Мещанка

Солнечный луч, не спеша подвигаясь по комнате, дошел до кровати и лег на лицо Павла Васильевича. Он сморщился, открыл глаза и улыбнулся. Было тихо, только с кухни доносилось приглушенное шлепанье тапок — мать не спала. Павел Васильевич осторожно сел, но кровать предательски пискнула, и он, снова улыбнувшись, махнул рукой и, уже не остерегаясь, стал одеваться. Мать сейчас же вошла. Некоторое время они молча смотрели друг на друга: мать — укоризненно, Павел Васильевич — виновато. Потом мать спросила, глазами показав на столик:

— Опять?

Он ничего не ответил. Да и что было отвечать? Вчера она попросила:

— Ты уж, Пашенька, не бери бумаг-то. Поздно ведь, Хватит тебе. Ложись да и спи.

И он обещал. Но не утерпел — работал до полуночи.

— Вот и поверь тебе, — с ласковым упреком заметила мать. — А сегодня что не спится? И будильник договорились на семь завести. Я думаю — спит, а он — на́ тебе…

— Будильник сегодня вон какой, — кивнул Павел Васильевич на яркий солнечный свет.

— Вот ведь. Ничего памяти не стало… — сокрушенно проговорила мать, и на худощавом, морщинистом лице ее выразилась виноватость. — Вчера вечером думала завесить окно…

Павел Васильевич подошел к ней, посмотрел в карие, внешне строгие глаза, дождался, когда они улыбнутся ему, и поцеловал ее.

— А ведь мы по будильнику договорились вместе встать, — сказал он, засмеявшись.

— Вот еще! Да я за день-то и высплюсь, и нахожусь, и сделаю все, а тебе ведь оглянуться некогда. Ну да что теперь говорить, хоть сейчас-то отдыхай. Гляди, день-то какой будет!

Павел Васильевич распахнул окно. Ветерок взметнул занавески, сбросил со столика лист бумаги и, не найдя, чем бы побаловаться еще, полился спокойно — свежий, приятный.

Метрах в двухстах от дома, за свежими котлованами, за фундаментами и грудами кирпича, бетонных кубов и плит, досок и железа, раскинулись яркие, росные поля. Дальше виднелись деревни и лес. Оттуда доносились запахи встретившей лето земли, ликующие голоса жаворонков и лесных птиц. Но вот где-то прошла машина, потом еще и еще… Около котлованов появились люди. Послышался гул моторов, стук топоров, звон железа, и звуки труда сотен людей властно заглушили все кругом. По просторным улицам поселка, где асфальт еще не побурел под колесами машин и деревья не дотянулись до окон вторых этажей, двинулись рабочие. Гуще и гуще становился людской поток.

«Пошли…» — ласково подумал Павел Васильевич.

Если строители были в бурых, измазанных раствором и землей, выгоревших на солнце спецовках, то теперь шли люди в черных от масел и железа халатах и комбинезонах. Шла смена на завод. Начинался новый рабочий день.

Будильник вдруг затрещал.

«Забыли тебя, а ты делаешь, что тебе положено, — подумал Павел Васильевич. — Молодец. Верно, брат, пора работать!»

Он быстро прошел в ванную, умылся и позвал:

— Мама!

— Что, Пашенька?

— Сегодня, мама, такой день, что мне надо идти пораньше.

— Да уж знаю я. Что с тобой делать… Припасла я, иди…

В кухне ждал его готовый завтрак. «Понимает, все знает, — подумал он, с благодарностью глядя на мать. — Старушка моя милая».

Позавтракав, надел неизвестно и когда выутюженные рубашку и костюм, вышел в прихожую за ботинками. Мать была там. Она держала в руках его начищенные ботинки.

— Вот уж это зря, мама, — обиженно проговорил он, — я же тебе сказал, чтобы ты этого не делала, я сам сделаю.

— Сам, — улыбнулась она. — Да когда тебе? Ты ведь не дома уж, а на заводе. Обедать придешь?

Павел Васильевич каждый раз в таких случаях испытывал неловкость перед матерью. Ему не хотелось огорчать ее, а прийти было некогда, он чаще обедал в столовой. И сейчас он только молча посмотрел на нее, и она сейчас же спросила:

— А деньги, наверное, забыл?

Он пошарил в карманах. Денег, и верно, не было.

— Возьми, да смотри — ешь как следует, — сказала она и молча глядела, пока он надевал ботинки и, спеша, уходил из дому. И Павел Васильевич знал: смотрела в окно, пока он не скрылся за углом.

* * *

Заводской поселок широко раскинулся на городской окраине. Он уже поглотил одну когда-то пригородную деревеньку и теперь подбирался к другим. Стройка шла всюду, куда ни погляди, и постепенно из отдельных групп домов складывались кварталы и улицы. Многое еще только угадывалось в облике этого, в сущности нового, городка, виделось в линиях строящихся зданий. Люди заселялись в дома, окруженные лужами и грязью, размешанной машинами, единственной оградой от которой были пояски панелей вокруг зданий, часто не соединенные еще один с другим; ходили по камням и кирпичам, набросанным через эти пугающие черные кисели. Потом грязищу подминал под себя камень и асфальт. Широкими улицами, высокими домами город шагал в поля, к деревням, к лесу.

Пройдя немного, Павел Васильевич свернул на другую улицу и остановился. На панели, приставив удочку к стене, стоял русоволосый курносый парнишка босиком, в засученных до колен штанах и вельветовой курточке. В руках он держал ведерко и с азартом рассказывал окружавшим его товарищам:

— Гляжу, поплавок сразу — ныр вниз! Я — раз! Есть! Во какой!

Он запустил в ведерко руку, и здоровенный окунь затрепыхался, выхваченный из воды.

— Ох ты! — так и подался вперед Павел Васильевич.

— Ребята! — вдруг крикнул кто-то. Все бросились мимо Павла Васильевича. Он обернулся и увидел поливочную машину. Ребятишки носились с криком и хохотом под струями воды — счастливые, мокрые.

«Тут уже как в центре города, — подумал Павел Васильевич. — Ничего. Годик, другой — и весь поселок будет таким. Но сколько еще работы!»

Да, работа. Тревоги, раздумья… И все еще как-то нескладно, нехорошо получается…

Два месяца назад Павел Васильевич был назначен директором этого стремительно расширявшегося завода. Нелегко войти в незнакомую семью так, чтобы стать в ней своим человеком. Быть не просто кем-то присутствующим, а своим — нужным, понятным. Таким, чтобы тебя не хватало людям, чтобы ждали тебя, на тебя надеялись, тебе верили. Но много труднее стать таким человеком в большом коллективе. Семьи бывают разные. Разный и спрос к друзьям и знакомым. Но нет такого строгого, беспощадного и до последней мелочи взыскательного судьи, как коллектив. В коллективе в самом худшем случае девяносто процентов — люди всегда хорошие. Они любят хорошее, ждут его от других, и если в каждом из них не все до конца безупречно, то у всех вместе есть общее великое и непогрешимое качество — высочайшая и святейшая человечность. Тут царит рабочая суровость, потому что если один человек может чего-то не заметить, чему-то не придать значения, что-то простить из личных побуждений, то другой посмотрит на это иначе, а сотни людей — еще по-своему, и апелляций не жди. Но коллектив ласков и добр. Где тысячи людей, там грубость, напрасная обида, как бы она ни прикрывалась, увидится скоро. И берегись! Ничего не скажут, просто перестанут тебя замечать — и ты поймешь сразу, почем фунт лиха, если в тебе все-таки жив человек.

И особенно трудно войти в коллектив — как Павел Васильевич, когда ты руководитель, когда на тебя смотрят эти тысячи глаз и оценивают тысячи сердец.

Впрочем, кто как понимает. Иным льстит общее внимание, их пьянит ощущение власти.

Всякий коллектив любит дисциплину. Он потому и создан, рожден сердцами и умами людскими, что соединяет множество сил человеческих для дела, нужного каждому человеку, но непосильного одному. Так, если высыпать на стол пуд гвоздей из самой лучшей стали и потом брать по гвоздику и, размахнувшись, ударять по камню, который нужно раздробить, — только гвозди перекидаешь попусту. Но если из этих гвоздей слить пудовый молот да насадить его на удобную рукоятку и если молот этот возьмет в руки сильный кузнец! О! Тогда вдребезги разлетится любой камень, любая преграда. В коллективе людей сливает в такой молот дисциплина. И ее потому уважают и берегут рабочие люди, что она во сто крат умножает их силы.

А находятся — думают, что она создана просто для удобства в управлении людьми. И пытаются надеть на коллектив этакую от себя, свою дисциплину. Бывает, все бывает…

Завод работал туго, с перебоями. План еле-еле наскребали. А работа все расширялась и расширялась. Павел Васильевич понимал, что от него многого ждут, но не мог все решить, все перевернуть сразу. С детства рос он в рабочей среде, любил людей с завода и понимал: нельзя рубить с плеча. В сложном сплетении человеческих отношений часто бывает: кто казался на первый взгляд правым, был виноват, но ловок, а кто невиновен и чист, покажется бездельником, потому что откровенен.

До этого Павел Васильевич работал главным инженером на хорошем заводе, с хорошим, опытным директором. Теперь же все было не то. Но он пока только в одном показал твердую руку: любое, самое мелкое свое распоряжение требовал выполнить безупречно. И знали все: проверит обязательно и спросит строго. Было кем-то замечено, что директор педантичен, не более. Что ж, пусть говорят, кто как знает. Были и неприятности. Но самое мучительное было то, что Павел Васильевич два раза, как там ни вертись и что ни думай, — просто солгал. Иначе этого не назовешь.

В прошлый месяц задержалась отгрузка станков, которые завод делал для стройки в Сибири. По этому поводу пришлось объясняться с «верхом», как Павел Васильевич называл управление, которому подчинялся завод. Его не упрекали, не ругали, просто спросили, когда будут станки. Он назвал срок. «Хорошо», — ответили ему, и все. «Вверху» понимали, что с него еще рано спрашивать, как полагается, мало еще он на заводе. Но ему верили. Он это знал. Верили как работнику и человеку. И, называя срок, он сам был убежден, что будет сделано. Но целых три дня после названного им числа станки еще не были отправлены. Это были мучительные дни. Всякий раз, когда звонил телефон, он вздрагивал и брал трубку, чувствуя, что уши горят от стыда. Но из управления не звонили, не мучали упреками — поняли и в этот раз. Только на одном из совещаний начальник как бы между прочим спросил: когда думает завод отгрузить следующую партию станков. И первый раз в жизни Павел Васильевич фактически попросил снисхождения. Он не говорил об этом, но сам чувствовал себя именно просящим. А сказал он только число, когда завод выполнит заказ. Но число на два дня отсроченное. А он знал и понимал: начальник знает, что срок и так был достаточным. Ему и на этот раз пошли навстречу. Но и на этот раз к названному им дню станки не были отправлены. Тогда состоялся короткий разговор по телефону.

— Я тебя не узнаю, Павел Васильевич, — пробасил в трубку начальник управления. — У тебя дома все в порядке? Или еще, может, чего, а? Ты меня слушаешь?

— Слушаю, — глухо ответил Павел Васильевич.

— Так. Знаешь, я приеду к тебе, поговорим, а?

— Не надо, — попросил Павел Васильевич.

— Ну что ж, ладно. До свидания.

Положив трубку, он не бегал по кабинету, сидел долго один. Боялся, что сейчас при встрече с людьми может не сдержаться или вгорячах развернуть ту самую деятельность, которая восхищает некоторых сторонних наблюдателей шумом и беготней и называется нередко кипучей деятельностью, а на самом деле зачастую бывает отражением бестолковой нервозности.

За эти два месяца он осунулся, похудел, и по этому поводу кто-то сострил, что новому директору климат здесь не в пользу.

Завод окружала длинная кирпичная ограда. За нею виднелись корпуса цехов. Справа, ближе к проходной, стояли приземистые ветераны. Их стены почернели особенной, свойственной только заводским корпусам какой-то подкожной чернотой, как руки старых, десятилетиями работавших здесь металлистов. Левее виднелись новые, большие корпуса, многие еще в строительных лесах. В проходной, как всегда, Павел Васильевич поздоровался со стариками-вахтерами в их обычае — обменялся с каждым легким поклоном, чуть приподнимая при этом шляпу, и вышел на заводской двор. В заводоуправлении уборщицы еще кончали свою работу, но пожилая секретарша Софья Михайловна уже была в приемной.

— Что это вам не спится? — шутливо спросил Павел Васильевич.

— А вам? — вопросом ответила она.

Павел Васильевич рассмеялся:

— Ну что ж, раз уж нам обоим не спится, давайте работать.

До начала рабочего дня он проверил и подписал приказы по заводу, просмотрел заявления, телеграммы и письма. Только отложил бумаги и закурил, как дверь скрипнула. В дверях стоял начальник четвертого цеха Михаил Семенович Перстнев — пожилой, седеющий, грузный. Павел Васильевич сказал ему вчера, чтобы он пришел с утра.

— Можно?

— Да, да. Войдите.

— Здравствуйте, Павел Васильевич.

— Здравствуйте. Да вы садитесь. Вот сюда. — Он показал на диван и, когда Перстнев устроился, сел рядом.

Цех недодал деталей, задержал сборку станков. Михаил Семенович знал, что у директора такие вещи безнаказанно не проходят, и приготовился уж получить выговор, но Павел Васильевич не любил безропотной покорности, его выводило из себя не столько само дело, сколько признание вины без попытки какого бы то ни было возражения.

— Объясните, как это вышло, — сказал он. — И зря вы не защищаетесь. Или привыкли, что вас бьют?

Михаил Семенович покраснел и ответил:

— Вы не думайте, что я не умею защищаться. Но гордость ради самой гордости или принципиальность ради самой принципиальности не является заслугой человека. Раз виноват, чего искать оправданий.

Павел Васильевич внимательно посмотрел на него и улыбнулся.

— Выговор вы получите, а теперь давайте подумаем вместе, как нам дальше жить.

Перстнев рассказал о людях, о том, как он думает улучшать работу, и в конце заметил:

— Люди у нас не все на своем месте. И вы не думайте, что я оправдываюсь, но диспетчер у меня в кусты глядит. Вот и вчера… Не знаю, или она работать не хочет, или молодо еще дело, но нет того, что надо. Инженер она, везде пробовал ставить…

— Да-а, — задумчиво проговорил Павел Васильевич. — Знаете что, пришлите ее ко мне.

Когда начальник цеха вышел, он встал и, озабоченный, медленно зашагал по кабинету. Иногда случалось, что надо поговорить с человеком по душам, просто — чтобы тот забыл, что собеседник — начальник, а увидел бы в нем товарища, человека, друга. А у Павла Васильевича этого почему-то не получалось, грани не стирались, задушевности и откровенности до конца не выходило. И только потом такой разговор случался сам по себе. Он хорошо знал этот свой недостаток, и вряд ли те, кого он вызывал в таких случаях, волновались больше, чем он сам.

В дверь постучали.

— Да, прошу, — ответил он.

Дверь легко открылась под сильной рукой, и в кабинет вошла девушка.

Павел Васильевич замер. Она была среднего роста, удивительно хорошо сложена и удивительно, редко красива. Черные густые волосы вились у висков и над лбом и спадали на спину двумя тугими косами. В них была какая-то неповторимая прелесть и мягкость, чувствовалось: это ее прирожденные кудри. Большие темные глаза спокойно и прямо смотрели на него, и даже сознание своего превосходства, кажется, светилось в них. Все в ней было как-то по-особому гармонично: и плавный овал в меру высокого лба, и не очень полные щеки с неярким, но покойным, нежным румянцем, и нос с еле заметной горбинкой, и губы, точно открытые навстречу поцелую. А фигура!

«Как точеная вся!» — восхищенно и удивленно подумал Павел Васильевич. — И надо же природе так щедро наградить одного человека!» За всю свою жизнь он еще не встречал такой роскошной женской красоты.

Он опомнился только тогда, когда заметил, что она краснеет под его взглядом, и почувствовал себя неловко. «Распустился, как мальчишка. Черт знает! Еще подумает что».

— Садитесь, — пригласил он, кивнув на кресло около своего стола.

Она удобно села и посмотрела на него с тенью легкой, плохо скрытой усмешки, гордо и независимо, точно не первый раз была тут и говорила с ним. Павел Васильевич почувствовал себя стесненно и растерянно. Он не знал, как начать теперь разговор, и, чтобы снова обрести привычное ощущение хозяина здесь, решил закурить и этим как-то скрасить неловкость своего молчания и обдумать, что надо ей говорить, вернее — как начать говорить. А она сбоку все смотрела на него и, наверно, посмеивалась про себя. Он видел в ее глазах веселые искорки и терялся все больше.

— Я вас слушаю, товарищ директор, — не поворачиваясь к нему, но и не спуская по-прежнему своих глаз с него, проговорила она.

— Я познакомился и беседовал со специалистами нескольких цехов, теперь хочу познакомиться поближе с вашими людьми, — еще не избавившись от смущения, сказал Павел Васильевич.

— Чтобы узнать, кто и что, а потом решить, кого куда?

В ее словах чувствовалась вызывающая дерзость. «Ну уж, это слишком!» — подумал он и выпрямился.

— А разве не надо знать людей? Мы же работаем вместе.

— Что же, это совсем немного, пожалуйста. Русская. 23 года. Инженер. Живу с матерью. Отец помер. Незамужняя. Что еще? Да, беспартийная.

— И это все?

— Да.

— А я думал, что вы о себе можете лучше и больше сказать, чем сказано в вашей анкете.

— Например?

— Ну, например, мне кажется, вам бы стоило сказать о том, что вас не удовлетворяет, чего вам хотелось бы. Ну, и вообще почеловечней, ведь вы же говорите о себе. Я бы, несмотря на свою сухость, о себе сказал лучше.

— Я вас понимаю. Вам все-таки хочется поговорить по душам — узнать, на что я способна, чтобы, как говорят, выявить наклонности, дать мне дело по сердцу, словом, — помочь мне найти себя. Вы знаете, что уже пробовали сделать.

— Я слишком мало знаю, мне даже неизвестно, как вас звать.

— Очень просто: Надя.

— И, очевидно, у вас был отец?

Она быстро повернулась к нему, и взгляды их встретились. Павел Васильевич улыбался, а она, удивленно глядя на него широко открытыми глазами, видно, не знала — или обидеться, или принять это за шутку.

— Мне тоже думается, что был. И знаете, его звали, как многих, Иваном.

— Так вот, Надежда Ивановна, — уже серьезно заговорил Павел Васильевич, — если уж вам знакомы и разносы, и разговоры по душам, и то и другое, как я понял, надоело порядком, — давайте жить просто, и без того и без другого. Для этого ведь надо совсем немного — хорошо работать, только и всего.

— У вас все?

— Да, пока все.

— До свидания.

— До свидания.

Когда она ушла, Павел Васильевич снова заходил по кабинету. «Как это у меня все как-то не так получается. Сухарь, черствяк. Что она еще подумает обо мне? А в сущности, почему меня так волнует, что она обо мне подумает? Я сказал то, что должен был сказать. Не извиняться же мне перед ней за то, что она плохо работает! Как к ней еще подойти, если она уже шла ко мне с отпором в душе? Но красива. И почему раньше ни на собраниях, ни на работе не видывал ее?»

После этого неожиданно взволновавшего его разговора Павел Васильевич пробыл у себя в кабинете до обеда, беседуя с начальниками отделов управления, бухгалтером — словом, делал обычную кабинетную работу. Потом пошел в цеха. Он каждый день обходил цеха. Не все, а по очереди. У него был определенный порядок в этом деле, и к нему уже привыкли.

В кузнечно-прессовом начальник ждал его. В конторе пробыли недолго. Начальник рассказал, как идет дело, попросил помочь цеху в организации теоретической подготовки учеников кузнецов (неважно было с помещением и с пособиями), посоветовались по поводу разных цеховых дел и вышли в помещение цеха. Здесь стоял грохот молотов, звон прессов.

От нагревательных печей было жарко. Кузнецы и подручные работали без рубах, в одних фартуках. По спинам и рукам тек пот, и мускулистые тела рабочих блестели. Павел Васильевич шел от молота к молоту, от пресса к прессу, здоровался с рабочими, спрашивал, как идет дело, что мешает в работе, какие есть просьбы, предложения. Когда он подходил, люди на минуту останавливали работу, но все равно приходилось кричать, чтобы слышать друг друга. И из этих коротких разговоров он узнавал больше, чем из бесед с начальником, потому что тот рассказывал о деле в целом, а здесь он видел все мельчайшие детали жизни цеха. Картина становилась не только ясней, но и дороже, родней его сердцу. Ведь одно дело — знать, другое — чувствовать.

У одного из молотов кузнец постучал каблуком по свежему полу.

— Сделали?

— Сделали, Павел Васильевич, спасибо. Побаиваются вас. Раньше сколько говорили — все не час да не время.

Он отошел к другому молоту.

— Что-то я тебя не видел в прошлый раз? — спросил подручного.

— Приболел малость, Павел Васильевич. Сквознячку хватил.

— Да ты уж все говори, если начал, — заметил кузнец.

— Я все и сказал.

— Врет, Павел Васильевич. Конец месяца был, план знаете как шел. Прозевали вначале. Вижу — тычется парень. Сначала-то и не понял, прикрикнул, потом гляжу — не то что-то. Тридцать восемь, а он работает. «Что же, говорит, один ты, что ли, будешь?» Прогнали.

— Правильно сделали. А ты что — на улицу выскочил?

— Да нет. В обед в курилке. Стекла-то выбиты.

Павел Васильевич сделал пометку в записной книжке. «Ведь говорил же — проверить все, — недовольно думал он. — Самого бы его пропарить так вот да потом на ветер и высунуть! Ну я так пропарю — доволен будет!»

На середине цеха он подозвал мастера.

— Это что у вас? — показал на завалы у молотов, и грязь на окнах.

— Как что? У нас ведь цеха, а не зал для танцев, — усмехнулся мастер.

— Этого я не знал, спасибо, научили, — вспыхнул Павел Васильевич. — Но вы уж договаривали бы до конца. Что, мол, удивляешься? Впервые видишь, что ли? Верно, не впервые. Ждал: заговорит в вас совесть или нет? Не дождался. Так вот, если я еще раз увижу это безобразие — разговор кончится плохо.

— Дело как-то у нас не вяжется. Не до этого все вроде, — вступился начальник цеха.

— Не вяжется, между прочим, из-за нашей распущенности, халатности, а иногда и просто недобросовестности. Давайте кончать с этим, — ответил Павел Васильевич.

Смущенные, красные стояли перед ним начальник и мастер. Им было неудобно. И Павел Васильевич понял, что больше они перед ним краснеть не будут, сделают. Уже перед самым выходом залюбовался работой пожилого кузнеца Максимыча. Чернобородый, с густой сединой в смоляных волосах и молодыми горячими глазами, старик управлял молотом — следил за поковкой так, как следит охотник за приближающейся дичью, весь в напряженном, тревожном и радостном возбуждении. Павел Васильевич услышал, как, сбросив очередную поковку, старик крикнул:

— Э-э, родимая, будешь знать, как не даваться! Давай, Вася!

И подручный Вася, такой же возбужденный, давал! Это чувство радостной работы захватило Павла Васильевича.

— Здравствуй, Максимыч! — подойдя, крикнул он.

Старик быстро обернулся, кивнул.

— Дай-ка я попробую, — прямо в ухо ему проговорил Павел Васильевич.

Кузнец остановил молот, удивленно глядя на него, потом отступил в сторону, освобождая место. Кто-то подал халат. Павел Васильевич взял клещи и только, еще плечом двинул, не успел обернуться, как Вася подал ему поковку. Павел Васильевич нажал педаль, и молот быстро ударил несколько раз. Он не успел как следует повернуть поковку — испортил, сплющил.

«Неужели забыл?» — испугался он и снова двинул плечом, и снова Вася подал ему кусок горячего белого металла. Павел Васильевич перехватил его, чтобы удобнее, ловчее было держать клещами, тихонько нажал педаль, и еще, и еще — и пошел, ловко поворачивая поковку под каждый удар молота и уже не выключая его. И с каждым новым ударом ритм работы все больше захватывал и возбуждал его. Он не заметил, как Максимыч сменил Васю и сам подавал поковки, не видел, что около молота собрались люди. Он работал и работал.

Вдруг молот остановился.

— Что такое? — вздрогнув, спросил он.

— Хватит, Васильич, — ласково сказал старый кузнец. — Душа, значит, не устояла?

Тряхнув головой, Павел Васильевич сбросил со лба мокрые волосы.

— Пять лет кузнецом работал… Когда мастером стал, долго не мог привыкнуть без молота работать. Вижу что́ не так — возьму и сделаю. Показать, объяснить надо, а я — сам. А вы чего собрались? — спросил стоявших около молота рабочих.

— Не часто видишь, чтобы директор к молоту стал.

— А-а. Ну-ну. Знаете что? По местам, по местам. А то я вроде работу срываю.

Веселый смех прокатился по цеху. Все разошлись, только несколько парней остались около молота.

— А вы что же?

— Ученики мои, Васильич, — пояснил старик.

Павел Васильевич посмотрел на крепких, здоровых ребят, на седого их учителя и спросил:

— Будут кузнецы, Максимыч, а?

— Будут. Да вон гляди, мои работают, — он кивнул на нескольких молодых кузнецов и, обернувшись к ученикам, сказал: — А ну-ка, покажите работу, ребята. — Парни растерянно и смущенно переглянулись, и Павлу Васильевичу вспомнилось, как сам, бывало, робел и на сдаче пробы, и особенно перед начальством.

— Да не бойтесь, Васильич — наш брат, кузнец! — проговорил Максимыч с уважением, и теперь уже смутился Павел Васильевич.

Трое учеников по очереди показали свою работу.

— Молодцы! — похвалил Павел Васильевич. — Может, что-нибудь мешает учиться?

— Просьба есть, товарищ директор.

— Говорите.

— У нас общая просьба.

— Так давайте тогда в контору.

Полсотни учеников еле вместились в цеховую контору. Плотно окруженный ими, Павел Васильевич стоял у стола, ожидая, пока придут все.

— Все, товарищ директор, — проговорил староста группы, — остальные во второй смене. А просьба у нас такая. Новый цех строят, и оборудование там новое. Верно ведь?

— Правильно.

— А мы его только на бумаге видели. Просим поставить нам хоть бы пару молотов. Боятся, что испортим дорогие машины, так пусть дадут мастеров, Максимыча и Ивана Егорыча. На молоте царапину сделаешь — все равно, что душу у них поцарапаешь. Не испортим.

— А где их поставить? Ведь это не чемоданы — взяли и переставили на другое место. Здесь, в старом цехе, и негде, да и не к чему. Только разберешь старые и соберешь новые, а их придется переносить на новое место, в новый цех.

— Значит, нельзя. А потом придем в новый цех к новым молотам, и начнется учеба. Сейчас время идет впустую, потом еще время понадобится. Когда же это мы цех пустим как полагается?

— А это от нас зависит.

— Может, вы такой особенный, что сразу в любом деле мастер, а вот я не могу, мне учиться надо! — крикнул кто-то сзади, и шум возбужденных, недовольных голосов пронесся по конторе.

— Тише, товарищи! Тише, — крикнул Павел Васильевич и, видя, что шум не унимается, добавил: — Я ведь еще не кончил.

— Тихо, послушаем! Тихо! — закричали кто был ближе, и постепенно люди замолкли.

— Да, товарищи, от нас зависит, как мы сумеем пустить цех, — повторил Павел Васильевич. — Если мы поставим молоты в старом цехе, здесь, то я уже сказал, что это только лишняя работа. Шей да пори, не будет поры, как говорят. А учиться надо, вы правы, и время зря вести нечего. Выход один — работа. Цех новый не готов. Строителям трудно, вы знаете это. Надо помочь. Давайте сделаем так: построим место для нескольких молотов и печей сами. Сами поставим их, неплохо потрогать все детали машины своими руками — это тоже учеба. И будем пробовать. Я предлагаю поставить четыре новых молота на места, где они должны быть по проекту в новом цехе.

— Так ведь там еще и крыши нет, — раздался чей-то голос.

— И полов нет, а без полов молоты ставить не будем, — добавил Павел Васильевич, — и не штукатурено, работы хватит. Заставить вас я не имею права, но и мне хотелось бы пустить цех скорее, и главное — чтобы новые машины были в опытных руках, чтобы вы овладели ими. Решайте.

Стало тихо.

— Кто боится поработать на стройке — не неволим, а я пойду! — вдруг сказал невысокий крепкий паренек.

— И я пойду! Нечего ждать!

— Сделаем, ребята!

— А кто не пойдет — не пустим в цех. Нам заспинников не надо!

И, слушая эти голоса, глядя на разгоревшиеся молодые лица, Павел Васильевич улыбался. «Сделают, все сделают! — думал он. — Такие ребята горы свернут».

Под вечер он порядком устал, но был доволен.

— Куда это вы еще? — видя, что директор надевает халат, спросила секретарша. — Шесть часов.

— Сегодня в новом корпусе сборочного субботник, убрать мусор надо.

— Без вас, наверное, сделают.

— Вообще — да, — согласился он. — Можно даже предположить большее: если бы меня не было на свете совсем, люди прожили бы и без меня. Но уж поскольку я есть, так хочется со всеми вместе. А вы чего же одеваетесь?

— Мне тоже хочется со всеми вместе.

В огромном цехе собирался народ. Павел Васильевич увидел начальника производственного отдела Воловикова. Невысокий, холеный, в бостоновом костюме, ок суетился около рабочих.

— Надо разбиться на бригады, а то будет одна толкотня, — говорил он. — Вот вы. Как ваша фамилия?

— Это моя?

— Да, ваша.

— Поперечкин.

— Вы шутите?

— Нет, почему? Фамилия соответственно характеру. Ну, что вы мне хотите сказать?

— Вы будете бригадиром. Вот вам люди. Вот вы, вы, вы тоже.

— Э-э, нет, — перебил назвавшийся Поперечкиным, — не пойдет.

— Это почему же? Вы работать пришли или зубоскалить?

— Потому что у меня фамилия соответствует характеру.

Хохот прокатился по цеху. Воловиков побагровел.

— Не хотите — убирайтесь! Не мешайте другим! — крикнул он.

— И убираться не желаю.

Павел Васильевич усмехнулся, взял лопату, подошел.

— Вы ее с собой принесли? — спросил Воловиков. — Представьте, даже лопат нет.

— Это вам, — подал Павел Васильевич. — А организовывать уже поздно. Все время уйдет на организацию, а люди работать пришли. И лопаты есть, и бригады есть, и бригадиры.

— Так почему же не сказали мне? Посмеяться захотели?

— А вы разве спрашивали? — усмехнулся тот же рабочий. — Вы организовывали. Зачем, думаем, мешать человеку. Он так любит организовывать.

— А лопата мне зачем?

— Работать, — проговорил Павел Васильевич и, повернувшись, пошел прочь: подходила машина, надо было грузить ее.

После первой машины Павел Васильевич, поставив к стене лопату, оглядел цех. В огромном помещении под стеклянной крышей свободно разворачивались машины. Павел Васильевич не раз бывал здесь, но не удержался от восхищения и сейчас. Вот это цех! Везде работали люди. Грузили машины, убирали мусор, выносили доски, бревна, железо. Пыль стояла густо.

Чуть впереди себя Павел Васильевич увидел девушку. Она стояла, опершись о лопату, в стареньких туфлях, черной юбке и белой кофточке с короткими рукавами и тоже с удивлением и восторгом глядела на огромное помещение. Густые русые волосы выбивались из-под платка, и белая известковая пыль, точно налетом инея, покрывала их у висков и на шее. А на губах, пухлых и нежных, застыла еще по-ребячески наивная, откровенно-восхищенная улыбка.

— Нравится? — подойдя, спросил Павел Васильевич.

— Ой, — испугалась она, посмотрела на него смущенно, покраснела и опустила голову. — Очень нравится! Но как вы меня напугали.

— Такой шум тут, я не думал, что вы испугаетесь. Давно на заводе? — В ее лице было столько доверия и простоты, что Павлу Васильевичу захотелось поговорить с ней.

— Недавно, после школы. На токаря учусь. Вот это махина! Никогда не видывала. А вы видали? — неожиданно спросила она.

— Нет, и я еще не видывал, — ответил Павел Васильевич, — не приходилось. И вот гляжу и думаю: чего только не сделают человеческие руки?

— А я думаю поработать и в институт поступить. Как вы считаете, примут? — Она смотрела на него так, словно он сейчас вот решал, принять ее или нет.

— Примут, обязательно примут! — проговорил Павел Васильевич убежденно и с таким искренним чувством, что она снова смутилась.

— Катя, машина пришла! — крикнул чей-то девичий голос, и она убежала.

Павел Васильевич, улыбаясь, смотрел ей вслед. Где-то в дальнем, не видном за пылью конце цеха вспыхнула песня, перекинулась к новой группе людей ближе, потом вдруг загремела совсем рядом, гулко отдаваясь в огромном помещении. И пошла гулять из конца в конец. Когда подходила машина — только мелькали лопаты, а песня с новой силой вспыхивала в другом месте, где наступала передышка.

И здесь, на этом перекрестке,

С любовью встретился своей, —

то удаляясь, то нарастая, гремели близкие сердцу слова. Павел Васильевич кидал в кузов машины пыльный щебень, не разгибаясь и не оглядываясь, пока кто-нибудь не кричал:

— Хватит! Пошла!

Тогда, выпрямляясь, вытирал рукой пот со лба и сильным голосом подхватывал:

Ту заводскую проходную,

Что в люди вывела меня…

Сколько работали, он не заметил. Но несколько раз ловил себя на том, что ищет здесь Надю. Ее не было.

— Шабаш! Все! — крикнули.

Павел Васильевич огляделся. В цехе было чисто, только пыль висела под крышей и тянулась в широкие ворота да выносили остатки мусора. Павел Васильевич вышел из цеха, остановился. Люди уходили с песнями и смехом — веселые, довольные.

— Что же вы, не ночевать ли собрались тут? — крикнули ему. — Давайте с нами!

Но он не пошел. Положив халат на штабель кирпичей, сел, закурил. Телу стало легко, приятно… Так бы и сидел один со своими мыслями.

«И чего я искал ее? А искал ведь! — думал он. — Да. Но как она вошла, как говорила!.. А на субботник не пришла. Почему? Но ведь не все же были… А почему я думаю обо всем этом?»

Но — думалось.

* * *

На другой день утром он сидел в кабинете, глубоко задумавшись.

Нового в заводских неурядицах для Павла Васильевича не было ничего. Причину он увидел сразу. За суетней, спорами и взаимными упреками скрывался обыкновенный беспорядок. Он уже въелся здесь. А к чему привыкли, трудно выжить. Вроде так и надо. И выжить этот беспорядок должен был он, Павел Васильевич. Выжить крутыми мерами, беспощадной требовательностью. Два месяца изучал он не обстановку, а людей, чтобы не стукнуть кого зря, чтобы понять, как надо отнестись к каждому начальнику цеха, отдела, участка. Через неделю после прихода на завод он уже мог бы сказать, что надо делать, чтобы выправить положение, но и сейчас не всегда мог безошибочно понять людей.

«Встать над людьми, хотя бы только сейчас. Спрашивать. Да, да, конечно, спрашивать! Но как не хочется, как неприятно говорить людям плохое о них. Ведь многие из них хорошие люди, я вижу это. Как бы хотелось говорить по-хорошему… Обижаются, ругают. Пусть трудно и больно, но над людьми встать можно, а как я встану рядом с ними? Товарищем, другом. В сущности, это ведь борьба за человека, и пусть обижаются, пусть говорят что угодно, но я должен спрашивать. Но сухарь я. Надо помягче».

— Павел Васильевич, — вдруг услышал он громкий голос. В кабинете стоял начальник сборочного. Молодой еще инженер, худощавый, с длинными светлыми волосами и крупным грубоватым лицом, в сером костюме.

— Извините, я, кажется, помешал вам. Третий раз называю вас и вот… Извините.

— Задумался, — смущенно ответил Павел Васильевич. — Мысли разные… Ну, с чем пришли? Садитесь вот сюда, поближе.

— Заявление принес. Вот познакомьтесь, — положив на стол лист исписанной бумаги и почему-то не глядя на Павла Васильевича, сказал начальник сборочного.

— Заявление? — удивленный тем, что начальник все избегал его взгляда, переспросил Павел Васильевич. — Ну что же… Да вы садитесь, садитесь, в ногах правды нет.

Прочитав большую, подробную просьбу, Павел Васильевич удивился еще больше.

— Так, — как бы про себя проговорил он. — Заявление. В связи с тем, что в цехе систематически бывают простои, а на мои неоднократные докладные записки, выступления и просьбы никто не обращает внимания и дело не улучшается, прошу освободить меня от занимаемой должности. Я хочу работать над совершенствованием машин как инженер, а не бегать без толку по кабинетам… Так, — вздохнув, повторил Павел Васильевич и отложил заявление в сторону.

Несколько раз слышал он выступления этого человека на собраниях и совещаниях. Горячие, возмущенные выступления. То плохо, сё плохо, так работать дальше нельзя — таков был смысл этих выступлений. И все это было, безусловно, верно. Павел Васильевич понимал его и думал, что именно он и такие, как он, возьмутся за дело с жаром, с охотой. И вот тебе на, уходит. Бежит, даже не подумав приложить сил. В чем дело? И почему именно сейчас?

— Только те причины, которые вы указали в заявлении, заставили вас написать его, или еще что? — спросил Павел Васильевич.

— А разве этого мало? — пожал плечами начальник сборочного.

— Нет, нет, хватит, — успокоил его Павел Васильевич. — Для того, чтобы понять вас, хватит.

И он понял. Выступления и разные докладные записки нужны были этому человеку в качестве щита, на случай, если припрут к стенке: дескать, выступал, говорил, не мое дело, если не слушали. Теперь спросили работу с него, этот щит уже не спасал, и он решил уйти.

— Значит, вы и писали, и говорили, и все без толку, — с нескрываемой насмешкой проговорил Павел Васильевич.

— А вы разве не знаете, товарищ директор? — подавшись вперед, нервничая, спросил начальник сборочного. — Разве не слышали?

— Слышал, как же. Знаю. Но я знаю и другое: наговором сейчас болезни не лечат, старо это.

— А вы бы с рабочими поговорили. Они ведь с меня спрашивают. А я что могу? — расходясь и уже размахивая руками, горячился начальник сборочного. — Встали бы на мое место, посмотрел бы я, как бы вы заговорили.

— Спрашивают? — чувствуя, как все закипело в душе, и уже не сдерживаясь больше, крикнул Павел Васильевич. Он поднялся за столом и в упор глядел на начальника сборочного. — Спрашивают! Да как они в самом деле смеют спрашивать! С человека, который и пишет, и говорит все правильно, все о деле. Ни благодарности, ни сочувствия, ни черта. Спрашивают и все. Да разве можно работать с таким народом? Бросить все надо и бежать. Экие негодяи все, и я в том числе, работу с него спрашивают. Пока не спрашивали, еще можно было жить, а теперь — бежать, бежать к чертовой бабушке, подальше! Я тебя понимаю. Жаль только, что ошибался в тебе.

Он смолк, достал папиросу и, отбросив попавшуюся под руку ручку, сел.

— Вы не так меня поняли, — глухо проговорил инженер.

— А как тебя надо понимать? — ткнув в пепельницу недокуренную папиросу, поинтересовался Павел Васильевич.

— Сегодня опять стоял участок сборки редукторов. Не было шестерен. Ну, что я могу, что? Скажите! — видно, полагая этот аргумент неотразимым и явно козыряя им, с плохо скрываемой ухмылочкой спросил начальник.

— Что делать, конечно! — разводя руками, все в том же насмешливом тоне ответил Павел Васильевич. — А разве ты не знал еще позавчера, что будет простой?

— Не знал. Да и зачем я должен об этом думать? Пусть думает тот, кто за это отвечает, а мне дай, что́ положено.

— Вот, вот, вот. Все и дело-то в этом, — вздохнув, сказал Павел Васильевич. — Мне дай — и все! А я работать не привык. Тебе ведь безразлично все, что бы ты ни говорил. Простой — я оправдаюсь докладной, непорядок — отмечу в выступлении. И буду чист. Тебе больше до себя дело, чем до работы, вот и все. Только бы меня не тронули, не обвинили в чем, боже упаси! Знаю я таких, встречались. Глядят на себя: какой я правильный, какой хороший! Только люди около меня плохи. Не понимают моих пожеланий и советов, поэтому все так и идет. Слово я твое слышал, а где дело? Не вижу. И не один я, а и рабочие цеха не видят. Кто назовет плохое хорошим? Я хочу жить спокойно. Пусть мне создадут условия, а не хотят — до свиданья. Так, что ли?

Инженер сидел, опустив голову. Он, видно, не ожидал, что произойдет такой разговор, и растерялся.

— Никто за нас с тобой, около нас с тобой такую жизнь, как мы хотим, не сделает, — продолжал Павел Васильевич. — Самим надо. И я бы ведь тоже мог сказать — да к черту мне, я инженер! Надо не только создавать машины, но и жизнь вокруг себя. В этой работе и не видят тебя, ты ничего не изобрел, не создал, и нервы, и ум, и все, что есть в тебе, занято другим — вот этим устроением жизни нашей. Но никто не осмелится сказать, что эта работа менее значима, чем создание машин. Я бы на твоем месте подумал, как сделать так, чтобы срывов в работе не было. Что нужно для этого? Как лучше организовать планирование работы или, может, еще что сделать? Тут и времени, и, извини меня, ума, и силы воли побольше надо, чем на такое вот заявление. И вспомнишь меня — завод будет чудесно работать, и это будет очень скоро. У нас все есть для этого. И люди, и машины новые, и желание, и умение. Все наладим. А тебе, я думаю, стыдно будет. Поглядишь, подумаешь, от чего убежал, и устыдишься.

— Хм, пожалеешь, — усмехнулся начальник. — Было бы чего жалеть. Нервотрепку эту, что ли, ежедневную?

— Ну, а уж если жалеть здесь нечего — больше и говорить не о чем, — уже совсем по-чужому, официально сказал Павел Васильевич. — Хотелось только, чтобы вы поняли, что люди лучше, чем вы о них думаете, а сами вы — хуже, чем вам кажется.

— Ну, это уж мое дело. Нам с вами не договориться, — тоже сухо и отчужденно ответил инженер.

— Пожалуй, — согласился Павел Васильевич. — Однажды мужик носил бревна. Поднимет и, согнувшись от тяжести, идет. А другой стоял в стороне и думал: что он делает, надорвется ведь. Глупый человек, разве можно так. Я бы так не стал делать, я бы людей позвал или лошадь запряг. А мужик бросил бревно на место и понес другое. Так они и жили: один работал, другой рассуждал. Я, признаться, лучше понимаю тех, кто под груз общего нашего дела молча, не раздумывая, подставляет свои плечи. Как-то это доходит лучше рассуждений. Наверное, потому, что от этого бывает просто легче.

— Только это я у вас и заслужил?

— У меня? — засмеялся Павел Васильевич. — Да. Выслужиться перед директором вы надеялись. Может, это и стоящая цель в жизни — что-то для себя у кого-то выслужить. Но я просто работник, как и все. Я могу уважать или нет — тоже только работников. Трудяг, как иногда говорят. Вас я не уважаю. Просто так, по-человечески не уважаю с сегодняшнего дня. А там квалифицируйте это, как хотите.

Резко встав с кресла, начальник, не оглядываясь, пошел к двери. Павел Васильевич не остановил его. Подписав заявление, вызвал секретаршу.

— В приказ.

— Хорошо. К вам рабочие пришли.

— Просите.

Трое рабочих вошли в спецовках — видно, прямо из цеха, от станков. Павел Васильевич встал навстречу им, здороваясь и приглашая садиться.

— Да нет уж, — проговорил тот, который был старше всех, — постоим. А то мы — как черти, в масле. Да мы ведь ненадолго. Вы поглядите, что работаем. — Он положил на стол обточенную деталь. Павел Васильевич взял, осмотрел. На гладкой после резца поверхности чугуна черными пятнами проглядывали раковины.

— Часто это бывает? — спросил Павел Васильевич.

Рабочие переглянулись, видя, что директор все стоит и не намерен садиться, осторожно сели на краешки стульев. Когда сел и Павел Васильевич, старший ответил:

— Частенько. Надо что-то делать. Вот и пришли прямо к вам.

— Спасибо, что пришли. За всем ведь не углядишь. А делать будем обязательно и немедленно.

— Ну, так мы тогда пойдем. До свидания, товарищ директор.

— До свиданья.

Завернув деталь в бумагу, Павел Васильевич сейчас же вышел из кабинета.

«Этот кричит и пишет, но ни черта не делает, а тот помалкивает и гонит брачок», — сердито думал он, размашисто шагая заводским двором в литейную. И вдруг словно кто толкнул его. Сделав еще несколько шагов, он остановился: из ворот четвертого цеха вышла Надя. Она прошла через дорогу и скрылась за углом пятого цеха, видно, не заметив Павла Васильевича. А он всё еще стоял с робостью и стеснением. Ему казалось, что первое впечатление от встречи с нею пройдет, сотрется потоком дел и постоянной озабоченностью, в которой он жил теперь. И в самом деле, он как-то даже забыл об этой встрече. И вот на́ тебе. Он стоял, не смея признаться себе, что ждет, не пройдет ли она обратно, и почему-то боясь этого. «Да что же это со мной такое? — подумал он. — Отчего это? Но надо ведь идти. Да, да, пойду…» — А сам все стоял, не в силах противиться своему желанию увидеть ее. Но Надя не вернулась, и он, не торопясь уже, пошел к литейной.

В кабинете начальника литейного слышался постоянный гул — шла разливка металла. Из окна, выходившего во двор, лился свет летнего дня, но вспышки огня, мелькавшие то и дело в цехе, когда шел кипящий металл, были ярче, резче. И лица людей и предметы — все казалось в моменты таких вспышек неестественно бледным, потом сразу серым.

Когда он вошел, начальник литейного удивленно посмотрел на него, потом на сверток в газете, встал и, отодвинув в сторону бумаги, с которыми работал, вышел из-за стола. Поздоровались.

— Занавеску бы повесил, спокойней было бы, — положив сверток на стол, заметил Павел Васильевич и кивнул на окно, выходившее в цех.

— Я, знаете ли, Павел Васильевич, специально это окно попросил сделать. Его ведь не было. Привык у печей в цехе работать. Гляжу, как огонь играет, и вроде приятнее мне.

— Не ждал меня сегодня?

— Не ждал. Привыкли уж, что в одни дни ходите. К этому времени и ждешь.

— К этому времени и подготовишь все, порядок, мол, глядите.

— Нам, товарищ директор, краситься ни к чему, не девушки на выданье, — обиделся начальник литейного. — Да что мы стоим, садитесь.

Сели на стулья, промасленные до блеска рабочими спецовками.

— Григорий Григорьевич, вы в душевой, где ваши рабочие моются, бываете? — спросил Павел Васильевич.

— Нет, — удивленный этим вопросом, ответил начальник литейного. — Я предпочитаю дома мыться. Раньше бывал каждый день. А что? Жалуются? Так мне бы сначала сказали.

— Нет, не жалуются. Душевая у вас неплохая, я бывал. Но знаешь, что мне бросилось в глаза?

— Не знаю.

— То, как люди после смены бережно, осторожно опускали на лавку истомленные тела. Застегивает пуговицу, а руки у него — знаешь… Жилочки на руках трепещут от усталости.

— Да, наше дело нелегкое.

— Пота требует. Верно ведь?

— К чему вы это, Павел Васильевич?

— А к тому, что каждую каплю человеческого пота, каждую секунду человеческого труда беречь и ценить надо дороже всего на свете.

— Так мы и ценим. И платим неплохо, и путевки отдыхать даем.

— Это государство наше ценит, а не вы, а вот как вы цените, — он рванул газету с лежавшей на столе детали.

— Брак, конечно, бывает. Вы же знаете, что литейная не усовершенствована, старая. Вот в новую переедем, другое дело будет.

— Это я уже слышал, — жестко сказал Павел Васильевич. — И должен ответить, что не та это песня. Старая и негодная. Вы что же думаете, перешел человек в новый дом — другим стал? Переродился от того, что стены около него новые? Нет, брат, если старое не вытравить из себя, оно и в новом доме жить не даст.

— А если я негодный человек, и из-за меня брак идет, и то, другое, третье, так снимите, а нечего!.. — побагровев, вскочил начальник литейного.

— А ты не прыгай, не прыгай, — выговорил Павел Васильевич почему-то очень тихо. — Если бы для исправления дела только прыгание нужно было, так я бы иногда, может, до потолка подпрыгнул, а сижу вот…

— Так что же в самом деле? У меня ведь тоже самолюбие есть, — проговорил Григорий Григорьевич. Обида сжала его острое лицо, и черные быстрые глаза в упор, зло смотрели на Павла Васильевича.

— А вот что. Надо взять себе за правило оценивать и себя и людей не по тому только, что сделали, а по тому еще, что могли и, значит, должны были сделать. Это, во-первых. А во-вторых, в этой старой литейной работают чудесные люди и отсюда вышли и выходят великолепные детали машин. Так скажи ты мне, товарищ начальник цеха, каково этим чудесным людям носить клеймо бракоделов? Обидно, наверное, а? А вы, вы, инженер Колесов, в это время сидите и оправдываетесь, что у вас многое устарело. Верно, устарело. Но не так уж и плохо. Дают же люди ваши отличное литье. И я знаю, что у одних всегда оно отличное, а у других с брачком. Так учите людей. Технологию пересмотрите, посоветуйтесь, продумайте все. Душу-то свою, ум — все, что в вас есть, — вложите в дело до конца. А снять вас недолго и снимем, если надо будет. Ну, что молчишь, неправ, может, я?

— Обидно, Павел Васильевич. Вроде все готов отдать цеху. Ведь я тут двадцать лет. С чернорабочего начинал.

— А мне не обидно? Знаю тебя. Людей ваших узнал. И вот гляди, вот она, работка.

— Давайте закурим, что ли, а?

Курили молча. Григорий Григорьевич часто и жадно делал затяжки. Погасив папиросу, сказал:

— Ладно. Будем ценить друг друга по тому, что не сделали. Это нам помощь, а не помеха. Только у нас и к заводоуправлению кой-какие претензии есть.

— Пожалуйста, я слушаю.

— Нет, уж давайте через пару деньков. Мы тут все обдумаем, потом соберем собрание, на народе все обсудим. Вот тогда и послушаете. Поможете — не будет браку.

— Хорошо, через два дня приду.

— Сами придете или как?

— Сам, конечно, я же сказал.

— Ну, ну. А то и так бывает, что придут, послушают, а потом директор говорит: мне доложили, меня проинформировали. Соли рабочего слова не выносят.

— Я вынесу.

— Ну что же, хорошо. Мы ведь и сами понимаем, что хорошо, что плохо. Помочь вот только некому было, — проговорил Григорий Григорьевич и, встав, подошел к окну, выходившему в цех. — Работы мы не боимся, с детства в работе выросли. Зря думаете, что я сижу тут — и мне наплевать на все.

Павлу Васильевичу было не совсем удобно перед ним. Не спросив ничего, не зная по-настоящему, что за человек Григорий Григорьевич, насел на него, и все. Встал, подошел к нему. Вспышки огня, все мелькавшие из цеха, играли на их лицах.

— Ты уж меня извини, Григорий Григорьевич, — не оборачиваясь к нему, смущенно выговорил Павел Васильевич. — Я рад, что мы хоть так познакомились по-настоящему.

— Ничего. Я, знаете, привык, когда кричат, убеждают, требуют… И не обижаюсь, научился просто не обращать внимания. А вот перед вами не устоял, заело. Мужик наш, рабочий, думаю, поймет, — обернувшись и внимательно глядя на Павла Васильевича, признался Григорий Григорьевич.

— Да, думаю, что понял, — улыбнулся Павел Васильевич. — Ну, давай твою лапу, что ли.

Григорий Григорьевич широко и радушно улыбнулся и, засмеявшись, пожал его руку.

— Вот что, дай мне протоколы рабочих собраний. Я познакомлюсь дома, — попросил Павел Васильевич. И по тому, как сразу подобрело лицо Григория Григорьевича, Павел Васильевич понял: он только сейчас убедился, что директор не только в слове, но и душой понял его.

Подав папку с протоколами, Григорий Григорьевич доверчиво сказал:

— Я, знаешь, тоже иногда накричу, нашумлю, а потом вижу, что не дело, а слова-то уж не вернешь. Живем плотно друг с другом. Иногда так друг о друга шаркнешься, что искры летят…

«Плохо еще знаю людей, плохо, — возвращаясь из литейной, думал Павел Васильевич. — И поддаюсь настроению иногда зря. Вывел меня тот хлыщик из себя, — и я уже на всех с сердцем. Нельзя так».

В этот день он долго пробыл на совещании по благоустройству и домой вернулся в девятом часу.

На просторном, на несколько домов дворе с прошлогодними тополями и липками, со свежими газончиками, столиками и лавочками, еще пахнущими смолой и краской, собрались все от мала до велика. Читали, сражались в шахматы и домино. Ребятишки бегали со своими радостями и заботами, качались на качелях, играли в прятки, пятнашки, расшибалку — словом, каждый отдыхал по своему вкусу. Было шумно и весело.

Павел Васильевич любил мужскую компанию, собиравшуюся у стола, где «на вылет» играли в домино. Рядом были еще свободные столы, было и не одно домино в запасе, но играли только в одну партию, подолгу ожидая очереди. Всем нравилось веселое оживление, царившее здесь, нравилось смехом и прибаутками, веселым гомоном провожать проигравших — «вылетевших». Интересно было наблюдать, как ведут себя игроки, гулом одобрения и шутками сопровождая каждый розыгрыш. Вся прелесть игры была не в выигрыше или проигрыше, а именно в этом веселье, которое она создавала. Здесь была своя, знакомая с детства, родная рабочая среда. Ожидавшие очереди толпились у стола или рассаживались рядом — разговаривали, читали газеты. И в этом шуме, в этих разговорах Павел Васильевич забывал заботы и тревоги, здесь он отдыхал в полную меру.

— Чего интересного нашел, Вася? — спрашивает кто-то увлекшегося соседа.

— Да как же: пишут вот, что человек умер, четыре минуты был мертвый, и оживили.

— Ну!

— Честное слово. Вот послушай. — И он читает статью.

— А вот я читал про раскопки, про разные исторические документы. По песчинке землю перебирают, каждую бумажку годами ищут. А теперь что! Найдут могилу, скажем, Петра Первого, нажмут кнопку — пум! И вот тебе Петр живехонек. А ну-ка, скажут, брат, чего ты делал такого-то числа, рассказывай!

— Да оно и теперь, поди, только больших людей оживляют, а не нашего брата.

— Ну почему больших, кто нужен, того и оживляют. Вот, скажем, пройдет лет пятьдесят и вдруг вспомнят про тебя.

— Кто про меня вспомнит?

— Вспомнят. Найдут могилу — раз! Ты встаешь, потягиваешься и сразу: «А где тут столовка, я пятьдесят лет не евши!»

— Почему это меня, может, тебя?

— Ну что ты! Я проект читал. Через пятьдесят лет у нас в городе общество лентяев организуют, председатель понадобится, лучше тебя и тогда будет не найти!

— Ха-ха-ха! Ох! Хо-хо-хо!

Другой откладывает газету, задумывается, мрачнеет.

— Ты что это, Петр Сергеич? Чего тебе не по душе пришлось?

— Не по душе, это верно. Вот прочитал ответы этих разных, как их? — он снова взял газету и прочитал фамилии, — одним словом, дипломатов всяких буржуазных, и не по душе мне. Наши и честью, и уговором к ним, и согласием, а они никак, ни на что не идут. Вот и гляди на дела-то.

— А я не удивляюсь и не расстраиваюсь, — усмехнувшись, тая на губах улыбку, отвечает сосед по лавочке.

И, увидев эту сдерживаемую еще смешинку на его лице, те, кто был рядом, прислушались.

— Дело это старое, чего дивиться. Помню, лет десять, не больше, мне было, отец рассказывал, когда еще единолично жил. Был у нас в деревне мужичонка, такой неказистый, а лошаденка у него — в чем душа держалась. И стара, и глуха, и силенок в ней только саму себя ка ногах держать. «Продай, говорят, Иван, лошадь. На кой черт она тебе сдалась, только корм переводит». А он свое: «Люблю, говорит, Сивку за ухватку: хоть и не везет, а ржет!» Вот и они на этого Ивана похожи.

И снова дружный хохот.

— Ну, а дальше как он?

— Так без лошадки и остался! Подохла!

— Ой, тошно! Ха-ха-ха! Ну и ну! Хо-хо-хо!

Первое время, когда подходил Павел Васильевич, это оживленное веселье и разговоры стихали, его еще не знали, не приняли в свою компанию. Потом привыкли. Когда он в первый раз сел играть, за столом установилась напряженная, выжидательная тишина. Даже костяшки ставили без обычного стука, осторожней. Он играл, приложив все свое умение, партия длилась долго, и проиграл.

— У вас получается ничего, партнер только подвел, — заметили ему.

— Нет, дело не в партнере, я сам смазал, не рассчитал, — ответил он, — бывает. Но мы еще поиграем. Не может быть, чтобы не выиграли. — И занял очередь на новую партию.

Ответ понравился. Здесь не терпели, когда выгораживали себя. Здесь были равны все. С этого раза и ему говорили, когда делал неверный ход:

— Гляди, Павел Васильевич, гони с руля-те воробья-те, а то потонет баржа-те! — Или еще что-нибудь в этом роде. И смеялись, подтрунивая над ним, как и над всеми. Он приходил домой повеселевший, словно заряженный этим неиссякаемым оптимизмом.

Но сегодня почему-то не хотелось играть. Постоял и пошел домой.

* * *

Было десять часов вечера. Павел Васильевич сидел в кресле за столом и читал. Свет настольной лампы тускло поблескивал в стеклах книжных шкафов. Книг было много, он любил их и берег. Но сейчас он читал протоколы.

— Поздно уж, сынок, ложился бы, — подойдя к нему, сказала мать.

— Еще немного, мама, и лягу.

— И томишь себя, и томишь. Посидел бы давеча на воле-то, отдохнул бы.

— Я отдохнул.

— А что это за бумаги такие, что нельзя завтра почитать?

— Сегодня надо, мама. Понимаешь, не ладится, брак в литейном идет.

— Брак? Так куда же они глядят? Не видят, что ли? Добро портить. А ты-то что же? За них работать никто не будет. Построже надо с такими.

— Видишь ли, мама, тут и я виноват.

— Это в чем же?

— Брак идет потому, что одни его делают, и потому еще, что другие ничего не делают. Вот рабочие тут кое-что просят, не хватает у них подчас того, что нужно. И рады бы они, да выходит брак из-за этого. Тут уже мы виноваты — руководители. Вот и сижу, прикидываю.

— Ну, такое дело надо, сынок. Только уж ты не засиживайся. Побереги себя, один ведь ты у меня. Только и жизни, что ты… — сказала мать, и губы ее дрогнули.

Павел Васильевич понимал эту материнскую, не проходившую с годами, а только прятавшуюся глубже в сердце боль. Четыре сына были у нее. Остался один он. Трое не пришли с войны. Не пришел и отец…

— Сядем, мама, вот сюда, на диван, посидим рядом, — предложил он, — а то ведь ты у меня все одна и одна… Только и видимся с утра, да вечером немного.

— Женился бы, сынок, пора уж, — высказала она свое, видно, давно волновавшее ее желание. Она никогда не говорила об этом и никогда не сказала ему не выношенного сердцем слова за всю свою жизнь, поэтому он понял, сколько смысла мать вкладывала в то, что говорила, и сколько про себя думала об этом.

Он смутился и промолчал.

— Все работа да учеба, а когда же детей растить будешь? Да и мне бы лучше, веселее жить было. Или сердце еще не выбрало? — продолжала она, внимательно глядя на сына и тихо улыбаясь про себя, представив, какою полною, радостною будет и для нее жизнь, когда у сына будет семья, а у нее — внуки. — Ты уж меня прости, старую, — видя, что он совсем опустил голову, сказала мать. — Сидишь одна-то дома, чего только не придет в голову… Не думай, я тебя не неволю. Как хочешь. Как тебе лучше. — И вдруг, видно, догадавшись, спросила: — А что же ты молчишь, Пашенька? Али любишь?

— Не знаю, мама.

— А чего тут не знать… Горд очень. Это ведь вся жизнь твоя, жена-то. Походить за ней надо, и походишь, нечего гордиться, — убежденно и обрадованно заговорила она. — Робко, конечно, знаю… Только ты больно-то не гордись. Перед любовью нет такого человека, чтобы голову не склонил.

— Что ты, мама, какая гордость, — улыбнулся он.

— А что? Обегает тебя? — сразу насторожившись, спросила она. — На такую плюнь. Спину не сгибай ни перед кем. Мы — рабочие люди, наша любовь ползанья не любит.

— Нет, мама, не то. Я еще сам не знаю, что, а вот опять увидел сегодня и…

— Молчу, сынок, молчу. А то ведь я и не дело, может, наговорю. Садись и работай. Я не помешаю…

Она вышла. Павел Васильевич откинулся на диване и задумался.

Ему вспомнилось, как Надя появилась у него в кабинете. Он видел ее перед собою сейчас лучше, чем в тот раз. Тогда он не знал, что этот ее приход будет значить для него, и многое просто не уловил сразу. А теперь вспомнилось все, на что он не обратил тогда внимания. Он отчетливо представил себе, как она, войдя, закрыла дверь, встав вполоборота к нему. Лицо ее было встревоженным и строгим. А над ухом вились нежные колечки черных волос… Потом она прошла и села в кресло, быстро, но аккуратно поправив ладонями юбку, чтобы не измялась… Он видел теперь, как лежала на подлокотнике ее полная смуглая рука и играли густые брови, то хмурясь, то удивленно вскидываясь на него…

И, наверное, впервые за всю жизнь Павел Васильевич подошел к зеркалу, чтобы оценить свое лицо, понять, как оно ей могло показаться. Высокий лоб, жесткие русые волосы, волной зачесанные назад, неулыбчивые карие материнские глаза и широкий нос. Рот великоват и губы, пожалуй, слишком уж строги. Но главное — уже тридцать четыре года и подбородок синеет от бритвы. И на лбу ложатся морщины… «Нет, брат, не думай, о чем думаешь!» — с горечью усмехнулся он.

Вздохнув, он снова сел за стол, и долго еще было видно с улицы в свете настольной лампы его склоненную над бумагами фигуру.

* * *

В один из дней, обойдя цеха, Павел Васильевич возвращался в заводоуправление. После шума и гула цехов здесь все казалось покойным и даже каким-то сонным, неподвижным. Только приглушенное стрекотание пишущих машинок, доносившееся в широкий коридор с зеленой дорожкой во всю его длину, говорило, что здесь тоже работают люди. Ни один человек не показался в коридоре, пока Павел Васильевич шел к себе в кабинет. Осмотр цехов вызвал недовольство. Много еще встречалось недостатков. А здесь… «Экая благодать! — с раздражением думал он. — Все на своем месте, у всех всё в порядке. С места не сдвинутся».

Его уже ждали с документами из бухгалтерии и отделов заводоуправления. Тут же в приемной был и новый начальник сборочного с мастерами первой смены. Когда он вошел и поздоровался, начальник сборочного встал и попросил:

— Нам некогда, Павел Васильевич, просим принять, мы ненадолго.

Среднего роста, коренастый, начальник был так взволнован чем-то, что покраснел даже, когда обратился к Павлу Васильевичу.

— Нет уж, посидите, — ответил Павел Васильевич, — и у меня к вам кое-что есть.

Директорский кабинет с большими окнами в заводской двор был просторен. За многие годы много людей работало здесь, и обстановка кабинета как бы носила осадок времени. Большой дубовый стол с резьбой в старинном стиле, кожаные кресла около него с уже вытертыми до белизны сиденьями и старинный большой, тяжелый шкаф тоже с резными дверками и фигурными стеклами. А диваны — новые, с деревянными полированными подлокотниками. Ряд новых стульев у стен. Несколько портретов на стенах. И телефон с внутренним коммутатором на маленьком столике справа от стула директора. Большой сейф. Ковер на полу. Шторы на окнах.

Подписка документов и беседы с управленцами заняли порядочно времени. И то состояние раздражения и недовольства, которое в нем вспыхнуло, когда он вошел в заводоуправление, сначала смякло, потом прошло совсем. Из этих бесед и документов видно было, чувствовалось, что здесь шла своя работа, напряженная и нелегкая. Он знал ее, подчас невидную и незаметную, но необходимую, требующую напряжения ума и всех сил человека. Здесь, в тишине этих кабинетов, рождались новые машины, и, кто знает, скольких бессонных ночей стоила конструкторам каждая находка, каждая деталь машин! Тут искали и находили, как лучше организовать производство в целом по заводу, где можно сберечь деньги и время, считали, планировали, думали о сотнях больших и малых дел, составлявших ежедневную заводскую жизнь. И о людях в первую очередь. И когда последний управленец вышел из кабинета, Павел Васильевич вспомнил, что и как он говорил им, не обидел ли кого зря. Кажется, нет. Не дал воли чувству, которому причиной были и другие люди, и другие обстоятельства. Все должно быть по адресу. Выйдя из-за стола, он открыл дверь кабинета и пригласил инженеров сборочного.

— Извините, товарищи, задержал я вас, — сказал он, когда они вошли. — Прошу садиться.

Но никто не сел. Начальник цеха подошел к столу и положил докладную записку. Павел Васильевич, тоже не садясь, взял ее, стал читать. Мастера переглянулись, стали садиться, и, когда последний из них опустился на стул, сел и Павел Васильевич.

В записке было сказано, что так работать невозможно. Павел Васильевич отложил ее, не дочитав: он знал всё и так.

— К вам вот пришли, — сказал начальник. — Что делать еще — не знаем, обидно работать не в полную силу.

— Где вы были? Вы же знали, что сегодня я у вас буду? Посидеть в приемной захотелось, что ли? — спросил Павел Васильевич.

— Были… Я думал, не придете.

— Почему же?

— Не любят ходить, когда неполадки. Начальство любит, когда все хорошо, посмотреть…

— Это вы из своего опыта заключили?

— Опыта руководящего у меня мало еще, но смеяться над собой не дам. До свиданья! — Резко встав, начальник сборочного почти побежал к двери.

— Постой! — властно крикнул Павел Васильевич, и этот его голос точно ударил по тишине кабинета. Начальник на мгновенье замер у двери и обернулся.

— Садись! — приказал Павел Васильевич, и он сел. — Вот так. А вы, товарищи, что с ним? В качестве почетного эскорта, что ли?

— Нет. Мы с другим делом, — ответил пожилой мастер. — Я на заводе всю жизнь. Под старость техникум кончил. Соображения кое-какие имеем. Только нас слушать не хотят. Пришли в производственный — вроде того, что идите и не мешайте работать. К вам вот хотим обратиться. А с докладной, думаю, Василий Иванович просто погорячился. Он, по-моему, не любит выгораживаться бумажками. С кем не бывает. Как, Василий Иванович?

Начальник цеха поднял голову, посмотрел на всех как-то виновато и сказал только:

— Давайте докладную…

— Ну вот и хорошо, — облегченно вздохнув, проговорил Павел Васильевич. — Пошли в производственный. Будут слушать. Заставим.

Из приоткрывшейся двери производственного отдела слышался смех. «Какое веселье», — с недоумением подумал Павел Васильевич, останавливаясь и прислушиваясь. Остановились и мастера.

— Это что, — услышал он мягкий баритон Воловикова, — теперь уже с ружьем настоящие охотники не ходят. Груз только лишний — ружье… Знаете, как сейчас ходят на медведя?

— Нет.

— То-то. Берут лист фанеры, молоток и идут на охоту. Подходят к берлоге, раздразнят медведя и, когда он кинется на охотника, тот — раз навстречу лист фанеры! Медведь хвать его лапами! Когти у него и пройдут сквозь лист. Тут уж не зевай! Хватай молоток и загибай их! Все готово, пойман, голубчик!

И снова взрыв смеха.

Производственный отдел работал из рук вон плохо. Но уважительный, предупредительный Воловиков обезоруживал Павла Васильевича своим характером. Он умел как-то по-особенному свести любую вспышку неудовольствия директора, и кого угодно вообще, к разговору, который шел в спокойном и даже дружеском тоне. У него были всегда наготове любезность и корректность, которые как бы держали людей на этой дистанции любезности и корректности и по отношению к нему. Это сглаживало все углы и не позволяло приблизиться к нему вплотную. Он прятался за этой любезностью и корректностью, как черепаха под своим панцирем. И черт его знает, что он был за человек. Он признавал свои ошибки, не кипятился, не оправдывался, обещал исправить дело, и все шло по-старому…

Павел Васильевич открыл дверь и вошел. Все обернулись к нему, и Воловиков оборвал свой рассказ на полуслове.

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался Павел Васильевич, внимательно оглядывая огромную комнату отдела с множеством столов, за которыми работали люди, и тех, кто стоял и сидел около Воловикова.

И этот взгляд его без обычной приветливости насторожил всех. Стало очень тихо. Воловиков живо выскочил из-за стола и, подойдя к директору, улыбнулся и сказал:

— Здравствуйте, здравствуйте, Павел Васильевич. Прошу вас. — И легким поклоном головы и рукой показал на дверь своего кабинета.

— Спасибо. Но мне кажется, что в обществе секретов не бывает.

— Извините. Пожалуйста, пожалуйста…

Он подошел к столу, подал стул. Павел Васильевич сел и увидел, что мастера и начальник стоят кучкой у порога. И ему стало неприятно, неловко от этого ухаживания за собой. Он встал и, уже захваченный чувством неприязни к Воловикову, сказал:

— Ничего, мы постоим, пожалуй. Люди не гордые.

— Виноват, товарищи, виноват. Проходите, садитесь.

Мастера переглянулись с усмешкой и сели, кто где нашел свободный стул. Павел Васильевич облокотился рукой на стол и посмотрел на севшего за стол Воловикова. Аккуратно уложенные черные волосы, круглое холеное лицо, руки белые, с длинными пальцами, на которых розовые ногти были аккуратно подпилены, — все в нем было каким-то бабьим. Рядом с его рукой рука Павла Васильевича казалась грубой глыбой. И он снял ее со стола. Но неаккуратно — что-то упало. Павел Васильевич только посмотрел еще на пол, как Воловиков наклонился и поднял уроненную ручку.

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь…

— Спасибо. Вы знаете, что делается сейчас в сборочном?

— Наверное, как всегда, идет сборка машин, — улыбнувшись и пожав плечами, ответил Воловиков.

— А идет ли?

— Насчет сегодняшнего простоя знаю, докладывали. Но меры уже приняты.

— «Уже приняты меры»… А вам не кажется, что еще только приняты меры и что это повторяется слишком часто? — заметил Павел Васильевич. — И надоело уже. И не мне одному — всем надоело. Подумайте и людей послушайте, когда они к вам с советом идут. А простой сборщиков отнесем на ваш счет. Быстрей думаться будет…

— Как на мой счет? — Воловиков сразу вспотел и, вынув платок, вытер себе лоб.

— Очень просто. Сборщики стоят по вашей вине, вы и ответите за это.

— Ну, знаете ли, это еще посмотрим! — вскипел Воловиков, и лицо его вытянулось, стало злым.

«Ага! Вот когда ты показался из своей скорлупы. Хорошо! — даже обрадовался Павел Васильевич. — Теперь поглядим на тебя!»

— Вам раньше надо было смотреть, когда с вами говорили по-хорошему, по-товарищески. Не поняли — тем хуже для вас. Я же должен сказать, что буду каждый день строго взыскивать с каждого, кто не хочет работать, как полагается. Вот всё. Подумайте, товарищ Воловиков, как следует. Да с людьми надо разговаривать, а не отпихивать их. Вот у мастеров к вам разговор есть.

— Нет уж, позвольте, позвольте… — часто постукивая по столу пальцами, нервничая, проговорил Воловиков. — Что я делаю? Пожалуйста. У меня все как следует. Можете проверить, коли на то пошло. Графики, и недельные, и месячные, есть и утверждены, задания в цехах разработаны и спущены. Вы не думайте, я не козел отпущения вам. И потом я не понимаю, что это все значит. План мы выполнили, в этом, между прочим, есть главная оценка работы отдела, который я возглавляю. А то, что вы говорите, не знаю, чем вызвано. Тут тоже надо посмотреть. И не думайте, что вам удастся так просто всё, простите, обстряпать…

— А мы можем полтора плана дать, вы это знаете? — вдруг вмешался в разговор начальник сборочного. — И никто ничего обстряпывать не собирается. План выполнили. А нам это не предел. У меня люди стоят. Вы это понимаете?

— Прошу вас помолчать, я вас не спрашивал, — тяжело дыша и с ненавистью глядя на начальника цеха, проговорил Воловиков, — и вас не стригут…

— Не только не стрижете, а режете!

— Василий Иванович, — махнул рукой Павел Васильевич, — не надо. Помолчи. Без толку ведь всё. А вы что же, товарищи? — обернулся он к сотрудникам отдела. — Я ведь и вас задел. Если кого зря, извините. Как вы смотрите на дело?

Никто не ответил — отводили взгляд перед директором.

— Это у вас такая обстановка рабочая — ни гу-гу, ни шу-шу? — поразился Павел Васильевич. — Не знал. Виноват. И он еще спрашивает мотивы!

— А вы не преувеличивайте. Да. Не преувеличивайте, — перебил его Воловиков. — Они молчат не из-за боязни, а из-за несогласия с вами. Вас боятся, не меня. Мы все хотим, чтобы было хорошо. Значит, вся ваша концепция не имеет под собой оснований. И силой власти ее не удастся утвердить. Не удастся. Да, да.

— Мы уже слыхивали это! — вдруг крикнул пожилой мастер. — Посвежей чего-нибудь давай!

И сразу шум возбужденных голосов прокатился по отделу.

— Тише, товарищи! — обрадовавшись этой неожиданной поддержке, проговорил Павел Васильевич. — Давайте спокойней. Вы что-то хотели сказать еще, Василий Иванович?

— А вот пусть инженер Колобков скажет, как он тут работает. Ну, Миша, — обратился начальник сборочного к молодому инженеру.

— А чего говорить? Немного уж осталось, отработаю скоро…

— Что отработаете? — не понял Павел Васильевич. — Принудиловку, что ли?

— Как хотите называйте. После института меня направили сюда, я должен отработать три года. Срок кончается. Отработал.

— И больше вам нечего сказать о своей работе? Нечего вспомнить?

— Нет, почему же. Можно вспомнить, как с этакой ехидцей, незаметно, но очень чувствительно, тыкали, если возражал товарищу Воловикову. Можно вспомнить, как кололи глаза молодостью. Приучали не соваться дальше своего носа. Ну и… в общем, всё.

— Да, молодой человек, — вмешался Воловиков, — я считал и считаю, что сначала надо научиться делать свое дело. Кстати, вы ведь перепутали сейчас, из-за вас стоят сборщики. Как я должен поступать? Со мной — видите, как разговаривают.

— А если бы вы не мешали видеть и знать шире дело, так я бы и не допустил ошибки. Накажите, наконец, но не делайте милостыни, не надо ее никому.

— Заговорил, — усмехнулся Воловиков, — запел…

— Хватит! — бросил Павел Васильевич. — Довольно! Всё ясно. — Он повернулся к Воловикову строгий, непримиримый. — И предупреждаю вас, Воловиков: если не изменится стиль работы, придется вас снять…

— Как снять?..

— Очень просто: снять и всё.

— Руки коротки, товарищ Соколов! Обожжетесь! — он вскочил и выбежал вон.

Все молчали. Напряженно молчали. И в этих молчаливых, устремленных на него взглядах Павел Васильевич читал немой вопрос: «Что же будет дальше, товарищ директор?» Он взял графин, налил воды, выпил и, поставив стакан на место, сказал, обращаясь к мастерам:

— Извините меня, товарищи, не вышло разговора, как я думал и вы хотели.

— Надо было думать — не выйдет, — заметил старший мастер.

— Я тоже это предполагал, — согласился Павел Васильевич. — Но черт его знает, хочется всегда, чтобы человек понял. Не хочется ведь так вот… Ну, что же делать… К вам всем, товарищи, большая просьба: продумайте, пожалуйста, все детали вашей работы, чтобы внести предложения по изменению всего порядка и системы работы отдела. По этому вопросу обязательно надо будет собрать технический совет завода. До свиданья, товарищи.

Уже сделав несколько шагов от двери, услышал, как кто-то заметил:

— Суро́в!

И другой голос ответил:

— Да надоело уж с такими работать, что ни страсти, ни милости от них, а только вонь одна. Хоть чувствуешь, что директор есть…

* * *

То время, которое Павел Васильевич пробыл на заводе в новой для себя должности, показало ему, что любое тщательно обдуманное и взвешенное дело почти никогда не проходит, как хотелось бы. Оно встречает неожиданные препятствия, непредвиденные задержки, которые могут видеться только в процессе самого дела. В движении все изменяется. Надо знать и видеть цель любого дела и идти к этой цели упорно. Идти, а не только думать. Знать, что нужно сделать, и делать. А он теперь знал.

В отчетах и других документах о работе предприятий имеется специальная графа — организационные простои. Действительно, есть немало случаев, когда машины и станки стоят потому, что проходит какая-то перестройка технологических процессов, проводятся усовершенствования и прочие нужные мероприятия и работы. Особенно заметны такие простои на заводах, где меняется оборудование или которые так быстро строятся, как тот, на котором работал Павел Васильевич. Но именно эта графа в отчетах очень удобна, чтобы в ней скрыть всякие грехи и грешки. И частенько иные большие и маленькие руководители собственную нераспорядительность, незнание дела, лень, а подчас и простую недобросовестность и безответственность скрывают именно в цифрах простоев техники, вписанных в эту графу. Ведь если сказать или написать правду, могут прямо сказать: бездельник, лентяй. А тут все выглядит иначе: мы недодали продукции не потому, что не научились хорошо и до последней секунды рабочего времени использовать оборудование, а потому, что работали над еще лучшей организацией производства, над внедрением чего-то нового — словом, трудились, не спавши ночей, в поте лица своего. Лень будет выглядеть в этом случае как трудолюбие, а бездушие — как горение в деле.

На заводе таких организационных простоев было много. Определенная часть их была действительно необходима и неизбежна, но большая половина скрывала всякого рода ошибки, недоработки и безответственность административного и производственного порядка. Павел Васильевич много беседовал с некоторыми руководителями на заводе, проводил всякого рода учебу, семинары, но цель достигалась очень медленно — простои не уменьшались. Оставалось, как принято говорить, употребить власть. Он рассуждал так: всякий простой оборудования по чьей угодно вине — это потеря материальных ценностей. Следовательно, и ответственность должна быть материальной. Так подсказывала простая логика. Он подготовил проект приказа по заводу и собрал у себя в кабинете начальников отделов и цехов, чтобы ознакомить их с этим приказом и вместе подумать над тем, что может быть упущено в нем и что надо еще додумать.

Коротко рассказав о том, чем вызвана такая мера ответственности, Павел Васильевич зачитал приказ и попросил высказать замечания, предложения и, если будут вопросы, то, пожалуйста, и вопросы. Кончив говорить, он сел, положил на стол руки. Ему хотелось знать, как оценивают и понимают этот его шаг собравшиеся здесь люди. Ведь приказ бил по каждому из них. Рабочие и раньше материально отвечали за брак в своей работе, а для руководителей завода такая мера была новой.

Несколько человек почему-то упорно и с доброй улыбкой смотрели на стол. Он взглянул тоже и смутился. Их привлекали огромные его руки, с которых годы не могли еще сжить мозолей. Они лежали на столе покойно и твердо, эти грубые руки, и все чувствовали, что в них таится громадная уверенная силища. Павел Васильевич убрал их со стола и встретился взглядом с Перстневым. И тот улыбался. И эта его добродушная простая улыбка обрадовала Павла Васильевича. Будто груз упал с плеч. Созывая совещание, он тревожился: поддержат ли его? А теперь, почувствовав, что люди спокойны и даже веселы, понял что они рады его предложению, и снова, в который уже раз в своей жизни, чувство близости к ним и какого-то даже физически ощутимого родства овладело им.

— Это что же, товарищ директор, своеобразное подтягивание гаек? — спросил вдруг начальник производственного отдела Воловиков. — Мне кажется, время не то. Говорят, раньше, при хозяйчиках, работали под страхом штрафа, а сейчас оставлять людей без зарплаты никто не позволит. Не выйдет! Сейчас всё ведь направлено на уважение человека, и не последнюю роль в этом играет материальная сторона жизни. По-моему, никто не хочет работать плохо. Люди и так все прекрасно понимают. Зачем же бить их?

Воловиков сидел на диване, нервно комкая какую-то бумажку. Все обернулись к нему, потом к Павлу Васильевичу, ожидая, что ответит директор.

— Так, понятно, — проговорил Павел Васильевич, в упор глядя на Воловикова, потом отвернулся и заговорил, обращаясь ко всем сидевшим в его большом кабинете. — Можно назвать эту меру как угодно, даже подтягиванием гаек, хотя аналогия несколько обидна. Пусть это кажется даже так. Мы металлисты, и знаем, что очень часто одна разболтанная гайка в крепеже машины ведет к серьезным авариям. Крепеж должен быть надежным. Ну, если применить это к производству, то таким крепежом являются наши руководящие кадры. Мы с вами. А никто еще не сказал и не скажет, что среди нас нет разболтанных и просто недобросовестных. Я думаю, подтянуть их не грешно. Теперь об уважении к человеку.

Павел Васильевич встал за столом, с шумом отодвинув стул, и продолжал твердо и резко:

— На заводе тысячи людей. И каждый хочет и имеет право жить материально лучше. И уважение общих интересов заставляет нас не считаться с теми, кто много болтает и ни черта не делает. «Не позволят оставить без зарплаты!» А кто это позволил делать так, чтобы люди на работе простаивали и не зарабатывали того, что они могут, если уж говорить о деньгах? Впрочем, замечу, что наши деньги святы. Ими мы труд человека оцениваем. Кому это позволено из-за своей безответственности, неумения работать или из-за чего угодно вообще снижать эту оценку, а? «Не выйдет!» Выйдет, товарищ Воловиков! В отношении людей надо быть просто честным. Не можешь чего-то сделать — скажи прямо, а не заедай людям жизнь. Стань на такую работу, которая тебе по плечу. А у нас некоторые руководители сидят не на месте. Когда их рублем стукнем как следует, они поймут, где их место.

— Это непосредственно ко мне относится? — перебил его Воловиков.

— Да, и к вам тоже.

— В таком случае мне здесь делать нечего, — поднявшись, выговорил Воловиков. — Но позволю себе сказать только, что и те, которых вы тут выдумываете себе, тоже имеют право на оценку своего труда рублем, как вы выражаетесь, и это свое право найдут как защитить.

— А именно?

— У нас, слава богу, есть закон на очень ретивых деятелей. До свидания.

Он поклонился всем и быстро пошел из кабинета.

— Чует кошка, чье мясо съела, — в напряженной тишине вдруг сказал Перстнев. — Ну, а нам работать надо. Давайте, товарищи, подтягивать завод.

«Уважение человека. Нет, товарищ Воловиков, врешь! — мысленно спорил Павел Васильевич с начальником производственного. — Я люблю людей! Люблю по-своему и вынесу ради них всё! Тебя я не люблю и таких, как ты, это верно. Не могу любить. И кричите, пишите, обвиняйте меня в неуважении к людям, в жестокости, в чем угодно, а я буду делать свое. Рабочий человек не скажет красиво, не нашумит попусту публично, но обидеть его я не дам вам. Вы работаете как попало, а рабочие из-за этого стоят по сменам без дела. Им не заработать можно, они смолчат, а вот если у Воловикова за это взять рубль, он начинает кричать — не уймешь. Чего только не наговорит. А я хочу, чтобы люди хорошо зарабатывали, жили в отличных квартирах, отдыхали в заводских домах отдыха бесплатно. И плевать мне на тебя, Воловиков, и твоя философия лени меня не пугает… Но как он вдруг взъелся! Куда делась корректность и прилизанность вся. А может, в нем и раньше это было, только я не видел?..»

Павел Васильевич посмотрел на начальника литейного. Взглядом он просил его высказаться, и Григорий Григорьевич поднялся и сказал:

— Я лично такого мнения, что можно возмущаться только тем, что несправедливо. Нечестностью можно возмущаться. А так любая, пусть еще более строгая мера добросовестного работника ничем не задевает. Ему как был почет и уважение, так и будет всегда. Зато приятно, когда беспорядку меньше. Обидно, знаете ли, бывает: работаешь, работаешь, а все у государства в прихлебателях. У нас ведь и фонда заводского настоящего нету, а все из-за того, что распоряжаться делом не умеем. Не доделал — ну поругают, может, а то и так сойдет. А оно как за вину рубликом стукнут — зашевелятся проворней. Есть, знаете, такие люди, что только бы себе. Остальное они только на словах понимают. А когда увидят, что плохая работа отражается на их благополучии, — понимать дело правильней станут. Вот и все. Мои литейщики, уверяю, будут рады этому приказу.

Он сел. И снова установилась тишина.

«Неужели я ошибся, неужели меня не понимают?» — встревоженно думал Павел Васильевич, вопросительно глядя то на одного, то на другого из сидевших, и не выдержал, спросил начальника шестого цеха:

— А ты что скажешь, Илья Ильич?

— Что я скажу? — спокойно поднявшись со стула и улыбаясь, ответил начальник шестого цеха. — Я скажу вот, что напрасно вы встревожены, Павел Васильевич. А Воловиков взорвался потому, что знает: деваться ему некуда, грешков за ним много. Вот что я думаю.

— Ну, коли так, — хорошо, давайте работать, — удовлетворенно заключил Павел Васильевич. — У меня всё.

Кабинет опустел. Павел Васильевич закурил, задумался. Он сидел, не замечая, что недокуренная папироса давно погасла. «Уважение человека, подтягивание гаек, штраф, хозяйчик…» В выражениях он не стесняется. Бьет без жалости… А собственно, чему я удивляюсь? Ведь наказывать думаю — благодарить за это не будут. А как этот Воловиков говорил однажды у меня на совещании: «Брак за счет бракоделов. Нечего церемониться…» Вот оно, его уважение людей, вот! С людьми церемониться нечего, церемониться надо только с ним. Он особенная личность, черт возьми. Ему цена другая. Да он и браку не делает. Он просто ничего не делает. Он говорит. Сколько развелось этих звонарей! А так ли уж их много? Просто они звонят часто, их и слышно больше…

Да, держать его на этой работе дальше нельзя, он просто мешал делу. Но Павел Васильевич знал, что Воловиков будет везде кричать: его сняли потому, что возражает директору, не ужился с директором, и то, что он говорил сегодня и до этого, было в тоне несогласия с Павлом Васильевичем и говорилось явно с целью представить дело как сведение личных счетов. Это было выгодно Воловикову. Павел Васильевич понимал, что иногда надо быть сдержанней, но не мог. Но пора было кончать с этой попусту отнимавшей время возней, дело не терпело больше. А там пусть как угодно истолковывают и что угодно думают…

Раздумья его прервала секретарша.

— Время приема, Павел Васильевич. Ждут уже.

— Вот как. Не заметил даже.

Она вышла и вернулась с первым из ожидавших приема. Это был рабочий лет двадцати пяти, невысокий, белобрысый. Он был в комбинезоне, кепку держал в руках.

— Здравствуйте, товарищ директор.

— Здравствуйте. Садитесь. Рассказывайте.

— Да как же, товарищ директор, — сев к столу, заговорил рабочий. — Что же это такое? Что я — капиталист, что ли, какой? Почему я должен платить?

— Простите, я вас не понимаю.

— Решение цехкома по его делу, — пояснила Софья Михайловна.

— А-а. Понятно. Вы допустили аварию станка, администрация отнесла ремонт за ваш счет, а цехком, куда вы обращались, поддержал это решение. Понятно.

— Поддержал, — насмешливо и раздраженно заговорил рабочий. — Да они все там собрались такие. Цехком. Да они пикнуть против начальника боятся.

— Не ври! — не выдержала Софья Михайловна.

— А ты чего суешься? Не с тобой говорю, не к тебе пришел. Иди и сиди, где тебе положено! — крикнул рабочий.

Софья Михайловна побледнела.

— Я бы попросил вас, молодой человек, вести себя прилично, — заметил Павел Васильевич. — Это — во-первых. А во-вторых, извиниться перед нею, она мать вам по возрасту и на заводе работала, когда вы еще под стол пешком ходили. Поняли?

— Ну извините. Я не учен всяким деликатесам.

— Не нукайте, — обрезал Павел Васильевич. — И неужели вам не стыдно так относиться к людям, к товарищам своим, а?

— Как они ко мне, так и я к ним.

— Кто у вас председатель цехкома?

— Минаев.

— Давно?

— Не знаю. До меня еще.

— Шестой год, — ответила Софья Михайловна.

— И он работает токарем вместе с вами. Так ведь? — в упор посмотрев на жалобщика, спросил Павел Васильевич.

— Знаете, так чего спрашивать?

— Я не спрашиваю, а говорю, что нельзя так думать о своих товарищах, о старших товарищах. Шестой год рабочие цеха доверяют Минаеву решать самые важные вопросы, каждодневно влияющие на их судьбы, а вы называете его негодяем.

— А-а, да ну вас. Я думал, вы разберетесь, а это я уже слыхивал. — Он махнул рукой, встал.

— Нет, погодите, — остановил его Павел Васильевич. — Посидите, мы вас слушали, выслушайте и нас.

— Минаев здесь? — спросил он Софью Михайловну.

— Здесь.

— Зови.

Седоусый, высокий, плечистый председатель цехкома вошел в кабинет спокойно и с достоинством. Поздоровался, сел.

— Объясните, пожалуйста, что у вас с товарищем, — кивнув на рабочего, попросил Павел Васильевич.

Минаев насмешливо посмотрел на посетителя и ответил:

— Мы сказали ему, что станки портить не позволим, вот и все.

— А что я их — нарочно порчу?

— Этого бы еще не хватало, — усмехнулся Минаев. — Молотком бы еще бил и ломал. Мы же с тобой по-всякому говорили и не раз говорили. Не следишь ты за станком, не бережешь его, уже не первая авария. Словом, не понимаешь — бить будем. Конечно, дело директора. Мы свое слово сказали. Может, и слишком резко, но, извини, иначе не можем.

— Я через мнение рабочего коллектива переступить не могу, — ответил Павел Васильевич, да и власти у меня такой нет. Подумайте, как вам дальше быть. Как встать рядом с товарищами, крепко подумайте. За вас это никто не решит.

— Значит, платить?

— Да, платить.

— А еще говорят — правда есть. Везде одно, — поднявшись, проговорил жалобщик.

Павел Васильевич хотел снова остановить его, он был встревожен и расстроен, что человек не понял его, но Минаев махнул рукой — не надо.

— Выходится. Вы не думайте, что мы его сразу стукнули. По-всякому говорили с ним. Не понял — пусть на себя пеняет. А что резко с ним, так и надо. Небось, если бы подойти к нему да рубаху на нем разорвать пополам — тоже бы закричал, ой как! А если станок не бережет — не мой, казенный, — так что же с ним делать? За поддержку спасибо, товарищ директор.

— Да не мне, а вам спасибо. Большое спасибо, — проговорил Павел Васильевич.

— У вас все ко мне?

— Все. Извините, что задержал. Вы ведь на смену пришли?

— Да, вечер работаю. А говорить друг другу спасибо нам, пожалуй, не стоит, — улыбнулся Минаев. — Дело общее, наше дело. Так что вот. В общем, до свидания.

Следующей была целая делегация — шесть человек.

— Что у вас, товарищи?

— Машин не дают, Павел Васильевич. Жилье себе строим, задержка из-за машин, не на чем возить материалы. Мы вот от каждого дома по человеку и пришли.

— Кто не дает?

— Заместитель ваш. Три раза ходили. А время-то сейчас погожее, только бы работать.

— Позовите его сюда.

— Познакомьтесь вот с товарищами, — сказал Павел Васильевич, когда вошел хозяйственник.

— Мы знакомы.

— И надоели друг другу. Так, что ли? Или они вам надоели?

— Но вы же знаете, Павел Васильевич, что с транспортом вот как, — хозяйственник провел себе по горлу пальцем. — И строителям надо помочь, сами говорите, и заводские перевозки, и столовая, и за город в выходной вези. Если бы можно было, разве бы я отказывал. Что мне — приятно, что ли?

— Не можно, а нужно. Им ведь тоже неприятно ходить. И время зря тратить некогда. Завтра дадите две машины. Этого хватит пока. Хватит, товарищи?

— Хватит. Только — чтобы постоянно работали.

— Конечно, а как же. Я виноват, с завтрашнего дня — постоянные две машины.

— В таком случае, Павел Васильевич, — нервничая, сказал хозяйственник, — я снимаю с себя ответственность за перевозки.

— Вот как! — удивился Павел Васильевич. — Даже так. Снимаю ответственность. Как пиджак: сам надел, сам снял.

— А что же делать? Я люблю говорить сразу и прямо, чтобы потом не было срывов в работе и обвинений. Не мог сделать, а скрыл. Не могу обеспечить, значит, не могу. Надо принимать меры заранее.

— Горячиться не к чему, — перебил его Павел Васильевич, — и обижаться тоже. Я знаю, что трудно, что машин в обрез, но знаю и другое — машины дать надо и дадим. И ответственность с вас никто не снимет. Авторитет ваш страдает — отказали, а директор дает. Ничего. Надо более внимательно относиться к своему авторитету, делом его беречь.

— А что, я плохо работаю? Да я…

— Знаю, знаю, — остановил его Павел Васильевич, — работаете вы что есть сил, и трудно вам. Но я был вчера в гараже, наблюдал. Шоферам выписывают путевки утром. Машин много. Пока ждут — по часу стоят. Разве это порядок? Пять машиносмен летит к черту. Сделайте так: пришел человек на работу — дело и документы уже ждут его. И вот вам лишние тонно-километры, как вы пишете в отчетах. Вот так. А за задержку строительства жилья своими силами мы с вами поговорим особо. Все у вас, товарищи?

— Все.

— Хоть бы при людях-то, Павел Васильевич, — оставшись, проговорил хозяйственник.

— Стыдно?

— Не доглядишь ведь всего. Неудобно, конечно.

— А им каково? Три раза у вас были, четвертый ведь раз приходят люди. Срам. До этого случая я лучше думал о вас. Идите, после поговорим. Не советую только еще раз доводить людей до такой крайности.

Хозяйственник пошел из кабинета красный, расстроенный. Павлу Васильевичу стало жаль его. У него была самая хлопотливая, самая тяжелая работа. С него больше всех требовали, его больше всех ругали. Ему было трудно, очень трудно. Ругали его и за дело, а иногда и зря. Порой не хватало просто потому, что не всегда и всего у нас еще хватает, а винили его. Он работал, может, больше других, больше других волновался, хотел, чтобы все было хорошо, но там, где труднее всего, не все бывает гладко. Незаметная, часто невидная работа хозяйственника была нелегка.

Софья Михайловна поняла его.

— Ничего, Павел Васильевич. Тут он виноват. Нельзя же так. Завод заводом, но ведь и это дело хорошее, помогать надо. Уперся на своем. Умней будет. Ждут ведь, Павел Васильевич.

— Да, просите, просите.

Вошла пожилая женщина-работница. Павел Васильевич усадил ее в кресло, сам сел рядом.

— Деньги вам, Мария Ивановна, выделены, можете получить, — сказал он, — и в сущности все вроде бы. Но я решил вас позвать, чтобы спросить, почему вы не пришли сами, товарищи за вас хлопочут?

— Я и у них этого не просила, и у вас ничего не прошу.

— Вот, вот. Поэтому и пригласил вас. Обижены вы чем-то и кем-то и эту обиду переносите на всех и на всё. На всю жизнь нашу обиделись.

— Да как же, товарищ директор, я тут работаю, муж работал, а как попросила помочь — и нет тебе. От ворот поворот. А у меня ведь трое их, ребят-то. Заболели. Завком помог раз, другой, с него хватит, а от завода — шиш. Что мне, легко просить было?

— Маша, — вмешалась Софья Михайловна, — ты помнишь, я тебе говорила: не наживет он у нас долго, да он и на людей-то не глядел. А ты на всех обижаешься. Мне и то обида от тебя.

— Это в чем же?

— Как в чем? А что ты обо мне думаешь? Что о товарищах думаешь? Разве директор не понимает, что ты о нем думаешь? Ты думаешь, что кто-то на тебя плюнул, так и всем наплевать, все такие — без души, без сердца. С кем ты нас сравниваешь?

— А что было? — спросил Павел Васильевич.

— Подала заявление — ни ответа, ни привета. Пошла сама. Некогда, говорит, мне. На это завком есть. Тут строительство заело, план не идет. Некогда. Я до слова запомнила все. Так и ушла.

— Строительство, план. А для кого строим, для чего работаем, ты бы и спросила хотя бы себя.

— Я всегда понимала это. Но вот как вышло. Растерялась в жизни, трудно было.

— А теперь как?

— Полегчало вроде. Чувствую — не одна…

— Ну, ну, а плакать зачем, — проговорил Павел Васильевич. — Раз хорошо, значит, хорошо.

Он растерянно оглянулся на секретаршу.

— Пойдем, Маша, пойдем, я тебя провожу, — взяв ее за плечи, проговорила Софья Михайловна, и они вышли.

Прием длился до шести, больше двух часов. Со всякими вопросами шли люди, и это радовало Павла Васильевича. В первые недели работы бывали один-два человека, а теперь несколько десятков ежедневно. Это отнимало немало времени, но он принимал всех. Многие вопросы могли быть решены без него, и как-то, жалея его, Софья Михайловна сказала, что будет отсылать некоторых посетителей к тем, кто должен был решить то или иное дело без директора. Павел Васильевич запретил это.

— Раз идут ко мне, значит, ниже не добились. Значит, кто-то не занимается своим делом. А это надо знать. Когда любой начальник будет решать сам, ко мне и ходить почти незачем будет, — ответил он.

— Вы не так меня поняли. Трудно ведь вам.

— Ничего, Софья Михайловна, сейчас трудно, потом легче будет.

* * *

Среди всех забот и дел он часто думал о Наде. Шел ли на работу или проходил заводским двором, — все время чувствовал себя в каком-то напряженно-тревожном ожидании встречи с ней. Он хотел этой встречи и почему-то боялся ее. Как подойти к ней, что сказать при встрече, как вести себя? И потом, какую найти причину для встречи? Ему казалось, что стоит ему пойти к ней, как все непременно увидят, почему он идет, и она поймет сразу, почему он пришел. Он робел, хотя сам себе никогда не признался бы в этом. Но желание увидеть ее наконец победило все его колебания, и он пошел к ней в цех. Сказал секретарше, по каким делам пошел, и сам себя старался убедить, что идет именно ради этих дел, но знал, что не дела звали его туда. «Вот и твой черед пришел, как ни вертелся, — подумал он. — И чего тут искать оправдания — бежишь, как безусый мальчишка».

Поговорил с Перстневым, с мастерами, с рабочими и пошел в диспетчерскую цеха. Надя была там. Увидев его, она встала, как-то странно — не то растерянно, не то испуганно — посмотрела на него и торопливо, но неизвестно зачем стала вдруг собирать разложенные на столе бумаги. Павел Васильевич не понимал, чем ее так встревожил его приход. И вдруг подумалось: «Неужели и она ждала этой встречи?» — И от этой мысли ему вдруг стало жарко. Расстегнув ворот рубашки, он молча смотрел на нее, не двигаясь с места.

— Садитесь, — пригласила она. — Не стоя же вам разбираться со мною.

Он сел на шаткую замасленную табуретку, все еще не понимая, что она просто раздражена его приходом.

— Вы опоздали, товарищ директор, я подписала акт, — сказала она, не глядя на него. — Так что успокойтесь.

«О чем она говорит?» — подумал он. Но в тоне ее чувствовалась какая-то обида и даже злость, и он понял, что ошибся в своей, так обрадовавшей его догадке.

— Собственно, нам говорить больше не о чем, — продолжала она. — Но должна вас порадовать: у вас отличные помощники. Можете на них положиться, не подведут.

— О ком вы говорите? — спросил он, задетый ее током и неожиданным, непонятным упреком, больше того, — насмешкой, которая слышалась в этих словах.

— Хм, о ком… — усмехнулась она. — Давайте не будем играть в прятки, товарищ директор. И, если хотите, я расскажу вам, что вы думаете и зачем шли сюда.

— Рассказывайте.

— Перстнев на собрании ИТР цеха зачитывал нам ваш приказ. Это приказ о материальной ответственности. Вы, я думаю, помните, что там написано и что вы говорили у себя в кабинете, повторяться не будем. Первой в цехе попала под этот приказ я. Сначала я отказалась подписать акт, потом пришлось. Люди стояли, я была в этом виновата, не скрою. Заплачу, возьмите. Вам доложили, что я отказываюсь, и вы пришли воспитывать меня. Не надо. Я понимаю все, как есть. Без красивых одежек. Впрочем, не думайте, я не удивляюсь ни вам, ни Перстневу. Я вас понимаю. Чтобы вас не избили, вы должны подстегивать других. Инстинкт самозащиты. Это естественно. Каждый обязан думать о себе. Как говорят, своя рубаха ближе к телу. Подстегнешь человека — он резвей шевелится. Проворней работает. И вам скажут: «Молодец! Вишь, как дело пошло!»

— Я не лихач и завод для меня не рысак, — поняв, в чем дело, ответил Павел Васильевич. — А вот вас, Надежда Ивановна, я, мне кажется, понимаю больше.

— Ну говорите, это интересно, — повернулась она к нему.

— Вы говорите все это от обиды. А я не за этим шел сюда… Впрочем, неважно, зачем я шел. И Перстнев, и я плохи, конечно, что требуем так строго, но при всем моем… В общем, как бы ни хотелось иногда, а исключения допустить нельзя никому.

Она удивленно и вопросительно смотрела на него и вдруг, видно поняв, опустила голову.

— Всегда вот так, все вы мужчины такие, — негромко сказала она. — И что вы все ко мне? Как мухи на мед.

Павел Васильевич покраснел, вконец растерялся и не знал, куда деться от стыда.

Резко встав с табуретки, он, не простившись, вышел из диспетчерской. «Поговорил… Встретились…» — с горечью думал он, размашисто шагая заводским двором.

* * *

Чтобы коллектив жил полнокровно, нужна четкая работа производственного отдела с его диспетчерской службой. Тут нужны люди очень знающие, авторитетные, деятельные. Таких качеств у Воловикова не было, и Павел Васильевич, во всех инстанциях согласовав вопрос о снятии его с этой работы, вздохнул облегченно.

Вечером к нему в кабинет зашел секретарь парткома Воронов. Павел Васильевич вышел из-за стола навстречу.

Невысокий, худощавый, полысевший уже Воронов был очень подвижен. Черные острые глаза его были внимательны и строги.

— Жалуются на вас, Павел Васильевич, — сказал он, глядя на директора снизу вверх. — Он был по плечо Павлу Васильевичу, и эта разница особенно замечалась, когда они стояли вот так, рядом.

— Кто?

— Не догадываетесь?

— Мне сейчас кое-кому приходится делать неприятности. Ни у кого не отнято право жаловаться.

— Приходится! А не хотелось бы?

— Очень бы не хотелось, — откровенно проговорил Павел Васильевич.

— И снимать Воловикова тоже не хотелось бы?

— Уж не думаешь ли ты, что я испытываю удовольствие от этого? — задетый и тоном, и словами Воронова, проговорил Павел Васильевич. — Да, и Воловикова не хотелось. Очень не хотелось. Я много раз беседовал с ним, шел к этому решению через свою душу, если хотите…

— А если мы не согласны с таким решением?

— Не согласны? — медленно переспросил Павел Васильевич, чувствуя, что кровь ударила в виски. — Это ваше право, согласиться или нет. Но я своего решения не изменю. Я уже говорил, что долго шел к нему, а уж если глазами своими, ушами… если сознаньем пришел, то всё, точка.

— Ну, а все-таки, — настаивал Воронов, — если мы не согласны? Тогда скажешь — или я, или Воловиков?

— Нет уж, простите, никаких «если» не будет. Я еще слишком мало сделал здесь, чтобы сказать себе, что ничего не могу сделать. Я буду драться за дело, которое мне поручено, и за себя тоже.

— Горячиться ни к чему, — спокойно проговорил Воронов, — Воловиков подал в партком заявление, и мы обязаны разобраться. У нас все в сборе, пойдем.

«Неужели он не понимает, не видит? — шагая за Вороновым, думал Павел Васильевич. — Неужели не поддержат?»

Члены парткома сидели рядом на диване и креслах, о чем-то переговариваясь, и кабинет, рассчитанный на многих людей, казался пустым. Павел Васильевич поздоровался со всеми и сел в сторонке, разглядывая вытертый тысячами ног ковер.

Пригласили Воловикова. Он вошел, как всегда, в шикарном костюме, надушенный и безупречно вежливый. И Павел Васильевич, взглянув на него, невольно обернулся туда, где сидели члены парткома и завкома. Они пришли прямо с работы, многие от станка, в спецовках. «Нет, эти люди не могут не понять меня, — подумал он. — Они не поймут и осудят меня только тогда, когда я поведу себя иначе. А этого не будет!»

— Ну что же, начнем, товарищи, — сказал Воронов, садясь за свой стол. — Я думаю, заявления товарища Воловикова зачитывать не будем, вы его все читали.

— Знаем, не надо.

— Товарищ Воловиков, вы хотите что-нибудь добавить к своему заявлению?

— О том, что я отстранен от работы из-за личных трений с директором и что директор желает снять с себя вину за срыв отгрузки станков, я подробно и конкретными примерами изложил в заявлении, — встав и глядя только на Воронова, начал Воловиков. — Хочу добавить только одно: директор неправильно смотрит и на людей, и на обстановку. Он ищет людей, которые мешают делу, а их нет. Да, нет, — повысил голос Воловиков, видя, что собравшиеся переглянулись. — А не лучше ли разобраться в деле по-настоящему? Тогда все будет выглядеть иначе. Дело не в нас только, а просто физически мы не всё можем. И надо это трезво учитывать. А не рвать друг другу волосы, как это у нас делается. Коллектив на заводе молодой наполовину, а скоро будет и больше чем наполовину, неопытный еще, неслаженный. Бывают и ошибки, и срывы. Надо учить людей, воспитывать их, а не пороть, извините, горячку. — Достав платок, Воловиков вытер лоб. — И потом — у нас имеется определенное количество оборудования, определенное количество людей, мы знаем, что может дать это оборудование и эти люди. Вот исходные данные. При составлении годового плана и утверждении его я высказывал эти соображения, но меня не поддержали. План увеличили, а условий нет. И вот результат: мы рвемся, мечемся попусту. Надо изжить многие «но», чтобы справиться с такой программой, на это надо направлять усилия, а не так вот… Я все силы отдаю заводу, и в том, что мы в последние два месяца выполнили такой тяжелый план, есть доля труда и того отдела, который я возглавлял… Это вот забывается почему-то… — Он снова вытер лоб и сел.

Не один раз, пока говорил Воловиков, Павел Васильевич порывался возразить ему, все кипело в нем, но Воронов движением руки останавливал его. И он сидел, плотно сжав губы.

— У вас всё? — спросил Воронов Воловикова.

— Да, пока всё.

— Вопросы у членов бюро к товарищу Воловикову будут? — обратился Воронов к членам парткома.

— У меня будет вопрос, — сказал один из рабочих, членов парткома, строго глядя на Воловикова. — Вопрос такой: у нас, в цехе сборки, часто бывают простои. За последнее время стало меньше, новый начальник — бой мужик, за горло берет кого следует, но все равно случается — стоим. Позавчера вот флянцев не было — стояли. Как вы это объясните?

— Насчет этого случая знаю. Забыли спустить заказ в цех, — ответил Воловиков, глядя на рабочего с каким-то интересом, словно спрашивая: «Чего же дельного можешь ты сказать?» — Халатность, конечно. Но меры я принимаю сразу. Если есть еще вопросы — пожалуйста, я отвечу.

— Здесь партийный комитет, товарищ Воловиков, — резко оборвал его Воронов. — И вести его вам никто не поручал. У тебя все, Василий Иванович?

— Нет, не всё, — с обидой на ту насмешку, которая прозвучала в словах Воловикова, ответил рабочий. — Я хочу знать вот о чем. Скажем, зашли вы, товарищ Воловиков, в цех и видите: все станки стоят. Подходите к нашему брату, рабочему, и спрашиваете: «Что же вы стоите»? А вам так это удивленно и отвечают: «Ах, извините, а станки-то мы и забыли включить» Как бы вы на это посмотрели, а?

Смешок прокатился по парткому.

— Ошибки, конечно, бывают, я не отрицаю. Кто не работает, тот и не ошибается, — смешавшись и не глядя ни на кого, проговорил Воловиков.

— Но плохо, когда вся работа состоит из беспрестанных ошибок, — не выдержав, заметил Павел Васильевич.

Строго посмотрев на него, Воронов сказал:

— Вы еще выскажетесь.

Павлу Васильевичу стало неловко.

— Может, я чего и не знаю, может, что и не так в моей работе… — как-то сразу сбившись, зачастил Воловиков. — Пожалуйста, подскажите. А насчет этого простоя или других — ведь не я один все делаю. Может, я спрашиваю мало… Но, пожалуйста, я назову виновных. Я людей знаю… Давайте примем меры, я не возражаю.

— Да, интересно, — как бы про себя проговорил секретарь парткома. — Интересно. Чего-то я вас не понимаю. Директору вы ставите в вину, что вроде он пытается свалить с себя вину на других, а сами готовы свалить вину на кого угодно. Не понимаю я вас. Ну, а вы что делали, если у вас кто-то не умеет работать или плохо относится к делу? Учили людей или отстранили от работы тех, кто не на месте, кому дело не по плечу или не по уму? Или сделали перестройку работы отдела в целом? Ну, что вы-то делали? Как вы боролись за улучшение работы, чем?

Воловиков молчал.

— Я думаю, послушаем директора, товарищи. Пусть он нам расскажет, что его заставило пойти на этот шаг.

— Пусть расскажет.

— Конечно, надо выслушать, ясней будет.

— Прошу, Павел Васильевич, — предложил Воронов.

Тот строгий порядок, который установился здесь и был обязательным для всех, понравился Павлу Васильевичу. Тут подчинялись одному начальнику — правде. Все здесь были равны в своем праве требовать ее, и только отступление от правды делало человека чужим. И то, что никому не позволялось выскакивать раньше времени ни со своим мнением, ни со своими замечаниями, особенно подчеркивало уважение к достоинству каждого человека. Если при разборе отношений двух или нескольких человек заранее отдается предпочтение кому-нибудь одному то справедливости искать нечего. И, когда секретарь парткома одернул Павла Васильевича, ему стало неловко, стыдно. Сердитый на себя, он встал, чтобы говорить сейчас.

— Товарищ Воловиков, — начал Павел Васильевич, — сказал, что мы попусту рвемся и мечемся, вместо того чтобы понять, что физически не все можем, и призывал, таким образом, все простить друг другу. Жить и работать в обстановке взаимной амнистии — вот его требование. Что же, это очень удобная жизненная платформа. Не драться, не искать ничего, не винить ни себя, ни других — пусть идет все, как идет, и будет, как есть. Чего рвать друг другу волосы, как он выражается. Ладно, давайте жить так — никого не трогать, ничего не шевелить. — Он говорил тихо и медленно, только губы слегка подрагивали. — Давайте возьмем карандаши и будем множить людей на станки, чтобы определить, по рецепту товарища Воловикова, на что мы способны. Я лично по арифметике всегда получал пятерки и науку эту люблю…

По мере того, как он говорил, волнение все сильней овладевало им, и он забывал, что всего минуту назад убеждал себя: надо быть сдержанней. Голос его звучал все резче и громче. Он подошел к столу, и, как бы поддерживая его речь, руки тоже начали по-своему говорить: они то сжимались в кулак, то протягивались вперед к тем, кому он говорил.

— Но она здесь не годится. Не к месту здесь арифметика. Я считаю, что ни станки, ни люди не годятся для этого. Уж если говорить об умножении, то надо множить всё на нашу организованность, на наше горение в деле, на наши с вами головы и сердца. Наш множитель может быть равен нулю и тысяче сразу. Вы ратуете за сведение его к нулю, к голой арифметике, и считаете, что на этом надо воспитывать коллектив. Все утрясется, уладится, притрется. Во всем нужны спокойствие и умеренность. Все надо делать не спеша, потихонечку да полегонечку. Такой примерно рецепт прописывают врачи душевнобольным. А мы пока здоровы и душевно, и физически, нам такие рецепты ни к чему. Зря вы только, товарищ Воловиков, круглите слова. «Забота о людях», «особенные условия», «направить усилия на воспитание, улучшать дело, а не бить людей зря»… В своей работе мне сейчас много приходится и говорить, и, не скрою, наказывать людей. И вот когда наблюдаешь за людьми и слушаешь их, то делается как-то неприятно подчас от некоторых речей и убеждений, как например, от ваших. Тычут пальцами на то, что у нас плохо, возмущаются плохим или, как вы сейчас, ищут оправдания своему безделию в каких-то особых условиях, в которых мы якобы находимся. И, конечно, сами они святы и ни в чем не виноваты. Один намек на их вину выводит таких людей из себя. Они оскорблены, они возмущаются. Так почему же в таком случае дело на заводе идет плохо? Условия? Ложь! Никаких условий, мешающих нам, нет. Зато есть попытка выдумать оправдание себе. Вы сказали, что коллектив у нас молодеет и скоро будет больше чем на половину молодежным. Правильно. Но зачем же сваливать все на молодость. Разве молодость — это наказание? Верно, что в молодости можно по неопытности совершить ошибки, но когда еще, в какое время человеческой жизни сделаешь больше, чем в молодости? Пытаются многое сваливать на трудности роста. Верно и это — трудности роста есть. Но все дело в том, как растить. Я убежден, что коллектив надо растить на больших делах, в кипении жизни, в строгой требовательности к себе и к каждому человеку, а не в обстановке всепрощения. Я не сказал ничего нового и, может быть, мне не стоило бы этого говорить, но я должен был ответить товарищу Воловикову. И высказать свою точку зрения на многие мнения и рассуждения. Теперь о вашем снятии с работы. Я вас опять не понимаю. Как это так: вы говорите, что душой рады, чтобы все было хорошо, а работаете — никуда не годится. Красивое слово вам нужно, чтобы спрятать свою лень, свое неумение. Чтобы просто сбить с толку. Иначе к чему весь этот словесный огород из красивых слов? «Уважение человека», «забота», «воспитание»… Ну, я, допустим, черствяк и во мне и в помине нет всех этих чувств. Допустим. Но как вы уважаете людей? Чем? Василий Иванович здесь привел только один пример, а ведь их не перечтешь. Планирование работы цехов поставлено из рук вон плохо, нет координации, и из-за этого простои, рвачка, нервотрепка. Это что же — все идет от уважения к людям, что ли? Я вас не люблю и по делам вашим, и по словам. Не люблю и не скрываю этого. Вы знаете мою слабость: иногда я бываю резок и горяч. И тут вы пытаетесь найти себе козырь. Поспорить со мной, поругаться, а потом написать в заявлении, что у нас с вами трения и директор действует из мести. Но предположим, что я вас люблю, уважаю, преклоняюсь даже перед вами. И все равно я ведь не могу сказать, что вы работаете хорошо. Как я скажу людям, которые простаивают без работы по вашей вине, что они не стоят, а работают? Кто мне поверит? А выгораживать себя или кого угодно просто нечестно перед коллективом. Нам не дано права выгораживать себя за счет других. Не выгораживаться надо, а работать. Вот этого вы и не понимаете. А жаль. Это вам самому нужно, а не мне. У меня всё, товарищи.

Его слушали очень внимательно, и, когда он кончил, некоторое время все молчали.

— Садитесь, Павел Васильевич, — наконец предложил Воронов.

— Ничего, я постою.

— Можно вопрос? — спросил один из членов парткома.

— Да, да, товарищи. Пожалуйста, вопросы, — спохватился секретарь парткома.

— А вот вы, товарищ директор, зная, что отдел работает плохо, чем помогли товарищу Воловикову?

— О том, что отдел работает плохо, мы много говорили с товарищем Воловиковым. Разговоры были всякие — и по душам, и в резкой форме. Мне все хотелось, чтобы он сам расшевелился. Ведь за любого из нас никто другой работать не будет. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. И чем дальше шло время, чем больше говорили с товарищем Воловиковым — все чаще приходила на память одна присказка. Бывало, в детстве мне дед рассказывал, когда я надоедал ему и надо было от меня отвязаться: «Шел я лесом, вижу — мост, на мосту ворона сохнет. Взял ворону я за хвост, положил ее под мост — пусть она помокнет… Шел я лесом, вижу — мост, под мостом ворона мокнет. Взял ворону я за хвост, положил ее на мост — пусть она посохнет…» И так хоть тысячу раз. Мы говорили одно и то же: плохо, надо работать вот так и вот так. А изменений нет ведь. Товарищ Воловиков командировался на другие заводы, где дело поставлено образцово, — посмотреть, поучиться. И опять ничего. Прогуляется, а дела снова нет. В свое время он жаловался на главного диспетчера: он-де все путает и ничего не делает. Старик уходил на пенсию, на него можно было сваливать все. Кстати, он был человеком прямым и говорил правду в глаза. Это не нравилось вам, Воловиков, и вы моими руками хотели ударить старика в конце его рабочей жизни. Не вышло. Но ладно, стал новый главный диспетчер, а ведь ничего не меняется, да и смениться не может. Виноват Воловиков, а не он. Не знаю, как еще помогать и чем. Допустить и дальше такую работу я не мог и не могу.

— Еще вопросы, товарищи? — спросил Воронов, когда Павел Васильевич кончил.

Вопросов больше не было.

— Тогда прошу выступать, — предложил он. — Вы, Василий Иванович, хотите?

— Да, я прошу слова. Я считаю неверным, что никто ни в чем не виноват. И директора в строгости обвинить, по-моему, нельзя. Решение директора считаю правильным. У меня всё.

Вторым высказал свое мнение председатель завкома.

— Что физически не все можем — это, товарищ Воловиков, верно. Но непосильного с нас и не спрашивают. И говорить о непосильности плана нечего. У нас еще штурмовщинка. В третью декаду половину плана делаем. Если так работать — еще декада, и план выполнен. А на что уходят еще десять дней? Куда они деваются? Скинем на всякие сверхурочные, на ненужную горячку пару дней. А где еще неделя? Что ее у нас отнимает? Такие работники, как вы, товарищ Воловиков! И нечего словолейством заниматься. Директор прав…

Такого мнения были все собравшиеся. Воронов только сказал в заключение:

— Мне нечего добавить. Я согласен с выступавшими.

Воловиков выбежал из кабинета. Разошлись и члены парткома и завкома. Павел Васильевич задержался. Когда остались вдвоем с Вороновым, спросил:

— А давеча у меня в кабинете ты что — проверкой занимался, что ли?

— Нет, просто знакомство. Мы ведь еще как следует не знакомы. Теперь познакомились.

— Черт ты, вот что, — покачав головой, рассмеялся Павел Васильевич.

— Ну не сердись, ладно, — примирительно сказал секретарь. — Сам тоже хочешь, наверное, получше знать людей. Пока всё верно. Но мой тебе совет: единоначалие — хорошо, мы это поддерживаем и ценим. Только смотри, есть еще единоличие в начальствовании. Это плохо. Не перепутай смотри. Характер у тебя горячий.

— Не перепутаю. Сам боюсь единоличником стать, — ответил Павел Васильевич и замолчал, растревоженный этим разговором.

— О чем задумался, Павел Васильевич? — спросил Воронов.

— Да так… В детстве я живал у своих родственников в деревне. Вспомнилось, как женщины очищали зерно перед помолом. Положат его в решето, прихлопывая руками, трясут, а потом кружат, кружат решето, и грязь просеивается, а покрупней которая — вылезет наверх. Ее соберут и выкинут. Видывал?

— Приходилось.

— Вот и жизнь наша так же поступает. Трясет, трясет нас в своем решете. — Он говорил задумчиво, как бы про себя и для себя только. Воронов слушал внимательно и с интересом.

— Стучит по нему, стучит властно, требовательно, и грязь вся собирается сверху, сбивается в кучку, бери ее и выкидывай: не жалей, не надо. Пусть останется одно чистое зерно. Оно пойдет в новый посев отобранным, и чище будет урожай. А полова руки сечет иногда, но надо ее брать и выкидывать. Да-а…

— Верно, Павел Васильевич, верно, — проговорил Воронов. — Только кто же это решето трясет? Мы трясем. И устанешь иногда, и кажется, что нет конца этой работе. А ведь будет конец, будет! А пока трясти и трясти надо, каждый день трясти… Ну пойдем, поглядим цеха вместе.

* * *

В один из выходных дней организовали выезд за город. Павел Васильевич поехал вместе с матерью на своей машине. Он любил эти выезды «в природу».

Место было выбрано чудесное. Река, а чуть в стороне березняк. Было приятно смотреть и слушать нарядную озорную молодежь. Хорошо со всеми спеть, померяться силами в плавании и просто поболтать о чем-нибудь.

Гуляя по берегу, он неожиданно наткнулся на Надю. Компания, царицей которой была она, держалась в сторонке. Слышался громкий смех: видимо, было весело. Павлу Васильевичу почему-то было неприятно это, такое поведение казалось неприличным, хотя никто, кроме него, не видел ничего дурного. На них посматривали даже с удовольствием. Павел Васильевич сел в сторонке у самой воды. Берег в этом месте был низкий, заросший густой травой, и, когда проходил пароход, прибрежная осока, потревоженная волнами, с шорохом кланялась берегам, чуть-чуть не доставая до цветов, глядевшихся в воду.

Он разделся и, подвинувшись к береговому обрывчику, свесил ноги, пробуя подошвами, какова вода. Теплая! И какое-то озорное, радостное чувство овладело им. Он с силой ударил ногами по воде, и брызги, сверкнув в ярких лучах солнца, полетели далеко, взрябив спокойную гладь воды. Он засмеялся и ударил снова, стараясь, чтобы брызги полетели еще дальше.

— Ой! Что вы! — вдруг услышал он испуганный голос и обернулся.

Надя спускалась с берега в воду, и он нечаянно брызнул на нее. Она была в купальнике, плотно обхватывавшем ее смуглое тело. Он впервые видел ее такой, и красота ее поразила его еще больше…

Осторожно войдя в воду по колени, она наклонилась и ладонями провела в стороны по воде, точно сгоняя с нее какой-то невидимый налет паутины. Косы упали с ее плеч и распушенными концами коснулись воды. Снова закинув их за спину, она распрямилась и сделала еще шаг в глубь реки, потом еще, с каждым новым шагом глубоко и как-то испуганно-радостно вздыхая от свежести воды. И при каждом шаге всё тело ее, сильное, стройное, ладное, молодое, чуточку вздрагивало, и лицо улыбалось, играя румянцем. Он не мог бы сказать, что больше всего привлекало его в ней. И эти косы, и эти сиявшие от сознания собственной красоты и силы и от предчувствия удовольствия глаза, и такие нежные, такие, видать, ловкие руки, и грудь, вздымавшаяся и опускавшаяся от глубоких и радостных вздохов…

Улыбаясь, он скользнул в воду на мягкое илистое дно и вдруг брызнул на нее полными ладонями. Она вскрикнула, обернулась, прижав к груди руки, точно желая оборониться этим, и замерла на мгновенье. Потом, вскрикнув: «Ах, вот вы как!», быстро наклонилась и тоже окатила его целыми пригоршнями воды. И они пошли окатывать друг друга, вспенивая воду и смеясь.

Надя брызгалась, наклоняясь за каждым разом, быстро, обеими руками кидая воду. Павел Васильевич, согнувшись, бросал на нее целый веер брызг, резко толкая ладонью по самой поверхности воды.

Отдуваясь, Надя выскочила на берег, а вода уже кипела от беготни и плескания купавшихся. Постояв немного, Надя снова вбежала в воду. Сильными рывками он подплыл к ней и крикнул окружавшим ее парням:

— А ну, молодежь, давай-ка поглядим, кто на что способен!

Несколько парней явно старались отличиться перед Надей. Они бросились вперегонки. Но Павел Васильевич был хорошим пловцом. Он легко вырвался вперед и был доволен. Забыл даже, что это мальчишество, то самое мальчишество, которое сам не любил в других. Он чувствовал одно: на него смотрит Надя.

Когда он выходил из воды, Надя сидела на берегу, обхватив руками колени, и внимательно смотрела на него.

— А ну, давайте со мной, — предложила она, вскочила и бросилась в воду. — Вы останьтесь, — крикнула она парням. — Я хочу одна.

На них смотрели с берега, и веселый гул катился по реке. Надя, часто выбрасывая руки и отфыркиваясь, то и дело вырывалась вперед.

Павел Васильевич устал, но уступать не хотел. Надя плавала отлично, и они то один, то другой вырывались вперед. Уже далеко от берега она крикнула:

— Давайте ноль-ноль, согласны?

— Согласен, — с облегчением выговорил Павел Васильевич, и они тихо поплыли обратно.

— Павел Васильевич, — вплотную подплыв к нему, заговорила девушка. — Я хочу вам сказать, что мне известны некоторые разновидности любовных прелюдий. Зачем вы разыгрываете их?

— Я ничего и никогда не разыгрываю, Надя, я…

— Конечно, любите, разве не так?

Пароход хлестнул их волной, и Павел Васильевич, не видевший и не слышавший ничего, хлебнул воды. Когда он вынырнул, Надя была уже в стороне.

— Погодите! — крикнул он. — Мне тяжело…

Она вернулась и с тревогой смотрела на него.

— Не тревожьтесь, — успокоил он ее. — Мне тяжело не от того, что нет сил плыть, а от ваших слов. Почему вы так говорите со мной?

— Я со всеми говорю откровенно.

— Значит, ваши слова выражают ваши твердые убеждения?

— А ваши разве нет?

— Я не всегда говорю только про свои убеждения, и потом, чтобы в чем-то убедиться, надо все хорошо взвесить и знать.

— А разве, и не взвесив, я ошиблась в ваших намерениях?

— Да, ошиблись!

— Павел Васильевич, дорогой мой, — усмехнулась она, — давайте я вам скажу все за вас?

— Попробуйте.

— Пожалуйста. Вы установили, что любите меня, верно?

— Это верно.

— Страдаете оттого, что я вас не понимаю, хотите близости, ну и всё прочее… Так ведь?

— Так. Только без всего прочего.

— Для чего же вам тогда надо все, вы ведь не мальчик уж, а я не девочка, Павел Васильевич. Надо называть вещи своими именами. Вы не молоды и не мне первой говорите — люблю. Уверяю вас, и мне не вы первый это говорите.

«Так вот оно что, — подумал Павел Васильевич, — все ее поведение — самооборона от повес».

— Надя, — очень серьезно, вложив в слова все свои чувства, всю душу, заговорил он. — Ты не верно поняла меня. Я не хочу тебе говорить про себя ничего, не ищу оправданий, я знаю себя, и мне тяжело слышать, что ты обо мне думаешь. Но одно я должен тебе сказать: я один и всю жизнь был один.

— Павел Васильевич, найдите мне мужчину, который вьется около девушки, чтобы он был женатым. Все холосты, все разлюбили или не любили вовсе своих жен. Все несчастны, и всем девушка эта обязательно даст счастье. Ведь так?

— Надя…

— Нас могут слышать, берег близко. Я дам вам свой рецепт. Вы ведь мне дали рецепт на работе. Давайте жить без этого. Надо немного: чуточку серьезности, и всё. До свиданья…

— Мама, — подойдя к машине, сказал он. — Поедем домой.

— Что ты, Паша! От такой-то благодати?..

— Поедем, мама, у меня дела.

* * *

На заводе теперь Павлу Васильевичу стало легче. Кое-кто из старых заводских начальников, вроде Воловикова, был снят с работы, некоторые сами перешли на другую работу и там работали неплохо. Бывает ведь: посадят человека — командуй! Ну он и командует, как умеет. Иной привыкает к своему положению и начинает считать, что он руководитель хоть куда! Но больше таких, которые где-то в глубине души сами сознают, что не место им в начальниках. С этими легче. Они теперь и сами были спокойней, и делу стало лучше.

Словом, перетряска была окончена. И хотя это отняло порядочно времени и еще больше нервов и сил душевных, но Павел Васильевич был доволен. Новые люди были в большинстве инженеры и техники, не год и не два работавшие на заводе. Народ, не просто знавший заводскую жизнь, не просто имевший практику руководства, пусть и на должностях меньших, но знавший отлично именно этот вот, свой, родной им завод. А это очень важно. У всякого коллектива есть свой характер, как говорят, свои навыки и привычки. Есть и хорошее и плохое. Надо это знать и учитывать. Поэтому всегда лучше иметь хозяином своего человека.

Когда Павла Васильевича направляли сюда директором, он говорил в управлении, что его тревожит только одно: новый он для завода человек, незнакомый и ему все незнакомо. И сейчас часто думал, что ошибки, которые допускал в отношении к людям и делу в целом, во многом зависели от этого. Как он ни тянул время, стараясь лучше узнать людей, но за месяц-два человека не узнаешь. А дело не ждало, надо было действовать. Теперь первый этап был пройден.

Строгие меры ответственности подтянули и руководителей непосредственно в цехах. Все это давало свой естественный результат. Простоев становилось меньше с каждым днем, и главное — на простой теперь смотрели уже как на большой промах в работе, а не как на что-то обычное. Конечно, много было еще и неурядиц, и неразберихи подчас, и нечеткости в работе. Новые руководители еще не вошли в дело как следует, не привыкли к своему положению, и потом — старые привычки в работе были живучи. Но главное все-таки было сделано. Если до этого одни из руководителей старались, чтобы директор или еще кто из начальства повыше как можно меньше видели и знали, а другие, наоборот, ничего не делали сами, не спросив разрешения и совета директора, фактически спихивали с себя ответственность, то теперь этого не стало. Вновь назначенные люди сами умели отвечать за себя.

А жизнь уже требовала новых дел. Теперь главным становились ученики, учеба молодых рабочих. Цехи росли, и сотни новых молодых людей, многие после десятилетки, приходили на завод учениками, чтобы потом стать хозяевами этих могучих цехов. Их надо было обучать рабочему делу. И как сегодня научишь, так через месяц, через два, через полгода, через год и дальше будет работать завод.

На старом предприятии ученика прикрепляют к мастеру, потом с группой таких учеников проводят теоретические занятия. Но здесь так было нельзя. На некоторые цеха приходилось уже столько учеников, что если дать каждому рабочему по двое, и то бы опытных людей не хватило. А это только толкучка, а не учеба. Были созданы так называемые учебные базы. Выделены станки, мастера, созданы группы, как в училищах, а теоретическую подготовку вели инженеры завода. Когда Павел Васильевич сказал на совещании, что каждый инженер должен взять шефство над группой учеников и вести там теоретический курс по своей специальности, кое-кто попытался «уехать на нетях»: нет времени, то, и другое, и третье. Он предполагал, что такие возражения могут быть, и уже готов был к ним. Встал и сказал, что сам берет группу учеников-кузнецов и будет преподавать в ней теоретический курс. Упиравшимся возражать больше было нечего, и теперь после рабочего дня он шел в цех и занимался с будущими кузнецами.

Времени у него было, как говорят, «под завязку». Часто целый день шли незаметные, подчас нудные, но необходимые дела, как, скажем, с литейным цехом. Там надо было провести ремонтные работы, кое-что заменить. Вроде дело небольшое. Но, когда он взялся за него, оказалось, что нет необходимых материалов. Заявки на них своевременно не подавали, и пришлось хлопотать звонить… Потом договариваться со строителями, все подготовить, чтобы не остановить цех, и так далее. И все это — время и время. И сейчас было немало таких дел, которые не могли решить без него ни начальники отделов, ни снабженцы, ни начальники цехов. Переписка с поставщиками и потребителями, совещания, финансовые дела и основная работа — с людьми, в цехах. А занятия надо провести как следует. Ученики теперь — народ грамотный, к ним кое с чем не придешь, и потом у него была группа, уже имевшая практический навык, народ дотошный. Дома он очень тщательно готовился к занятиям. И было приятно, что эти занятия давали знания не только его ученикам, но и ему самому. Он знакомился очень подробно с новой литературой по предмету и одновременно лучше узнавал людей, беседуя с ними как учитель.

* * *

Однажды Павел Васильевич приехал домой обедать. Мать всегда ждала его, приходил он или нет, но сегодня ее что-то не было дома. На столе лежала записка: «Если не управлюсь на рынке, так все готово, поешь».

Павел Васильевич растроганно улыбнулся материнским каракулям, поел и прилег на диван. Только задремал, как в дверях щелкнул замок — пришла мать. Она была не одна. Они еще не прижились как следует, и к ней никто не ходил. Павел Васильевич обрадовался, что у матери, видимо, нашлась подруга. «Повеселей ей будет. Глядишь, и сходит куда», — подумал он.

В кухне слышался разговор.

— Уж вот какое вам спасибо, вот какое спасибо, прямо и не знаю, — как всегда нараспев, говорила мать. — Думала, и не донесу.

— Вы так меня благодарите, Анна Семеновна, что мне, право, неудобно.

— Вы разве меня знаете? — удивилась мать.

— Знакомая говорила о вас. А вам разве неприятно это?

— Нет, нет, что вы! — уже суше и сдержанней ответила мать, и Павел Васильевич понял ее.

Находились и раньше люди, которые пробовали войти к ним в дом. Вот так же, вроде от души, помогут, с участием поговорят или еще что-нибудь, но за всем этим — ни души, ни участия, а своекорыстная мысль что-то иметь от такой дружбы.

Мать загремела посудой. Но новоявленная знакомая, видимо, не поняла или не хотела понять, что ее просят уйти.

— Не под года вам, Анна Семеновна, такие ноши. Видно, не бережет вас сын. Теперь ведь дети известно какие…

Павел Васильевич вспыхнул и сел на диване. «Какое ей до этого дело?» — сердясь, подумал он.

Как-то, год назад, он предложил матери взять домработницу, и она ответила: «И не говори лучше. Ты что? Или у меня руки отсохли? Или я барыня какая? Мы рабочие люди, сынок, и не обижай меня».

— На сына не жалуюсь, — отрезала мать. — Он меня не заставляет через силу делать. Тяжело — можно два раза сходить, день велик, а при деле жизнь легче.

— Так все вдвоем и живете?

— Как видите, — уже теряя терпение, резко ответила мать.

— А ведь он уж в годах у вас.

— Ну и что? Не могу, говорит, вполсилы работать и вполдуши жить. Его дело…

Павел Васильевич не выдержал и приоткрыл дверь, чтобы выйти, но посетительница уже прощалась:

— Ну, до свиданья, я пойду.

— Прощай, матушка.

Павел Васильевич увидел ее и вздрогнул. «Надина мать! Конечно. Такое сходство возможно только у матери с дочерью. Как же все это неловко вышло. Остановить? Неудобно. Как нехорошо получилось. Зачем она приходила? Неспроста. Неужели разведка? Неужели сказала матери?..»

— Что с тобой, сынок? — войдя, спросила мать.

— Так, мама, голова что-то…

Она положила на лоб ему руку и встревожилась.

— Ты горячий, господи! Да что же это такое?

Она засуетилась, забегала, растерянная, испуганная, с тревогой глядя на него.

Этот визит Надиной матери подал Павлу Васильевичу новую надежду. Он прогнал от себя мысль, что если бы у Нади была любовь, то была бы и вера в него. «Что ж, девушка, кроме любви, должна иметь еще и благоразумие. Она ведь не знает его хорошо, а жизнь имеет примеры того, как бывает осмеяна и растоптана самая нежная, самая чистая девичья любовь и искалечена сама жизнь. Она имеет право на эту осторожность, — думал он. — И, в сущности, можно ли ждать, чтобы нескольких встреч было достаточно? Главное — интересуется, значит, я ей не безразличен».

* * *

Вскоре вечером после занятий ребята пригласили его с собой в парк. Комсомольцы завода разбили его на окраине поселка (для этого заводу был выделен небольшой лесок, находившийся неподалеку). Он пошел. Ребята водили его по свежим дорожкам, около еще не достроенных павильонов, рассказывая, чего им не хватает и что как будет выглядеть, когда достроится. Они гордились своим комсомольским парком и привели сюда директора не зря: хотели, чтобы он увидел, как им надо помочь. Павел Васильевич понял это, хотя они и не говорили прямо.

— Ладно, ребята, я сделаю, что от меня требуется. Обязательно сделаю, — сказал он.

Потом все разбрелись по одному. Где-то слышался баян и шум танцев. Павел Васильевич пошел туда.

Старательно играл баянист, без устали кружились пары. Здесь еще фокстроты и вальсы не вытеснили кадриль, молодежь танцевала то и другое. Павел Васильевич с интересом смотрел этот старый и в каждой местности в чем-то своеобразный танец. Вдруг он увидел Надю. Вся точно налитая здоровьем, она поразила Павла Васильевича не только красотой лица и выразительностью глаз, но какой-то неотразимой прелестью всей своей фигуры. Крутые плечи, высокая грудь, стройные ноги, плавность и легкость движений — все было в ней необыкновенно изящно, мило ему. Он подошел к ней.

— Прошу вас, — проговорил он с легким поклоном и движением руки пригласил ее на танец.

Она смотрела в сторону и не отвечала. Растерянность отразилась на ее лице. Павел Васильевич повернулся и тоже растерялся — сбоку стоял высокий красавец-парень и приглашал ее.

— Извините, — проговорил поспешно Павел Васильевич и хотел уже отойти, как вдруг она протянула ему руку.

Они вошли в круг. Павел Васильевич чувствовал себя сначала неловко. Но она танцевала, угадывая каждое его движение, словно летала рядом с ним, и скоро он не видел уже ничего, кроме ее разгоряченного танцем лица.

После танца он проводил ее на место.

— Следующий танец ваш, — улыбнулась ему Надя.

Красивый парень снова подошел, но Надя снова отказала ему.

— В чем это вы не поладили? — спросил ее Павел Васильевич во время танца. — Если вам хочется только подшутить надо мной, то вы выбрали неподходящего человека для этого.

— А если не только пошутить, то неподходящему человеку не покажется это в тягость?

— Мне… я… простите, вы не так меня поняли.

— Не волнуйтесь, Павел Васильевич, повода для вашей ревности нет…

— На ревность надо иметь право, а я…

— Вечер сегодня какой-то особенный, — будто и не слыша его, снова заговорила Надя. И Павел Васильевич подумал про себя: «Какой я осел, нашел о чем говорить! В конце концов она танцует со мной, мне приятно это, и что еще нужно мне?»

— Да, вечер хорош, и всё здесь хорошо!

— Всё, всё? — спросила она.

Павел Васильевич промолчал.

Они танцевали, пока играл баянист. Проводить она не разрешила, ушла одна. Он долго смотрел ей вслед. Казалось, что только сейчас все чувства в нем всколыхнулись с какой-то небывалой силой.

Солнце давно уже село, но темноты не было. По мере того как угасал закат, все ярче вырисовывалась луна. У самого горизонта еще бледнела нежно-оранжевая полоска, а свет луны уже разлился над землей. Он не ласкал каждую травинку, не играл веселым блеском на воде, а скупо лился над землей. Все предметы в отдалении потеряли свои цвета, спрятали в тень привычные глазу формы. Свет не проникал сквозь листья деревьев, а лишь озарял одну сторону дерева, которая казалась больше белой, чем зеленой, другая сторона была однообразно серой. Белели крыши домов и обращенные к свету стены, белела пыльная дорога, поля и верхушки кустов, и, резко выделяясь на этом светлом фоне, в гущу хлебов и кустов уходил таинственный сумрак. И так покойно было на душе. Хотелось побыть одному.

«Может, она просто пошутила со мной сегодня, а я уж и сам себя не чую?» Но как бы ни было, а она первая дала ему это чувство радости, волнений и нежного преклонения перед женщиной, и, что бы ни произошло, он уже был благодарен ей.

Молодость у него прошла, как и у большинства его ровесников: в семнадцать он уже был солдатом, а в двадцать четыре пришел домой, отлично умея стрелять и совсем не умея работать. Самые счастливые годы юности остались там — в окопах, в боях. Солдатом он был хорошим. Враг унес у него отца и братьев, он видел страдания своего народа и воевал с беспощадной злостью. Вернулся замкнутым, суровым не по годам и полным решимости работать. Он видел сожженные города и деревни и знал, что надо засучить рукава. Пошел на завод учеником кузнеца. Здорово уставал. Не любил работать кое-как, да и молоты были не то что сейчас, работать на них потяжелее. Потом стал учиться в институте, заочно. К нему была внимательна молоденькая девушка Валечка. Слишком внимательна, чтобы он не понял, в чем дело. Сейчас он вспомнил, как приглашала его на танцы или в клуб. Хорошая была девушка и, говорят, хорошей стала женой… Но он не любил ее. Да и времени на гулянье не оставалось. Бывало, руки от усталости как собаки грызут, но надо было готовить зачет или очередную контрольную, садиться за учебники. Потом работа мастером. Работа незнакомая, ответственная. И снова — учеба, раздумья, тревоги. Потом начальником цеха, начальником производственного отдела, главным инженером… И все не хватало времени на себя. Да и не было еще такого чувства, как теперь…

Растревоженный, возбужденный и радостный, он долго бродил по полям.

* * *

Кончался последний месяц квартала, и Павел Васильевич несколько раз на дню спрашивал плановиков и экономистов, когда будет готов отчет. И, видно, не только его, а и плановиков, и экономистов, и многих других волновало это. Было уже восемь часов вечера, а оба отдела еще работали, хотя он не просил людей об этом.

В кабинет зашел Воронов.

— Ну как, не подсчитали еще?

— Сейчас должны принести, — ответил Павел Васильевич. — Садись, посиди.

И хотя оба знали, что план выполнен неплохо, но не терпелось узнать, в какой цифре всё выразится.

Павел Васильевич надеялся, что уже в этом квартале удастся и пополнить фонд завода, или, как его еще называют, директорский фонд, и часть денег выделить на премирование людей, чтобы эта победа стала настоящим общим праздником. Воронова волновало еще и другое. Он заботился о директоре. В райкоме было несколько жалоб на него. Нашлись люди, которые винили директора в избиении кадров, в нетерпимости к критике, в излишней строгости, в неправильных удержаниях из зарплаты ИТР и рабочих. Назревал неприятный разбор этих дел. И Воронов знал, что среди некоторых членов райкома есть мнение, что надо одернуть Павла Васильевича. Он просил решить этот вопрос в партийном порядке, поскольку позиция парткома одинакова со взглядами директора. Так было и сделано. Ему, секретарю парткома, указали, что он недосмотрел и не подсказал Павлу Васильевичу. Однако обвинения были отклонены. Не было фактов противозаконных или неправильных действий. И вот теперь ожидался результат. Как же в цифрах выразится то, над чем они работали? Как покажет жизнь правильность их действий? Надо, чтобы коллектив завода поверил в новое, а на всяких нытиков смотреть нечего. Кто ошибался — поймут сами, а кто не хочет понять — что же поделаешь.

Наконец отчет принесли.

— Да. Сто десять процентов. Всего три слова. Споры, неприятности, раздумья, поиски — все тут… — улыбнулся Павел Васильевич.

— Недоволен? — спросил Воронов.

— Многое еще не сделано, Николай Иванович. Словом, надо работать и работать. Я вот и подумал сейчас, с каким трудом нам дается каждая победа! Сколько сил на всё надо. Пройдет лет этак пять, и мы сами, может, удивимся теперешним нашим волнениям и тревогам. Завод будет давать в несколько раз больше машин, и мы тогда, наверное, подумаем: и чего было не работать? Много ли и делали, половину теперешнего. И забудется всё, сотрется временем.

— А мы с тобой постареем и вспомним при случае, что и поругивались, и спорили, — улыбнувшись, добавил Воронов. — Но мне кажется, что умный человек поймет нас даже через сто лет, а дурак и вообще мало чего понимает. Так что опасения напрасны.

— Ты меня не понял. Или я не сказал, что хотел. Я хотел сказать, что и то что мы поругиваемся, спорим, не спим иногда ночей — все это движет дело наше с такой силой, с такой скоростью, что мы уже на своем веку удивляемся сами и еще удивимся не раз тому, что сделали. А вроде поглядишь — и все кажется: плоховато, мало делаем. Ну что, скажем, за работа еще у нас?

— А-а, — усмехнулся Воронов, — вот ты о чем. На этот счет есть пословица: «под лежачий камень и вода не канет». Ну, а до работы мы жадные. Месяц закончили хорошо. Главное — двинуть дело вперед. Еще не двинули в полную силу, но уже столкнули с места. Теперь пойдет.

* * *

Уйдя в свои мысли и чувства, он как-то отошел от матери. А она нашла себе друзей. Мать любила цветы и умела за ними ухаживать. Здесь она стала ходить в детский парк и с ребятишками ухаживала за цветами. Сегодня она пригласила сходить туда Павла Васильевича.

— Пойдем со мной завтра, — сказала она, — отдохнешь хоть.

Когда на другой день они пришли в парк, он не мог да и не хотел скрыть свое восхищение.

— Хорошо ведь у нас, дяденька, да? — видно, тоже довольная, что гостю понравилось, спросила маленькая, румяненькая и кругленькая девочка, наверное, первоклассница.

— Хорошо! — ответил он, невольно потрогав свой колючий подбородок.

«Дяденька! Неужели уже дяденька!» — с грустью подумал он. А мать говорила:

— Красиво-то как, хорошо-то… Вот бы везде цветы были, цветы… — Она смутилась от этого своего признания и вопросительно посмотрела на сына. Он слушал с интересом и вниманием, и она успокоилась. — Помнишь, как у нас дома было красиво? А здесь еще мало этого…

— Руки, мама, до всего еще не доходят, но осенью будем и деревья сажать, и землю на газоны готовить…

— Ну вот и хорошо, — обрадовалась она, — надо делать красоту-то. С ней приятнее жить…

Они прошли в беседку, вспомнили прошлое, и Павел Васильевич удивился, как мать помнила все подробности его детства.

Тихий, грустный голос матери разбудил в нем воспоминания, и он отдался им. Он видел себя мальчишкой, часами шагающим за трактором по свежевспаханной борозде. Сверстникам давно уже надоело это, и он один. Предупрежденные матерью трактористы сначала будто не замечали его, но каждый раз, наверное, покоренные его терпением и страстью к машинам, сажали в конце концов на платформу трактора, и он готов был ночевать тут. А вечером мать, увидев запятнанную мазутом рубашку, еще утром безупречно чистую, выглаженную, опускала руки и говорила с отчаянием: «Ну что мне с тобой делать, что?!»

Обычно ему попадало, и, уже лежа в постели, он слышал, как отец говорил матери: «Ну, Анна, ведь это же дико — бить. Ведь ты же сама против такого воспитания. Надо внушить». — «Что же ты не внушишь?» — оправдывалась мать. Потом она подходила к его кровати и, думая, что сын спит, плакала и уже раскаивалась, что в горячке побила. А утром отец подзывал его и говорил: «Ну, так снова за то же? Нехорошо, Паша. У матери нас пятеро мужчин, поди-ка столько выстирай. Отдыху ведь ей нету. Я сам люблю машины и не запрещаю тебе, но надо поосторожнее». Павел обещал быть осторожным, он чувствовал свою вину, но, как только уходил в поле, забывал все и на завтра повторялось то же.

Вспомнилось ему, как всей семьей пили, бывало, на веранде чай, как однажды он заболел и все по очереди дежурили у его кровати… Да, была большая рабочая семья. И Павел Васильевич понимал грусть матери.

— А хорошая она, Пашенька? — неожиданно спросила мать.

— Кто? — сразу даже не понял он, потом покраснел весь.

— Ну ладно, ладно, — проговорила мать. — Знаю ведь, что если не по душе, так ты и не будешь ходить. — А потом спросила: — Глупая ведь я, сынок?

— Хорошая ты, мама.

* * *

В очередной выходной он пошел на рыбалку. Когда клев закончился, остался покупаться и побыть в одиночестве. С наслаждением окунулся в теплую воду и нырял, и плавал долго. Одевшись, сел на пень на высоком берегу, испытывая удовольствие от покоя, который получало его уставшее от плавания тело. На не скошенном еще лугу, наряженном в цветы всех красок, трещали кузнечики. Редкие березы вольно раскинули свои ветви и стояли не шелохнувшись. Недвижна была вода, и на ее светлую гладь с того берега уже надвигалась тень.

Вдруг чьи-то мягкие, горячие руки закрыли ему глаза. Он вздрогнул.

— Это вы, Надя? — проговорил он и обернулся. Она была в белой кофте и плотно сидящей легкой юбке, веселая, манящая.

— Боже, какой официальный тон! — проговорила она, отступив и смеясь глазами.

Он тоже встал.

— Я уже говорил вам, Надя, что если вы ищете предмет для шуток, то потрудитесь обратиться по другому адресу, — сухо проговорил он.

— Что вы, в чем дело? — удивленно и обиженно глядя на него, проговорила она. — Или я обидела вас чем?

— Извините, — проговорил он, испытывая неловкость, и, чувствуя, что робеет и — что еще хуже — краснеет, совсем растерялся.

Она повернулась к реке и попросила:

— Отвернитесь, я разденусь, жарко очень, надо выкупаться.

Он отошел и стал в сторонке, отметив про себя: «Какая скромность! Стесняется купаться при мне. А как она оказалась здесь? Искала меня? Конечно, искала… Дурак я, дурак, и чего выдумывал себе…»

Вдруг испуганный, захлебывающийся крик донесся до него:

— Тону, тону! Помогите…

Он подбежал к берегу и, увидев, как она барахталась руками, то показывалась на поверхности, то опять уходя под воду, прямо одетый кинулся в реку. Нади не было видно. Не на шутку перепугавшись, он нырнул и, когда всплыл, встревоженный и растерянный, увидел ее рядом. Она смеялась.

— Что, испугались? Ну, вот и выдали себя, а то — «найдите другой предмет!»

— Нехорошо так шутить, — отдуваясь и смеясь, ответил он.

— А разве хорошо отправить девушку одну в воду и сидеть в сторонке? Скучно ведь… Идите, повесьте сушиться брюки, а то домой не придете.

Он развесил мокрое верхнее белье и снова кинулся в реку. Они играли в пятнашки, резвясь и смеясь, нагоняли друг на друга волны и совсем посинели, когда вылезли на берег.

— Вы домой? — спросил он.

— Разве вам хочется, чтобы я ушла?

— Нет, что вы… я так, я…

Он шагнул к ней, но Надя отстранилась и побежала. Они бегали по лугу, радуясь этой игре. А когда он поймал ее, сели прямо в высокой пахучей траве.

— А знаешь, Паша, ты мне приснился сегодня, — доверчиво наклонившись к нему, проговорила она. — И я все говорила, говорила.

— Что же ты мне говорила, а?

— Что думала…

— А что ты думала?

— Я думала, как иногда бывает странно в жизни, верно ведь?

— И я сейчас думаю об этом, — признался он. — И думаю еще, что это очень хорошая странность…

— А ведь глупые мы, девушки?

— Почему же?

— А вот я сейчас с тобой и не знаю, может, ты живешь с другой, любишь другую, а я с тобой. Мне скучно здесь, Паша, — неожиданно закончила она и умолкла.

— И сейчас скучно?

— Нет, сейчас хорошо. Но это пройдет и, может, не вернется, а у меня снова одно и то же. Опять неуклюжие ухажеры с разговорами о любви и с интересами не дальше напильника или нотации за то, что что-то не сделано или не в срок сделано. Как все это надоело!

Он с удивлением посмотрел на нее.

— Чего же тебе хочется?

— Другой жизни, Паша.

— Да, — задумчиво проговорил он. — Не знаю, что тебе посоветовать, что сказать, я не испытывал таких чувств и не думал об этом.

Он посмотрел ей в лицо, и какая-то невесть почему всколыхнувшая его жалость к ней, и нежность, и восторг от ее близости охватили его. Он взял ее за плечи и молча притянул к себе. Она поняла его желание и, доверчиво прислонившись к нему, не сказала больше ни слова.

Павлу Васильевичу было хорошо сидеть с нею так вот рядом, и он тоже молчал. А река лениво плескалась внизу под крутым берегом. На другой день он пришел на танцы.

Звуки баяна, веселые голоса, смех уже вовсю звучали здесь, когда он подошел. Он сразу увидел ее. Она была не одна. Тот парень стоял рядом. Он что-то говорил ей, а она отрицательно качала головой. Вдруг он махнул рукой и пошел прочь не оглядываясь.

«Меня ждет», — радостно затрепетав, подумал Павел Васильевич. Стоял в отдалении, ожидая, пока тот уйдет, и любовался ею. Она сидела на скамейке, и освещенное луной лицо ее казалось ему особенно привлекательным. Что-то нежное было во всей ее фигуре, в чуточку приоткрытых губах. Захотелось подойти к ней, снова почувствовать ее рядом с собой. Он видел, как несколько парней приглашали ее на танец, но она не пошла.

Наконец он решился и подошел.

— Паша, — обрадовалась она и умолкла.

Он смотрел на нее и с не осознанной еще им самим ревностью искал в ней ответа на свои чувства. И на какое-то мгновение ему показалось, что ответа этого нет, что выражение радости — лишь настолько, чтобы не было отчуждения. Но она уже поднялась навстречу ему и спросила:

— Устал?

— Устал, — признался Павел Васильевич.

— И хочется тебе мучиться. Что за польза от этого?

— То есть как это, что за польза? — не понял он. — Я просто хочу работать.

— Ведь я тебе же лучше хочу. За всех душой не наболеешься.

— Нет, так нельзя, я так не могу, — проговорил он и замолк.

— Ну не сердись. Я ведь… Мне ведь тебя… — она не договорила, но он уже все ей простил.

Они отошли от танцующих и сели в аллее, в отдалении. Павел Васильевич чувствовал близость Нади, и ему вдруг стало жарко. А она, точно играя им, то подчинялась его, может, не слишком сдержанным порывам, то сердилась, и он просил у нее прощения. Он не замечал, что весь находился в ее власти. Вдруг, вырвавшись, она встала.

— Вы, Павел Васильевич, начинаете забываться. А если что думаете… — и убежала, не договорив.

Оставшись один, он спрашивал себя: «Что она скажет теперь обо мне? И люблю ли я? Чего я хочу от нее и от себя? Какие обязательства взял я в своей душе по отношению к ней, прежде чем вести себя так, как я вел? Но почему она позволяла мне все это? Она любит и доверяется мне. А я? Нет, нет, я недостоин ее».

Следующие дни он проводил один. Надо было решить, как быть дальше. Не успел оглянуться — и хоть женись. И то решимость брала перевес, то сомнение. Она ему нравилась. Кровь кипела в нем, когда он думал о ней. Но так вдруг! Так неожиданно. Но и в этом он не видел большого греха — любовь есть любовь. Сдерживало другое: не было в их отношениях той, если можно сказать, святости, которую он мечтал увидеть во всем этом. Все было как-то просто. В силу естественной потребности. Но он не мог сразу переломить себя. Сердце хотело другого. В нем жило представление о женщине — как о чем-то светлом и чистом, и он не мог вдруг расстаться с ним.

А разговоры о его отношениях с Надей уже шли по поселку. И как-то в обед мать снова спросила его:

— Полюбил, Пашенька?

— Не знаю, мама, ничего не знаю…

Она подошла к нему и тихо заговорила:

— Может, мои рассуждения покажутся тебе старомодными, моя молодость давно прошла, но пожила я на свете побольше твоего… Говорили раньше, что любовь слепа. Я понимаю это, и как ты хочешь, а я должна сказать. Начать не трудно, а как потом? И то ли это, что нужно тебе в жизни?.. Ни ругать, ни хвалить ее не буду. Но старики еще говорили: «Не лезь в воду, не знавши броду». Погоди, жизнь все проверит и скажет. Дай время на это.

— Но жизнь-то — ведь это тоже время. Все уходит.

— Последнее слово дано тебе, Паша. Я не неволю тебя ни в чем. Но зачем ловить время, надо искать счастье. Нашел — хорошо, я рада за тебя. Но нашел ли?

Сам он знал, что любит. То, что она предпочла его тому молодому красивому парню, говорило о том, что и она его любит. Чего же еще? Да пусть кто что хочет говорит — он любит и все!

* * *

Теперь они встречались почти ежедневно. Захваченный своим чувством, Павел Васильевич не замечал ничего, кроме своей любви к ней. Они гуляли по полям, сидели рядом где-нибудь в парке или в лесу, чтобы никто не тревожил их чувств, говорили о разных мелочах, огромное значение которых было понятно только им двоим. Во всяком случае, так именно казалось Павлу Васильевичу. Те трудности, заботы, тревоги, которые были на работе, воспринимались совсем иначе, чем раньше. Если раньше он жил только ими, то теперь вся жизнь, которая шла вокруг него, наполнялась каким-то новым светом, новым содержанием. Все, что он любил в этой жизни, казалось еще лучше, прекрасней, значимей. А что было плохо, чувствовалось еще острей.

На заводе входило в строй новое оборудование, новые участки и цеха. Как все сделать так, чтобы было по-настоящему хорошо? Чтобы и людям на каждом рабочем месте было легко и приятно работать, и дело шло как нужно? Приехала группа молодых инженеров и техников. Павел Васильевич знал, что сразу они не могут как следует организовать дело. Хотелось поставить на участки людей, жизненно опытных и отлично знающих практику дела. Но приехал инженер — давай ему место: он дипломирован. Получался разрыв между тем, что требовало дело сейчас вот, немедленно, и тем, что могли сделать люди, которые должны были его возглавить. Стать на путь официального решения вопроса он просто не мог. Он беседовал с каждым молодым инженером и техником, и, хотя многие соглашались с тем, что надо поработать сначала на рабочих местах, он слышал и прямую обиду, и скрытое недовольство. Вошло у нас, к сожалению, в обиход представление о том, что если кто получил диплом, то, значит, уже имеет право на командование людьми. Его уже с другими не равняй, другие уже не то, что он.

Начались жалобы. Жаловались везде, куда можно было жаловаться. Особенно же возмущались тем, что при направлении в цеха, к станкам, как у нас принято выражаться, не говорилось о сроках.

— Это будет зависеть от вас, — говорил Павел Васильевич каждому. — Как себя покажете. И потом — я не понимаю вашей обиды. Что же — вы представляете себе место у станка вроде наказания, которому обязательно надо установить срок?

— Но все-таки. Ведь нас же не для этого учили.

— А для чего?

— Но это… Ведь вы же прекрасно понимаете, для чего!

— Я, конечно, понимаю. Жаль, что вы немножко не так понимаете. Вас учили работать. Вот мы и хотим посмотреть, что вы умеете, как умеете. И чтобы вы сами поняли это. Ну и познакомиться с вами получше.

И хотя многие уходили вроде согласившись, а другие кричали и грозили «пойти выше», — и те и другие — добрая половина приехавших — были обижены и несогласны.

Сотни молодых рабочих и учеников, завтрашних рабочих, тоже требовали заботы и внимания. Тут тоже получалась неувязка. Если молодые специалисты возмущались тем, что их не ставили мастерами и начальниками, то молодые рабочие были недовольны, когда им назначали недостаточно опытного мастера или начальника.

Все эти вопросы волновали, конечно, не только Павла Васильевича, они в первую очередь волновали заводскую молодежь. И вот в заводском клубе было созвано молодежное собрание с повесткой дня: «Место молодого человека в жизни». Перед тем как вывесить объявление, к директору зашел Воронов.

— Тебя просят прийти, Павел Васильевич, — сказал он. — Вопросы к тебе есть у молодежи. Когда можешь?

— Ты чего-то удивляешь меня, — обиделся Павел Васильевич. — Может, еще спросишь: когда вам будет угодно, товарищ Соколов? Когда нужно, тогда и приду.

— Значит, приходи послезавтра.

В афишах было написано: «На вопросы отвечает директор завода». И надо сказать, что не доклад на эту тему, а именно то, что директор ответит на волновавшие каждого молодого человека вопросы, привлекло в клуб такое количество молодых людей, что зал был полон. Павел Васильевич сидел на сцене, в президиуме собрания, и, как и все, наверное, в зале, с мыслью «когда он наконец кончит» слушал доклад молодого лектора. Лектор говорил неплохо, говорил о том, что, безусловно, было верно: и о том, что коммунизм строить молодым, и о том, как увлекательна профессия рабочего, и о том, что писали о труде великие люди, с каким уважением народ относится к труженикам, как ценит и бережет их наше государство, и о многом, многом еще. Говорил долго. И чем дальше, тем шумней становилось в зале, и председательствующий чаще призывал к тишине. Но тишины не было. Люди переговаривались, сидели, повернувшись друг к другу и даже совсем отвернувшись от сцены. Лектор вытирал лоб, старался перекричать этот шум, но ничего не выходило. Павел Васильевич понимал его состояние, чувствовал его обиду на слушателей и растерянность даже от того, что доклад, к которому он, видно, тщательно готовился, просто не слушают, но помочь ему ничем не мог. Он встал, вышел из-за стола и крикнул:

— Тише, товарищи! Давайте вести себя как положено!

Голос его прогремел по залу, услышался всеми, даже в фойе, и шум стал глохнуть. Но, глядя на сидевших теперь в молчании людей, Павел Васильевич видел, что они как наказание отбывают. Вздыхали, писали какие-то записки друг другу или глядели скучными глазами. Слова лектора висли в пустоте.

«Да кончай ты, черт бы тебя побрал!» — уже сердясь, думал Павел Васильевич. — Неужели не видишь, что не слушают тебя?» Да и нечего было слушать. Все вычитано, услышано по радио или у других докладчиков, но не пережито самим и, главное, не вынесено из той жизни, которая была вот тут, вот сейчас. А в зале сидел народ грамотный, все тоже читали газеты и тоже слушали радио, и все, о чем говорил докладчик, им было прекрасно известно.

Наконец доклад кончился, и все облегченно вздохнули. В перерыве Павел Васильевич спросил секретаря комсомольской организации:

— Зачем был этот доклад?

— Но ведь надо же проводить доклады. А как их проведешь? Видите, как относятся. Вот и поработай.

— Да, трудно, конечно, трудно, — улыбнулся Павел Васильевич. — Не слушают, это я видел. Но скажи мне откровенно: сам ты слушал? Самому тебе все это ново и незнакомо, что ли?

Секретарь смутился.

— Зашел бы хоть, поговорили бы. Может, что и придумалось бы. А так ведь отучишь людей, и на то, что действительно интересно, не затащишь потом.

— Да как-то всё… — замялся секретарь.

— Говори уж, брат, прямо: не хотелось ко мне заходить. Что, мол, он скажет? Направить работу на выполнение и перевыполнение плана, организовать легкую кавалерию. Или что-нибудь еще в том же духе. Но это тоже не ново. А вот так зажечь людей — это да! Чтобы и доклады слушали, и в кружках участвовали, и на субботники охотней шли.

Секретарь смолчал.

— Может, и верно, я не дам рецепта, но ведь, может быть, и мой совет пригодится.

— Спасибо. Буду заходить. Думал, у вас и так дела жуть сколько каждый день, — ответил секретарь.

— У меня здесь моего дела нет. Есть общее наше дело, и я хочу его делать вместе со всеми вами, а не один. Так что приходи в любое время.

Раздался звонок. Все пошли в зал. Секретарь что-то ответил ему, но в шуме и толкотне Павел Васильевич не расслышал. Да и мысли сразу сосредоточились на другом — как он сумеет выступить перед молодежью? Будут ли его слушать? Донесет ли до всех то, что было в его душе? Заставит ли задуматься и по-новому посмотреть на жизнь и на завод и на себя в этой жизни? Хоть чуть, хоть немного всколыхнутся ли сердца от его слов?

Он вышел к переносной трибуне перед шумящим, еще не угомонившимся после перерыва залом и остановился. Он редко выступал, всего раза два, с производственным и техническим докладами, и не знал, как себя вести. Откуда-то из передних рядов услышал приглушенный шепоток:

— Вот кто двинет, так двинет!

И другой — насмешливый, с издевкой:

— Ему бы молотом бить, а не за столом сидеть.

Это задело Павла Васильевича, и он, забыв все, сказал:

— А я и молотом бил!

Он хотел сказать еще, что интересно было бы узнать, что ты, молодой человек, можешь, кроме как держать ложку и хлебать ею отцовский суп, но не сказал. После его слов вдруг стало как-то удивительно тихо. И эта неожиданная тишина и сотни вопросительных и удивленных глаз и лиц, враз обращенных к нему, лишили его речи. Он не понял еще в чем дело, но почувствовал, что все чем-то удивлены и озадачены и это общее удивление вызвал он.

Быстро оглядев себя, он не нашел ничего неприличного или неряшливого в своей одежде и оглянулся к президиуму, как бы спрашивая, в чем дело? Но там тоже растерянно и удивленно смотрели на него, и Павел Васильевич совсем смешался.

Все это продолжалось минуту, не больше, но вот в этой тишине откуда-то с задних рядов донесся шепот:

— «Он пьяный!»

И этот шепот, услышанный всеми, взорвал напряженную тишину. Зал загудел, задвигался, закричал. Ошеломленный Павел Васильевич не понимал, что произошло, не слышал слов обиды и негодования, только один голос сразу дошел до него:

— Пошли, чего тут делать! Пьяные советы нам не нужны!

Павел Васильевич поднял голову и замер. Он понял: здесь тоже шла своя борьба. Здесь тоже сталкивались разные взгляды, чувства и понятия. Надо было и здесь быть умелым бойцом, а он пришел с одним желанием доказать свою правду, уверенный, что если он в этом убежден, то и все непременно, просто и тихо выслушав его, убедятся в этом. А надо было еще уметь убедить. Но уже одно то, что сейчас он почувствовал обстановку борьбы здесь, пусть совсем нетрудной и даже не борьбы, а просто спора, столкновения своих взглядов с чьими-то другими, сразу насторожило его и сделало строже, собранней и серьезней.

Он вышел из-за переносной трибунки на средину сцены и стал рядом с Вороновым, сопровождаемый общим недоверчивым вниманием.

— Товарищи, — начал он, прямо и открыто глядя на сидящих перед ним людей, — кто-то здесь сказал, что я не на месте. Мне советовали лучше пойти бить молотом, чем сидеть в директорском кабинете. Что ж, правда, что я был кузнецом. А вот оратором не бывал еще. Итак вот не приходилось себя чувствовать… Ну да ладно. Скажу только, что пришел к вам и как директор, и как человек, недавно еще бивший молотом. Думаю, что пригодится и то и другое.

— А кто это сказал? — раздался чей-то возмущенный голос. — Кто?

Зал загудел. Но никто не поднялся с места, не признался, да и ждать этого было нечего.

— Тихо, товарищи, — крикнул Воронов, — не спрашивайте, такие люди блудливы, как кошки, а трусливы, как зайцы. Начнем разговор.

Взволнованный зал не утихал, и председательствующий, видя, что звонок не помогает, повысил голос — почти закричал:

— Вот тут есть вопросы в письменной форме, начнем с них. А там у кого еще будут — прошу присылать или спрашивать с места.

Выйдя из-за стола, он подошел к Павлу Васильевичу и передал записки. Принимая их, Павел Васильевич обернулся и встретился взглядом с Вороновым. Секретарь подбадривающе и дружелюбно смотрел на него, как бы говоря: «Ну смотри, Васильич, не подкачай!»

Павел Васильевич прошел к трибуне и в установившейся тишине прочел:

«Почему нас не ставят работать по специальности и отчего смотрят на нас с предубеждением и недоверием? Мы учились, чтобы отдать все силы избранному делу, а нас отталкивают от него. Если мы еще не имеем практических навыков, то их наживают на том деле, которое предстоит делать, а не на другом месте и не на другой работе».

— Так. Ясно, — откладывая записку, сказал Павел Васильевич и спросил: — Кто это писал?

Тишина. Ни один человек не шелохнулся.

— Странно, — проговорил Павел Васильевич, — человек обижается на то, что его не ставят мастером или начальником, и трусит ответить, что это его записка, его точка зрения, его убеждение. Простите меня, но наш народ, а конкретно наш рабочий человек и все мы с вами не любим трусов. Ну допустим, автор записки стал начальником или мастером. Что дальше? Когда надо будет постоять за своих людей или за свое дело, он — ни бе ни ме. Какой же это руководитель? А мы ведь смотрим на все только с этой стороны. Вот вам первый мотив, почему мы не ставим молодых специалистов к руководству сразу.

В средних рядах произошло какое-то движение. Павел Васильевич посмотрел туда и увидел, как подбадриваемый товарищами немного помялся в нерешительности молодой техник (он помнил его), потом встал и сказал:

— Это я написал.

— Ну вот, это другое дело, — улыбнулся Павел Васильевич.

— Но я не трус. Кому угодно скажу, что думаю, если будет надо. — Техник покраснел от обиды и оттого, что все смотрели на него, говорил с запалом, вызывающе, чуть подавшись всем корпусом вперед. — Я от всех сказал, потому и не ответил сразу. Раз все, так все. Все так думают, только молчат, а я не трушу, как другие…

Но эта-то его запальчивость и весь немного растрепанный вид как-то противоречили его словам. И вдруг какая-то девушка хихикнула, потом еще одна, и зал грохнул смехом. Смех этот, как дождь в пыльный день смывает налет грязи с зелени, точно смыл то состояние натянутости и напряжения, которое еще чувствовали все. И всем стало свободней и легче. Павел Васильевич, повеселев сразу, крикнул:

— Ну всё, друзья, всё! Хватит! Ему и так попало. А ведь он молодец! Честное слово, молодец! — повторил он. — Я видел, как его соседи мялись и жались и, в сущности, направили на него наш смех, а сами хоть и не показались, но выглядят куда смешней его. Ну да ладно. Теперь о записке. Записка очень серьезная и откровенная. А это очень важно.

Смех стихал, и Павел Васильевич проговорил уже серьезно и вдумчиво:

— Буду отвечать на каждый вопрос отдельно. Тут их два. Первый: «Почему нас не ставят работать по специальности?» Этот вопрос идет от совершенного незнания своей специальности. — И, повышая голос, так как послышался шепот несогласных, он продолжал: — Да, именно так, и я утверждаю это! Вы не знаете своей специальности, иначе бы и не задавали этого вопроса. Вас ставят на рабочие места к станкам, а не мастерами или инженерами сразу, и вы заявляете в своей записке, что это вас ничему не учит, Надо учиться на такой работе, которая вам предстоит. И есть еще один вопрос: о недоверии и предубеждении к вам. Вы не знаете той работы, которая вам предстоит, а если не знаете, то мы и не можем вам ничего доверить. Предубеждения к вам нет — это идет от вашей обиды. Вот вроде так, официально, и все, но я хотел бы поговорить с вами по душам и пошире немного. Если есть желание, то я поговорю.

— Давайте говорите.

— Слушаем.

— Просим.

— Ну, раз так, я буду говорить о нашей с вами жизни, — начал Павел Васильевич. — О том времени, которое мы переживаем на заводе, и о своих мыслях тоже. Я ваш руководитель, товарищи. Вы с меня спрашиваете и будете спрашивать за все. Я должен сделать то, что вы все от меня ждете. Иначе на кой черт я вам нужен! И мне очень хочется сделать так, чтобы заслужить ваше спасибо. Но как это сделать? Давайте обсудим и разберемся во всем как следует. Вы только входите в рабочую семью, только начинаете жизнь. Я знаю это волнующее, полное тревог и раздумий время. И так тебе хочется, чтобы все у тебя вышло хорошо, как следует, чтобы жизнь сложилась счастливо. А работа играет в этом очень важную, если не сказать главную, роль. У некоторых из вас, так сказать, свои представления о том, какие для каждого лично должны быть созданы условия в этой жизни. Есть прямые обиды и требования: дайте мне вот то-то и то-то. Не дав ничего нам, старшим своим товарищам, они уже требуют уплаты какого-то долга. Нет, друзья мои, так не пойдет! — резко взмахнув рукой, точно отбрасывая от себя что-то, отрубил Павел Васильевич и подошел к краю сцены.

В тишине зала четко прозвучали его грузные шаги. Он остановился, сопровождаемый сотнями взглядов, внимательно всматривался в зал. И сразу почувствовал какую-то настороженность к себе. На некоторых лицах замечалась усмешка. Но большинство людей могли или выразить ему бурную поддержку или шумное несогласие. Они еще просто не поняли его и ждали.

— Я говорю это не всем вам, — продолжал он, — а тем, кто неизвестно откуда нахватался представлений о том, что ему все должны. Их немного, но они есть. Я буду говорить о наших молодых, недавно приехавших инженерах и техниках. Одни из них говорят о своей обиде прямо, другие и не говорят, но, может, обижаются в глубине души, что мы их не ставим мастерами, начальниками смен и так далее. Всем предлагаем идти сначала на рабочие места. И не говорим, на какое время. «Как же, мол, это так: я имею диплом, в бумаге написано, что я мастер — и меня не ставят, куда должно. Неверно. Глупо далее. Зачем же меня учили тогда?» Я знаю, что так думают эти товарищи. А ведь от этого попахивает мещанством. «Без бумажки я букашка, а с бумажкой человек», — говорили когда-то. Что такое мастер? Друзья мои, вспомните, с каким уважением ваши родители говорят и говорили: мастер делал! И вы сами знаете и наверняка в своей жизни много раз говорили с гордостью, ну, скажем, отдавая шить себе костюм: мастеру отдал! Заплатил дороже, но отдал мастеру, а не просто портному. И маляр ли, токарь ли, сталевар ли пользуются заслуженным авторитетом только тогда, когда они не просто маляры, токари и сталевары, а мастера своего дела. И выше оценки нет. Это звание не выдается, его никто не в состоянии выдать, его перед людьми заслужить надо.

Он остановился, пробежал по рядам взглядом, как бы спрашивая: «Неужели это кому-то неясно?» — и, прижав ладони к груди, продолжал тихо, но взволнованно и страстно:

— Неужели всерьез можно думать, что в любом самом образцовом учебном заведении можно сразу группе людей выдать звание — мастера́? Выдают только документ о том, что человек имеет определенную сумму знаний. Это необходимо, это очень важно, но отсюда еще ой как далек и труден путь до подлинного мастерства! Все зависит тут от самого человека. От его труда, от его способностей. А нам сейчас нужны настоящие мастера, своими руками и разумом постигшие все тонкости мастерства в той или иной специальности. Иначе мы будем не в состоянии пустить завод хорошо и умело, на полную мощность. И еще об одной очень важной стороне вопроса. Есть мнение, что если кто после десятилетки не поступил учиться, то вроде и жизнь пошла насмарку, и вообще незачем было учиться десять лет, чтобы стать к станку, как говорят. А здесь сидит большинство людей, после десятилетки пришедших на завод, и, наверное, кое-кто так думает. Не будем говорить, как иногда: рабочая гордость; великое звание — рабочий… Почетно быть рабочим. Но любому человеку свойственно желать большего. И желание стать мастером свято и благородно. Этим же гордиться можно и нужно! И вот получается, по мысли некоторых молодых людей, что раз он не в институте или не в техникуме, значит эта дорога к званию мастера для него уже чуть ли не закрыта. Я не буду ссылаться на то, что можно учиться и работать. Это всем великолепно известно. Давайте только поговорим о пути к мастерству. Таких путей у нас два. Один через учебное заведение, другой через завод. И я утверждаю, что оба равны по значению. Давайте рассудим так: у вас десятилетка, среднее образование. Вы стали на заводе мастером своего дела, заслужили это звание перед людьми. Какая разница между вами и дипломантом из техникума? Никакой. У того и другого среднее образование. А у нас пожилые рабочие очень многие учатся в школе и кончают десятилетку. Вам повезло, вы ее кончили молодыми, а им не пришлось: война многим помешала. Они вот теперь учатся. И в техникумах учатся, и в институтах. И вот теперь я спрошу вас, молодые люди, вас, кто пошел на рабочие места: как нам поступить? Кого поставить мастером? Опытного в своем деле рабочего, получившего образование в заочной школе или только получающего его, или ваших дипломированных сверстников? Кто больше поможет, лучше научит? Тот, кто знает с расстояния, как работает станок, агрегат, или кто еще и в цех входит с опаской, как бы не испачкать брюки? Кто вам лучше посоветует, кого вы больше можете уважать?

Зал колыхнулся. Люди задвигались на своих местах, и, точно ветер, пролетел над людьми горячий, взволнованный шепот. Его поняли. Он увидел это по одобрительным улыбкам на лицах и продолжал уже успокоенный и довольный:

— Я говорил и говорю еще раз дипломированным товарищам: поработайте, заслужите авторитет мастерством, отношением к делу, к людям — и хоть через месяц поставим. Все зависит от вас. А завод ведь — это не просто место, где вам должны предоставить должность по бумажке. Мы о другом думаем и другим живем. Нам сейчас надо пустить новые мощности. Козырять грамотностью не стоит. Надо видеть, что пришло новое время, назрели дополнительные требования. У нас, я вижу и знаю, молодым дипломантам не под силу еще работа мастерами. Опыта мало. Мы должны учить и воспитывать и потому предлагаем конкретный путь, определенные нужные и нам всем, и каждому молодому человеку условия воспитания.

Он повернулся к президиуму:

— Я бы попросил проголосовать, чтобы узнать, как молодежь думает. Может, я не прав? Ведь у станков, у молотов, в литейном работать не мне…

Председатель встал и спросил:

— Как, товарищи? Проголосуем?

Гул пошел по залу. Кричали все, и трудно было понять что-нибудь. Еле удалось успокоить. Но когда поставили вопрос — «кто за предложение директора?», — взметнулся лес рук.

— Ну вот, значит, договорились, — довольный этой горячей поддержкой, проговорил Павел Васильевич. — Так и будет. А вам, друзья мои, дипломированной молодежи, надо понять существо своей специальности. Как это можно всерьез требовать места мастера, не имея, скажем, высшего рабочего разряда в той специальности, в которой вы будете руководить людьми? Что вы будете делать? Наряды подписывать? Так это кто угодно может. Ваша специальность только еще вырисовывается. Один бочок еще показался. И обижаться не надо. А так что же получается? Получил бумажку, место, зарплату — и делай все как-нибудь. Умею — ладно и не умею — ладно. Деньги платят. И такое ведь бывает. Учиться надо, и учиться делу и головой, и руками, и сердцем! Еще вопросы.

— А там еще записки есть, — напомнил председательствующий.

— Простите, — проговорил Павел Васильевич и взял вторую записку.

«Мне хочется учиться, — прочел он, — а в институт я не попала. Работать и учиться трудно. Я овладею специальностью, а дальше как? Только будешь мастером, а потом, может, семья будет. Вот тебе и всё».

Павел Васильевич глянул в зал, и сразу в передних рядах встала девушка.

— Это я писала, — проговорила она и села.

— Замуж захотела! — крикнул кто-то из парней.

Зал грянул взрывом смеха.

Павел Васильевич смотрел на покрасневшую, растерянную девушку, и ему казалось, что где-то встречался с нею. Эти густые русые волосы, вившиеся у висков, и беленькая кофточка с короткими рукавами были ему знакомы. Конечно же, это с нею он говорил на субботнике.

— Зубоскалить прошу выйти! — резко крикнул он. — Здесь нет для этого причин!

И зал, уже послушный ему, стих.

— Вопрос жизненный и серьезный, — уже тише продолжал он. — Не знаю, как это будет сделано, но раз в жизни он назрел, то меры будут приняты. У нас ведь так всегда бывает. А она права. У нас есть такие случаи: человек прямо чудодей в своем деле, а технических знаний не хватает. Без этого ведь тоже не мастер, скажем. Надо учиться. А как? Двое детей, скажем, у человека. Их надо и проводить в школу или в садик, и встретить, и накормить, и другое прочее. Когда же за книгой сидеть? Здесь мы у себя решаем так: из трех участков, положенных мастеру по расписанию, сделать два, а мастеров иметь три. Таким образом каждый будет иметь два дня свободных, чтобы сидеть с книгами.

— Это не положено! — крикнули с мест.

— Положено делать все, что полезно, хорошо и правильно. Думаю, что так будет правильно пока. А там что-нибудь и вообще измениться может.

Вопросов было много. Спрашивали и о тумбочках в общежитии, и о том, откроется ли филиал института при заводе, и о спортивном инвентаре, и о многом еще.

* * *

Расходились поздно. Павел Васильевич шел с Вороновым освещенной улицей поселка и молчал. Молчал и секретарь. Оба были довольны.

Неожиданно Павел Васильевич увидел Надю. Она ждала его на перекрестке улиц. Он сейчас же подошел, встревоженный.

— Что-нибудь случилось? — спросил сразу, еще не здороваясь.

— Нет. Я слушала тебя.

— Вот как! — удивился он. — А я не видел тебя.

— Ну, тебе было не до этого.

— Да, это правда, — признался он. — А вот Николай Иванович. Познакомьтесь.

— Мы знакомы. В одном цехе работали.

— Ну тогда пошли.

— Да нет уж, мне сворачивать пора, — проговорил Воронов. — До свиданья.

— Прямо извелась вся за тебя, — проговорила Надя, когда они остались вдвоем. — И обида даже взяла.

— Обида? Это на что же? — удивился Павел Васильевич.

— На тебя, конечно. Гордости в тебе мало, вот что. Над тобой смеются, а ты с ними готов в обнимку пойти. И вообще ты — директор, и не обязательно с каждым объясняться.

— Ну, в этом ты не права. В данном случае я знаю одну гордость — это гордость за дело моих рук и моего ума. Претензий же у меня к этой молодежи нет. И обижаться не на что. Они пришли в клуб с болью своих душ, со своими думами. Почему бы и в обнимку с ними не пройти? Не понимаю. Я просто доволен.

— Странный ты. Ну что это тебе дает? Переживания? Ты хозяин здесь. Сказал — и точка. Не разрешения же у них просить на каждый шаг.

— Пойми, Надя, что я не хозяин. Завод и мой, и твой, и каждого рабочего. Это аксиома, это фраза, скажешь ты. Пусть будет так. Но ничего нельзя сделать, если люди бунтуют в душе против твоих действий. Надо, чтобы поняли, поддержали, стали рядом, а не придавливать их.

— Ну, и ты убежден, что те, кого не ставишь на должности, после твоего разговора в клубе станут с тобою рядом? — усмехнулась она.

— Я хотел, чтобы они поняли, как надо жить. А там, может, и встанут. И я верю, что встанут. По крайней мере, на свое место на работе встанут. А это тоже чего-то стоит. Да и речь не о них только, а обо всех шла.

— Опять все, — вздохнула она. — А я о тебе говорю. Стоит на сцене, как ошпаренный. А мне, думаешь…

Она не договорила, но он уже простил ей все. Она любила его и думала о нем, ну, а слово… Главное все-таки чувство. За него можно простить многое.

Они шли засыпа́вшим поселком, не выбирая улиц, потому что им надо было просто быть вдвоем, а не прийти куда-то. Улица кончилась. Впереди было поле. Прошли немного дорогой и свернули в сторону к логу, который угадывался по кустам ивняка, поднимавшимся над рожью. Это был неглубокий, заросший только по краям полевой ложок. Они часто бывали здесь. Удобно было сидеть рядом на крутых склонах, свесив ноги, как на стуле. Защищенное рожью, это место было не измято, не вытоптано, как многие другие рядом с поселком. Главное же — сюда как будто никто не ходил.

Павел Васильевич скинул пиджак, постелил его на склоне прямо в россыпи колокольчиков, и они сели. Ветер шумел во ржи и трепал верхушки кустов, а здесь было, как всегда, покойно, ни одна былинка не колыхалась.

— Надя, — тихо проговорил Павел Васильевич.

Она повернулась к нему. Он обнял ее и стал целовать ее милое лицо, ее глаза, щеки.

— Не надо, не надо… — слабо просила она, но не обижалась и не уходила. Она точно дразнила его, и он весь находился во власти неудержимого влечения к ней. И уже не помнил себя. А она играла им, как хотела. И игра эта нравилась ей. Наслаждаясь своею властью над ним, она давала ему время почувствовать, что без ее желания нельзя делать ничего, и только потом снова подпускала его к себе. Павла Васильевича волновала, трогала, радовала и печалила эта ее игра, в зависимости от того, в каком положении он в ней оказывался. Он любил…

— Пора домой, — неожиданно сказала Надя.

— Почему? — и удивился, и огорчился Павел Васильевич. — Еще рано.

— А погляди-ка, уже три часа утра.

Действительно, было три часа. Павел Васильевич не заметил времени. А Надя неожиданно зевнула.

— Спать хочется, — призналась она. — На работу скоро.

— Да, да, — отвечал Павел Васильевич, пораженный тем, что сейчас, после этой незаметно пролетевшей ночи, такой взволнованной и радостной для него, она так неожиданно откровенно зевает. Но она положила ему на плечи руки и, улыбнувшись, сказала:

— И тебе ведь спать пора, мать, наверное, заждалась… Завтра встретимся.

— Конечно, конечно, — согласился он.

— И еще я тебе хочу кое-что сказать, Паша.

— Говори.

— У меня послезавтра день рождения, придешь?

— Неудобно, Надя.

— Почему? — удивилась она.

— Не обижайся. Я не потому, что стесняюсь тебя или еще что, но твоя мать, другие люди… Не знаю… Мне просто неловко.

— Ну вот еще. Я хочу, чтобы ты пришел! — требовательно и капризно сказала она. — Я этого хочу! Если любишь — придешь. — И, повернувшись, пошла прочь.

Он догнал ее, просил не сердиться и обещал прийти обязательно.

* * *

И он пришел.

Она ждала его у ворот. По деревянной лестнице поднялись на второй этаж. Надя открыла дверь, обшитую оборванным дерматином, и они очутились в просторной, но запущенной прихожей, из которой две двери вели в комнаты и одна, открытая, в кухню — тоже просторную и тоже грязную.

Заметив, что Павел Васильевич окинул все помещение быстрым взглядом, Надя пояснила:

— Никак не можем собраться с деньгами, чтобы привести все в порядок — я ведь одна работаю.

— А сами? — невольно вырвалось у Павла Васильевича.

Она с удивлением посмотрела на него.

— Сами? — переспросила она. — Как это — сами? Такую работу?

— У меня мама всегда белила сама. Но, извини меня, я просто так, к слову…

— Пойдем к маме.

— Можно, я покурю и с тобой наедине побуду хоть немножко?.. Потом и пойдем.

— Кури. А я на кухню — посмотрю, не забыла ли чего. Такая, знаешь, суматоха.

Павел Васильевич закурил и хотел присесть на сундук, но проверить, чиста ли эта обитая крест-накрест железом крышка огромного сундука, было неловко, а сесть так он не решался: какое-то неприятное чувство сдержало его. Он курил стоя.

Вдруг еле различимый, но все же понятный разговор из-за двери заставил его насторожиться. Один из голосов показался знакомым. «Кто же это? — подумал он. — Воловиков? Конечно, он. Приятная компания. Неужели Надя не знала? Но, собственно, какое ей дело до наших отношений».

— И везет же людям! — услышал Павел Васильевич голос Воловикова. — И не старый ведь еще, а директор такого завода.

— Ну, а вы как с работой? — спросил женский голос.

— Плохо. Предлагают все ерунду какую-то. А я ведь работал… знаете! Доверяли. Всё забывают, всё. Потому, что людей жалею, душа такая. А он — нет, шею любому свернет, но дорогу себе откроет. Сейчас только такие и живут. Уж вы насчет меня как-нибудь…

«Мерзость, гадость какая! За этим меня сюда звали, что ли?» — подумал Павел Васильевич.

— Ну, уж вы зря так-то… — возразил женский голос. — Надя знает, кого выбирать, и прошу вас быть уважительней к ее чувству.

— Извините, извините, Лидия Григорьевна. Я ведь ничего особенного и не сказал. То есть я не хотел сказать… Удачлив он — вот что я хотел сказать, а это очень хорошо. И Надя, конечно, молодец. И я попрошу вас уж как-нибудь… В знак старой дружбы…

Первым желанием Павла Васильевича было уйти. «Но хорош же я буду: зашел, покурил, хлопнул дверью и ушел. Надя ведь ничего не слышала, не знает. Неизвестно, как бы она восприняла это. Он, наверное, гость матери, а не ее. Что же я обижу ее, и за что?» — рассуждал он, комкая в пальцах недокуренную горящую папиросу.

Обернулся, ища куда бы бросить окурок, и увидел, что Надя стоит в дверях кухни и вопросительно смотрит на него.

— Что с тобой, Паша?

— Ничего, ничего… Папироса такая… горечь одна.

Она подошла к нему и улыбнулась:

— И не знаешь, куда девать? Эх ты! Давай я брошу в ведро.

— Ну что ты, я сам…

— Да уж молчи… Где так… а тут оробел. Стесняешься?

«Нет, она, конечно, ничего не знает. И черт с ними со всеми!» — думал он, глядя на нее.

Надя за руку повела Павла Васильевича в комнату.

— Мама, Павел Васильевич пришел к нам, — открыв дверь, сказала она, — и стесняется заходить.

Посередине широкой с двумя окнами комнаты стоял старинный, на точеных ножках стол — накрытый, готовый к встрече гостей. Кроме него, было много разных вещей старинной работы. Перед окнами — рояль.

Рядом на стульях сидели Воловиков в темно-синем костюме и мать Нади в бордовом шелковом платье. Она выглядела очень молодо. Сходство матери с дочерью было удивительным. Можно было подумать, что это сестры. «И надо же так сохранить себя до сорока лет!» — удивился Павел Васильевич. Воловиков растерянно глянул на него. Прежней уверенности не было на его лице, и лоск этого лица как-то поблек, морщинки бороздили недавно еще гладкие щеки. Павел Васильевич прочел немой вопрос: «Не слышал ли?»

Некоторое время все молчали. Павел Васильевич стоял в дверях. Пройти в комнату его не пригласили. Он растерянно обернулся к Наде, спрашивая взглядом: «Как это понимать?» И увидел, как она вспыхнула. Она не смутилась, а была рассержена: «Не могли встретить как следует!» — точно говорил ее взгляд.

— Ну что же мы с тобой встали, — справившись с собой, улыбнулась она. — Познакомьтесь — это мама, а Василий Ильич — старый друг нашей семьи. Да проходи, проходи же… — И она легонько подтолкнула его вперед.

Павел Васильевич поклонился, осторожно пожал руку Лидии Григорьевны, поздоровался с Воловиковым.

— Не ожидали так рано… Так неожиданно… Даже, верите ли, неловко за Себя. Уж извините. Такая радость… Вот тебе, Василий Ильич, и прогнозы твои. Только что говорил: «Работа, дела, некогда ему…» Пожалуйста… — говорила Лидия Григорьевна, желая скрасить неловкость от встречи.

— Мама?! — прервала Надя. И в этом возгласе была и просьба, и обращение, и вопрос. Все затихли. — Знаете что, давайте выпьем за именинницу, — обращаясь ко всем, продолжала она, — пока никого нет. Павел Васильевич говорит, что наедине лучше. Верно ведь, Павел Васильевич? — И, с озорством глянув на него, рассмеялась.

Он смутился. А Надя подошла к столу, взяла бутылку вина. Налила себе и матери по стопке, мужчинам — по стакану.

— Что вы, что вы! — испугался Павел Васильевич.

— Павел Васильевич, — с улыбкой глядя на него, Надя подняла свою стопку. — Это за то, что мне сегодня двадцать четыре года.

Все подняли стаканы и стопки.

— Вы что же, и выпить за меня не хотите? — обиделась она, видя, что Павел Васильевич не решается. — Ну-ка, давайте. Не мне же первой!

И он выпил.

— Вот это хорошо! Вот это разговор! — воскликнул Воловиков и тоже выпил.

— Павел Васильевич, не стесняйтесь. Кушайте, тут ведь все свои. Да садитесь вот сюда… — проговорила Надя и пододвинула ему закуски.

Она села рядом с ним оживленная, веселая, в легком пышном платье. От ее близости и от выпитого вина Павлу Васильевичу стало приятно. «Да черт с ними со всеми и со всем», — думал он, с удовольствием закусывая всем, что предлагали Надя и Лидия Григорьевна. Он не заметил, как довольные Воловиков и Лидия Григорьевна переглянулись с Надей и она ответила улыбкой: «Надо знать, как с ним обходиться».

Павлу Васильевичу все казалось хорошо, просто. Только отяжелели руки и чуточку кружилась голова.

— Хорошо закусил! — откровенно сказал он. — Теперь надо закурить. С вашего разрешения, я выйду, — обратился он к Лидии Григорьевне.

— Да что вы, что вы, Павел Васильевич, курите здесь! — захлопотала она около него. — Честное слово, иногда приятно ощущать запах папирос. Чувствуешь — мужчина в доме. Пересаживайтесь сюда, здесь удобней. — И она усадила его на диван рядом с Воловиковым, ставя перед ними на столик пепельницу. — Вот теперь и остальных можно ждать, — добавила она, рассмеявшись. — Надя у меня молодец.

— Я, Павел Васильевич, рад за вас, — заговорил Воловиков с обычной своей любезностью, куря и с улыбкой поглядывая на него. Вино на Воловикова не действовало, он только чуть-чуть порозовел.

— Ну, очень приятно, — сразу насторожился Павел Васильевич.

— Я понимаю, понимаю, — с примирительной расположенностью, тихо и доверчиво продолжал Воловиков. — Наши прежние отношения создали такую стенку между нами… Ваше отчуждение не обижает меня, оно естественно. Всегда ведь лучше откровенность, чем притворство.

— Конечно.

— И я со всей откровенностью должен сказать, что в драке между нами вы были правы.

— А вам не кажется, что между нами драки-то никакой и не было? — обернувшись к Воловикову, спросил Павел Васильевич. «Откровенность, откровенность… — про себя усмехнулся он, — знаю я твою откровенность, слышал. Но давай, давай пой. Репетиция кончилась, начинается действие…»

— Тем лучше, и очень хорошо, — по-своему поняв его, обрадовался Воловиков. — Я ведь тоже не злопамятен. Хотел только быть открытым до конца.

— До конца? — встретившись с ним взглядом переспросил Павел Васильевич.

— До конца.

— Ну что же, до конца, так до конца, говорите.

— Меня как-то все совесть мучает. Ошибался, горячился. А зря. И хочется мне снова на завод, хочется. Тянет туда. Если бы можно, я бы просил вас…

«Вот оно что, — подумал Павел Васильевич. — А впрочем, чем черт не шутит…»

— Значит, поняли все, как нужно?

— Понял, Павел Васильевич, — приложив руку к сердцу, ответил Воловиков, — до конца все передумал и понял.

— Хорошо. Если спор или драка, как вы говорите, научили вас чему-то, это хорошо. Приходите, поговорим в парткоме, в завкоме. Я думаю, возражений не будет. Только не понимаю, зачем такая подготовка к этому разговору, да и место неподходящее, — пожав плечами, сказал он и посмотрел на Надю.

— Ну, Павел Васильевич, — обиделась Надя, — вы, право, сегодня не на ту ногу встали. Не могу же я разговоры по рецепту заказывать. Василий Ильич ничего особенного не сказал. Может, ему надобно прийти на работу?

— Извини, Наденька, видимо, я действительно встал не на ту ногу, — проговорил он виновато.

— Простите, Павел Васильевич, но всего один вопрос, и я молчу. Я понимаю вас. Сам бывал в таком положении… Что вы можете мне предложить? Это ведь моя жизнь. Я думаю, вы понимаете меня?

— Зачем столько извинений! Конечно, понимаю. Тяжело вам. Но ведь я один ничего не решаю и ответа конкретного не дам. Дело ведь о жизни человеческой — надо посоветоваться.

— Но ваше слово будет не последним?

— Мое слово… я считаю, что работу мастера в цехе вам можно поручить. И забудем, что было. Я доволен, что…

— Вы серьезно, Павел Васильевич? — меняясь в лице, перебил Воловиков.

Павел Васильевич считал, что только цех, рабочая среда исправят Воловикова, и его вспышка была обидной.

— Простите, я вас не понимаю. Вы же сейчас говорили, что всё поняли, что вас тянет на завод, а не на какое-то место на заводе. Это вещи разные. Надо было прямо и говорить.

— Вы поняли, что сейчас мне можно дать тряпку и заставить станок вытирать?! Да когда вам доверяли только поковки на подогрев носить, я был уже инженером. Понятно? — закричал Воловиков. — Чин стал. Что хочу, то и ворочу! А я-то полагал, что с вами можно говорить как с порядочным, интеллигентным человеком.

— Василий Ильич, Павел Васильевич, что это такое? — вмешалась Надя. — Именины же у меня, а вы ссоритесь. Работа, завод… Я прошу: забудьте это на сегодняшний вечер.

— Эх, Воловиков, Воловиков! — вздохнув, сказал Павел Васильевич. — Сколько в вас злости… Но запомните одно: если бы я и договорился с вами, лучше бы для вас не было. Уважайте работу — и наплевать на меня. Все ведь очень просто.

— Ясно, чего проще. Дали работу — и вваливай. Какую — это неважно, — съязвил Воловиков. — Мне и без вас это предлагали.

— А все, что вы говорили мне, нужно вам, чтобы получить чин повыше и оклад побольше? Деньги вам нужны, а не завод, чин, а не работа. Вы правы, со мной об этом говорить бесполезно.

— Ну, мама, — воскликнула Надя, — иди сюда, разними их. Они меня просто не уважают. — И, с укоризной посмотрев на Павла Васильевича, добавила: — Ведь вы же пришли не настроение мне портить. Я думала… Я другого ждала.

— Молчу, Наденька, молчу, — ответил Павел Васильевич, — и, поверь мне, я не хотел этого. Я хочу только радости тебе и сегодня, и… всегда…

— Гостей встречай, Надя, — входя, проговорила Лидия Григорьевна. — Да что у вас тут произошло? Раскраснелись оба.

— Они уже помирились. Верно ведь? — спросила Надя Воловикова.

— Помирились, и мирней нас никого не может быть. Мы уже друзья… — в сердцах ответил Воловиков.

— Молчу, молчу… — повторил Павел Васильевич.

Вошли три девушки. Подкрашенные, подвитые, в узких юбках. Они шумно, наперебой поздоровались и, так же оживленно поздравив именинницу, вручили Наде по подарку.

Только теперь Павел Васильевич вспомнил про свой подарок. Вернее, он помнил о нем все время, пока шел сюда, думал, как лучше вручить его, но вышло как-то нескладно. Упустил момент. Сейчас он встал и уже шагнул к Наде, но пришли новые гости: несколько парней в клетчатых на выпуск рубашках без пояса и с широкой прорезью на боках — крик последней моды, несколько немолодых интеллигентных пар, один даже с артистической бабочкой, несколько человек, одетых скромно и со вкусом. Наконец настало время, когда некого уже было ждать, и Павел Васильевич подошел к Наде.

— А это от меня, — смущенно проговорил он, отдавая свой подарок — маленькую изящную коробочку.

Он стоял перед ней и не видел, что все обернулись к ним. Надя открыла коробочку и порозовела от удовольствия. Вынула маленькие дорогие дамские часики, и Павел Васильевич услышал шум удивленных и восхищенных голосов. «Зачем она делает это? — обиделся Павел Васильевич. — Я же никого не хотел удивить, я хотел ей сделать приятное. К чему это показывание? Неужели ей надо сказать всем, что я могу делать дорогие подарки?»

— Что вы какой? — проговорила Надя. — Спасибо же. Да помоги мне надеть их. Застегни, пожалуйста. — Она протянула ему руку, и Павел Васильевич надел ей часы.

«Да она просто рада моему подарку больше, чем другим, и хочет, чтобы все радовались вместе с ней. А я… Нет, я, видно, и в самом деле не на ту ногу встал сегодня!»

Между тем обстановка в комнате установилась вежливо-предупредительная. «Пожалуйста», «Прошу вас», «Ничего, ничего, не беспокойтесь», «Очень приятно», «Благодарю» — слышалось там и тут. Все казались очень приветливыми и дружными. Никого нельзя было упрекнуть в бестактности или отсутствии хороших манер. Павлу Васильевичу было даже как-то неловко, он стеснялся своей «неотесанности» и старался держаться в сторонке.

Наконец хозяйка пригласила всех к столу. Она сама рассаживала гостей, но несколько человек вежливо попросили сесть по своему желанию. Дошла очередь и до Павла Васильевича.

— А вас прошу вот сюда. Поближе к имениннице. Не возражаете?

— Нет, почему же. Наоборот. И потом в народе говорят: гость — как солдат: где посадят, там и сиди, а хозяин — как чирей: где придется, там и сядет, — пошутил Павел Васильевич и осекся. Это было снова не то — грубо.

Он увидел, что все переглянулись, многие не стали скрывать усмешки, и замолчал совсем.

Пошли тосты.

И с каждым новым тостом за столом становилось шумней, оживленней. Гости чувствовали себя все свободней и свободней, и уже реже и реже звучали слова «пожалуйста», «не беспокойтесь». Все стало проще. Каждый становился самим собой.

Павел Васильевич пил и ел мало. Он вообще выпивал только для веселья, для компании, как говорится. Тут же он чувствовал себя стесненно и выпивал глоток только по настоянию Нади.

В конце стола немолодая дама что-то искала на столе. Вытягивая шею, она поворачивала голову туда и сюда, держа ложку в согнутой руке.

— Что вам, Мария Ивановна? — спросила Надя.

— Соус. Я думала, его отдельно подали…

Лидия Григорьевна вспыхнула, ее задело это.

— Простите, но к чему соус?

— А к печеночке…

Надя покраснела до слез, Лидия Григорьевна сжала губы, а гостья повернулась к соседкам с хитренькой улыбкой. Она искала изъяна в подготовке стола, нашла его и была довольна. Павел Васильевич видел, что печенки на ее тарелке нет.

— А вы какой соус любите? — спросил он.

— С перчиком, остренький, — ответила та, живо обернувшись к нему.

— По характеру своего языка, так сказать, — заметил он. — Ну, ну…

Теперь вспыхнула гостья и живо уткнулась в свою тарелку.

— Что вы ничего не едите? — уже который раз спрашивал Павла Васильевича сосед. — Еще академик Павлов учил, что к еде надо относиться с уважением, с почтением, с благоговением. А вы не едите…

Он трогал Павла Васильевича за плечо, подвигал ему тарелки, а сам между тем ел и ел.

— Простите, но я сыт, — отвечал Павел Васильевич.

— Ах, сыты. Сыты. А я, по-вашему, голоден? Вы ошибаетесь. Я ем для уважения хозяек. Только. А вы их не уважаете. А зря. Зря. Не уважать Надю? Это невозможно.

— Я ее уважаю.

— Ах, уважаете? Ну, уважайте, уважайте. — И он снова брался за еду.

— Нет, я не согласен! — горячился молодой человек напротив. — Рукав реглан — это не то, не то! Он делает человека вислоплечим.

А рядом с ним пожилой, угрюмый гость украдкой налил себе столку и хотел выпить, но жена остановила, положив ему на руку свою руку и выразительно посмотрев на него.

— Трам-та-ши-тум. Прам-ши-ши-там. У-у-у-па, пам, парарам, — жестикулируя, кричал другой гость. — Чего тут вы нашли плохого? Весело, по крайней мере. И ново. Огонь! Страсть!

Павлу Васильевичу не к кому было пристать, некому сказать слово. С Надей же говорить было просто неудобно: на них и так посматривали с понимающими улыбочками.

— А что это Павел Васильевич, товарищ директор молчит? Не хочет разделить с нами компанию? — вдруг раздался громкий голос Воловикова. Пиджак на нем расстегнулся, и руки его плохо слушались. Все обернулись к нему и стихли. — Что ему — общество не нравится, что ли? А? Или гордость заела говорить с нами? Мы люди маленькие, конечно, но люди! И просим внимания, раз пришли к нам. Вот и всё. — Махнул рукой и сбил на пол тарелку. — Простите, простите, я подниму… — Он наклонился и поднял тарелку. Она не разбилась почему-то.

— С чего вы это взяли, Василий Ильич? — нервничая, спросила Надя.

— Вижу я, вижу. И понимаю кое-что. Тут разговор не по нему. Не говорят о работе, о заводе, о деле, о машинах. Скучно от этого, люди не те. Я не тот. Все не те.

— Я никогда не употребляю в отношении людей слово «все», — не выдержав, ответил Павел Васильевич. — И сейчас я не могу сказать, что все хотят оскандалить вечер.

— А я, по-вашему, хочу?

— Хотите. Но напрасно стараетесь.

— Но почему вы молчите? Пренебрегаете, значит?

— А вам еще хочется поговорить со мной?

— Именно.

— Пожалуйста. Только ответ будет прежним.

— А я никакого такого разговора не хочу. Я хочу узнать, что вы такое. И почему так ведете себя.

— Что я такое?

— Да. Что вы такое.

— Человек.

— Нет, не человек. Вы машина. Да, машина!

Все смолкли, с интересом глядя на них, ожидая, что будет дальше. Это было новым, неожиданным и, видно, даже забавным.

— Вы все перемалываете и меня перемололи, — продолжал Воловиков, — и изломали. Вам работа, план, машины. Все одно, все одно. А я человек, я хочу отдыхать, удовольствия в жизни хочу, и какое мне дело до всего, что вы требуете? Зачем мне это все, только одно это, а? И это называется жизнь? Ну, что молчите? Нечего сказать? Нечего? — торжествующе воскликнул Воловиков.

— Пожалуй, да. Нечего, — согласился Павел Васильевич. — Не мной ведь еще замечено: какое дело карасю, плавающему в гнилом пруду, до того, что на берегу цветут липы.

— Что-о-о? — поднялся Воловиков. — Я карась! Да как вы смеете! Да я еще мужчина и могу постоять за себя! Я…

Он вылез из-за стола, глаза его налились кровью. Все растерянно замерли. Павел Васильевич побледнел.

— Если вы мужчина, как говорите, и интеллигентный человек, как любите подчеркнуть постоянно, то вы должны знать, что воевать надо равным оружием. Словом — так словом. А то я ведь машина… Ясно? — медленно проговорил он, вставая.

Воловиков тяжело опустился на стул, дрожащей рукой достал платок и стал вытирать вспотевшее лицо. Глаза его смотрели ясно. Он сразу отрезвел. Все облегченно вздохнули.

— Надя, сыграй. Сыграй что-нибудь, — сказала Лидия Григорьевна.

— Сыграй.

— Да, да, Наденька, сыграй!

Все обрадовались этому выходу из положения, и Надя села за рояль. Но настроение было нервным. Надя тоже играла не от желания, не от души, а для случая — играла раздраженно и плохо.

— А, в сущности, вопрос, который затронул Василий Ильич, не исчерпан, — неожиданно заметил гость в бабочке. — Он, конечно, слишком резко взялся. Очевидно, тут заговорила личная обида, личная неприязнь, но во многом он прав. Несомненно прав.

— Я слушаю вас, — ответил Павел Васильевич.

— Вы назвали его карасем, плавающим в гнилом пруду, а он — в нашем обществе. Следовательно, все мы — гнилой пруд. Так надо понимать?

Снова грозил вспыхнуть скандал, и Павел Васильевич ответил:

— Болотом или другой гнилью могут быть и свои убеждения, и собственное мировоззрение.

— Только так?

— Конечно.

— Спасибо за любезность. Но мы люди интеллигентные, в этом я согласен с Василием Ильичом и не вижу ничего плохого. Позвольте один вопрос?

Он был высок, лыс уже и с крупными чертами чуточку обрюзгшего лица.

— Пожалуйста, я готов ответить на любые вопросы.

— У вас всё ясно, всё определено, и, я думаю, вам не трудно будет ответить мне. Не так ли?

— Нет, не совсем так, — возразил Павел Васильевич. — Для меня жизнь каждый день несет новые ощущения, новые открытия. И если бы всё уже было мной испытано, всё ясно — и жить было бы неинтересно. А мне интересно жить. Но я вам отвечу, пожалуйста. Как могу, конечно.

— Вы говорите — вам интересно жить?

— Очень!

— Чем же? Это и есть мой вопрос.

— Я вас не совсем понимаю, — удивился Павел Васильевич. — Как это чем? Да всем. А разве вам не интересно?

— Каждый видит интерес жизни по-своему.

— Конечно.

— Так вот в чем вы его видите?

— Во всем. В людях, в работе, в природе… Я радуюсь каждому новому дню, мне интересно, что он принесет мне и что́ я могу принести в этот день людям.

— Красиво. Хорошо, — усмехнулся собеседник и поправил бабочку. — Но и до вас говорили это.

— Конечно, — согласился Павел Васильевич. — И после меня скажут. Не я первый, не я последний на земле. Всякий живущий радуется жизни и многие радуются по-моему и говорят об этом так же. Я ничего нового в этом и не ищу.

— Но, дорогой мой, скажите: неужели вы серьезно только и живете машинами, планом, хлебом? А где же эстетика, где все, что составляет человеческий интеллект. Или вы для порядка говорите и требуете одного, а живете другим? Зачем же тогда быть таким непримиримым, если кто-нибудь говорит об этом прямо, как, скажем, Василий Ильич?

— Ах вот оно что! — проговорил Павел Васильевич. — Где моя эстетика? В чем я вижу прекрасное, чему поклоняюсь? Понимаю. Я вижу прекрасное в машинах, в планах наших, в хлебе. И я утверждаю, что это самая большая, самая величественная эстетика из всех, которые когда-нибудь проповедовались. Это мать всего. Этому и поклоняюсь прежде всего. Эстетика — это ведь наука о прекрасном. А что может быть прекрасней работы для человека? Ничего! — уже разгоревшись, воскликнул Павел Васильевич. — Чтобы ему легче было жить с каждым днем, чтобы он не думал о куске хлеба, чтобы машины, в тысячу крат усилив его мышцы, сняли с них тяжесть работы. Да пусть человек живет в райской природе, но если он изнурен работой, если его гложет нужда, он и не увидит и не поймет ее красоты. А он должен видеть красоту. Каждый должен, а не только те, кто сочиняет труды по эстетике. Для этого есть главная на земле эстетика — эстетика труда. Кто отрывает ее от всяких других вопросов и создает для себя особый мир эстетики, тот эгоист и ничего более.

— А наслаждение природой, женской красотой и многим другим — это что, ненужное всё? — барабаня пальцами по столу, спросил товарищ Воловикова.

— Как так ненужное? — удивился Павел Васильевич. — Почему ненужное? Да труженик всё чувствует полнее и глубже. Он живет, а не выдумывает всякие теории для оправдания собственной лени.

— Однако вы не стесняетесь в выражениях.

— Говорю, как умею. Добавлю только, что мы своей работой уже достигли того, что и любой рабочий кое-что знает об эстетике даже теоретически, так что нечего говорить об особенном, интеллигентном человеке. Это вот действительно старо.

— Значит, мы старье.

— Рассуждения ваши — старье.

— Ну, знаете ли… Старье! Старье… Однако мы были покладистей с людьми. А за вашими словами приговор слышен. Только и всего. Не так рассуждаешь — и по затылку тебе. Это уж не вяжется с вашей эстетикой — всё для человека.

— Не вяжется, говорите?

— А вы разве не видите этого?

— Нет, не вижу. Просто мы не уважаем лень. И чем дальше пойдем, тем больше будем ее презирать. А там как угодно.

— Ну зачем ты так, Паша? — расстроенно шепнула Надя, наклонившись к нему. — Это ведь старые друзья нашей семьи…

— Ну что ты. Ты не так меня поняла. Да пусть бы они в чем-то побили меня — ей-богу, обрадовался бы! Даю честное слово. А поспорить я не боюсь ни с кем. Зачем же обижаться?

— Ну, хватит об этом. Лева, спой, — обернувшись к одному из парней, попросила она.

— С удовольствием, Наденька.

Она снова села к роялю, Лева стал рядом.

Он пел неплохо, приятным тенором. Павел Васильевич сел. Гости тоже сели — кто к столу, кто на кресла. На Павла Васильевича снова никто не обращал внимания. И он был рад этому. А Лева пел и пел одну песню за другой. Павел Васильевич смотрел, как бегают по клавишам Надины пальцы, и не видел ничего более.

Вдруг она тряхнула головой, обернулась к певцу и заиграла какой-то незнакомый мотив. Лева улыбнулся понимающе и запел.

Это была вульгарная песенка.

«Что это такое! — поразился Павел Васильевич. — И она любит это?»

Песня эта так не шла к настроению Павла Васильевича, что он растерялся. Гости, однако, встретили ее одобрительным шумом.

Исполнили еще какую-то песенку.

«Как же она может? Что же это такое?» — недоумевающе думал Павел Васильевич, широко открытыми глазами глядя на нее.

А Надя играла и играла. И Лева пел и пел. Он пел и о любви, и о коварстве, и еще о всякой всячине. Пел и плохое, и хорошее. Их уже не слушали. Один гость что-то оживленно рассказывал двум женщинам, другой старался оттеснить его; оба не желали уступать и кричали наперебой. Что-то обсуждали девушки с парнями; парни старались и тоже не хотели уступать друг другу. А за столом двое пожилых гостей допивали вино и пьяно говорили о своем. Шум стоял невероятный.

«Куда они лезут друг перед другом? Чего им надо? Зачем каждый старается быть на виду, чтобы его только и видели и слышали? — думал Павел Васильевич. — Каждый по себе, каждый только за себя старается, и ни черта не поймешь. И сиди, и молчи, и никому до тебя дела нет. А я бы тоже спел. Широкую, русскую спел бы. Но из-за этого надо спорить, шуметь с Левой. И что он торчит около нее? Что он прилип к ней?..»

Голова гудела от этого шума, было отчего-то обидно и неприятно, и он вышел. Закурил на кухне.

Было уже темно. «Домой пора, — подумал он. — Но как проститься с Надей? Посидеть бы с ней, поговорить…»

Он не зажигал света, курил в темноте, стоя лицом к кухонному окну.

— Кто это тут? — неожиданно услышал он голос Лидии Григорьевны.

— Это я, не бойтесь.

— Вы, Павел Васильевич! — удивилась она. — Чего вы здесь? А я думала, вы — там.

«Вот как, — усмехнулся он про себя. — Есть я или нет, даже и не заметит никто».

— Покурить вышел, — пояснил он.

Лидия Григорьевна подошла к нему. Она была навеселе.

— Покурить? Ну и хорошо! А я тоже вышла сюда. Никто меня не видит там. Старуха стала. А бывало!.. Поклонялись. Пресмыкались… Старуха вот стала… Прощай, жизнь…

— Ну что вы, Лидия Григорьевна… — смущенно проговорил Павел Васильевич. — Да вы еще… Вы еще красавица…

— Нет, брат, нет. Старуха. А помню, бывало, всё отдавали за одну мою улыбку! Теперь не то. Ну и наплевать, и всё равно. А Надя у меня — царица, богиня. Берите ее, Павел Васильевич, и живите.

— Что вы, Лидия Григорьевна, — смешался он.

— Я говорю прямо. Я уже пожила и знаю, что к чему. Все эти смущенья, томленья, вздохи. Я всё это слышала часто. Не смущайтесь, Павел Васильевич, вы мужчина. Этот Воловиков сказал, что вы не то, что Надя ищет. Глупости. И не обращайте на это внимания. Вы мужчина, а всякие разные вздыхатели — бабы. Зачем же нам баба, если мы сами бабы? Нам и так трудно жить, что мы бабы. А он — баба, и завидует, и завидует, и злится. Дурак…

— Ну, что вы, Лидия Григорьевна, да честное слово… я люблю… Надю, конечно… — пытался заговорить Павел Васильевич.

— Ну и хорошо. И живите, — перебила она. — А Воловикова вы хорошо отделали. А то он и глядел на нас свысока. Поздороваешься — он кивнет. А, бывало, забегал, лебезил, пока муж жив был. А потом решил, что мы ничто. Как это говорится, а…

— Где была вода, там зальется.

— Вот, вот. Зальется. Теперь он увидел. Забегал. Заюлил. А вы молодец. Я рада! Я довольна! Я давно ждала показать ему!

— Лидия Григорьевна, — теряясь все больше, снова пытался вставить он слово.

Но она опять перебила.

— И если говорят, что вы ей не пара — не слушайте. Подумаешь, двенадцать лет. Чепуха. Надо подготовить материальные условия для семьи, а потом и жениться. Серьезно надо смотреть. Неужели девушка с первых же дней замужества должна думать о ложках, плошках? Нет. Женщине нужен комфорт, уют, обеспеченность. Женщина — как кошка, ей нужен теплый хороший угол. Тогда она замурлыкает. А Надя — ребенок. Она любит, и всё. А мы люди взрослые с вами и говорим о жизни. Вот и всё… Я довольна. Я рада, Павел Васильевич…

Она покачнулась. Павел Васильевич поддержал ее.

— А знаете, мне кажется, что всё дороже бывает, когда сам наживаешь, своим трудом, — возразил он. — Пусть бедней, пусть совсем бедно будет, но чтобы дружно…

— Конечно, конечно. Кто говорит, кто говорит, — согласилась она, видно спохватившись. — Да что же вы стоите тут один? Я Надю сейчас пошлю, — переменила она разговор.

— Нет, нет, — возразил он. — Зачем посылать. Посылать не надо. Пусть будет, где ей хочется…

— А почем вы знаете, где ей хочется? Да ей не вырваться от них, а вы бросили ее. Хорош тоже.

«Верно ведь, — подумал он. — Бросил ее одну и еще обижаюсь на нее».

— Простите, Лидия Григорьевна, я пойду в комнату, — сказал он.

— Иди. Конечно, иди, — обрадовалась она, перейдя вдруг на «ты». — А я — к себе. Лягу. Голова что-то болит.

Она ушла во вторую комнату, а Павел Васильевич пошел к гостям. В приоткрытую дверь он увидел, что стол сдвинут в сторону и все толкутся парами по комнате. Именно толкутся, а не танцуют. Радиола играла какой-то визгливый танец. Надя танцевала с Левой. Она улыбалась.

Пластинка как раз кончилась, танец остановился. Надя села на диван и сейчас же двое парней в модных рубашках подсели к ней.

Они наперебой приглашали ее танцевать, ершились и спорили. А Надя смеялась. Она была довольна, оживлена, радостна — Павел Васильевич видел это по ее лицу. Он повернулся и вышел.

Лестница была не освещена. Он осторожно спускался по ней, обиженный, сердитый, недовольный. Уже в дверях услышал Надин голос: «Павел Васильевич! Паша!» и злой крик матери: «Беги, дура!» Но не остановился.

Надя вышла где-то другим ходом и неожиданно оказалась впереди. Она шла легко и плавно, и ветер кидал на ее спине тугие косы. Пройдя немного, она повернулась и увидела его на освещенной улице.

— Чего же это ты? — сказала обиженно и, вдруг улыбнувшись, такими милыми ему и желанными руками быстро и ловко поправила ворот его рубашки.

— Надя! — взяв ее руки, только и мог сказать он. — Надя… — И прижал к себе ее голову. Ничто не могло бы сказать ему больше этого простого доверчивого жеста и не могло быть для него ничего дороже.

На другой вечер снова были вместе, а через два месяца он сказал матери:

— Думаю жениться, мама.

— С богом, сынок. Была бы тебе хороша, а мне и лучше ее не будет.

* * *

Первые месяцы семейной жизни были для Павла Васильевича сплошным праздником. Он ласкал, нежил, баловал свою молодую жену. Но два случая за это казавшееся ему бесконечно счастливым время были неприятны. И хотя внешних изменений в их отношениях не произошло, где-то в глубине души, так далеко, что и сам он не замечал этого и, думалось, забыл вовсе, осталось ощущение обиды на жену. И обиды не мимолетной, обычной, житейской, обиды случая, а какой-то другой — цепкой, хотя, может, на первый взгляд, и не такой уж значительной. Но общее ощущение радости и счастья было так велико, что покрыло все, и он, казалось, забыл эти происшествия на другой же день.

А случилось вот что. В один из субботних осенних вечеров они пошли в кино. Солнце уже сошло к горизонту и вот-вот собиралось спрятаться совсем, но оно славно, по-летнему поработало за день, и было на редкость для этого времени тепло. Надя надела летнее платье, Павел Васильевич — легкий костюм. Они вышли пораньше и не торопились. Прошитые двумя нитями желтеющих деревцев улицы поселка были немноголюдны. Из открытых окон слышалась музыка, сливавшаяся в общий звук восторга и любви. Покой стоял над землей…

— Когда я был еще вот такой, — говорил Павел Васильевич, с улыбкой показав рукой, велик ли был он тогда, — лет девяти, наверное, не больше — однажды и спроси у деда: «А отчего это говорят — осень золотая?» Погляди, Наденька, красиво ведь, правда?

— Я не люблю увяданья, — глядя куда-то вперед и, видно, думая совсем о другом, ответила она.

— Ну, ты не права, — убежденно сказал Павел Васильевич. — И не говори, не говори, — остановил он ее, видя, что она хотела возразить. — В природе увяданья нет, это люди для грусти выдумали. В природе есть жизненные периоды, и каждый хорош по-своему. Но слушай дальше. Ты меня слушаешь? — видя, что она заинтересована другим, спросил он.

— Говори, конечно, слушаю, — успокоила она, но лицо ее говорило другое. На нем выражалась скрытая усмешка, и черные большие глаза глядели все вперед с каким-то непонятным ему интересом и даже злорадством.

«Чего она там нашла»? — подумал он и тоже посмотрел вдоль улицы. Но ничего интересного не нашел. Только впереди, шагах в сотне от них, шла еще пара, тихо переговариваясь.

— О чем ты думаешь, Надя? — спросил он.

— Ни о чем. Смотрю вон на Берестову. Нарядилась как. Ты только посмотри, — сразу обернувшись к нему, торжествующе заговорила она. — Подол с оборками, как у цыганки, руки голые. А туфли! Еле ведь идет. Не нашивала, что ли, на таком каблуке? Вырядится тоже. А ведь у нее кривые ноги и сама коротышка, но какого мужа подцепила! Удивительно, до чего бывают мужчины слепы. А посмотри на руки. Как у мясника, красные… — Она засмеялась, довольная, и Павлу Васильевичу стало неприятно от этого. Он смолчал, желание рассказывать пропало.

Берестовы свернули на другую улицу, и Надя спросила:

— Ну, так отчего же осень называется золотой?

Павел Васильевич не ответил, и она, удивленная, повернулась к нему.

— Ты не хочешь мне рассказать?

— Нет, почему же.

— Ну так рассказывай. Я ведь жду, — улыбаясь сказала она.

— Было время, сказал мне дедушка, когда не желтели деревья и поля, — без прежнего интереса начал он. — Однажды вечером молодой крестьянин пришел поглядеть, не выспела ли пшеница на его поле. Сорвал колос, вышелушил зерна, попробовал на зуб — можно начинать жать.

Он говорил, и вспомнилось, как бородач-дед держал его на коленях, рассказывая эту легенду. И то же ощущение интереса и волнения, которое он испытывал тогда, начало овладевать им снова. Он сам теперь рассказывал, но то, что он знал и о чем говорил, было по-прежнему дорого ему. Он уже забыл ощущение неудовольствия и увлекся рассказом.

— Хлеб в амбаре у него кончался, и он очень обрадовался, что поспел новый. «Побегу-ка скорей, успокою жену», — решил он. Повернулся, — видит, стоит перед ним старик и улыбается.

— Здравствуй, добрый человек.

— Здравствуй, дедушка, — поклонился крестьянин.

— Радуешься?

— Как не радоваться, — отвечал крестьянин, — подарок принимаю.

— Что же тебе дарят и кто?

— Зима укрывала хлеб снегом, а весной снег таял и поил землю, дожди ее поливали и солнце грело. Вон сколько работников, а хлеб мне одному земля-матушка дарит. Приму с поклоном и снова буду благодарить ее работой.

— Хорошо, — похвалил старик. — Ну, а скажи: больше ты ничего не желаешь?

— А чего мне желать? Больше вроде нечего.

— А ты подумай. Может, есть еще какое желание?

— А если и есть, разве ты поможешь?

— Кто его знает… — уклончиво сказал старик. — А ты говори, не бойся. За доброе желание никто не осудит и другим оно приятно будет. Ну, а зло само тебя осудит и накажет, не проси и не бери его.

— Ну что же, скажу, — решился крестьянин. — Вижу, ты человек хороший. Золота мне хочется.

— Золота? — нахмурился старик. — Разбогатеть хочешь?

— Ну что ты, разбогатеть. Да я и так богаче всех.

— Это чем же? — удивился старик. И верно: на мужике рубаха и штаны тканые да лапти на ногах. Нечего говорить, богач!

— А вот мое богатство, — отвечал крестьянин и протянул вперед мозолистые руки. — Земля-матушка все им отдает, только им и покоряется. А все богатство от нее. Богаче ее никого нет. А если я в дружбе с ней — разве она приравняет ко мне любого богача? Он ведь обворовывает ее, а я за ней ухаживаю.

— Это верно, — согласился старик. — Только я опять тебя не понимаю. Если тебе надо золота — и возьми его у земли. Она тебе не пожалеет ничего.

— Взял бы, да нельзя.

— Почему же нельзя?

— Идти за ним далеко надо. А как я уйду? Хоть земля и велика, да спрослива. Любит, чтобы каждый вершок ее берегли да обихаживали. Меня она приставила вот на это место. Уйду — рассердится. Она измены не терпит. И верно — нельзя. Уйдем мы все за золотом, а она возьмет да и накажет нас голодом. Что тогда? Нет, я не уйду. Лучше уж без золота останусь.

— Сколько же тебе надо его и зачем? — снова спросил старик.

— А вот зачем, — говорит мужик. — Был я у барина и видел его жену. Так себе бабенка. Волосенки на голове реденькие, взвинчены только, сама жиденькая и лицо, ровно выжатое. А в ушах серьги золотые так и горят! «Вот бы моей Марье, — подумал я. — У нее волосы густые, сама статная, румяная, не чета барыне. А в серьгах еще бы красивей была…»

— А это не она ли идет? — показал старик на дорогу.

Крестьянин поглядел — и верно: жена идет. Глядит на нее, любуется и думает: «Вот обрадуется, как узнает, что хлеб поспел!» Вдруг чувствует — что-то легло ему на ладонь. Глянул — серьги золотые. Обернулся, а старика словно и не было.

«Что за чудо, откуда бы?» — подумал мужик и вдруг слышит вроде с середины поля ласковый, добрый голос: — От меня, от земли. Вижу, верный ты друг мне. Что желаешь, тем и дарю. И если ты красоту любишь и не для богатства, а для любви ее ищешь — гляди!

И видит мужик — позолотело поле! А тот же голос с поля и говорит ему:

— И пусть с этого дня, когда придет самая большая твоя радость — жатва, золотом, цветом самого дорогого моего сокровища, горят и поля, и леса вокруг них, чтобы все видели твою радость и мою щедрость!

— С тех пор и говорят: золотая осень, — закончил Павел Васильевич. — А ты — «увядание».

Он с улыбкой глядел на жену и видел, что на лице ее отразилось какое-то удивленное с усмешкой пополам недоумение и даже сожаление к нему.

— И ты всерьез увлекаешься этой наивной дедовской романтикой? — проговорила она и покачала головой. — Удивительно.

— Чего же тут странного и удивительного? — обиделся Павел Васильевич. — Это одно из поверий народа. Я это люблю. Это мое детство, наконец. Может, я не умею рассказывать, но как мне рассказывали — хорошо!

— Машины, литье, план, суровая беспощадность и это? Ничего не понимаю, — откровенно призналась она.

— А тут и понимать не надо, надо чувствовать, — может быть, впервые так резко сказал ей Павел Васильевич.

— Ну, как хочешь называй, но я не чувствую! — раздраженно ответила она и, отвернувшись от него, замолчала, пошла быстрее.

Он тоже молчал.

«И черт меня дернул с осенью этой, — сердясь на себя, думал Павел Васильевич. — Как хорошо все было, и на́ тебе. Но неужели это так неприятно? Наверное, она сегодня просто не в духе. Ну ничего, со всеми бывает…»

— Знаешь что, Наденька, давай пройдем здесь двором. Ближе, и мне хочется посмотреть, как тут, — примирительно сказал он, останавливаясь у ворот нового четырехэтажного дома.

— Мне все равно.

— Ну, не сердись, ладно, ну, что уж теперь… — проговорил он, с виноватой улыбкой глядя на ее неприступное лицо.

— Если тебе так хочется, зайдем, — смякла она и вдруг засмеялась: — Распетушились. Погоди, я туфлю поправлю, что-то неудобно.

Он поддержал ее, радуясь, что все снова хорошо, и любуясь ею.

— Скажи, Паша, — попробовав, удобно ли теперь ноге, и выпрямляясь, спросила она. — Я вот замечаю, что ты не пройдешь мимо нового дома, не осмотрев его. Ну, положим, обязанности, долг, это ясно. Но у тебя есть что-то еще, тяга какая-то. По обязанности можно ведь и в рабочее время. Или некогда?

— Да как тебе сказать… — смутился он. — Это, пожалуй, тоже романтика.

— Нет, нет, скажи.

— Видишь ли, я бываю на стройке домов в служебное время, и в каждом доме не один раз, но это все не то. Хочется поглядеть так, знаешь, со стороны. Просто интересно увидеть, как начинает жить новый дом. Глядишь и думаешь, что для кого-то этот дом будет родным домом и этот двор — первое место на земле, которое он пощупает своими ногами. У каждого ведь есть такое место в жизни.

— А кто-то будет ждать вот тут у угла девушку, как и сам, бывало, помнишь? — добавила Надя, и какая-то грусть отразилась на ее лице.

— Помню, все помню, — ответил Павел Васильевич. — Разве это забудешь?.. Да и давно ли? И сейчас все то же в душе.

— Да… — как-то неопределенно отозвалась она, и Павел Васильевич, удивленный этим ее тоном, повернулся к ней и замер.

Шагах в десяти у подъезда стояла грузовая машина — кто-то привез вещи, и сейчас их сгружали. Большой шифоньер полз с машины, а молоденькая девушка одна поддерживала его снизу. Павел Васильевич не заметил, кто был на машине, не видел, есть ли еще кто рядом, его поразили руки девушки и выгнутая от напряжения спина. Эти маленькие пухлые руки судорожно цеплялись за низ шифоньера, и пальцы, на сгибах побелевшие от натуги, медленно разжимались. Павел Васильевич кинулся к машине и схватил шифоньер как раз в тот момент, когда, видно, девушка уже опустила его. Шифоньер скользнул, и Павел Васильевич почувствовал, как пиджак вдруг стал тесен в спине и плечах. Но удержал шифоньер и, легко поставив на землю, обернулся. Девушка стояла бледная, открытым ртом тяжело глотая воздух. Это была Катя.

— Разве можно так, — проговорил он, — попросили бы кого…

— Говорила я. Упряма очень, — заметила с машины пожилая женщина, очевидно, мать. — Ребята хотели прийти, так нет, а шофер не ждет… Спасибо вам.

И тут только Павел Васильевич заметил шофера. Здоровенный парень, он сидел на крыле машины.

— Хорош гусь, — презрительно бросил Павел Васильевич. — Ты что же — не видел, что ли?

— Весь день вожу. За всех не натаскаешься. Да и сказать бы можно, — ответил шофер, вставая.

— Сиди, сиди, — остановил его Павел Васильевич. — Без тебя обойдемся. Давайте я помогу, снимем, что потяжелей. Потом позовете кого-нибудь. Нельзя так, Катя.

— Вы запомнили меня? — удивилась она.

— Как видишь. Ну, давай на машину, живо!

Он снял еще диван, взялся за комод.

— Товарищ директор, — виновато проговорил шофер, подставляя плечо под край комода.

— Не надо!

— Зря так говорите и думаете. С семи утра дома не бывал, все новоселов вожу. И таскал, и все было. Усталость. А вы идите, помогу, не беспокойтесь. А то жена-то ушла…

— Как ушла? — не понял Павел Васильевич.

— Не знаю как, только нету ее.

Забыв даже проститься с новоселами, Павел Васильевич выбежал за ворота и увидел, что Надя уже там, вдалеке, сворачивает за угол на улицу, что ведет домой. Она шла быстро, не оборачиваясь.

— Куда же ты, Надя? — догнав ее, спросил он.

Она не ответила.

— Что с тобой, Надя?

— Со мной все в порядке, а вот что с тобой — не знаю, — не поворачивая к нему головы, сердито ответила она.

— А что? Разве я чего-нибудь?.. Я не думал тебя обидеть… — не понимая ничего, проговорил он.

— Не знаю, что ты вообще думал, — резко обернувшись, с непонятной ему злостью сказала она. — Идти со мной в кино или наняться в грузчики.

— Но это вышло неожиданно. Разве можно было не помочь? Я не понимаю, что тут могло обидеть тебя? Неужели ты… — начал было он и не высказал своей неожиданной догадки. Не верилось.

— Думаешь, ревную? — она с откровенной насмешкой смотрела на него. — Я лучше думаю о тебе и немножко больше, чем ты думаешь, уважаю себя.

— Так что же?

От ее тона, от этой не ходьбы, а почти бега — словом, от всего этого разговора в душе Павла Васильевича закипала обида.

— Извини меня, но если дать простой ответ, то твоя глупая романтика.

— То есть?

— Не злись, пожалуйста. Я ведь могла и не ответить. Ты настаивал на этом.

Они шли рядом, но не смотрели друг на друга.

— Да, я прошу: говори все.

— Пожалуйста.

Она вдруг сбавила шаг, обернулась к нему и остановилась. Они стояли друг против друга, и Павел Васильевич увидел, что губы ее подрагивают. Ему стало жаль ее.

— Ну вот… ну, видишь вот… Ну зачем же так-то, Надя? — растроганный этой ее неожиданно прорвавшейся слабостью и вот-вот готовыми выступить слезами, заговорил он. — Ну, глупая ты моя… Давай сядем вот сюда, на скамеечку, успокоимся… Ну, пойдем…

Они стояли около какого-то скверика, и Павел Васильевич бережно провел ее к скамейке и, обмахнув носовым платком пыльные доски, усадил ее.

Надя достала из сумочки платочек, вытерла слезы и продолжала:

— Ведь мы же с тобой в кино пошли, отдохнуть хотели. А что вышло? Зачем ты сунулся туда, не понимаю. Если человек глуп, пусть он почувствует это — поумнеет, может. Разве она не понимает, что не ее это дело — с тяжестями возиться. Попросила бы, наняла в конце концов.

— Не знаю, не спрашивал ничего, — снова чувствуя, как что-то несогласное, недовольное закипает в душе, и стараясь быть спокойней, отвечал он. — Конечно, может, она и зря взялась за это дело, не знаю, но, когда на человека падает груз, не время его спрашивать.

— Ну, а тебе за это твое желание всем помочь часто помогают?

— Я никогда не думал об этом. И потом такие вещи не делаются в долг.

— Эх, Паша, Паша, — вздохнув и покачав головой, тихо и примирительно заговорила она. — Зря ты бунтуешь и сердишься на меня. Я говорю потому, что люблю… Ну кто тебе еще скажет так вот, прямо? А ты сердишься.

— Я не сержусь, совсем не сержусь.

— Ладно, ладно, вижу я, — глядя на него большими черными глазами, в которых виделись и ласка, и упрек, и желание, чтобы он понял ее, сказала она. — Я давно хочу тебе это сказать.

Павел Васильевич с интересом слушал ее. Он думал, что все, что надо было ему или ей сказать друг другу, говорилось, как только появлялось желание поговорить. И то, что она давно носила в душе какой-то разговор, удивило и насторожило его. Что же такое она не хотела ему сказать раньше?

— Оставим этот случай, — продолжала Надя. — Но погляди на людей внимательней, погляди на жизнь. Вот ты мне давеча сказал, почему тебе хочется поглядеть на новый дом, когда он только начинает жить. Романтично, человечно и по-детски непосредственно, но удивительно по-детски же и наивно. А это в твоем возрасте и положении опасно и просто странно выглядит. Давай я тебе расскажу, как начинается жизнь в новом доме. Хочешь?

— Расскажи. Всякий предмет лучше увидеть со всех сторон.

— Вот, вот. А тебе надо именно все увидеть со всех сторон, а не однобоко. Но о доме. Прежде всего надо получить ордер на вселение. И начинается грызня. Люди врут, обманывают, изворачиваются, стараются обхитрить друг друга. Только бы мне, а не другому получить квартиру. На остальных наплевать. Разве не так?

— Ну, ну, рассказывай дальше.

— А дальше вы решили, кому дать квартиры. Заседали, думали, спорили и — решили. Я знаю и верю, что ты душевно хотел решить все по справедливости и человечно, и если совершил ошибку, то не из корысти или еще чего, а потому, что кто-то оказался хитрей и обманул тебя. Ты не обманешь никого, ты этого не можешь, я знаю. Но довольны ли люди? Нет. Я уверяю тебя, — она приложила ладонь к груди, и этот ее жест, и глаза — все говорило, что она высказывает такое убеждение, что поколебать его нельзя, а главное — говорит со всею своей любовью и желанием помочь ему выйти из трех сосен, в которых, как ей казалось, он блуждал. — Кому-то дали комнату или квартиру на первом или на пятом этаже, а другим на втором и третьем, да еще с балконом, одним придется жить на северной стороне, а другим на южной. И человек опять спрашивает: «Почему ему, а не мне? Чем я хуже его?». И вот ты идешь двором дома, а на тебя глядят со злобой и думают: «И он виноват, что меня обидели, обошли, обделили». Вот как начинается жизнь в новом доме. Не знаю, романтично ли это, но это правда.

— Ну, а вывод какой? — живо спросил он.

— Люди все равно не поймут твоих стараний. Душевного, такого, знаешь, искреннего уважения от них не заслужишь. Зря только силы и нервы истреплешь. Побереги, пригодятся.

— Извини меня, но я тоже должен высказаться, — проговорил он, не в силах погасить нотки протеста и несогласия. Они звучали слишком ясно, чтобы она не почувствовала их.

— А стоит ли? Я ведь знаю, что ты будешь говорить. Ты скажешь, что это эгоизм, неуважение к человеку и так далее и тому подобное. Так ведь? — усмехнулась она.

— Что же, можно и не говорить, — согласился он. — Только поверь мне, что я это знаю. Есть и такие люди, к сожалению. Есть. Но ты пойми, что у самых красивых туфель есть подметки. И человек идет в них не только по паркету, а часто и по улице. Да и на любом паркете бывают пылинки. А мы ведь ходим еще часто и в грубой обуви, и по грешной земле. Идет человек, ну и случается — налипнет на подметки грязь. Я не люблю смотреть на эту грязь У человека ведь есть еще лицо. Я гляжу на человека во весь его рост. И он красив! Зачем же соскабливать с его подметок грязь и мазать ею его лицо? Этак можно так измазать, что и не узнать его будет.

— Ну, хватит об этом. Точки зрения выяснены, — резко встав, сказала она. — Но пойми только, что я тебе жена и меня иногда можно предпочесть остальным. Уж если повел в кино, так привел бы, что ли.

Она отвернулась и разрыдалась.

— Ну, Наденька… Ну, что ты?.. Ну, прости… — расстроившись вконец, стал он успокаивать ее, осторожно взяв за плечи.

Она не отвечала. Плечи ее вздрагивали.

— Пойдем домой, я отдохнула, спасибо, — наконец сквозь слезы выговорила она.

Второй случай произошел примерно через месяц. Перед концом рабочего дня в кабинет к нему вошел старый кузнец Максимыч. Прикрыв дверь, он остановился, и Павел Васильевич, глядя на него, забыл даже пригласить его сесть. Его удивило выражение лица кузнеца. Черные большие глаза старика сияли какою-то большой радостью, и от них, как от двух маленьких солнц, разбегались в стороны лучики веселых морщинок. И все его бородатое лицо выглядело необычно. Усы и те над улыбавшимся ртом казались пышней и словно моложе.

— Приглашаем вас, Павел Васильевич, — проговорил Максимыч. — Все готово!

Павел Васильевич ни о чем не спросил, встал из-за стола, надел пальто и молча пошел за кузнецом. Да и что было говорить? Он не только обрадовался и удивился — нет! — он разволновался и просто не знал, что сказать. Бывая теперь не каждый день в строящемся корпусе нового кузнечного цеха, он в последний приход спросил, когда думают смонтировать и опробовать новые молоты и печи, и ему ответили, что через полмесяца. Монтаж был еще не завершен, и он считал, что полмесяца — это хороший срок. И вот тебе на. Готово. Ясно, что люди работали круглые сутки и молчали, чтобы обрадовать его. Это была первая молчаливая благодарность ему, и он разволновался.

На дворе ветер уже гнал редкие снежинки и рвал полы пальто. Максимыч шел впереди, не оглядываясь. А Павлу Васильевичу хотелось остановить его, обнять по-мужски, по-русски и расцеловать. Но он только смотрел повлажневшими глазами на широкую спину старика и молчал.

Они прошли в тот угол цеха, где за временной перегородкой монтировались молоты и печи так называемой учебной базы. Здесь молодежь должна приобрести практические навыки. Теперь у двери Павел Васильевич невольно остановился. В просторном помещении полы, еще не видевшие металла, были чисто вымыты, окна сверкали и было много людей. Все смотрели на него и на Максимыча.

— Максимыч, — позвал Павел Васильевич.

Старик обернулся и, поняв его, шагнул навстречу. Они обнялись и троекратно поцеловались. И люди закричали радостно и взволнованно. Старик крякнул, нахмурился и отвернулся. Потом, обернувшись к Павлу Васильевичу, сказал:

— Ну, Васильич, просим, — и показал на молот.

Павел Васильевич подошел к огромной, сверкавшей свежей краской махине и остановился.

— Не мне это делать, — проговорил он. — Давай уж ты, Максимыч. Давай! — И он отступил в сторону.

Старик подошел, обернулся, оглядел всех молчаливо и растроганно и, прошептав: «Давай!», — сразу стал серьезен и строг.

Круглая, сверкавшая искрами болванка легла на место, и Максимыч нажал рычаг. Все невольно подались вперед и замерли. Молот ухнул, и еще, и еще, и кусок стали, как тесто под сильной и умелой рукой, выгнулся, стал почти готовой деталью машины. Удары молота гулко прокатились под сводами огромного помещения, и эхо их Павел Васильевич ощутил так, как он чувствовал первые удары грома над позеленевшим весенним лесом. И, как и все, он засмеялся, захлопал в ладоши и невольно придвинулся в общей толпе — туда, к этой первой детали. Максимыч поглядел на людей, торжественный и строгий, и мягко сказал:

— Вася, Васютка. Иди сюда.

К нему подошел сын. Такой же черный и крепкий. Он был в стираных, чистых солдатских брюках и гимнастерке. Встал перед отцом прямо, как в строю.

— Давай теперь ты, Вася, — сказал старик и, положив руку на плечо сына, добавил: — Тебе тут век жить…

И снова круглая болванка легла на место. И снова ухнул молот. Когда сняли деталь, Максимыч наклонился к ней, осмотрел.

— Ничего, пойдет. — Выпрямился и, обращаясь ко всем, произнес: — Теперь, товарищи, можно сказать, что мы начали жизнь еще и в этом цехе. Пусть каждый скует здесь сегодня свою первую деталь, на память…

Павел Васильевич шел домой окрыленный, радостный. В магазине долго выбирал жене подарок. Купил коробку дорогих духов и зеркальце. Оно развеселило его тем, что с одной стороны человек виделся нормальным, а посмотреть с другой — лицо принимает разные смешные формы. Довольный и подарком, и вообще всем, он открыл дверь в квартиру и прямо, не раздеваясь, прошел в комнату — шумный, веселый. Надя сидела на диване надутая, сердитая. Он не понял ее состояния и, улыбаясь, попросил:

— Закрой глаза.

— Что это тебе вздумалось? — пожала она плечами.

— Нет, ты закрой, — настаивал он, не вынимая из-за спины рук с подарками.

— Ну пожалуйста.

Положив перед нею на стул подарки, он, улыбаясь в предчувствии ее удивления и радости, сказал:

— А теперь открой.

Надя равнодушно посмотрела на коробку и зеркальце.

— Я вчера купила такие.

— Купила? — огорчился Павел Васильевич. — А я выбирал, выбирал… Но ты поглядись в зеркало! — Он засмеялся, поворачивая к ней зеркало так, что лицо ее стало в нем неестественно вытянутым.

— И зачем это люди делают? Разве они и так мало уродливы? — рассердилась она. — Да раздевайся, холодно от тебя.

И будто смыли с души Павла Васильевича недавнюю радость. Он разделся, закурил.

— Иди поешь, сынок, — предложила мать. Павел Васильевич увидел, что лицо ее заплакано.

— Что у вас тут, мама? — спросил он.

— Ничего, Пашенька, так я… А у тебя сегодня радость?

— Знаешь, мама… — снова загораясь прежним ощущением волнения, которое ему так хотелось разделить с кем-нибудь своим, родным, чтобы его поняли и порадовались бы вместе с ним, заговорил он и, пока рассказывал, забыл все и уже снова обращался к жене и матери сразу.

— Ты бы поел хоть спокойно, — остановила его Надя.

— А я и ем. Или тебе неинтересно? — снова обиделся он.

— Да не очень, — ответила она. — Все ведь одно и то же. Неужели других разговоров нет?..

— Как одно и то же? Молоты только сегодня опробовали. А вчера испытывали новый станок. Разве это одно и то же?

— Вещи разные, а разговор один: работа, работа и работа.

— Ну, знаешь, у кого, говорят, что болит, тот про то и говорит, — отложив ложку, сказал он.

— У тебя, значит, только это и болит? — спросила Надя, и губы ее дрогнули. — А я пришла с работы — сиди и жди, а потом слушай одно и то же. — Она стояла у плиты — повернулась и ушла в комнату.

Павел Васильевич пошел за ней, сел рядом на диване. «И верно, — думал он, — она ведь ждет меня уже два часа. Сидит одна».

— Ну, а у тебя что болит? — спросил он. — Ты извини меня, Надя. Может, я и не так что делаю. Но знаешь, хочется сказать, не могу иначе…

— Хоть дома забудь об этом. Ты же дома! — повернувшись к нему, умоляюще проговорила она. — Неужели на работе мало этого всего?

— Видно, уж так всегда у людей: пахарь говорит о земле, кузнец о металле, художник о картинах, ну а я — о своей работе. Так уж устроен человек.

— Но дома, дома можно об этом забыть?

— Может, кто и умеет, я не умею. И не хочу. Как разрубить себя, свою душу на две части, не знаю. Я иду на работу — и вижу тебя, думаю о тебе. И мне легко от этого чувства. Легче, приятней работается, когда дома все хорошо. Прихожу домой — и во мне живет то, чем я полон на заводе. Разве одно мешает другому? Это всё одна радость, одна жизнь моей души. Как же оторвешь одно от другого? Научи.

— Ну неужели только и разговора, и радости, что работа?

— Почему — только? Но кто хочет счастья без работы, пусть станет камнем, как говорит пословица. Я камнем быть не могу.

— Ну хорошо, пусть я каменная, твердокаменная, но помолчи! — выкрикнула она, вскочила и убежала в спальню.

Павел Васильевич снова подошел к ней. Она лежала на кровати вниз лицом и всхлипывала. И он не выдержал. Жгучая жалость к ней и раскаяние в том, что снова довел ее до слез, охватили его. Он наклонился и поцеловал ее волосы. Она вскинулась:

— Уйди, оставь меня в покое!

Он не ушел, уговорил. Помирились.

Однако после этих случаев стал сдерживаться. Бывало так: хотелось высказать что-то взволновавшее его или радовавшее по работе, вспомнить что-нибудь из прошлого, и только хотел заговорить — что-то останавливало его. Незаметно, но постоянно что-то нёс невысказанным в душе, и замкнутость и обида на это всё копились и копились в нем. И всё чаще хотелось побыть одному.

* * *

С каждым днем прибавлялись заботы и хлопоты, которые были приятны ему оттого, что были нужны и приятны Наде. Она любила хорошо одеться, и Павел Васильевич ездил с ней к портнихам в качестве советчика. В доме теперь постоянно были люди, и ему не приходилось отдыхать, надо было сидеть с ними, чтобы они не подумали, что здесь не рады гостям. А гостями были и ее подруги, и подруги и знакомые ее матери. Надя часто устраивала званые вечеринки с танцами, и он сидел на них. «Она молода, ей хочется веселья», — считал он.

Так шла жизнь дома.

А работа требовала своего.

— Я сегодня задержусь, Наденька, — как то утром сказал он.

— Зачем же? — недовольно спросила она.

— Надо мне. Дел много.

— Ведь он же не куда-нибудь идет, — вмешалась мать. — Ведь с него же спрашивается.

— А вас, по-моему, не спрашивают, — обернулась Надя, и лицо ее стало неприятно злым. — Всегда вы суетесь!

Павел Васильевич увидел, как дрогнули руки матери, и в глазах ее, обращенных к нему, сверкнули слезы. Ему стало не по себе.

— Что это такое, Надя? — спросил он удивленно и недовольно.

Она вспыхнула и выбежала в другую комнату. Павел Васильевич пошел за ней, чтобы поговорить. Но она не стала его слушать и сквозь слезы закричала:

— Изводите! Вы с матушкой своей мастера на это, вам это пристало, вы умеете… — и резко отвернулась от него.

Он вышел, хлопнув дверью. Настроение было отвратительным. Проглядел он, как в дом вошла вражда. Мать поддерживала его и ничего ведь особенного не сказала сейчас. Как рассудить их, какими мерами восстановить привычный покой в семье? И почему они не уживаются? Где причина этой вражды? Как зло, с какой ненавистью глядели на мать Надины глаза, как неприятно было ее лицо! Такой он никогда еще не видел ее.

Вечером он пришел поздно. Надя плакала, винила его, бросала в лицо обидные и неоправданные слова о том, что ему наплевать на нее, дорога мать, что она знала, что так будет, и что так жить невыносимо.

Он уговаривал, но чувствовал, что цели не достиг и мир не восстановится.

С этого дня Павел Васильевич стал внимательно следить, что делается в семье. Однажды из коридора он увидел, как мать хотела помочь Наде мыть посуду.

— Без вас сделается, — тихо, видно, чтобы он не услышал, но от того не менее неприязненно сказала Надя и выхватила у нее из рук кастрюлю. Мать постояла с опущенными руками, смахнула слезу и пошла в комнату. Заметив его, она подняла голову, и он прочитал в ее глазах: «Вот, полюбуйся, сынок, как живу».

И снова был неприятный разговор, снова слезы.

«Может, лучше не вмешиваться во все это? — думал он. — Сами разберутся, а то я только масла в огонь подливаю. И у всех ведь не всё и не всегда гладко. Недаром говорят: «Не бывает дому без содому». Но этот его расчет на «стерпится — слюбится» не оправдался. Вскоре вечером они сидели с Надей, проводив очередных ее знакомых, после которых остались клубы дыма, пустые рюмки и грязные тарелки. Мать убирала со стола.

— Как у нас все-таки тесно, — заметила Надя, — человека порядочного принять негде. Мне уже перед людьми неудобно. Директор, говорят, такого завода, а так живет.

Разговор этот она заводила не впервые. Павел Васильевич отмалчивался. Смолчал и сейчас. Но она, улыбнувшись, погрозила ему пальцем:

— Говори, молчун, не отступлюсь, смотри…

— Господи, да куда нам еще, — заметила мать. — Только обиход лишний. А люди что скажут? На него ведь смотрят. Учатся у него молодые-то.

— Ну, это невыносимо! — вскочив, крикнула Надя. — Невыносимо. Ну что вам надо? Сидите и молчите. Сыты, в тепле. Зачем вам портить мне и сыну жизнь?

— Ну, это, матушка, еще неизвестно, кто кому жизнь-то портит. А мне он сын, и мне не всё равно. Он у меня вот где, — и дряблой старческой рукой мать показала на сердце, — а у тебя тут не знаю еще что. Люди так ли живут, и не жалуются. Спроси его, как он жил. А тут мало квартиры в две комнаты, подавай четыре…

— Мама, — тихо проговорил Павел Васильевич, — не надо…

Она сразу смолкла и вышла.

— Вот видишь теперь, — заговорила Надя. — Всё ей надо, везде она суется!

— Перестань, Надя, — попросил он. — Всё я вижу и всё я понимаю, не вижу и не чувствую только покоя.

— А мне, думаешь, это приятно, думаешь, хорошо?

— Надя, помолчи, — снова попросил он. Встал и, ломая спички, долго прикуривал папиросу.

«А что у них делается без меня!» — прикурив от докуренной папиросы другую и роняя пепел прямо на пол, думал он, шагая по комнате. И было тяжело, горько, неприятно.

На третий день, когда Надя вышла куда-то, мать подошла к нему и села рядом на диван.

— Мешаю я вам, сынок, — просто, без обиды сказала она.

— Ты всегда понимала меня, мама, — с болью в голосе заговорил он. — Мне и так нелегко все это, зачем же ты еще обижаешь меня? Не надо, мама.

— Жалеючи тебя и говорю. Ты ведь один у меня. Один! Уеду я, сынок… — она глотнула слезу, — не сжиться мне с ней. Нет. И тебе не разделить нас. Какая же жизнь тебе будет, а? Да и мне тоже…

Затрепетали у него губы, тугой комок подступил к горлу, и первый раз с того времени, как кончил он школу, увидела мать слезы в глазах сына. И у нее дрогнул голос:

— Разве оставила бы тебя! Господи! А ты успокойся. Слышишь… Успокойся… — и, как давно в детстве, прижала к себе его голову. — Разные мы с ней люди, по-разному жизнь видим. И ее ведь я не виню. Стара я, может, и не так делаю, а вдвоем у вас наладится жизнь. Вместе ведь, говорят, тесно, а врозь скучно. Забудется все, и родней, нас не будет. Приезжать буду…

— Другую квартиру возьму, живи отдельно, но будь со мной, мама, будет у тебя комната, уж если так не можешь.

— Нельзя так, сынок, нельзя! На тебя ведь люди смотрят. А чего они знают? Скажут: хорош, с матерью не ужился. Нет, это нельзя!

По-всякому просил и уговаривал ее Павел Васильевич, но мать не соглашалась. Жена не могла скрыть радости и была эти дни обходительно-ласкова с матерью и особенно ласкова с ним.

Но впервые ласки ее не утешали Павла Васильевича.

«Зачем она притворяется? Ведь рада же радехонька. Добивалась ведь этого. К чему разыгрывать неведение, непонимание, зачем эти слова притворного удивления?» И ощущение неудовольствия ею, обиды сильней и сильней входило в душу.

* * *

Мать уехала. Сколько лет с ней одной жил Павел Васильевич, и теперь у него будто вынули что из груди, и осталась там тоскливая пустота. Недели через две, сняв рубашку, он хотел взять свежую на привычном месте. В комоде чистой рубашки не было.

— Где мои рубашки, Надя? — спросил он.

— В ванной лежат. Я ведь тоже работаю. Да у тебя и эта еще не грязная.

Павел Васильевич посмотрел на заносившийся ворот рубашки и молча надел ее снова. Но непривычное ощущение нечистоплотности было неприятно ему. Казалось, словно что-то ползает за воротником и по спине. А бывало, встав, он всегда видел около кровати на стуле чистые носки. Брюки постоянно были отутюжены и на неделе два раза — чистая рубашка, так тщательно, так заботливо отглаженная, что, казалось, каждый шов не утюгом глажен, а обласкан материнскими руками. Это было привычно, и он еще так недавно не замечал, что мать ходила за ним, как за ребенком. А сейчас вспомнилось.

«Конечно, — тут же подумал он, — мама меня избаловала. И нельзя так с Надей — «где мои рубашки?» Надо помочь ей…»

Однажды, придя с завода, он решил сам постирать. Нади не было. Павел Васильевич разделся, чтобы не запачкаться, поставил в ванной корыто, разыскал рубашки и залил их горячей водой. «Пусть отопреют, легче стирать будет…» С мылом в руках он стоял посреди комнаты, когда пришла жена.

— Что это ты в одних трусах? — удивилась она.

— Да… постирать хочу…

— Стирать? — Она сбросила пальто прямо на диван и круто повернулась к нему. — Это что же — демонстрация того, что я ни обстирать, ни обшить тебя не хочу и не умею? Так, что ли? — Глаза ее сузились, и руки сжались в кулаки, словно она хотела ударить его. Такой реакции Павел Васильевич не ожидал.

— А что ты, собственно, вскипела? Я просто неправильно поступил недавно, спросив с тебя чистые рубашки. Будем всё делать вместе, и будет порядок.

Павел Васильевич говорил спокойно и ласково, и выражение недовольства и злости на него сменилось у Нади удивлением. Она медленно повернулась и села на диван.

— Ну, и что же ты сделал?

— Залил кипятком.

— Кипятком! — воскликнула она так, словно он ошпарил ее, а не рубашки. — Да что ты наделал! — Лицо ее приняло испуганно-страдальческое выражение.

— А что? — растерялся он.

— Да их же теперь не отстирать!

— Почему? Ведь белье кипятят…

— Вот и поговори с ним, — Надя махнула рукой и побежала в ванную.

Павел Васильевич прошел за ней.

— Ну ладно, бог с ними, с рубашками. Не в этом дело, — говорил он, глядя, как она стоит с опущенными руками, сокрушенно качая головой. — Пойдем лучше согреем чаю…

— Если уж не умею стирать, — продолжал Павел Васильевич, когда они сидели и ждали, пока закипит чайник, — стирай ты, а я другое что сделаю. Ты скажи только…

— Ну, я стирать тоже не привыкла и не буду, — перебила его Надя. — Мы и раньше не стирали, мама отдавала соседке. Что у нас — средств нет, что ли?

— Может, нам взять кого, Надя? Я так не могу, — сказал он.

— Как хочешь.

— А ты как думаешь?

— Я бы, может, сразу взяла, да ведь как? Опять обидишься. Скажешь, с матерью не жилось, чужая лучше, видно, моей матери…

Она уткнулась в стол и заплакала.

— Ну, все уж прошло. Чего ты… Ну зачем, Надя? — Он обнял ее за плечи, стал целовать голову. — Ведь я же люблю тебя, дурашка ты моя, люблю и понимаю все, все понимаю, и мама понимает. Вот погляди, — он подал ей письмо.

Мать, между прочим, писала: «Береги жену, сынок, и пусть она простит меня, старую. А тебе ведь с ней век жить…»

Надя утихла и взяла письмо. По мере того как она читала, лицо ее отражало все более радостное торжество, а когда дошла до этого места, не удержалась:

— Ага! Поняла теперь! Дошло!

Павел Васильевич был поражен и оскорблен. Мать в каждом слове письма хотела не одному ему, но и ей только хорошего, только доброго. Она простила все, и лишь любовь к сыну своему и уважение к его любви несло в себе это письмо. Простое, бесхитростное, трепетное, оно тронуло его до глубины души. А она нашла в нем только то, что у нее просили прощения.

— Ну, теперь-то ты понял, каково мне с ней было? Сама видит, что не дело делала! — видно, думая, что он теперь-то уж поймет, где была правда, спросила Надя. Лицо ее сияло.

— Да, теперь я понял, — сказал он.

Охваченная мстительной радостью, Надя не услышала ни горечи, ни обиды, которые прозвучали в его словах.

Она повеселела, а ему неприятно было это веселье. Сославшись на головную боль, он ушел и лег на кровать. Она вышла в кухню. И впервые Павел Васильевич не пошел за ней, остался лежать. Слышал только, как она вошла в комнату и легла на диван.

«Ничего, выходится, — подумал он. — У меня тоже есть свои чувства и желания, и я имею право на уважение их, по крайней мере от жены. Хватит уступать ей. Я ведь человек, Надежда Ивановна, а не лакей, исполняющий твои прихоти». На другой день оба выдерживали характер. Потом случай этот как-то забылся.

Вместо матери в доме появилась молчаливая, равнодушная на вид и очень добросовестная домработница тетя Маруся.

* * *

Через неделю к нему в кабинет пришел Перстнев. Он положил на стол заявление и сказал:

— Познакомьтесь вот, — и грузно опустился на стул в сторонке.

Заявление было с просьбой освободить его от должности начальника цеха. Жена уже несколько раз говорила Павлу Васильевичу, что Перстнев и груб, и невнимателен, и много о себе понимает. По ее словам, это был человек, с которым трудно и даже невозможно работать.

— Но ведь он же неплохо ведет дело, — возражал Павел Васильевич. — У всех есть недостатки, и у меня их немало, я знаю. Главное — чтобы дело от человека было, а не изящные манеры. Не можете жить вместе — перейди в другой цех.

— Значит, тебе все равно, оскорбляют жену или нет и как к ней относятся? Лишь бы было дело от человека, а там как хочет, так и пусть себя ведет? — с обидой спросила она.

— Нет, Надя, кому как хочется, вести себя нельзя. Этого никто не допустит. И уверяю тебя: твоя честь для меня дорога и я сумею ее защитить, если потребуется. Но ведь он же работает не только с тобой. У него еще сотни людей, и, представь себе, люди охотно идут к нему и работают с ним. Значит, в целом ты не права. Вы просто не ужились, и нужно разделить вас, а не говорить, что кто-то из вас негодный человек.

— А главное — он хорошо везет дело, — с насмешкой проговорила она. — Вот если бы он перестал везти, тогда бы ты был о нем другого мнения, конечно.

— Я не понимаю тебя.

— А я не понимаю этого взгляда на людей. Везет свой воз, как лошадь, — значит, хорош, а если нет сил или еще что-нибудь, — тогда он никуда не годен.

— Ну зачем же так? Ведь ты же и сама не так думаешь. Ну, успокойся, и давай кончим говорить об этом. — Он положил ей руку на плечо, улыбнулся примирительно. Но она с сердцем сбросила его руку.

— Нет, я не кончу. Если тебе все равно, то мне не все равно, и я не намерена больше терпеть от него. И вообще мне непонятно, почему в твоем представлении работа искупает в человеке все?

— Всего она не искупает, но она в моем представлении характеризует человека не меньше, чем любая другая сторона человеческой жизни, а может, даже и больше. И мне никогда не приходила на ум сравнивать человеческую деятельность, человеческий труд с лошадиными обязанностями. Если когда-нибудь и кто-нибудь захочет жестоко наказать меня — пусть оставит на день без работы. Вот что такое для меня работа. И неудовольствие от человеческой лени — по-моему, вполне естественное чувство.

— Все это давно известно и не ново, к сожалению, — усмехнулась она.

— Конечно. Еще тысячи лет до меня люди трудились и думали о труде. Нового тут немного. Хуже, когда есть в представлении о труде слишком старое…

— Это что, один из методов воспитательной работы с женой? Должна разочаровать тебя: на меня он действия не возымеет хотя бы потому, что пробовали уже применить его ко мне и, как видишь, безуспешно.

— Чего же тогда ты хочешь от меня? — спросил он.

— Я хочу, чтобы ты не занимался аналитикой жизни, а почувствовал, что мне невозможно так работать.

— Да я же чувствую это и сразу сказал тебе, что надо что-то придумать. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе было хорошо везде и всегда. Я же ведь не могу просто иначе, я ведь люблю тебя, ты жена мне…

— Ну и сказал бы это сразу. А то и петушится, и сердится, — рассмеялась она и, обняв, поцеловала его.

Все это вспомнилось Павлу Васильевичу, когда он читал заявление Перстнева. Он не решил еще, как поступить.

— В вашем заявлении указана причина ухода — здоровье. Действительно ли это вас заставило, Семен Михайлович, подать заявление? — спросил он, внимательно глядя на Перстнева.

— Должна же быть какая-то причина, я думаю…

— А если действительную причину указать трудно, то надо что-то придумать? Так я вас понял?

— Меня удивляет ваше поведение, товарищ директор, — серыми строгими глазами в упор глядя на него, заговорил Перстнев. — Вы ищете причину избавиться от меня — и я дал вам ее. Чего еще? Кажется, надо сказать мне просто спасибо, а вы еще разыгрываете заботу и принципиальность. Зачем? Дайте волю своему чувству радости. Ведите себя сообразно со своими ощущениями. Это ведь лучше, и, мне помнится, вы сами сторонник такого именно поведения. Во всяком случае, на словах…

— Откуда вы знаете, что я чувствую сейчас? Вы что — были у моей души в гостях, что ли?

— Мне туда дороги нет. А вот кому вы туда дорогу открыли, тот сходил в нее и кое-что принес мне. Так сказать, для ознакомления с нею. Я сделал выводы и прошу подписать заявление.

— С чем же именно вы познакомились? — обиженный и тоном, и словами Перстнева, спросил Павел Васильевич. — Прошу вас объяснить настоящую причину ухода с должности.

— Вы настаиваете?

— А это понимайте, как вам удобней. Настаиваю, прошу, требую. Но без этого я вам заявления не подпишу — не вижу причины.

— Хм… Странно… — как бы про себя проговорил Перстнев, и на лице его выразилось замешательство. Он пристально посмотрел на Павла Васильевича, как бы ища разгадку своим сомнениям и колебаниям, потом опустил голову и заговорил с чувством, медленно. Пальцы его рук, лежавших на коленях, сжались и разжались несколько раз и, по мере того как он говорил, стали двигаться чаще и чаще, сминая брюки и подрагивая.

— С вашей женой мы не уживаемся. Вы это знаете, я думаю.

— Знаю.

— Ну вот. Уж вы думайте, что хотите, и говорите, что угодно, а работник она никудышный. И не потому, что многого не умеет — это дело поправимое и наживное, — а потому, что и уметь-то она не хочет. У нас, конечно, и грязь, и шум, и все одно и то же вроде, но я позволял себе спросить ее. Предупреждаю: выражений любезности не искал при этом. Я спрашивал: «Вы не видите у нас ничего интересного, романтики у нас нет, так сказать, или еще чего, не знаю ваши стремления, но позвольте узнать, на чем вы полетите к звездам? На собственных желаниях, что ли? Я думаю, не удастся это. На одних собственных желаниях никуда не улетишь. Нужна будет ракета, а для нее металл, пластмассы и прочее. И все это надо достать из земли, выплавить, обработать, а потом и ракету построить. Построить, а не только вообразить себя в ней. Тогда и будешь у звезд. Тут и грязи, и усталости, и работы изо дня в день одной и той же — не избежать. Рубашка-то, говорю, на тебе, небось, из шелка?» — «Может, разденете меня?» — спрашивает. — «Раздевать не буду, говорю, а скажу, что этот шелк сначала на коконах был, их собирали да червей кормили, кормили систематически, делали постоянно одно и то же, и много еще дела было, прежде чем рубашка вышла. Тебе она приятна, ты ее телом чувствуешь. А почему бы руками не почувствовать, своими руками каждую вещь, каждое дело. Делай, а не только наслаждайся сделанным».

Все это я говорил и не раз, и не два, и более подробно, хотя и не менее резко. Я был резок с нею, верно — резок. У нее ведь на все готов ответ: «Не ново, не оригинально. Я не школьница. Напрасно время тратите». Вот и весь сказ. А когда я гляжу, как к делу, которому жизнь отдал, притрагиваются с брезгливостью, берут его двумя пальчиками, держа руки на отлете, то чувствую себя так, точно мной брезгуют. А во мне ничего поганого нет. Я не хуже любых сопливых интеллигентиков. Да, да, не хуже! — повысил он голос, словно кто-то возражал ему. — И дурака валять на работе не дам. Деньги наши получаешь — изволь порабатывать. И вот вчера, после того как я сделал ей очередное не совсем приятное замечание, она закричала на меня и высказала кое-какие, мне подумалось, не только свои мысли. Во всяком случае, надо иметь основу, чтобы так говорить. «Вы, говорит, не очень-то. Это не раньше. Найдется и на вас управа. Взяли здесь волю. Еще пожалеете. Еще узнаете». Я считаю невозможным работать, когда на меня ищут управу. Вот и всё.

Павел Васильевич чувствовал, как горят уши и кровь приливает к лицу. Первый раз ему так говорили о жене. И ему нечего было возразить.

«Как она могла поступить так? Угрожать от моего имени… Неужели она поняла меня так, что я дал ей право на это своим обещанием сделать для нее все? Неужели это все в ее понятии — даже право вести себя на заводе как вздумается и выступать перед людьми от моего имени? А может, просто погорячились оба и говорят бог знает что…»

— Вы извините меня, — прервал Перстнев тягостное молчание. — Я затронул у вас вот здесь, — он постучал себе кулаком по груди. — Но ведь оно и у меня есть, сердце-то. И потом, если бы это был какой-нибудь скандал или просто стычка, я бы никогда никому не говорил бы об этом. Но она не только говорит, а и ведет себя в цехе так, словно там, кроме нее, никого не существует и больше ее никого нет. Это уж как хотите, но слишком. И потом эта угроза… Выходит, я работаю, а мне ни за что ни про что и по шапке нацелились дать. Из-за угла стукнуть хотят. Вы мне, помнится, рекомендовали больше гордости иметь и уметь за себя драться. А тут так выходит, что и кулаками взмахнуть не успеешь…

— У меня будет только один вопрос, — проговорил Павел Васильевич. — За кого вы меня принимаете?

Перстнев побледнел от его слов, от гнева, с каким они были произнесены и хотел что-то сказать, но Павел Васильевич перебил его:

— Я вас слушал, теперь слушайте вы. Помню, отец как-то рассказывал мне, что в Питере в старое время один грабитель делал так: пошлет вперед сына, тот подходит и говорит: «Дяденька, отдай деньги». Прохожий остановится, крикнет: «Какие деньги? Я тебе дам деньги, сопляк!» И только бы взять мальчишку за воротник, как отец сзади уж стоит. «Чего шумишь, говорит, отдай, если ребенок просит». Прохожий глянет — и страх его возьмет перед таким детиной. А у того еще трость пудовая в руках. И отдаст деньги. Вы чувствуете и ведете себя так, как этот прохожий, а мне отвели роль этого грабителя. Только убежать решили, еще не слыша моего слова.

— Вы не смейтесь надо мной! Это не смех! — жестко проговорил Перстнев. — И я никому не позволю на себя покрикивать. Даже вашей жене.

— Да, это не смех, — продолжал Павел Васильевич, — и мне не до смеха после того, что вы сказали. Вы ведь не спросили, как я смотрю на это дело, а просто решили: подлец и все, чего с ним работать! Вы хотя бы подумали, что у женщины в ссоре язык далеко вперед ума забегает.

— Но ведь раньше он у нее не бегал. Я думаю, переговорив с вами, она сочла возможным высказать мне то, что высказала. А я привык и работать честно, и жить по правде.

— Значит, жить по правде?

— Да, по правде.

— Не видно что-то.

— Ну, уж вы, знаете что! Идите вы… — закричал Перстнев. — Не вам смеяться надо мной. Решили, что жена сделала грубо. Хотите довести меня сами. Подписывайте заявление, и кончим это. А я-то, дурак старый, и уши развесил. Мало учен, видно.

— Да, видно, мало, — подтвердил Павел Васильевич и тяжело вздохнул. — Но я все же скажу вам все до конца. Вы были откровенны со мной — это и горько, и хорошо… Хорошо, что наука мне в жизни… И я буду откровенен с вами. Я сказал — не вижу, что вы живете по правде. И я действительно не вижу этого. Вы храните в себе правду как что-то такое, к чему и прикоснуться-то надо с опаской, с осторожностью, как к святыне.

— Это и есть святая святых.

— Не перебивайте. Я вас не перебивал. Правда на вас как дорогой костюм сидит, и вы боитесь, чтобы не запачкали да не порвали где вашего представления о ней, а то неприлично будет на люди выйти. А стукни вас как следует — вы присядете и будете кричать: где же правда, братцы, где она? Вместо чувства правды у вас останется горечь и обида. Я знаю таких людей. И никто из них не думает, что правды-то в себе не было и нет — так, этакая приятная жвачка для мозгов была и все. Вот, мол, я какой правдивый, честный, самому на себя приятно посмотреть. Не так разве, а?

— Что вы этим хотите сказать?

— А то, товарищ Перстнев, что правда не придет сюда, в кабинет, третьим лицом, этаким судьей между нами. Но она должна быть здесь и в вас, и во мне. За нее только драться надо. Вы бы и дрались, а не прикрывались ею. Пришли бы и сказали: вы что, такой-сякой! Как вы себя ведете? Кто вам дал на это право? Неправильно вы себя ведете, товарищ директор! Не годится так. Вот это было бы по правде. А вы что сделали? Подумали: работаю, работаю и на́ тебе… Не то чтобы спасибо сказать или оценить, так еще подкапываются. Да на кой черт мне все сдалось! Нате заявление и разбирайте, как хотите! Так ведь?

— А вы бы как думали на моем месте?

— Если бы я почувствовал на своей стороне правду, я бы от нее не ушел. Нет! Не бросил бы ее одну. Это ведь изменой называется, вот как! Пока эта правда помогала, красила тебя, тешила самолюбие — она была нужна, а как опасность — в кусты. За правду, мол, будешь держаться — пропадешь. Уйду от греха. Нет, это не жизнь по правде.

— И что же вы предлагаете?

— Работать.

Перстнев долго сидел задумавшись, потом ответил:

— Ну что же, работать так работать. Работать я люблю. Ну извините, я пойду…

…Дома жена встретила Павла Васильевича очень ласково. Сама повесила его пальто и, шаловливо поцеловав в губы, убежала хлопотать у стола. Раньше обед подавала домработница. Жена жаловалась, что устает на работе, и то, что сегодня она сама делала это, удивило Павла Васильевича.

После обеда она села к нему и спросила:

— Говорят, Перстнев заявление подавал?

— Что ты наговорила ему, Надя? — не отвечая, спросил он.

— А что?

— Если ты ему сказала так, как он мне передал, — так нельзя.

— Вот как! А заявление ты ему подписал?

— Нет.

Она вскочила с дивана.

— Значит, Перстнев тебе дороже меня? А я думала… Я ждала и думала, что ты мужчина и можешь постоять за жену. А ты?..

Павел Васильевич встал и хотел взять ее руку, но она вдруг со злостью оттолкнула его.

— Не ласкайся, уйди. Работа для тебя дороже меня, дороже семьи, дороже любви. А я-то думала… А еще клялся. Слова, как мед, лились с языка. Ты думаешь, я игрушка тебе? Нет, ошиблись, Павел Васильевич. У меня тоже есть и честь, и гордость. Ласковый какой явился. Замазать хочешь передо мной все. А я знаю. Я знаю, что ты и не любил меня. Я это вижу теперь. На Перстнева променять думаешь.

— Ничего я не думаю, Надя, и ни на кого тебя не променяю. Я считаю только, что в данном случае ты поступила неправильно. Погорячилась или еще что, но неправильно. Неправильно ты думаешь, что твоего или моего только мнения или желания хватит, чтобы решить судьбу человека. Жить так с людьми нечестно. Ты хотела отомстить ему, а за что? Подумай, за что? Ты устала, тебе не лезет в душу работа в цехе. При чем тут Перстнев? Он спрашивает свое — то, что бы и другой на его месте спросил. Он просто обязан спросить. И я с людей спрашиваю. И с меня спрашивается. Как же иначе? Я вот работаю и радуюсь, а ты еще не нашла себя. Зачем же винить других? И тем более злиться на них или на меня. Ну, если бы я даже подписал заявление, потешил бы тебя. И ты бы думала: вот это любовь! Защитил честь жены. А дальше что? Другой бы тоже спросил с тебя работу. И опять старая песенка. А я думаю, надо поступить не так.

— А как?

— Я думаю, тебе надо отдохнуть. Присмотреться и выбрать дело по душе.

— Значит, все-таки главное — дело?

— Нет, главное — ты. Не дело для человека, а человек для дела.

— А как мне завтра в цех показаться? Как?

— А если бы Перстнев ушел, разве бы тебе легко было показаться в цехе, если все знают, почему его сняли? Разве тебе доставляет удовольствие, когда тебя ни уважать, ни любить не будут, а будут просто бояться и презирать.

— Да что ты обо всех печешься! Тебе все дороже или я? Жена или все?

— Ну, как хочешь, а я сказал, что думал.

— А что ты раньше этого не говорил? А говоришь сейчас, когда вопрос встал, что в цехе должна остаться или я, или Перстнев.

— Раньше я не думал просто, что так получится.

— А если получилось, то лучше он, чем я? И еще клянешься в чем-то! — она усмехнулась.

— Озлобление — плохой советчик, Надя.

— Озлобление… С вами будешь злой, вы доведете!.. — вскрикнула она и, отвернувшись от него, села на диван.

Павел Васильевич закурил, подошел к окну и, как бы про себя, тихо, но твердо сказал:

— А тебе не кажется, что сказанное тобою для меня, применяя твою терминологию, и не ново, и не оригинально, и уже теряет действие? Ты ведь уже не раз делала это со мною и, как видишь, безрезультатно. Подумай!..

Она вскочила и выбежала вон. Где она была в этот вечер, Павел Васильевич не знал, но, вернувшись, она не настаивала на работе. Сказала, что сама думала об этом, но не знала, как он отнесется к этому. На другой день она не вышла на работу.

И все вроде улеглось. Дома стало спокойно. Не было больше споров и разговоров о работе. Но некому было и сказать о том, что волновало Павла Васильевича на заводе. Некому понять его.

* * *

Пока в доме жила мать, теща бывала не часто. Теперь Павел Васильевич видел ее каждый день. Она во всем отличалась от матери. Во-первых, это была еще женщина, а не старушка, и женщина красивая, сильная. Если мать Павла Васильевича работала на заводе и руки ее были грубы, Лидия Григорьевна никогда не знала настоящего труда, работала в разных учреждениях, где полегче. Приходя, она одевалась по-домашнему, в шелковый длинный халат и мелькала в нем из комнаты на кухню и обратно, покрикивая на тетю Марусю. Завелись новые порядки. При матери Павел Васильевич ел прямо на кухне. Там, кроме кухонного, стоял небольшой чистый столик, и было удобно: всё под руками. Лидия Григорьевна нашла, что это некультурно и серо. Завтракать, обедать и ужинать стали в комнате. Против этого Павел Васильевич не возражал — в комнате так в комнате. Выросший в рабочей семье, он рассуждал так: чтобы хорошо поработать, надо плотно поесть. Где — все равно, было бы чисто и удобно. Не нравилось ему одно. Издавна привык он к тому, что, если подано на стол, — садятся все. Приходит посторонний человек — его тоже обязательно сажают за стол, как это, бывало, делали отец и мать. Хочешь, не хочешь, — а садись и хозяев не обижай. И теперь было неловко и как-то даже не по себе оттого, что они сидели за столом, а тетя Маруся подавала, убирала, но не ела с ними. Ему кусок в горло не шел от этого нововведения, и он не выдержал.

Случилось это в первый же день, когда сели есть в комнате.

— Ты раньше у кого жила? — насмешливо спросила Лидия Григорьевна тетю Марусю, когда та собрала на стол.

— У людей, я думаю, — тоже насмешливо ответила та.

— Если бы ты жила у настоящих культурных людей, то знала бы, что, кроме ложек и супа, на стол требуются еще салфеточки и нож не мешает каждому, а не один на всех, — вспыхнув оттого, что домработница так ответила ей, отчитала Лидия Григорьевна.

— Давайте мне, так я хоть по три пары каждому подам, — отрезала тетя Маруся и вышла.

— Поглядите, какова! — зашумела теща и, обернувшись к Наде, спросила: — Я не понимаю, кто тут хозяйка: она или ты? Еще огрызается. Я бы ее выучила. Нечего на них любоваться.

— Выучить можно животное, — багровея, проговорил Павел Васильевич. — А она человек. Не мешало бы научиться по-человечески относиться к ней.

— Ах вот как! Спасибо, Павел Васильевич, — воскликнула Лидия Григорьевна и выбежала из квартиры.

Выскочила из-за стола и жена, побежала за матерью.

— Садись, тетя Маруся, поедим вдвоем, — проговорил Павел Васильевич вошедшей домработнице. — И впредь так: собери на стол и садись сама. У меня в доме никто есть у порога не будет.

— Да ведь я ничего, Павел Васильевич, я сыта.

— Еще не хватало, чтобы голодной была…

И они поели вдвоем.

Нет, не такой жизни хотел он! Не такой…

Сначала теща, всячески припоминая обиду, забегала просто проведать дочь и, поговорив с Надей в прихожей, уходила. Потом, видя, что Павел Васильевич просто не хочет замечать всех ее уколов и не вмешивается ни во что, стала смелей, и снова халат ее мелькал по квартире. Между ними установились предупредительно-вежливые отношения, которые были удобны обоим тем, что избавляли от ссор и позволяли вполне прилично относиться друг к другу. И как-то так выходило всякий раз, что, когда случались все эти неприятности, Надя как бы отходила от него. Она ни в чем не видела ни своей вины, ни своей ошибки. Виноватым оказывался только он. Он ее и не жалел, и не любил, и мучил, и делал все это нарочно. Не желая скандалить с женой, смирялся и с тещей.

Когда отношения с женой налаживались и они шли вечером по улице, или гуляли в фойе театра в антракте, или сидели в компании, Павел Васильевич видел, с каким завистливым восхищением или удивлением, а многие просто с присущей человеку способностью радоваться красоте посматривали на его жену, и ему было приятно и даже лестно, что вот он, такой ничем не примечательный человек, имеет такую жену. В эти минуты он пытался понять, что же привело ее к нему, и не мог найти другого ответа, кроме известной формулы, что любовь имеет свои законы.

* * *

А на заводе между тем жизнь шла своим чередом, — шла так, как ей полагается, если дело хорошо налажено. Когда в работе бестолковщина — все суетятся, все вроде чего-то делают, а дела нет. И спросить неизвестно с кого. Этого больше не было. Всякий отвечал за свое. И стало видно, кто работал и какие звенья в управлении были нужны, что было лишним, чего не хватало. Теперь люди сами требовали что-то перестроить, изменить, улучшить. И Павел Васильевич решительно отсекал все лишнее, ненужное, мешавшее. Создавалось новое управление заводом, новый стиль работы. И не только создавалось, а уже работали по-новому — спокойно, уверенно, без дергания.

План шел легко. Но именно теперь и пришло время, которого так хотел Павел Васильевич и, наверное, каждый рабочий на заводе, — время творчества. Ведь не может быть и не бывает коллективного творчества без коллективной дисциплины. Скажем, из-за беспорядка рабочий работает не в полную нагрузку или простаивает. Тут уж не до мыслей, чтобы что-то улучшить на станке. Да и зачем, если он и без этого не дает того, что может. А когда работа подгоняет человека, появляется азарт в деле, хочется работать спорее, лучше, быстрей. Если станок сдерживает человека, начинается поиск: как сделать, чтобы было и легче, и лучше? Или инженеры. Если не выполняется план — и ум, и нервы поглощены тем, чтобы как-то выполнить его. До усовершенствований ли тут! А если и есть новшества, они идут в дело туго, с волокитой. Но когда коллективная дисциплина, когда и организация, и техника уже дают все, что можно, творчество становится необходимым.

У сотен станков, в кабинетах начальников цехов, отделов, дома люди думали, чертили, искали. Павел Васильевич меньше теперь был занят работой в кабинете и в цехах. Не требовалось прежней напряженной борьбы, люди были на своих местах, и новые строгие нормы поведения и требований на работе стали хорошей привычкой.

Но ему многое не нравилось.

За последнее время он часто бывал в четвертом цехе у Перстнева. Станки стояли так, как их монтировали по мере поступления, — беспорядочно. И новые, и старые. Сегодня он пришел и, стоя в сторонке, смотрел на готовые детали и заготовки, загромождавшие станки, на то, как суетились подсобные рабочие в узких вихляющих проходах, и в его воображении уже вырисовывался новый цех, где всё иначе — спокойнее, быстрее делается и нет лишних людей, лишней суматохи.

Он чувствовал себя сейчас здесь так, как чувствует художник перед своей картиной, где всё исходит из его души, из его чувства и мысли, и — как музыкант, которого ранит мертвечина и фальшь в исполнении любимого своего детища. Ему причиняло боль всё, что нарушало и портило гармонию труда. И где бы он ни был и что бы он ни делал, в нем всё время жило ощущение новых форм, новых открытий, новых оттенков и красок в этой общей работе. И то, что сегодня он увидел уже в своем воображении, как всё должно быть в этом цехе, взволновало его…

К нему подошел Перстнев.

— Смотрю, частенько вы к нам заглядывать стали, а ко мне не заходите. Прикидываете?

— Да вот надо что-то делать. Нехорошо как-то у вас.

— По своему времени хорошо было, а теперь старо, — согласился начальник. — Мы тоже думаем и прикидываем. Может, познакомитесь?

Павел Васильевич обрадовался. Обрадовался тому, что не один он, а вот и начальник, и, как он выяснил, многие рабочие тоже думают и прикидывают.

Работали вместе около трех месяцев. Потом проект был готов. Цех решили переоборудовать. Собрали общее собрание. Начальник цеха рассказал о проекте по огромному эскизу, показал, как все должно быть, и предоставил слово Павлу Васильевичу.

Павел Васильевич обратился к рабочим цеха, к инженерам, к мастерам. Он сказал, что совнархоз уже одобрил проект, но надо переоборудовать цех своими силами, не снижая его выработки, чтобы это не отразилось на работе завода. Он просил всех подумать, как это лучше сделать, заметив, что именно поэтому и собрался здесь, на месте, технический совет.

Два часа длились выступления рабочих и инженеров, и, слушая людей, глядя на взволнованные лица, Павел Васильевич опять радовался общему желанию сделать все как можно лучше, любви к родному заводу, звучавшей в каждом слове, тому, что проект этот давно уже зрел в душе каждого рабочего и сейчас, воплощенный в чертежи, не был для них просто бумажкой, а явился необходимым, вышедшим из желаний и стремлений делом, и теперь должен был войти в труд их рук. Спорили, отстаивали свои предложения, горячились иногда в споре, и в этой горячности было то главное, что создавало уверенность: будет сделано все, что намечалось. И ощущение этого общего, неодолимого потока мыслей и дел захватило Павла Васильевича. Он снова почувствовал себя в этом могучем потоке, частью которого был сам. Не один, а со всеми.

* * *

Дома было все то же. Жена начинала разговоры издалека:

— Треплются книги, не знаю, что и делать, совсем некуда деть, — как бы между прочим замечала она. Или: — Прямо не повернуться, куда хошь, туда и ставь всё.

Он понимал, куда это клонится, и молчал, словно не слышал.

— У главного инженера три или четыре комнаты, Паша? — тоже как бы между прочим спрашивала она.

— Три.

— Люди вот устраиваются, а мы… — и махала рукой.

— У него трое детей, — возражал Павел Васильевич.

— Павлик, — садясь с ним рядом и улыбаясь, говорила она. — Ну ты подумай сам: тебе ведь поработать дома негде. Я понимаю тебя, тебе это надо для того, чтобы другим сказать: глядите, как я живу, чего же вы хотите? Но это и людям не утешение — им нужны не слова, а квартиры, — и тебе плохо. Подумай.

— Надя, — я уже говорил, что не играю, а живу. Никому я ничего не говорю о том, как живу. Да и чем тут, собственно, козырять? На двоих две комнаты, тридцать семь метров. Разве это мало? Скажи — засмеют ведь. Я взял то, что меня устраивало. И не думал никогда козырять своей скромностью или еще чем.

— А директорскую квартиру отдал трем семьям. Это из любви к ближнему, конечно.

— Просто из чувства справедливости.

— Ну ладно, не сердись. Я ведь о тебе же беспокоюсь. Не хочешь — молчу, — без шума и без обиды говорила она. Но проходил день, другой, и разговор повторялся. Ее уступчивость и ласки не давали ему возможности ни рассердиться, ни возразить. Но потому и не было ему радости от них, что видел он — не беспокойство о нем руководило ею, а желание одолеть и добиться своего.

А квартира между тем наполнялась новыми диванами, стульями, креслами, буфетами. Все это покрывалось чехлами, подушечками, вышитыми дорожками. Жена с тещей целые дни бегали по магазинам в хлопотах об этом уюте. Если бы это были вышивки, сделанные ее руками, Павлу Васильевичу было бы приятно, но все было куплено на рынке или в магазине, и от всего отдавало чем-то чужим, мертвым.

Как-то, придя с работы, он разделся и сел в новое кресло отдохнуть. Надя была в комнате. Услышав, как пискнули под ним пружины, она обернулась, и лицо ее приняло испуганное, потом страдальческое выражение.

— Паша, — проговорила она, глядя на него так, словно он сделал что-то страшное. — Ну что ты делаешь? Неужели ты не видишь? Я стараюсь, стараюсь, а ты…

— Что? — не понял он.

— Ну неужели ты не видишь, куда садишься? Все застлано, убрано…

Она покачала головой и, обиженно вздохнув, села на стул.

Павел Васильевич не удержался от улыбки.

— И ему еще смешно, — вспыхнула она. — Тут убираешь, убираешь, делаешь, делаешь, а он — только бы напакостить, и еще смеется.

— А ты послушай, как мне однажды сказал четырехлетний Сережа, сын Воронова. Я спросил, понравилось ли ему в гостях, а он и говорит: «Ничего, дядя Паша, только у них одни стулья сидячие, а другие глядячие». И у нас так же. Вот я и улыбнулся. Для чего же вся эта мебель, спрашивается? — пожал он плечами.

— Ну, с тобой надо говорить поевши! — И она убежала.

Однако ее замечания не прекратились, и Павел Васильевич стал садиться, как и все в доме, только на специальные стулья, не покрытые чехлами.

Это угнетало его. Вещи начинали давить, властвовать в доме. Не они для человека, а человек для них.

— Тесно у нас все-таки… — однажды снова завела Надя. — Ну прямо не повернуться… Людей порядочных принять негде…

— А чем ты, собственно, измеряешь порядочность? — сразу отодвинув бумаги, с которыми работал, и повернувшись к ней, спросил он. — Кто эти порядочные? И на кой черт они нам сдались? Порядочность человека заключается, по-моему, в скромности, в уважении других людей. Шикарные квартиры, кабинеты и прочие прилагательные к человеку — вряд ли что прибавляют к нему. По-твоему, у кого квартира в четыре комнаты, тот порядочный, а две — непорядочный?

— А что ты расходишься? — подступая к нему, закричала она. — О тебе думают, а не о себе только. Не я одна буду там жить. Ну, а чем измерять мне человеческую порядочность — мое дело. И пусть твои порядочные хоть в норах живут, а я не хочу и не буду!

— Ну, хватит! — обрезал он. — Довольно! У нас две большие комнаты, и на двоих этого достаточно. Газ, холодная и горячая вода в норе не водятся, а у нас это есть. Будут дети — будет и разговор о квартире, а сейчас прошу закончить его и не повторять. Бесполезно.

Она фыркнула, но продолжать спор не решилась.

«Почему так? — забыв о бумагах, думал он. — Почему? Этого ли я хотел и искал в жизни?.. Что же она искала во мне, чего ждала? Неужели той «широкой» жизни, о которой говорила однажды теща? Платья, мебель, шумные вечеринки. Как все это надоело! Ни радости, ни удовольствия, одна тягость. И я все это делаю, во всяком случае — не мешаю. Оседлали, брат, тебя. Узду надели. Но почему же она ни разу не поняла, что мне тоже чего-то хочется? Почему не хочет встать со мной рядом, а всё только свои желания, всё только свои прихоти… И я исполняю их. Я люблю ее, люблю, черт бы все побрал! И как сделать иначе? Возражать, ругаться, настаивать? Было и это — только неприятности, скандалы.

Нет, не любит! Не любит! Иначе бы пожалела меня. Любовь ведь — радость, крылья, помощь в жизни, а на мне тяжестью легла она, тяжело мне…»

И вдруг испугавшая его самого мысль пришла ему: «Да ведь она же старуха в душе! Она всё знает, что бы ни говорил я ей, ей всё уже говорено кем-то. С ней уже пробовали всё сделать, и всё ей известно заранее. Будто всё уже испытано ею и пережито. Надо детей, — решил он, — это изменит ее. Этого она не пережила. Дети дадут ей новые светлые чувства, отряхнут с нее все эти «не ново», «не оригинально», «слышала», «знаю»… Будет у нее забота, будет радость, и эту радость никто не поймет лучше меня и не разделит. Дети сблизят нас настоящим чувством, настоящей любовью».

* * *

Как-то раз, в марте, в теплый, по-весеннему капельный день, возвратясь с работы, он застал Надю спящей на диване. Павел Васильевич хотел было снять пальто, но вдруг пришла мысль сделать жене подарок, и, представив себе, как Надя обрадуется, он отправился в цветочную теплицу.

Через час вернулся с букетом цветов. Осторожно, на цыпочках приблизился к жене, поставил цветы в вазу на столике, сел рядом, и в который раз невольно залюбовался ею.

Надя тяжело вздохнула, застонала, и Павел Васильевич увидел, как по ее щеке медленно поползла слезинка. Она открыла глаза.

— Что с тобой, Наденька? — испугавшись, спросил он.

— Уйди! — крикнула она и убежала в спальню. В полной растерянности Павел Васильевич пошел за ней.

— Что случилось, Надя?

— Я беременна, — всхлипывая, проговорила она.

Павел Васильевич даже не обратил внимания на то, как произнесла эти слова жена, он только понял одно: будет ребенок.

Буйная радость охватила его, и он закружил жену по комнате.

— Чему ты радуешься? — кричала она. — Тебе не нужна моя молодость! Тебе можно, ты пожил, а я хочу жить, а не в пеленках копаться!.. Все равно не будет, не будет!..

Он успокаивал ее, как мог, и шептал:

— Ну почему же, Надюшенька? Ну будет же, будет…

— Не тебе возиться с ним, тебе наплевать, что мне еще двадцать пять лет…

И опять — волнения, споры, ссоры…

И кому скажешь об этом, с кем поделишься тревогой и болью своей? Матери и то не мог он написать этого, не хотелось расстраивать. Даже тогда, когда в одном из очередных писем она упрекнула его: «Что-то у тебя, Пашенька, всё уж больно ладно да складно идет, всё хорошо. Как в войну: под смертью ходил, а мне всё — хорошо да хорошо. Опиши ты мне правду, сынок…» Невеселая это была правда. «Может, наладится, — думал он про себя, — зачем ее волновать».

Месяца через полтора, когда — на полгода раньше — был пущен кузнечно-прессовый цех, Павел Васильевич приехал обедать в хорошем настроении. Он был оживлен, шутил, и то, что жена не спрашивала причину его настроения и была как-то даже раздражительна, не обижало его. «Не раскачалась еще, — думал он. — А может, у нее неприятности?»

— У тебя что, Наденька?

— Не волнуйся. Я веду себя согласно твоему рецепту. Стараюсь быть спокойной, не переутомляться, ну и что там еще, — забыла уж. Словом — так, чтобы ни в коем случае мое состояние не отразилось на ребенке. Можешь быть спокоен.

«Черт знает что такое. Постоянно одно и то же. В разных вариантах, но одно и то же», — подумал он, отодвинув тарелку с кашей, и достал папиросу. Пальцы дрожали. Он закурил и вышел на кухню.

— Конечно, вроде и не мое дело, а скажу, — вдруг обратилась к нему домработница. — Давеча приходила к ней приятельница. Я прибиралась, слышала их разговор. Приятельница эта — не знаю, как ее там звать, не бывала она у нас — и говорит: «Чего это ты дома сидишь, не старуха еще вроде или муж не пускает? А знаешь…» — Ну и начала рассказывать про всякие вечера, про танцы, про театры. А наша и говорит: «А куда я пойду, такая уродина, сиди и береги ребенка. И будь довольна. И помалкивай. А я не хочу и не буду. Ему можно сидеть, он свое взял, а мне двадцать пять, и я не урод, чтобы от жизни прятаться». — «А что уж вы не могли подождать, с ребенком-то?» — это приятельница ей. «Не знала, говорит, — это наша, значит, — не знала. Он хочет, чтобы жена натаскала ему детей и сидела около них. А я что же?..» И как она сказала, мне не сказать. В общем так по ее рассуждению получается, что вроде, когда ребенок, — и жизнь вся кончена. А что же думала, когда замуж шла? Всё красу свою оплакивает. А чего ей от этого сделается! Да и не век мужиков хороводить. Похороводила, хватит. Все знают.

— Что знают?

— Ну, что и красива она, и что ребят за ней ходило… И вертела она ими как хотела. А теперь замужем, и хватит. А чего ребенок мешает, не знаю. Матери обе живы, помогут поднять. А если не охота с матерями жить — я ведь четверых подняла. Конечно, старого не будет — мать. Так ведь не девчонка и есть уж. И заботы, и всё. Да ведь для кого же и жить, как не для детей? В общем, не нужен ей ребенок, вот и сердится. А вы не расстраивайтесь. Уходится, может.

Павел Васильевич пошел к жене.

— Давай поговорим, Наденька, — присаживаясь рядом с нею, проговорил Павел Васильевич.

— О том, что я неправильно себя веду? Что я не та, что ты думал? Что дети — это хорошо, а без детей — плохо? Верно ведь?

— Верно, — просто согласился Павел Васильевич. — Только без того, что я раскаиваюсь, связав свою жизнь с твоею. Это не верно.

Она усмехнулась.

— Давай лучше не будем об этом говорить. Обоим будет легче.

— Ну что же, как хочешь.

Павел Васильевич поднялся и вышел.

«Чего не хватает между нами? — думал он, когда ехал на работу. — Чего я не понимаю? Неужели ребенок, еще не появившийся на свет, может быть проклятием для матери? Разве в самом деле у нас чего не хватает, чтобы вырастить его? Чего же еще надо?»

* * *

Через неделю, приехав домой вечером, Павел Васильевич не застал жены.

— Не знаю, куда и делась, — отвечала домработница. — Как ушла в обед, так и нету.

Встревоженный, он приехал к теще.

— Хватились все-таки, — увидев его, проговорила она. — Какая забота о жене, какое внимание!

— Простите, но я не понимаю причины вашего раздражения, — сухо ответил Павел Васильевич. — Я только узнал, что Нади нет уже с обеда, и приехал, думая, что она у вас.

— Поищите, может, она где-нибудь и спряталась. Что-то не вижу ее здесь.

— Я не намерен выслушивать ваши насмешки!

— А я не могу терпеть вашего отношения к дочери! От хорошего мужа жена бы не бегала, наверное. Думаю, вы согласитесь со мной.

— То есть как это — бегала? — опешил Павел Васильевич.

— Чего же вы ее ищете? Полагаю, не трудно догадаться, что если бы было иначе, вы бы знали, где она!

Павел Васильевич беспомощно опустился на диван. Он был ошарашен этим.

— Скажите, где она? — спросил он.

— В больнице.

— Что-о! — Павел Васильевич вскочил: — Как в больнице? Почему? Что с ней?

— И он еще спрашивает, что с ней, — с издевкой проговорила теща. — Он не знает! Испортить человеку жизнь в двадцать пять лет, это он может, а больше ничего не знает… Да она же жить хочет. Она красива, она прекрасна, она не игрушка вам. Поняли? И не будет никогда вашей игрушкой. Поняли? Никогда не привяжете детской пеленкой ее к своему поясу. Другую поищите! Да, да.

— Ах вот оно что! — тяжелый могучей своей фигурой и гневом, закипевшим в нем, медленно поднявшись, заговорил он и вдруг шагнул к теще так, что она испуганно отшатнулась. Остановился и презрительно бросил: — Эх вы, люди… Навоз вы… — и, повернувшись, вышел.

«Сказал — и черт с ними, пусть думают, как хотят. Это тоже не жизнь», — разгоряченный стычкой с тещей, думал он по дороге домой. Но по мере того, как остывал гнев, он все чаще тревожился: «А как же ребенок? Ты ведь, Павел Васильевич, погорячился и все, а там, может быть, уже началось… И не будет ребенка. Не будет сына или дочери, Нет, так не годится».

— Василий Васильевич, давай в больницу, скорее, — сказал шоферу.

— В какую, Павел Васильевич?

И тут Павел Васильевич первый раз в жизни почувствовал, как может быть стыдно выговорить всего одно слово.

Больница, где делали аборты, находилась в заводском районе. Совсем недавно главный врач был на заводе, просил помочь в ремонте.

— Мне бы главного врача, — попросил Павел Васильевич дежурную санитарку, войдя в приемную.

Его знали здесь.

— Пожалуйста, товарищ директор, только наденьте халат, — отвечала санитарка. Она проводила его до кабинета главврача и ушла.

Павел Васильевич постучал и, получив разрешение, вошел.

Врач был пожилой, лысый, тучный человек. Увидев Павла Васильевича, встал, поздоровался за руку.

— Вы по поводу супруги?

— Да.

— Она чувствует себя вполне нормально.

Павел Васильевич никогда никому не рассказывал о своей личной жизни, и если случалось, то отвечал так, что все понимали: у него все хорошо. Он никогда, ни на что и никому не жаловался. И сейчас не знал, как высказать то, зачем ехал сюда. Это значило бы, что люди узнают слишком многое из того, что он скрывал. Но говорить надо было, и он сказал:

— Я не хотел бы лишаться ребенка. Я не давал жене согласия на это и приехал просить вас помочь мне…

Врач опустился на стул и долго молчал.

— Не беспокойтесь. О нашем разговоре никто не будет знать. Я сам осмотрю больную и дам заключение о невозможности аборта…

— Спасибо, доктор.

* * *

Сколько он вынес за эти месяцы, трудно передать. Надя все обманом хотела сделать аборт, была капризна, невыносимо раздражительна и как только ни кляла его, как ни уговаривала. Павел Васильевич сносил унижения и капризы, самоотверженно ходил за ней, как за ребенком. Наконец пришло время, и он свез ее в больницу.

— Умру я, умру! Убийца ты, убийца! — крикнула она ему, когда две санитарки под руки уводили ее за стеклянные двери.

Женщина-врач, улыбнувшись ему, махнула рукой: «Идите, мол, и не обращайте внимания, с человеком в это время и не то бывает». Однако искаженное болью и мукой лицо ее все время стояло у него перед глазами, и он не находил себе места, пока ночью на многочисленные его звонки не ответили: «Родился сын, все хорошо. Прийти? Нет, сейчас нельзя. Завтра в десять часов».

Тетя Маруся была еще в квартире, и Павел Васильевич на радостях выбежал в кухню, чтобы разбудить ее и хоть с кем-нибудь в этот поздний час поделиться своим счастьем. В коридоре и кухне было темно, но из-под двери чуланчика выбивалась узкая полоска света.

— Тетя Маруся! — позвал он.

— Не сплю я, не сплю, — отозвалась она и вышла к нему с вязаньем в руках.

— Ну что, как там? — еще не видя его лица, с тревогой спросила она.

— А ты-то чего же не спишь? — спросил он.

— Да так чего-то…

— Сын, тетя Маруся, сын, — и засмеялся, обхватил ее, утащил в комнату и, усадив к столу, не слушая ее возражений, сам собрал на стол и налил вина.

— За сына!

— С отцовством вас!

Он перебирал все мужские имена, стараясь найти своему сыну самое звучное, самое хорошее имя, и тетя Маруся, улыбаясь, соглашалась, что и Александр, и Василий, и Сергей, и Николай — все хорошо, был бы сын хорош. И он, смеясь, соглашался с ней.

Уснул только к утру, и то ненадолго. Надо было купить цветов Наде, потом сколько было еще разных хлопот, и все же он пришел в больницу на час раньше, хотя боялся, что запоздает. Он так ждал этих десяти часов, что при одной мысли пропустить их начало хотя бы на секунду, ему становилось жарко. Сын ведь, его сын! Павел Васильевич часто думал, глядя на жену, какие у них будут красивые, удивительно хорошие дети. Воображение рисовало их лица — обязательно в мать, и курчавые черные волосы, большие черные глаза, смотревшие на него с любовью, такой искренней, такой бесхитростной, какую могут выразить только детские глаза. Он почти осязаемо чувствовал под своей рукой их волосы, слышал их лепетанье, видел их возню.

В душе он простил жену. Теперь она была мать и этим искупила в его глазах всё.

В больничной ожидалке было еще пусто. Павел Васильевич с большим букетом мокрых цветов и тяжелой сумкой прошел к столику у стены, положил цветы и хотел поставить на стол сумку, но вдруг испугался, что цветы изомнутся. Взял их снова и, осторожно держа в вытянутой руке, сел на стул. Сумку поставил у ног. Но подумал, что в сумке сметана и сырые яички, — взял в руки и сумку.

Тут только он вспомнил про доску объявлений, о которой ему все говорили и которую ему хотелось посмотреть прежде всего, и подошел к ней.

«Соколова Надежда Ивановна. Сын 3 килограмма 750 граммов», — прочитал он и улыбнулся этому первому документу своего сына.

— Небось, первенький? — услышал он чей-то понимающий, участливый и оттого очень приятный голос. Он обернулся. Пожилая, толстая и, видать, добродушная санитарка стояла в полуоткрытых стеклянных дверях, ведущих из ожидалки в больницу, и, глядя на него, улыбалась.

— А вы почему узнали?

— Видно сразу, непривычный еще.

— А разве к этому можно привыкнуть?

— Не к этому, а к нашим порядкам привыкают. До десяти часов передач нету, а сейчас девять, и вы уже пришли. Долговато ждать придется. Да поставьте сумку вот сюда. Давайте уж я вам помогу.

Она взяла сумку и поставила на столик.

— Спасибо. А скажите, три килограмма семьсот пятьдесят граммов — это нормальный ребенок?

— Самый нормальный, папаша. Вы постойте тут, а я схожу к дежурному врачу. Чего вам столько-то ждать. Разрешит, может, и пораньше передать. Вы пишите пока записку, а я схожу. Как фамилия роженицы?

— Соколова Надежда Ивановна. Я попрошу вас, если можно — сделайте, а то понимаете сами… — смущенно проговорил он и не кончил, смолк.

Лицо санитарки вдруг стало замкнутым, серьезным. Павел Васильевич растерялся и испугался.

— Что-нибудь случилось?..

— Подождите, гражданин, к вам выйдет врач, — сказала санитарка и захлопнула за собой дверь.

Рука, державшая цветы, упала, и роскошный букет, как веник, промел по полу. Павел Васильевич даже не заметил этого. Свободной рукой расстегнул ворот рубашки, ладонью вытер вспотевший лоб. И, наверное, слишком много выражало его лицо и глаза, потому что на замкнуто-официальном лице вышедшей к нему женщины-врача появилось вдруг сострадание и нерешительность.

— Сядьте и успокойтесь, — мягко попросила она.

— Доктор, не надо меня утешать. Скажите, в чем дело?

— Не пугайтесь, и с женой, и с ребенком все хорошо, но…

Она замялась.

— Но что? Что? — крикнул Павел Васильевич, шагнув к ней. И, устыдившись этой резкости, тихо добавил: — Говорите, прошу вас…

— Собственно, это ваше дело, — выбирая слова и волнуясь отчего-то, заговорила врач. — Но я как врач, как человек, посвятивший жизнь рождению человека… я не могу разделить ваших позиций и хочу только одного: хочу, чтобы вы поняли — не сын искал вас, а вы нашли его, и поэтому надо знать, что на родителей ложатся определенные обязанности…

— Я не понимаю вас.

— А я вас, — резко проговорила врач. — Ваша жена отказалась кормить ребенка грудью. Вы считаете это нормальным?

— Как отказалась? — пораженный, проговорил Павел Васильевич. Он не вдумывался в слова доктора, он хотел только узнать, что случилось, и, узнав, растерялся и ужаснулся. — Что вы тянете из меня жилы, доктор! Говорите! Что с сыном? Скажите, прошу вас!

Под его умоляющим, отчаянным взглядом врач опустила руки и оглянулась, как бы ища поддержки и спрашивая: что же это такое, как это понять? Но санитарка тоже ничего не понимала и только, побледнев, широко открыла глаза.

Павел Васильевич опустился на стул и закрыл лицо руками. Он не знал, сколько просидел так в тишине, пока врач снова, но уже по-другому, человечно и просто, заговорила:

— Извините меня, я, видно, напрасно обидела вас… Но меня взволновало это. Я говорила с вашей женой и как врач, и как человек, и скажу вам: это было нелегко. Она сказала, что муж сделает, что надо. И я думала, что вы оба решили лишить ребенка материнской груди. Конечно, фигура вашей жены на редкость хороша, я как врач и женщина могу подтвердить это, но все-таки надо быть и матерью… Конечно, бывает — приходится кормить и искусственно, с сыном ничего не случится, но…

— Что же она сказала вам?

— Не хочу, говорит, портить фигуру…

— Даже сыну, своему сыну не хочет отдать ничего, — как бы про себя проговорил Павел Васильевич. Встал и, не глядя ни на кого, вышел.

Он сел на скамейку в скверике около больницы и долго сидел в тяжелом раздумье.

«Как же быть? Как показаться людям? Как глядеть своему сыну в глаза после этого? Ну нет! Пока сам он не может защитить себя, я сделаю это. Я не дам смеяться над тобой, мой мальчик, не дам никому!.. Ты мешал ей, еще не появившись на свет, но я ждал тебя, мой сын, мой малыш…»

Он встал и снова вошел в ожидалку. Постучал в дверь. Теперь уже здесь были люди. Несколько человек зашумели:

— К порядку надо привыкать, гражданин!

— Здесь вы не один, занимайте очередь.

— А еще в шляпе…

Не обращая внимания, он постучал снова так сильно, что все смолкли, видимо, поняв, что у этого уже немолодого и солидного на вид человека есть причина вести себя так.

— Что вы ломитесь? — открыв дверь, сердито спросила давешняя санитарка. — Сами виноваты, так нечего еще людей с ума сводить.

— Кто ухаживает за моим сыном?

— Не бойтесь, у нас не пропадет, а там, как хотите…

— Эх мать, мать… — проговорил он, отвернулся и, не в силах выдержать общих любопытных и удивленных взглядов, тихо вышел.

— Погодите. Куда же вы? — видно, встревоженная и задетая за душу его словами, крикнула санитарка и, догнав его у двери, добавила: — А я-то причем, сынок? Причем я?

— Я ведь только и прошу ответить, кто ухаживает за сыном. Разве на это трудно ответить? Или я обидел вас чем?

— Вы — не знаю, а жена ваша — ох как обидела! Ну да ее дело… А с сыном вот что. Тут у нас девушка одна лежит — Катя Волкова, — она сына вашего взяла пока. Свой у нее при родах помер, — так она вашего взяла. Как узнала, что жена ваша отказалась, — говорит, отдайте мне его, вместо родного будет. Пока я тут, говорит, со мной ему хорошо будет, он ведь еще глупый, ничего не поймет… Ей и отдали пока.

— А муж ее что же, не против?

— Муж… Не видели мы этого мужа. Мало ли развелось таких игроков на чужих-то жизнях. Она, вишь, решила принести ребенка, да помер, вишь…

— Вот как, — проговорил Павел Васильевич. — Ну что же, скажите ей спасибо от меня. И отдайте ей все это, — он протянул передачу и цветы. — Если можно — цветы освежите.

— А жене что же сказать?

— Врачам лучше знать, что говорить больному, — ответил он. — Мне сказать ей нечего. До свиданья, мамаша…

Домой он не зашел, прошел прямо на работу. Не хотелось отвечать на вопросы домработницы. Заботы, думал он, рассеют мысли, отвлекут хоть ненадолго. Но он ошибся. На заводе знали, что он свез жену в родильный дом, и все, с кем приходилось разговаривать, спрашивали, как она. Узнав, что родился сын, поздравляли. И эти поздравления были сейчас для него самым тяжелым наказанием.

Радость была отравлена.

«Ничего, — утешал он себя, как всегда, — может, еще одумается. Может, все устроится. Зря я погорячился. Надо бы поговорить с ней». С этой мыслью он и пришел домой в восьмом часу вечера.

* * *

Его ждала теща.

Они не сказали друг другу ни слова. Павел Васильевич прошел к себе в комнату, чувствуя спиной, как она шла за ним. Посреди комнаты обернулся, как бы говоря, что готов слушать. Но она прошла мимо и распахнула окно.

— Значит, Павел Васильевич, решили отмахнуться от жены, не нужна стала?

— Закройте окно. Вы напрасно думаете, что этот разговор кому-нибудь интересен, кроме нас с вами, — подходя и берясь за открытую створку, сухо и резко заметил он.

— А-а! — вдруг закричала она, точно только этого и ждала. — Стыдно стало! Стыдно! А мне не стыдно. Пусть все знают, пусть! Жена была нужна, пока не было ребенка, а теперь другая нашлась, к шлюхе в больницу пошел. А жене и слова не нашлось сказать!..

Окно выходило во двор, шум двора всегда доносился в комнату, а сейчас все стихло: люди слышали крик из его квартиры. Точно горячим зноем опалила его лицо эта тишина.

— У вас все или еще что будет? — презрительно глядя на нее, спросил он. — Если нет, я закрою окно. Кроме нас, я повторяю, это никому не интересно.

Лидия Григорьевна с неожиданной силой и яростью оттолкнула его и, встав к окну, закричала еще злее:

— Негодяй! На женщину храбрый! Я еще покажу тебе! Не с женой, не на жену. Скрыть хочешь! Не удастся!

Павел Васильевич удивленно глядел на это кривлянье и усмехался.

— Ну, теперь, наверное, все? — дождавшись, когда она смолкла на минуту, переспросил он.

Но она уже не могла остановиться.

— Ну-ну, давай, — махнул он рукой, — продолжай. Кончишь — скажешь. — И вышел в другую комнату.

— Как не стыдно, бессовестная, — неожиданно донесся голос домработницы. — Извели мужика, испохабили, знаете, что стерпит, смолчит. Долго ли молчать будет только, не заговорил бы, глядите. Перед людьми срамить. Не осрамите, нет…

— А ты что такое есть? Что ты такое? Половая тряпка, подтирашка! И молчи, пока держат тебя тут! — взвизгнула теща.

— Это для вас с дочкой я такая, а у меня тоже дети были, сыновья были… — Она всхлипнула и вдруг разрыдалась.

Павел Васильевич вскочил и, еле сдерживая себя, прошел к теще.

— Хватит! — очень тихо, но с такой яростью проговорил он, что теща испуганно отпрянула от него. — Довольно. Выйдите вон, или я не ручаюсь за себя!

Она вскрикнула еще, но на полслове смолкла, точно слово это застряло у нее в горле, попятилась и вышмыгнула из комнаты.

Павел Васильевич налил вина, выпил, потом еще — и стал пить стопку за стопкой, не чувствуя его горечи, пока не свалился разбитый и обессиленный.

Придя на другой день на работу посеревший, осунувшийся, он сразу почувствовал, что к нему относятся не так, как раньше.

Обходя цехи, он заметил, что на него посматривают как-то особо пристально и внимательно. Точно в его лице, в его словах ищут чего-то такого, что могло бы помочь им понять его. Понять, что он за человек. Когда он остановился у первого же станка и спросил по обыкновению «как дела?», — ему ответили скупо:

— Ничего…

— Так уж и ничего? Совсем ничего? — улыбнулся он.

— А чего говорить? Работаем… — И токарь отвернулся.

Павел Васильевич вздрогнул и отошел…

Вот как! Его чуждаются!

После обеда к нему был вызван мастер ремонтного цеха. Он несколько раз появлялся на работе под хмельком. Однажды Павел Васильевич сделал ему замечание — не помогло. Теперь надо было положить этому конец.

— Садитесь, — проговорил Павел Васильевич, когда мастер, молодой еще, лет двадцати шести, невысокий, беловолосый, вошел в кабинет и поздоровался.

— Вы знаете, зачем я вас вызвал?

— Догадываюсь.

— Разрешите тогда спросить вас: как вы думаете дальше жить?

— А что?

— Да так просто. Вы, я думаю, понимаете, что своим поведением потеряли моральное право руководить людьми. Я вот и спрашиваю: как вы думаете дальше жить? Мы все — я, товарищи ваши — не можем терпеть вас таким. Ясно?

— Чего ясней…

— Вы будете сняты с работы. Или она вам не дорога? Завод наш, товарищи не дороги, а?

— Ваше дело. Как хотите. Вы начальство… — ответил мастер, глянув на Павла Васильевича с плохо скрытой усмешкой.

И в этом его взгляде Павел Васильевич прочитал: «Учить-то ты молодец. На себя посмотри, каков есть». И взгляд этот точно ожег его.

— Идите. И подумайте как следует, — сказал он. — Ну, идите же… Все у меня…

Мастер встал не торопясь, еще раз усмехнулся и вышел.

«Даже этот пьяница! Даже он уколол меня… Ах, черт… И за что, за что?» — вконец расстроившись, думал он.

Он, как руководитель, был у всех на виду. Тысячи глаз смотрели на него, тысячи сердец оценивали его поведение. И он понял, что вчерашний скандал с тещей уже известен здесь.

Это обезоруживало его, было неловко с людьми, все казалось, что их глаза прятали укор, осуждение. Было невыносимо, и он ушел с работы, сказавшись больным.

Дома попросил домработницу приготовить передачу, а сам сел писать письмо жене.

Никогда не думал он, как тяжело, как мучительно трудно бывает иногда передать свои мысли и чувства на бумаге. Он рвал написанное, зачеркивал, писал снова.

«Никто не рассудит нас, кроме нас самих, — думал он, — люди только осудят за то, что мы так живем, и они правы. Нельзя так жить».

К двенадцати часам, положив письмо в карман и взяв передачу, он пошел в больницу. Вот что он написал жене:

«Наденька! Может, я поступил глупо и безрассудно вчера, прости меня. Но даже та любовь, которая соединила нас с тобой, оказалась слабей моего чувства к сыну. Я ждал его — это мой сын, мой ребенок, и я любил бы тебя теперь вдвое больше — еще и как мать нашего с тобой мальчика. Почему ты уходишь от него? Наденька, скажи мне, что все это ошибка, ты уже поняла ее — и я буду просить твоего прощения еще и еще раз, за то, что вчера погорячился и не сказал тебе того, что говорю сейчас».

— Передайте все это жене, — попросил он санитарку и отдал передачу и письмо.

Она внимательно и долго смотрела на него и спросила только:

— Сказать чего надо?

— Нет. Там все написано.

Он ждал ответа недолго. Санитарка вернулась с передачей и подала ему тетрадный листок, исписанный неровными буквами.

— Передачу велела вернуть, — пояснила она.

«У вас во всем видна расчетливость, — читал Павел Васильевич. — Мама мне говорила о вашей встрече. Сейчас вы хотите умыться перед людьми и просите в этом моей помощи. Напрасно просите. О любви говорить не надо, ясно все и так. Не понимаю, что в моем поведении вас «разгневало» и в чем я должна исправиться. Мне двадцать пять лет, и я хочу в эти годы быть красивой».

Он медленно разорвал письмо и отряхнул пальцы так, словно в руках у него побывало что-то противное, гадкое.

— Отнесите это Кате, — попросил он санитарку, показав на передачу.

— Она тоже не берет. Насилу уговорила вчера.

— А она может выйти ко мне?

— Нет, только если к окошку в палате. Идите во двор, третье окно от угла, тут ее койка, я скажу ей.

Выйдя во двор, увидел, как санитарка из окна манит его пальцем, подошел. Рядом с санитаркой стояла совсем еще молоденькая девушка. Санитарка сейчас же отошла. И они остались, разделенные только закрытым окном. Павел Васильевич был и удивлен, и поражен тем, что она так молода. Он почему-то представлял ее строгой и серьезной, и совсем не такой откровенно простой. Он где-то видел ее раньше. Нет, нет, он не ошибался — видел. Но где? Смотрел, смотрел на нее и вспомнил огромный сборочный цех, уже работающий сейчас, субботник и девушку с лопатой, с покрытыми известковой пылью, как инеем, волосами, в поношенных туфлях.

«Как вы думаете, примут меня?» — вспомнил он и этот вопрос, и по-детски доверчивый взгляд. Это была она, Катя. Только побледнела и похудела в больнице.

На ее лице можно было прочесть, что она думала и чувствовала сейчас. Ей было до слез неловко. Быстро глянув на него, она сейчас же опустила голову и покраснела. Не зная, что делать и куда девать себя под его взглядом, вдруг запахнула отвороты халата и так осталась с прижатыми к подбородку руками.

У нее были русые волосы, сплетенные в одну косу и чуть вившиеся у висков и под ушами. Чуточку вздернутый нос и по-детски пухлые губы. Около них не было еще складок от прожитых лет или тяжелых раздумий. Только по чуть запавшим глазам было заметно, что жизнь стукнула ее. Большие, голубые, они были старше ее лица вошедшей в них болью.

Павел Васильевич снял шляпу и поклонился ей.

— Здравствуйте, — одними губами прошептала она. Через двойные рамы он не слышал ее.

— Спасибо вам.

— Не слышу, — покачала она головой.

Он вырвал листок из блокнота и тут же написал: «Спасибо вам за все. Передачу возьмите — не обижайте меня. Если можно — покажите мне сына». И передал записку в форточку. Она прочитала, смутилась еще больше и, жестом попросив его подождать, ушла из палаты.

Вернулась с ребенком. Подняла его и повернула лицом к окну. Павел Васильевич увидел красное, широкое личико сына. Губы его задрожали, потом он вдруг засмеялся, радуясь, что видит его и что он такой хороший, удивительно хороший его сын. Ребенок, видно, испугался, когда Павел Васильевич шагнул к окну, — заплакал.

Она положила его на руки и стала успокаивать. И та тревога и озабоченность, которые увидел он на ее лице, теплым чувством благодарности и признательности к ней всколыхнули его: «Какая простая и хорошая! — подумал он. — Совсем еще девчонка, а сколько в ней чувства материнства…»

Ребенок все не унимался.

«Что с ним такое? Почему он все плачет?» — встревожился Павел Васильевич. Встав на цыпочки у окна, он стал приговаривать, сам не замечая этого и не понимая, что если бы его и слышал сын, то вряд ли бы это помогло.

— Ну маленький мой, ну что ты, ну перестань. Не надо, — шептал он, чувствуя, как что-то тревожно и больно сжимается в груди.

Это чувство, когда чужая боль была не только понятна ему, не только тревожила, но была ощутимей своей боли, он испытал впервые и потому ощущал ее особенно остро и сильно.

— Да отойди ты, — неожиданно услышал он сзади голос и обернулся. Это была санитарка. — Ну что ты какой. Вот ведь мужики. Грудь ему надо дать, он и замолчит. А ты мешаешь. Какой ведь недогадливый. Все вы, мужики, такие вот.

Павел Васильевич отошел, слыша, как ребенок крикнул еще и замолчал.

* * *

На другой день он пришел к ней снова. Было время послеобеденного отдыха, и, чтобы не тревожить рожениц в палате, она вышла в коридор. Зимних рам здесь не было, и они могли разговаривать, слыша друг друга.

— Что тебе принести? Чего ты хочешь? — спросил Павел Васильевич, после того как они оба, заметно волнуясь, поздоровались.

— Мне ничего не надо.

— То есть как это не надо? Ты должна поправляться.

— Мне всего хватает. Спасибо.

— Ты стесняешься меня, я знаю. А ты не стесняйся, — сам отчего-то чувствуя стеснение, говорил он. — Я понимаю тебя, я все понимаю.

— Вы лучше жене отдайте. Не надо ее бросать так. Вы ведь любите ее. Помиритесь.

— Нет, Катя, не надо вспоминать, — тихо, с болью в голосе проговорил он и замолчал.

— Это я понимаю… — ответила она также тихо, и что-то дрогнуло в ее лице: оно словно сразу стало старше и строже.

— Чего же тебе принести завтра? — снова спросил он. — Я приду обязательно.

Она не успела ответить, какой-то шум и крик раздался в конце коридора, и, обернувшись туда, она вдруг побледнела.

Павел Васильевич тоже вздрогнул: по коридору бежала жена в больничном халате, непричесанная, разъяренная.

Ни слез обиды, ни мук ревности не было на ее лице — только одна злоба. Но ее остановили.

Что произошло в душе Павла Васильевича в эту минуту, трудно передать. Он опешил. И лишь когда санитарки увели все еще кричавшую и рвавшуюся жену, он с тревогой обернулся к Кате. Она стояла у окна сжав губы, и слезы текли по ее лицу.

— За что, Павел Васильевич? — посмотрев на него, спросила Катя, и губы ее задрожали. — Ведь я же ничего не хотела сделать плохого…

В эту минуту он сам чувствовал, что виноват перед ней в чем-то, и то, что она не осуждала его, а просто высказала ему свою обиду и как бы искала его сочувствия, взволновало его.

Повернувшись, она ушла в палату, и он пошел с больничного двора.

— Пойдемте, я провожу вас, — догнав его, проговорила врач.

И только сейчас он увидел, что на него изо всех окон смотрят люди и, когда он обернулся к ним, ему замахали ободряюще руками. Он понял, что здесь знают и понимают всё.

* * *

Все эти дни он бывал на работе недолго. Шел с завода, и ему казалось, что все смотрят на него и думают: «Мы работаем, а ты что? Куда ты бежишь? Никто не виноват, сам виноват».

Ушел он и в этот день. Бесцельно бродил по городу, погруженный в свои невеселые раздумья, съездил даже за город. Думал в лесу найти утешение или хотя бы отвлечься, но уйти от себя самого нельзя. Куда ты уйдешь? Сам себе не отдавая отчета в этом, искал, куда бы приложить свои силы, чем бы занять мысль и тело, чтобы получить привычное ощущение деятельности. Но ему всюду чего-то не хватало, какая-то пустота была в душе и мыслях. «Нет, жить без работы, без товарищей нельзя», — не один раз думал он.

Как помнил себя, он ни одного дня не был без дела. У него были выходные, отпуска, но это было понятно, оправданно и естественно, это исходило от его работы и давалось ею. А сейчас было другое. Ему казалось, все осуждают его за то, что его поведение в семье, как они его знали, было для них неприемлемо. Оно было противно складу их мыслей, их понятиям. Значит, он не может быть им товарищем.

Это отношение он понимал, сам он отнесся бы к человеку так же, если бы узнал за ним какую-то пакость. Но как всё это было тяжело!

На следующий день к нему в кабинет вошел Воронов. Закурили молча. Воронов как-то по-особенному пристально поглядывал на него, и Павел Васильевич ждал, что он скажет.

— Ну, рассказывай, — встав и сильно прижав окурок к дну пепельницы, точно желая вдавить его в массивный мрамор, проговорил Воронов.

— А стоит ли? — тоже поднимаясь, спросил Павел Васильевич.

— Да, стоит. Стоит! — Он резко отдернул руку от пепельницы и подошел к Павлу Васильевичу вплотную. — Тебе стоит ответить нам, почему забыл дело, забыл завод. Я первый спрашиваю с тебя это.

— Но ты же ведь знаешь… — Павел Васильевич не кончил, сел и отвернулся к окну.

— Это я понимаю… Знаю!.. — ответил Воронов. — Не знаю только, почему от товарищей бежишь. — Он хотел еще что-то добавить, но махнул рукой: — А, да ну тебя к черту! — отошел прочь, сел на диван и закурил снова.

— Ты обиделся на меня? — и удивился, и обрадовался Павел Васильевич. — Обиделся, что не пришел, и больше ничего?

— А чего тебе еще надо от меня? — спросил Воронов. — Вздохов, может? Или разбирательств? А я тебе верил…

— А теперь что же? — испугался Павел Васильевич. — Чего же теперь?

— Ничего. Почему бросил завод — вот всё, что я хочу знать.

Воронов смотрел на него сухо и строго, но он верил ему! Знал, что директор — человек. И когда Павел Васильевич понял это, он улыбнулся вдруг и закричал:

— Ну бей, ну стукни!

— Стукнем, получишь! — сказал Воронов и, покачав головой, добавил: — Эх ты… Что ты взял себе в голову? На кого смотрел? На пьяницу, что был у тебя два дня назад, или на тех, кто в душе негодяй. Да они ждут, когда так бывает с нами. Глядите, мол, на этих агитаторов — вот они каковы! Им это нужно для подтверждения своих пакостных взглядов на людей. Это их пища, опора. Не я, мол, один такой, а и остальные тоже. Старенькая философия. А ты бежать решил, думал, что раз сорвался в чем — разве можно с людьми рядом стоять. Верно, с нечистым сердцем людьми командовать нельзя. И рядом с ними не станешь, в этом я тебя понимаю. Но ты же ведь и себе, и нам вредил. Значит, мол, виноват, раз бегает, стыдится. Есть чего стыдиться, видно. А может, и верно, есть чего, а?

— Жизнь нескладная вышла… — опустив голову, отвечал Павел Васильевич.

— Это верно… — согласился Воронов. — И плохо, и нескладно, и тяжело… Мать вызвал?

— Нет еще.

— Зря.

— Может быть… но не хотел ее расстраивать…

— А тебе не кажется, что этим вот ты и нас, и мать еще больше беспокоишь? Ну обидно ведь, черт возьми!.. Что же ты, не веришь нам, что ли?

И Павлу Васильевичу стало стыдно.

— Прости… — выговорил он. — И… Ну да что там говорить. Век живи, век учись…

— Ну сиди, думай, — поднялся Воронов. — И хватит об этом. Я пойду.

Павел Васильевич сидел и курил. Думал, ругал себя. Нет, люди хороши. И товарищи у него хорошие. Он пошел в цеха.

Павел Васильевич шел заводским двором в задумчивости.

— Павел Васильевич, можно вас на минуточку? — окликнули его.

Он обернулся. К нему шел председатель цехкома Минаев.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищ Минаев.

— Дело у нас к вам, Павел Васильевич. Надумали мы тут кое-что, считаем — в помощь нам и заводу будет. Вот хотим посоветоваться с вами. Зайдите, если время есть.

Павел Васильевич слушал его, и волнение все больше овладевало им.

— Да, да, конечно… Пойдем… Сейчас пойдем… — ответил Павел Васильевич и замолк. В горле встал неподатливый соленый комок, он не мог ни проглотить, ни вытолкнуть его и отвернулся. Потом, справившись с собой, обернулся и встретил дружелюбный, виноватый взгляд Минаева.

И этот простой, откровенный, доверчивый взгляд сказал ему все. Он увидел, что его поняли. И радость от этого захватила его и окрылила. Он знал, что многое еще придется пережить, изведать. Но он чувствовал в себе уже твердую, необходимую силу для борьбы со всем, что встретится на пути. Тысячи товарищей, друзей по жизни, по делу были с ним, и эта общая сила подняла и укрепила его. Он знал теперь, что поведением своим каждодневным, взглядами, мыслями люди всегда поддержат, ободрят его, и ему стало легче, свободней, проще.

— Пойдемте, — сказал он. — Сейчас поговорим. Не надо откладывать на завтра, что можно сделать сегодня… Так ведь говорят?

— Пошли, — обрадовался Минаев.

* * *

Павел Васильевич ходил в больницу каждый день два раза — утром и вечером. Утром он отдавал передачу знакомой санитарке и уходил, а вечером шел прямо к окну палаты, где лежала Катя, и они разговаривали.

Ему хотелось чем-то отблагодарить ее, сделать ей что-то хорошее, приятное. Но он не знал как.

Она каждый раз смущалась, робела при нем и отвечала только на его вопросы, ни разу не сказав слова от себя. Только просила, чтобы он не беспокоился, ничего бы не носил ей, и часто возвращала передачи. Ему же казалось, что он носит не то, что ей нравится, и на другой день приносил что-нибудь новое. Он хлопотал, волновался, если чего-нибудь не мог достать, что, как он думал, должно понравиться ей. Эти заботы занимали все свободное время, приносили ему утешение уже тем, что не оставляли времени для раздумий.

День на третий Катя поднесла ребенка к окну показать Павлу Васильевичу. Повернув его лицом к отцу, взглянула на лицо ребенка и, как-то вся просияв, сказала:

— Глядите-ка, узнал!! — обрадованно и удивленно проговорила она. — Узнал вас! Ну, ну, гляди — папа это. Папа! Узнал. Гляди ты на него…

Павел Васильевич невольно прижал к груди руки и замер, глядя на сына. А он тянул к нему из простынки головку и улыбался… Ребенок несколько раз открыл рот, поворочался — ему, видно, отчего-то было неловко — только на мгновение открыл глаза и сейчас же заплакал. Но Павлу Васильевичу показалось, что сын улыбался ему, и чувство неизъяснимой радости охватило его. Он ничего не замечал вокруг себя и не понял, почему Катя вдруг быстро отступила от окна и ушла на свою койку.

— Не волнуйтесь, Павел Васильевич, это я, — услышал он сзади чей-то голос и обернулся. Это была врач.

— Здравствуйте, доктор.

— Здравствуйте.

— Вы откуда знаете, как меня звать?

— У нас лежит несколько ваших, заводских, сказали. Пройдемтесь, я хочу с вами поговорить.

Пока они шли больничным двором, Павел Васильевич думал, что́ еще предстоит ему сейчас узнать в этом разговоре и, когда врач остановилась за углом у большой старой липы и обернулась к нему, он уже разволновался настолько, что врач заметила это и спросила:

— Что с вами?

— Ничего, ничего доктор, я слушаю вас. Простите за невежливость, а как вас звать?

— Зинаида Ивановна.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Так вот, прежде всего надо успокоиться. Вы, видно, за последнее время получили столько неприятностей, что волнуетесь по любому поводу. — Она улыбнулась. — Я, конечно, должна огорчить вас, но иначе нельзя. У нас есть свой порядок, который вызван необходимостью. Например, днем подходить к окну нельзя. Я предупреждала об этом Катю, но, как видите, она не слушает. Я предупредила ее, что переведу во второй этаж и отниму в наказание ребенка.

— А вы думаете, это будет наказание ей? — не выдержал Павел Васильевич.

— А вы разве не видите этого?

— Спасибо вам, Зинаида Ивановна. Я больше не нарушу ваш порядок… Можете быть уверены.

«Она подходила к окну, нарушая запрет и, может, имела неприятности из-за этого, — думал он, — показывала мне сына тайком, но показывала…»

— Скажите, Зинаида Ивановна, а мой сын может улыбаться мне сейчас? — вдруг спросил он.

Врач рассмеялась.

— Почему вы смеетесь?

— Ваш сын пока может есть и спать. И если он это делает исправно, с него пока и хватит. А почему вы спросили?

— Просто так…

«Ну конечно, он не улыбался, — понял Павел Васильевич, — он просил есть. А Катя хотела порадовать меня чем-то и вот… А может, и ей хотелось, чтобы он улыбнулся. И как она понимает меня! Понимает не только мыслью, но и сердцем. Жалеет, наверно. Жалеет большого, испытанного жизнью человека. Не понимая еще умом, инстинктивно боится, чтобы не покачнулся, не огрубел душой к людям… Милая, сердечная девушка…»

* * *

На другой день на работе много было дела, и утром он отправил в больницу домработницу, а сам решил навестить Катю вечером, и раз нельзя поговорить, то хоть обменяться записками, узнать, как и что с ней и сыном.

Часов около десяти, когда, как обычно, он делал обход цехов, его нашла запыхавшаяся секретарша.

— Звонили вам. Просили срочно передать, что выписывается Катя.

— Как выписывается? — пораженный, спросил Павел Васильевич.

— Не знаю, я передаю вам, что звонили.

— Машину. Быстро! — крикнул он и, не договорив начальнику цеха своей мысли, побежал к проходной.

— Она только что ушла, — ответила ему в приемной дежурная санитарка. — Вот только что до вас.

— Как ушла?

— Очень просто, оделась и ушла.

— Что же она не сказала мне ничего?

— А вы спросили ее?

В самом деле, разве он спросил ее? «Ну что я за человек, что за человек?», — в отчаянии думал он, растерянно и виновато глядя на санитарку.

— А вы бегите. Может, еще догоните. Далеко не должна уйти.

Он выскочил на крыльцо. Люди шли туда и обратно, и в этой толпе было трудно увидеть и узнать даже давно знакомого человека.

— Ну что же вы стоите? — окликнула его санитарка. — Вон она идет в коричневом пальто. Вон, видите? Я говорю, — далеко не ушла, да и торопиться ей некуда, сердешной… И он побежал, ничего не видя, кроме коричневого пальто, боясь потерять его в толпе.

Люди оглядывались на него, вслед слышались крики:

— Нельзя ли поосторожней!

— Что вы толкаетесь!

— Извинились бы хоть, что ли!

Многие останавливались, недоумевая, куда же так отчаянно рвется сквозь толпу этот человек.

И, наверно, от того удивления и интереса, которое уже бежало по толпе впереди Павла Васильевича, Катя обернулась.

Он увидел, как дрогнуло и заметно побледнело ее лицо, и пошел к ней тихо, не спуская с нее глаз.

— Здравствуй, Катя.

— Здравствуйте… — опустив голову и покраснев отчего-то, отвечала она.

— Я думал, не найду уж тебя, а мне так хотелось поговорить…

— О чем, Павел Васильевич? — Она подняла голову. Большие глаза внимательно смотрели на него. Его поразили ресницы, блестевшие слезами, хотя глаза были сухи, и игра губ. Они трепетали непонятной ему болью. Уголки рта мелко, еле уловимо дрожали.

— Что с тобой, Катя? — испугался Павел Васильевич. — Пойдем сюда, сядь. — Он сам почему-то ощутил слезы на глазах и взволновался. Он не знал еще, что ее расстроило, но сам расстроился уже оттого, что ей было нехорошо. И это ощущение душевной близости удивило и обрадовало его.

Он привел ее к скамеечке. Она села и вдруг уткнулась в ладони и заплакала.

— Ну что ты, глупая… ну чего… — садясь рядом с нею, заговорил Павел Васильевич. — Ну о чем же плакать? У тебя еще всё впереди. Ты молодая, хорошая, чудесная. Ты сама еще не знаешь себя, не понимаешь, какое счастье несешь людям в своей душе…

Она подняла к нему заплаканное лицо и тихо попросила:

— Не надо, Павел Васильевич, не говорите этих слов. Я боюсь их.

— Что ты говоришь, Катя!

— Я говорю правду. Я слышала уже такие слова и верила им. А теперь вот… И кому я нужна теперь такая… Одни вы пришли, спасибо вам… Но не говорите ничего и ступайте домой…

Она встала, отвернулась, вытерла платком слезы на глазах и протянула ему руку.

— Прощайте, Павел Васильевич. Что могла, я сделала вам. А теперь ведь у вас жена есть, помиритесь, и все будет хорошо. Извините, если помешала чем…

Павел Васильевич не двигался.

«Вот и всё, и снова один, — подумал он. — У нее своя жизнь, свое горе. Что я в этой жизни, в ее горе? Добрый встречный? Ну что же, прощай, Катя, прощай, светлая душа!»

Павел Васильевич с неожиданной остротой почувствовал, что не остается сейчас около него ни одного близкого человека, никого, кто мог бы стать рядом с ним и сыном, никого, кроме матери. Не хотел волновать ее. Но, видно, придется…

Снова посмотрел на Катю, и сердце его дрогнуло. Теперь он ясно понял, что за дни, когда она стала сыну вместо матери, Катя вошла в его жизнь не только той заботой, которую он должен был проявить к ней как к кормилице, а чем-то неизмеримо большим. Незаметно, но властно непобедимое, необъятное, светлейшее из всех чувств чувство материнства в ней покорило его. Нет, не только материнство. Все в ее поведении было близко и понятно ему. Все было естественно, открыто, просто. И вот она уходит… Уходит, и вместе с нею словно уходило из жизни что-то мимолетное, но желанное, милое, доброе, безотчетное и успокаивающее.

— Вы не желаете проститься со мной, Павел Васильевич? — видя, что он не отвечает, спросила она.

— Человек не все может сделать, Катя.

— Я вас не понимаю.

— Он, например, не может проститься со своим чувством, ему не скажешь «до свиданья». И ты зря благодаришь меня, я должен благодарить тебя.

— Что вы говорите, Павел Васильевич? — с тревогой проговорила она, растерянно глядя на него.

— Я говорю, что думаю и как умею, прости меня.

— Но у вас жена, неужели и вы не любили?

— Любовь тоже можно сжечь, оплевать, вытравить из души, ты это знаешь… Если даже она и была. И потом она для жизни, а не для удовольствия. Это слишком дешевая для любви цена… Ну, еще раз прости меня…

Он встал, взял ее руку, осторожно поцеловал ее и, круто повернувшись, плотно сжав неслушающиеся губы, пошел туда, где его ждала машина. Он не видел, как Катя невольно подалась вслед ему, остановилась.

— Стойте! — окликнула она его. Павел Васильевич обернулся.

— Куда вы, что вы думаете делать?

— Работать, растить сына. Не бойся, Катя, я не сделаю с собой ничего глупого. Жизнь ведь — это тоже не игрушка, чтобы бросаться ею. И ты должна поступить в институт.

— Вы помните и это?

— Конечно. А ты разве забыла?

— Я… — смутилась она, — я просто… Мне казалось, что все в жизни оборвалось у меня… Но я буду помнить теперь… Любовь ведь дается для жизни. — Она прямо и открыто посмотрела на него и спросила:

— И вы думаете, вам отдадут сына?

— Кто может не отдать его мне?

— Но ведь у него есть мать. Закон на стороне матери.

— Наш закон был, есть и всегда будет на стороне человечности, Катя. Пойдем! — вдруг решительно сказал он. — Пойдем со мной! Ты должна проститься с ним.

— Я уже простилась… Я уже… — она вдруг заплакала, всхлипывая и вздрагивая плечиками.

Если первый раз она плакала о себе, о своей неудавшейся любви, то теперь… Павел Васильевич понял ее всем своим существом. «Она привыкла к нему, она любит его, ей тоже нелегко расстаться с ним, а я мучаю ее глупыми вопросами. Она, может, и не сказалась, уходя, чтобы легче было уйти от нас обоих…»

— Подожди меня здесь, — попросил он и побежал к больнице.

Запыхавшийся и решительный вбежал в вестибюль.

— Мне бы дежурного врача, — попросил он санитарку.

— Сейчас.

Он сел у столика, на который обычно выкладывали для проверки передачи, достал блокнот и быстро написал жене.

«Я думаю, мы достаточно узнали не только взгляды друг друга, но и проверили наши чувства. Всё. Вещи можешь взять, сына не отдам».

Он только успел свернуть листок, как Зинаида Ивановна вышла к нему.

— Здравствуйте, Павел Васильевич.

— Здравствуйте, Зинаида Ивановна, — поднявшись, поклонился он.

— Чем могу служить вам?

Он шагнул к ней и, умоляюще глядя в ее глаза, проговорил:

— Отдайте мне сына!

Она невольно отступила и растерянно оглянулась, словно ища помощи.

— Отдайте, — повторил Павел Васильевич, протягивая к ней руки. — Пусть закон рассудит нас потом, а вы рассудите сами. Я прошу вас.

Врач вдруг шагнула в сторону и, быстро обойдя его, скрылась за дверью.

— Куда же вы? Что же вы… — в отчаянии крикнул Павел Васильевич и рванулся за нею, но санитарка успела закрыть дверь. Он опустился на стул и, ткнувшись лицом в стол, замер.

— Павел Васильевич, — окликнули его.

Он поднял голову. Врач стояла в дверях и держала на руках сына.

— Я рассудила вас, — сказала она. — Вот ваш сын.

Он вскочил, не то плач, не то какой-то странный смех заклокотал у него в горле, он поперхнулся, прямо кулаками вытер слезы и, еще не варя в то, что случилось, осторожно, неловко принял от нее сына.

Он не знал, что делать дальше, и стоял, боясь неловкостью своей растревожить его.

— Пойдемте, я провожу вас, — предложила врач.

Он шел осторожно, плавно, первый раз в жизни ощущая, как чутко надо слушать свое тело, чтобы беречь ребенка.

На лестнице он каждый раз долго щупал ступеньку, прежде чем ступить на нее, а сам все смотрел и смотрел на спящего сына, стараясь не потревожить его чем-нибудь.

И все же ребенок заплакал. Павел Васильевич испугался, остановился, посмотрел на врача.

Врач показала глазами назад.

Он обернулся. Катя стояла около него.

— Как вы его держите? — встревоженно проговорила она. — Разве можно так? Дайте-ка мне…

Она взяла ребенка так быстро и смело, что Павел Васильевич испугался — не было бы чего. Но ребенок, непонятно почему, сразу успокоился.

— Спасибо вам, Зинаида Ивановна, — поклонился он врачу. — До свидания.

— Прощайте, Павел Васильевич, желаю вам счастья.

Павел Васильевич махнул шоферу и, когда машина подошла, взял Катю осторожно за плечи, посмотрел ей в заплаканное, взволнованное лицо и молча склонил перед нею голову.

Катя вдруг побледнела, свободной рукой сжала ворот кофточки и отступила назад.

— Нет, нет… Что же это? Как же это? Это ведь…

Шофер вылез из машины и просто, по-отечески сказал:

— Садись, доченька, не бойся. И не гляди ты ни на кого, гляди себе в душу. Давай-ка я тебе помогу.

Он усадил ее и спросил:

— Поехали, Васильич?

— Поехали…

И машина тронулась.

Content

Мещанка