Сергей Есенин

«Спаса кроткого печаль…»

Избранная православная лирика

© ООО «Лира», оформление, 2023

© Алексей Колобродов, Захар Прилепин, составление, 2023

* * *

Пименов В. С. Портрет Сергея Есенина

«Чую Радуницу Божью…»:

Есенин как религиозный поэт

В автобиографии 1924 года Сергей Есенин пишет: «Первые мои воспоминания относятся к тому времени, когда мне было три-четыре года.

Помню лес, большая канавистая дорога. Бабушка идёт в Радовецкий монастырь, который от нас верстах в 40. Я, ухватившись за её палку, еле волочу от усталости ноги, а бабушка всё приговаривает: „Иди, иди, ягодка, Бог счастье даст“.

Часто собирались у нас дома слепцы, странствующие по сёлам, пели духовные стихи о прекрасном рае, о Лазаре, о Миколе и о женихе, светлом госте из града неведомого…

Дедушка пел мне песни старые, такие тягучие, заунывные. По субботам и воскресным дням он рассказывал мне Библию и священную историю».

Мы совсем не преувеличим, если скажем очевидное: православие — основа есенинского мировоззрения.

Библия формировала не просто его представления о бытии — это вообще были первые его знания о мире. Дед по материнской линии Фёдор Андреевич Титов читал — внук внимал. Так строился есенинский мир, где есть Создатель, его пророки и апостолы, где есть рай и ад.

Это был каркас есенинского сознания; позже всё остальное прирастало на него.

Более того: с поэзией Есенин впервые ознакомился в духовном её изводе, а не в светском — через песни слепцов, которых привечала бабушка по отцовской линии Аграфена Панкратьевна. Сёстры Есенина вспоминали, что она была богомольна «до фанатичности».

Есенин, едва выйдя из младенчества, пристрастился к стихотворному слову, узнав его в двух ипостасях: сначала — духовные стихи, а затем уже — народные песни, которые пела ему мать, а также частушки и потешки, слышимые на улице. Пушкин, Кольцов, Никитин — всё это пришло позже.

Есенин рос не просто в религиозной среде. Всё детство его было пропитано этим на уровне быта.

Есенинская семья фактически не занималась крестьянским трудом — они жили по большей части на деньги, которые присылал из Москвы отец Есенина Александр Никитич, служивший там приказчиком.

В том числе поэтому обрядовая сторона веры в есенинском детстве соблюдалась неукоснительно: так в ребёнке, чтоб он не отбился от рук, воспитывали ответственность и обязательность. В автобиографии 1922 года Есенин сухо сообщает: «По воскресеньям меня всегда посылали к обедне».

Ретроспективно, уже из советских времён, пытаясь выправить слишком религиозное своё взросление, в автобиографии 1923 года Есенин напишет о детстве: «В Бога верил мало».

Он лукавил.

Что значит «мало»? Всё-таки верил, но только чуточку?

Есенину не хватило духа сказать «не верил» — он знал, что в таком случае скажет неправду.

Правда же была в том, что верил он — неистово.

О чём лучше всего говорят его собственные стихи.

* * *

В 1924 году, готовя первый том собрания сочинений, Есенин перечитал написанное им и сам удивился, что он — религиозный поэт.

Пришлось в предисловии объясняться: «Отрицать я в себе этого этапа не могу так же, как и всё человечество не может смыть периоды двух тысяч лет христианской культуры…» Он предлагал воспринимать свои религиозные стихи как «сказочные» — и, конечно, здесь снова лукавил.

Даже критика отлично это понимала. И советская, и эмигрантская.

Поэт и журналист протоиерей Александр Туринцев в статье «Поэзия современной России», опубликованной в Праге в журнале «Своими путями» (1925), писал: «Нет, сколько бы ни извинялся Есенин… за „самый щекотливый этап“ свой — религиозность, сколько бы ни просил читателя „относиться ко всем моим Исусам, Божьим Матерям и Миколам как к сказочному в поэзии“, для нас ясно: весь религиозный строй души его к куцему позитивизму сведён быть не может… По‐прежнему взыскует он нездешних „неведомых пределов“. Неизменна его религиозная устремлённость, порыв к Божеству, меняется лишь внутреннее освещение…»

На свой лад ему вторил оголтелый советский критик Георгий Покровский в книге «Есенин — есенинщина — религия» (1926): «…религиозные настроения красной (вернее, чёрной) нитью проходят через всё его творчество. Распустившись махровым цветком в питательной среде петербургского мистицизма, они видоизменяются применительно к условиям революционного момента, загоняются внутрь, приглушаются в период бурной реакции хулиганского периода и оживают в туманной, мистической форме последнего, упадочного периода. Проделать такую эволюцию и сохраниться в условиях революционной ломки, когда очень и очень многие переоценили свои былые ценности и, в частности, религиозные, они могли только в том случае, если они были не привходящие, не наносные, а глубоко коренились во всей его психике, вскормленной древней народной религиозностью…»

Всё, как не странно, именно так: «глубоко коренились в психике» и были вскормлены «народной религиозностью».

Удивительно, но в есенинском наследии по количеству наименований даже лирический, обращённый к женщине Есенин, которого особенно знает и помнит читатель, как ни удивительно, проигрывает Есенину — христианскому поэту. Христианских стихов у него больше, чем любовных, в разы!

При должном внимании выясняется: Есенин — автор внушительного религиозного наследия.

Странно, что до сих пор не было отдельного издания христианской лирики Есенина. Сочинителей, внёсших такой огромный вклад в христианскую поэзию, в русской литературе — по пальцам сосчитать. А сочинителей уровня Есенина — и того меньше.

* * *

В 1909 году Есенин поступил в церковно-приходскую школу и в 1912-м окончил её. Никакой ностальгии о годах обучения Есенин не испытывал, скорее напротив, однако школа окончательно упорядочила его знания об истории и сути христианства.

Знания эти Есенин будет самым неожиданным образом проявлять в течении всей своей поэтической жизни.

Религиозную поэтику Есенина можно разделить на несколько, сразу оговоримся, условных этапов. Условных, потому что внутри каждого этапа уже вызревает следующий.

Первый (1910–1914) условно можно обозначить как «праздничное христианство».

Религиозность начального этапа есенинского творчества словно бы гласит: русские — православные по природе. Более того, сама русская природа преисполнена православным чувством.

Русские на поля смотрят, как богомольцы на икону.

Это не совсем пантеизм, в чём пытался убедить Есенина его юношеский приятель, поэт Леонид Каннегисер. Это органичная уверенность, что Бог здесь, Бог — везде.

Раннее есенинское поэтическое православие почти всегда бессюжетно и созерцательно.

Задымился вечер, дремлет кот на брусе.

Кто‐то помолился: «Господи Исусе».

………………………………………………..

Закадили дымом под росою рощи…

В сердце почивают тишина и мощи.

Православное сознание для него в то время обыденно, как дыхание.

Проникновенная, тёплая, сердечная религиозность.

Пахнущая простором, полем, хлебом. Трудом и богомольной дорогой русского человека, наконец.

В том, что, если случится пришествие Спаса, русский человек Его опознает, Есенин нисколько не сомневался.

Вспомним стихи «Шёл Господь пытать людей в Любови…» (1914), где даже нищий, встретившийся Ему на пути, делится с Ним краюхой.

Более того, Господа опознаёт и жалеет даже русская природа:

…Схимник‐ветер шагом осторожным

Мнёт листву по выступам дорожным

И целует на рябиновом кусту

Язвы красные незримому Христу.

И, разглядев Его, наша природа ликует:

…Прошлогодний лист в овраге

Средь кустов, как ворох меди.

Кто‐то в солнечной сермяге

На ослёнке рыжем едет.

Прядь волос нежней кудели,

Но лицо его туманно.

Никнут сосны, никнут ели

И кричат ему: «Осанна!»

Если и был Есенин счастлив по‐настоящему, то в те дни, когда открылся его дар, а он ещё не придумал, что с ним делать. Дар ещё не висел на слабом человеке страшным грузом, а только обещал полёт и радость.

Чую Радуницу Божью —

Не напрасно я живу…

Он знал, кому обязан даром — Ему.

Он только боялся, что не сумеет отблагодарить. О чём прямо пишет в стихотворении 1914 года:

…И в каждом страннике убогом

Я вызнавать пойду с тоской,

Не Помазуемый ли Богом

Стучит берестяной клюкой.

И может быть, пройду я мимо

И не замечу в тайный час,

Что в елях — крылья херувима,

А под пеньком — голодный Спас.

Так заявляется тема страшащей Есенина богооставленности: «…может быть, пройду я мимо».

* * *

Постепенно в стихи Есенина приходит тема монашества. У инока меньше вероятность пропустить «тайный час».

Город, куда он является из своей рязанской деревни, где всё было пронизано Богом, всё больше пугает его.

В 1915 году Есенин пишет страшное стихотворение, которое так и называлось — «Город»:

Как муравьи кишели люди

Из щелей выдолбленных глыб,

И, схилясь, двигались их груди,

Что чешуя скорузлых рыб.

В моей душе так было гулко

В пелёнках камня и кремней.

На каждой ленте переулка

Стонал коровий рёв теней.

Даже ужас города Есенин описывал через «крестьянский» образ: городские тени у него ревут, как коровы — голодные, измученные жаждой, тоскующие или ведомые на убой.

Но здесь особенно важно заметить, кем себя в городе видел двадцатилетний Есенин. Он пишет:

Бродил я в каменной пещере,

Как искушаемый монах.

Это вовсе не случайное определение.

В 1916 году на пороге своей огромной славы Есенин, словно бы предощущая горький свой конец, пытается избежать его и думает уйти в монастырь — спастись.

В есенинском стремлении к монашеству можно увидеть что-то поэтическое, в какой‐то степени даже игровое — но это будет ошибкой.

В конце концов, мы ведь знаем конец его пути. Даже внешне словно бы играя в «стихи», в «поэтическую позу», Есенин, как никто другой, знал, сколь серьёзны его ставки. Сколь абсолютны они!

Можно вообразить себе Есенина монахом, равно как, скажем, Гоголя, Лермонтова, Достоевского, Гаршина, даже Льва Толстого.

В этом есть какой‐то важный признак русской литературы: её внутренняя сдержанность, обращённость к потустороннему, способность к преодолению человеческого, молитвенная собранность.

…Не за песни весны над равниною

Дорога мне зелёная ширь —

Полюбил я тоской журавлиною

На высокой горе монастырь… —

пишет Есенин в 1916 году в стихотворении «За горами, за жёлтыми долами…» И это второй религиозный период в поэзии Есенина (1914–1916), который мы условно определим как монашеский.

Он более трагичный — на нём, конечно же, сказывается и начавшаяся мировая война, и тяжелейшие предчувствия, явленные, скажем, в стихах, посвящённых царевнам — дочерям государя, которым Есенину выпала возможность читать свои стихи.

Всё ближе тянет их рукой неодолимой

Туда, где скорбь кладёт печать на лбу.

О, помолись, святая Магдалина,

За их судьбу, —

написал Есенин в 1916 году, и можно лишь болезненно поразиться мощи его провидческого дара.

Куда, как не в монастырь, бежать от грядущих дней?

Тема монашества кочует из стихотворения в стихотворение и обрывается в 1917 году.

* * *

В стихотворении «Покраснела рябина» Есенин с неожиданным восхищением пророчествует о скорых переменах:

…Встань, пришло исцеленье,

Навестил тебя Спас.

Лебединое пенье

Нежит радугу глаз.

Дня закатного жертва

Искупила весь грех.

Новой свежестью ветра

Пахнет зреющий снег…

Так начинается новый этап (1917–1919), который мы определим как «старообрядческий космизм».

Есенинские ощущения той поры почти музыкальные. Приходят к человеку в состоянии полузабытья — и звучат:

Колокольчик среброзвонный,

Ты поёшь? Иль сердцу снится?

Свет от розовой иконы

На златых моих ресницах.

Пусть не тот я нежный отрок

В голубином крыльев плеске,

Сон мой радостен и кроток

О нездешнем перелеске…

Вновь возникает русский перелесок как синоним рая. Казалось бы, написавший эти стихи уже много согрешил в сознании своём («не тот я нежный отрок»), а кроток только во сне; но что‐то, звучащее не отсюда, обещает ему иную радость.

И — радость грянула.

В стихах 1917 года он пишет:

Тучи с ожерёба

Ржут, как сто кобыл,

Плещет надо мною

Пламя красных крыл.

Небо словно вымя,

Звёзды как сосцы.

Пухнет Божье имя

В животе овцы.

Верю: завтра рано,

Чуть забрезжит свет,

Новый над туманом

Вспыхнет Назарет…

Есенину безусловно нравится всё происходящее. Он видит себя пророком иной России. Но — христианским пророком.

Одному своему товарищу Есенин как‐то признался: «Школу я кончал церковно‐приходскую, и там нас Библией, как кашей, кормили.

И какая прекрасная книжица, если её глазами поэта прочесть!

Было мне лет 12, и я всё думал: вот бы стать пророком и говорить такие слова, чтобы… за душу брало. Я из Исайи целые страницы наизусть знал…»

…И мыслил и читал я

По Библии ветров,

И пас со мной Исайя

Моих златых коров.

Книга пророка Исайи воистину поэтична и яростна — это один из самых жёстких в обличениях пророков. Но Есенин верил, что даже с ним он в состоянии был бы найти общий пророческий язык — по одному же лужку гуляем.

Цикл религиозных поэм Есенина о революции выказывает безусловную осведомлённость Есенина в молебных песнопениях, в жанрах гимнографической поэзии — таких как тропарь, канон, псалом, акафист.

Происходящее он воспринял как Божественное откровение.

…О, я верю — знать, за муки

Над пропащим мужиком

Кто‐то ласковые руки

Проливает молоком.

Он пишет «Октоих» — «маленькую поэму» о революции случившейся и грядущей. Зачин её являет во всей полноте настроение Есенина той поры:

О родина, счастливый

И неисходный час!

Нет лучше, нет красивей

Твоих коровьих глаз…

Не менее поразителен финал поэмы:

…Вострубят Божьи клики

Огнём и бурей труб,

И облак желтоклыкий

Прокусит млечный пуп.

И вывалится чрево

Испепелить бразды…

Но тот, кто мыслил Девой,

Взойдёт в корабль звезды.

В последней строке Есенин говорит о Фаворском свете, знаменующем обетование грядущих человеческих судеб. Свет этот на иконах «Преображение Господне» почти всегда изображается как звезда над Спасителем.

Но здесь различимо ещё и пророчество о выходе человека в космос: млечный пуп прокусят и сядут в корабль — благословясь при этом именем Пречистой Девы.

Как мы теперь знаем, этот юноша двадцати одного года от роду в очередной раз вовсе не ошибался. Удивительная, с прекрасными коровьими глазами, родина всё‐таки выкатит в космос свой корабль.

«Созвездий светит пыль / На наших волосах…» — можно подумать, что это откуда‐то из ещё не написанных тогда фантастических повестей о первопроходцах, штурмующих космос.

А это — есенинский «Октоих».

Вослед за этой поэмой идут очередные есенинские религиозные творения, чьи названия уже говорят сами за себя: «Пришествие» (октябрь 1917-го) и «Преображение» (ноябрь 1917-го). Есенин верит, что случившееся социальное обновление имеет огромное, безусловно религиозное значение. В Россию нисходит Христос — и преображает её.

Есенин просит: «Господи, отелись!» — и значение этих слов стоит понять: он просит Господа снова воплотиться, получить новое земное тело — о-тел-иться.

Одновременно в есенинской поэтике возникает важная тема, которую мы не вправе обойти.

Это старообрядчество.

3 января 1918 года Есенин весь вечер проводит в гостях у поэта Александра Блока. По итогам встречи Блок запишет — посчитает важным! — что говорил ему гость.

Судя по блоковской записной книжке, Есенин осмысленно вводит Блока в заблуждение, заявив о себе, что он происходит «из богатой старообряд[че]ской крестьянской семьи».

Зачем Есенину понадобилась мифическая старообрядческая семья — а значит, и весь род, уходящий в староверство?

Тема эта вовсе не случайна.

Основания у есенинского желания быть наследником староверов куда более глубокие, чем может показаться.

Несколько человек видели, как после Февральской революции и ещё до Октябрьской всякий раз, приходя в редакцию газеты «Дело народа», Есенин читал книгу Афанасия Щапова «Русский раскол старообрядства, рассматриваемый в связи с внутренним состоянием русской церкви и гражданственности в XVII веке и в первой половине XVIII века».

Казалось бы, в редакции обсуждают минувшую революцию и грядущие не менее важные дела. А он — читает. Причём именно эту книгу, а не, скажем, «Капитал» или кипы газет, которые наперебой рассказывают о текущем моменте, в котором не мешало бы разобраться.

Нет, ему надо было про раскол. Какие ответы он там искал?

Масштабы раскола, последовавшего за реформой Никона, были колоссальны, но едва ли в полной мере осознаны государством и просвещённой частью общества.

По итогам раскола огромные массы русского населения перестали воспринимать монаршую власть и, увы, «казённую» церковь в качестве всецело легитимного института.

Волна эта, набирая мощь, захлестнула два последующих столетия и обернулась в итоге несколькими революциями.

Есенин знал о том, с чего началось свершавшееся в России.

Тогда эта связь была очевидной настолько, что не нуждалась в проговаривании.

В маленькой революционной поэме «Отчарь» Есенин прямо объявлял:

…Заря — как волчиха

С осклабленным ртом;

Но гонишь ты лихо

Двуперстным крестом…

Блоку не нужно было ничего объяснять. В поэме «Двенадцать», в последней её строке, красноармейцев ведёт «Исус Христос». Блок использовал староверческое написание имени Сына Божия.

Такое же написание использовал Есенин в сочинённом им в то же время большом стихотворении «Исус Младенец».

Революционные поэмы Есенина порой ошибочно трактуются как богоборческие, что совершенно не так. Это поэмы, восславляющие Господа истинного, не казённого. Это возвращение к исконной русской красоте, к её предначертанному Христову пути. Именно отсюда есенинская радость той поры.

Вне зависимости от того, как мы из дня сегодняшнего видим позицию Есенина тех лет, очевидно одно: он воспринимал национальное освободительное движение народа как борьбу с Антихристом.

В том числе, и это особенно важно, с антихристианским западничеством, которым, по есенинскому мнению, было тронуто правление последней династии.

В поэме 1918 года «Инония» (что означает — иная страна, страна иной, новой веры, под которой подразумевается, конечно же, Россия) Есенин напишет:

И тебе говорю, Америка,

Отколотая половина земли, —

Страшись по морям безверия

Железные пускать корабли!

По морям, обратите внимание, «безверия»!

Истинная же вера, по Есенину, здесь, у нас. И Христос явится к нам не на американском железном корабле, а на нашей кобыле:

Радуйся, Сионе,

Проливай свой свет!

Новый в небосклоне

Вызрел Назарет.

Новый на кобыле

Едет к миру Спас.

Наша вера — в силе.

Наша правда — в нас!

* * *

Ещё 1917‐м — когда ветры сияли и льды трещали, когда есенинское сердце радостно колотилось и глаза были распахнуты — откуда‐то, подспудная, вновь явилась та же тема, о которой вроде бы он всё высказал ранее:

Свищет ветер под крутым забором,

Прячется в траву.

Знаю я, что пьяницей и вором

Век свой доживу.

……………………….

Верю я, как ликам чудотворным,

В мой потайный час

Он придёт бродягой подзаборным,

Нерушимый Спас.

Но, быть может, в синих клочьях дыма

Тайноводных рек

Я пройду его с улыбкой пьяной мимо,

Не узнав вовек.

Перед нами — не просто повторение сюжета стихотворения трёхлетней давности, 1914 года, о том, как автор этих строф однажды пройдёт мимо, не узнав Христа. Это — расширенное и уточнённое пророчество, удивительным образом отражающее ещё не написанные, не прожитые, не задуманные Есениным стихи.

Здесь появляется тема «пьяницы и вора», хотя до построенного на этой теме есенинского цикла «Москва кабацкая» оставалось ещё пять лет. Автор прямо сообщает: разлуку с Христом, богооставленность я не переживу.

Характерно, что в этих стихах он Христа проглядит оттого, что пьяный, хотя в 1917‐м Есенин почти не пил и пристрастия к спиртному не имел. До начала знаменитых и жутких есенинских запоев оставалось как минимум года четыре.

Всё себе предсказав, Есенин, как заговорённый, пошёл по этому скорбному пути.

Так начинается последний, самый болезненный этап в религиозной лирике Есенина.

Этап этот (1919–1925) мы охарактеризовали бы так: тоска об утраченной вере и невоцерковлённое по форме, но христианское по сути приятие бытия.

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть, —

пишет Есенин в осеннем стихотворении 1921 года «Не жалею, не зову, не плачу…»

Жить нужно легче, жить нужно проще,

Всё принимая, что есть на свете, —

пишет Есенин в зимнем стихотворении 1925 года «Свищет ветер, серебряный ветер…».

Несмотря на то что этот ветер сдирает с человека слабую плоть — православной души его сквозняк не тронет, не победит.

В предчувствии неизбежного финала в стихотворении «Мне осталась одна забава» 1923 года он попросит как о великой милости только об одном:

…Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать.

Это великое завещание. В русской рубашке и — под иконами.

В одном из последних своих стихотворений «Не гляди на меня с упрёком…», написанном в том самом, предсмертном, декабре 1925‐го, Есенин признаётся:

…Если б не было ада и рая,

Их бы выдумал сам человек…

Мы понимаем, что означают слова «если б не было».

Они означают: ад и рай — есть.

Есенин верил в Бога до последнего своего дня.

Ему не надо было ничего выдумывать про ад и рай. Он знал.

Может, действительно лучше сложилось бы, когда б в 1916 году ушёл в монастырь?

Но кто бы тогда все эти стихи написал?

Кто бы нас спасал, оставленных без его воистину христианского слова?

Слова о страшной муке богооставленности, которую он описал и показал. Показал прямо на себе.

Слова о возможности рая, о котором он поведал нам как никто иной.

Русский православный поэт, раб Божий Сергей Александрович Есенин.

Есенин не просмотрел второе пришествие Христа, как он в жуткой горечи решил для себя. Второго пришествия не случилось.

Но втайне мы уповаем, что Христос разглядел этого сына своего и воздал ему за явленную, воплощённую в русском слове любовь.

Захар Прилепин

Избранная православная лирика

«Дымом половодье…»

Дымом половодье

Зализало ил.

Жёлтые поводья

Месяц уронил.

Еду на баркасе,

Тычусь в берега.

Церквами у прясел

Рыжие стога.

Заунывным карком

В тишину болот

Чёрная глухарка

К всенощной зовёт.

Роща синим мраком

Кроет голытьбу…

Помолюсь украдкой

За твою судьбу.

1910

Калики

Проходили калики деревнями,

Выпивали под окнами квасу,

У церквей пред затворами древними

Поклонялись пречистому Спасу.

Пробирались странники по полю,

Пели стих о сладчайшем Иисусе.

Мимо клячи с поклажею топали,

Подпевали горластые гуси.

Ковыляли убогие по́ стаду,

Говорили страдальные речи:

«Все единому служим мы Господу,

Возлагая вериги на плечи».

Вынимали калики поспешливо

Для коров сбережённые крохи.

И кричали пастушки насмешливо:

«Девки, в пляску! Идут скоморохи!»

1910

«Задымился вечер, дремлет кот на брусе…»

Задымился вечер, дремлет кот на брусе,

Кто-то помолился: «Господи Исусе».

Полыхают зори, курятся туманы,

Над резным окошком занавес багряный.

Вьются паутины с золотой повети.

Где-то мышь скребётся в затворённой клети…

У лесной поляны — в свяслах копны хлеба,

Ели, словно копья, уперлися в небо.

Закадили дымом под росою рощи…

В сердце почивают тишина и мощи.

<1912>

«Шёл Господь пытать людей в любови…»

Шёл Господь пытать людей в любови,

Выходил он нищим на кулижку.

Старый дед на пне сухом в дуброве

Жамкал дёснами зачерствелую пышку.

Увидал дед нищего дорогой,

На тропинке, с клюшкою железной,

И подумал: «Вишь, какой убогой, —

Знать, от голода качается, болезный».

Подошёл Господь, скрывая скорбь и муку:

Видно, мол, сердца их не разбудишь…

И сказал старик, протягивая руку:

«На, пожуй… маленько крепче будешь».

1914

«Пойду в скуфье смиренным иноком…»

Пойду в скуфье смиренным иноком

Иль белобрысым босяком —

Туда, где льётся по равнинам

Берёзовое молоко.

Хочу концы земли измерить,

Доверясь призрачной звезде,

И в счастье ближнего поверить

В звенящей рожью борозде.

Рассвет рукой прохлады росной

Сшибает яблоки зари.

Сгребая сено на покосах,

Поют мне песни косари.

Глядя за кольца лычных прясел,

Я говорю с самим собой:

Счастлив, кто жизнь свою украсил

Бродяжной палкой и сумой.

Счастлив, кто в радости убогой,

Живя без друга и врага,

Пройдёт просёлочной дорогой,

Молясь на копны и стога.

<1914>

«Сторона ль моя, сторонка…»

Сторона ль моя, сторонка,

Горевая полоса.

Только лес, да посолонка,

Да заречная коса…

Чахнет старая церквушка,

В облака закинув крест.

И забольная кукушка

Не летит с печальных мест.

По тебе ль, моей сторонке,

В половодье каждый год

С подожочка и котомки

Богомольный льётся пот.

Лица пыльны, загорелы,

Веки выглодала даль,

И впилась в худое тело

Спаса кроткого печаль.

1914

«Сохнет стаявшая глина…»

Сохнет стаявшая глина,

На сугорьях гниль опёнок.

Пляшет ветер по равнинам,

Рыжий ласковый ослёнок.

Пахнет вербой и смолою.

Синь то дремлет, то вздыхает.

У лесного аналоя

Воробей псалтырь читает.

Прошлогодний лист в овраге

Средь кустов — как ворох меди.

Кто-то в солнечной сермяге

На ослёнке рыжем едет.

Прядь волос нежней кудели,

Но лицо его туманно.

Никнут сосны, никнут ели

И кричат ему: «Осанна!»

<1914>

«Троицыно утро, утренний канон…»

Троицыно утро, утренний канон,

В роще по берёзкам белый перезвон.

Тянется деревня с праздничного сна,

В благовесте ветра хмельная весна.

На резных окошках ленты и кусты.

Я пойду к обедне плакать на цветы.

Пойте в чаще, птахи, я вам подпою,

Похороним вместе молодость мою.

Троицыно утро, утренний канон,

В роще по берёзкам белый перезвон.

<1914>

«Гой ты, Русь, моя родная…»

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосёт глаза.

Как захожий богомолец,

Я смотрю твои поля.

А у низеньких околиц

Звонно чахнут тополя.

Пахнет яблоком и мёдом

По церквам твой кроткий Спас.

И гудит за корогодом

На лугах весёлый пляс.

Побегу по мятой стёжке

На приволь зелёных лех,

Мне навстречу, как серёжки,

Прозвенит девичий смех.

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

1914

Богатырский посвист

Грянул гром. Чашка неба расколота.

Разорвалися тучи тесные.

На подвесках из лёгкого золота

Закачались лампадки небесные.

Отворили ангелы окно высокое,

Видят — умирает тучка безглавая,

А с запада, как лента широкая,

Подымается заря кровавая.

Догадалися слуги Божии,

Что недаром земля просыпается,

Видно, мол, немцы негожие

Войной на мужика подымаются.

Сказали ангелы солнышку:

«Разбуди поди мужика, красное,

Потрепи его за головушку,

Дескать, беда для тебя опасная».

Встал мужик, из ковша умывается,

Ласково беседует с домашней птицею,

Умывшись, в лапти наряжается

И достает сошники с палицею.

Думает мужик дорогой в кузницу:

«Проучу я харю поганую».

И на ходу со злобы тужится,

Скидает с плечей сермягу рваную.

Сделал кузнец мужику пику вострую,

И уселся мужик на клячу брыкучую.

Едет он дорогой пёстрою,

Насвистывает песню могучую,

Выбирает мужик дорожку приметнее,

Едет, свистит, ухмыляется,

Видят немцы — задрожали дубы столетние,

На дубах от свиста листы валятся.

Побросали немцы шапки медные,

Испугались посвисту богатырского…

Правит Русь праздники победные,

Гудит земля от звона монастырского.

1914

«Я пастух, мои палаты…»

Я пастух, мои палаты

Межи зыбистых полей,

По горам зелёным — скаты

С гарком гулких дупелей.

Вяжут кружево над лесом

В жёлтой пене облака.

В тихой дрёме под навесом

Слышу шёпот сосняка.

Светят зелено в сутёмы

Под росою тополя.

Я — пастух; мои хоромы —

В мягкой зелени поля.

Говорят со мной коровы

На кивливом языке.

Духовитые дубровы

Кличут ветками к реке.

Позабыв людское горе,

Сплю на вырублях сучья.

Я молюсь на алы зори,

Причащаюсь у ручья.

<1914>

«По дороге идут богомолки…»

По дороге идут богомолки,

Под ногами полынь да комли.

Раздвигая щипульные колки,

На канавах звенят костыли.

Топчут лапти по полю кукольни,

Где-то ржанье и храп табуна,

И зовёт их с большой колокольни

Гулкий звон, словно зык чугуна.

Отряхают старухи дулейки,

Вяжут девки косницы до пят.

Из подворья с высокой келейки

На платки их монахи глядят.

На вратах монастырские знаки:

«Упокою грядущих ко мне»,

А в саду разбрехались собаки,

Словно чуя воров на гумне.

Лижут сумерки золото солнца,

В дальних рощах аукает звон…

По тени от ветлы-веретёнца

Богомолки идут на канон.

1914

«Не ветры осыпают пущи…»

Не ветры осыпают пущи,

Не листопад златит холмы.

С голубизны незримой кущи

Струятся звёздные псалмы.

Я вижу — в просиничном плате,

На легкокрылых облаках,

Идёт возлюбленная Мати

С Пречистым Сыном на руках.

Она несёт для мира снова

Распять воскресшего Христа:

«Ходи, мой сын, живи без крова,

Зорюй и полднюй у куста».

И в каждом страннике убогом

Я вызнавать пойду с тоской,

Не помазуемый ли Богом

Стучит берестяной клюкой.

И может быть, пройду я мимо

И не замечу в тайный час,

Что в елях — крылья херувима,

А под пеньком — голодный Спас.

<1914>

Осень

Тихо в чаще можжевеля по обрыву.

Осень — рыжая кобыла — чешет гриву.

Над речным покровом берегов

Слышен синий лязг её подков.

Схимник-ветер шагом осторожным

Мнёт листву по выступам дорожным

И целует на рябиновом кусту

Язвы красные незримому Христу.

1914

Ус

Не белы снега по-над Доном

Заметали степь синим звоном.

Под крутой горой, что ль под тыном,

Расставалась мать с верным сыном.

«Ты прощай, мой сын, прощай, чадо,

Знать, пришла пора, ехать надо!

Захирел наш дол по-над Доном,

Под пятой Москвы, под полоном».

То не водный звон за путиной —

Бьёт копытом конь под осиной.

Под красневу дремь, под сугредок

Отвечал ей сын напоследок:

«Ты не стой, не плачь на дорогу,

Зажигай свечу, молись Богу.

Соберу я Дон, вскручу вихорь,

Полоню царя, сниму лихо».

Не река в бугор била пеной —

Вынимал он нож с подколена,

Отрезал с губы ус чернявый,

Говорил слова над дубравой:

«Уж ты, мать моя, голубица,

Сбереги ты ус на божнице;

Окропи его красным звоном,

Положи его под икону!»

Гикал-ухал он под туманом,

Подымалась пыль за курганом.

А она в ответ, как не рада:

«Уж ты сын ли мой, моё чадо!»

«На крутой горе, под Калугой…»

На крутой горе, под Калугой,

Повенчался Ус с синей вьюгой.

Лежит он на снегу под елью,

С весела-разгула, с похмелья.

Перед ним всё знать да бояры,

В руках золотые чары.

«Не гнушайся ты, Ус, не злобуй,

Подымись, хоть пригубь, попробуй!

Нацедили мы вин красносоких

Из грудей из твоих из высоких.

Как пьяна с них твоя супруга,

Белокосая девица-вьюга!»

Молчит Ус, не кинет взгляда, —

Ничего ему от земли не надо.

О другой он земле гадает,

О других небесах вздыхает…

«Заждалася сына дряхлая вдовица…»

Заждалася сына дряхлая вдовица,

День и ночь горюя, сидя под божницей.

Вот прошло-проплыло уж второе лето,

Снова снег на поле, а его всё нету.

Подошла, взглянула в мутное окошко…

«Не одна ты в поле катишься, дорожка!»

Свищет сокол-ветер, бредит тихим Доном.

«Хорошо б прижаться к золотым иконам…»

Села и прижалась, смотрит кротко-кротко…

«На кого ж похож ты, светлоглазый отрок?..

А! — сверкнули слёзы над увядшим усом. —

Это ты, о сын мой, смотришь Иисусом!»

Радостью светит она из угла.

Песню запела и гребень взяла.

Лик её старческий ласков и строг.

Встанет, присядет за печь, на порог.

Вечер морозный, как волк, тёмно-бур…

Кличет цыплят и нахохленных кур:

«Цыпушки-цыпы, свет-петушок!..»

Крепок в руке роговой гребешок.

Стала, уставилась лбом в темноту,

Чешет волосья младенцу Христу.

1914

«Чую Радуницу Божью…»

Чую Радуницу Божью —

Не напрасно я живу,

Поклоняюсь придорожью,

Припадаю на траву.

Между сосен, между ёлок,

Меж берёз кудрявых бус,

Под венком, в кольце иголок,

Мне мерещится Исус.

Он зовёт меня в дубровы,

Как во царствие небес,

И горит в парче лиловой

Облаками крытый лес.

Голубиный дух от Бога,

Словно огненный язык,

Завладел моей дорогой,

Заглушил мой слабый крик.

Льётся пламя в бездну зренья,

В сердце радость детских снов,

Я поверил от рожденья

В Богородицын покров.

1915

Фаюстов М. В. Зимний вечер. 2011 г.

Фаюстов М. В. Зимой. 2013 г.

Микола

1

В шапке облачного скола,

В лапоточках, словно тень,

Ходит милостник Микола

Мимо сёл и деревень.

На плечах его котомка,

Стягловица в две тесьмы,

Он идёт, поёт негромко

Иорданские псалмы.

Злые скорби, злое горе

Даль холодная впила;

Загораются, как зори,

В синем небе купола.

Наклонивши лик свой кроткий,

Дремлет ряд плакучих ив,

И, как шёлковые чётки,

Веток бисерный извив.

Ходит ласковый угодник,

Пот елейный льёт с лица:

«Ой ты, лес мой, хороводник,

Прибаюкай пришлеца».

2

Заневестилася кругом

Роща елей и берёз.

По кустам зелёным лугом

Льнут охлопья синих рос.

Тучка тенью расколола

Зеленистый косогор…

Умывается Микола

Белой пеной из озёр.

Под берёзкою-невестой,

За сухим посошником,

Утирается берёстой,

Словно мягким рушником.

И идёт стопой неспешной

По селеньям, пустырям:

«Я, жилец страны нездешной,

Прохожу к монастырям».

Высоко стоит злотравье,

Спорынья кадит туман:

«Помолюсь схожу за здравье

Православных христиан».

3

Ходит странник по дорогам,

Где зовут его в беде,

И с земли гуторит с Богом

В белой туче-бороде.

Говорит Господь с престола,

Приоткрыв окно за рай:

«О мой верный раб, Микола,

Обойди ты русский край.

Защити там в чёрных бедах

Скорбью вытерзанный люд.

Помолись с ним о победах

И за нищий их уют».

Ходит странник по трактирам,

Говорит, завидя сход:

«Я пришёл к вам, братья, с миром —

Исцелить печаль забот.

Ваши души к подорожью

Тянет с посохом сума.

Собирайте милость Божью

Спелой рожью в закрома».

4

Горек запах чёрной гари,

Осень рощи подожгла.

Собирает странник тварей,

Кормит просом с подола.

«Ой, прощайте, белы птахи,

Прячьтесь, звери, в терему.

Тёмный бор, — щекочут свахи, —

Сватай девицу-зиму».

«Всем есть место, всем есть логов,

Открывай, земля, им грудь!

Я — слуга давнишний Богов —

В Божий терем правлю путь».

Звонкий мрамор белых лестниц

Протянулся в райский сад;

Словно космища кудесниц,

Звёзды в яблонях висят.

На престоле светит зорче

В алых ризах кроткий Спас;

«Миколае-чудотворче,

Помолись ему за нас».

5

Кроют зори райский терем,

У окошка Божья Мать

Голубей сзывает к дверям

Рожь зернистую клевать.

«Клюйте, ангельские птицы:

Колос — жизненный полёт».

Ароматней медуницы

Пахнет жней весёлых пот.

Кружевами лес украшен,

Ели словно купина.

По лощинам чёрных пашен —

Пряжа выснежного льна.

Засучивши с рожью полы,

Пахаря трясут лузгу,

В честь угодника Миколы

Сеют рожью на снегу.

И, как по траве окосья

В вечереющий покос,

На снегу звенят колосья

Под косницами берёз.

1915

«Я странник убогий…»

Я странник убогий.

С вечерней звездой

Пою я о Боге

Касаткой степной.

На шёлковом блюде

Опада осин

Послухайте, люди,

Ухлюпы трясин.

Ширком в луговины,

Целуя сосну.

Поют быстровины

Про рай и весну.

Я, странник убогий,

Молюсь в синеву.

На палой дороге

Ложуся в траву.

Покоюся сладко

Меж росновых бус;

На сердце лампадка,

А в сердце Исус.

1915

«Алый мрак в небесной черни…»

Алый мрак в небесной черни

Начертил пожаром грань.

Я пришёл к твоей вечерне,

Полевая глухомань.

Ой, легка моя кошница,

А глаза синее дня.

Знаю, мать-земля черница,

Все мы — тесная родня.

Разошлись мы в даль и шири

Под лазоревым крылом.

Но сзовёт нас из псалтыри

Заревой заре псалом.

И придём мы с земляникой,

Очертивши темью даль,

У полей родного лика

Позабыть свою печаль.

1915

«В лунном кружеве украдкой…»

В лунном кружеве украдкой

Ловит призраки долина.

На божнице за лампадкой

Улыбнулась Магдалина.

Кто-то дерзкий, непокорный,

Позавидовал улыбке.

Вспучил бельма вечер чёрный,

И луна — как в белой зыбке.

Разыгралась тройка-вьюга,

Брызжет пот, холодный, терпкий,

И плакучая лещуга

Лезет к ветру на закорки.

Смерть в потёмках точит бритву…

Вон уж плачет Магдалина.

Помяни мою молитву

Тот, кто ходит по долинам.

<1915>

Город

Храня завет родных поверий —

Питать к греху стыдливый страх,

Бродил я в каменной пещере,

Как искушаемый монах.

Как муравьи кишели люди

Из щелей выдолбленных глыб,

И, схилясь, двигались их груди,

Что чешуя скорузлых рыб.

В моей душе так было гулко

В пелёнках камня и кремней.

На каждой ленте переулка

Стонал коровий рёв теней.

Дризжали дроги, словно стёкла,

В лицо кнутом грозила даль,

А небо хмурилось и блёкло,

Как бабья сношенная шаль.

С улыбкой змейного грешенья

Девичий смех меня манул,

Но я хранил завет крещенья —

Плевать с молитвой в сатану.

Как об ножи стальной дорогой

Рвались на камнях сапоги,

И я услышал зык от Бога:

«Забудь, что видел, и беги!»

1915

«Занеслися залётною пташкой…»

Занеслися залётною пташкой

Панихидные вести к нам.

Родина, чёрная монашка,

Читает псалмы по сынам.

Красные нити часослова

Кровью окропили слова.

Я знаю — ты умереть готова,

Но смерть твоя будет жива.

В церквушке за тихой обедней

Выну за тебя просфору,

Помолюся за вздох последний

И слезу со щеки утру.

А ты из светлого рая,

В ризах белее дня,

Покрестися, как умирая,

За то, что не любила меня.

1915

Поминки

Заслонили вётлы сиротливо

Косниками мёртвые жилища.

Словно снег, белеется коливо —

На помин небесным птахам пища.

Тащат галки рис с могилок постный,

Вяжут нищие над сумками бечёвки.

Причитают матери и крёстны,

Голосят невесты и золовки.

По камням, над толстым слоем пыли,

Вьётся хмель, запутанный и клейкий.

Длинный поп в худой епитрахили

Подбирает чёрные копейки.

Под черёд за скромным подаяньем

Ищут странницы отпетую могилу.

И поёт дьячок за поминаньем:

«Раб усопших, Господи, помилуй».

1915

«За горами, за жёлтыми дˆолами…»

За горами, за жёлтыми дˆолами

Протянулась тропа деревень.

Вижу лес и вечернее полымя,

И обвитый крапивой плетень.

Там с утра над церковными главами

Голубеет небесный песок,

И звенит придорожными травами

От озёр водяной ветерок.

Не за песни весны над равниною

Дорога мне зелёная ширь —

Полюбил я тоской журавлиною

На высокой горе монастырь.

Каждый вечер, как синь затуманится,

Как повиснет заря на мосту,

Ты идёшь, моя бедная странница,

Поклониться любви и кресту.

Кроток дух монастырского жителя,

Жадно слушаешь ты ектенью,

Помолись перед ликом Спасителя

За погибшую душу мою.

1916

«Опять раскинулся узорно…»

Опять раскинулся узорно

Над белым полем багрянец,

И заливается задорно

Нижегородский бубенец.

Под затуманенною дымкой

Ты кажешь девичью красу,

И треплет ветер под косынкой

Рыжеволосую косу.

Дуга, раскалываясь, пляшет,

То выныряя, то пропав,

Не заворожит, не обмашет

Твой разукрашенный рукав.

Уже давно мне стала сниться

Полей малиновая ширь,

Тебе — высокая светлица,

А мне — далёкий монастырь.

Там синь и полымя воздушней

И легкодымней пелена.

Я буду ласковый послушник,

А ты — разгульная жена.

И знаю я, мы оба станем

Грустить в упругой тишине:

Я по тебе — в глухом тумане,

А ты заплачешь обо мне.

Но и поняв, я не приемлю

Ни тихих ласк, ни глубины —

Глаза, увидевшие землю,

В иную землю влюблены.

1916

«Я снова здесь, в семье родной…»

Я снова здесь, в семье родной,

Мой край, задумчивый и нежный!

Кудрявый сумрак за горой

Рукою машет белоснежной.

Седины пасмурного дня

Плывут всклокоченные мимо,

И грусть вечерняя меня

Волнует непреодолимо.

Над куполом церковных глав

Тень от зари упала ниже.

О други игрищ и забав,

Уж я вас больше не увижу!

В забвенье канули года,

Вослед и вы ушли куда-то.

И лишь по-прежнему вода

Шумит за мельницей крылатой.

И часто я в вечерней мгле,

Под звон надломленной осоки,

Молюсь дымящейся земле

О невозвратных и далёких.

1916

«Даль подёрнулась туманом…»

Даль подёрнулась туманом,

Чешет тучи лунный гребень.

Красный вечер за куканом

Расстелил кудрявый бредень.

Под окном от скользких вётел

Перепёльи звоны ветра.

Тихий сумрак, ангел тёплый,

Напоён нездешним светом.

Сон избы легко и ровно

Хлебным духом сеет притчи.

На сухой соломе в дровнях

Слаще мёда пот мужичий.

Чей-то мягкий лик за лесом,

Пахнет вишнями и мохом…

Друг, товарищ и ровесник,

Помолись коровьим вздохам.

1916

«В зелёной церкви за горой…»

В зелёной церкви за горой,

Где вербы чётки уронили,

Я поминаю просфорой

Младой весны младые были.

А ты, склонившаяся ниц,

Передо мной стоишь незримо,

Шелка опущенных ресниц

Колышут крылья херувима.

Не омрачён твой белый рок

Твоей застывшею порою,

Всё тот же розовый платок

Застёгнут смуглою рукою.

Всё тот же вздох упруго жмёт

Твои надломленные плечи

О том, кто за морем живёт

И кто от родины далече.

И всё тягуче память дня

Перед пристойным ликом жизни.

О, помолись и за меня,

За бесприютного в отчизне!

<1916>

Фаюстов М. В. Край, занесённый снегами. 2015 г.

Фаюстов М. В. Масленица. 2016 г.

«Без шапки, с лыковой котомкой…»

Без шапки, с лыковой котомкой,

Стирая пот свой, как елей,

Бреду дубравною сторонкой

Под тихий шелест тополей.

Иду, застёгнутый верёвкой,

Сажусь под копны на лужок.

На мне дырявая поддёвка,

А поводырь мой — подожок.

Пою я стих о светлом рае,

Довольный мыслью, что живу,

И крохи смачные бросаю

Лесным камашкам на траву.

По лопуху промяты стёжки,

Вдали озёрный купорос,

Цепляюсь в клейкие серёжки

Обвислых до земли берёз.

И по кустам межи соседней,

Под возглашенья гулких сов,

Внимаю, словно за обедней,

Молебну птичьих голосов.

<1916>

«Запели тёсаные дроги…»

Запели тёсаные дроги,

Бегут равнины и кусты.

Опять часовни на дороге

И поминальные кресты.

Опять я тёплой грустью болен

От овсяного ветерка.

И на извёстку колоколен

Невольно крестится рука.

О Русь — малиновое поле

И синь, упавшая в реку, —

Люблю до радости и боли

Твою озёрную тоску.

Холодной скорби не измерить,

Ты на туманном берегу.

Но не любить тебя, не верить —

Я научиться не могу.

И не отдам я эти цепи,

И не расстанусь с долгим сном,

Когда звенят родные степи

Молитвословным ковылём.

1916

«Твой глас незримый, как дым в избе…»

Твой глас незримый, как дым в избе.

Смиренным сердцем молюсь тебе.

Овсяным ликом питаю дух,

Помощник жизни и тихий друг.

Рудою солнца посеян свет,

Для вечной правды названья нет.

Считает время песок мечты,

Но новых зёрен прибавил ты.

В незримых пашнях растут слова,

Смешалась с думой ковыль-трава.

На крепких сгибах воздетых рук

Возводит церкви строитель звук.

Есть радость в душах — топтать твой цвет,

На первом снеге свой видеть след.

Но краше кротость и стихший пыл

Склонивших веки пред звоном крыл.

<1916>

«Не в моего ты Бога верила…»

Не в моего ты Бога верила,

Россия, родина моя!

Ты как колдунья дали мерила,

И был как пасынок твой я.

Боец забыл отвагу смелую,

Пророк одрях и стал слепой.

О, дай мне руку охладелую —

Идти единою тропой.

Пойдём, пойдём, царевна сонная,

К весёлой вере и одной,

Где светит радость испоконная

Неопалимой купиной.

Не клонь главы на грудь могутную

И не пугайся вещим сном.

О, будь мне матерью напутною

В моём паденье роковом.

1916

Нищий с паперти

Глаза — как выцветший лопух,

В руках зажатые монеты.

Когда-то славный был пастух,

Теперь поёт про многи лета.

А вон старушка из угла,

Что слёзы льёт перед иконой,

Она любовь его была

И пьяный сон в меже зелёной.

На свитках лет сухая пыль.

Былого нет в заре куканьшей.

И лишь обгрызанный костыль

В его руках звенит, как раньше.

Она чужда ему теперь,

Забыла звонкую жалейку.

И как пойдёт, спеша, за дверь,

Подаст в ладонь ему копейку.

Он не посмотрит ей в глаза,

При встрече глаз больнее станет,

Но, покрестясь на образа,

Рабу по имени помянет.

1916

Исус-младенец

Собрала Пречистая

Журавлей с синицами

В храме.

«Пойте, веселитеся

И за всех молитеся

С нами!»

Молятся с поклонами,

За судьбу греховную,

За нашу;

А маленький Боженька,

Подобравши ноженьки,

Ест кашу.

Подошла синица,

Бедовая птица,

Попросила:

«Я тебе, Боженька,

Притомив ноженьки,

Молилась».

Журавль и скажи враз:

«Тебе и кормить нас,

Коль создал».

А Боженька наш

Поделил им кашу

И отдал.

В золочёной хате

Смотрит Божья Мати

В небо.

А сыночек маленький

Просит на завалинке

Хлеба.

Позвала Пречистая

Журавлей с синицами,

Сказала:

«Приносите, птицы,

Хлеба и пшеницы

Немало».

Замешкались птицы,

Журавли, синицы,

Дождь прочат.

А Боженька в хате

Всё теребит мати,

Есть хочет.

Вышла Богородица

В поле, за околицу,

Кличет.

Только ветер по полю,

Словно кони, топает,

Свищет.

Боженька, маленький,

Плакал на завалинке

От горя.

Плакал, обливаясь…

Прилетал тут аист

Белопёрый.

Взял он осторожненько

Красным клювом Боженьку,

Умчался.

И Господь на ёлочке,

В аистовом гнёздышке,

Качался.

Ворочалась к хате

Пречистая Мати,

Сына нету.

Собрала котомку

И пошла сторонкой

По свету.

Шла, несла немало,

Наконец сыскала

В лесочке:

На спине катается

У белого аиста

Сыночек.

Позвала Пречистая

Журавлей с синицами,

Сказала:

«На вечное время

Собирайте семя

Немало.

А белому аисту,

Что с Богом катается

Меж веток,

Носить на завалинки

Синеглазых маленьких

Деток».

<1916>

«В багровом зареве закат шипуч и пенен…»

В багровом зареве закат шипуч и пенен,

Берёзки белые горят в своих венцах.

Приветствует мой стих младых царевен

И кротость юную в их ласковых сердцах.

Где тени бледные и горестные муки,

Они тому, кто шёл страдать за нас,

Протягивают царственные руки,

Благословляя их к грядущей жизни час.

На ложе белом, в ярком блеске света,

Рыдает тот, чью жизнь хотят вернуть…

И вздрагивают стены лазарета

От жалости, что им сжимает грудь.

Всё ближе тянет их рукой неодолимой

Туда, где скорбь кладёт печать на лбу.

О, помолись, святая Магдалина,

За их судьбу.

1916

«Нощь и поле, и крик петухов……»

Нощь и поле, и крик петухов…

С златной тучки глядит Саваоф.

Хлёсткий ветер в равнинную синь

Катит яблоки с тощих осин.

Вот она, невесёлая рябь

С журавлиной тоской сентября!

Смолкшим колоколом над прудом

Опрокинулся отчий дом.

Здесь всё так же, как было тогда,

Те же реки и те же стада.

Только ивы над красным бугром

Обветшалым трясут подолом.

Кто-то сгиб, кто-то канул во тьму,

Уж кому-то не петь на холму.

Мирно грезит родимый очаг

О погибших во мраке плечах.

Тихо-тихо в божничном углу,

Месяц месит кутью на полу…

Но тревожит лишь помином тишь

Из запечья пугливая мышь.

<1916–1922>

«То не тучи бродят за овином…»

То не тучи бродят за овином

И не холод.

Замесила Божья Матерь сыну

Колоб.

Всякой снадобью она поила жито

В масле.

Испекла и положила тихо

В ясли.

Заигрался в радости младенец,

Пал в дрёму,

Уронил он колоб золочёный

На солому.

Покатился колоб за ворота

Рожью.

Замутили слёзы душу голубую

Божью.

Говорила Божья Матерь сыну

Советы:

«Ты не плачь, мой лебедёночек,

Не сетуй.

На земле все люди человеки,

Чада.

Хоть одну им малую забаву

Надо.

Жутко им меж тёмных

Перелесиц,

Назвала я этот колоб —

Месяц».

<1916>

«Покраснела рябина…»

Покраснела рябина,

Посинела вода.

Месяц, всадник унылый,

Уронил повода.

Снова выплыл из рощи

Синим лебедем мрак.

Чудотворные мощи

Он принёс на крылах.

Край ты, край мой родимый,

Вечный пахарь и вой,

Словно Вˆольга под ивой,

Ты поник головой.

Встань, пришло исцеленье,

Навестил тебя Спас.

Лебединое пенье

Нежит радугу глаз.

Дня закатного жертва

Искупила весь грех.

Новой свежестью ветра

Пахнет зреющий снег.

Но незримые дрожди

Всё теплей и теплей…

Помяну тебя в дождик

Я, Есенин Сергей.

1916

«Снег, словно мёд ноздреватый…»

Снег, словно мёд ноздреватый,

Лёг под прямой частокол.

Лижет телёнок горбатый

Вечера красный подол.

Тихо. От хлебного духа

Снится кому-то апрель.

Кашляет бабка-старуха,

Грудью склонясь на кудель.

Рыжеволосый внучонок

Щупает в книжке листы.

Стан его гибок и тонок,

Руки белей бересты.

Выпала бабке удача,

Только одно невдомёк:

Плохо решает задачи

Выпитый ветром умок.

С глазу ль, с немилого ль взора

Часто она под удой

Поит его с наговором

Преполовенской водой.

И за глухие поклоны

С лика упавших седин

Пишет им числа с иконы

Божий слуга — Дамаскин.

1917

Певущий зов

Радуйтесь!

Земля предстала

Новой купели!

Догорели

Синие метели,

И змея потеряла

Жало.

О Родина,

Моё русское поле,

И вы, сыновья её,

Остановившие

На частоколе

Луну и солнце, —

Хвалите Бога!

В мужичьих яслях

Родилось пламя

К миру всего мира!

Новый Назарет

Перед вами.

Уже славят пастыри

Его утро.

Свет за горами…

Сгинь, ты, а́нглийское юдо,

Расплещися по морям!

Наше северное чудо

Не постичь твоим сынам!

Не познать тебе Фавора,

Не расслышать тайный зов!

Отуманенного взора

На устах твоих покров.

Всё упрямей, всё напрасней

Ловит рот твой темноту.

Нет, не дашь ты правды в яслях

Твоему сказать Христу!

Но знайте,

Спящие глубоко:

Она загорелась,

Звезда Востока!

Не погасить её Ироду

Кровью младенцев…

«Пляши, Саломея, пляши!»

Твои ноги легки и крылаты.

Целуй ты уста без души, —

Но близок твой час расплаты!

Уже встал Иоанн,

Измождённый от ран,

Поднял с земли

Отрубленную голову,

И снова гремят

Его уста,

Снова грозят

Содому:

«Опомнитесь!»

Люди, братья мои люди,

Где вы? Отзовитесь!

Ты не нужен мне, бесстрашный,

Кровожадный витязь.

Не хочу твоей победы,

Дани мне не надо!

Все мы — яблони и вишни

Голубого сада.

Все мы — гроздья винограда

Золотого лета,

До кончины всем нам хватит

И тепла и света!

Кто-то мудрый, несказанный,

Всё себе подобя,

Всех живущих греет песней,

Мёртвых — сном во гробе.

Кто-то учит нас и просит

Постигать и мерить.

Не губить пришли мы в мире,

А любить и верить!

1917

«К тёплому свету, на отчий порог…»

К тёплому свету, на отчий порог

Тянет меня твой задумчивый вздох.

Ждут на крылечке там бабка и дед

Резвого внука подсолнечных лет.

Строен и бел, как берёзка, их внук,

С мёдом волосьев и бархатом рук.

Только, о друг, по глазам голубым —

Жизнь его в мире пригрезилась им.

Шлёт им лучистую радость во мглу

Светлая Дева в иконном углу.

С тихой улыбкой на тонких губах

Держит их внука она на руках.

1917

«Колокольчик среброзвонный…»

Колокольчик среброзвонный,

Ты поёшь? Иль сердцу снится?

Свет от розовой иконы

На златых моих ресницах.

Пусть не я тот нежный отрок

В голубином крыльев плеске,

Сон мой радостен и кроток

О нездешнем перелеске.

Мне не нужен вздох могилы,

Слову с тайной не обняться.

Научи, чтоб можно было

Никогда не просыпаться.

1917

«Проплясал, проплакал дождь весенний…»

Проплясал, проплакал дождь весенний,

Замерла гроза.

Скучно мне с тобой, Сергей Есенин,

Подымать глаза…

Скучно слушать под небесным древом

Взмах незримых крыл:

Не разбудишь ты своим напевом

Дедовских могил!

Привязало, осаднило слово

Даль твоих времён.

Не в ветрах, а, знать, в томах тяжёлых

Прозвенит твой сон.

Кто-то сядет, кто-то выгнет плечи,

Вытянет персты.

Близок твой кому-то красный вечер,

Да не нужен ты.

Всколыхнёт от Брюсова и Блока,

Встормошит других.

Но всё так же день взойдёт с востока,

Так же вспыхнет миг.

Не изменят лик земли напевы,

Не стряхнут листа…

Навсегда твои пригвождены ко древу

Красные уста.

Навсегда простёр глухие длани

Звёздный твой Пилат.

Или, Или, лама савахфани,

Отпусти в закат.

1917

«Под красным вязом крыльцо и двор…»

Под красным вязом крыльцо и двор,

Луна над крышей, как злат бугор.

На синих окнах накапан лик:

Бредёт по туче седой Старик.

Он смуглой горстью меж тихих древ

Бросает звёзды — озимый сев.

Взрастает нива, и зёрна душ

Со звоном неба спадают в глушь.

Я помню время, оно, как звук,

Стучало клювом в древесный сук.

Я был во злаке, но костный ум

Уж верил в поле и водный шум.

В меже под елью, где облак — тын,

Мне снились реки златых долин.

И слышал дух мой про край холмов,

Где есть рожденье в посеве слов.

1917

Пропавший месяц

Облак, как мышь,

подбежал и взмахнул

В небо огромным хвостом.

Словно яйцо,

расколовшись, скользнул

Месяц за дальним холмом.

Солнышко утром в колодезь озёр

Глянуло —

месяца нет…

Свесило ноги оно на бугор,

Кликнуло —

месяца нет.

Клич тот услышал с реки рыболов,

Вздумал старик подшутить.

Отраженье от солнышка

с утренних вод

Стал он руками ловить.

Выловил.

Крепко скрутил бечевой,

Уши коленом примял.

Вылез и тихо на луч золотой

Солнечных век

привязал.

Солнышко к Богу глаза подняло

И сказало:

«Тяжек мой труд!»

И вдруг солнышку

что-то веки свело,

Оглянулося — месяц как тут.

Как белка на ветке, у солнца в глазах

Запрыгала радость…

Но вдруг…

Луч оборвался,

и по скользким холмам

Отраженье скатилось в луг.

Солнышко испугалось…

А старый дед,

Смеясь, грохотал, как гром.

И голубем синим

вечерний свет

Махал ему в рот крылом.

<1917>

«О пашни, пашни, пашни…»

О пашни, пашни, пашни,

Коломенская грусть.

На сердце день вчерашний,

А в сердце светит Русь.

Как птицы, свищут вёрсты

Из-под копыт коня.

И брызжет солнце горстью

Свой дождик на меня.

О край разливов грозных

И тихих вешних сил,

Здесь по заре и звёздам

Я школу проходил.

И мыслил и читал я

По библии ветров,

И пас со мной Исайя

Моих златых коров.

1917

«Есть светлая радость под сенью кустов…»

Есть светлая радость под сенью кустов

Поплакать о прошлом родных берегов

И, первую проседь лаская на лбу,

С приятною болью пенять на судьбу.

Ни друга, ни думы о бабьих губах

Не зреет в её тихомудрых словах,

Но есть в ней, как вера, живая мечта

К незримому свету приблизить уста.

Мы любим в ней вечер, над речкой овёс,—

И отроков резвых с медынью волос.

Стряхая с бровей своих призрачный дым,

Нам сладко о тайнах рассказывать им.

Есть нежная кротость, присев на порог,

Молиться закату и лику дорог.

В обсыпанных рощах, на сжатых полях

Грустит наша дума об отрочьих днях.

За отчею сказкой, за звоном стропил

Несёт её шорох неведомых крыл…

Но крепко в равнинах ковыльных лугов

Покоится правда родительских снов.

1917

«Тучи с ожерёба…»

Тучи с ожерёба

Ржут, как сто кобыл.

Плещет надо мною

Пламя красных крыл.

Небо словно вымя,

Звёзды как сосцы.

Пухнет Божье имя

В животе овцы.

Верю: завтра рано,

Чуть забрезжит свет,

Новый под туманом

Вспыхнет Назарет.

Новое восславят

Рождество поля,

И, как пёс, пролает

За горой заря.

Только знаю: будет

Страшный вопль и крик,

Отрекутся люди

Славить новый лик.

Скрежетом булата

Вздыбят пасть земли…

И со щёк заката

Спрыгнут скулы-дни.

Побегут, как лани,

В степь иных сторон,

Где вздымает длани

Новый Симеон.

<1917>

«Гляну в поле, гляну в небо…»

Гляну в поле, гляну в небо,

И в полях и в небе рай.

Снова тонет в копнах хлеба

Незапаханный мой край.

Снова в рощах непасёных

Неизбывные стада,

И струится с гор зелёных

Златоструйная вода.

О, я верю — знать, за муки

Над пропащим мужиком

Кто-то ласковые руки

Проливает молоком.

1917

«О Матерь Божья…»

О Матерь Божья,

Спади звездой

На бездорожье,

В овраг глухой.

Пролей, как масло,

Власа луны

В мужичьи ясли

Моей страны.

Срок ночи долог.

В них спит твой сын.

Спусти, как полог,

Зарю на синь.

Окинь улыбкой

Мирскую весь

И солнце зыбкой

К кустам привесь.

И да взыграет

В ней, славя день,

Земного рая

Святой младень.

1917

Отчарь

1

Тучи — как озёра,

Месяц — рыжий гусь.

Пляшет перед взором

Буйственная Русь.

Дрогнул лес зелёный,

Закипел родник.

Здравствуй, обновлённый

Отчарь мой, мужик!

Голубые воды —

Твой покой и свет,

Гибельной свободы

В этом мире нет.

Пой, зови и требуй

Скрытые брега;

Не сорвётся с неба

Звёздная дуга!

Не обронит вечер

Красного ведра;

Могутные плечи —

Что гранит-гора.

2

Под облачным древом

Верхом на луне

Февральской метелью

Ревёшь ты во мне.

Небесные дщери

Куделят кремник;

Учил тебя вере

Седой огневик.

Он дал тебе пику,

Грозовый ятаг

И силой Аники

Отметил твой шаг.

Заря — как волчиха

С осклабленным ртом;

Но гонишь ты лихо

Двуперстным крестом.

Протянешь ли руку

Иль склонишь ты лик,

Кладёшь ей краюху

На жёлтый язык.

И чуется зверю

Под радугой слов:

Алмазные двери

И звёздный покров.

3

О чудотворец!

Широкоскулый и красноротый,

Приявший в корузлые руки

Младенца нежного, —

Укачай мою душу

На пальцах ног своих!

Я сын твой,

Выросший, как ветла,

При дороге,

Научился смотреть в тебя,

Как в озеро.

Ты несказанен и мудр.

По сединам твоим

Узнаю, что был снег

На полях

И поёмах.

По глазам голубым

Славлю

Красное

Лето.

4

Ах, сегодня весна, —

Ты взыграл, как поток!

Гладит волны челнок,

И поёт тишина.

Слышен волховский звон

И Буслаев разгул,

Закружились под гул

Волга, Каспий и Дон.

Синегубый Урал

Выставляет клыки,

Но кадят Соловки

В его синий оскал.

Всех зовёшь ты на пир,

Тепля клич, как свечу,

Прижимаешь к плечу

Нецелованный мир.

Свят и мирен твой дар,

Синь и песня в речах,

И горит на плечах

Необъемлемый шар!..

5

Закинь его в небо,

Поставь на столпы!

Там лунного хлеба

Златятся снопы.

Там голод и жажда

В корнях не поют,

Но зреет однаждный

Свет ангельских юрт.

Там с вызвоном блюда

Прохлада куста,

И рыжий Иуда

Целует Христа.

Но звон поцелуя

Деньгой не гремит,

И цепь Акатуя —

Тропа перед скит.

Там дряхлое время,

Бродя по лугам,

Всё русское племя

Сзывает к столам.

И, славя отвагу

И гордый твой дух,

Сычёною брагой

Обносит их круг.

1917

Октоих

Гласом моим пожру Тя, Господи.

Ц. О.

1

О родина, счастливый

И неисходный час!

Нет лучше, нет красивей

Твоих коровьих глаз.

Тебе, твоим туманам

И овцам на полях

Несу, как сноп овсяный,

Я солнце на руках.

Святись преполовеньем

И Рождеством святись,

Чтоб жаждущие бдения

Извечьем напились.

Плечьми трясём мы небо,

Руками зыбим мрак

И в тощий колос хлеба

Вдыхаем звёздный злак.

О Русь, о степь и ветры,

И ты, мой отчий дом!

На золотой повети

Гнездится вешний гром.

Овсом мы кормим бурю,

Молитвой поим дол,

И пашню голубую

Нам пашет разум-вол.

И не единый камень,

Через пращу и лук,

Не подобьёт над нами

Подъятье Божьих рук.

2

«О Дево

Мария! —

Поют небеса. —

На нивы златые

Пролей волоса.

Омой наши лица

Рукою земли.

С за-гор вереницей

Плывут корабли.

В них души усопших

И память веков.

О, горе, кто ропщет,

Не снявши оков!

Кричащему в мраке

И бьющему лбом

Под тайные знаки

Мы врат не сомкнём.

Но сгибни, кто вышел

И узрел лишь миг!

Мы облачной крышей

Придавим слепых».

3

О Боже, Боже,

Ты ль

Качаешь землю в снах?

Созвездий светит пыль

На наших волосах.

Шумит небесный кедр

Через туман и ров,

И на долину бед

Спадают шишки слов.

Поют они о днях

Иных земель и вод,

Где на тугих ветвях

Кусал их лунный рот.

И шепчут про кусты

Непроходимых рощ,

Где пляшет, сняв порты,

Златоколенный дождь.

4

Осанна в вышних!

Холмы поют про рай.

И в том раю я вижу

Тебя, мой отчий край.

Под Маврикийским дубом

Сидит мой рыжий дед,

И светит его шуба

Горохом частых звезд.

И та кошачья шапка,

Что в праздник он носил,

Глядит, как месяц, зябко

На снег родных могил.

С холмов кричу я деду:

«О отче, отзовись…»

Но тихо дремлют кедры,

Обвесив сучья вниз.

Не долетает голос

В его далёкий брег…

Но чу! Звенит, как колос,

С земли растущий снег:

«Восстань, прозри и вижди!

Неосказуем рок.

Кто всё живит и зиждет —

Тот знает час и срок.

Вострубят Божьи клики

Огнём и бурей труб,

И облак желтоклыкий

Прокусит млечный пуп.

И вывалится чрево

Испепелить бразды…

Но тот, кто мыслил Девой,

Взойдёт в корабль звезды».

Август 1917

Пришествие

А. Белому

1

Господи, я верую!..

Но введи в свой рай

Дождевыми стрелами

Мой пронзённый край.

За горой нехоженой,

В синеве долин,

Снова мне, о Боже мой,

Предстаёт твой сын.

По тебе молюся я

Из мужичьих мест;

Из прозревшей Руссии

Он несёт свой крест.

Но пред тайной острова

Безначальных слов

Нет за ним апостолов,

Нет учеников.

2

О Русь, Приснодева,

Поправшая смерть!

Из звёздного чрева

Сошла ты на твердь.

На яслях овечьих

Осынила дол

За то, что в предтечах

Был пахарь и вол.

Воззри же на нивы,

На сжатый овёс, —

Под снежною ивой

Упал твой Христос!

Опять Его вои

Стегают плетьми

И бьют головою

О выступы тьмы…

3

Но к вихрю бездны

Он нем и глух.

С шеста созвездья

Поёт петух.

О други, где вы?

Уж близок срок.

Темно ты, чрево,

И крест высок.

Вот гор воитель

Ощупал мглу.

Христа рачитель

Сидит в углу.

«Я видел: с Ним он

Нам сеял мрак!»

«Нет, я не Симон…

Простой рыбак».

Вздохнула плесень,

И снег потух…

То третью песню

Пропел петух.

4

Ей, Господи,

Царю мой!

Дьяволы на руках

Укачали землю.

Снова пришествию Его

Поднят крест.

Снова раздирается небо.

Тишина полей и разума

Точит копья.

Лестница к саду твоему

Без приступок.

Как взойду, как поднимусь по ней

С кровью на отцах и братьях?

Тянет меня земля,

Оцепили пески.

На реках твоих

Сохну.

5

Симоне Пётр…

Где ты? Приди.

Вздрогнули вётлы:

«Там, впереди!»

Симоне Пётр…

Где ты? Зову!

Шепчется кто-то:

«Кричи в синеву!»

Крикнул — и громко

Вздыбился мрак.

Вышел с котомкой

Рыжий рыбак.

«Друг… Ты откуда?»

«Шёл за тобой…»

«Кто ты?» — «Иуда!» —

Шамкнул прибой.

Рухнули гнёзда

Облачных риз.

Ласточки-звёзды

Канули вниз.

6

О Саваофе!

Покровом твоим рек и озёр

Прикрой Сына!

Под ивой бьют Его вои

И голгофят снега твои.

О ланиту дождей

Преломи

Лезвие заката…

Трубами вьюг

Возвести языки…

Но не в суд или во осуждение.

7

Явись над Елеоном

И правде наших мест!

Горстьми златых затонов

Мы окропим твой крест.

Холмы поют о чуде,

Про рай звенит песок.

О верю, верю — будет

Телиться твой восток!

В моря овса и гречи

Он кинет нам телка…

Но долог срок до встречи,

А гибель так близка!

Уйми ты ржанье бури

И топ громов уйми!

Пролей ведро лазури

На ветхое деньми!

И дай дочерпать волю

Медведицей и сном,

Чтоб вытекшей душою

Удобрить чернозём…

Октябрь 1917

Фаюстов М. В. Светлый день Пасхи. 2019 г.

Фаюстов М. В. Шутник. 2016 г.

Преображение

Разумнику Иванову

1

Облаки лают,

Ревёт златозубая высь…

Пою и взываю:

Господи, отелись!

Перед воротами в рай

Я стучусь:

Звёздами спеленай

Телицу-Русь.

За тучи тянется моя рука,

Бурею шумит песнь.

Небесного молока

Даждь мне днесь.

Грозно гремит твой гром,

Чудится плеск крыл.

Новый Содом

Сжигает Егудиил.

Но твёрдо, не глядя назад,

По ниве вод

Новый из красных врат

Выходит Лот.

2

Не потому ль в берёзовых

Кустах поёт сверчок

О том, как ликом розовым

Окапал рожь восток;

О том, как Богородица,

Накинув синий плат,

У облачной околицы

Скликает в рай телят.

С утра над осенницею

Я слышу зов трубы.

Теленькает синицею

Он про глагол судьбы.

«О, веруй, небо вспенится,

Как лай, сверкнёт волна.

Над рощею още́нится

Златым щенком луна.

Иной травой и чащею

Оте́нит мир вода.

Малиновкой журчащею

Слетит в кусты звезда.

И выползет из колоса,

Как рой, пшеничный злак,

Чтобы пчелиным голосом

Озлатонивить мрак…»

3

Ей, россияне!

Ловцы вселенной,

Неводом зари зачерпнувшие небо, —

Трубите в трубы.

Под плугом бури

Ревёт земля.

Рушит скалы златоклыкий

Омеж.

Новый сеятель

Бредёт по полям,

Новые зёрна

Бросает в борозды.

Светлый гость в колымаге к вам

Едет.

По тучам бежит

Кобылица.

Шлея на кобыле —

Синь.

Бубенцы на шлее —

Звёзды.

4

Стихни, ветер,

Не лай, водяное стекло.

С небес через красные сети

Дождит молоко.

Мудростью пухнет слово,

Вязью колося поля.

Над тучами, как корова,

Хвост задрала заря.

Вижу тебя из окошка,

Зиждитель щедрый,

Ризою над землёю

Свесивший небеса.

Ныне

Солнце, как кошка,

С небесной вербы

Лапкою золотою

Трогает мои волоса.

5

Зреет час преображенья,

Он сойдёт, наш светлый гость,

Из распятого терпенья

Вынуть выржавленный гвоздь.

От утра и от полудня

Под поющий в небе гром,

Словно вёдра, наши будни

Он наполнит молоком.

И от вечера до ночи,

Незакатный славя край,

Будет звёздами пророчить

Среброзлачный урожай.

А когда над Волгой месяц

Склонит лик испить воды, —

Он, в ладью златую свесясь,

Уплывёт в свои сады.

И из лона голубого,

Широко взмахнув веслом,

Как яйцо, нам сбросит слово

С проклевавшимся птенцом.

Ноябрь 1917

«Серебристая дорога…»

Серебристая дорога,

Ты зовёшь меня куда?

Свечкой чисточетверговой

Над тобой горит звезда.

Грусть ты или радость теплишь?

Иль к безумью правишь бег?

Помоги мне сердцем вешним

Долюбить твой жёсткий снег.

Дай ты мне зарю на дровни,

Ветку вербы на узду.

Может быть, к вратам Господним

Сам себя я приведу.

1917

«Отвори мне, страж заоблачный…»

Отвори мне, страж заоблачный,

Голубые двери дня.

Белый ангел этой полночью

Моего увёл коня.

Богу лишнего не надобно,

Конь мой — мощь моя и крепь.

Слышу я, как ржёт он жалобно,

Закусив златую цепь.

Вижу, как он бьётся, мечется,

Теребя тугой аркан,

И летит с него, как с месяца,

Шерсть буланая в туман.

1917

«Не от холода рябинушка дрожит…»

Не от холода рябинушка дрожит,

Не от ветра море синее кипит.

Напоили землю радостью снега,

Снятся деду иорданские брега.

Видит в долах он озёра да кусты,

Чрез озёра перекинуты мосты.

Как по мостику, кудряв и желторус,

Бродит отрок, сын Иосифа, Исус.

От восхода до заката в хмаре вод

Кличет утиц он и рыбешек зовёт:

«Вы сходитесь ко мне, твари, за корму,

Научите меня разуму-уму».

Как по бережку, меж вымоин и гор,

Тихо льётся их беседа-разговор.

Мелка рыбешка, сплеснувшись на песок,

Подаёт ли свой подводный голосок:

«Уж ты, чадо, мило дитятко, Христос,

Мы пришли к тебе с поклоном на допрос.

Ты иди учись в пустынях да лесах;

Наша тайна отразилась в небесах».

<1917>

«Свищет ветер под крутым забором…»

Свищет ветер под крутым забором,

Прячется в траву.

Знаю я, что пьяницей и вором

Век свой доживу.

Тонет день за красными холмами,

Кличет на межу.

Не один я в этом свете шляюсь,

Не один брожу.

Размахнулось поле русских пашен,

То трава, то снег.

Всё равно, литвин я иль чувашин,

Крест мой как у всех.

Верю я, как ликам чудотворным,

В мой потайный час

Он придёт бродягой подзаборным,

Нерушимый Спас.

Но, быть может, в синих клочьях дыма

Тайноводных рек

Я пройду его с улыбкой пьяной мимо,

Не узнав навек.

Не блеснёт слеза в моих ресницах,

Не вспугнёт мечту.

Только радость синей голубицей

Канет в темноту.

И опять, как раньше, с дикой злостью

Запоёт тоска…

Пусть хоть ветер на моём погосте

Пляшет трепака.

1917

Сельский часослов

В. Чернявскому

1

О солнце, солнце,

Золотое, опущенное в мир ведро,

Зачерпни мою душу!

Вынь из кладезя мук

Страны моей.

Каждый день,

Ухватившись за цепь лучей твоих,

Карабкаюсь я в небо.

Каждый вечер

Срываюсь и падаю в пасть заката.

Тяжко и горько мне…

Кровью поют уста…

Снеги, белые снеги —

Покров моей родины —

Рвут на части.

На кресте висит

Её тело,

Голени дорог и холмов

Перебиты…

Волком воет от запада

Ветер…

Ночь, как ворон,

Точит клюв на глаза-озёра.

И доскою надкрестною

Прибита к горе заря:

ИСУС НАЗАРЯНИН

ЦАРЬ

ИУДЕЙСКИЙ

2

О месяц, месяц!

Рыжая шапка моего деда,

Закинутая озорным внуком на сук облака,

Спади на землю…

Прикрой глаза мои!

Где ты…

Где моя родина?

Лыками содрала твои дороги

Буря,

Синим языком вылизал снег твой —

Твою белую шерсть —

Ветер…

И лежишь ты, как овца,

Дрыгая ногами в небо,

Путая небо с яслями,

Путая звёзды

С овсом золотистым.

О, путай, путай!

Путай всё, что видишь…

Не отрекусь принять тебя даже с солнцем,

Похожим на свинью…

Не испугаюсь просунутого пятачка его

В частокол

Души моей.

Тайна твоя велика есть.

Гибель твоя миру купель

Предвечная.

3

О красная вечерняя заря!

Прости мне крик мой.

Прости, что спутал я твою Медведицу

С черпаком водовоза.

Пастухи пустыни —

Что мы знаем?..

Только ведь приходское училище

Я кончил,

Только знаю Библию да сказки,

Только знаю, что поёт овёс при ветре…

Да ещё

По праздникам

Играть в гармошку.

Но постиг я…

Верю, что погибнуть лучше,

Чем остаться

С содранною

Кожей.

Гибни, край мой!

Гибни, Русь моя,

Начертательница

Третьего

Завета.

4

О звёзды, звёзды,

Восковые тонкие свечи,

Капающие красным воском

На молитвенник зари,

Склонитесь ниже!

Нагните пламя своё,

Чтобы мог я,

Привстав на цыпочки,

Погасить его.

Он не понял, кто зажёг вас,

О какой я пропел вам

Смерти.

Радуйся,

Земля!

Деве твоей Руси

Новое возвестил я

Рождение.

Сына тебе

Родит она…

Имя ему —

Израмистил.

Пой и шуми, Волга!

В синие ясли твои опрокинет она

Младенца.

Не говорите мне,

Что это

В полном круге

Будет всходить

Луна…

Это он!

Это он

Из чрева неба

Будет высовывать

Голову…

1918

Иорданская голубица

1

Земля моя златая!

Осенний светлый храм!

Гусей крикливых стая

Несётся к облакам.

То душ преображённых

Несчислимая рать,

С озёр поднявшись сонных,

Летит в небесный сад.

А впереди их лебедь.

В глазах, как роща, грусть.

Не ты ль так плачешь в небе,

Отчалившая Русь?

Лети, лети, не бейся,

Всему есть час и брег.

Ветра стекают в песню,

А песня канет в век.

2

Небо — как колокол,

Месяц — язык,

Мать моя — родина,

Я — большевик.

Ради вселенского

Братства людей

Радуюсь песней я

Смерти твоей.

Крепкий и сильный,

На гибель твою

В колокол синий

Я месяцем бью.

Братья-миряне,

Вам моя песнь.

Слышу в тумане я

Светлую весть.

3

Вот она, вот голубица,

Севшая ветру на длань.

Снова зарёю клубится

Мой луговой Иордань.

Славлю тебя, голубая,

Звёздами вбитая высь.

Снова до отчего рая

Руки мои поднялись.

Вижу вас, злачные нивы,

С стадом буланых коней.

С дудкой пастушеской в ивах

Бродит апостол Андрей.

И, полная боли и гнева,

Там, на окрайне села,

Мати Пречистая Дева

Розгой стегает осла.

4

Братья мои, люди, люди!

Все мы, все когда-нибудь

В тех благих селеньях будем,

Где протоптан Млечный Путь.

Не жалейте же ушедших,

Уходящих каждый час, —

Там на ландышах расцветших

Лучше, чем в полях у нас.

Страж любви — судьба-мздоимец

Счастье пестует не век.

Кто сегодня был любимец —

Завтра нищий человек.

5

О новый, новый, новый,

Прорезавший тучи день!

Отроком солнцеголовым

Сядь ты ко мне под плетень.

Дай мне твои волосья

Гребнем луны расчесать.

Этим обычаем гостя

Мы научились встречать.

Древняя тень Маврикии

Родственна нашим холмам,

Дождиком в нивы златые

Нас посетил Авраам.

Сядь ты ко мне на крылечко,

Тихо склонись ко плечу.

Синюю звездочку свечкой

Я пред тобой засвечу.

Буду тебе я молиться,

Славить твою Иордань…

Вот она, вот голубица,

Севшая ветру на длань.

20–23 июня 1918

«Не стану никакую…»

Не стану никакую

Я девушку ласкать.

Ах, лишь одну люблю я,

Забыв любовь земную,

На небе Божью Мать.

В себе я мыслить волен,

В душе поёт весна.

Ах, часто в келье тёмной

Я звал её с иконы

К себе на ложе сна.

И в час, как полночь било,

В весёлый ночи мрак

Она как тень сходила

И в рот сосцы струила

Младенцу на руках.

И, сев со мною рядом,

Она шептала мне:

«Смирись, моя услада,

Мы встретимся у сада

В небесной стороне».

1918

«Душа грустит о небесах…»

Душа грустит о небесах,

Она нездешних нив жилица.

Люблю, когда на деревах

Огонь зелёный шевелится.

То сучья золотых стволов,

Как свечи, теплятся пред тайной,

И расцветают звёзды слов

На их листве первоначальной.

Понятен мне земли глагол,

Но не стряхну я муку эту,

Как отразивший в водах дол

Вдруг в небе ставшую комету.

Так кони не стряхнут хвостами

В хребты их пьющую луну…

О, если б прорасти глазами,

Как эти листья, в глубину.

1919

«О Боже, Боже, эта глубь…»

О Боже, Боже, эта глубь —

Твой голубой живот.

Златое солнышко, как пуп,

Глядит в Каспийский рот.

Крючками звёзд свивая в нить

Лучи, ты ловишь нас

И вершами бросаешь дни

В зрачки озёрных глаз.

Но в малый вентерь рыбаря

Не заплывает сом.

Не втащит неводом заря

Меня в твой тихий дом.

Сойди на землю без порток,

Взбурли всю хлябь и водь,

Смолой кипящею восток

Пролей на нашу плоть.

Да опалят уста огня

Людскую страсть и стыд.

Взнеси, как голубя, меня

В твой в синих рощах скит.

1919

«Не жалею, не зову, не плачу…»

Не жалею, не зову, не плачу,

Всё пройдёт, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

Ты теперь не так уж будешь биться,

Сердце, тронутое холодком,

И страна берёзового ситца

Не заманит шляться босиком.

Дух бродяжий! ты всё реже, реже

Расшевеливаешь пламень уст.

О моя утраченная свежесть,

Буйство глаз и половодье чувств.

Я теперь скупее стал в желаньях,

Жизнь моя? иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льётся с клёнов листьев медь…

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

1922

«Да! Теперь решено. Без возврата…»

Да! Теперь решено. Без возврата

Я покинул родные края.

Уж не будут листвою крылатой

Надо мною звенеть тополя.

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пёс мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, судил мне Бог.

Я люблю этот город вязевый,

Пусть обрюзг он и пусть одрях.

Золотая дремотная Азия

Опочила на куполах.

А когда ночью светит месяц,

Когда светит… чёрт знает как!

Я иду, головою свесясь,

Переулком в знакомый кабак.

Шум и гам в этом логове жутком,

Но всю ночь напролёт, до зари,

Я читаю стихи проституткам

И с бандитами жарю спирт.

Сердце бьётся всё чаще и чаще,

И уж я говорю невпопад:

«Я такой же, как вы, пропащий,

Мне теперь не уйти назад».

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пёс мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, судил мне Бог.

1922

«Мне осталась одна забава…»

Мне осталась одна забава:

Пальцы в рот — и весёлый свист.

Прокатилась дурная слава,

Что похабник я и скандалист.

Ах! какая смешная потеря!

Много в жизни смешных потерь.

Стыдно мне, что я в Бога верил.

Горько мне, что не верю теперь.

Золотые, далёкие дали!

Всё сжигает житейская мреть.

И похабничал я и скандалил

Для того, чтобы ярче гореть.

Дар поэта — ласкать и карябать,

Роковая на нём печать.

Розу белую с чёрною жабой

Я хотел на земле повенчать.

Пусть не сладились, пусть не сбылись

Эти помыслы розовых дней.

Но коль черти в душе гнездились —

Значит, ангелы жили в ней.

Вот за это веселие мути,

Отправляясь с ней в край иной,

Я хочу при последней минуте

Попросить тех, кто будет со мной, —

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать.

1923

«Мы теперь уходим понемногу…»

Мы теперь уходим понемногу

В ту страну, где тишь и благодать.

Может быть, и скоро мне в дорогу

Бренные пожитки собирать.

Милые берёзовые чащи!

Ты, земля! И вы, равнин пески!

Перед этим сонмом уходящих

Я не в силах скрыть моей тоски.

Слишком я любил на этом свете

Всё, что душу облекает в плоть.

Мир осинам, что, раскинув ветви,

Загляделись в розовую водь.

Много дум я в тишине продумал,

Много песен про себя сложил,

И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что я дышал и жил.

Счастлив тем, что целовал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве

И зверьё, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове.

Знаю я, что не цветут там чащи,

Не звенит лебяжьей шеей рожь.

Оттого пред сонмом уходящих

Я всегда испытываю дрожь.

Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле.

Оттого и дороги мне люди,

Что живут со мною на земле.

1924

«Не гляди на меня с упрёком…»

Не гляди на меня с упрёком,

Я презренья к тебе не таю,

Но люблю я твой взор с поволокой

И лукавую кротость твою.

Да, ты кажешься мне распростёртой,

И, пожалуй, увидеть я рад,

Как лиса, притворившись мёртвой,

Ловит воронов и воронят.

Ну и что же, лови, я не струшу.

Только как бы твой пыл не погас?

На мою охладевшую душу

Натыкались такие не раз.

Не тебя я люблю, дорогая,

Ты лишь отзвук, лишь только тень.

Мне в лице твоём снится другая,

У которой глаза — голубень.

Пусть она и не выглядит кроткой

И, пожалуй, на вид холодна,

Но она величавой походкой

Всколыхнула мне душу до дна.

Вот такую едва ль отуманишь,

И не хочешь пойти, да пойдёшь,

Ну а ты даже в сердце не вранишь

Напоённую ласкою ложь.

Но и всё же, тебя презирая,

Я смущённо откроюсь навек:

Если б не было ада и рая,

Их бы выдумал сам человек.

1925

Фаюстов М. В. Масленица. 2007 г.

Фаюстов М. В. Сельский праздник. 2009 г.

Комментарии

«Дымом половодье/ Зализало ил…»

Впервые опубликовано в первом прижизненном сборнике Сергея Есенина «Радуница», в разделе «Маковые побаски». Первые экземпляры «Радуницы» вышли в Петрограде 29 января (иногда указывается близкая дата — 1 февраля) 1916 г. в издательстве М. В. Аверьянова.

При жизни С. Есенина «Радуница» издавалась трижды:

Сергей Есенин. Радуница, Пг., изд. М. В. Аверьянова, 1916 г.

Сергей Есенин. Радуница, «Московская трудовая артель художников слова», 2-й год I века (1918 г.).

Сергей Есенин. Радуница, М., «Имажинисты», 1921 г.

Раˆдоница, Раˆдуница — день первого после Пасхи общецерковного поминовения усопших в народной традиции восточных славян. В Русской православной церкви отмечается во вторник после Фомина воскресенья, на второй неделе после Пасхи.

В народной традиции восточных славян — в воскресенье (на Красную горку), понедельник или вторник, в зависимости от региона.

В Русской православной церкви это поминовение установлено для того, чтобы верующие «после светлого праздника Пасхи могли разделить с усопшими великую радость воскресения Христова».

Народная традиция весеннего поминовения предков была воспринята и поддержана Русской церковью, однако не успела войти в Устав суточного богослужебного круга. Выбор в качестве дня поминовения именно вторника обусловлен логикой Устава: заупокойные богослужения запрещены всю Светлую седмицу и Фомино воскресенье, поэтому панихиду накануне понедельника совершить невозможно.

Калики

Впервые опубликовано в журнале «Русская мысль», 1915 г., кн. VII, с. 27–28. В дальнейшем вошло в сборник «Радуница», в раздел «Русь».

Принципиально сказать о написании имени «Исус» в старообрядческой традиции вместо канонически-церковного «Иисус» (см. предисловие Захара Прилепина к настоящему сборнику).

Как неоднократно отмечали есениноведы, датировки ранних стихотворений 1910 годом (когда Есенину было 15 лет, он едва проучился год в церковно-учительской семинарии) — это позднейшая есенинская мистификация, сделанная при подготовке собрания сочинений (в издательском договоре — «Собрание стихотворений») для Госиздата в 1925 г. Издательский работник Иван Евдокимов вспоминал о подготовке Собрания и, в частности, о проблеме с точными датами:

«Сделали первый том. Начали определять даты написания вещей.

Тут между супругами возник разлад. И разлад этот происходил по ряду стихотворений. Есенин останавливал глаза на переписанном Софьей Андреевной произведении и ворчал:

— Соня, почему ты тут написала четырнадцатый год, а надо тринадцатый?

— Ты так сказал.

— Ах, ты всё перепутала! А вот тут надо десятый. Это одно из моих ранних… Нет! Не-е-т! — Есенин задумывался. — Нет, ты права! Да, да, тут правильно.

Но в общем у меня получилось совершенно определённое впечатление, что поэт сам сомневался во многих датах. Зачеркнули ряд совершенно сомнительных. Долго обсуждали — оставлять даты или отказаться от них вовсе. Не остановились ни на чём. (…) Собирались и ещё, и ещё. Есенин несколько раз приносил новые стихотворения, но уже небольшими частями, проставлял некоторые даты, а главную, окончательную проверку по рукописям откладывал до корректуры.

И не дождался, не захотел корректировать!»

Тем не менее стихотворение «Калики» явно написано до знакомства с Николаем Клюевым (в октябре 1915 г.), глубоко погружённым в старообрядческий контекст, и до увлечения самого Есенина старообрядчеством в первые революционные годы. Необходимо отметить, что в русской поэзии начала ХХ века преобладало каноническое написание имени Христа. Характерный пример — Николай Гумилёв, «На пиру» 1908 г.:

Вскрываются пространства без конца,

И, как два взора, блещут два кольца.

Но в дымке уж заметны острова,

Где раздадутся тайные слова,

И где венками белоснежных роз

Их обвенчает Иисус Христос.

За десять лет до появления поэмы Александра Блока «Двенадцать» с её общеизвестным финалом и старообрядческим написанием:

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз —

Впереди — Исус Христос.

Также необходимо отметить, что есенинское стихотворение восходит к целому пласту текстов про калик перехожих, сложившийся в русском фольклоре и русской поэзии. И тут нельзя не вспомнить хрестоматийное стихотворение Николая Некрасова «Влас» (1855):

В армяке с открытым воротом,

С обнажённой головой,

Медленно проходит городом

Дядя Влас — старик седой.

На груди икона медная:

Просит он на божий храм —

Весь в веригах, обувь бедная,

На щеке глубокий шрам…

И далее Некрасов рассказывает, почему «дядя Влас», некогда богатый помещик и «великий грешник», вдруг подался в калики:

заболел, и ему привиделся натуральный ад, поэтому и пошёл все свои прегрешения искупать. С есенинскими героями он схож отношением второстепенных героев обоих текстов. У Некрасова нарратор подаёт муки грешников в мельчайших подробностях и с некоторой издёвкой: «Гром глушит их вечным грохотом, / Удушает лютый смрад, / И кружит над ними с хохотом / Чёрный тигр-шестокрылат». У Есенина простые пастушки насмешливо кричат: «Девки, в пляску! Идут скоморохи!»

Ещё одно обращение к некрасовскому «Власу» можно расслышать и в стихотворении «Микола» («В шапке облачного скола…»):

четырёхстопный хорей, тот же герой — калика перехожий, попытка искупить свои грехи и пр.

«Задымился вечер, дремлет кот на брусе…»

У этого стихотворения имеется автограф, позволяющий уточнить есенинскую датировку. 1 мая 1915 г. оно записано чёрными чернилами в альбом, принадлежавший Ивану Репину.

Иван Васильевич Репин (1874–1936) — один из учредителей Суриковского литературно-музыкального кружка. В гостях у него бывали писатели, оставившие два альбома памятных записей, один хранится в РГАЛИ, другой — в Государственном музее-заповеднике С. А. Есенина. Основное число записей относится к 1913–1916 годам. Особую ценность представляют автографы Сергея Есенина: «Край родной, тропарь из святцев…», «Корова», «Задымился вечер…»

Впервые опубликовано во втором издании «Радуницы» («Московская трудовая артель художников слова», 2-й год I века [1918]).

«Шёл Господь пытать людей в любови…»

Впервые опубликовано в сборнике «Радуница», Пг., изд. М. В. Аверьянова, 1916, в разделе «Русь».

Кулижка — «лесная поляна, расчищенная для вспашки» (современный толковый словарь русского языка Ефремовой), а также «участок, покрытый однородной растительностью» (там же), но здесь это местный, рязанский диалектизм, означающий «часть улицы перед домом, часть какой-нибудь площади, большая лужайка в селе, площадь земли перед домом со стороны улицы» (согласно словарику местных слов и выражений с. Константиново и окрестностей, составленному сестрой поэта А. А. Есениной и впервые опубликованному в Собрании сочинений в 5 т. Т. 4. М.: Гослитиздат, 1962 г.).

«Пойду в скуфье смиренным иноком…»

Впервые опубликовано в журнале «Русская мысль», 1915 г., кн. VII, с. 27, под заглавием «Инок». В дальнейшем публиковалось в «Радунице», в разделе «Русь».

Стихотворение неоднократно перерабатывалось поэтом. Первый наборный экземпляр помечен 1914 годом, но Есенин редактировал произведение вплоть до 1922 года, поэтому стихотворение датируется 1914–1922 гг.

Во всех редакциях оставались неизменными две строки: «И в счастье ближнего поверить» и заключительная «Молясь на копны и стога». Их, по сути, можно считать ключевыми для данного периода есенинского творчества (см. предисловие Захара Прилепина к этому сборнику об «иноческой теме» в христианской лирике Есенина).

«Сторона ль моя, сторонка…»

Впервые опубликовано в журнале «Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения к журналу „Нива“». 1915, № 12. В дальнейшем вошло в «Радуницу», раздел «Маковые побаски».

Посолонка — тощая, бесплодная земля.

Забольная кукушка — надоедливая (оба выражения — рязанские диалектизмы).

«Сохнет стаявшая глина…»

Впервые опубликовано в газете «Знамя борьбы», Пг., 1918 г., 4 мая, № 39.

Любопытно, что в 1918 г. Светлое Христово Воскресенье выпадало на 5 мая, стихотворение же является прямой аллюзией на Вербное воскресенье и сюжет о Входе Господнем в Иерусалим.

Осанна — возглас, которым встречал народ входившего в Иерусалим Иисуса Христа. Этот еврейский молитвенный возглас означает: «Спаси, сохрани, помоги, помилуй, Боже!»

«Троицыно утро, утренний канон…»

Впервые опубликовано в сборнике «Радуница», Пг., изд. М. В. Аверьянова, 1916, в разделе «Маковые побаски».

Любопытно, что в этом стихотворении, возможно, впервые в лирике Есенина сближаются религиозно-обрядовые («Троицыно утро, утренний канон») и элегические мотивы («Похороним вместе молодость мою») — в дальнейшем, уже в 20-е годы, это станет одним из магистральных направлений есенинской поэтики.

В частности, можно вспомнить стихотворение «Русь уходящая» (1924), где элегическая нота выступает уже не в качестве романтического образа, а в качестве выстраданного жизнью личного переживания:

Я тем завидую,

Кто жизнь провёл в бою,

Кто защищал великую идею.

А я, сгубивший молодость свою,

Воспоминаний даже не имею.

«Гой ты, Русь, моя родная…»

Впервые опубликовано в газете «Биржевые ведомости», 1915 г.

14 ноября, № 15 209. В дальнейшем вошло в сборник «Радуница», раздел «Русь».

Одно из самых популярных произведений раннего есенинского периода. Президент России Владимир Путин, выступая в ходе предвыборных мероприятий 2011–12 гг., процитировал последнюю строфу этого стихотворения и сделал знаковую оговорку, прочитал вместо «Кинь ты Русь» — «Брось ты Русь». По всей видимости, для Путина, хорошо знакомого с социально-экономическими реалиями 1990-х годов, оригинальный глагол «кинуть» имел отчётливую негативно-криминальную окраску.

Богатырский посвист

Впервые опубликовано в газете «Новь», М., 1914, 23 ноября, № 122.

Перепечатано в газете «Сызранское утро» (1914, 27 ноября, № 264).

Первые четыре строки стихотворения в несколько изменённом виде повторены во второй строфе третьей главки поэмы «Русь».

Очевидно, что это стихотворение — реакция молодого поэта на вступление Российской империи в Первую мировую войну (1914–1918 гг., также в ходу тогда было выражение «Вторая Отечественная») и свидетельство масштабного патриотического подъёма в русском обществе.

«Я — пастух, мои палаты…»

Впервые опубликовано: «Ежемесячный журнал», Пг., 1915, № 8, август, с. 4.

В дальнейшем вошёл в сборник «Радуница», в раздел «Маковые побаски».

Зыбистых полей — колеблющихся, волнующихся.

Гарк — звуки, издаваемые птицами, в данном случае дупелями.

Сутёмы — сумерки.

На кивливом языке — неологизм, образованный от «кивания», в данном случае — коров.

Сплю на вырублях сучья — образовано от глагола «вырубать» и причастия «вырубленный», означает здесь место, где лежат сучья от вырубки леса.

«По дороге идут богомолки…»

Впервые опубликовано в журнале «Голос жизни», Пг., 1915, № 17, 22 апреля, с. 13.

В дальнейшем вышло в сборнике «Радуница», в разделе «Русь».

Комли — пни.

Шипульные — от «шипульник», т. е. шиповник.

Кукольни — сорные травы.

Дулейка — ватная кофта.

Косницы — ленты в косах.

«Не ветры осыпают пущи…»

Впервые опубликовано в газете «Биржевые ведомости», 1915, 22 ноября, № 15 225.

В дальнейшем вошло в сборник «Радуница», в раздел «Русь».

Не ветры осыпают пущи — более поздний, переработанный вариант стихотворения «Не с бурным ветром тучи тают»:

Не с бурным ветром тучи тают —

Ночных небес иконостас.

Рогульки месяца бодают

Позолочёный канифас.

Я вижу — в просиничном плате,

На легкозвонных облаках

Идет возлюбленная Мати

С Пречистым Сыном на руках.

Она несёт для мира снова

Распять воскресшего Христа:

«Ходи, мой сын, живи без крова,

Зорюй и полднюй у куста».

И в каждом страннике убогом

Я вызнавать пойду с тоской,

Не Помазуемый ли Богом

Стучит берестяной клюкой.

И может быть, пройду я мимо

И не замечу в тайный час,

Что в елях — крылья херувима,

А под пеньком — голодный Спас.

Осень («Тихо в чаще можжевеля по обрыву…»)

Впервые опубликовано в сборнике «Скифы», № 1, Пг., 1917.

В дальнейшем вышло в сборнике «Голубень», впервые изданном в 1918 г. (Пг.: «Революционный социализм), затем в 1920 г. (М.:

Издательство Московской трудовой артели художников слова) и 1922 г. (дважды — М.: ГИЗ; П. — М. — Берлин: Издатель З. И. Гржебин). Есенин от издания к изданию менял состав и очерёдность стихотворений.

Посвящено Р. В. Иванову. Иванов Разумник Васильевич (1878–1946) — литературный критик и публицист (печатался под псевдонимом Иванов-Разумник). Сыграл решающую роль в формировании „скифства“ — идейно-литературного объединения, к которому примыкали, в частности, Александр Блок, Андрей Белый, Сергей Есенин, Николай Клюев и др. Участие в этом объединении имело серьёзное значение для мировоззрения и духовного формирования Есенина в первые революционные годы.

Ус

Впервые опубликовано в газете „Дело народа“, Пг., 1917, 30 апреля, № 37.

В сентябре 1919 г. Николай Клюев, живший тогда в Вытегре, опубликовал в местной газете подборку стихотворных произведений нескольких авторов под общей „шапкой“ — „Поэты Великой Русской Революции“. Открывала эту подборку маленькая поэма „Ус“, которой Клюев предпослал такую характеристику Есенина:

„Поэт-юноша. Вошёл в русскую литературу, как равный великим художникам слова. Лучшие соки отдала Рязанская земля, чтобы родить певущий лик Есенина.

Огненная рука революции сплела ему венок славы, как своему певцу.

Слава русскому народу, душа которого не перестаёт источать чудеса даже средь великих бедствий, праведных ран и потерь!“ (газета „Звезда Вытегры“, 1919, 7 сентября, № 62).

Строки 45–56 этой маленькой поэмы имеют отчётливые тематические взаимосвязи со стихотворением Есенина „Молитва матери“, написанным на военную тему и опубликованным впервые в октябре 1914 г. Кроме того, эти строки „Уса“ и „Молитвы матери“ имеют одинаковую метрику. Возможно, „Молитва матери“ — своего рода прообраз указанных строк „Уса“ (так же как стихотворение „Богатырский посвист“ для третьей главки „Руси“:

см. комментарий к этому произведению в настоящем сборнике).

Ещё необходимо отметить, как Есенин наследует русской народной песне, где не только природа как таковая поёт Христа, как в предыдущих текстах („Схимник-ветер шагом осторожным / Мнёт листву по выступам дорожным / И целует на рябиновом кусту / Язвы красные незримому Христу“), но и растворяет в себе субъекта лирического высказывания, погибшего в ратном бою.

Как это даётся у Есенина: „На крутой горе, под Калугой, / Повенчался Ус с синей вьюгой. / Лежит он на снегу под елью, / С весела-разгула, с похмелья…“ — а вот, например, известная народная песня про чёрного ворона: „Ты скажи ей, чёрный ворон, / Что женился на другой, / На пулечке свинцовой. / Наша свашка — была шашка, / Штык булатный — был дружком, / А венчался я на поле / Под ракитовым кустом“.

Ус Василий Родионович (дата рождения неизвестна — 1671 г., Астрахань) — донской казак, один из руководителей Крестьянской войны под предводительством Степана Разина 1670–1671 гг.

В своей маленькой поэме Есенин существенно изменил биографию реального исторического лица.

Отметим также канонически-церковное написания имени Христа („Это ты, о сын мой, смотришь Иисусом“) в этом произведении.

„Чую Радуницу Божью…“

Впервые опубликовано: сборник „Радуница“, Пг., изд.

М. В. Аверьянова, 1916, в разделе „Русь“.

Радуница — см. примечание к первому стихотворению настоящего сборника „Дымом половодье зализало ил“. Введение понятия „радуница“ в текст стихотворения позволило изменить композицию всего сборника „Радуница“. Во-первых, в самом поэтическом сборнике это единственное словесное употребление „радуницы“; через это слово введён большой комплекс представлений, связанных с днём поминовения усопших. Во-вторых, Есенин стремился закольцевать последнее и первое произведение в сборнике, который открывается маленькой поэмой о святом Миколе и завершается упоминанием Богородицы. Странствующий по Руси святой Микола, герой заглавной поэмы, и день поминовения усопших для поэта связывались воедино.

Микола

Впервые опубликовано в газете „Биржевые ведомости“, Пг, 1915 г., 25 августа, № 15 047.

В дальнейшем открывало сборник „Радуница“, что для Есенина было важно в композиционном смысле (см. примечание к стихотворению „Чую Радуницу Божью…“).

Микола — св. Николай, архиепископ Мирликийский, Николай Чудотворец, Николай Угодник — великий христианский святой, прославившийся чудотворениями при жизни и после смерти, память его чтится повсеместно в христианской церкви, западной и восточной, особо почитаем народами России, не только христианскими. День перенесения мощей святителя празднуется церковью 9 мая, а память совершается (в России) 6 декабря по старому стилю.

В маленькой поэме „Микола“ принципиально соединение имени и подвигов почитаемого святого с мотивом странничества и ландшафтами средней полосы России — определяющий момент в христианской лирике Сергея Есенина.

Одно из первых публичных авторских чтений поэмы состоялось на вечере литературного общества „Краса“ в Петрограде 25 октября 1915 г. В отчёте о вечере „Красы“ Зоя Бухарова отметила, что в „Миколе“ „живёт, дышит, колышется вся до последней чёрточки наша деревня, с мудро-детскими верованиями, исконно-благолепной обрядностью, языческой, природной непосредственностью, трудовым потом и праздничным разгулом“ (газета „Петроградские ведомости“, 1915, 4 ноября, № 247; подпись: З. Б.).

Было отмечено в печати и другое тогдашнее выступление Есенина с чтением „Миколы“ — 19 ноября 1915 г., на первом вечере литературно-художественного общества „Страда“ (газ. „Новое время“, Пг., 1915, 21 ноября, № 14 261, газ. „Петроградский вечер“, 1915, 22 ноября, № 166).

В. Л. Львов-Рогачевский, назвав „Миколу“ „прекраснейшей поэмой“, подчеркнул, что „Микола Есенина — поэт и созерцатель, русский Франциск Ассизский, влюблённый в красоту Божьего мира“. (…)

У этого поэта не византийские грозные лики, а радостные Франциски, благословляющие леса, поля и горы…» (Львов-Рогачевский В.

«Поэзия новой России: Поэты полей и городских окраин», М., 1919, с. 72–73).

Стягловица (стягольница) — верёвка или бечёвка для затягивания чего-либо.

Охлопья — от охлопать (отрясти, отряхнуть). Ср. также: охлопье — пакля.

Лузга — здесь: мякина.

В честь угодника Миколы / Сеют рожью на снегу — это действие производилось в ночь на 6 декабря, чтобы умилостивить св. Николая для обеспечения обилия будущего урожая (обычай был распространён, в частности, в Рязанской губернии).

Окосье — рукоятка косы, косовище.

Косница — лента в косе.

«Я странник убогий…»

Впервые опубликовано: сборник Радуница, Пг., изд. М. В. Аверьянова, 1916., раздел «Русь».

Окказионализмы и диалекстизмы

На шёлковом блюде, / Опады осин — земля, покрытая упавшими листьями.

Ухлюпы трясин — здесь: всхлипывания.

Ширком в луговины — от слова «ширкнуть», т. е. быстро убежать.

Поют быстровины — быстрое течение реки в половодье.

«Алый мрак в небесной черни…»

Впервые опубликовано в газете «Биржевые ведомости», 1915, 25 октября, № 15 169.

В дальнейшем публиковалось в сборнике «Голубень».

Для последующих изданий (в частности, для второго сборника «Скифов» в 1918 г.) Есенин существенно переработал последнюю строфу. Она зазвучала так:

И придём мы по равнинам

К правде сошьего креста

Светом книги Голубиной

Напоить свои уста.

Смысл стихотворения изменился и заострился. Главной стала идея о «правде сошьего креста», о возможности постичь истину, познать тайну чрез свет Голубиной книги.

Голубиная книга — один из наиболее часто распевавшихся каликами духовных стихов. В нём рассказывалось, как по Божьему соизволению упала с небес Голубиная книга, в которой открылась тайна происхождения мира и человека, всего земного и небесного установления. О Голубиной книге Есенин много пишет в трактате «Ключи Марии».

«В лунном кружеве украдкой…»

Впервые опубликовано в газете «Биржевые ведомости», 1915, 13 декабря, № 15 267.

В дальнейшем входило в сборник «Голубень».

Мария Магдалина — христианская святая, мироносица, которая, согласно евангельскому тексту, следовала за Христом, присутствовала при Его Распятии и была первым человеком, удостоившимся явления воскресшего Иисуса. В православии Мария Магдалина почитается как равноапостольная святая, память её отмечается православной церковью 22 июля (4 августа).

Плакучая лещуга — в разных рязанских говорах чаще всего название разных травянистых (аир тростниковый, манник водный и др.) растений по берегам водоёмов.

Город

Впервые опубликовано в журнале «Звезда», Л., 1975, № 4, с. 189., со статьей Т. Конопацкой «Неизвестные стихи Сергея Есенина».

Любопытно свидетельство Лазаря Бермана, секретаря петроградского журнала «Голос жизни», где в 1915 году печатались стихотворения Есенина:

«Как-то я предложил ему:

— Вот ты пишешь всё о деревне и о деревне. Попробуй написать о городе. Ведь ты видишь город совсем иначе, чем городские поэты.

И вот Есенин принёс стихотворение „Город“. Когда я его прочитал, то понял, что я ему в советчики не гожусь. Но понял я также, что Есенин поэт не только одарённый, а и очень самобытный».

Можно предположить, что город таким необычным получился у Есенина потому, что он волей-неволей воспроизвёл урбаниста Маяковского. У того было: «На чешуе жестяной рыбы / прочёл я зовы новых губ» (1913); а Есенин выдал в том же стихотворном размере и «чешую скорузлых рыб», и самые разнообразные зовы, расслышанные в городе: «как муравьи кишели люди», «в моей душе так было гулко в пелёнках камня и кремней», «стонал коровий рёв теней», «дризжали дроги, словно стёкла», «девичий смех с улыбкой змейного грешенья» и, наконец, «зык от Бога». Что для Маяковского — ноктюрн на флейте водосточных труб, то для Есенина — соблазны города, с которыми он борется.

«Занеслися залётною пташкой…»

Впервые опубликовано: «Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения к журналу „Нива“». Пг., 1915, № 12, с. 614.

Часослов — сборник текстов ежедневных молитв, богослужений.

Поминки

Впервые опубликовано в сборнике «Радуница», Пг., Изд. М. В. Аверьянова, 1916, раздел «Русь».

Можно предположить, что побудительным мотивом для создания «Поминок», как и стихотворения «Занеслися залётную пташкой…», стали известия о военных поражениях 1915 года и масштабных людских потерях.

Коливо — обрядное поминальное кушанье, известное нам как «кутья» — каша из риса или пшена с изюмом.

Епитрахиль — часть облачения служителя православной церкви в виде длинной полосы ткани, надеваемой на шею под ризу.

«За горами, за жёлтыми долами…»

Впервые опубликовано: «Ежемесячный журнал», Пг., 1916, № 4, с. 8.

В первой публикации стихотворение имело посвящение «Анне Сардановской». Анна Алексеевна Сардановская (1896–1921) — юношеское увлечение поэта. Внучатая племянница отца Ивана (И. Я. Смирнова, священника села Константиново), она вместе с матерью, сестрой и братом часто приезжала к нему и, случалось, проводила в Константинове всё лето. В 1918 г. вышла замуж. Скончалась родами 7 апреля 1921 г. Не исключено, что с известием о её смерти связан рассказ Есенина, записанный И. В. Грузиновым и отнесённый им к весне 1921 г.: «У меня была настоящая любовь.

К простой женщине. В деревне. Я приезжал к ней. Приходил тайно. Всё рассказывал ей. Об этом никто не знает. Я давно люблю её. Горько мне. Жалко. Она умерла. Никого я так не любил. Больше я никого не люблю».

Также уместно отметить, что идиома «журавлиная печаль», «тоска журавлиная» или нечто подобное сегодня выглядит несколько затёршейся и уже похожей на поэтический штамп. Но век назад это читалось более-менее ново и пронзительно. И не только у Есенина, как в этом стихотворении: «Полюбил я тоской журавлиною / На высокой горе монастырь», но и у ряда других новокрестьянских авторов.

Николай Клюев в «Избяных песнях» (1914–1915) писал: «Четыре вдовицы к усопшей пришли… / (Крича, бороздили лазурь журавли…)»; он же в «Четвёртом Риме» (1921) докручивал этот образ:

«Возлюбленный — жатва на северном поле, / Где тучка — младенчик в венце гробовом, / Печаль журавлиная русских раздолий, / Спрядающих травы и звёзды крестом».

Или вот Сергей Клычков в стихотворении «Милей, милей мне славы…» (1918) писал: «Милей, милей мне славы / Простор родных полей, / И вешний гул дубравы, / И крики журавлей. // Нет таинства чудесней, / Нет красоты иной, / Как сеять зёрна с песней / Над вешней целиной. // Ой, лес мой, луг мой, поле!.. / Пусть так всю жизнь и пусть / Не сходят с рук мозоли, / А с тихой песни грусть».

У него же есть книга «В гостях у журавлей» (1930).

«Опять раскинулся узорно…»

Впервые опубликовано: «Ежемесячный журнал», Пг., 1916, № 9/10, сентябрь-октябрь, с. 9.

Исследователи отмечают в этом стихотворении текстуальные совпадения с «Осенней волей» Александра Блока:

Вот оно, моё веселье, пляшет

И звенит, звенит, в кустах пропав!

И вдали, вдали призывно машет

Твой узорный, твой цветной рукав.

А также со стихотворением Николая Клюева «Любви начало было летом»:

Ты будешь нищею монашкой

Стоять на паперти в углу.

И, может быть, пройду я мимо,

Такой же нищий и худой…

Необходимо отметить, что стихотворениями «За горами, за жёлтыми долами» и «Опять раскинулся узорно» у Есенина открывается цикл, который Захар Прилепин называет «монашеским», чаемого ухода в монастырскую жизнь, от странничества к иночеству (см. предисловие к настоящему сборнику).

Выделим также важную в данном контексте биографическую деталь: деревенское прозвище Есениных — Монахи, то есть Сергей Александрович мог носить фамилию Монахов. Как известно, один из ключевых персонажей драматической поэмы Есенина «Страна Негодяев» — бандит Номах, в котором без труда угадали прозрачно зашифрованного Махно.

Однако Номах — это ведь не только Махно (которым Есенин был в определённый исторический период безусловно очарован), но и Монах. То есть в лидере повстанцев Есенин спрятал и себя, тем более что Номах поэмы — больше классический разбойник, чистый криминал, в нём мало от анархизма и коммунарства батьки, зато много от есенинского «хулиганства».

«Я снова здесь, в семье родной…»

Впервые опубликовано: альманах «Творчество», кн. 1, М. — П., 1917, с. 106.

В дальнейшем публиковалось в сборнике «Голубень».

Любопытен отклик одного из видных большевиков, крупного литературного функционера советской власти, главного редактора журнала «Красная новь» Александра Воронского на стихотворение с явно религиозными мотивами:

«…прошлое, ставшее милым и саднящее сердце своей невозвратностью, своим „никогда“ — очень прочное поэтическое настроение Есенина, прочное и давнее. (…) Заметьте, пишет это поэт-юноша, только что вступающий в жизнь. К теме о невозвратном прошлом поэт возвращается постоянно и позднее. Здесь он наиболее искренен, лиричен и часто поднимается до замечательного мастерства» (журнал «Красная новь», 1924, № 1, январь-февраль, с. 274).

«Даль подёрнулась туманом…»

Впервые опубликовано: журнал «Красная новь», 1926, № 7, с. 112.

Нередко у Есенина бывает не то что самоповтор, но включение той же интонации. Сравните, например, строчки из этого стихотворения:

Чей-то мягкий лик за лесом,

Пахнет вишнями и мохом…

Друг, товарищ и ровесник,

Помолись коровьим вздохам.

И строчки из стихотворения «Гой ты, Русь, моя родная…»:

Пахнет яблоком и мёдом

По церквам твой кроткий Спас.

И гудит за корогодом

На лугах весёлый пляс.

«В зелёной церкви за горой…»

Впервые опубликовано: «Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения к журналу „Нива“». Пг., 1916, № 10, с. 251–252.

«Без шапки, с лыковой котомкой…»

Впервые опубликовано: газета «Биржевые ведомости», 1916, 15 (28) авг., № 15 741.

Елей — оливковое масло с благовониями, применяемое в церковных обрядах и ритуалах.

«Запели тёсаные дроги…»

Впервые опубликовано: газета «Биржевые ведомости», утренний выпуск, 1916, 17 апреля, № 15 503.

В дальнейшем входило в сборник «Голубень». Любопытна также перепечатка в «Свободной газете» в Чикаго в 1923 г., 17 июля, № 158, под заглавием «На родине».

«Твой глас незримый, как дым в избе…»

Впервые опубликовано: «Скифы», сборник 2, Пг., 1918, с. 165.

В дальнейшем входило в сборник «Голубень».

В стихотворении слышится перекличка с циклом Николая Клюева «Земля и Железо», который был опубликован в первом сборнике «Скифов», в частности со стихотворением «Звук ангелу собрат, бесплотному лучу…». Такие строки, как «Рудою солнца посеян свет…» или «В незримых пашнях растут слова…» и др., находят параллели в этом цикле и других стихах Клюева.

«Не в моего ты Бога верила…»

Впервые опубликовано: «Петроградский вечер», вечерняя газета, 1916, 7 февраля, № 236.

Неопалимая купина — в Пятикнижии: горящий, но не сгорающий куст, в котором Бог явился Моисею, пасшему овец в пустыне близ горы Синай. Когда Моисей подошёл к кусту, чтобы посмотреть, «отчего куст горит огнём, но не сгорает» (Исх. 3:2), Бог воззвал к нему из горящего куста, призвав вывести народ Израиля из Египта в Обетованную землю.

Также «Неопалимая купина» — иконографический тип Божией Матери в православии, весьма почитаемый в России.

Нищий с паперти

Впервые опубликовано: сборник «Северная звезда», Пг., 1916, № 8, 15 апреля, с. 12.

Куканьшей — от «кукан»; здесь: узкая полоска отмели на реке.

Исус-младенец

Впервые опубликовано: «Ежемесячный журнал». Пг., 1916, № 12, с. 181–183.

Отдельное издание стихотворения «Исус младенец» вышло в 1918 году с иллюстрациями художницы Екатерины Туровой — раскрашено от руки 125 нумерованных экземпляров (весь тираж — 1000 экз.). Брошюра со стихотворением явилась одним из первых выпусков петроградской «Артели художников „Сегодня“». Выход брошюры был отмечен в ряде петроградских газет и журналов.

Так, в газете «Новая жизнь» от 16 (3) марта, № 43, рецензент А. Кудрявцев писал, что из первых шести выпусков «особенно интересны детские — весёлые и милые стишки Н. Венгрова и любопытна сказка в стихах С. Есенина».

В 1921 году в Чите издательство «Скифы» на Дальнем Востоке выпустило «Исуса Младенца» с рисунками, выполненными по эскизам Е. Туровой.

«В багровом зареве закат шипуч и пенен…»

Впервые опубликовано: газета «Волжская коммуна», Куйбышев, 1960, 27 авг., № 204.

«Стихотворение это написано по случаю посещения дочерьми Николая II лазарета при строительстве Феодоровского собора в Царском Селе, где Есенин, призванный на военную службу, состоял писарем.

Есть основание полагать, что оно было написано по требованию полковника Ломана, начальника Есенина…» — писал литературовед Лев Коган.

На военную службу Есенин был призван в конце марта 1916 года в запасной батальон. Благодаря покровительству петроградских друзей, прежде всего литераторов М. Мурашева, С. Городецкого и Н. Клюева, Сергей Есенин был определён санитаром (а не писарем) в полевой Царскосельский военно-санитарный поезд № 143 Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны, в дальнейшем служил в лазарете № 17 для раненых воинов там же, в Царском Селе. Сохранились почтовые карточки кратких писем Есенина родным, на обороте которых напечатано: «Лазарет Их Императорских Высочеств Великих Княжён Марии Николаевны и Анастасии Николаевны при Феодоровском Государевом соборе для раненых. Царское Село».

Непосредственным начальником Есенина был полковник Дмитрий Николаевич Ломан (1868–1918), штаб-офицер для особых поручений при Дворцовом коменданте (расстрелян большевиками в Петропавловской крепости в числе других придворных и членов царской фамилии).

Стихотворение «В багровом зареве закат шипуч и пенен…» (написанное на большом листе плотной бумаги, на котором по краям художником Г. Гореловым акварелью был выполнен орнамент в стиле XVII века; текст стихотворения под названием «Царевнам» был также написан акварелью, славянской вязью) Есенин читал в первом отделении концерта, состоявшегося 22 июня 1916 г.

в офицерском лазарете в присутствии императрицы и ее дочерей. В этом концерте принимали участие артисты В. Сладкопевцев, Н. Артамонов, группа балалаечников под управлением В. Андреева, режиссёр Н. Арбатов. Как вспоминал сын полковника Д. Ломана (1868–1918) Юрий Ломан (1906–1980), по окончании концерта его участники были представлены высоким особам. «Во время беседы императрицы с ними ей были преподнесены сборник стихов Есенина „Радуница“ и сборник рассказов Сладкопевцева» (Ломан Ю. Д., «Воспоминания крестника императрицы» (автобиографические записки). СПб., 1994, с. 66).

В автобиографии 1923 г. Есенин несколько мифологизировал этот сюжет:

«При некотором покровительстве полковника Ломана, адъютанта Императрицы, был представлен ко многим льготам. Жил в Царском недалеко от Разумника Иванова. По просьбе Ломана однажды читал стихи Императрице. Она после прочтения моих стихов сказала, что стихи мои красивые, но очень грустные. Я ответил ей, что такова вся Россия. Ссылался на бедность, климат и проч.

Революция застала меня на фронте в одном из дисциплинарных батальонов, куда угодил за то, что отказался написать стихи в честь Царя. Отказывался, советуясь и ища поддержки в Иванове-Разумнике…»

После того как о выступлении Есенина перед Императрицей и царевнами стало известно в литературных кругах столицы, фактически оборвались отношения Есенина с меценатами и хозяевами либеральных литературных салонов. О том, как восприняла «чистая публика» известие о чтении стихов Есениным перед членами Императорской фамилии, рассказывал много позже в «Петербургских зимах» Георгий Иванов:

«Кончился петербургский период карьеры Есенина совершенно неожиданно. Поздней осенью 1916 г. вдруг распространился и подтвердился „чудовищный слух“: „наш“ Есенин, „душка“ Есенин, „прелестный мальчик“ Есенин — представлялся Александре Фёдоровне в Царскосельском дворце, читал ей стихи, просил и получил от Императрицы разрешение посвятить ей целый цикл в своей новой книге!

Теперь даже трудно себе представить степень негодования, охватившего тогдашнюю „передовую общественность“, когда обнаружилось, что „гнусный поступок“ Есенина не выдумка, не „навет чёрной сотни“, а непреложный факт…

Возмущение вчерашним любимцем было огромно. Оно принимало порой комические формы. Так, С. И. Чайкина, очень богатая и ещё более передовая дама, всерьёз называвшая издаваемый ею журнал „Северные записки“ „тараном искусства по царизму“, на пышном приёме в своей гостеприимной квартире истерически рвала рукописи и письма Есенина, визжа: „Отогрели змею! Новый Распутин! Второй Протопопов!“ Тщетно её более сдержанный супруг Я. Л. Сакер уговаривал расходившуюся меценатку не портить здоровья „из-за какого-то ренегата“…»

Необходимо также отметить пророческий характер стихотворения — прозрение молодого поэта о трагической судьбе царевен.

«Нощь и поле, и крик петухов…»

Впервые опубликовано: «Ежемесячный журнал», 1917, № 11/12, нояб. — дек., с. 7. Первоначальная редакция выглядит так:

Как покладинка лёг через ров

Звонкий месяц над синью холмов.

Расплескалася пегая мгла,

Вижу свет голубого крыла.

Снова выплыл из ровных долин

Отчий дом под кустами стремнин.

И обветренный лёгким дождём,

Конским потом запах чернозём.

Здесь всё так же, как было тогда,

Те же реки и те же стада…

Только ивы над красным бугром

Обветшалым трясут подолом.

Знаю я, не приснилась судьбе

Песня новая в тихой избе,

И, как прежде, архангельский лик

Веет былью зачитанных книг.

Тихо, тихо в божничном углу,

Месяц месит кутью на полу…

И тревожит лишь помином тишь

Из запечья пугливая мышь.

Серьёзные изменения внёс поэт при подготовке стихотворения для публикации в «Скифах» (сборник 2-й — вероятнее всего, в августе 1917 г.). На этот раз он изменил начало стихотворения. Вместо идиллически-пейзажного «звонкого месяца над синью холмов» появляется намеренно архаизированная строка «Нощь и поле, и звон облаков…», образ иконы в четвёртой строфе («архангельский лик») уходит и возникает во второй строке («С златной тучки глядит Саваоф»), опять-таки в подчёркнуто архаизированном облике.

Словесные и образные архаизмы служат тому, чтобы создать ощущение библейской древности и неизменности этого мира.

Правда, уже здесь, в варианте для «Скифов», начинает звучать и другая тема — тема гибели и смерти. Начало четвёртой строфы явственно её вносит:

Кто-то сгиб, кто-то канул во тьму,

Уж кому-то не петь на холму.

Но пока это гибель не деревенского мира, а лишь кого-то этому миру причастного. Стремлению передать вечность корневых, глубинных основ деревенского бытия служит и правка, которую автор внёс при подготовке стихотворения для публикации в «Голубень» (1918). Здесь в наборной рукописи в первой строке «звон облаков» он заменил на «крик петухов», что также усилило порождаемые стихотворением библейские ассоциации.

В окончательной редакции стихотворение вошло в сборник «Голубень»: Есенин Сергей Александрович. Собрание стихов и поэм. Том первый, Берлин — Пб. — М., изд. З. И. Гржебина, 1922.

«То не тучи бродят за овином…»

Впервые опубликовано: газета «Новая жизнь», Пг., 1917, 24 декабря.

В дальнейшем вошло в сборник «Голубень».

«Покраснела рябина…»

Впервые опубликовано: газета «Знамя труда», 1917, 30 декабря, № 107.

В дальнейшем вошло в сборник «Голубень».

Вольга — герой русских былин, князь-дружинник или волхв-чародей, встречающийся с крестьянином-пахарем («Вольга и Микула»). Непривычное ударение Во́льга (вместо Вольга́) появилось, возможно, под влиянием северных, олонецких вариантов былин, с которыми был знаком Николай Клюев; в его стихах также встречаются подобные изменения ударений в былинных именах.

Дня закатного жертва / искупила весь грех. — Парафраз библейской Книги пророка Амоса, где рассказывается о том, как пастух Амос по велению Божию пришёл в Самарию и другие города Израиля и, поражённый царившими там развратом и нечестивостью, стал проповедовать. Он говорил, что ему явился Господь и открыл, что от меча погибнут все грешники. «И будет в тот день, говорит Господь Бог: произведу закат солнца в полдень и омрачу землю среди светлого дня» (Амос, 8, 9). Бог назвал Израиль «грешным царством» и предрёк: «Я истреблю его с лица земли» (Амос, 9, 8). Пророчество исполнилось, Израильское царство погибло, бесследно пропали десять колен Иакова. По слову Господню эта искупительная жертва — предвестие будущего возрождения Израиля. На Книгу пророка Амоса Есенин ссылается также в «Ключах Марии».

Но незримые дрожди… — ср. в Псалтири: «Ибо чаша в руке Господа, вино кипит в ней, полное смешения, и Он наливает из неё. Даже дрожди её будут выжимать и пить все нечестивые земли» (Псалом 74).

«Снег, словно мёд ноздреватый…»

Впервые опубликовано: газета «Голос трудового крестьянства».

М., 1918, 26 июня, № 157.

Преполовенской водой — то есть водой, освящённой в церкви во время христианского праздника Преполовенья (среда четвёртой недели после Пасхи). Эта вода считалась целебной.

Дамаскин Иоанн — византийский философ, богослов и поэт (VI–VII вв.). Причислен церковью к лику святых.

Певущий зов

Впервые опубликовано: газета «Дело народа», Пг., 1917, 28 июля, № 86. Также выходило в книге поэм «Сельский часослов» (издание «Московской трудовой артели художников слова», 1918 г.).

Интересно, что поэмы «Сельский часослов» в этом издании не было.

Характерный отклик на «Певущий зов» — экзальтированный, полный религиозной символики и терминологии, появился в статье Иванова-Разумника «Две России» (ноябрь 1917 г.). Перед тем как процитировать первую и третью строфы поэмы, критик писал о Есенине и Клюеве: «…они расслышали „певущий зов“ нового благовестия — и воспели рождённую в вифлеемских яслях русскую революцию». И далее: «Да, меч прошёл через наши души, да, все мы разделились на два стана, и пропасть между нами. <…> Ремизов — на одной стороне пропасти, Клюев и Есенин — на другой её стороне. <…> „Слово о погибели <Русской земли>“ могильно звучит у Ремизова. „Певущий зов“ и „Песнь Солнценосца“ победно слышатся у Есенина и Клюева. <…> На его панихиду они отвечают молебном.

Два завета, два мира, две России. <…> К старому возврата нет:

„Она загорелась, звезда Востока! Не погасить её Ироду кровью младенцев“… Не погасить; но и нам — не изменить предначертанного мировой историей крестного пути возрождённого народа к новой исторической Голгофе».

Остановившие

На частоколе

Луну и солнце…

— образ восходит к Книге Иисуса Навина (X, 13): «И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим».

Назарет — небольшой городок в Галилее, где прошли детство и отрочество Христа, отчего он именовался Назарянином или Назареем.

Фавор — гора в Палестине близ Назарета, на которой, по преданию, произошло преображение Иисуса Христа.

Звезда Востока — образ из Нового Завета. См.: «Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: Где родившийся Царь Иудейский? ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему» (Мф. II, 1–2).

Не погасить её Ироду / Кровью младенцев — образ восходит к новозаветному эпизоду: «…Ирод… послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов» (Мф. II, 16).

Саломея — племянница и падчерица тетрарха (правителя) Галилеи Ирода Антипы (в Новом Завете по имени не названа), которая по наущению своей матери Иродиады попросила у Ирода в награду за пляску на пире голову Иоанна Крестителя — предтечи Христа (см.: Мк. VI, 16–28).

…Иоанн… поднял с земли отрубленную голову — в 1919 г.

Н. Гудзий справедливо заметил по поводу этих строк, что при написании их Есенин исходил, скорее всего, из «иконографического изображения Иоанна Крестителя, изображающегося держащим свою собственную голову».

Содом — город на берегу Мёртвого (Солёного) моря в долине Сиддим, истреблённый небесным огнём (вместе с Гоморрой) за грехи его жителей (Быт. XVIII, 16–33; XIX, 24–29).

«К тёплому свету, на отчий порог…»

Впервые опубликовано: «Интимный журнал». «Пг. — Киев», 1917, № 1, с. 10.

В дальнейшем вошло в сборник «Голубень».

«Колокольчик среброзвонный…»

Впервые опубликовано: «Скифы», сборник 2-й, Пг., 1918, с. 171.

В дальнейшем вошло в сборник «Голубень».

«Проплясал, проплакал дождь весенний…»

Впервые опубликовано: «Скифы», сборник 2-й, Пг., 1918, с. 176.

Понтий Пилат — римский прокуратор (наместник) провинции Иудеи в 26–36 гг., в годы его правления был распят Иисус Христос.

Или, Или, лама савахфани… — согласно Евангелию, эти слова произнёс Христос перед смертью на кресте. «Около девятого часа возопил Иисус громким голосом: Илˆи, Илˆи! ламˆа савахфанˆи? то есть: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Матф., 27, 46). В Евангелии от Марка эти слова приводятся в другой транскрипции («Элои! Элои! ламма савахфани?» — Марк, 15, 34). Приводя эти слова, Есенин опирался не на Библию, поскольку в Библии указаны ударения, которые он не учёл.

«Под красным вязом крыльцо и двор…»

Впервые опубликовано: «Скифы», сборник 2-й, Пг., 1918, с. 164.

В дальнейшем вошло в сборник «Голубень». На автографе стихотворения — зачёркнутое посвящение Андрею Белому.

Андрей Белый (настоящее имя Борис Николаевич Бугаев;

14 (26) октября 1880 год, Москва — 8 января 1934, там же) — русский писатель, поэт, математик, критик, мемуарист, стиховед; один из ведущих деятелей русского символизма и модернизма в целом. Знакомство Сергея Есенина и Андрея Белого состоялось в конце января 1917 г. в Петрограде. Впоследствии Белый вместе с Ивановым-Разумником выступил идеологом объединения «Скифы». Оно будет основано на идеях символистов («Россия — Мессия»), «почвенничестве» «новокрестьянских поэтов» (мужицкая Русь) и «левонароднических» (эсеровских) идеалах. Встречи с Белым оказали серьёзное влияние на послереволюционное мировоззрение Есенина.

«Пропавший месяц»

Впервые опубликовано: Сергей Есенин. Голубень, СПб., «Революционный социализм», 1918.

«О пашни, пашни, пашни…»

Впервые опубликовано: Сергей Есенин. Преображение, «Московская трудовая артель художников слова», II-й год I века [1918].

Исайя — библейский пророк, выходец из знатной еврейской священнической семьи, родился в Иерусалиме около 765 года до н. э. Один из четырёх «больших» пророков (Исайя, Иеремия, Иезекииль и Даниил). В своих проповедях страстно обличал царившее в Иудее идолопоклонство, отступничество от истинного Бога, угнетение бедняков, роскошь и ханжество.

Предрёк падение и разорение Иудеи, опустошение земли и рассеяние живущих там людей. Пророчества Исайи были полны устрашающих видений о грядущих бедствиях, страданиях и гибели. Но он же предрекал и милость Божию, когда народ вернётся к истинной вере, «им вместо пепла дастся украшение, вместо плача елей радости, вместо унылого духа славная одежда, и назовут их сильными правдою» (Ис., 61, 3).

Он же предсказал и рождение Мессии (Еммануила). В стихотворении Есенина образ Исайи мало соответствует библейскому образу. Исайя в Библии — грозный пророк, страстный проповедник, наставник или обличитель царей и владык, он вовсе не пастух. Начальная строка Книги пророка Исайи «Видение Исаии, сына Амосова…» иногда служила основанием для отожествления отца Исайи с одним из «малых» пророков — Амосом. Есенин, видимо, также связал Исайю с пророком Амосом, пастухом, который спустился с гор в израильские города и был поражён их развратом и нечестивостью, а Книгу пророка Исайи — с Книгой пророка Амоса (см. также примечания к стихотворению «Покраснела рябина…»).

«Есть светлая радость под сенью кустов…»

Впервые опубликовано: «Во имя свободы». Однодневная газета Союза деятелей искусства. Пг., 1917, 25 мая, с. 6.

Газета выпущена к 25 мая 1917 года. В этот день в Мариинском театре состоялся большой концерт-митинг по случаю Займа Свободы. Участвовали артисты государственных театров, поэты, оркестр музыкальной драмы, члены Государственной Думы и другие общественные деятели. Воззвание Временного правительства и его же постановление о Займе Свободы 1917 г. помечены 27 марта 1917 г.

Подписка на заём открылась 6 апреля.

В газете наряду со стихотворением Есенина были напечатаны произведения Леонида Андреева, Анны Ахматовой, Алексея Ремизова, Игоря Северянина, Велимира Хлебникова, Саши Чёрного.

«Тучи с ожерёба / Ржут, как сто кобыл…»

Впервые опубликовано: газета «Вечерняя звезда», Пг., 1918, 26 января. В дальнейшем вошло в сборник «Голубень».

Стихотворение явно связано с революционными событиями — темы ожидания мессии, вести о новом Назарете и т. д. заявлены достаточно красноречиво. Однако «скифское» по духу и тогдашнему мировоззрению Есенина, оно не вошло ни в «Скифы», сборник 1-й, ни в сборник 2-й, а появилось в печати лишь в январе 1918 г. В нём отразилась особая позиция Есенина в этот период — в частности его расхождение с Николаем Клюевым, принципиальное несогласие с ним, с Андреем Белым, Ивановым-Разумником, Алексеем Ремизовым и другими участниками «Скифов» в оценке протекавших событий.

Реминисценции из А. Ремизова в «Тучи с ожерёба…», очевидно, ясно ощущались Есениным. Не потому ли, когда он впервые включил в свой сборник «Голубень» это стихотворение, то следовавшее за ним стихотворение «Лисица» получило посвящение А. Ремизову, хотя до этого дважды печаталось без посвящения.

Пухнет Божье имя в животе овцы — образ очевиден: мир находится в преддверии появления нового мессии. Агнец — иносказательный образ Иисуса Христа.

Симеон Богоприимец — праведник, которому, согласно Евангелию, было предсказано, что «он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня». Когда родители принесли младенца Иисуса в храм, там был Симеон, который взял младенца и благословил его (Лука, 2, 25–34).

«Гляну в поле, гляну в небо…»

Впервые опубликовано: «Скифы», сборник 2-й, Пг., 1918, с. 173.

В дальнейшем вошло в сборник «Голубень».

В публикации «Скифов» стоит помета: «Успенье 1917 г.».

Успение Божией Матери — один из наиболее чтимых в России христианских праздников, отмечается православной церковью 15 (28) августа.

«О Матерь Божья, / Спади звездой»

Впервые опубликовано: журнал «Рабочий мир», М., 1918, № 7, 23 июня, с. 3.

Отчарь

Впервые опубликовано: газета «Дело народа», Пг., 1917, 10 сентября, № 151.

В дальнейшем печаталось в сборнике «Красный звон», Пг., 1918 г.

Наряду с маленькой поэмой «Певущий зов», созданной в начале 1917 г., открывает цикл, который Захар Прилепин точно обозначил как «старообрядческий космизм» (см. предисловие к настоящему изданию). В этом смысле чрезвычайно характерно следующее четверостишие:

Заря — как волчиха

С осклабленным ртом;

Но гонишь ты лихо

Двуперстным крестом.

Отчарь — согласно Л. Шероновой, новообразование от слова «отец». В. Гарнин возводит это слово к прилагательному «отчарованный» — отчаянный, разбойный.

Облачное древо — метафора восходит к мифопоэтическим представлениям разных народов о туче как мировом дереве.

Небесные дщери — по мнению Б. Неймана, автор ведёт здесь речь, «разумеется, <о> пресловутых „девах облаков“, „небесных пряхах“, которым Афанасьев посвятил одну из самых поэтических, но фантастических глав своей книги» (сб. «Художественный фольклор», М., 1929, [вып.] 4/5, с. 213). Согласно А. Афанасьеву, «индусы видели в облаках и тучах… божественных водяных жён, обитающих в воздушном океане… С ними родственны апсарасы — небесные девы, населяющие воздушную область между землёю и солнцем…

Греческие нимфы… суть облачные девы; они живут в пещерах (равно как недрах туч), прядут, приготовляют ткани… Одновременно с уподоблением облаков и туч спутанным волосам возникло представление их куделями, из которых прядутся нити… Отсюда становится вполне понятной связь облачных жён и дев с работами пряденья…»

Куделить — прясть пряжу; здесь — взлохмачивать, таскать за волосы.

Кремник — кремль или кремь (в словаре В. И. Даля оба слова с пометой «стар.»: крепкий и крупный строевой лес).

Огневик — кремень; здесь, очевидно, в переносном смысле — человек твёрдого закала, крепкой веры и убеждений.

Он дал тебе пику,

Грозовый ятаг

И силой Аники

Отметил твой шаг.

— В этих строках отразилось изображение Аники-воина (героя народных духовных стихов и народной драмы «Царь Максимилиан», похвалявшегося своей силой разорителя церквей и монастырей) на народных лубочных картинках. Непременные атрибуты костюма Аники-воина на них — копьё (пика) и кинжал (у Есенина — «ятаг», от «ятаган»).

«О, чудотворец!

Широкоскулый и красноротый,

<…>

Укачай мою душу

На пальцах ног своих!»

— Вероятно, это описание также восходит к лубочным картинкам. Святители и чудотворцы на них, как правило, босы, иногда широкоскулы.

…приявший в корузлые руки

Младенца нежного…

— Этот образ связан как с новозаветным эпизодом, когда в иерусалимском храме Симеон взял на руки младенца Иисуса (Лк, II, 25–34), так и с соответствующей иконой, где Симеон Богоприимец изображён с Иисусом-младенцем на руках.

Одна из икон с таким изображением Симеона принадлежала Николаю Клюеву (ныне — частное собрание, С.-Петербург), у которого и мог её видеть Есенин.

Рыжий Иуда

Целует Христа.

— Речь идёт об известном евангельском эпизоде (Мф. XXVI, 47–50; Мк. XIV, 43–46; Лк. XXII, 47–48).

Акатуй — рудники близ Нерчинска, известная каторжная тюрьма.

Там дряхлое время…

Сычёною брагой

Обносит их круг.

— Ср. в «Ключах Марии» (1918): «…рай в мужицком творчестве так и представлялся, где <…> дряхлое время, бродя по лугам, сзывает к мировому столу все племена и народы и обносит их, подавая каждому золотой ковш, сычёною брагой».

Сычёный — подслащённый сытой (медовым взваром).

Октоих

Впервые опубликовано: газета «Знамя труда», 1918, 7 апреля, № 174; журнал «Наш путь», Пг., 1918, № 1, 13 апреля, с. 43–46.

В дальнейшем (с эпиграфом «Гласом моим Пожру тя, Господи. Ц. О.») входила в сборник «Голубень» (единственная из маленьких поэм 1917–1918 гг.)

До публикации поэмы в целом в конце декабря 1917 года треть её текста (ст. 1–8, 13–16, 25–28, 40–49, 67, 87–92) была обнародована Ивановым-Разумником в его статье «Две России» («Скифы», сборник 2-й).

О родина, счастливый / И неисходный час! / Нет лучше, нет красивей / Твоих коровьих глаз… — сравните это поэтическое высказывание с высказыванием живым, записанным другом и мемуаристом Иваном Грузиновым: «1921 г. Лето. Богословский пер., д. 3. Есенин, энергично жестикулируя: „Кто о чём, а я о корове. Знаешь ли, я оседлал корову. Я еду на корове. Я решил, что Россию следует показать через корову. Лошадь для нас не так характерна. Взгляни на карту — каждая страна представлена по-своему: там осёл, там верблюд, там слон… А у нас что? Корова!

Без коровы нет России“».

Октоих (греч.) — богослужебная книга православной церкви, указывающая чинопоследование для будней и воскресений общественного богослужения. Здесь это слово употреблено метафорически.

Гласом моим пожру Тя, Господи (искаж. церковнослав.) — «голосом моим принесу жертву Тебе, Господи». Это парафраза начала шестого ирмоса канона, поемого на глас четвёртый:

«Пожру Ти со гласом хваления, Господи»; канонический перевод — «Со гласом хваления принесу жертву Тебе, Господи».

Сокращение «Ц. О.» раскрыто в копии поэмы рукой Иванова-Разумника (Российская государственная библиотека, ф. Андрея Белого) как «Церк. окт.», т. е. церковный октоих.

При чтении труда А. Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу» Есенин, скорее всего, не прошёл мимо места, где говорится о связи слова «жертва» со словом «жрѣти» (греть, гореть), позднее получившем значение «поедать, жрать». Словами «пожру Тя» (которые можно понять и как «съем Тебя») поэт перефразировал канонический текст, тем самым придав ему определённый богоборческий оттенок, хотя здесь это вряд ли произошло намеренно.

Преполовенье — серединный день между Пасхой и Пятидесятницей (днём Святой Троицы); церковный праздник, связанный, как и Рождество, с водосвятием. В тропаре, посвящённом этому празднику, есть слова: «Преполовившуся празднику, жаждущую душу мою благочестия напой водами».

Рождество — здесь: праздник Рождества Христова.

О Дево

Мария…

На нивы златые

Пролей волоса

— В книге А. Авраамова «Воплощение: Есенин — Мариенгоф» (М.: Имажинисты, 1921, с. 24) эти строки стоят в ряду цитат из других стихов Есенина, где, по мнению критика, поэт изображает луну или месяц.

Шумит небесный кедр — Б. Нейман видит здесь «образ мирового дерева», правда, трактуемый им как «домысел» мифологов, «вкоренившийся» в сознание поэта.

И на долину бед

Спадают шишки слов.

— Есенин писал в «Ключах Марии»: «мир для него (Бояна, т. е. эпического певца древности) есть вечное, неколеблемое древо, на ветвях которого растут плоды дум и образов».

Холмы поют про рай.

И в том раю…

Под Маврикийским дубом

Сидит мой рыжий дед

— Ср.:

Древняя тень Маврикии

Родственна нашим холмам

(«Иорданская голубица», 1918);

«…символическое древо, которое означает „семью“… в Иудее это древо носило имя Маврикийского дуба… Мы есть чада древа, семья того вселенского дуба…» («Ключи Марии»). Этот образ «вселенского дуба», не раз возникающий в сочинениях Есенина того времени, имеет источником не только Библию (см. Быт. XVIII, 1–9), но и книгу «Поэтические воззрения славян на природу»; напр.: «Предание о мировом дереве славяне по преимуществу относят к дубу» (Аф. II, 294; выделено автором).

Употребляемое Есениным название дуба происходит от библейского именования места, где этот дуб рос, — Мамре или Мамврия; впрочем, происхождение есенинской транскрипции этого топонима («Маврикия») не выяснено.

И тот, кто мыслил Девой,

Взойдёт в корабль звезды.

— Исследователи полагают, что одним из источников этого образа является изображение Богоматери-Девы на иконе «Неопалимая Купина». Сопричастность Её трём мирам — земному, небесному (ангельскому) и духовнопрестольному (Божественному) — обозначена тем, что Её образ помещён в центре трёх пространств — трёх четырёхугольников различных цветов; два из них представляют ромбические фигуры, образующие в сочетании подобие восьмиконечной звезды.

Согласно христианской символике, «символ звезды имеет самое непосредственное отношение к изображённой на иконе „Звезде Незаходящей, вводящей в мир Великое Солнце“». Кроме того, на иконах «Преображение Господне» Фаворский свет, знаменующий обетование грядущих человеческих судеб, почти всегда изображён в виде звезды, окружающей Спасителя.

Пришествие

Впервые опубликовано: газета «Знамя труда», 1918, 24(11) февраля, № 141; сб. «Мысль», кн. 1 (Вышел не позднее 30(17) марта 1918 г.), Пг., 1918; журнал «Наш путь», Пг., 1918, № 1, 13 апреля, с. 38–42.

До публикации «Пришествия», в декабре 1917 г., Иванов-Разумник обнародовал почти половину текста поэмы (строфы 7–16, 27–32, 35–36, 53–59, 62–65, 90–99, 107–120) в статье «Две России» («Скифы», сборник 2-й с. 218–219, 220, 224, 227). Аналогично — с поэмой «Октоих» (см. комментарий выше).

Об Андрее Белом, его участии в «Скифах» и роли в формировании мировоззрения Есенина в 1917–1918 гг. см. комментарий к стихотворению «Под красным вязом крыльцо и двор».

17 января 1918 г. Андрей Белый просил Иванова-Разумника:

«Если увидите Есенина, поблагодарите его ещё раз за поэму, посвящённую мне; она мне очень понравилась, и я часто её перечитываю».

Дождевыми стрелами… пронзённый… — перифраза строк «Моления» Даниила Заточника, взятых Есениным как эпиграф к циклу «Стихослов» в «Скифах», сборник 2-й, и «Красном звоне» («Стихослов» — цикл из пяти маленьких поэм Есенина).

Эпиграфом ко всему циклу в целом были слова: «Помяни меня каплями дождевыми, яко стрелами пронизаема. Даниил Заточник». Они взяты из «Моления» древнерусского автора. Есенин процитировал здесь (по памяти и в сокращении) следующее место второй редакции этого сочинения: «…помяни мене под единем рубом лежащаго, зимою умираяща, и каплями дождевными, яко стрелами, пронизаема».

Опять Его вои

Стегают плетьми.

— Ср.: «Тогда плевали Ему в лицо и заушали Его; другие же ударяли Его по ланитам» (Мф. XXVI, 67).

«Я видел: с Ним он

Нам сеял мрак!»

«Нет, я не Симон…

Простой рыбак»…

То третью песню

Пропел петух.

— Эти слова имеют источником известный новозаветный эпизод отречения от Иисуса Христа его ученика Петра (Симона Петра) прежде, чем петух возвестит зарю (Мф. XXVI, 69–73; Мк. XIV, 66–72).

Лестница к саду твоему

Без приступок.

— Речь идёт о лестнице (лествице), ведущей в рай; именно «без приступок» обычно изображалась она на лубочных картинках с соответствующим сюжетом. Впрочем, А. Авраамов усмотрел в «лестнице без приступок» иной образ, поскольку поместил эти есенинские слова среди тех строк поэта, которые, по мнению критика, обозначают месяц или луну (в его кн. «Воплощение: Есенин — Мариенгоф», М., 1921, с. 24).

Симоне Пётр — обращение к ученику Иисуса, причём первое его имя дано в звательном падеже («Симоне»), а второе — в обычной форме именительного падежа единственного числа.

Облачные ризы — образ восходит к народной метафоре:

«Небо — …риза Господня» (приведено в Аф. I, 63), отразившейся также и в поэме «Преображение»:

…Зиждитель щедрый,

Ризою над землёю

Свесивший небеса.

Ласточки-звёзды

Канули вниз.

— Ранее намеченная в поэме «Октоих» тема усопших душ получила здесь дальнейшее развитие путём осознанного образного воплощения Есениным соответствующих народных мифопоэтических представлений. Последние подробно изложены и проиллюстрированы многочисленными примерами в гл. XXIV «Поэтических воззрений…» (Аф. III, 195–317).

По Афанасьеву, у древних «душа представлялась звездою» (Аф. III, 206; выделено автором); «Падающая звезда почитается в русском народе знаком чьей-либо смерти» (Аф. III, 207);

«Народный язык и предания говорят о душах, как о существах летающих, крылатых. (…) Говоря о полёте душ, они намекают на древнейшее представление их птицами» (Аф. III, 218–219; выделено автором); среди других олицетворений души — «проворная ласточка» (Аф. III, 301). Ср. также с есенинскими строками:

Малиновкой журчащею Слетит в кусты звезда.

(«Преображение», 1917).

Елеон — гора вблизи Иерусалима; место бесед Иисуса Христа с апостолами и его вознесения (Деян. I, 9–12).

Медведица — здесь: созвездия в Северном полушарии (Большая Медведица и Малая Медведица); состоят из семи звёзд, образующих фигуру в виде ковша.

Преображение

Впервые опубликовано: газета «Знамя труда», 1918, 13 апреля (31 марта), № 179; журнал «Наш путь», Пг., 1918, № 1, 13 апреля, с. 47–50; в дальнейшем вошло в сборник «Явь», М., 1919, с. 50–53.

Поэт Пётр Орешин вспоминал, как он впервые в конце 1917 г. услышал из уст самого автора начало «Преображения»: «…Есенин… слегка отодвинулся от меня в глубину широкого кожаного дивана и наивыразительнейше прочитал одно четверостишие (первую строфу) почти шёпотом. И вдруг громко, сверкая глазами:

— Ты понимаешь: господи, отелись! Да нет, ты пойми хорошенько: го-спо-ди, о-те-лись!.. Понял? Клюеву и даже Блоку так никогда не сказать… Ну?

Мне оставалось только согласиться, возражать было нечем.

(…) Я совершенно искренне сказал ему, что этот образ „Господи, отелись“ мне тоже не совсем понятен, но тем не менее, если перевести всё это на крестьянский язык, то тут говорится о каком-то вселенском или мировом урожае, размножении или ещё что-то в этом же роде.

— Другие говорят то же! А только я, вот убей меня Бог, ничего тут не понимаю…»

В дальнейшем, однако, Есенин уверенно комментировал яркий и спорный образ: «„Отелись“ — значит „воплотись“».

Преображение — Преображение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, описанное в Евангелиях явление Божественного величия и славы Иисуса Христа перед тремя ближайшими учениками во время молитвы на горе; праздник христианской церкви. Об этом событии сообщают все евангелисты, кроме Иоанна (Мф. 17:1–6, Мк. 9:1–8, Лк. 9:28–36).

Православные церкви, использующие юлианский календарь, в том числе Русская православная церковь, празднуют Преображение Господне 6 (19) августа, использующие новоюлианский календарь — 6 августа. См. стихотворение Бориса Пастернака «Август».

Разумник Иванов, Иванов Разумник Васильевич (1878–1946) — литературный критик и публицист, печатался под псевдонимом Р. В. Иванов-Разумник. Также см. примечания к другим текстам настоящего сборника.

Ревёт златозубая высь — один из мифологических источников этого образа — Агни, златозубый бог-громовник индийских Вед, к тому же именовавшийся «водорождённым — сыном или внуком воды, т. е. дождевого облака» (Аф. II, 1; выделено автором).

Даждь мне днесь (церковнославянск.) — дай мне сегодня; парафраз слов из «Молитвы Господней» («Хлеб наш насущный даждь нам днесь» — Мф. VI, 11).

Содом — город на берегу Мёртвого (Солёного) моря в долине Сиддим, истреблённый небесным огнём (вместе с Гоморрой) за грехи его жителей (Быт. XVIII, 16–33; XIX, 24–29).

Егудиил (Иегудиил) — архангел, в обязанности служения которого входит укрепление веры христиан и ходатайство перед Богом о воздаянии им по вере их.

Лот — житель Содома, за его праведность спасённый Богом перед уничтожением города (см. Быт. XIX, 12–29).

Осенница — дождливая холодная погода.

Омеж — сошник, лемех.

И (…) / Как яйцо, нам сбросит слово // С проклевавшимся птенцом — этот образ возникал и в письмах, и в разговорах поэта того времени: «…Слово, которое не золотится, а проклёвывается из сердца самого себя птенцом…» (из письма Иванову-Разумнику, конец декабря 1917 г.); «слова дˆороги — только „проткнутые яйца“» (из конспективной записи разговора с Есениным 3 января 1918 г., сделанной А. Блоком). Ср. также в «Инонии»: «Я сегодня снёсся, как курица, / Золотым словесным яйцом». Источники этой метафоры систематически представлены в «Поэтических воззрениях…». Среди других вероятных источников — стихотворение Николая Клюева «Меня Распутиным назвали…», присланное для публикации в Петроград в октябре 1917 г. и сразу же ставшее известным Есенину (см. только что цитированное письмо его к Иванову-Разумнику, где идёт речь о другом стихотворении Клюева, «Ёлушка-сестрица…», опубликованном там же, где и «Меня Распутиным назвали…»):

По Заонежью бродят сказки,

Что я женат на Красоте,

Что у меня в суставе — утка,

А в утке — песня-яицо…

«Серебристая дорога…»

Впервые опубликовано: Сергей Есенин. Преображение, «Московская трудовая артель художников слова», II-й год I века [1918].

Свечкой чисточетверговой — Чистый четверг, Великий четверток — в христианстве четверг Страстной недели (Великой седмицы), когда вспоминаются Тайная вечеря, на которой Иисус Христос установил таинство Евхаристии и совершил омовение ног учеников, молитва Христа в Гефсиманском саду и предательство Иуды.

«Отвори мне, страж заоблачный…»

Впервые опубликовано: Сергей Есенин. Преображение, «Московская трудовая артель художников слова», II-й год I века [1918].

Когда Есенин в стихотворении заявляет: «Конь мой — мощь моя и крепь», он ни капли не лукавит. С 1917–1918 года начинается новый этап в его жизни — Московский Орден имажинистов.

Именно в это время он организует новую поэтическую школу и сходится с Анатолием Мариенгофом, Вадимом Шершеневичем, Александром Кусиковым, Рюриком Ивневым и др.

У этих поэтов образ коня становится центральным не только в поэзии, но и в быту. Выходят совместные сборники — например, «Конница бурь» (в двух частях — обе вышли в 1920 г.) и «Конский сад» (1922). Открывается поэтическое кафе «Стойло Пегаса», где художественным оформлением занимался Георгий Якулов, расписавший несколько панно — лошадьми и скачками. Наконец и в быту поэты ассоциируют друг друга с лошадьми — Анатолий Мариенгоф в «Романе без вранья» (1927) вспоминал: «В СОПО [художник Дид-Ладо] читал доклады по мордографии, карандашом доказывал сходство всех имажинистов с лошадьми: Есенин — вятка, Шершеневич — орловский, я — гунтер. Глаз у Дида был верный.

Есенина в домашнем быту так и звали мы — Вяткой».

«Не от холода рябинушка дрожит…»

Впервые опубликовано: «Ежемесячный журнал» («Журнал для всех»). 1917, № 7/10, июль — октябрь, с. 5.

В дальнейшем вошло в сборник «Голубень».

«Свищет ветер под крутым забором…»

Впервые опубликовано: «Свободный журнал», Пг., 1917, № 6, декабрь, с. 13. Напечатано вместе со стихотворением «О родина!» под общим заголовком «Неисходный час» и порядковым номером II.

В этом стихотворении можно найти общие мотивы со стихотворением «В том краю, где жёлтая крапива», которое Есенин датировал 1915 г., вошедшим в сборник «Голубень».

Ср.:

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,

Нипочём ей страх.

И идут по той дороге люди,

Люди в кандалах.

И:

Размахнулось поле русских пашен,

То трава, то снег,

Всё равно, литвин я иль чувашин,

Крест мой как у всех.

«Свищет ветер под крутым забором…» — стихотворение, в большей степени насыщенное христианским мироощущением, ключевой мотив его — богооставленность (см. предисловие Захара Прилепина к настоящему сборнику).

В 1925 году появится у Есенина схожее по образности и интонации стихотворение — «Свищет ветер, серебряный ветер…». И в нём ветер, олицетворяющий собой и ход истории, и глобальные преобразования, ощущаемые в 1917 году, и, наконец, нащупываемую тогда же богооставленность, восемь лет спустя высвистывается уже в полное приятие своего (пройденного и законченного) пути:

Жить нужно легче, жить нужно проще,

Всё принимая, что есть на свете.

Вот почему, обалдев, над рощей

Свищет ветер, серебряный ветер.

Сельский часослов

Впервые опубликовано: газета «Знамя труда», М., 1918, 11 июня, № 224.

Под таким же названием в 1918 году вышла книга поэм Сергея Есенина (издание «Московской трудовой артели художников слова»), но поэмы «Сельский часослов» в ней не было. Более того, ни в один из своих последующих сборников это произведение поэт не включил. Не вошло оно и в посмертный 4-й том «Стихи и проза», составленный Иваном Евдокимовым.

Поэма написано белым нерифмованным стихом — единственный случай в есенинской поэтической практике.

Чернявский Владимир Степанович (1889–1948 гг.) — поэт, актёр, один из близких петроградских друзей Есенина в дореволюционные и первые послереволюционные годы.

Третий Завет — по убеждению ряда русских мыслителей Серебряного века, должен появиться после книг Священного Писания — Ветхого Завета и Нового Завета, составляющих Библию. Поэма несёт в себе мысль о великом будущем России — «начертательницы Третьего Завета».

Израмистил — это имя Есенин составил из слов: «изографство» и «мистическое». В письме к Иванову-Разумнику (Ташкент, май 1921) он высказывал мысль о том, что искусство в некоторой степени должно быть связано с мистической образностью, с загадками языка. Это искусство поэт «хорошо изучил, обломал». «И даже в поэме „Сельский часослов“, — говорил Есенин далее, — назвал это моё брожение „Израмистил“. Тогда мне казалось, что это мистическое изографство.

Теперь я просто говорю, что это эпоха двойного зрения, оправданная двойным слухом моих отцов, создавших „Слово о полку Игореве“…»

В поэме «Сельский часослов» использованы сюжеты и образы Библии (Книга пророка Исайи, VII, VIII, IX). Так, например, сюжет 4-й главки поэмы, связанный с именем Израмистила, напоминает библейский сюжет о рождении Еммануила (еврейское имя Господа Иисуса, встречаемое первый раз в пророчестве Исайи о рождении Спасителя от Девы.

Иорданская голубица

Впервые опубликовано: газета «Известия Рязанского губернского совета рабочих и крестьянских депутатов», 1918, 18 августа, № 170; газета «Известия ВЦИК», М., 1918, 22 августа, № 180 (Лит. прил. № 1).

В дальнейшем вошло в сборник «Сельский часослов», М., «Московская трудовая артель художников слова», II год I века (1918 г.).

Иорданская голубица — один из источников образа — в Новом Завете: когда Иисус был крещён Иоанном в реке Иордан и вышел из воды, то «увидел Иоанн Духа Божия, Который сходил, как голубь, и испускался на Него» (Мф. III, 16). Ср. также определённую параллель первой строфы третьей главки поэмы со строчками «Снова голубь Иорданский / Над землёю воспарил» из «Поддонного псалма» Николая Клюева — сочинения, к которому не раз обращался Есенин на рубеже 1917–1918 годов (см. его письмо Иванову-Разумнику конца декабря 1917 г. и статью «Отчее слово», 1918 г.). Впрочем, употреблённое здесь Есениным слово «голубица» (вместо «голубь») несёт дополнительную смысловую нагрузку — ведь в одном из народных поверий «называют голубицею» (Аф. III, 222) человеческую душу. В свете этого заглавие «Иорданская голубица» вполне соответствует содержанию произведения:

в целом оно безусловно навеяно мифопоэтическими представлениями о посмертной судьбе тех человеческих душ, которые переселяются в рай или, говоря словами поэмы, в «благие селенья» (см. последующий комментарий).

Гусей <…> стая / (…) / То душ преображенных / (…) рать — ср.: «…душа, по мнению наших предков, излетала из человеческого тела птичкою, мотыльком или другим крылатым насекомым и в этом виде возносилась в царство блаженных.

Под влиянием такого воззрения в (…) отлёте птиц осенью стали усматривать удаление душ в небесные области…»

(Аф. III, 292).

Летит в небесный сад. / А впереди их лебедь… — ср.: «…тени усопших ищут вечно цветущих лугов и вечнозелёного сада, но достигают туда только одни добродетельные.

Этот небесный сад (рай) преисполнен роскошными цветами и плодами…» (Аф. III, 257); «предания представляют аиста, лебедя <…> проводниками усопших» в рай (Аф. III, 293).

Звёздами вбитая высь — ср.: «Греко-римское представление звёзд блестящими головками гвоздей, вбитых в кристальный свод неба, (…) подтверждается и нашими сказками…»

(Аф. I, 281).

Вижу вас, злачные нивы, / С стадом буланых коней. / С дудкой пастушеской в ивах / Бродит апостол Андрей — наблюдение А. Авраамова (в его кн. «Воплощение. Есенин — Мариенгоф», М., 1921, с. 24), что в данном случае апостол Андрей является метафорическим олицетворением месяца, соответствует сказанному в «Поэтических воззрениях». Апостол Андрей — один из двух учеников Иоанна Крестителя, последовавших за Иисусом (Иоан. I, 40); по преданию, проповедовал и в России.

Древняя тень Маврикии — речь идёт о дубраве Мамре; подробнее см. выше, в комментарии к «Октоиху» (с. 187–190).

Дождиком в нивы златые / Нас посетил Авраам — вероятно, здесь Авраам выступает по воле автора не только как библейский персонаж, живший у дубравы Мамре (см. Быт., гл.

XII–XXV), но и как водорождённый бог древних.

«Не стану никакую…»

Впервые опубликовано: газета «Коммунист», Ереван, 1959, 30 авг., № 205 (в статье В. Белоусова «Забытые стихи Есенина»).

«Душа грустит о небесах…»

Впервые опубликовано: журнал «Жизнь и творчество русской молодежи», М., 1919, № 34/35, 1 июня, с. 5.

В первопечатном варианте имело посвящение Александру Кусикову.

Александр Борисович Кусиков (1896–1977 гг.) — поэт, входил в группу имажинистов, познакомился с Есениным в 1918 г. Вместе с Кусиковым Есенин в 1921 г. выпустил сборник «Звёздный бык». Отмечая крайнюю разнородность поэтов-имажинистов, некоторые критики вместе с тем находили определённые интонационные и стилистические переклички между стихами Есенина и Кусикова. В январе 1922 г. А. Кусиков вместе с Борисом Пильняком уехал в Ревель, оттуда — в Берлин. По приезде Есенина в Берлин в мае 1922 г. Кусиков сопутствовал ему и в жизни, и в публичных выступлениях. Их совместные выступления в Берлине проходили и после возвращения Есенина из Америки в 1923 г. Кусикову в первой публикации был посвящён цикл «Москва кабацкая», его имя встречается в ранней редакции одного из стихотворений цикла «Пой же, пой. На проклятой гитаре…» («Пой, Сандро! навевай мне снова…»). После возвращения Есенина на родину их взаимосвязи оборвались.

«О Боже, Боже, эта глубь…»

Впервые опубликовано: журнал «Сирена», Воронеж, 1919, № 4/5, 30 января, с. 11–12.

«Не жалею, не зову, не плачу…»

Впервые опубликовано: журнал «Красная новь», 1922, № 2, март-апрель, с. 100.

В первой публикации было посвящено Сергею Клычкову.

Сергей Антонович Клычков (1889–1937) — поэт и прозаик, один из лидеров «новокрестьянской» группы писателей, в разные периоды близкий Есенину. Печататься начал с 1906 г., в 1911-м вышел его первый сборник — «Песни».

Стихи С. Клычкова стали известны Есенину ещё в 1913–14 гг. и были им восприняты как близкие по духу. К этому времени, возможно, относится и начало их личного знакомства.

С. Клычков назван Есениным среди поэтов, которых он узнал в годы учёбы в Университете Шанявского. Тесное сотрудничество между ними установилось в 1918–1919 гг.: они вместе принимали участие в создании «Московской трудовой артели художников слова», намеревались создать «крестьянскую секцию» при московском Пролеткульте, вместе с Михаилом Герасимовым написали «Кантату», с ним и с Надеждой Павлович — киносценарий «Зовущие зори», вдвоём думали написать монографию о Сергее Конёнкове.

Тогда же в «Ключах Марии» Есенин назвал Клычкова «истинно прекрасным народным поэтом».

Софья Толстая-Есенина вспоминала: «Есенин рассказывал (…), что это стихотворение было написано под влиянием одного из лирических отступлений в „Мёртвых душах“ Гоголя. Иногда полушутя добавлял: „Вот меня хвалят за эти стихи, а не знают, что это не я, а Гоголь“». Несомненно, место в «Мёртвых душах», о котором говорил Есенин, — начало шестой главы, которое заканчивается словами: «…что пробудило бы в прежние годы живое движенье в лице, смех и немолчные речи, то скользит теперь мимо, и безучастное молчание хранят мои недвижные уста. О моя юность! о моя свежесть!»

«Да! Теперь решено. Без возврата…»

Впервые опубликовано: Сергей Есенин. Стихи скандалиста, Берлин, изд. И. Т. Благова, 1923.

В дальнейшем входило в цикл «Москва кабацкая».

В феврале 1924 г. стихотворение «Да! Теперь решено. Без возврата…» под шапкой-заглавием «Из цикла „Кабацкая Москва“» появилось в журнале «Ленинград». Тогда же вышел № 1 (3) «Гостиницы для путешествующих в прекрасном», где под общим заглавием «Москва кабацкая» напечатаны «Да! Теперь решено. Без возврата…», «Мне осталась одна забава…», «Я усталым таким ещё не был…».

Появление стихов цикла, а затем одноимённого сборника сопровождалось огромным количеством критических и читательских откликов. «Жуткими, кошмарными, пьяными, кабацкими стихами» назвал «Да! Теперь решено. Без возврата…» видный литературный функционер советской власти Александр Воронский и сказал об «окончательном разложении»: «…потребность чудес, преображений, несбывшихся надежд подменяется пьяным угаром, а склонность к протесту, к борьбе вырождается в пьяные скандалы.

В стихах Есенина о кабацкой Москве размагниченность, духовная прострация, глубокая антиобщественность, бытовая и личная расшибленность, распад личности выступают совершенно отчётливо» (журнал «Красная новь», 1924, № 1, январь-февраль, с. 284–285).

«Мне осталась одна забава…»

Впервые опубликовано: журнал «Гостиница для путешествующих в прекрасном», М., 1924, № 1 (3) вместе со стихотворениями «Да! Теперь решено. Без возврата…», «Я усталым таким ещё не был…» под общим названием «Москва кабацкая».

В дальнейшем входило в цикл «Москва кабацкая», однако в первом издании сборника осталось только в содержании, а сам текст произведения был изъят редактором с пометкой «выкинуть».

«Мы теперь уходим понемногу…»

Впервые опубликовано: журнал «Красная новь», 1924, № 4, июнь-июль, с. 128.

Стихотворение является поэтическим некрологом на смерть поэта Александра Ширяевца.

Александр Васильевич Ширяевец (наст. фам. Абрамов; 1887–1924 гг.) — поэт, прозаик, драматург, видный представитель группы «новокрестьянских» поэтов.

«…Я вас полюбил с первого же мной прочитанного стихотворения», — писал ему Есенин ещё 21 января 1915 г., и с той поры его дружеское расположение оставалось неизменным. Личное знакомство состоялось в 1921 г. в Ташкенте, где Ширяевец служил в почтово-телеграфном ведомстве. После переезда Ширяевца в Москву в 1922 г. и возвращения Есенина из зарубежной поездки их встречи стали более частыми, но в ближайшее окружение Есенина Ширяевец не входил. За месяц с небольшим до смерти, 4 апреля 1924 г., Ширяевец писал одному из своих друзей: «Дня три тому назад на Арбате столкнулся с Есениным.

Пошли, конечно, в пивную, слушали гармонистов и отдавались лирическим излияниям. Жизнерадостен, как всегда, хочет на лето ехать в деревню, написал много новых вещей». Александр Ширяевец умер 15 мая 1924 г. в Старо-Екатерининской больнице в Москве от менингита. Болезнь была скоротечной, его внезапная кончина потрясла Есенина. Он тяжело переживал утрату, не верил в болезнь, считал даже, что Ширяевец отравился, участвовал в организации похорон, выступал на поминках. Вместе с П. Орешиным и С. Клычковым вошёл в состав «душеприказчиков по литнаследству» поэта.

Могила Ширяевца на Ваганьковском кладбище стала местом постоянного паломничества Есенина в последний год жизни.

«Не гляди на меня с упрёком…»

Впервые опубликовано: газета «Бакинский рабочий», 1926, 12 февр., № 37; журнал «Новый мир», М., 1926, кн. 2, февр., с. 6.

В «Бакинском рабочем» напечатано вместе со стихотворениями «Какая ночь! Я не могу…», «Ты меня не любишь, не жалеешь…», «Может, поздно, может, слишком рано…» под общим заголовком «Посмертные стихи Сергея Есенина». В редакционном примечании говорится: «Помещаемые стихотворения написаны Сергеем Есениным в клинике, где поэт находился перед отъездом в Ленинград. Сергей Есенин, бывавший в последние годы в Баку, просил напечатать эти стихи в „Бакинском рабочем“». (Есенин находился в клинике 1-го Московского университета с 26 ноября по 21 декабря 1925 г.).

Content

Сергей Есенин
«Спаса кроткого печаль…»
Избранная православная лирика

«Чую Радуницу Божью…»: Есенин как религиозный поэт

Избранная православная лирика

«Дымом половодье…»

Калики

«Задымился вечер, дремлет кот на брусе…»

«Шёл Господь пытать людей в любови…»

«Пойду в скуфье смиренным иноком…»

«Сторона ль моя, сторонка…»

«Сохнет стаявшая глина…»

«Троицыно утро, утренний канон…»

«Гой ты, Русь, моя родная…»

Богатырский посвист

«Я пастух, мои палаты…»

«По дороге идут богомолки…»

«Не ветры осыпают пущи…»

Осень

Ус

«На крутой горе, под Калугой…»

«Заждалася сына дряхлая вдовица…»

«Чую Радуницу Божью…»

Микола

«Я странник убогий…»

«Алый мрак в небесной черни…»

«В лунном кружеве украдкой…»

Город

«Занеслися залётною пташкой…»

Поминки

«За горами, за жёлтыми дˆолами…»

«Опять раскинулся узорно…»

«Я снова здесь, в семье родной…»

«Даль подёрнулась туманом…»

«В зелёной церкви за горой…»

«Без шапки, с лыковой котомкой…»

«Запели тёсаные дроги…»

«Твой глас незримый, как дым в избе…»

«Не в моего ты Бога верила…»

Нищий с паперти

Исус-младенец

«В багровом зареве закат шипуч и пенен…»

«Нощь и поле, и крик петухов……»

«То не тучи бродят за овином…»

«Покраснела рябина…»

«Снег, словно мёд ноздреватый…»

Певущий зов

«К тёплому свету, на отчий порог…»

«Колокольчик среброзвонный…»

«Проплясал, проплакал дождь весенний…»

«Под красным вязом крыльцо и двор…»

Пропавший месяц

«О пашни, пашни, пашни…»

«Есть светлая радость под сенью кустов…»

«Тучи с ожерёба…»

«Гляну в поле, гляну в небо…»

«О Матерь Божья…»

Отчарь

Октоих

Пришествие

Преображение

«Серебристая дорога…»

«Отвори мне, страж заоблачный…»

«Не от холода рябинушка дрожит…»

«Свищет ветер под крутым забором…»

Сельский часослов

Иорданская голубица

«Не стану никакую…»

«Душа грустит о небесах…»

«О Боже, Боже, эта глубь…»

«Не жалею, не зову, не плачу…»

«Да! Теперь решено. Без возврата…»

«Мне осталась одна забава…»

«Мы теперь уходим понемногу…»

«Не гляди на меня с упрёком…»

Комментарии