочли, что интервенция неизбежно перерастет в мировую войну, 37 % так не думали.

Хотя появление советских ракет на Кубе резко меняло расстановку сил между США и СССР в пользу последнего, у США имелось немало средств, с помощью которых они могли нанести ядерный удар по Советской стране. Помимо ракет, размещенных в Турции, Италии, ФРГ, американские самолеты с ядерными бомбами постоянно неслись в направлении СССР и лишь незадолго до пересечения границы поворачивали назад. Воды Мирового океана постоянно бороздили надводные суда и подводные лодки США с ядерными ракетами на борту. Хотя Кеннеди знал, что США надежно защищены, ему нужно было получить официальные заверения от СССР в том, что на Кубе предпринимаются меры лишь для обороны острова.

Еще 4 сентября советский посол в США Добрынин заверил министра юстиции Роберта Кеннеди, что никаких ракет на Кубе нет, и они никогда там не появятся. Вскоре Д. Ф. Кеннеди принял редактора журнала «СССР» Большакова, через посредство которого с лета 1961 года шли доверительные переговоры с Кремлем, и заявил ему, что он отдал приказ прекратить облеты советских кораблей. Президент заверил его, что перспективы для развития советско-американских отношений хорошие, и он надеется встретиться с Хрущевым в ближайшем будущем. 4 и 6 октября Роберт Кеннеди принял Большакова. Последний вновь передал министру заверения Хрущева о том, что оружие, направляемое на Кубу, является оборонительным. Даже если братья Кеннеди не верили этим заверениям, они были им нужны для того, чтобы затем ссылаться на них. Выступая 15 октября в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне, помощник государственного секретаря Эдвин М. Мартин отвечал Китингу: «Военное строительство на Кубе носит по сути оборонительный характер… Конечно, любое оружие – наступательное, если вы находитесь по другую сторону от спускового крючка; но в целом нынешний военный потенциал на Кубе не увеличит материально способность Кубы предпринять наступательные действия за пределами острова».

В то же время Д. Ф. Кеннеди прекрасно понимал: если станет известно о том, что он имел сведения о строительстве ракетных установок на Кубе, но не постарался их проверить, то он может не только поплатиться постом президента, но и оказаться на скамье подсудимых. В этих условиях 9 октября Кеннеди отдал приказ о полете разведывательного самолета У-2 над Кубой. Однако небо Кубы была закрыто облаками. Лишь 14 октября, когда ураган развеял облачность, приказ был выполнен. В тот же день были получены фотографии, на которых было запечатлено активное строительство площадок для ракетных установок.

Товарищ Фидель на трибуне Мавзолея. 1963 г.

Хотя сложилось мнение о том, что эти фотографии сразу же спровоцировали карибский кризис, факты свидетельствуют о том, что сначала они не вызвали большого переполоха. Историки Д. Даниел и Д. Хаббел позже писали: «Одной из поразительных черт этого периода кубинского кризиса является явно небрежная реакция ведущих гражданских правительственных чиновников на фотографии У-2». Это лишь подтверждает, что не содержание фотографий, а стремление ряда руководителей США пойти на обострение международной обстановки с целью решить внешнеполитические и внутриполитические проблемы определило цепь решений, которые повели к развязыванию карибского ракетного кризиса.

Лишь на другой день 15 октября фотографии были переданы из ЦРУ в Пентагон. Начальник разведывательного отдела Керрол передал их заместителю министра обороны Р. Гилпатрику, а тот передал их министру обороны Р. Макнамаре. Последний решил, что содержание фотографий не таково, чтобы беспокоить президента, и передал их помощнику Кеннеди Макджорджу Банди. Тот также не спешил передать фотографии Кеннеди и сделал это лишь на следующий день 16 октября. По словам М. Банди, Кеннеди сначала воспринял содержание фотографий спокойно.

Сравнительно спокойная реакция военных и гражданских чиновников США, а также самого президента страны объяснялась следующим: хотя обнаружение строительства площадок для ракет на Кубе существенно усиливало возможность СССР нанести ядерные удары по американским городам, такие возможности существовали и до размещения ракет на Кубе. Хотя число советских межконтинентальных ракет было преувеличено в свое время Хрущевым, их реальное количество позволяло нанести довольно ощутимый удар по США из СССР. Кроме того, под водой в непосредственной близости от крупнейших городов США находились советские подводные лодки с ядерным оружием.

Однако поскольку появление советских ракет на Кубе существенно усиливало возможности Советского Союза для нажима на США в ходе переговоров по берлинскому вопросу, то в государственном департаменте размещение советских ракет на Кубе оценили как сигнал тревоги. Государственный секретарь Дин Раск, его заместитель Д. Болл и его помощник Э. Мартин сочли, что содержание фотографий дает повод для решительных действий против Кубы. В этом они получили поддержку от помощника министра обороны по вопросам международной безопасности Р. Нитце. Уже вечером 15 октября Раск и Нитце стали настаивать на приведение в действие планов Пентагона о вторжении на Кубу. Правда, они признавали, что отсутствие единства среди союзников США по вопросу о Кубе вынудит их действовать с осторожностью.

Лишь узнав о реакции государственного департамента на результаты аэрофотосъемки, Кеннеди принял решение обсудить этот вопрос на заседании ряда членов правительства. Историк Л. Фитцсаймонс писала: «Президент Кеннеди был вынужден выступить из-за того, что он был связан с историей кубинского вопроса… из-за его страха, что американская общественность отстранит его партию от власти». Теперь Кеннеди понимал, что в случае, если он по-прежнему будет говорить, что никакой угрозы для США нет, против него взбунтуются его собственные министры, и в этом случае его ждет политическая катастрофа. 16 октября было созвано совещание ряда высших чиновников правительства, которое впоследствии получило название «Исполнительный комитет Национального совета безопасности», или «Экском», хотя существование такого органа не было предусмотрено ни одним правовым документом США.

На заседании «Экскома» сразу же выделились две группировки: «ястребы» – сторонники немедленного вторжения на Кубу, и «голуби» – сторонники объявления блокады Кубы и последующего поиска мирного решения кризиса. «Голубиная» группировка Кеннеди – Макнамары, предлагая осуществить агрессивные действия против Кубы, стремилась поставить будущую агрессию в определенные рамки. Даже в том случае, если бы нападение на Кубу не привело бы к ядерной войне, оно бы сопровождалось большими потерями для США.

Позже Кеннеди сообщил подсчеты, сделанные Макнамарой в то время: оказалось, что в случае вторжения погибло бы от 40 до 50 тысяч американских солдат, то есть больше, чем в ходе Корейской войны. И все же «ястребиная» группировка, в которую входили Банди, шеф ЦРУ Маккоуна, председатель Объединенного комитета начальников штабов Тейлор, настаивала на ничем не ограниченной агрессии. Хотя министр обороны Р. Макнамара принадлежал к «голубям», он объявил, что «необходимые военно-воздушные силы, личный состав и материальная часть приведены в боевую готовность, и мы можем начать бомбардировку с воздуха во вторник 23 октября, если будет принято соответствующее решение». октября «голуби» выступили за осуществление блокады Кубы. «Ястребы» – за бомбардировку. Началась дискуссия, которая не завершилась и 19 октября. Тем временем Объединенный комитет начальников штабов объявил тревогу по Атлантическому и Карибскому командованию. Казалось, что военные хотели спровоцировать начало конфликта и тем самым создать условия для бомбардировки Кубы. октября Д. Ф. Кеннеди принял A. A. Громыко, который предложил американскому президенту встретиться в ноябре с Хрущевым. В своих мемуарах Громыко писал: «Беседа с Кеннеди по вопросу о Кубе изобиловала резкими поворотами, изломами. Президент нервничал, хотя внешне старался этого не показывать. Он делал противоречивые высказывания. За угрозами по адресу Кубы тут же следовали заверения, что никаких агрессивных замыслов против этой страны Вашингтон не имеет». В тот же день, по словам Громыко, аналогичное заявление сделал Дин Раск: «США не намерены осуществлять вооруженное вторжение на Кубу, хотя остров превратился в военный плацдарм для наступления на США. Внутренний режим на Кубе не соответствует безопасности Западного полушария».

Тем временем «Экском» продолжал дискуссию. 21 октября Кеннеди поставил вопрос: возможно ли полное уничтожение советских ракет в результате бомбардировки? Поскольку этого представители военно-воздушных сил не могли гарантировать, «Экском» принял компромиссное решение: США объявят блокаду Кубы, но в то же время они будут готовы совершить нападение с воздуха. октября 1962 года Д. Ф. Кеннеди выступил по телевидению. Он сообщил, что на Кубе размещены советские ракеты, способные доставить ядерные заряды на расстояние более 1000 миль и поразить Вашингтон, Панамский канал, мыс Канаверал, Мехико. Кеннеди заявил, что США будут рассматривать «любой запуск ракеты в направлении любой страны Западного полушария как нападение Советского Союза на Соединенные Штаты, которое потребует полного ответного удара по Советскому Союзу». Кеннеди потребовал немедленного вывода советских ракет и объявил, что США устанавливают военно-морскую блокаду Кубы. Правда, поскольку «блокада» означала объявление войны, Кеннеди назвал ее «карантином». Кризис, который потом получил разные названия («карибский», «кубинский» или «ракетный») начался. октября Советское правительство опубликовало заявление, в котором говорилось: «Наглые действия американских империалистов могут привести к катастрофическим последствиям для всего человечества, чего не желает ни один народ, в том числе и народ США». «Народы всех стран, – говорилось в заявлении, – должны ясно представлять себе, что, идя на такую авантюру, Соединенные Штаты Америки делают шаг на пути к развязыванию мировой термоядерной войны. Нагло попирая международные нормы поведения государств и принципы Устава Организации Объединенных Наций, США присвоили себе право, и объявили об этом, нападать на суда других государств в открытом море, т. е. заниматься пиратством». Заявление подчеркивало, что «если агрессоры развяжут войну, то Советский Союз нанесет самый мощный ответный удар». Одновременно СССР внес в ООН предложение о созыве Совета безопасности для рассмотрения вопроса «О нарушении Устава ООН и угрозе мира со стороны Соединенных Штатов Америки».

В тот же день Хрущев направил Кеннеди личное послание. Он отвергал обвинения Кеннеди в том, что СССР разместил наступательное оружие на Кубе, и протестовал против блокады Острова свободы. Хрущев призывал Кеннеди к благоразумию.

Тем временем во Флориду было переброшено свыше 100 тысяч американских военнослужащих. К району действия «карантина» двигалось 90 американских военных судов. На борту 8 авианосцев находилось 86 самолетов. Все единицы боевой техники стратегической авиации США, все американские ракеты дальнего радиуса действия и все подводные лодки «Полярис» с атомными ракетами были приведены в состояние повышенной боевой готовности. Десятки самолетов с ядерным оружием летали над Гренландией и Северной Канадой в ожидании сигнала следовать далее к СССР. Мир оказался на грани термоядерной войны.

К руководителям СССР и США обратился исполнявший обязанности генерального секретаря ООН У Тан с призывом воздержаться от военных действий. Он предложил СССР остановить продвижение своих судов к Кубе. Свои послания Кеннеди и Хрущеву направил английский философ и пацифист Бертранд Рассел. В своих ответах этим деятелям Хрущев заявлял о готовности к мирным переговорам.

23 октября Кеннеди заявил, что в случае, если хотя бы один американский самолет будет сбит, по Кубе будет нанесен удар возмездия. Тем временем данные аэрофотосъемок, произведенных американскими самолетами У-2, свидетельствовали о том, что работы по сооружению ракетных площадок на Кубе ведутся круглосуточно, а на кубинских аэродромах появилось много советских бомбардировщиков Ил-28. В этот же день Кеннеди подписал «Прокламацию о перехвате направляемых на Кубу наступательных видов оружия», которая вступала в действие на следующий день 24 октября с 10 часов утра. Теперь советские суда, двигавшиеся на Кубу, могли быть остановлены американскими. Как писал Алексеев, «чтобы не обострять конфликта, ряду наших кораблей, следовавших на Кубу, было дано указание изменить курс, но несколько судов, не обращая внимание на предупреждение американских военных кораблей, все же прорвались к острову. Американцами было остановлено и проверено только одно зафрахтованное Советским Союзом канадское судно, доставившее на Кубу сельскохозяйственные машины».

Однако Кеннеди и его помощники с недоверием отнеслись к сообщениям о замедлении движения или перемене курса ряда советских судов, направлявшихся на Кубу. 24 октября Кеннеди направил Хрущеву ответное послание, в котором подтверждал свое намерение добиваться вывода советских ракет с Кубы. Правда, 25 октября Кеннеди принял решение пропустить через «карантин» танкер «Бухарест», направлявшийся к Кубе, так как воздушная разведка США установила, что на борту танкера не было ракет. Тем временем Объединенный комитет начальников штабов США потребовал нанести авиаудары по строившимся на Кубе пусковым установкам. Концентрация Вооруженных сил США на юге страны продолжалась.

26 октября Кеннеди объявил членам «Экскома», что лишь вторжение сможет устранить ракеты на Кубе и, таким образом, примкнул к «ястребам». Хотя «голуби» сумели его уговорить временно воздержаться от этого шага, угроза нападения на Кубу, а стало быть, и мировой войны возрастала с каждым часом.

В этот день Хрущев направил личное послание Кеннеди, в котором объявлял о решении демонтировать ракеты в обмен на обязательство США не нападать на Кубу. Утром 27 октября Кеннеди вместе с членами «Экскома» стал готовить ответ Хрущеву. В это время пришло новое послание Хрущева. В нем говорилось: «Мы согласны вывезти те средства с Кубы, которые Вы считаете наступательными». В то же время там содержалось принципиально новое предложение: «Ваши представители сделают заявление о том, что США, со своей стороны, учитывая беспокойство и озабоченность Советского государства, вывезут аналогичные средства из Турции». Письмо завершалось словами: «Весь мир сейчас волнуется и ждет от нас разумных действий».

В это время произошло событие, которое могло стать началом глобальной войны. Советская ракета, размещенная на Кубе, сбила американский самолет У-2. Поскольку 4 дня назад Кеннеди заявил, что в подобном случае по Кубе будет нанесен удар, Объединенный комитет начальников штабов США стал настаивать на таком ударе, который бы предшествовал вторжению.

Скопление вооруженных сил двух супердержав возле Кубы создавало опасную ситуацию, которая в любой момент могла выйти из-под контроля. На конференции, состоявшейся в 2002 году и посвященной 40-летию карибского кризиса, был рассказан один из характерных эпизодов этой конфронтации. Эскадренный миноносец «Бил», находившийся вблизи побережья Кубы, стал сбрасывать глубинные бомбы на советскую подводную лодку Б-59. Три офицера этого подводного судна могли принять решение применить ядерное оружие, находившееся на борту лодки. Хотя двое склонялись к этому решению, один из офицеров не согласился с ними. Комментируя эту историю, бывший министр обороны США Р. Макнамара заявил, что ядерное нападение на американский корабль могло бы вылиться в полномасштабный обмен ядерными ударами между двумя супердержавами. Другой участник конференции бывший сотрудник ЦРУ Д. Бругиони утверждал: «27 октября – день, который я никогда не забуду. Наша планета могла бы быть уничтожена».

Алексеев писал: «Почувствовав, что США находятся в преддверии войны, он (Джон Кеннеди) поручил своему брату Роберту срочно встретиться с советским послом в Вашингтоне Добрыниным. В обмен на вывод ракет Дж. Кеннеди принимал на себя джентльменское обязательство не только не нападать на Кубу, но и удерживать своих союзников от этого шага». Тем временем Хрущев направил телеграмму Плиеву с требованием запретить применять ракеты и посадить все советские истребители.

В «ночь на 28 октября, – вспоминал Алексеев, – Советским правительством без консультации с Фиделем Кастро было решено принять условия Кеннеди». В своем послании президенту США от 28 октября Хрущев упоминал о том, что американские самолеты в последнее время дважды вторгались в советское пространство. Последнее нарушение произошло в районе Чукотки 28 октября. Однако Советское правительство решило не реагировать на это нарушение, чтобы не усугублять и без того напряженную обстановку.

Среди друзей

Алексеев вспоминал: «Последнее письмо Председателя Совета министров СССР Н. С. Хрущева президенту США Дж. Кеннеди было передано открытым текстом по Московскому радио. Позднее, во время визита Ф. Кастро в СССР в мае 1963 года, Хрущев рассказывал, что такая поспешность была вызвана полученными из США достоверными данными о принятом американским военным командованием решении начать 29 или 30 октября бомбардировку советских ракетных установок и кубинских военных объектов с последующим вторжением на остров».

28 октября в Президиуме ЦК КПСС было подготовлено конфиденциальное письмо Хрущева для Кеннеди. Еще раз подтверждая намерение демонтировать ракеты на Кубе, он напоминал о предложении убрать американские ракеты из Турции, ссылался на позитивное отношение к этому предложению Р. Кеннеди и просил президента США не затягивать с выводом этих ракет. 28 октября Р. Кеннеди вновь подтвердил Добрынину намерение США убрать ракеты из Турции (что потом и было осуществлено).

Узнав, что Советское правительство приняло решение, не позаботившись уведомить об этом Кубу, правительство США стало подчеркнуто игнорировать Кубу в ходе последовавших переговоров об условиях вывода советских ракет. Поэтому переговоры, которые в Гаване с Кастро и в Нью-Йорке с У Таном и американскими дипломатами вели А. И. Микоян и В. В. Кузнецов, шли с трудом. Наконец, 20 ноября 1962 года переговоры завершились. Кеннеди объявил о снятии «карантина». Советское правительство объявило об отмене повышенной боевой готовности советских вооруженных сил. Кризис, поставивший мир на грань уничтожения, закончился.

Итоги кризиса были многообразны и неоднозначны для Советского Союза. С одной стороны, очевидно, что плохо продуманное и рискованное решение Хрущева о размещении ракет на Кубе во многом спровоцировало развязывание кризиса, поставившего мир перед угрозой ядерной катастрофы. Следствием кризиса стало политическое поражение СССР, вынужденного отступить под американским диктатом. Ухудшились отношения советского правительства с руководством Кубы, которое сначала просило разместить ракеты, а затем без согласования с ним, согласилось их убрать.

С другой стороны, в ходе кризиса СССР продемонстрировал свою большую озабоченность судьбами мира и готовность пойти на компромисс. Бертранд Рассел писал: «С самого начала международного кризиса стало ясно, что Советское правительство, а не правительство Соединенных Штатов считало сохранение человеческого рода более важным делом». Кроме того, впервые после начала своей революции Куба, постоянно подвергавшаяся угрозам со стороны США, получила гарантию, что на нее не будет совершено нападение. Наконец, вскоре начался вывод из Турции американских ракет, которые угрожали безопасности СССР.

Противоречивыми были итоги кризиса и для правительства Кеннеди. С одной стороны, оно выглядело победителем впервые после серии неудач и провалов американской политики в последние годы правления Эйзенхауэра и первых месяцев правления Кеннеди. Представление о том, что Кеннеди заставил «русских отступить», повлияло на итоги промежуточных выборов в конгресс, на которых демократы могли потерпеть поражение. В ходе выборов провалился ряд яростных критиков Кеннеди, отъявленных бёрчистов, баллотировавшихся в палату представителей от Техаса и Калифорнии. Потерпел поражение баллотировавшийся на пост губернатора Калифорнии Ричард Никсон, старый враг Кеннеди. На выборах сенатора от штата Массачусетс победил кандидат от демократической партии Эдуард Кеннеди.

С другой стороны, в ходе кризиса стало ясно, что США были инициаторами агрессивных действий против Кубы. Они ввели блокаду против Острова свободы и были готовы совершить нападение на него, что, после размещения там советских ракет, могло привести к мировой термоядерной войне. Весь мир увидел, что США не боятся такого развития событий. Слегка перефразируя слова Рассела, получалось, что правительство Соединенных Штатов не считало сохранение человеческого рода важным делом.

О том, что в США было немало тех, кто был готов ввергнуть мир в ядерную катастрофу, свидетельствовала бурная критика Кеннеди справа. Особенно активны были контрреволюционные эмигранты из Кубы и политические деятели, представлявшие военно-промышленный комплекс. С первых же заседаний конгресса нового созыва в нем зазвучали голоса осуждения «мягкой» политики Кеннеди в дни кризиса, требования провести расследование поведения правительства и призывы «разделаться с Кастро». Ставился даже вопрос о доверии Кеннеди. В стране распространялись призывы устранить Кеннеди. Журнал бёрчистов «Америкэн опинион» постоянно публиковал в 1963 году провокационные материалы (среди них была и статья, в которой выражалось сожаление о том, что покушение Джузеппе Зангары на Ф. Д. Рузвельта в феврале 1933 году было неудачным). О том, что в обществе стали размышлять о вероятности заговора военно-промышленного комплекса с целью государственного переворота, свидетельствовала большая популярность вышедшей в годы президентства Кеннеди книги Ф. Кнебеля и Ч. Бейли «Семь дней в мае».

Поэтому, несмотря на известные шаги в сторону разрядки международной напряженности (прежде всего договор о запрещении ядерных испытаний в трех средах, подписанный в Москве в августе 1963 года), Кеннеди старался доказать свою непримиримость к революционной Кубе. Еще 7 февраля 1963 года Кеннеди выразил надежду на свержение правительства Кастро, но заметил, что это потребует времени. Более жестко выступил вице-президент США Л. Б. Джонсон, заявив: «Наша общая цель – устранение коммунистического режима на Кубе. Мы не можем быть удовлетворены, пока коммунизм не устранен из Кубы и из этого полушария».

Откликаясь на критику справа, Кеннеди 18 ноября 1963 года так оценил революционный строй на Кубе: «Это, и только это, разделяет нас с Кубой. Пока это существует, ничего невозможно. Без этого – все возможно. Как только этот барьер будет устранен, мы будем готовы работать с кубинским народом в осуществлении прогрессивных целей». Это означало, что правительство США искало лишь удобного предлога для того, чтобы свергнуть революционный строй на Кубе и восстановить там проамериканский режим.

Юрий Емельянов

Об авторе: Юрий Васильевич Емельянов, советский и российский историк, автор более 500 публикаций по вопросам политической истории, американистики, международной жизни, современной истории России и мировой истории, в том числе около двух десятков книг.

Content

Сергей Алдонин
Карибский кризис. Как не случилась ядерная война

Война, которая не началась

Карибский кризис

Уроки и итоги кризиса

Карибский кризис

Карибский кризис: его причины, ход и уроки

Тема Карибского кризиса на страницах «Правды» 1962 года

Карибский кризис на Кубе

Кубинский ракетный кризис: как США играли в русскую рулетку с ядерной войной

Концептуальные модели и кубинский ракетный кризис

Историография и источники по истории Карибского кризиса

Карибский ракетный кризис