Сергей Конёнков

Пророчества о войне. Письма Сталину

© Конёнков С.Т., правообладатели

© ООО «Издательство Родина», 2023

Часть 1

Воспоминания

(из книги «Мой век»)

Детство

Наш прадед Иван Сергеевич Коненков в грозную пору нашествия Наполеона на Россию вместе с другими крестьянами партизанил в ельнинских лесах. По преданию, это был высокий, богатырского сложения мужик с седой, до пояса, бородой.

Жил он в деревне Нижние Караковичи. Двор его стоял у истока ключевой воды, на краю оврага. который звался Вихров. Ключ питал ручей, впадавший в Десну.

Нижние Караковичи расположились у самого берега Десны. и жители деревни помимо землепашества занимались тем, что сплавляли лес по Десне и Днепру до самого Херсона. Сплавщикам приходилось проходить днепровские пороги, где когда-то шуму вольной воды вторили громогласные клики казаков с Запорожской сечи.

В дни моего детства по обе стороны реки тянулись вековые леса. По берегам Десны возвышались насыпные курганы. В древности здесь проходил знаменитый водный путь «из варяг в греки». В более поздние времена на вершинах насыпных курганов зажигали сторожевые огни. предупреждая об опасности.

По Десне издревле жили славяне, кривичи. Жители Караковичей, по видимости. были их прямыми потомками. Рослые, сильные, накрепко привязанные к родной земле. эти люди сквозь века пронесли черты славянского характера. облик и стать славянина.

Нижние Караковичи, находилась в крепостной зависимости у помещика Лаврова. Но задолго до отмены крепостного права, еще до войны 1812 года, дружная работящая семья Коненковых вышла на волю. Выкуп был большой. Вольная обошлась семье в несколько тысяч ассигнациями. Выплачивали долго. Даже после отмены крепостного права. Помещик, конечно же, не старался разъяснить, что теперь можно и не платить. Это было уже при мне. А если подумать, – у помещика расчет был верный: трудолюбивая семья век в должниках ходить не будет – выплатит «долг» сполна. Так и сталось.

Вязали плоты, спускали их по Десне до Брянска, продавали лес и с деньгами артельно пешком возвращались домой, всякий раз выплачивая дань помещику. Ломали спины, кряхтели от натуги под тяжестью огромных бревен, но – платили…

Родился я 28 июня 1874 года. Полугодовалым ребенком заболел и, как рассказывали мне впоследствии, лежал в люльке, не смыкая глаз ни днем ни ночью. Передо мной часто зажигали восковую свечу, ожидая близкую кончину. А я выздоровел. Болезнь наши деревенские называли младенческой. Длилось это испытание моей жизнеспособности целых шесть недель.

Люлька висела в скотной хате. Сюда в студеную пору приводили отелившуюся корову. Ее кормили месивом из корыта, а рядом на полу лежал теленок. Под койником зимовали овцы с ягнятами. Их подкармливали заготовленными летом липовыми вениками.

Когда я чуть подрос, меня стали укладывать на койнике. Подо мною беспрестанно жевали овцы. Воздух был спертый, тяжелый. От духоты я часто просыпался, открывал маленькое оконце, выходившее к гумнам, и всматривался в даль, ища глазами зайцев, которые могли прибежать сюда, на обрезки капусты. Свежего воздуха удавалось вдохнуть. когда входил или выходил кто-либо из хаты. Морозный воздух врывался в помещение клубами…

Две другие хаты, принадлежавшие нашей многочисленной семье, – черная и горница – были также густо заселены. Когда нас, ребятишек, звали в горницу попить чайку, мы перебегали через двор босиком. Бежали опрометью, чтобы пятки к земле не примерзали.

…Время шло, я подрастал и креп. Родился мой братишка Федя. В скотной хате стало еще тесней. Новорожденного надо было мыть – купать в корыте. На это время нам приходилось переселяться из скотной хаты в жилую.

Жилая хата была удобнее и веселее. Окнами она выходила на улицу. Ребятишки занимали место на печке. Печь была огромная – хоть на коне въезжай. На печи и тепло и забавно. По щелям жило много желтых прусаков. Мы наблюдали, как прусаки быстро прятались в щель и оттуда смотрели на нас. шевеля усами. Мы даже заприметили одного белого таракана и назвали его «царем». Тут же на печи сушилась лучина.

У меня явилось желание смастерить из лучины скрипку. Делалось это так. Вдоль толстой сухой лучины натягивались нитки, под нитки вставлялась подставка, а согнутая дугой лучинка с конским волосом заменяла смычок. «Смычок» смазывали смолой от елки. Рождался писклявый звук, который все же радовал нас. Позднее мы «усовершенствовали» скрипку, делая ее из дранки, а смычок вырезали более красивый и даже выделывали струны из бараньих кишок.

Впоследствии к нам на свадьбы и посиделки приглашались три брата, дети лесника Фоменкова с Горбуновского бора. у них были скрипки и виолончели собственного изделия.

Осенью начинались свадьбы. Забота о выборе невест лежала на старших в роду. Неженатых было мало. К сватовству относились серьезно. Непьющий жених почитался. Но на свадьбах гуляли напропалую. Свадьбы были широкие. Проходили они шумно и весело. В свой черед пели песни величальные и свадебные. с пляской прохаживались по деревне ряженые. Торжество продолжалось до тех пор, пока измученная хозяйка не предлагала гостям разъезжаться, не то в шутку, не то всерьез говоря: «Доживете до четверга – по вам походит кочерга». Свадьбы впоследствии обсуждались во всех подробностях. От хохота содрогались стены, когда вспоминали, кого где свалил свадебный хмель: кого в овине, кого в огороде между грядками, а кто, изрядно подвыпивши, ночевал в свинухе.

…Часто через деревню шли нищие, жалостливо просили подаяния: «Подайте христа ради!» Почти всегда это были слепые. Их вели поводыри – мальчики или девочки нашего возраста. Странники, играя на трехструнной лире, пели, а поводыри зычно подпевали. Мы, притихшие, слушали песни о Лазаре, Егории и блудном сыне. Деревенские женщины обычно просили спеть песню о пьянице, ибо их мужья грешны были этим. Нищий со слезой в голосе заводил: «Когда пьяница руганется, мать сыра земля содрогнется…» Слушательницы плакали и одаривали нищих. Подавали кто краюху хлеба, кто муки, кто сала, кто яиц.

Помню, приходил нищий по прозвищу Цирюка, живший поблизости от нас. Он был совершенно лысый и таинственно рассказывал, что в глубоком рву, недалеко от нашей деревни, есть клад, оставшийся от французов, а на топине, у Десны, он часто видит вспыхивающие огоньки, наверно, и там спрятаны сокровища, только вот трудно их взять. Все это было так заманчиво, что и мы, ребятишки, иногда со страхом подкрадывались к заветным местам.

Цирюка рассказывал, что и он копал и докопался до медного круга, вроде печной заслонки, а от круга шла проволочка, за которую он потянул, она порвалась. И тогда что-то в глубине земли загудело, и клад провалился дальше. Цирюка рассказывал так живо, что мы вполне верили ему…

Нас с братом Гришей часто посылали в поле подтаскивать и складывать снопы. Заодно мы носили щи и похлебку в двоешках для жнецов и косарей. Устанешь, бывало, от жары, и ноги не идут. Помнится, как я кричал: «Гриш, Гриш, неси гургурлач – я пить хочу!..» – «А я, ба-ат, не донесу, рука замлела».

Мне было неполных четыре года. Но в страдную летнюю пору и такой «мужичок с ноготок» без дела не ходил. С лугов от Десны ребятишки возили сено, с поля – снопы.

Рад бы дернуть вожжами и крикнуть: «Но! Серая!», а идешь молча. Побежит лошадь – растрясет воз, рожь осыплется. Зато с гумна порожняком катили шибко, каждый старался обогнать приятелей.

Возить снопы – большое удовольствие. Ведя лошадь в поводу, бодро пылишь по раскатанной теплой дороге, на ходу шелушишь колосья и жуешь пахучие зерна. А еще интересней было в пору сенокоса.

Покачиваясь, плывет бокастый, пышный воз, оставляя на лугу след. А ты наверху. Высоко, аж дух захватывает. В деревне у сарая поджидает дядя Устин. Воз опрокидывается, сено наскоро досушивают и спешат убрать под крышу. Тут опять у нас, ребят, есть дело – растаскивай по углам, утаптывай ароматное сено! Визг, хохот… Кипит работа.

Школа

Жизнь шла, я подрастал. Мой старший брат Михаил уже знал кое-что в грамоте. Он умел читать, и я тоже присматривался и прислушивался к этой премудрости.

Первым моим школьным учителем был отставной солдат Егор Андреевич. В отведенной для школы избе стояли столы и скамейки. Одновременно здесь обучалось три класса. Шум, гам стоял невообразимый. А Егор Андреевич, покрывая зычным голосом все три класса, кричал: «Громче! Громче!» Все, кто входил в деревню, сразу же узнавали, где школа.

В двенадцать часов подавалась команда: «На обед!»

К вечеру, когда в углах школы начинало темнеть, была команда: «Кончать занятия!» Тотчас мы с шумом выбегали на улицу и отправлялись кататься на горки. Катались до полной темноты. пока нас не кликали ужинать.

Во время занятий Егор Андреевич был строг: и на горох ставил, и за уши трепал. Но стоило ему отпустить нас по домам, как он становился неузнаваемым – заводил с нами игры, устраивал целые представления.

Бывало, расставит снопы – это солдаты. А самый большой сноп – командир. И Егор Андреевич тут же начнет командовать: «Направо… Налево!..» Такие фокусы со снопам и вытворяет, что нет конца нашему восторгу.

Пятнадцать лет Егор Андреевич провел на военной службе, а когда отслужил, стал монахом в рославльском монастыре, но за непокорный характер был расстрижен и обращен, как он сам говорил, «в первобытное состояние», после чего и пошел странствовать по белу свету. У него была тележка-двухколеска. На тележке короб. набитый книжками «Жития святых» и сказками. Так продолжалось недолгое время. Он пристрастился к чтению, а затем стал сельским учителем.

Егор Андреевич запомнился мне на всю жизнь не только потому, что он первым учил меня читать и писать. Этот человек разбудил во мне любопытство ко всему окружающему, к людям и их судьбам.

Впоследствии я подружился с Егором Андреевичем и, когда он стал пасечником, часто бывал у него на пчельне.

Какое это было счастливое время! На пчельне пахло медом, воздух наполняла чудесная музыка: на тысячи ладов гудели улетающие и возвращающиеся со взяткой пчелы. Музыка эта менялась во времени и была то гармонично-певучей, то тревожной, когда солнце закрывали дождевые облака.

Я сторожил выход роя и по обыкновению мастерил что-нибудь из дерева.

Егор Андреевич все про жизнь свою солдатскую рассказывал. Как в казарме своим телом он мокрые портянки сушил и многое другое. Или день-деньской беседовал с пчелами. Он освобождал из добровольного плена запутавшихся в его бороде пчел. Поплевав на пчелу, брал ее двумя пальцами и пускал в траву просыхать. приговаривая, чтобы зря не путалась в волосах, а занималась бы своим делом – носила бы лучше в улей мед. Казалось, пчелы понимают его уговоры…

Вспоминая пасеку и своего первого учителя, много лет спустя я исполнил скульптуру «Егор-пасечник».

…Школьное руководство Егора Андреевича дало свои плоды. Вершиной наших знаний было чтение по древнеславянскому псалтырю. Многие акафисты мы знали наизусть. И нас, учеников, приглашали читать псалтырь по покойникам.

Научил нас Егор Андреевич и писать. От писания гусиными перьями перешли к стальным. Научились даже чернила из ольховой коры делать, замешивали их на шкварках кузнечного железа, подливая для цвета квас. Чернила были у всех разные, и каждый хвалился своим изделием.

Егор Андреевич говорил, что нас можно считать грамотными. Но тут же в назиданье прибавлял:

– Будьте старательными, не занимайтесь баловством…

На короткое время из Рославля приехал к нам учительствовать Николай Николаевич Азанчевский. Это был мужчина громадного роста и большой пьяница. Попьянствовав некоторое время с Егором Андреевичем, он скрылся и больше не возвращался. Вот тогда и явился отставной офицер Владимир Николаевич. Человек широкого кругозора, обстоятельный, знавший помимо привычных школьных наук и рисование. Мы, ребятишки, его полюбили, и школа наша ожила.

Мы читали «Родное слово». «Хрестоматию» Басистова. В них были рассказы. сказки, загадки. описание природы. зверей, птиц, рыб. Все это было живо и понятно, походило на жизнь. До обеда учились чтению, арифметике, географии, а после обеда писали. Списывали с книг, чтобы все было правильно и выглядело красиво, каллиграфически.

Владимир Николаевич следил за каждым учеником, объяснял, что было непонятно. В школе занималось нас человек пятнадцать, мальчиков и девочек. Приходили ребята и из соседних деревень. Со всеми учениками Владимир Николаевич обращался ласково. Учил нас переплетать книги, украшать переплеты картинками и рисунками. Тех, кто любил рисовать, Владимир Николаевич всячески поощрял.

Егор Андреевич и Владимир Николаевич были противоположных мировоззрений.

Егор Андреевич воспитан был по древнеславянской азбуке. Верхом знаний для него был псалтырь, церковное богослужение, пение на разные гласы. В сумке у него хранились «Жития святых», религиозные картинки, иконки, разные сказки: «Еруслан Лазаревич», «Вова-королевич», «Пан Твардовский», «Гуак», «Францель Венциан». Егор Андреевич, хоть и не был больше монахом, сам себе сшил стихарь и на гумне в мякиннике или в пустом сарае устраивал молельни, где по праздникам громко пел и читал священные акафисты. Встречаясь с крестьянами, в особенности с бабами, он делал серьезный вид, и они иногда подходили к нему под благословение.

Владимир Николаевич был человеком светского воспитания. Увлекался чтением романов, признавал танцы и музыку. Сам недурно танцевал. Это уменье он приобрел, обучаясь в кадетском корпусе.

Они часто спорили. Егор Андреевич говорил, что про лисичек и зайчиков писать в книжках не следует, а вот псалтырь знать необходимо: в псалтыре написано много поучительного. Но Владимир Николаевич, разгорячившись, бросал псалтырь в угол. Он мог вступать в спор даже со священником, говорил, что тот совершенно бессмысленно, по-чиновничьи отправляет службу. Это скептическое отношение к церкви зародилось и у нас, учеников Владимира Николаевича.

По воскресеньям и праздникам наша семья отправлялась в церковь в Екимовичи, за три версты от деревни. Те, кто оставался дома, молились все вместе. Пели псалмы, читали акафист. Пели все. И я не составлял исключения. Но в одиннадцать лет я стал безбожником. Случилось это вскоре после поступления в Рославльскую гимназию. До гимназии я молился. А там многие ученики смеялись надо мной и упрямо твердили: «Бога нет! Бога нет!»

На рождественские каникулы я приехал домой в Караковичи. Перед обедом, прежде чем сесть за стол, все молились. Я стоял и не крестился. Мой дядя, Андрей, спросил:

– А ты, Сергей, почему не молишься?

– А чего зря-то молиться?

– Как «зря»?

– Да очень просто: бога-то нет.

Дядя Андрей посмотрел на меня строго, а потом с иронией заметил:

– Ученый стал.

Вскоре и соседи узнали, что я не верю в бога. Раньше они смотрели на меня обыкновенно, как и на других мальчишек моего возраста. А теперь по-иному. Зачастили к нам. Когда входили в дом, то еще с порога спрашивали: «Ну, где тут безбожник?» Приходили взглянуть на Сергея-безбожника и крестьяне окрестных деревень. Авторитет мой в глазах окружающих поднялся. А за собой я заметил, что как будто повзрослел…

Но я забежал вперед, вернусь ко времени более раннему.

Одни наши родственники рассуждали, что не все и богатые отдают детей в ученье. На что другие отвечали:

– Богатых не надо учить, денег у них хватит на жизнь и без ученья, а вот беднякам учить детей необходимо, иначе нет надежды выбиться из темноты.

Дядя Андрей считал меня смышленым и в знак расположения купил мне кожаные сапоги. И впоследствии дядя Андрей не раз покровительствовал мне.

От него зависело решение моей судьбы, когда соседние помещики Смирновы, надумав готовить своего сына для поступления в Рославльскую гимназию, стали подыскивать ему товарища. Указали на меня, как на подающего надежды ученика. Смирновы послали за дядей Андреем и стали уговаривать его отдать племянника учиться с их сыном в город. Дядя Андрей навел справки, во что обойдется учение в городе, узнал, что потребуется на это не менее 100 рублей в год, поежился, но порешил:

– Пусть хоть один из нас будет ученый.

Меня и младшего моего братишку Гришу решили отправить на житье к Смирновым, где я и сын помещика Александр должны были готовиться к экзаменам в гимназию.

Нам с Гришей дали мешок, набитый сеном, две подушки, чистое белье. Дали чаю и сахару, крупы и краюху хлеба.

Привез нас к Смирновым дядя Андрей. Стояла зима. Устроившись на розвальнях, мы с Гришей высматривали по дороге заячьи следы. Их было особенно много возле Пентюховой пасеки, через которую мы подъезжали к поместью.

Вскоре открылся нам довольно большой, длинный дом с двумя подъездами по бокам. Подкатили к первому подъезду, остановили лошадь, забрали свой скарб и с трепетом поднялись по крутой лестнице в переднюю. Сложили пожитки под стол у окна и стали ждать. Нас встретили хозяева. Тут же был Саша, вместе с которым мне предстояло учиться.

Саша был одет по-барски: в короткую курточку, длинные штаны, на ногах башмаки. Он был наголо острижен в противовес нам – лохматым, нестриженным.

Нас оглядели, попросили пройти на кухню, угостили чаем. Потом показали довольно просторную учебную комнату рядом с передней. Тут стоял большой стол с книгами и тетрадками, несколько стульев, две кровати – для учителя и Саши.

Представили нас учителю Алексею Осиповичу Глебову, семинаристу последних классов. Он мне показался очень симпатичным и приветливым. Одет он был в вышитую рубаху-косоворотку, сверху пиджак, брюки навыпуск.

Алексей Осипович говорил с нами ласково, расспрашивал, кто что знает по чтению и письму, объяснял, что мы будем проходить.

И вот дядя Андрей распрощался со Смирновыми и с нами, приказал учиться старательно, не баловаться и с тем уехал. На следующий день приступили к занятиям. Но прежде осмотрели картины, висевшие в учебной комнате. Это были приложения к «Ниве», – гравюры с картин Ю. Клевера, К. Маковского, иллюстрации П. Боклевского к «Мертвым душам» Гоголя.

«Нива» выписывалась Смирновыми многие годы, и мы еще долгое время листали. рассматривали, читали знаменитый иллюстрированный журнал. Из «Нивы» мы многое узнали о том, что творится на белом свете. Все неведомое и непонятное объяснял и растолковывал Алексей Осипович.

В первый день ученья мы читали вслух. Алексей Осипович указывал, что читать, а сам слушал. Саша читал лучше нас. Да и понятно – он был хорошо подготовлен. Но и мы не робели. Ученье подвигалось. Мы бойко читали, писали. Читали про Гулливера, Робинзона Крузо, былины про Илью Муромца, Добрыню Никитича, Алешу Поповича. Читали из Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Некрасова. Книги брали в Рославле, в библиотеке.

Учили таблицу умножения, сложение, вычитание, умножение, деление. Решали задачи. Учили также географию и историю, выучивали на память стихи.

Алексей Осипович иногда читал нам отрывки из книг. Мы слушали с затаенным дыханием и тогда-то поняли всю красоту хорошего чтения. Навсегда мне запомнился голос, интонации умелого чтеца. Мы мечтали со временем научиться читать так же хорошо…

Подошла весна. Начались полевые работы. Гриша уехал домой в деревню. Остались мы вдвоем с Сашей. Вместе с Алексеем Осиповичем мы бродили по окрестностям. Заходили в деревни, разговаривали с крестьянами.

За редким исключением наши собеседники – крестьяне – были людьми темными, неграмотными. Мы спрашивали, как они обходятся без грамоты. Мужики, почесав затылок, отвечали, что в случае какой надобности или когда спор зайдет, обращаются к попу. Вот, например, когда в поле обнаружится залом – спутанная рожь, лошадиные кости на земле, зовем священника, и, пока он не отслужит молебна, снимающего колдовские чары, жать рожь нельзя. Само собой, что попу за такую важную услугу полагается вознаграждение. Заломы же эти устраивали деревенские «ведуны», знахари, и тем нагоняли страх на темных крестьян.

Отчего гром гремит? Так это Илья Пророк, которого бог живым взял на небо, раскатывает там на колеснице. Тучи нагоняет дьявол.

Нет дождя? Бога прогневили.

И так далее и тому подобное. Какую чепуху ни услышит темный неграмотный крестьянин, принимает за чистую монету.

Алексей Осипович тут же объяснял физическую сущность явлений природы. Крестьяне слушали с большим вниманием. Вид у них при этом был оторопелый.

Между тем разговор перекидывался на житье-бытье… Живем впроголодь, жаловались мужики, хлеба редко у кого до рождества хватает, приходится занимать у помещика или у деревенских богатеев. А уж потом за эту милость гнешь спину на барских полях. Да разве когда рассчитаешься! Так весь свой век и ходишь у барина в должниках.

Постоянной бедности сопутствовало горькое пьянство. Дурная слава была у придорожной деревни Жердево. В этой деревне был кабак и лавка, торгующая баранками да селедками. Редкий день в Жердеве обходился без зверской драки. Вываливались из кабака пьяные мужики. валтузили друг друга, катаясь в придорожной пыли.

А между тем в Жердеве было волостное управление. Но властям недосуг заниматься наведением порядка. Главная фигура в «волости» – писарь Трущенков. Он единственный грамотей в округе, в страхе перед ним пребывал даже сам волостной старшина – неграмотный кулак.

Трущенков – великий взяточник. Приближаясь к приземистому дому, в котором помещалось волостное управление, крестьянин-проситель держал за пазухой мзду. За составление прошения в зависимости от сложности дела следовало писарю полбутылки, курица или даже поросенок.

Грамотный человек в ту пору – большая редкость. Семена просвещения скупо были рассеяны по деревням и селам нашего Рославльского уезда. О такой жалкой, редкой всходами ниве в народе говорят: «Колос от колоса, не слыхать и голоса». Так оно и было.

Гимназия

Хорошо мне жилось у Смирновых. Все: и сам глава семьи Александр Иванович, и его жена – добрейшая Екатерина Федосеевна, и старшие сыновья Александра Ивановича – Миха ил и Николай, и дочери Анна и Мария – поощряли мои способности к рисованию и прочили мне дорогу художника. В разговорах в семейном кругу вспоминались то памятник царю Петру, то гениальное «Явление Мессии» Александра Иванова, то будто между прочим кто-нибудь говорил о том, что в Рославле родился скульптор Микешин, создавший памятники в Петербурге, Новгороде, Киеве и других городах.

Алексей Осипович частенько брал в руки гитару и, сам себе аккомпанируя, пел романсы Варламова и Гурилева. Мария Александровна проникновенно пела «Выхожу один я на дорогу». Услышав впервые ее пение, я тотчас узнал слова, написанные на перегородке нашей деревенской школы. Мне сказали, что автор этого замечательного поэтического создания Михаил Юрьевич Лермонтов. Для меня в этой волнующей душу песне впервые открылась связь поэзии с музыкой…

1. Сергей Конёнков в конце 1890-х годов.

Сергей Конёнков родился 10 июля 1874 г. Местом его рождения стала деревня Караковичи, что расположена в Смоленской губернии (сейчас это Смоленская область, Ельнинский район). Семья была достаточно зажиточной, хоть и являлась крестьянской. Мать Конёнкова умерла, когда мальчику было четыре года. После её смерти он рос в доме своего дяди, который достаточно рано заметил необычные способности племянника.

Осенью Смирновы решили везти Сашу в Рославль сдавать вступительные экзамены в гимназию. Снова пригласили к себе в имение дядьку Андрея и сообщили ему, что следует повезти на экзамен в Рославль и меня, как о том договаривались еще прошлой зимой. Андрей Терентьевич после долгих размышлений окончательно согласился на такое рискованное, неведомое в крестьянстве предприятие.

Всей семьей стали собирать меня в дорогу. Одежда моя была из рук вон плоха. Рубашка кое-как закрывала тело, штаны худые, на ногах старые башмаки. Подштопали, подлатали мою одежду. Вымыли, причесали меня самого. Усадили в телегу, в которую был впряжен старый и верный конь Пегарка – его привели на коненковский двор, еще когда моя мать выходила замуж.

…Гимназия в Рославле – большое двухэтажное здание – поразила меня своим внушительным видом. Не то, что наша деревенская школа! У дверей стояли важные швейцары. Они направили нас в класс, в котором должен был состояться экзамен. В коридорах шумела приехавшая на экзамены молодежь.

Нас экзаменовали по русскому, арифметике, географии. От волнения я свою фамилию написал с маленькой буквы. Спохватившись, переправил на большую. Экзаменатор – это был Василий Ильич Ласкин, – добродушно улыбнувшись, счел за ничто это и поставил хорошую оценку. Удовлетворили мои ответы и других экзаменаторов.

Меня приняли в первый класс. Сашу Смирнова тоже приняли. Саша и я рассказывали о нашем страхе на экзаменах. Передавали, как могли, что пережил каждый из нас.

Начали говорить о том, чтобы нас прилично одеть. Заказали в богатом магазине напротив нашей квартиры, у Якобсона, гимназические костюмы по 8 рублей. Дядя Андрей грустно смотрел на предстоящие расходы. Не знаю уж, как он рассчитался. Только за фуражку с вензелем «РПГ», помню, нужно было заплатить один рубль двадцать пять копеек.

Сашу определили на квартиру к священнику, преподавателю гимназии. А меня дядя Андрей повел на Рачевку, в бедный мещанский квартал, где снял мне за 7 рублей в месяц угол. Около окна поставили кровать и стол для занятий.

Дядя Андрей на прощанье приказал мне учиться получше и уехал. Я остался один в городе, который на первых порах показался мне большим и чужим…

С трепетом явился утром в гимназию. Швейцар показал, где раздеться. где снять калоши и повесить фуражку.

Нашел свой класс и сел за парту. Гимназисты-второгодники. знающие порядок и обстановку, обступили новичков.

– Первое правило у нас – не быть ябедником! – и тут же давали новичку в бок тумака.

Меня спросили, как зовут, и. подав листок бумаги и ручку, приказали писать под их диктовку: «Лей, лей, не жалей, клянусь, божусь, не рассержусь» – и вылили мне на голову стакан воды, повторяя уже слышанный завет: «Будешь ябедничать, получишь еще тумаков». Изрядно исколотив нас с Сашей, спросили:

– Ну как, поняли?

– Да, поняли, – ответили мы дружно, подчиняясь гимназическим законам товарищества.

Потом спрашивали:

– В бога веруешь?

Я по простоте душевной отвечал:

– Да, верую.

– Дурак, – хохотали гимназисты. – Бога нет, а если бывает гром и молния, так это электричество.

Они быстро обратили меня в свою веру. Я подчинился общему духу гимназии…

Чувство великой благодарности на всю жизнь сохранил я к нашему гимназическому учителю русского языка – Василию Ильичу Ласкину. Как много дал нам Василий Ильич в смысле развития понимания красоты и поэзии! Он распахнул перед нами двери в огромный прекрасный мир русской литературы, он открыл для нас образное богатство родного языка. Он читал нам избранные рассказы и отрывки из крупных произведений с неподдельным увлечением.

Когда Василий Ильич читал «Капитанскую дочку», «Очерки бурсы» Помяловского, «Три смерти» Толстого, лермонтовского «Героя нашего времени» или «Мертвые души» Гоголя, у многих из нас, учеников, в глазах стояли слезы. Поэтический перл Гоголя «Чуден Днепр» с тех пор для меня – непревзойденное творение гения человечества.

Василий Ильич приобщал гимназистов и к большой драматургии. Это он надоумил нас отправиться на концерт одного заезжего артиста, выступавшего в Летнем театре с чтением отрывков из драматических произведений Гоголя.

Сердце леденело от горечи, от обиды за человека, когда я слушал заключительный монолог Поприщина из «Записок сумасшедшего». Как я чувствовал боль несчастного Поприщина, как остро проникала мне в сознание глубокая мысль о несправедливости, царящей вокруг! Жалоба Поприщина вырастала во мне в стон всей русской земли:

– Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже! Что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду!.. За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного?.. Спасите меня! возьмите меня! Дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света!..

Потрясающий образ не оставлял меня. Он возрастал во мне, требовал выхода. Поприщин – ущербный, но такой близкий русский человек – требовал расплаты, взывал к мужеству.

…Второй год пребывания в Рославле ознаменовался переменой места жительства. Дядя Андрей устроил меня квартирантом в дом купцов Голиковых.

Дом Голиковых, как и весь уклад жизни этой крепкой патриархальной русской семьи, помню хорошо. Дом был сложен из громадных, толщиной в два обхвата, сосновых бревен. Если бы не фашистское нашествие, он простоял бы еще не одну сотню лет. Но в годы войны дом сгорел, в чем я убедился, побывав в Рославле. Этот, теперь уже несуществующий, дом вижу как наяву.

В доме Голиковых бывали знаменитые на всю Россию научной постановкой сельскохозяйственного производства помещики Энгельгардты. Не раз гостили Пржевальские. Я помню, с каким вниманием слушали хозяева дома рассказы великого путешественника. ученого с мировым именем, нашего земляка Николая Михайловича Пржевальского. Другом дома Голиковых был уже знакомый читателю Николай Александрович Полозов.

Всякий столичный гость или заезжий артист не минует дома Голиковых. Что поделаешь – привлекали людей голиковские вечера, про которые знали не только в Рославле и Смоленске, но и в Москве.

Рославль наш не обходили стороной и знаменитые артисты. Здесь бывал Леонид Витальевич Собинов. Он даже выбрал себе из Рославля невесту – одну из дочерей купца Мухина. При мне выступали на Бурцевой горе братья Дуровы, а Владимир Дуров – чему я свидетель – появился однажды на вечере у Голиковых.

Москва

И вот гимназия окончена. Надо сказать, меня не мучил вопрос, что делать дальше. Ко времени окончания гимназического курса созрело уже определенное желание добраться до Москвы и поступить здесь в Училище живописи, ваяния и зодчества.

Дома еще раз состоялся семейный совет. Дядя Андрей, посчитав наличный капитал и рассудив по поводу видов на урожай, сказал:

– Ежели господь пошлет хороший урожай овса и льна, быть по-твоему. Соберусь с силами, дам 50 рублей, и поезжай с богом. Учись, работай! Может, и выйдет из тебя человек. Только не пеняй, если ничего больше посылать не буду. Пора тебе на свои ноги становиться.

Мне в ту пору шел уже восемнадцатый год. По крестьянским понятиям – вполне самостоятельный мужик.

Все лето я работал не покладая рук в хозяйстве и на полях, не забывал и о предстоящих экзаменах. Урожай задался такой, лучше какого и желать было нельзя, и осенью дядя Андрей дал мне обещанные 50 рублей.

Меня собрали, как могли. Дали белье, новую куртку и брюки, снабдили сапогами с длинными голенищами. По обыкновению перед отъездом все на минутку присели, а потом, прощаясь, я расцеловал троекратно каждого, и мы с дядей Андреем пустились в путь. Он решил проводить меня до Смоленска.

Из Рославля ехали поездом. Часов в двенадцать дня добрались до Смоленска. Впервые я увидел такой большой и красивый город. Смоленск, расположенный на горах, от вокзала, стоявшего на низком левом берегу Днепра, открывался взгляду весь.

Величественная крепостная стена пролегала по горам, окружая город. В центре высился великолепный храм. Мы зашли туда и были поражены величавостью сводов, богатством живописной росписи, пышностью гигантского иконостаса.

Нам сказали, что даже Наполеон в двенадцатом году, войдя в храм, снял свою треуголку. Его поразило величие архитектуры и красота внутреннего убранства собора.

Затем отправились посмотреть памятник композитору Глинке. Дяде и мне очень понравилась фигура из бронзы, сделанная академиком фон Боком. Тут Андрею Терентьевичу стало понятней, в чем смысл моей будущей профессии. Он вслух одобрил мое стремление научиться делать такие прекрасные фигуры.

Налюбовавшись городом, мы отправились на Подол и на базаре у моста через чудный Днепр сытно пообедали.

Время подходило к пяти часам вечера. Нужно было покупать билет на Москву. Подошли к кассе. И тут со стороны приблизился к нам кондуктор в железнодорожной форме и спросил:

– Вероятно, вы нуждаетесь в билете на Москву? Билет третьего класса стоит пять рублей сорок копеек. У меня есть билет во второй класс. Я его уступлю за ту же цену, за пять сорок.

– Не будет ли какого обмана? – усомнился дядя Андрей.

– Нет, как может быть! Я сам еду в Москву, веду поезд и присмотрю за молодым человеком. А вы, – обратился кондуктор к дяде Андрею, – сами можете убедиться, что место в вагоне свободно.

Дядя Андрей, конечно, не преминул зайти в вагон и, увидев, что кондуктор не обманывает нас, вручил деньги.

Поезд тронулся. Оставшись один, я заволновался: как бы меня в первый же момент пребывания в столичном городе не обошли московские жулики, о которых я наслышался в деревне. Ехал и инстинктивно ощупывал место, где были зашиты пятьдесят рублей.

В купе второго класса я восседал один. Верный слову, кондуктор меня навещал. Мы проезжали станцию за станцией. Как только стемнело, лег спать и на мягком диване второго класса, надо сказать, прекрасно выспался. На станции Одинцово в купе вошел дородный шумный мужчина, с виду купец. У открытого окна стояли рабочие-кирпичники и хитроватого обличья подрядчик. Торгуясь, они договаривались об оплате.

Купец спросил меня:

– Куда и по какой надобности направляетесь, молодой человек?

– Еду в Москву, чтобы держать экзамен в училище живописи, – ответил я.

– Значит, хотите бобра подстрелить!

Купец, очевидно, судил обо всем коммерчески. Шутка его меня покоробила.

Поезд стал переходить большую реку, купец сказал мне, что это Москва-река. И вот открылся вид на Москву. Заблестел величественный купол храма Христа Спасителя. Мы въехали в Москву. Вокзал, к которому подошел поезд, тогда назывался Смоленским (ныне Белорусский). Я спросил у купца, сколько будет стоить извозчик до Большого Колосова переулка на Цветном бульваре. Купец сказал, чтобы я не платил больше двадцати копеек. Мы простились, и действительно, я сторговался с извозчиком за двадцать копеек…

Москва поразила меня величиной, веселостью и множеством извозчиков. Только я сел в пролетку, как внимание мое привлекли большие монументальные ворота, открывавшие прямую и широкую улицу.

– Трухмальные ворота… А улица эта – Тверская-Ямская. Про нее даже в песне поется: «Вдоль по Питерской, по Тверской-Ямской едет мой милой с колокольчиком», – не дожидаясь вопросов пораженного провинциала, заговорил словоохотливый извозчик.

Въезд в Москву, увенчанный величественной аркой Триумфальных ворот, вызвал радостное волнение в душе. Чувство гордости за матушку Москву возбуждали бронзовые скульптуры и барельефы, изображавшие победоносные сражения русских сил с армией Наполеона. Да и весь этот прекрасный памятник победы народа в войне 1812 года настраивал на высокий лад. Мы катили по Тверской-Ямской, и я все не мог оторвать взгляда от Триумфальных ворот.

С Тверской свернули на Садовую-Триумфальную, где увидели конку – предвестницу московского трамвая. Две замученные лошаденки тащили по рельсам вагончик, переполненный людьми. А вот и Цветной бульвар. Здесь у цирка Соломонского свернули в искомый Большой Колосов переулок и остановились у ворот дома, обозначенного на конверте рекомендательного письма, врученного мне при отъезде в Москву Александрой Андреевной Раздорской. В Большом Колосовом переулке жил ее дядя Спиридон Иванович Ловков. В воротах. по обыкновению, калитка, тут же звонок. Звоню. Открывает дворник и подтверждает, что Ловковы живут здесь.

Семью Ловковых – Спиридона Ивановича, его жену Марфу Захаровну и сына Васю – застаю за питьем кофе. Все тут же встали, встречая гостя. Я представился и вручил письмо. Меня усадили за стол, кормили и поили. Марфа Захаровна ухаживала за мной. как за родным сыном. Помогла снять сапоги с высокими голенищами.

Московское гостеприимство Ловковых памятно мне по сей день. Ласково, радушно встретили меня Ловковы – люди малого достатка, но большой души. И хотя жили они в подвальном этаже, в двух тесноватых комнатах, я чувствовал себя у них превосходно.

В прошлом Спиридон Иванович Ловков был крепостным графа Паскевича, того самого, который проводил шоссейную дорогу от Москвы до Варшавы.

Ловков, не надеясь на благодеяние сверху, копил деньги, чтобы выкупиться из крепостной зависимости. То же намеревался сделать повар графа. Паны, окружавшие Паскевича, прознав о мечтах дворовых, смущали каждого в отдельности:

– Трудно, очень трудно выкупиться. Да и жить без пана трудно… – запевали графские прихлебатели, а дворецкий – разорившийся помещик – всякий раз кончал разговор окриком: «Ведь пропадешь без пана, хам».

И все же Ловков однажды утром стоял в приемной графа.

– Ваше превосходительство, позвольте выкупиться.

– Одумайся, Ловков.

– Много думал, ваше превосходительство.

– Еще подумай… Приди завтра.

На следующий день Ловков и графский повар принесли по сорок рублей и с тем вышли на волю. Граф тогда же нанял Ловкова в кучера, положил восемь рублей в месяц. Сообразительный кучер быстро изучил привычки хозяев: граф любил езду тихую, графиня, напротив, быструю. Так и правил, за что вскоре получил одобрение: «Фурман бардзо добжий».

Ловков стал моим другом. Я вырубил из мрамора портрет Ловкова, ему в подарок. Портрет до последнего времени принадлежал его родственникам.

Но вернусь к последовательному изложению событий.

Когда домашняя забота Ловковых сняла с моих плеч дорожную усталость и окончились расспросы про деревенскую жизнь, Спиридон Иванович попросил Васю показать мне Москву и, конечно, помочь найти училище живописи и ваяния.

Училище мы нашли без всякого труда – оно помещалось на Мясницкой напротив Главного почтамта. Зашли в канцелярию, где смотритель Мжедлов сообщил, что экзамены начнутся через два дня и что на экзамен следует приходить с бумагой и папкой для рисования.

С Мясницкой по Сретенскому и Рождественскому бульварам мы с Васей Ловковым попали на Трубную площадь. Здесь ни проехать, ни пройти. Вся площадь запружена народом. Идет торг. Продают и меняют голубей, певчих птиц – чижей, перепелок, канареек, щеглов, синиц. Ни ларьков, ни палаток нет. Торговцы держат свой товар в клетках. Тут не только птицы, но и щенки, кошки, морские свинки. Мальчишки-голубятники, кажется, вот-вот взлетят: за пазухой, в карманах, в руках у них пернатые, готовые в любой момент взвиться в белесую синеву сентябрьского неба. Здесь же продают породистых собак и охотничьи принадлежности. Продавцы птиц, завлекая покупателей, звонко выкрикивают рифмованные куплеты. Шум и гам рынка слышен у Петровских и Сретенских ворот, у цирка Соломонского и на Неглинной, куда направились мы, выбравшись из людской толчеи на Трубной.

По Неглинной выходим к красивой Театральной площади с Большим оперным, Малым драматическим и еще водевильным Прянишниковым театрами, а оттуда, взглянув на величественный архитектурный ансамбль университетских зданий, попадаем на Красную площадь.

Торжественная, славная минута для каждого, кто впервые обводит взглядом Никольскую и Спасскую башни Кремля, чудо зодческого искусства – храм Василия Блаженного, памятник Минину и Пожарскому (он стоял тогда в центре площади), Лобное место.

Сняв шляпы, вошли в Спасские ворота. Вспомнили строгие строки стиха Федора Глинки:

Кто Царь-колокол подымет,

Кто Царь-пушку повернет?

Шляпы, кто, гордец, не снимет

У святых в Кремле ворот?!

С робостью и восторгом приблизились к колокольне Ивана Великого, которая над всей Москвой взметнулась в высоту поднебесную. У подножия ее стоит на земле Царь-колокол, а немного поодаль – Царь-пушка. Вокруг Ивана Великого ходит народ, дивясь чудесам.

Мы решили подняться на вершину главной в России колокольни. Посредине подъема – звонница, где висит действующий колокол весом в шесть тысяч пудов. Когда звонят сорок сороков, этот колокол-гигант «держит», ведет весь музыкальный ансамбль.

По узкой каменной лестнице мы поднялись на самый верх. Нам открылся величественный, грандиозный вид. Москва предстала взору со всеми улицами, площадями и далекими окрестностями. Виден был даже храм Вознесения в Коломенском. Драгоценным каменным ожерельем смотрелись поставленные по берегам Москвы-реки крепости – монастыри Донской, Новоспасский. А прямо под нами простор кремлевской Ивановской площади, которую образуют немые свидетели всей русской истории – Благовещенский, Архангельский, Успенский соборы, Теремной дворец, а вот и Красное крыльцо, откуда выходили цари.

Кремль. Он велик и прекрасен. Чувство восторга не оставляло меня, пока мы не вышли через Боровицкие ворота в Александровский сад, где растворились среди прогуливающейся публики.

У Васи Ловкова был приятель Миша. Они наперебой рассказывали мне о картинах художников в Румянцевском музее и Третьяковской галерее и о том впечатлении, которое произвела на публику и художников картина Репина «Запорожцы» на передвижной выставке. «Картина эта написана кистью шириною чуть ли не в лопату», – уверяли они меня, при этом показывали ладонь с пальцами, говоря: «Вот такой!» Я поражался и думал: как можно писать такими кистями! Я знал только тонкие кисти иконописцев и сам раскрашивал акварелью только таковыми, которые назывались хорьковыми. Поразило меня также и выражение «писать картину», так как до сих пор я знал, что картина раскрашивается по сделанному карандашом или углем контуру, или, как богомазы говорили, малюется.

Мои новые приятели очень интересовались искусством и торопили меня поскорее пойти в галереи, особенно в Третьяковскую. В первое же воскресенье мы втроем отправились в эту галерею. Когда мы вошли туда, я был совершенно потрясен таким громадным собранием художественных произведений. Их было такое множество, что я совсем растерялся и не знал, откуда и как начать смотреть. Заметив мою растерянность, мои юные друзья повели меня прямо туда, где, по их мнению, было самое замечательное. Они привели меня к картине, которая меня сразу ошеломила. Я увидел лежащего человека со страдальческой блаженной улыбкой. Из виска его лилась кровь, а над ним, как кошка с вытаращенными глазами, другое испуганное лицо с безумным выражением. То был отец, убивший своего сына. Передо мною была картина Репина «Иван Грозный». Я был страшно напуган этой картиной и хотел бежать. Но, повернувшись, я увидел на стене изображение женщины, как живой, спящей в кресле. Ее спокойная поза, розовое красивое лицо немного успокоили меня, но все же, крайне взволнованный и разбитый от впечатления, я вышел из комнаты. Запомнилась ограда перед картиной, как бы говорившая, что близко подходить воспрещается.

Мы прошли несколько залов, уже не осматривая картин. И вдруг я увидел толпу людей, напряженно глядевших на одну из картин. Я протолкался к картине и впился в нее глазами… В правом углу картины на снегу я увидел живого человека в веригах, босого, с подвязанным платком на голове и поднятыми кверху двумя перстами правой руки. В центре картины – вдохновенное, трепетное лицо женщины, поднявшей высоко правую руку с двумя пальцами. Мне показалось, что юродивый, сидящий на снегу, говорит: «Так, матушка, так…»

Я почувствовал глубокое сострадание к этой женщине в цепях и сочувствие к юродивому, терпеливо переносящему мороз. То же сострадание я увидел на лице странника, опершегося на посох, глубоким и вдумчивым взглядом смотрящего на женщину. Я был захвачен содержанием картины, наполнившей все кругом, и чувствовал самого себя как бы участвующим лицом этой картины. И вдруг мои глаза остановились на фигуре в меховой шубе и шапке… С ехидно хихикающим злорадным лицом он как бы говорил: «А, попалась, ворона, заковали и тебя. Так тебе и надо!»…И диссонансом звучал его голос, и казалось, что он один олицетворял всех, кто насмехался над людскими страданиями.

Я взглянул на моих друзей. Они в молчании сдерживали слезы. У меня тоже выступили слезы.

– Это «Боярыня Морозова» Сурикова, – объяснили мне мои спутники.

Это первое потрясающее впечатление от «Боярыни Морозовой» осталось у меня на всю жизнь. Мы не имели сил, чтобы смотреть на что-либо другое, и отправились домой. Дорогою я молчал и не мог высказать своих впечатлений. Их было слишком много, и разобраться в них не было сил.

В следующее воскресенье мы опять отправились в Третьяковскую галерею и прямо направились в зал, где висели картины Сурикова. Снова я был как зачарованный и с удвоенным вниманием рассматривал фигуры, лица и их выражения. Все полно гармонией и содержанием.

Мы подошли к картине «Меншиков в Березове». В бедной избе сидит царедворец, опальный, высланный в далекую Сибирь. С ним его две дочери и сын. В парчовых одеждах они жмутся от холода. Какое лицо у Меншикова, бывшего магната! Небритое, обросшее щетиной… Но какой взгляд властителя! Одна из дочерей читает большую книгу – вероятно, псалтырь.

– Этих двух молодых девушек-красавиц Суриков писал со своих дочерей, – объясняет мне Вася.

– Он держал их в строгости, и редко кто их видел, добавляет Миша.

Долго мы стояли около этой картины, не будучи в силах от нее оторваться, обвороженные глубиной мысли Меншикова и очарованием прелестных молодых девушек.

Мы подошли к картине «Стрельцы» и впились глазами в фигуру Петра, могучего царя, и в понурые фигуры стрельцов с черными бородами и недоумевающими, испуганными глазами. Они были на пороге смерти. За что? Как это могло случиться?

Как и в первый раз, я был подавлен силой впечатления, и думалось: какие мысли и волнения может вызвать картина! И кто этот замечательный художник Суриков, громадный и вдохновенный мыслитель? Художник… Так вот как он может волновать сердца, проводить своими картинами идеи, служить красоте и правде, искать истину и находить ее!

Сознание этого воодушевило меня. Ободренный этими мыслями, весело шагал я по улицам, возвращаясь из Третьяковской галереи домой.

Училище живописи и ваяния

В сопровождении Васи Ловкова каждое утро я направляюсь сдавать очередной экзамен. И наконец наступает день, когда любимец всего училища смотритель Александр Захарович Мжедлов объявляет список принятых. В числе первых я слышу свою фамилию. Меня так всего и встряхнуло: «Принят!» Из ста человек, подавших прошения, прошли двадцать восемь. Велика радость избранников. Мы шумно поздравляем друг друга и спешим по домам. Спиридон Иванович и Марфа Захаровна, поздравив меня, просят сейчас же написать письмо в деревню, чтобы поскорее передать Коненковым радостную весть.

Наступает первый день ученья. Запасшись бумагой, иду рисовать в оригинальный класс.

Оригинальным класс именуется по характеру учебной деятельности. Здесь, по идее, делают рисунки со скульптурных оригиналов. Но, конечно же, никаких оригиналов нам, ученикам, не выставляют, а рисуем мы с гипсовых слепков.

Учение в оригинальном классе продолжается недолго. Я даже не успеваю толком запомнить своих наставников.

Оригинальный класс благополучно окончен. И теперь надо делать выбор: живопись или скульптура? Мне почему-то пришлась по душе скульптура, хотя до того я увлекался и рисованием, и живописью. Отправился в скульптурную мастерскую. Открыл дверь и с трепетом подошел к профессору Сергею Ивановичу Иванову, показавшемуся мне очень строгим. Это был человек лет шестидесяти с лишним. Облик характерно профессорский: узенькая жидкая бородка, круглая лысина в венце седых волос, внимательные, умные глаза. Он повернулся и шагнул ко мне.

– Здравствуйте, Сергей Иванович! Я хочу поступить к вам на скульптурное отделение.

– Что ж, батенька, это хорошо, – баском отвечал профессор. – Выбирай себе модель для лепки. Вот, кстати, прекрасная голова Гомера. Вылепи-ка ее.

Я поклонился Сергею Ивановичу и сказал:

– Постараюсь вылепить. Она мне тоже очень нравится.

– Вот и хорошо, – подбодрил меня Сергей Иванович. – Даю вам на работу десять дней.

Я уложился в срок. Работал напряженно, с увлечением. И теперь с нетерпением ждал решения совета профессоров. За голову Гомера мне поставили первый номер – высшую оценку – и приняли в первый класс, называемый головным. До этого экзамена практика моя по скульптуре была весьма скромной. Как-то у себя в деревне вылепил я голову пастуха да еще лепил из глины ворон, которых сажал на изгородь в поле. А тут такой успех: первый номер, да и Сергей Иванович на другой день похвалил от себя и дал скопировать бюст Оленина. Работал я тоже усердно, хотя бюст Оленина нравился мне не так, как голова Гомера…

После рождественских каникул под руководством того же Сергея Ивановича Иванова приступил к занятиям в фигурном классе, где копировал античные статуи «Аполлона», «Боргесского бойца», «Спящего сатира», «Бельведерский торс».

Скульптурная мастерская находилась во дворе училища. Это было большое деревянное строение с верхне-боковым светом с северной стороны. Рядом пристройка – квартира профессора.

В ту пору в мастерской кроме меня работали трое – Анна Голубкина, Дмитрий Малашкин и Лидия Губина.

Голубкина занималась у Иванова второй год. В мастерской стояли ее работы, отлитые в гипсе. Они поразили меня своей значительностью и небывалой выразительностью лепки. Голубкина была известна всем в училище, и будущие живописцы и архитекторы приходили в скульптурную мастерскую любоваться бюстами ее работы.

У станка Голубкина была серьезна и строга. В окружении античных героев ее высокая стройная фигура в черном представлялась совсем неземной: будто мифическая древняя пророчица Сивилла поселилась в нашей мастерской.

Помню ее эскиз «Жатва». Фигура смерти с косой в руках и солдат, зажатый под мышкой у смерти, указывает костлявой старухе, где еще покосить. Естественно, что далеко не всегда Голубкина за свое новаторство получала поддержку и похвалу.

Работала Голубкина энергично, напористо. Смотрела на натуру по-особому: проникая как бы внутрь натуры и находя в ней что-то особенное. Лепить бралась не всякую модель, а только ту, которая чем-либо привлекала ее. Вместе с нами, ее товарищами по учебе, даровитостью Голубкиной восхищался и Сергей Иванович…

2. С.Т. Конёнков, фото 1910-1920-х годов.

Роден был кумиром Конёнкова, который нередко выполнял свои скульптуры в духе роденовских произведений, что не всегда устраивало публику и деятелей искусства. Избыток экспрессии, модернистский подход к изображениям, отступление от классических пропорций – всё это приводило к неоднозначной оценке работ Конёнкова. Тем не менее, он стал одним из самых популярных российских скульпторов, а его мастерская сделалась местом встреч творческой богемы.

При училищной раздевалке в маленькой прокуренной комнате помещался буфет, в котором продавались чай и бутерброды. Перед занятиями и в перемену студенты, сбившись в тесный кружок вокруг стола с чайными стаканами, пели:

Из страны – страны далекой,

С Волги-матушки широкой.

Ради славы и труда

Собралися мы сюда.

Пьем напиток мы чудесный

Все стаканом полновесным,

Первый тост за наш народ,

За святой девиз: «Вперед!»

Руководил хором Леопольд Сулержицкий – энергичный, обаятельный студент, всеобщий любимец, признанный силач, талантливый хормейстер.

Сулержицкий был властителем наших душ. Он вырос на Украине, и вследствие этого в большом почете у нас в училище были украинские песни о воле, о казачьей доблести.

Ой, закувала та сиза зозуля

Ранним-рано на зори.

Ой, заплакылы хлопцы-молодцы

На чужбыне, в тюрьме.

Вони плакалы, гирко рыдали,

Свою долю воны выклыкали,

Гей, повий, повий, буйный ветер,

Гей, вынисе нас из неволи.

От этих призывных могучих слов о буйном ветре директору училища князю Львову делалось боязно, а веселая залихватская «Засвистали козаченки в поход с полуночи» и вовсе бросала нашего аристократа в дрожь, и он стал придумывать, как ему изгнать из стен казенного учебного заведения песни вольности. И вот за подписью директора появилось распоряжение о том, чтобы не пускать студентов в здание училища раньше девяти часов утра. Это объяснялось тем, что, дескать, шум и песни не дают отдыхать преподавателям, квартировавшим в здании. Распоряжение это тотчас было сорвано, но тем не менее поутру двери оказались запертыми, и в зимнюю пору мы, бывало, вконец продрогнем, ожидаючи, пока швейцар без пяти минут девять не откроет дверей. В ответ на эту меру притеснения на месячных экзаменах стали появляться карикатуры. Вот сюжет одной из них.

Толпа учеников перед закрытыми дверями. на улице трескучий мороз. А вот и его жертвы – студенты. Кто отморозил ухо, кто нос. кто руку. а некоторые совсем окачурились и, задрав ноги, валяются на снегу.

Карикатуры пользовались огромным успехом. Преподаватели училища нам сочувствовали, а те из публики, кто видел эти карикатуры или слышал о них, громко возмущались безжалостными мерами директора. Обеспокоенный князь Львов – важного вида лысоватый атлет – стал частенько захаживать в чайную комнату и заискивающе заговаривать с учениками, но те открыто презирали его лицемерие.

Известному училищному карикатуристу Михайлову-Самарскому князь Львов будто бы из чистой любезности ставил вопрос:

– Почему это. батенька, вы все больше рисуете зверей?

– Приходится, Алексей Евгеньевич, рисовать зверей, – отмахивался от директора, как от назойливой мухи, студент.

– Каких же, например? – не унимался директор.

– Да разных. Например, львов, – саркастически заявлял Михайлов.

– Надо бы вести себя поделикатней, – сдерживая гнев, резюмировал князь Львов.

– Буду стараться… по возможности, – не сморгнув, отчеканивал Михайлов.

Вскоре князь Львов, пользуясь своей властью, написал приказ об исключении из классов за непосещение занятий Леопольда Сулержицкого.

Каждый из нас, для того чтобы заработать на хлеб насущный, случалось, исчезал на какое-то время и вдали от строгого взгляда училищного начальства брался за любую работу, лишь бы обеспечить себе возможность учиться дальше. Обычно на это в училище закрывали глаза.

Мы шумно протестовали против исключения Сулержицкого. Ученики живописных классов писали его портреты и выставляли их на ученических выставках. Помню один такой портрет – Леопольд Антонович с тетрадкой в руках. Портрет всем нравился, глядя на него, мы остро испытывали нехватку талантливого вожака и гнев против князя Львова, позволившего себе такую несправедливость. (Впоследствии Сулержицкий близко сошелся с Л. Н. Толстым и по его поручению осуществил переселение нескольких тысяч духоборцев в США и Канаду. Через Толстого Сулержицкий подружился с Горьким и Художественным театром, где Леопольд Антонович долгие годы был режиссером, сподвижником Станиславского.)

…За два года я окончил скульптурное отделение. Средств не было никаких. Однажды целых двадцать дней пришлось жить на рубль четыре копейки, и наконец дошло до того, что решился я написать домой и просить хотя бы маленькой поддержки. Дядька Андрей отозвался, прислал денег, но не преминул попрекнуть купленными мной по рублю за штуку небольшими копиями с известных «Коровы с теленком» и «Собаки» Константина Менье, которые я привез с собой в Караковичи во время летних каникул.

«Посылаю тебе 15 рублей, понапрасну их не трать – телят и собачек не покупай», – писал он мне.

Добыть кусок хлеба молодому человеку, не имевшему в Москве даже знакомых, было, конечно, не просто. Но находились добрые люди и из товарищей, и из преподавателей: они устраивали мне кое-какие мелкие заказы. Постепенно я перезнакомился с московскими подрядчиками и стал «своим человеком» у хозяев мастерской орнаментальных украшений у Смоленского вокзала. Однажды получил заказ: вылепить кариатиды для фасада дома чаеторговца Перлова на Мещанской улице. Работа принесла целую сотню рублей. Я отделил из них 35 и купил на них швейную машину «Зингер», которую привез летом в деревню. Само собой разумеется, это произвело впечатление. Никто из домашних уж больше не сомневался, что из меня выйдет толк.

За границей

Весной 1896 года мне сообщили приятную новость: совет училища решил послать меня и Константина Клодта за границу. Цель поездки – ознакомление с художественной жизнью, музеями и памятниками Европы. Средства на это путешествие составили проценты с капитала, пожертвованного П. М. Третьяковым, специально предназначенные на посылку лучших за пятилетие учеников в Европу.

Путь наш пролегал через Смоленск, Варшаву и Берлин. В Берлине, как о том было условлено в Москве, мы встретились с профессором живописи Николаем Алексеевичем Касаткиным, давшим русскому искусству незабвенные образы рабочихшахтеров. Он намеревался вместе с нами побывать в Париже. И вот мы втроем идем по Унтер ден Линден. Поразительная чистота и порядок. А буравящие взгляды лощеных, ражих полицейских действуют на нас так, что вскоре нам становится страшно ходить по этому бюргерски солидному городу. Касаткин поминутно нас успокаивает: «Вот приедем в Париж – будет что посмотреть». Так и остался Берлин в нашей памяти чересчур солидным, холодным, нелюдимым городом.

Побывали мы и в Дрездене. С трепетом смотрел я на «Мадонну» Рафаэля. Она на всю жизнь осталась в памяти, затмив все другое прекрасное, увиденное в Дрезденской галерее.

Вновь встречаемся с Касаткиным. Теперь уже в Париже. Для того чтобы наметить маршруты экскурсии, отправились в кафе Тракедеро. Сидим, разговариваем, пьем прохладительные напитки, любуемся Сеной и Эйфелевой башней. К столу подают зрительные трубки. Мы с Клодтом, не задумываясь, берем их и начинаем оглядывать окрестности.

– Сейчас вам покажут, что значит хватать что ни попадя, – ворчит профессор-эконом. При расчете оказывается, что эта услуга входит в стоимость меню. Два русских студента и наставник-профессор хохочут на все «Тракедеро». Студенты подкалывают профессора:

– Николай Алексеевич, в зрительные трубки нам удалось разглядеть на самой вершине Эйфелевой башни какой-то загадочный аппарат. Не отправиться ли нам туда?

– Ну что же, рискнем…

Эйфелева башня. Громада. До середины поднимаемся втроем. Здесь Касаткин вышел. Мы с Клодтом, хотя и трусили, добрались до вершины. Там обнаружили почтового служащего и, не мешкая, отправили открытки: Клодт в Москву, родителям, я в Караковичи на имя дяди Андрея.

Лето было в разгаре. Париж отмечал день штурма Бастилии. Всюду шествия, восторженное пение. Летом 1896 года в Париже я впервые услышал «Марсельезу». Марш революционного народа пел народ.

В Лувре, куда мы ходили несколько дней кряду, Касаткин был нашим гидом. По богатству коллекции Лувр – несравненный музей. А какие божественные мраморы украшают Лувр!

«Ника Самофракийская» – крылатая Ника; «Восставший раб», «Умирающий раб» Микеланджело.

Полтора месяца прожили мы в Париже. Побывали и в Люксембургском музее, видели выставки современного искусства, где меня особо заинтересовали скульптуры Огюста Родена, исходили пешком весь Париж, с восторгом постигали гармонические ансамбли Елисейских полей, площади Согласия, Версаля, отдали дань восхищения пламенным скульптурам Рюда, установленным на фронтоне Триумфальной арки.

Счастливое время, незабываемая пора…

Люцерн, где мы остановились по пути в Италию, – в ту пору тихий курортный городок. Он аккуратненько встал на берегу горного Фирвальдштетского озера. Здесь мы отдыхали от шумного Парижа, совершая прогулки от отеля к фермерским домикам на склоне горы Пилатус, где нас угощали чудесным швейцарским молоком.

Наконец через перевал Сент-Готард мы попали в солнечную Италию.

Милан. Пораженные величием архитектуры Миланского собора, мы с Клодтом часами рассматриваем его изумительные каменные узоры.

Отправляемся в монастырь Санта Мария делла Грация, чтобы в трапезной палате монастыря доминиканцев увидеть

«Тайную вечерю» Леонардо да Винчи. Нам привелось видеть это гениальное творение великого Леонардо изрядно попорченным. Еще в начале века полотно повредили наполеоновские солдаты, бывшие на постое в доминиканском монастыре Марии Милостивой. «Тайная вечеря» оставила в моем сознании глубокий след. Необычайно выразительными показались мне фигуры и лица апостолов.

Прозорливая жертвенность Христа и личина почитания в позе, выражении лица Иуды вызвали чувство скорбное и величественное…

В Рим поезд прибыл на рассвете. В Москве нас снабдили рекомендательными письмами к русскому дьяку Флерову, постоянно жившему в Риме, в доме на пьяца дель Пополо. С вокзала отправились пешком. Издалека мы услышали, как на площади мерно шумят фонтаны. Мы уже знали о чудодейственной силе воды, бьющей из этих фонтанов. Чтобы еще раз попасть в Рим, приезжий должен окатить себя с головы до ног водой этих фонтанов. Момент был благоприятный: на площади в столь ранний час ни одной живой души. Мы, как только оказались на пьяца дель Пополо, тотчас приняли освежающий душ. И не зря: для меня это была первая, но не последняя встреча с Римом.

Наконец настал час, когда, не опасаясь разбудить хозяев, можно было позвонить в дом. Флеров – представительный добродушный барин, познакомив нас со своими домашними, тут же взялся устраивать нас. Он назвал жившего по соседству художника Гвиэтано Джойе, который к услугам приезжих держал пансион. Он привел нас туда и сдал с рук на руки Гвиэтано – человеку, вылепленному, казалось, из сердечного гостеприимства и радушия. Всего за четыре лиры в день нам полагались завтраки, обеды и ужины, залы для отдыха, любезное приглашение Гвиэтано работать в его мастерской (сам хозяин специализировался на «видах Рима», поставляя свою продукцию в магазины для иностранцев). Затем все это дополнили чудесные итальянские песни, которые с утра до ночи распевала дочь хозяина Анита, таким образом учившаяся музыке.

Не спрашивая нашего согласия, Гвиэтано стал нашим гидом. Перво-наперво пошли смотреть собор Петра и примыкающий к нему Ватикан. В соборе приковывала к себе внимание «Пиета» Микеланджело. Запомнилась бронзовая статуя Петра: правая ступня апостола истаяла от поцелуев молящихся.

Ватикан – громаднейший музей скульптуры и живописи. Целый месяц мы изучали эту уникальную коллекцию. Собственность Ватикана – беломраморный «Бельведерский торс» поразил меня пугающими возможностями человеческого гения. Это был безусловный шедевр мирового значения. Бесполезно пытаться передать в словах божественную красоту форм мраморного торса – это надо видеть. Счастлив художник, удостоившийся видеть творение высокой эллинской школы.

Восторг перед светлым миром рафаэлевских «Стансов» и восхищение грозной силой «Страшного суда» Микеланджело владели нами в залах папской резиденции. На другой день – встреча с «Моисеем». Микеланджело стал моим кумиром еще в Москве, а затем была поездка во Флоренцию.

«Давид» на площади под сенью собора. Это бурная сила в миг покоя. Двадцатичетырехлетний Микеланджело решил задачу, которая повергает в смущение самое смелое воображение. Задачу художественную, задачу инженерную. Он обязался перед цехом флорентийских купцов высечь статую высотою в пять с лишним метров из мраморного блока, попорченного за много лет до того одним незадачливым ваятелем. Имея уже обтесанный вчерне мрамор, Микеланджело сумел найти «Давиду» величественную свободную позу.

«Давид» изображен во весь рост. Он мужествен и грациозен. Совершенная красота соединилась в «Давиде» с разумной, справедливой, титанической силой. До Микеланджело в искусстве такого не встречалось.

На протяжении десятилетий жизни я не раз в мыслях воз вращался к этому титаническому образу. Меня поражало в нем то великолепие скульптурной формы, то умение так целостно видеть, то поразительная точность инженерного расчета. Наконец, как итог раздумий, явилась мысль о несравненном гуманистическом замысле гениального флорентийца.

Ведь это воплощенный в камне идеал человека! Идеал, не потерявший жизненности и в наши дни. Давид – пастух, сын народа. Он прекрасен. Он восстал против утеснителя народа – Голиафа. Он вечный защитник правды, справедливости.

Это создание словно указало путь самому Микеланджело. Подобно своему герою, скульптор несколько лет спустя показал себя боевым республиканцем. Микеланджело отдал свои силы и талант защите Флоренции, сделав неприступными бастионы города.

Гений Буонаротти (он был и замечательным военным инженером) обеспечил хитроумную и прочную оборону республиканской Флоренции, но предательство свело на нет его усилия: 12 августа 1530 года Флоренция пала.

Затравленный, пораженный в самое сердце Микеланджело вскоре снова принимается за работу, теперь во славу тех, против кого сражался: он принужден создавать гробницу семейства Медичи.

«Не статую Медичи изваял он, – пишет Ромен Роллан, а свое отчаяние!». Скорбь по утерянной свободе, ненависть к насилию и предательству заключил Микеланджело в фигурах этой мраморной гробницы.

Титаны Возрождения! Эти слова выражают не только громадность содеянного Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рафаэлем. В них – признание и революционной сущности их трудов.

Талант Микеланджело был подобен вырвавшемуся на свободу сказочному джинну. Не было силы, способной унять, ввести в желаемое русло этот неукротимый темперамент, этот всеобъемлющий гений.

Владыки католического мира – папы не смели вмешиваться и поправлять Микеланджело, когда он по-своему толковал священное писание. Известен такой факт. Церемониймейстер, сопровождавший папу Павла III при осмотре наполовину написанного «Страшного суда», заметил вслух, что такое произведение было бы более уместно в трактире, чем в папской капелле. Едва папа со свитой удалился, как Микеланджело по памяти написал портрет мессера Бьяджо – церемониймейстера – и поместил его в аду в образе Миноса. Грудь его обвил змеиный хвост. В ответ на настойчивые жалобы Бьяджо папа сказал: «Вы знаете, мессер Бьяджо, что я получил от бога полноту власти на небе и на земле; но в аду я не имею никакой силы, поэтому так уж и оставайтесь».

«Самсон, разрывающий узы»

…В 1899 году дорога жизни привела меня в Петербург, в Академию художеств. В год моего поступления в Академию живопись там вели И. Е. Репин, А. И. Куинджи, П. О. Ковалевский. Что касается скульптурного отделения. то очень скоро мне пришлось убедиться в том, что здесь властвует школа безжизненного натурализма.

Подчиниться петербургской «школе» я не мог. В системе преподавания, которая принуждала учеников следовать за профессорским пониманием античных образцов, было много лжи и фальши, прикрытой внешним пристрастием к античности. Маститые академисты охраняли не дух античности. а только ее «букву». Успехом пользовались ученики. которые больше копировали и комбинировали, чем творили. Но, став рабами мертвящей системы, они были не способны уже проявить в полную силу свои творческие возможности.

С первых же дней пребывания в Академии художеств я, не переставая, думал о Самсоне. Теперь созрело решение вылепить статую Самсона на конкурс по соисканию трехгодичной командировки за границу.

С юношеских лет меня увлекла солнечная легенда о благородном титане. Самсон верно служил своему народу, спасая его от рабства филистимлян. Он всякий раз побивал врагов своего народа, и тогда угнетатели решили расправиться с ним. Они подкупили коварную Далилу, поручив ей выведать тайну силы Самсона. Доверчивый титан открыл ей свое сердце, и Далила, опьянив народного богатыря, остригла его семь кос. В них была его сила. Филистимляне выкололи Самсону глаза и сковали его медными цепями. Но у Самсона снова отросли волосы, и он обрушил на угнетателей колонны и стены храма, в котором они глумились над ним.

Итак, решено. Тема конкурсной статуи – «Самсон, разрывающий узы». Самсон как символ русского народа. «Придавленный к земле тяжелым и грубым механизмом бездарно устроенной государственной машины, русский народ – скованный и ослепленный Самсон – воистину великий страдалец!» – писал впоследствии Максим Горький в своих «Заметках о мещанстве».

Да, так оно и было. Но мне хотелось отразить в этой статуе настроение окружающей меня жизни. Я видел, что конец на родному долготерпению близок, что колосс-народ не в силах больше выносить сковывающих его цепей. Вот-вот и он сделает нечеловеческое усилие, чтобы разорвать крепкие. веками связывавшие его путы. Да. Сделает, но разорвет ли? И я чувствовал, я предугадывал, что это произойдет не сразу. Нелегок путь к свободе. С кровью врежутся крепкие путы в тело разрывающего узы Самсона. Но придет время, и измученный титан вздохнет. Он снова соберется с силами, сделает новое, еще большее усилие и разорвет узы рабства. Да. Разорвет, потрясая колонны храма, разрушит его…

Уединившись в мастерской для дипломников. принялся за эскизные разработки.

Один из эскизов представлял Самсона с волосами, заплетенными в косы. Семь кос с змеиными головами на концах впивались в ремни, связывающие колосса. и. стараясь перегрызть их, помогали ему освободиться. Но косы-змеи отвлекали внимание от главного, а оно заключалось в том, чтобы показать великое напряжение могучих мышц титана. Не удовлетворил меня и вариант с сидящим Самсоном. Наконец я нашел, что искал. Мой Самсон должен представлять собой гиганта с небывало могучими и до крайности напряженными мышцами. Гигант сделал нечеловеческое усилие, ремни глубоко врезались в тело, но ни один из них не подался ни на волос. Недаром голова Самсона острижена Далилой и «дух божий отступился от него».

…Увлеченность статуей не мешала мне, однако, жадно воспринимать бурные события тех дней.

Художественная молодежь жаждала реформы Академии. Нас успокаивали туманными обещаниями о том, что и нашему учебному заведению будет дана какая-то «автономия». Нас увещевали, предлагали вести себя «тихо и смирно», все время прельщая этой пресловутой «автономией». Но мы, молодые художники, не были изолированы от борьбы, которая разгоралась тогда на рабочих окраинах Петербурга. Многих из нас волновали социалистические идеи. Студенты читали нелегальную литературу, старались на деле постичь только что услышанное или прочитанное, осмысливали неведомое доселе понятие – «рабочий класс». Помню наши походы для знакомства на Путиловский и Обуховский заводы. Помню, как поразила меня своим размахом большая дружная работа в огромном пролете сборочного цеха. Я подумал тогда: «Да, эти люди могут горы свернуть».

А вскоре мне довелось участвовать в политической демонстрации на Невском проспекте. Было это ранней весной 1901 года. Рабочие и студенты вышли на Невский. Свежий ветер полощет над головами красное знамя, которое одним своим видом будоражит решительно всех.

Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног!

Нам не нужно златого кумира,

Ненавистен нам царский чертог.

Растет, полнится демонстрация, крепнет революционный гимн! Но вот зацокали подковами казачьи кони, взвились над головами демонстрантов нагайки. Жандармы врезались в шествие. Топот кованых лошадей заглушил песню. Меня оттеснили к тротуару. Вокруг меня окровавленные люди падали на мостовую. Демонстрация растекалась по близлежащим переулкам.

Выбравшись с Невского, я отправился на Васильевский остров к Колпинским – рассказать об увиденном и пережитом во время столкновения с жандармами и полицейскими.

На квартире Александра Егоровича Колпинского собралась революционно настроенная молодежь – студенты, курсистки, типографские рабочие. Сюда, случалось, заглядывал Алексей Максимович Горький. Здесь, в квартире Колпинского. я впервые услышал призывные слова Горького: «Пусть сильнее грянет буря!»

Хозяин квартиры – инженер Кплпинский заведовал делами в петербургской конторе книжного издательства Поповой. Кажется, называлось оно «Знание». Колпинский выпускал первые сборники рассказов молодого Максима Горького.

Едва я переступил порог, меня попросили «рассказать все, что довелось увидеть на Невском». Во время моего рассказа появился Горький. Он был в длинной черной рубахе. подпоясанной шнурком. Вошел как-то незаметно, чуть сутулясь. Присел на краешек стула и внимательно слушал. Потом осторожно поднялся и, стараясь не нарушить беседы, исчез в кабинете хозяина дома.

Не один я тогда пришел на квартиру Колпинских. И все мы глубоко сознавали: события на Невском – это только предвестие грядущей бури. Начало века сулило великие революционные потрясения.

Поздно ночью, поодиночке, чтобы не навлечь подозрения дворников, покидали мы квартиру Колпинских.

События обостряли смысл моей работы над «Самсоном, разрывающим узы». На моих глазах конные и пешие блюстители самодержавия издевались над народом так же, как филистимляне над Самсоном. В ту ночь я думал об узниках Петропавловской крепости. где в заточении в темных одиночках страдали отважные борцы за свободу. Сердце мое полнилось гневом.

В академической мастерской я продолжал работать с огромным вдохновением и азартом. Я стремился наполнить скульптуру-символ духом современной борьбы.

В это время из Парижа от Родена вернулся Леонид Шервуд, мой старший товарищ. Он пришел в мою мастерскую. Мы долго говорили об искусстве. Говорили о сущности формы, ее выражении и о многом другом, что бывает трудно выразить словами, а понимается и чувствуется образно. Он одобрил мой замысел. Для меня это было большой поддержкой.

«Самсона» я видел в смелой гиперболизации образа. Высота статуи – четыре с половиной аршина – потребовала сооружения лесов. Стоя наверху, увлекшись лепкой головы, я оступился, упал и сломал правую руку.

Потерять правую руку в разгар работы! Невыносимо обидно. Вне себя от огорчения я направился к своему приятелю доктору Исаченко в Мариинскую больницу. Доктор осмотрел руку, исследовал ее рентгеновскими лучами и определил опасный перелом обеих костей предплечья у запястно-лучевого сочленения.

Исаченко стал успокаивать меня, обещая, что через два месяца рука заживет, и тут же заковал ее в гипс.

Легко ему говорить о двух месяцах! Для меня через два месяца кончалось конкурсное время. Что же делать? Выход был один – лепить левой рукой. Работал я исступленно и в полтора месяца закончил статую.

Когда «Самсона» установили в Малом зале Академии, статую впервые увидел Репин.

Репину статуя понравилась.

– Какая мощь! Какая сила! – восторгался он.

Вскоре начался художественный совет, который длился два дня. Вокруг моей работы разгорелись ожесточенные споры.

Приверженцы академизма встретили мою работу «в штыки». Ее называли «насмешкой над Академией», а меня «беспокойным москвичом». Некоторые, распалясь, повторяли придуманный когда-то перл красноречия: «Академия пригрела на своей груди змею».

Академистов смущало, что я нарушил обычные пропорции. Они «вершками» измеряли мою работу, не вникая в ее смысл. Я неплохо знал анатомию и в тех случаях, когда «нарушал» ее, делал это сознательно, по праву творца на художественную гиперболу.

Один из активных критиков «Самсона», профессор Залиман, хвастал тем, что он хорошо знает анатомию, что он лично препарировал трупы. При встрече я не преминул сказать ему, что тоже знаю анатомию – два года я усердно работал в анатомическом музее Московского университета, и мои слепки служили образцами для всех обучающихся в Училище живописи, ваяния и зодчества. Когда я работал над «Самсоном», то сознавал, сколь полезными оказались упорные занятия в анатомическом музее.

Яростная защита моей дипломной работы Репиным определила решение совета в мою пользу… большинством в один голос. Мне дали звание свободного художника.

Помню, в день решения художественного совета меня разыскал Архип Иванович Куинджи.

– Ваша статуя производит большое впечатление. Я крайне огорчен тем, что совет не присудил вам заграничной командировки, – Архип Иванович немного помолчал, как бы собираясь с духом, и горячо предложил: – Возьмите у меня деньги на поездку. Это меня не обременит.

Я был до глубины души тронут заботливым участием этого замечательного человека, но от денег наотрез отказался, не желая быть зависимым от кого бы то ни было.

Куинджи на прощание сказал мне:

– Вы гордый, свободный человек. У вас есть на это право. Я ваш поступок одобряю. Таким и надлежит быть художнику.

Закончив Академию, я оставил Петербург. С приездом в Москву я поселился на Арбате, сняв мастерскую на верхнем этаже доходного дома.

Скромная жилая комната, небольшая мастерская. Тишина и покой. Эта новая обстановка являла собой резкий контраст петербургской напряженной жизни, кипенью страстей и размаху в работе.

Бурные события петербургской поры, успех «Самсона» у молодежи и прогрессивных профессоров Академии, активное неприятие его академистами, всепоглощающая страсть, владевшая мною во время работы над дипломной скульптурой, конечно же, подняли меня на высоту, с которой я не желал и не мог расстаться. Я чувствовал, что «Самсон» – это мое слово в русской пластике, что, работая над образом бунтующего «Самсона», я постиг свой путь.

Следовало идти дальше. Я понял, что для меня настал решительный момент. Я должен найти продолжение, найти форму для выражения того. что неясно брезжило во мне. И вместе с тем я чувствовал, что мне многого недостает как в понимании окружающего, так и вообще в знании того, что, как мне казалось, хорошо было знакомо моим сверстникам, товарищам по учебе. Было такое чувство, что я отстал от них года на три-четыре и в знаниях, и в общем развитии. Вот и принялся я за самообразование. Тургеневская читальня сделалась моим университетом, и многое множество всякой всячины было перечитано в это время.

Помимо работы с книгами в Тургеневской читальне, я изготавливал анатомические препараты для медицинского факультета университета на Моховой и проводил занятиями с учениками, однако ни изготовление макетов, ни эти занятия не обеспечивали меня материально, поэтому я регулярно наведывался в декоративно-скульптурную мастерскую Гладкова и Козлова у Тверской заставы в надежде через нее получить заказ. Гладков и Козлов брали подряды на декорирование зданий. Они были связаны с подрядчиками-строителями и архитекторами-авторами.

Меня познакомили с Дмитрием Ивановичем Филипповым.

Запомнилась первая встреча с этим известным всей Москве капиталистом. Филиппов – невысокого роста, благодушно настроенный господин, балагурил, шутил, поругивал полицию, которой обыкновенно давал взятки за то, что не соблюдал санитарные правила. Дело в том, что вода, которую брали со двора булочной или колодца, не отличалась приятным запахом, но от воды с душком быстро всходило тесто.

Человек он был «разнообразный». Своих рабочих держал в кулаке, выжимая из них кровь, как сок из клюквы. Когда же шел разговор об эксплуататорах вообще, он рассуждал как истый либерал.

Меня Филиппов встретил весьма любезно: подробно, заинтересованно расспрашивал, кто я, что представляю собой как художник. Когда зашла речь об оставленном мною на попечение враждебной академии «Самсоне», он решительно предложил установить огромную скульптуру в кафе. Тогда же я, до этого случая не имевший возможности перевезти скульптуру в Москву и найти место, где ее можно было бы хранить, сделал запрос в Академию художеств и вскоре получил оттуда следующий ответ:

«Милостивый государь! Совет Академии, снесясь с Выставочным комитетом, имеет честь сообщить Вам, что за неимением в делах Академии адреса собственника статуя Ваша «Самсон» уничтожена».

Со временем мне стали известны подробности расправы с дорогой моему сердцу скульптурой. «Самсона» пронесли мимо древних сфинксов. Дворники тяжелыми молотками разбили великана. Остатки «Самсона» отвезли на свалку. Все зто происходило на глазах и под руководством маститых чиновников академии.

А между тем русский народ все энергичнее потрясал цепи рабства. В университете, где я был близок с революционными кругами студенчества, все эти годы втайне от начальства происходили политические сходки. На них обсуждались требования крестьян, выдвигались лозунги в поддержку стачечного движения рабочих, выступали представители Российской социалдемократической партии с требованием перехода от борьбы экономической к борьбе политической.

3. Маргарита Конёнкова (Воронцова) в молодости.

В отличие от творчества личная жизнь скульптора складывалась не так просто. Первой его супругой стала Татьяна Коняева, натурщица. У них родились двое сыновей, старший умер от менингита; вскоре после этого брак распался.

Через десять лет Сергей Конёнков встретил Маргариту Воронцову, которая училась в Москве на юридических курсах. Её возлюбленным был сын Шаляпина, Борис, но их отношения расстроились. Затем женихом Маргариты считался скульптор Бромирский, однако замуж она вышла за Конёнкова, несмотря на разницу в возрасте в 22 года.

Все эти годы, начиная с 1901-го, бурлило, клокотало, а в 1905 году произошло извержение вулкана народного гнева. Началом событий послужило Кровавое воскресенье, 9 января. Сразу же по получении известия из Петербурга в Московском университете закипел страстными, смелыми речами митинг протеста. Ораторы говорили с отчаянной решимостью, безоглядно критикуя царские порядки, называя царя «Николай-последыш».

Профессура была напугана и пребывала в состоянии страха перед грядущим.

В 12 часов дня в Анатомическом музее обычно подавался чай. В чаепитии принимали участие профессор, генерал Зернов – автор учебника «Анатомия», его помощник Петр Иванович Корузин и я, как постоянный сотрудник музея и автор многих учебных пособий. Зернов во время чаепитий только и расспрашивал о настроениях студентов, о сходках и митингах. Очень его интересовало содержание телеграммы, которую послали московские студенты своим петербургским товарищам в знак протеста против расстрела мирной демонстрации трудящихся.

В последующие дни у ограды университета разыгрывались настоящие рукопашные бои студентов с «молодчиками» из Охотного ряда. Румяные приказчики неистово кричали: «Бей студентов!», но каждый раз получали отпор.

Помню, как однажды вооруженные жандармы пытались оттеснить студентов и загнать их для расправы в здание Манежа. Рядом со мной оказался Дмитрий Кончаловский, брат художника Петра Кончаловского. Дмитрий был человеком горячей души. Призванный на военную службу, он ходил тогда в военной форме. Видя, что жандармы не церемонятся, Дмитрий ринулся в толпу. Он схватил рослого жандарма, избивавшего студента.

– Да как вы смеете, палачи! – крикнул Дмитрий Кончаловский.

Жандарм оторопел, увидев перед собой молодого прапорщика.

Дружный отпор получали и черносотенцы с Мясницкой, повадившиеся было «встречать» студентов Училища живописи, ваяния и зодчества. В училище создали боевую дружину, у входа в здание постоянно стоял караул. Попробуй сунься!

В дружине училища были студенты и других учебных заведений. В училищной дружине состоял мой друг художник Георгий Ермолаев. Впоследствии с некоторыми из дружинников с Мясницкой мне довелось сражаться вместе на баррикадах, перекрывших Арбат.

Летом 1905 года по приглашению Дмитрия Кончаловского, который служил в Звенигороде и жил в находящейся поблизости от города деревеньке Дунина, я приехал к нему погостить.

Но и здесь, в глуши, ощущалось приближение еще более грозных событий. Крестьяне открыто возмущались тем, как ведется война. Говорили о падении Порт-Артура, о поражении под Мукденом и о Цусиме. Крестьяне теряли былую веру в батюшку-царя. Помню, как бородатый дунинский мужик с понимающей усмешкой показывал мне сатирический рисунок в журнале. Под рисунком подпись такого содержания: «Японский император пишет русскому царю: «Тебе не со мной воевать, а вином торговать»». А ведь так и было. В разгар русско-японской войны в изобилии были открыты «монополии», которые народ тотчас перекрестил в «винополии».

Из Дунина я отправился в Москву выполнять заказ Филиппова. Филиппов балагурил, голосом с хрипотцой рассказывал анекдоты, натянуто смеялся. Чувствовалось: чтото очень беспокоит его.

В сентябре в Москве началась стачка печатников. На митингах, проходивших в разных концах города, рабочие поддерживали стачечников. Казаки и жандармы разгоняли митинги и демонстрации.

Возбуждение Филиппова иногда прорывалось наружу. Во время одного из визитов он без всякой видимой причины сказал угрожающе:

– В случае чего – полиция наготове!

Это настроение не было для нас неожиданностью. Мы знали, что пекари недовольны тяжелыми условиями, нищенской платой за труд. Филиппов, дававший цыганам «Стрельны» до пяти тысяч за приезд, твердо вел эксплуататорский расчет с рабочими своего предприятия, не желая ни на копейку увеличивать им заработок.

В сентябре все пекари булочной Филиппова начали стачечную борьбу. Они требовали повысить зарплату, улучшить условия труда.

Филиппов вызвал войска.

Перед окном кофейни, где я работал, развертывалось настоящее сражение. Во двор ворвался отряд казаков – рабочие с четвертого этажа бросали в них камни и кирпичи. На противоположной стороне Тверской выстроилась цепь солдат с винтовками наизготове. Послышалась громкая команда:

– Пли!

Когда к дому со всех сторон стали стягивать войска, мне и моим помощникам пришлось покинуть кофейню. Перебежав улицу, что было довольно трудно сделать (солдаты уже вели стрельбу по окнам дома), я вышел к Леонтьевскому переулку.

В Леонтьевском жил Василий Иванович Суриков. Когда я, возбужденный, только что вырвавшийся из самого пекла, быстро шел мимо его квартиры, он окликнул меня и спросил:

– Революция началась?

В голосе его была торжественность.

– Да, революция! – радостно подтвердил я и заторопился к себе на Арбат.

В моей студии постоянно собиралась революционно настроенная молодежь. И в тот памятный день 25 сентября мы решили: надо создавать боевую дружину.

Все мы были вооружены браунингами, которые загодя купили в оружейном магазине Биткова на Сретенском бульваре. Из студии, устроенной на верхнем этаже здания, был ход на чердак. Здесь мы и прятали оружие.

Обстановка день ото дня накалялась. На улицах было много солдат. Сновали шпики. Всех «подозрительных» задерживали и обыскивали.

Прошла неделя, и я снова отправился к Филиппову. Его сыновья были в игривом настроении. Они хвастались пульками, которые выколупали из штукатурки и приделали к цепочкам карманных часов как брелоки.

Около двухсот пекарей булочной Филиппова было брошено в тюрьму. Среди них раненные 25 сентября. Жестоко и рьяно царские сатрапы подавили стачку рабочих булочной Филиппова. Но стачечная борьба в Москве, несмотря на террор, росла, как снежный ком, скатывающийся с горы. Атмосфера была накаленной.

Настал декабрь. В Москве вспыхнуло восстание. Рабочие обезоруживали и снимали с постов городовых. На Пресне начали строить баррикады.

Наша дружина решила забаррикадировать Арбат. Мои товарищи избрали меня начальником дружины. Вооружившись ломами и пилами, вышли на улицу. Начали валить на мостовую телеграфные столбы. Нам на помощь пришли местные жители. Отовсюду тащили и катили старую мебель, бочки, доски, сани, коляски. Все это опутывалось проволокой. Через несколько часов улица стала непроезжей и непрохожей.

Дружина охраняла выстроенные за один день баррикады от ресторана «Прага» до Смоленского рынка. Ночевали у меня на чердаке.

На каждый день устанавливали новый пароль. На ночь выделяли двух-трех дружинников для патрулирования улицы. Дело это было крайне опасное. На чердаках засели переодетые в штатское жандармы и полицейские. Днем они отмалчивались, а ночью одиночными выстрелами из винтовок обстреливали наших патрульных, вооруженных всего лишь браунингами.

Десять дней держали мы в своих руках Арбат, но вот настал день, когда пушки Семеновского полка стали бить по Пресне и по нашим баррикадам на Арбате. Браунинги, конечно же, не могли противостоять артиллерии. Мы ушли с баррикад и сквозь большое круглое окно моей мастерской наблюдали, как пожарные обливали керосином и поджигали остатки разбитых снарядами незамысловатых укреплений.

Семеновцы захватили Кудринскую площадь и, установив на церковной колокольне пулемет, безумолчно строчили по обороняющейся Пресне.

Последнее сражение за Горбатый мост, который пресненские фабричные отстаивали с неустрашимой отвагой, – и вот по Москве разлилось тягостное молчание.

Помню, с каким тяжелым чувством мы зарывали браунинги и гранаты в песок на чердаке…

Многие русские художники в дни первой русской революции душой были на стороне восставшего народа. С гневными рисунками «Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваша слава?», «После усмирения», «Виды на урожай 1906 года» выступил в сатирическом журнале «Жупел» Валентин Александрович Серов. Это были убийственные карикатуры! Протестуя против кровавого ужаса 9 января 1905 года, В. А. Серов вышел из состава Императорской академии художеств. В сентябре я видел его в толпе митингующих студентов Московского университета. Всем памятен его эскиз «Похороны Н. Э. Баумана».

Восторженно приветствовал первую русскую революцию Николай Алексеевич Касаткин. Тесно связанный с русским рабочим классом, он смотрел на революцию глазами ее участииков. Да он и сам принимал непосредственное участие в событиях. Касаткин принес в Училище живописи, ваяния и зодчества печатное воззвание – призыв к вооруженному восстанию. При встрече он рассказывал мне, как стал распространителем этого «главного документа», исходившего от руководителей Московского декабрьского восстания.

– Был я в типографии Сытина. Пришли туда неизвестные люди. Вооруженные. Приказали всем оставаться на своих рабочих местах. Вручили печатникам какой-то текст. При мне он был набран и напечатан. Тут же его раздавали приходившим в цех рабочим. Я тоже взял – для училища.

В составе боевой дружины училища были сыновья Касаткина. Когда мне в один из дней накануне вооруженного восстания удалось попасть на Мясницкую, у входа в здание Училища живописи, ваяния и зодчества я увидел сына Касаткина – Володю. Он стоял с обнаженной саблей, охраняя здание от проникновения в него провокаторов и черносотенцев. После разгрома восстания Володя подвергся аресту и пробыл четыре месяца в Бутырской тюрьме.

Мастерская Касаткина находилась в Сокольническом районе и так же, как и моя мастерская на Арбате, была пристанищем революционеров. Там в горячие дни декабря Николай Алексеевич писал своего «Рабочего-боевика».

Целиком на стороне революции был и мой учитель, профессор Училища живописи, ваяния и зодчества Сергей Михайлович Волнухин.

Пожалуй, самое сильное живописное произведение о событиях 1905 года – это картина Сергея Васильевича Иванова «Расстрел».

Большая пустынная площадь. Напряженное закатное освещение домов. На первом плане – убитый рабочий: упал ничком. Чуть дальше – убитая женщина. В правом углу картины – демонстранты с красным флагом. Слева – солдаты. Над ними поднимаются серые облачка. Это залп. Трагическое событие революции передано художником-очевидцем с огромным эмоциональным напряжением.

Иванов – тоже участник революции. Студенты, питая к Сергею Васильевичу глубокое доверие, в день похорон Баумана поручили ему возглавить охрану зданий Московского университета. У него на глазах происходил расстрел молодежи, возвращавшейся с политической демонстрации, и он тут же стал санитаром: под пулями царских служак переносил раненых в аудитории университета.

Мужественная решимость многих лучших представителей художественной интеллигенции России имела прочную опору. Этой опорой было убеждение в абсолютной непригодности и даже преступности существующего царского режима. Каждый из нас, художников, своим путем приходил к этому важному выводу. Серова окончательно убедил расстрел народной депутации, направлявшейся воскресным днем 9 января к царскому дворцу. Пожалуй, раньше других услышал в себе призыв: «Буря бы грянула, что ли!» – Николай Алексеевич Касаткин, уже в начале 90-х годов соприкоснувшийся с жизнью рабочих-шахтеров.

И казалось, что от рождения чувство протеста, жажда борьбы с угнетателями живут в душе замечательной русской женщины, выдающегося скульптора Анны Семеновны Голубкиной. Столкнувшись со свинцовыми мерзостями российской действительности, Анна Семеновна, не колеблясь. вступила на путь революционной борьбы. И став крупным, чудесным скульптором, она одновременно стала и пламенной революционеркой.

Я всегда отдавал должное могучему таланту Анны Семеновны Голубкиной. Художница, вышедшая из глубины народа, крестьянка, в которой было так много черт русской женщины, воспетой Некрасовым, в искусстве шла своей дорогой. Она училась у классиков, у французского скульптора Родена, но всегда оставалась сама собой.

Но не надо думать, что вся художественная интеллигенция поддерживала революцию. Мои добрые знакомые молодые архитекторы Маят, Рыльский, Гужиенко, стараясь оправдать действия правительства, видели причины народного возмущения исключительно только в факте поражения России в русско-японской войне. В общем, по их мнению, виной всему были генералы, плохо воевавшие против японцев.

Основатели эстетического направления «Мира искусства» Дягилев, Бенуа, Сомов, Философов во время обострения событий выехали за границу, чтобы не утруждать себя переживаниями, связанными с развитием революции. Серов писал к Бенуа, уехавшему в Париж: «Ах ты, эмигрант! Не хочешь с нами кашу есть…»

Шевченко и «1000-летию России»

В последующие годы я побывал на родине, совершил поездку в Грецию и на несколько дней приехал в Киев, встретился со старыми друзьями. В студенчестве мы вместе декламировали бунтарские стихи Кобзаря и под руководством Сулержицкого в училищной чайной распевали «Заповит». Навсегда врезалось в память волнующее живописное полотно «Шевченко с бандурой», которое я впервые увидел в рославльском доме Микешиных.

Микешин дружил с Тарасом Григорьевичем, горячо любил его поэзию и не менее горячо самого Тараса Шевченко. Картина, на которой Кобзарь изображен с бандурой, – одно из задушевных созданий Михаила Осиповича Микешина. Как жаль, что след этой картины затерялся!

Образ Тараса Шевченко всегда привлекал к себе Микешина. Работая над новгородским памятником «1000-летию России», он мечтал изваять Шевченко в кругу великих деятелей русской культуры. Микешин включил Гоголя и Шевченко в список славных представителей русского искусства и литературы, которые должны быть помещены на барельефе, опоясывающем постамент памятника. Встретив сопротивление со стороны чиновников, ведавших строительством памятника, молодой скульптор (Микешину в пору работы над памятником было двадцать шесть лет) вступил в переписку с заказчиком – царем. Он изложил Александру II причины, которые, по мнению скульптора, достаточно вески для того, чтобы включить Шевченко в список.

«Шевченко, в смысле воспроизведения изящного народного слова, сделал для Малороссии более, нежели кто-либо из наших поэтов, и еще при жизни своей своими песнями стяжал такую популярность, что не только в образованном кругу, но едва ли найдется одна деревня в Малороссии, где бы не пели его песен или не знали его имени. Сочувствие всех слоев общества к праху этого поэта на пути его из Петербурга на берега Днепра слишком ясно сказало, как ценит народ заслугу этого поэта.

Основываясь на общем желании образованнейших представителей общественного мнения, не находя также в истории малороссийской народной поэзии более достойного представителя, я даже долгом своим счел: включая его, выразить, что мы, русские, считаем и Малороссию своим отечеством и всякое замечательное явление в области ее литературы считаем общим историческим ходом развития всего нашего отечества; что, помещая его, мы удовлетворяем национальной гордости народа и ограждаем себя от упрека потомства в холодности к единственному певцу Малороссии.

Заслуги же Гоголя и его влияние на современную отечественную литературу так велики, что говорить за него я считаю лишним».

Царь распорядился: «Изображение Гоголя сохранить, а Шевченко, допущенное произвольно, исключить».

В 1870 году Микешину предложили создать проект памятника Богдану Хмельницкому для Киева. В одну ночь Михаил Осипович создает эскиз, в котором возле пьедестала ставит фигуру бандуриста с лицом Тараса Григорьевича Шевченко, и снова «высочайшим повелением» Кобзаря не пускают в памятник.

Весной 1913 года я впервые увидел микешинского «Богдана» на Софийской площади Киева. Сооруженный в 1888 году на народные средства, памятник словно бы сам собой вырос на древней площади, и трудно представить, как могла обходиться Софийская площадь без этого прекрасного памятника.

Говоря словами самого Микешина, «Хмельницкий изображен на борзом степном коне, поднявшемся на неправильной формы монумент; одной рукой он поднял высоко над головой булаву, а другой указывает на северо-восток – на Москву…» Да, этот памятник навечно утверждает единство Украины и России!

А Микешин думал о Кобзаре…

Микешина до последнего дня его жизни не оставляла мысль увидеть Кобзаря, отлитого в бронзе. В 90-х годах, работая над памятником Екатерины I для Екатеринодара, он пишет другу Шевченко В. Л. Ткаченко:

«Там же самовольно намерен поместить и украинского Кобзаря – Тараса с поводырем-хлопцем. Таким образом, намерен, с помощью божьею, окончательно и на веки веков увековечить память нашего с Вами незабвенного друга».

«Искусство отрицания»

В Москве я обосновался в студии в Малом Афанасьевском переулке. Помещение было не очень большое, но удобное для работы. Я вырубал в мраморе и вырезал в дереве торсы.

Глубокой осенью 1913 года мраморные «Торсы», «Сон», а также вырезанная в дереве «Крылатая» предстали перед зрителями. Я выступал на очередной выставке Союза русских художников. На выставке союза, как всегда, были представлены всевозможные художественные направления: реалисты, футуристы, кубисты, абстракционисты.

На вернисаж я приехал со своим старинным приятелем скульптором Бромирским. Он был другом и последователем Врубеля. Работал он вместе с Михаилом Александровичем в абрамцевской керамической мастерской, пользовался громким успехом.

В залах Исторического музея, где по традиции проходила выставка, я обратил внимание на высокого стремительного молодого человека в желтой клетчатой рубахе. Молодой человек держался подчеркнуто независимо. Бромирский несколько раз дернул меня за рукав, стараясь привлечь внимание к очень заметному и без этих его стараний человеку:

– Маяковский!.. Каков! Хорош?!

Несмотря на пестроту рубахи и шум, производимый его друзьями-футуристами, чувствовалось: Маяковский – фигура значительная.

Давид Бурлюк, по словам Бромирского, «открывший Маяковского», без ложной скромности именовал себя «отцом футуризма».

Очень тонко, с расчетом на декадентскую интеллигенцию, «утомленную жизнью», завоевывали доверие определенных кругов общества отцы абстракционизма Казимир Малевич и Василий Кандинский. И тот и другой держались среди людей обособленно, всячески подчеркивая свою отрешенность от мирской суеты, погруженность в сферу отвлеченных идей. Первые их «круги» и «квадраты» были восприняты как попытка преднамеренного возбуждения общества. Кандинский ровненьким голоском поддакивал шумливым российским интеллигентам:

– Господа, я с вами решительно согласен. И… приглашаю вас на лекцию, которая, как я надеюсь, даст вам некоторое представление об основных теоретических посылках нашего искусства – искусства отрицания.

Одно слово «отрицание» давало желаемый эффект. Общество жаждало отрицания. Выставки Союза русского искусства были своеобразной «ярмаркой невест». У богатых людей – коллекционеров искусства – вкусы и запросы весьма разнообразные, но московская ярмарка, предлагавшая живопись в диапазоне от вымиравшего передвижничества до нарождавшегося абстракционизма и скульптуру от псевдоклассической до ультрамодернистской, способна была угодить любому вкусу.

С зимней выставки 1913–1914 гг. мраморные «Торс» и «Сон» приобрел Иван Абрамович Морозов. Это был широко известный в России фабрикант – король мануфактуры, старообрядец, великий знаток и ценитель искусства. Так же как и Щукин, он держал галерею. Если щукинское собрание включало в себя главным образом образцы западного искусства, то Морозов не упускал из виду и достижений отечественных талантов. Иван Абрамович водил дружбу с Шаляпиным, Коровиным, Грабарем и с некоторых пор стал моим постоянным покупателем…

Мои старые друзья – мраморщики артели Панина приrлядели для меня новую, просторную мастерскую.

– Сергей Тимофеевич, не медлите! Мастерская – всем на зависть, – уrоваривал Панин.

Я и сам чувствовал, что пора мне rде-то уrнездиться.

Мастерская на Пресне, которую до меня арендовал скульптор Крахт, была всем хороша: простор для работы, уединенность (уютный деревянный флиrель стоял в rлубине зеленоrо двора, среди зарослей сирени, жасмина и шиповника), возможность устраивать во дворе подсобные службы. Как показала жизнь, студия на Пресне – это готовый выставочный зал. Мастерская принадлежала булочнику Тихомирову, жившему тут же, на улице Большая Пресня в доме № 9. За аренду мастерской он брал 60 рублей. Сумма значительная, но мои доходы от продажи произведений позволили принять условия Тихомирова, тем более что никакой друrой мечты, кроме желания развернуться в работе в полную меру сил, у меня не было.

Я с головой ушел в работу. А между тем наступило жаркое лето. 20 июня 1914 года Москва была встревожена солнечным затмением. Поговаривали, что это дурное предзнаменование – будет война. Доходили слухи, что германский император Вильгельм II настроен воевать с Россией. Я вспомнил рассказ русского посла в Греции Свербеева, который прежде был послом в Германии. Свербеев подражал напыщенному германскому императору, который, как известно, мнил себя вторым Наполеоном и любил обращаться к своим приближенным со словами:

– Вы должны быть счастливы. Вы служите у меня, у красного солнышка.

И вот началась первая мировая война. 1 августа в войну вступила Россия.

Я отправился в Караковичи повидаться с родными. И Караковичи, и все окрестные лесные деревни были заняты тем, что пилили, строгали, точили чурки – делали ложа для винтовок.

Там в Караковичах я узнал из газет, что начался призыв в ополчение сорокадвухлетних годных к строевой службе мужчин. Я выехал в Москву и стал собираться на войну: приготовил котомку с сухарями, запасся портянками и удобными яловыми сапогами. Но тут пришла бумага из канцелярии Академии художеств, извещавшая, что я, как стипендиат, освобожден от призыва. Помогла стипендия П. М. Третьякова, на которую вместе с Клодтом, по решению совета Училища живописи, ваяния и зодчества, я совершил поездку за границу в 1896 году.

Я продолжал работать в своей мастерской и там познакомился с Сережей Есениным, которого привел ко мне мой друг со времен баррикадных боев 1905 года поэт Сергей Клычков.

Они вошли. Передо мной предстал светловолосый, стриженный в скобку мальчишка в поддевке.

– Поэт Есенин. Очень хороший поэт, – заторопился с похвалой Клычков, видя на лице моем удивление крайней молодостью незнакомца.

– Сережа знает и любит ваши произведения, – продолжал аттестовать друга Клычков, а Есенин, не дождавшись конца затянувшегося объяснения, порывисто предложил:

– Я вам почитаю стихи.

Верю, родина, я знаю,

Что легка твоя стопа,

Не одна ведет нас к раю

Богомольная тропа.

Все пути твои – в удаче,

Но в одном лишь счастья нет:

Он закован в белом плаче

Разгадавших новый свет.

Там настроены палаты

Из церковных кирпичей;

Те палаты – казематы

Да железный звон цепей.

Не ищи меня ты в боге,

Не зови любить и жить…

Я пойду по той дороге

Буйну голову сложить.

– Хорошо! Читайте еще.

И он весь напружинился, посветлел лицом и молодым, ломающимся, но сильным голосом стал читать нам веселые стихи о Руси, что тропой-дорогой разметала по белу свету свой наряд.

На плетнях висят баранки,

Хлебной брагой льет теплынь.

Солнца струганые дранки

Загораживают синь.

Мы стали друзьями, ему нравилось приходить в мою мастерскую на Пресне.

Революция

Наступил февраль 1917 года. Половодье народного гнева вышло из берегов и смело самодержавие. На улицы и площади вышли сотни тысяч людей с флагами и красными бантами. В Москве на Красной площади шли нескончаемые митинги.

18 марта в цирке Саламонского на Цветном бульваре состоялся митинг московской художественной интеллигенции, на котором присутствовало около трех тысяч писателей, художников, артистов, музыкантов. Там много и красиво говорили о свободном искусстве, о демократических свободах, о жажде деятельности на ниве народного просвещения. Для воплощения в жизнь этих чаяний создавались союзы, советы, комитеты. Я был избран председателем Московского профессионального союза скульпторов-художников и вошел в Совет художников.

Но прекраснодушным речам и настроениям московской художественной интеллигенции противостояла суровая действительность. Буржуазия бросила в толпу имя своего кумира: «Керенский». И вскоре новоявленный диктатор провозгласил: «Война до победного конца!» Чувствовалось по всему – народная революция еще впереди.

Знакомые мне пресненские пролетарии относились к власти Временного правительства скептически-выжидательно. Новая власть не вызывала симпатий и у моих друзей – художников, музыкантов, поэтов. Все мы ждали очистительной бури.

После июльских событий рабочие Пресни стали вновь, как в 1905-м, создавать боевые дружины, которые теперь звались красногвардейскими отрядами. Грозные демонстрации пролетариев «Трехгорки», завода Шустова, мебельной фабрики «Мюр и Мерилиз» несколько раз прогромыхали мимо моей студии по булыжной мостовой Большой Пресни. Запомнились призывные команды, доносившиеся с улицы:

– Товарищи! Подтянись! Группируйся!

Свои находили своих, соединялись в отряды. Рабочие окраины Москвы готовились к решительному разговору с буржуазией, узурпировавшей власть. Разговору на языке смертоносного оружия. Буржуазия вооружала юнкерские училища, пыталась найти понимание и поддержку в солдатских казармах. Две силы готовились к решительной схватке. Что революция неизбежна, было ясно всем и каждому.

Наступили тревожные октябрьские дни. Взрыва ждали с часу на час. Мы с моим другом Иваном Ивановичем Бедняковым почти не спали в эти ночи накануне штурма Кремля. И когда услышали далекие гулкие раскаты перестрелки, в минуту собрались.

– Началось… Пошли.

Рядом с Манежем жил другой мой друг – художник Василий Никитович Мешков. Мы с Бедняковым отправились на Моховую, к Мешкову, чтобы своими глазами увидеть штурм Кремля. Поминутно рискуя быть подстреленными (отовсюду стреляли, и трудно было понять, где свои), мы добрались до подъезда дома, в котором жил Мешков, и были схвачены юнкерами. Они приняли нас за красногвардейцев.

– У вас тут засада. Ведите на чердак! – угрожая пистолетом, приказал офицер.

Мы поднялись по лестнице до чердачной двери. За нами с винтовками наизготове шли юнкера. На чердаке никого не оказалось. Юнкера во главе с офицером, чертыхаясь, побежали вниз по лестнице, предоставив нас самим себе.

К стенам Кремля со всех сторон подступали отряды красногвардейцев и перешедшие на сторону большевиков полки. Мы оказались в самой гуще боя, влившись в один из рабочих отрядов. Восставшие рвались в Кремль. Юнкера защищались. Но вот на Воздвиженке красные артиллеристы установили трехдюймовую пушку и пробили Троицкие ворота. Проскочив Кутафью башню и мост над Александровским садом, красногвардейцы ворвались через Троицкие ворота в Кремль. После короткого кровопролитного боя юнкера сдались.

Когда мы следом за первыми отрядами вошли в Кремль, из здания Арсенала вышел офицер с белой повязкой на руке, за ним юнкера с поднятыми руками. Пахло гарью и порохом. На земле лежали бездыханные тела героев, отдавших жизни за победу революции. Красногвардейцы продолжали разоружать юнкеров. Я смотрел на древние стены Кремля, на белокаменные его дворцы и соборы, и казалось мне, что вижу я, как заря алая, заря свободы поднимается над великой златоглавой Москвой.

4. Маргарита Конёнкова и Альберт Эйнштейн.

Американский период жизни С.Т. Конёнкова известен любовным треугольником «С. Конёнков – М. Конёнкова – А. Эйнштейн». В настоящее время известно, что супруга знаменитого скульптора была тайным агентом НКВД, и их пребывание в Америке было связано с разведывательной деятельностью по «Манхэттенскому проекту».

Рой стремительных мыслей закружился в моей голове. Как-то ты теперь развернешься, Россия?! Какой простор откроется многим и многим талантливым твоим сынам! И верилось: наступает прекрасная пора расцвета русского искусства.

Потрясенные до глубины души свершившимся у нас на глазах, возвращались к себе на Пресню. Повсюду продолжались вооруженные стычки, а на стенах домов уже появились первые декреты Советской власти.

Словно залпы салюта, прогремели над Москвой сокрушающие выстрелы орудий, бьющих с Ходынского поля по юнкерскому училищу на Арбатской площади. В памяти сохранился характерный шелестящий звук снарядов, перелетавших через мою студию на Пресне.

А повсюду – музыка, пение. Выйдя на улицы, народ праздновал победу. Гремели духовые оркестры, развевались красные флаги…

Случилось так, что буквально с первых дней новой власти в ноябрьские дни 1917 года древний Московский Кремль оказался в центре событий культурной революции. Здесь, на территории Кремля, в двух комнатах нижнего этажа Кавалерского корпуса начала свою бурную деятельность Московская комиссия по охране памятников искусства и старины. Эта комиссия при Московском Совете своей активной работой с ноября 1917-ro по август 1918 года оказала неоценимую услугу культуре. Заботами ее были сохранены культурные ценности Москвы, многих знаменитых подмосковных усадеб-музеев. Комиссия смотрела на непреходящего значения художественные и исторические богатства, сосредоточенные в древней столице, как на достояние народа и всеми силами стремилась сберечь их.

К моменту победы пролетарской революции в октябре 1917 года в Московском Кремле помимо собственных исторических, архитектурных, художественных ценностей оказались огромные художественные сокровища, эвакуированные ввиду наступления армии Вильгельма II на русско-германском фронте из Прибалтики, Западной Украины, Петрограда и ero пригородов. В Москву были свезены картины и скульптуры, музейного значения предметы быта и древние фолианты. В Московском Кремле находились коллекции Эрмитажа и царское имущество из имений в Беловежской пуще.

Необходимо было в срочном порядке учесть эти богатства и наладить их эффективную охрану. Временную комиссию по охране памятников возглавлял архитектор, авторитетный в московской художественной среде большевик Павел Петрович Малиновский – человек высокого интеллекта и большого обаяния. Он был прекрасным организатором, сильным, прямым человеком. С апреля 1917 года Малиновский работал в Художественно-просветительной комиссии Московского Совета, являясь руководителем художественной секции, и знал наперечет всех художников и архитекторов.

Дело налаживалось, и этому во многом способствовало на редкость удачное изобретение – «Охранная грамота». Такие грамоты от имени Московского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов выдавались Комиссией по охране памятников искусства и старины владельцам художественных коллекций или отдельных ценных произведений искусства. Всякого рода безмандатные реквизиторы и налетчики не применяли силу в отношении тех, у кого на руках была «Охранная грамота». Летучие матросские патрули, на первых порах помогавшие комиссии, подтверждали действенность этого прекрасного документа Советской власти.

Очень скоро утвердился порядок выдачи «Охранных грамот». Владелец художественных сокровищ приносил или присылал в комиссию письменное заявление с описью произведений искусства. Комиссия посылала для знакомства с художественными ценностями своих представителей, которые определяли достоинства коллекции, заверяли описи произведений искусства. Один экземпляр описи оставался у владельца, другой доставлялся на хранение в комиссию. С этого момента комиссия гарантировала полную безопасность предметов искусства. С начала 1918 года такой порядок стал практиковаться в отношении мастерских художников и скульпторов.

С помощью «Охранных грамот» пролетарское государство взяло на учет, спасло от продажи и расхищения тысячи великолепных картин, скульптур, произведений декоративного искусства.

Один из активнейших деятелей комиссии – Е. В. Орановский справедливо заметил: ««Охранная грамота» дает нам возможность заявить перед всем миром, что Великая Октябрьская социалистическая революция была верна прекрасной традиции Парижской коммуны, сохранившей для потомков сокровища Лувра».

Мне довелось отвозить «Охранную грамоту» уже упоминаемому Ивану Абрамовичу Морозову. Иван Абрамович сильно беспокоился за судьбу коллекции, созданию которой, можно без доли преувеличения сказать, он посвятил всю жизнь. В первом этаже морозовского особняка на Пречистенке разместилось какое-то военное учреждение, и, разумеется, оно стремилось подняться по белокаменным нарядным лестницам на второй этаж, где в анфиладе музейно оборудованных залов находилась уникальная коллекция картин. С моим приходом Морозов заметно повеселел. Его искренне обрадовало то, что государство не даст рассыпаться, погибнуть его отмеченной большим художественным вкусом коллекции. После национализации галереи Морозова в 1918 году сам Иван Абрамович был назначен заместителем директора созданного в особняке на Пречистенке II Музея современного западного искусства. Щукинская коллекция после национализации стала I Музеем современного западного искусства.

И еще пример. Владелец имения Кусково граф Сергей Шереметьев писал в комиссию: «Спешу выразить свою благодарность комиссии за заботу о Кускове. Я был бы рад, если бы члены комиссии художники С. Ю. Жуковский и В. Н. Мешков нашли бы возможность посетить Кусково и познакомиться с теми ценностями, которые там хранятся. До сего времени в Кускове все благополучно, и распространившиеся сведения о расхищении не соответствуют действительности. Ближайшими удобными днями посещения Кускова были бы суббота или воскресенье».

Встреча с Лениным

11 апреля 1918 года большую группу художников, архитекторов, скульпторов пригласили в Моссовет. Было выдвинуто предложение о создании Московской коллегии по делам изобразительного искусства. Такого рода совещательный орган успешно действовал в Петрограде. Функция коллегии – координация работы художественных учреждений, оказание им помощи. В состав коллегии избрали В. А. Веснина, И. В. Жолтовского, А. В. Щусева, К. А. Коровина, П. В. Кузнецова, А. Н. Златовратского и меня. На первом рабочем заседании 14 апреля коллегия намечала практические меры по осуществлению принятоrо за два дня до этого декрета Совета Народных Комиссаров «О снятии памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг, и выработке проектов памятников Российской социалистической революции». В первой части декрета говорилось, что «памятники, воздвигнутые в честь царей и их слуг и не представляющие интереса ни с исторической, ни с художественной стороны, подлежат снятию с площадей и улиц».

Этот декрет, а также последующие постановления Совнаркома о памятниках вошли в историю как ленинский план монументальной пропаганды. Владимир Ильич рассматривал наши творческие способности как активную силу в созидании нового человека, новой жизни. «Вы помните, – говорил он А. В. Луначарскому, что Кампанелла в своем «Солнечном государстве» говорит о том, что на стенах его фантастического социалистического города нарисованы фрески, которые служат для молодежи наглядным уроком по естествознанию, истории, возбуждают гражданское чувство, – словом, участвуют в деле образования, воспитания новых поколений. Мне кажется, что это далеко не наивно и с известным изменением могло бы быть нами усвоено и осуществлено теперь же… Я назвал бы то, о чем я думаю, монументальной пропагандой… В разных видных местах, на подходящих стенах или на каких-нибудь специальных сооружениях, для этого можно было бы разбросать краткие, но выразительные надписи, содержащие наиболее длительные коренные принципы и лозунги марксизма. Так же, может быть, крепко сколоченные формулой, дающие оценку тому или другому историческому событию… Пусть это будут какие-нибудь бетонные плиты, а на них надписи, возможно более четкие.

Еще важнее надписей я считаю памятники: бюсты или целые фигуры, может быть, барельефы, группы. Надо составить список тех предшественников социализма или его теоретиков и борцов, а также тех светочей философской мысли, науки, искусства и т. п., которые хотя и не имели прямого отношения к социализму, но являлись подлинными героями культуры…

Особенное внимание надо обратить и на открытие таких памятников… Пусть каждое такое открытие будет актом пропаганды, маленьким праздником, а потом, по случаю юбилейных дат, можно повторять напоминание о данном великом человеке, всегда, конечно, отчетливо связывая его с нашей революцией и ее задачами».

На мою долю выпало счастье принимать участие в осуществлении ленинского плана монументальной пропаганды. Я горд этим. Предложения Художественной коллегии Наркомпроса составили содержание моего выступления на заседании Совнаркома 17 июля 1918 года. Там я впервые увидел Ленина.

Когда я пришел в Кремль, заседание уже началось. Меня пригласили занять место за длинным столом, накрытым зеленым сукном. С докладом о сооружении в Москве памятников великим людям выступал заместитель наркома просвещения историк М. Н. Покровский, затем председательствующий – Владимир Ильич Ленин – предоставил слово мне. Я поднялся и начал говорить. Владимир Ильич подался вперед, и я сразу же почувствовал, что он слушает меня с большим вниманием. Это помогло мне тогда как-то сразу войти в русло деловой обстановки заседания. Говорил я недолго, а в заключение зачитал список революционных и общественных деятелей, которым предполагалось воздвигнуть памятники.

Началось обсуждение. Народные комиссары дополняли список. Были названы имена Спартака, Робеспьера, Жореса, Гарибальди… Эти имена тут же были внесены в список.

Владимир Ильич спросил меня, какие меры необходимо принять, чтобы незамедлительно приступить к делу.

Я ответил, что, учитывая короткие сроки, намеченные Совнаркомом, надо установить постаменты и фигуры до наступления морозов. Скульпторы должны представить проекты памятников в гипсе, в натуральную величину. Я подчеркнул, что особенно важны первые проекты, которые будут приняты как показательные.

Владимир Ильич тут же спросил меня о примерной стоимости каждого монумента:

– Примерно восемь тысяч рублей. Как в Петроградской коммуне. Там стоимость каждого памятника определена в 7 тысяч 910 рублей, – ответил я.

Владимир Ильич, внимательно выслушав мой ответ, подчеркнул, что именно такая сумма должна быть выделена каждому скульптору вне зависимости от его имени, а потом спросил меня, устроит ли нас, если все суммы будут выделены в трехдневный срок.

Я ответил:

– Вполне.

– Запишите в протокол: в трехдневный срок, – сказал Владимир Ильич и обычную фразу «вопрос исчерпан» сказал как-то особенно приветливо, сопроводив ее одобрительной улыбкой.

Мне показалось, что мое участие в заседании длилось одно мгновенье. Я раскланялся и вышел. В приемной остановился и перебрал в памяти только что происшедшее в моем присутствии.

Ленин. С этого часа он для меня дорогой и б: изкий человек. Как строго и деятельно вел он заседание! Насколько естествен и впечатляющ каждый его жест, каждое движение! Весь он озарен глубоким внутренним сиянием. Огромный, поистине сократовский лоб окаймлен слегка вьющимися волосами. И волосы, и блеск глаз – золотистые.

Трудно передать сейчас, как понравился мне Ильич. Какой заряд сил влила в меня его бодрость!

Помню, как прямо с заседания Совнаркома я поехал к ожидавшим меня в одной из комнат Наркомпроса московским скульпторам. С волнением говорил я о том, какая ответственная и небывалая по своим масштабам задача возложена на нас теперь. Все присутствовавшие были чрезвычайно обрадованы, вдохновлены. Хотелось, не мешкая, приступить к работе.

В Москве развернулась небывалая в истории скульптуры деятельность по сооружению памятников. В годы «военного коммунизма», когда на молодую Страну Советов со всех сторон наседали враги, в Москве удалось открыть двадцать пять памятников, сорок семь памятников были подготовлены к постановке и только чрезвычайные обстоятельства военного времени не позволили довести дело до конца.

Все признанные мастера, а также и молодые скульпторы включились в работу по реализации плана монументальной пропаганды. В этой подвижнической деятельности – сроки были крайне жесткие, условия работы тяжелейшие – мы росли и мужали, всем сердцем, сознанием своим впитывая в себя музыку революции.

1 марта 1918 года Александр Блок записывает в дневнике: «Революция – зто я; не один, а мы».

Мемориал у кремлевской стены

Владимиру Ильичу Ленину принадлежит инициатива создания мемориала в память павших героев Октябрьской революции. В постановлении Совнаркома от 17 июля 1918 года записано:

«Обратить особое внимание Народного комиссариата по просвещению на желательность постановки памятников павшим героям Октябрьской революции и, в частности, в Москве сооружения, кроме памятников, барельефа на Кремлевской стене, в месте их погребения».

В августе Моссовет предложил шести скульпторам и архитекторам принять участие в конкурсе. Среди этих шести был и я. В середине сентября жюри рассмотрело проекты.

Четыре из них – скульпторов Бабичева, Гюрджана, Мезенцева и художника Нивинского – были отвергнуты. Мой проект и проект архитектора Дубинецкого при голосовании получили равное число голосов. После открытого обсуждения комиссия избрала мой проект, дав такую мотивировку своего решения: «Преимущество произведения Коненкова, по мнению экспертов, выражается в том, что, как цветное, оно побеждает тот серый полумрак, который царит в этом месте. Помимо этого, по своему внешнему виду доска будет вполне гармонировать со всей площадью, гда находится многоцветный собор Василия Блаженного, золото куполов и крашеная черепица башен.

По своему художественному настроению произведение это вполне гармонично: все части уравновешены, линии просты и легко воспринимаемы глазом, отношение глубины рельефа к широким плоскостям его – правильное, не развлекающее глаз и обеспечивающее ясность восприятия темы: «Павшим в борьбе за мир и братство народов». Темой взяты не временные моменты борьбы, а конечные идеалы, изображая победу мира над войной, причем мощь фигуры указывает на силу того, кто несет этот мир».

«Мир и братство народов» – вот знак, под которым проходит русская революция. Вот о чем ревет ее поток. Вот музыка, которую «имеющий уши должен слышать», как это проникновенно сказано Блоком.

Никогда я не работал с таким увлечением. Один набросок следовал за другим. Зрелище освобожденного Кремля, заря над Москвой, гобелен, вышитый еще во времена крепостного права, – эти виденья возбуждали фантазию, в бесчисленных карандашных рисунках слагались в патетический образ. Во время работы над реальной доской он уточнялся, вбирая в себя все новые краски жизни, возбуждая в нас революционное чувство.

В октябрьские дни 1918 года, когда Советская республика готовилась отметить первую годовщину своей жизни, на улицах звучали революционные песни, и мне так хотелось, чтобы на древней Кремлевской стене зазвучал гимн в честь гряду щей победы и вечного мира.

Во время установки мы дневали и ночевали у Кремлевской стены. Когда работали ночью, стояла охрана и горел костер. Проходившие спрашивали: «Что тут происходит?» А одна старушка поинтересовалась:

– Кому это, батюшка, икону ставят?

– Революции, – ответил я ей.

– Такую святую я слышу в первый раз.

– Ну что ж, запомни!

Наконец все готово. Торжественный красньый занавес скрыл широкими складками доску, которую должен был открыть Владимир Ильич. Возле доски возвышался помост, а чуть в стороне – высокая, со многими ступенями трибуна.

С утра 7 ноября 1918 года Красная площадь начала заполняться делегациями заводов и фабрик, красноармейских частей. День ясный, холодный.

Было известно, что Владимир Ильич прибудет на Красную площадь вместе с колонной делегатов VI съезда Советов. Выглядывая долгожданную колонну, я несколько растерялся, когда увидел Ленина, идущего к Сенатской башне. На нем было пальто с черным каракулевым воротником и черная каракулевая шапка-ушанка. Он поздоровался со всеми присутствующими, со мной, как со старым знакомым, сказав: «Помню, помню нашу беседу в Совнаркоме».

Началась короткая церемония открытия.

К стене была приставлена небольшая лесенка-подставка, на которую должен был взойти Владимир Ильич, чтобы разрезать ленточку, соединявшую полотнища занавеса. Ленточка была запечатана.

Я держал в руке специально сделанную мной ко дню открытия живописную шкатулку, в которой лежали ножницы и выполненная мною деревянная печатка. На ней значилось: «МСРКД» (Московский Совет рабоче-крестьянских депутатов).

Владимир Ильич обратил внимание на шкатулку и на печатку:

– А ведь это надо сохранить. Ведь будут же у нас свои музеи, – взял и стал внимательно рассматривать печатку, а потом передал шкатулку с печаткой одному из товарищей, стоявшему рядом.

– Передайте в Моссовет. Это надо сохранить, – сказал Владимир Ильич.

Я передал ножницы Владимиру Ильичу. Он разрезал красную ленту.

Когда раскрылся занавес, заиграл военный духовой оркестр и хор Пролеткульта исполнил кантату, написанную специально ко дню открытия. Автором музыки был композитор Иван Шведов, слова написали поэты Есенин, Клычков и Герасимов.

Спите, любимые братья,

Снова родная земля

Неколебимые рати

Движет под стены Кремля.

Новые в мире зачатья,

Зарево красных зарниц…

Спите, любимые братья,

В свете нетленных гробниц.

Солнце златою печатью

Стражем стоит у ворот…

Спите, любимые братья,

Мимо вас движется ратью

К зорям вселенским народ.

Под звуки кантаты все собравшиеся у Кремлевской стены в молчании внимательно рассматривали мемориальную доску.

Только замолкли оркестр и хор, как Владимир Ильич поднялся на трибуну и произнес свою теперь широко известную речь. посвященную борцам Октябрьской революции.

«…На долю павших в Октябрьские дни прошлого года товарищей досталось великое счастье победы. Величайшая почесть, о которой мечтали революционные вожди человечества, оказалась их достоянием: эта почесть состояла в том, что по телам доблестно павших в бою товарищей прошли тысячи и миллионы новых борцов, столь же бесстрашных, обеспечивших этим героизмом массы победу…

Товарищи! Почтим же память октябрьских борцов тем, что перед их памятником дадим себе клятву идти по их следам, подражать их бесстрашию, их героизму. Пусть их лозунг станет люзунгом нашим, лозунгом восставших рабочих всех стран. Этот лозунг – «победа или смерть».

И с этим лозунгом борцы международной социалистической революции пролетариата будут непобедимы», – говорил Владимир Ильич, и его с величайшим вниманием слушали все собравшиеся на Красной площади.

Мемориальная доска «Павшим в борьбе за мир и братство народов» находилась на Сенатской башне Кремля до 1948 года, когда из-за повреждения была снята. В 1963 году в канун своего девяностолетия я отреставрировал памятную доску, и она после этого экспонировалась на юбилейных выставках в Москве и Ленинграде. Сейчас мемориальная доска включена в экспозицию Русского музея.

Памятник Степану Разину

В дни празднования первой годовщины Октября в Москве один за другим открывались памятники. И за мной «числился» памятник Степану Разину. Может быть, кто-то со стороны мог так сказать: «числится за Коненковым», а для меня это был не подряд, пусть и почетнейшего свойства, а настоятельнейшая необходимость представить на суд людской своего Разина.

Я пошел в Совет казачьих депутатов. Председателем там был Макаров – дельный парень, уважаемый среди казаков человек. Объяснил ему, в чем моя просьба: так, мол, и так, нужны мне твои донцы-молодцы, чтобы было с кого снимать обличье Разина и его ближайших друзей.

– А кто его ближайшие-то друзья? – хитровато сощурившись, спросил Макаров.

– Про то тебе и казакам лучше знать… – пошел я ему навстречу.

– Верно. То память наша – донских казаков. А были в его челне, как про то деды сказывали, Ефимыч Рулевой, Митрич Борода, есаул Васька Ус, Петруха Губанов, татарин Ахмет Иванович…

– Товарищ председатель Макаров, а как же ты княжну царевну не вспомнил? – подал голос бородатый рослый воин. Тут-то Степан Тимофеевич и показал свой характер. Ради святого товарищества навек расстался с красавицей.

Макаров откомандировал в мое распоряжение полное отделение – десять казаков: и молодых, и почти безусых, и бородатых ветеранов. Между нами шел долгий упрямый спор. Молодые говорили:

– Зачем Разина – революционного героя в компании с бабой изображать?

На зто им бородатые витязи Октябрьской революции повторяли свой тезис:

– Степан Тимофеевич сказал: «Ничего не пожалею ради дружбы казацкой, ради товарищества», так и поступил, а раздор-то был из-за бабы, этой самой персидской княжны.

Так в композиции «Степан Разин с ватагой» волею красных казаков-ветеранов оказалась персидская княжна.

И Степан Тимофеевич, и его ближайшие сподвижники были вырублены из сосновых кряжей, а княжна отлита из цемента. Что ни говори, как не опевай ее, горемычной, судьбу, пусть временно, пусть случайно, но она была в челне…

Лютую, голодную зиму 1918/19 года я прожил так, что не заметил, как нагрянула дружная весна. «Разин с ватагой» готов был двинуться навстречу людям.

Намечали на некоторое время установить скульптурную композицию на Красной площади для всенародного осмотра, а потом поместить в музей. Разин со своим окружением настолько увлек меня, что шаг за шагом уходил от монументальности к психологической многоплановости. В результате вышло то, что должно было выйти, – скульптурная композиция, рассчитанная на круговой обзор в музейном зале. И масштаб, и материал (дерево), и характер моделировки – все для восприятия в интерьере.

Но впервые москвичи увидели «Разина с ватагой» на Лобном месте Красной площади в ясный теплый день 1 мая 1919 года. Я предполагал в будущем вновь вернуться к этой замечательной теме народного эпоса. Выполненную же в 1919 году группу можно было рассматривать как эскиз будущего памятника. Тогда же важно было напомнить массам о выдающихся народных борцах. Как и ожидали, открытие памятника Степану Разину вылилось в большое событие.

Красная площадь была переполнена. Море голов и знамен. Чудесный весенний первомайский день.

На открытие памятника прибыли представители революционного казачьего комитета. В этом была своеобразная перекличка веков. Красные кавалеристы с пиками красовались на чистокровных кончаках, как былинные герои – наследники славы Разина. И все это происходило там, где два с половиной века назад на черной плахе, установленной против Лобного места, стрельцы четвертовали народного героя.

Никогда не забыть мне, как шел Владимир Ильич к Лобному месту. Он был без пальто, в своем обычном костюме. Ликующая толпа, словно по мановению волшебной палочки, расступилась перед ним, образуя широкий коридор через всю площадь.

Владимир Ильич шел быстрой, деловой походкой. Вот приблизился к нам. Народ, собравшийся на митинг, аплодисментами и восторженными криками приветствовал вождя революции. Владимир Ильич дослушал оратора (выступал представитель оренбургского казачества) и взошел на Лобное место. Он оперся рукой на деревянный барьер трибуны, а потом, приковав внимание многотысячного митинга характерным энергичным жестом – выброшенной вперед, вверх рукой, начал речь о Степане Разине.

Речь была короткой, но произнес ее Владимир Ильич с огромным подъемом.

Когда спустя много лет я решился взяться за скульптурный образ Ленина, он как живой стоял передо мной именно таким, каким я его видел на Лобном месте во время произнесения речи о Степане Разине. Я изобразил Ленина говорящим.

Митинг по тогдашней прекрасной традиции закончился пением «Интернационала». Народ стал расходиться. Казаки пригласили меня в казарму. Мы сидели за длинным дощатым столом и от всей души поминали любимыми песнями удалого атамана.

«Степан Разин с ватагою» недолго находился на Лобном месте. Эту скульптурную композицию из семи фигур через две недели перенесли в 1-й Пролетарский музей, который находился в доме № 24 по Большой Дмитровке.

«Самсон победитель»

…К весне двадцатого года стало голодно в доме и пусто в кармане. Как-то хмурым мартовским утром мы с Иваном Ивановичем Бсдняковым пили чай «вприглядку» и говорили о всякой всячине.

– Иван Иванович, к чему бы это такой сон? Вдруг изо всех щелей полезли тараканы – мелкие, желтые, и крупные, как сливы черные, и все ползут по мне…

– Сергей Тимофеевич, это к деньгам!

– Да, не мешало бы по случаю полного безденежья. Но откуда им взяться?

Смутили нас тараканы. Работать мы в то утро не стали, отправились побродить по Москве. Перво-наперво зашли к мраморщикам панинской артели близ Ваганькова. Там я только рот открыл, чтобы рассказать про загадочный сон, мраморщики все враз загалдели: «Тараканы? Это к деньгам. Это факт».

Посмеялись и отправились пешком в ГУМ с тайной надеждой: а вдруг выгорит! Дело в том, что, когда открыли ГУМ, Сергей Тимофеевич Григорьев, писатель, журналист и всесторонний деятель, уговорил меня поставить в текстильном отделении деревянную женскую статую (в каталогах она носит название «Кариатида, 1918 г.»). Дескать, расторгуются – заплатят. И вот мы с Иваном Ивановичем шествуем через всю Красную площадь к входу в ГУМ, втайне посмеиваясь над своим легковерием: «Дадут во что кладут, догонят и еще добавят».

А между тем все происходит, как в сказке. Мы в дверь, а нам навстречу Григорьев со словами:

– А я к вам на Пресню направлялся. Тем лучше – по городу с деньгами не ходить, опасно все-таки, – с этими словами он полез в раздувшийся от бумажных денег карман и извлек толстенную пачку.

– Здесь 200 миллионов – плата за статую.

– Спасибо. Большое спасибо. Очень кстати, мы крайне нуждались, – начал я его благодарить, из благоразумия умолчав про тараканов. Расставшись с Григорьевым, мы дружно расхохотались: «Сон в руку!»

Тут же я отсчитал Ивану Ивановичу двадцать миллионов.

– Нам бы на радостях выпить, – мечтательно проговорил мой помощник.

Совсем недавно вышел декрет, разрешающий продажу виноградного вина. Крепкие напитки были запрещены. На Тверской действовал кабачок Автондилова, единственное нам известное в Москве место, где продавалось разрешенное декретом виноградное вино.

Сели. Заказали шашлык и тибиани. Я подумал, что именно здесь я в последний раз видел Василия Осиповича Ключевского. У него на коленях была кошечка – он ее угощал шашлыком. Я вспомнил лекции Ключевского. Он рассказывал об исторических событиях так, будто сам все видел. Как давно это было! В 1896 году перед поездкой за границу Василий Осипович напутствовал меня и Костю Клодта, увлеченно расписывая значение античного искусства. Седенький, сухонький старичок радовался тому, что мы все это увидим…

На стене напротив нас крупными буквами написано: «Как зайдешь к Автондилову, останешься здесь на несколько часов: таковы свойства грузинского вина и гостеприимство Автондилова.

А. Куприн»

Александр Иванович бывал здесь частенько. Надпись, как объяснил Автондилов, была сделана Куприным над его привычным местом.

5. С.Т. Конёнков в 1960-е годы

В 1945 году С.Т. Конёнков с женой вернулись в СССР. Для перевозки из Америки работ и вещей Конёнкова был отправлен, по личному приказанию Сталина, пароход «Смольный». Конёнковым выделили в Москве квартиру с огромной мастерской недалеко от Кремля; позже С.Т. Конёнкову присвоили звания «Народного художника СССР» и «Героя социалистического труда».

Посидели у Автондилова около часу, заплатили 5 миллионов. На несколько часов остаться не могли – кое-что надеялись привезти домой. Наняли извозчика и поехали к Мясницким воротам. Тут Иван Иванович передал жене деньги. Вдоль по Мясницкой в веселом расположении духа двинулись к Лубянской площади. У ограды дома ВЧК увидели, стоит на часах красноармеец. Оба мы, люди сугубо штатские, правил караульной службы не знали. Захотелось нам поговорить с часовым.

– Товарищ часовой, позвольте вас спросить, – обратился я к часовому, который, как потом мне объяснили, не имеет права разговаривать с прохожими. – Что может означать такой сон: из всех щелей ползут на вас тараканы?

– Какие тараканы? – оторопело проговорил часовой.

– Желтые и черные.

– Стой! Ни с места! – скомандовал часовой и позвонил в звонок.

Очевидно, в словах о ползущих из всех щелей желтых и черных тараканах ему почудился намек на контрреволюционный заговор, а мы показались агентами, пытающимися подобрать к нему, постовому, ключи. Пока я строил догадки, явился патруль из четырех красноармейцев, и нас повели в здание ВЧК.

За столом просторной, слабо освещенной комнаты сидел усталый человек в кожаной тужурке.

– В чем дело? – спросил он патрульных.

Те четверо, что привели нас, стали бестолково говорить о желтых и черных тараканах.

– Довольно, – приказал человек в кожаной тужурке. Говорите вы, – кивнул он в нашу сторону.

Слово взял Иван Иванович:

– Профессору Высших художественно-технических мастерских Сергею Тимофеевичу Коненкову, – я наклонил голову, дескать, мне, – приснился сон… – далее шел рассказ о наших приятных приключениях. Хозяин комнаты выслушал нас с полным вниманием и сказал:

– А теперь предъявите документы… У вас написано «профессор», – обратился он за подтверждением ко мне.

– Значит, так и есть, – откликнулся я.

– А у вас «сапожник», – взглянул он на Ивана Ивановича, который когда-то был сапожным колодником. – Где же вы, профессор и сапожник, так «намазались».

– У Автондилова. По декрету.

Тут все грохнули – и усталый чекист в кожаной тужурке, и четверо патрульных, и мы, грешные.

– Идите домой, товарищ профессор, – насмеявшись вволю, сказал хозяин комнаты.

– Не пойдем. Хотим на извозчике, – трезво оценивая наши возможности, сказал я.

Грузинское вино обнаружило неожиданные свойства. А скорее всего мы просто совсем ослабели за эту голодную московскую зиму.

– Что ж с вами делать? А впрочем… Посадите их на извозчика, – приказал хозяин комнаты патрульным и дружески с нами распрощался…

В начале 1920 года был объявлен конкурс на памятник «Освобожденному труду». 1 мая того же года у храма Христа Спасителя в Москве на месте снесенного памятника царю Александру III состоялась закладка памятника.

Набережная Москвы-реки была заполнена народом. Речь на митинге, посвященном закладке памятника «Освобожденному труду», произнес В. И. Ленин. В этой речи Владимир Ильич поставил перед искусством большую творческую задачу – прославить свободный труд.

По окончании митинга А. В. Луначарский предложил Владимиру Ильичу отправиться в Музей изящных искусств (ныне Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина), где были выставлены проекты монумента «Освобожденный труд». Мне посчастливилось идти рядом с Лениным. Запомнилось, что кепку он нес в руке. По дороге говорили о субботнике, который состоялся в тот праздничный день утром.

В музее Владимир Ильич обошел выставку проектов. Ни один из них полностью не удовлетворил его. Некоторые из проектов футуристического плана вызвали в Ленине протест, другие он рассматривал сочувственно. Архитектор Вячеслав Константинович Олторжевский рассказывал впоследствии, что мой рисунок (макет я не успел приготовить) понравился Владимиру Ильичу. Это была устремленная ввысь, как бы летящая фигура женщины. Руки ее были распростерты, как крылья. Символизируя освобождение, с плеч спадали декоративные драпировки.

На выставке в Музее изящных искусств ощущалось засилье формалистов. Это удручало Ленина. И он не без иронии в адрес Луначарского, терпимо относившегося к формалистическим «искажениям», закончил разговор широко известной теперь фразой:

– Пусть в этом разбирается Анатолий Васильевич!

Почему-то эту ленинскую фразу чаще всего трактуют так, что, дескать, Владимир Ильич отстранился от спора, считая себя некомпетентным в вопросах искусства. На самом деле это тогда прозвучало как сделанное в иронической форме замечание в адрес Наркомата просвещения, отвечавшего за подготовку конкурса.

Анатолий Васильевич Луначарский был человеком страстным, увлекающимся, по сути своей новатором. Новое в искусстве действовало на него притягающе. Это было время, когда ломались старые устои жизни. Революция потрясла «тихую заводь» дореволюционного буржуазного искусства. Художники, ставшие на сторону революции, с горением и страстью искали новых путей в искусстве, чтобы наиболее ярко выразить чувства, разбуженные Октябрем. В свою очередь в народе отчетливо проявилась огромная тяга к искусству. В годы гражданской войны люди жили трудно, впроголодь, но это не отражалось на энтузиазме, на стремлении к красочному зрелищу, волнующему слову.

Рабочие, крестьяне, красноармейцы буквально рвались в театр и в цирк. Напомню триумфальные выступления перед рабочей аудиторией Шаляпина и американской танцовщицы Айседоры Дункан.

Как только народ стал хозяином культурных ценностей, сразу же изменилось отношение и к цирку. До революции большинство буржуазной интеллигенции рассматривало цирк как нечто «второсортное», стоящее «вне искусства».

В театральном отделе Наркомпроса активно действовала секция цирка. Перестройке цирка помогал сам нарком Луначарский. Часто бывая в Наркомпросе, я знал о горячих спорах вокруг реформы цирка. Чувствовалось, что обычная французская борьба уже не может быть «гвоздем программы» циркового представления. Народ жаждал яркого зрелища, которое перекликалось бы с духом героического времени. И, как бы отвечая на эти запросы, я решил приложить свои силы в цирке. Написал сценарий для циркового представления «Самсонпобедитель». Это было в том же 1920 году. Теперь Самсон представлялся мне разорвавшим цепи рабства.

Анатолий Васильевич Луначарский сразу же одобрил начинание, и я с рвением взялся за работу. В моей студии на Пресне собрались борцы-профессионалы. От того, как атлеты поймут меня, зависел успех задуманного.

Многие в секции цирка отнеслись к моей затее недоверчиво, возражали против символики, говорили, что я ставлю перед борцами немыслимую задачу, так как они далеки от искусства и не смогут изображать скульптурные статуи.

Я должен был разрешить одновременно много задач, являясь как автором сценария, так и его постановщиком и художником. Меня даже зачислили тогда в общество драматических писателей. Но прежде всего и в этой работе я оставался скульптором.

Цирковые артисты стали моими частыми гостями. В мастерской на Пресне проходили десятки репетиций. На вращающихся постаментах позировали борцы, выполняя роль своеобразной «живой глины». Они стояли передо мной, играя могучей мускулатурой.

Работали мы дружно. Цирковые актеры полюбились мне как скромные, трудовые люди, преданные своему искусству, способные к самой напряженной работе. Меня поразила особая «мускульная» память борцов. То, что было найдено на репетициях, запоминалось ими без всяких записей. Каждый раз они точно воспроизводили задуманный рисунок.

Тут же, в моей мастерской, создавались костюмы, бутафория, парики, декорации и специальное красочное оформление фасада цирка.

Помню генеральную репетицию в моей скульптурной мастерской на Пресне. Собрались все «сочувствующие», пришел и Анатолий Васильевич Луначарский.

С молниеносной быстротой Луначарский опубликовал в «Вестнике театра» отклик на увиденное. Он писал: «Один из лучших скульпторов России, тов. Коненков, предложил еще к Октябрьским праздникам, что, к сожалению, оказалось неосуществимым, дать для цирка серию живых статуй, так сказать, слепленных из настоящих живых человеческих тел – частью неподвижных, частью монументально двигающихся – и иллюстрирующих собой миф о Самсоне.

Миф о Самсоне – один из чудеснейших в сокровищнице народной поэзии. Титан, защищающий свободу своего народа, побежденный женским коварством, униженный и ослепленный, находящий в себе силы для того, чтобы разорвать свои цепи и победить, – зто одна из вечных песен борьбы за свободу. Как известно, мифом этим окутаны солнечные явления – вечная борьба света и тьмы.

Я присутствовал на генеральной репетиции этих групп и должен сказать, что передо мной предстало одно из самых удивительных зрелищ, какие мне до сих пор удалось видеть.

Конечно, при постановке этих групп в цирке дело несколько изменится отчасти к лучшему, ибо репетиция происходила в студии Коненкова при неблагоприятных условиях, но с другой стороны, в огромном зале цирка зрелище может выглядеть мельче, пластические действия ускользнут. Но не предрешая того психологического веса, который будет иметь измененное в смысле обстановки зрелище, я должен сказать, что то, что я видел, было прекрасно».

Все мы очень волновались, пытаясь представить, как будут выглядеть живые картины, когда мы перенесем их на манеж, под купол цирка.

В день премьеры цирк на Цветном бульваре был переполнен. Зазвучали фанфары, и началось представление. Оно состояло из девяти картин.

Лучи прожектора вырвали из темноты монументальную, точно выточенную из слоновой кости фигуру Самсона. Постамент начал вращаться. В тишине звучали слова текста и музыка. Зрители, не отрываясь, следили за тем, как Самсон, борясь с врагами, побивал их ослиной челюстью, как бессильны были они связать героя, как коварная Далила, обольщая доверчивого Титана, усыпила его; по-настоящему волновались зрители, когда насильники-филистимляне, глумясь над ослепленным Самсоном, сковали его цепями. И вот настал момент наивысше го напряжения: Самсон, напрягая богатырские мускулы, под ликующие звуки труб разрывает гремящие цепи. Эта последняя, заключительная сцена восторженно воспринималась революционным зрителем как апофеоз победы.

И сейчас, по прошествии стольких лет, мне дороги воспоминания о том, как горячо приняли москвичи мою скульптурно-цирковую сюиту.

После премьеры Анатолий Васильевич Луначарский собрал всех участников постановки, от всей души поздравил нас с успехом и увлекательно говорил о новых путях старейшего искусства – цирка.

Впоследствии «Самсон-победитель» долгое время шел на арене Второго Государственного цирка (бывший цирк Никитиных), где в роли Самсона успешно выступал народный богатырь, мой земляк борец Титов. Из Москвы пантомима «Самсон» была перенесена в Государственный цирк города Тулы.

Воспоминания о работе для цирка мне чрезвычайно дороги. Это было время самых благородных романтических порывов во имя утверждения нового искусства победившего народа.

Есенин

В пятитомнике собрания сочинений Сергея Есенина опубликован любопытный архивный документ:

«Заведующему отделом

изобразительных искусств

Комиссариата народного просвещения

Заявление

Просим о выдаче нам, Сергею Клычкову и Сергею Есенину, работающим над монографией о творчестве Коненкова, размером в два печатных листа, по расчету в тысячу рублей лист, аванс в 1 тысячу (одну) рублей.

Сергей Клычков, Сергей Есенин

19 октября 1918 года».

Не знаю, удалось ли моим друзьям получить аванс, но об их добром намерении написать монографию мне было доподлинно известно. Больше того, не раз и не два друзья-поэты били по рукам: «Завтра с утра начнем, а сегодня… сегодня давайте песни петь!»

Народных песен оба знали великое множество, кое-что им неведомое мог предложить и я. Есенинские стихи, ставшие народными песнями, нынешняя молодежь знает наперечет, но мало кто знает, что всем известную удалую песню «Живет моя отрада» сочинил Сергей Клычков. И надо было видеть и слышать, как два Сергея разделывали этот любовный разбойничий романс. В мастерской стояли «Степан Разин с ватагою» – они были подходящей декорацией для певцов удальцов.

Монографию обо мне два Сергея, два друга – метель да вьюга, так и не собрались написать. Скорее всего потому, что дело это, по существу, им было не свойственно. Монографию написал известный художественный критик Сергей Глаголь. Она вышла в Петроградском художественном издательстве «Светозар» вскоре после смерти Глаголя, который умер летом двадцатого года.

Клычков, Есенин и приставший к ним Петр Орешин написали заявление о необходимости крестьянской секции в Пролеткульте, которое они назвали манифестом. Поскольку обсуждение такого манифеста проходило у меня в студии, я, конечно же, участвовал во всех разговорах, под этим документом стоит и моя подпись.

«Великая Российская революция, разрушившая коренные устои старого буржуазного мира, – говорилось в нем, – вызвала к жизни творческие силы, таящиеся в русских городах и деревнях. Сам живой голос жизни поставил на очередь вопрос об образовании особых организаций, которые могли бы повести великое дело собирания и выявления этих скрытых в массовой толпе творческих возможностей».

Есенин и был той огромной творческой силой, которая проявлялась у меня на глазах. Я любовался им, относился к нему как к сыну. Он платил дружеской привязанностью. Его постоянно тянуло ко мне на Пресню.

Весной двадцатого года Есенин позировал мне для портрета. Сеансы продолжались с неделю. Я вылепил из глины бюст, сделал несколько карандашных рисунков. Но несмотря на быстроту, с какой я справился с трудным портретом (надо сказать, работа эта увлекла меня настолько, что я вошел в азарт и не давал себе передышки), мои поэты заскучали и в один прекрасный день исчезли, как духи: куда-то уехали, кажется, в Самарканд.

Есенинский бюст я переводил в дерево без натуры, корректируя сделанный с натуры портрет по сильному впечатлению, жившему во мне с весны восемнадцатого года. Тогда на моей пресненской выставке перед толпой посетителей Есенин читал стихи. Возбужденный, радостный. Волосы взъерошены, наморщен лоб, глаза распахнуты.

Звени, звени, златая Русь,

Волнуйся, неуемный ветер!

Блажен, – кто радостью отметил

Твою пастушескую грусть.

Звени, звени, златая Русь.

Пока я работал над бюстом, все время держал в памяти образ поэта, читающего стихи рабочим прохоровской мануфактуры – они тогда пришли экскурсией на выставку. Читая стихи, Есенин выразительно жестикулировал. Светлые волосы его рассыпались. Поправляя их, он поднял руку к голове и стал удивительно искренним, доверчивым, милым.

Heт, наши отношения с Есениным не были идиллическими. Мы, случалось, спорили и громко, и рьяно, но никогда не переступали при этом границ взаимного дружеского расположения. Обычным предметом столкновения была космогония, к которой я в поисках смысла мироздания испытывал неукротимый интерес, Есенин же был человеком истинно чтившим все земное, да к тому он успел всерьез рассориться с богом, подведя итог жестокой строкой: «Не молиться тебе, а лаяться научил ты меня, господь».

Как ни в ком из поэтов того времени, жила в нем глубокая и чистая любовь к родине, к России. С какой искренностью и задором сказано им:

Если кликнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

– Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

Случалось, Есенин без предупреждения надолго пропадал и появлялся столь же неожиданно. Как-то за полночь стук в дверь. На улице дождь, сверкает молния. «Наверное, Сер гей», – подумал я.

– Кто там?

– Это я – Есенин. Пусти!

По голосу понял, что друг мой помимо дождя где-то изрядно подмок. И теперь вот среди ночи колобродит. Дай, думаю, задам ему загадку, решил я спросонья, совершенно упустив из виду, что человек под дождем стоит.

– Скажи экспромт – тогда пущу.

Минуты не прошло, как из-за двери послышался чуть с хрипотцой, громогласный в ночи есенинский баритон:

Пусть хлябь разверзнулась!

Гром – пусть!

В душе звенит святая Русь,

И небом лающий Коненков

Сквозь звезды пролагает путь.

Пришлось открывать. Вечер поэта Сергея Есенина во флигеле дома номер девять на Пресне закончился на рассвете. Ночи не было.

Читал он так, что душа замирала. Строки его стихов о красногривом жеребенке сердце каждого читающего переполняют жалостливым чувством, а вы попробуйте представить, какую глубокую сердечную рану наносил он своим голосом, когда одновременно сурово и нежно, неторопливо выговаривал трогательные слова:

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней

Победила стальная конница?

С Есениным мы ходили на журавлиную охоту. Завидя нас, когда мы были за версту от них, журавли поднимались. А баб, которые жали рожь в подмосковном поле в пятидесяти шагах от них, не боялись. Какие догадливые птицы журавли! А мы хоть и издалека их увидели, и тому рады. Не зря десять верст прошагали.

В голодном двадцать первом году в Москву приехала знаменитая танцовщица Айседора Дункан. Приехала, чтобы основать в Советской России школу пластического танца. На вечеринке у художника Якулuва Дункан встретилась с Есениным. Вскоре они поженились.

Под школу-студию отвели дом балерины Балашовой на Пречистенке. Дункан поселилась в одной из раззолоченных комнат этого богатого особняка. Есенин проводил меня туда. Меня глубоко интересовало искусство Айседоры Дункан, и я часто приезжал в студию на Пречистенку во время занятий. Несколько раз я принимался за работу. «Танцующая Айседора Дункан» – это целая сюита скульптурных портретов прославленной балерины.

В первых числах мая 1922 года Дункан увезла Есенина в Европу, а затем и в Америку. Вернулся он в августе 1923-ro.

Появившись у нас на Пресне, сразу же спросил:

– Ну, каков я?

Дядя Григорий, мой помощник, без промедления влепил:

– Сергей Александрович, я тебе скажу откровенно – забурел.

И в самом деле, за эти полтора года Есенин раздобрел, стал краситься и пудриться, и одежда на нем была буржуйская. Но очень скоро заграничный лоск с него сошел, и он стал прежним Сережей Есениным – загадочным другом, российским поэтом.

Стояли последние жаркие дни недолгого московского лета. Большой шумной компанией отправились купаться. На Москвереке, в Филях, был у меня заветный утес, с которого любо-дорого прыгнуть в воду. Повеселились вволю.

По дороге к дому Есенин, вдруг погрустневший, стал читать неизвестные мне стихи.

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

Ты теперь не так уж будешь биться,

Сердце, тронутое холодком…

Тяжелая тоска послышалась мне в его голосе. Я перебил его:

– Что ты? Не рано ли?

А он засмеялся.

– Ничего, – говорит, – не рано.

И опять Есенин пропал из моего поля зрения. На этот раз – навсегда.

Шаляпин и Рахманинов

В декабре 1923 года я уезжал в Америку, как оказалось, надолго. Поездка была устроена Комитетом по организации заграничных выставок и артистических турне при ВЦИК. Цель поездки – пропаганда русского советского искусства. Задумана она была зимой 1921/22 года, но в силу каких-то обстоятельств отъезд задержался до конца 1923 года.

В поездке должны были принять участие И. Д. Сытин и его сотрудник в издательских делах И. И. Трояновский, И. Э. Грабарь, С. А. Виноградов – деятельный руководитель Союза русских художников, художники Ф. И. Захаров и К. А. Сомов, переводчик В. В. фон Мекк.

Я отправился в поездку с женой Маргаритой Ивановной Коненковой. Мы поженились за год с небольшим до описываемых событий, в сентябре 1922 года.

Этому важному событию предшествовало серьезное испытание наших чувств. Познакомился я с Маргаритой Ивановной весной 1916 года. И было это так.

Петр Игнатьевич Бромирский, мой давний приятель, частенько наведывался ко мне на Пресню. Вечером, после трудов праведных, мы как-то отправились посидеть в знаменитом ресторане «Стрельна», где в ту пору выступал пользовавшийся заслуженной славой цыганский хор под управлением Марии Николаевны Лебедевой. Пока мы справляли веселую трапезу, Бромирский несколько раз вынимал из бокового кармана фотографическую карточку и любовался помещенным на ней изображением. Я полюбопытствовал: «Кем это вы любуетесь, уважаемый Петр Игнатьевич?» Он с оттенком гордости сказал:

– Это моя добрая знакомая. Студентка юридического факультета Маргарита Воронцова.

Девушка на фотографии была так прекрасна, что показалась мне творением какого-то неведомого художника. Особенно прекрасен был поворот головы. И руки – необыкновенно красивые руки, с тонкими изящными пальцами, были у девушки на фотокарточке. Таких рук я никогда не видел!

Очарованный, я горячо стал просить Бромирского познакомить меня с этой девушкой. Бромирский обещал переговорить с доктором Буниным, в семье которого жила Маргарита Ивановна. И вот мы идем в гости. С волнением перешагнул я порог квартиры Ивана Александровича Бунина на Поварской в Трубниковском переулке и тут же увидел высокую стройную девушку. Не помню, что мы говорили друг другу, когда знакомились. Потом играли в мяч. Мы перебрасывали через сетку резиновый мяч, и я любовался ею – легкой, изящной. Мы очень долго играли в мяч: эта картина осталась у меня в памяти на всю жизнь. И сейчас, вспоминая тот вечер, испытываю чувство неловкости: ведь я в игре походил на неуклюжего медведя.

Я пригласил Маргариту к себе в студию, и она согласилась прийти. Но подоспели летние каникулы, и она уехала на родину, в город Сарапуль на Каме. Я не мог выдержать разлуки: отправился в Сарапуль следом за ней. С пристани послал ей записку. Маргарита вскоре пришла. Как сейчас, помню ее золотые волосы, белую шелковую кофточку и синюю юбку. Велика была радость встречи. Маргарита привезла меня знакомиться с родителями. Встретили меня радушно. Отец Маргариты, присяжный поверенный Иван Тимофеевич, был против нашей свадьбы изза большой разницы лет. Он был тяжко болен и оттого с виду угрюм и неласков.

Возвратившись в Москву, я начал делать по памяти портрет Маргариты, с нетерпением ждал ее возвращения. Она приехала в Москву и пришла ко мне в мастерскую. Все годы, предшествовавшие нашей женитьбе, Маргарита была верным другом и помощником во всех моих делах и начинаниях. Вот и теперь, в далеком путешествии в неведомую огромную страну, она была рядом.

…Москва трогательно проводила нас. Скульптор Иван Семенович Ефимов с присущей ему энергией и изобретательностью изготовил грамоту-напутствие, обошел многих коллег-скульпторов, и они присоединили к ефимовской грамоте свои напутствия. Грамота гласит:

«Дорогому Сергею Тимофеевичу, Нашему набольшему товарищу.

Мы, московские скульпторы, приносим Вам свой привет и поздравляем с двадцатипятилетней годовщиной Вашего славного служения Русской Скульптуре.

С мощью Самсона, с глубиной Баха, с виртуозностью Паганини и с горячим сердцем русского Богатыря, Вы трудились над зданием Русской Скульптуры.

Сейчас Вы покидаете нас и родину для более широкой деятельности перед лицом Нового и Старого Света. Мы уверены, что Вы покажете, какие силы таятся в недрах России. Эта мысль смягчает горечь разлуки с Вами и родит надежду увидеть Вас снова в нашей среде тем же дорогим товарищем, но венчанным мировой славой».

Эту оду дружбы подписали товарищи по учебе Е. Голиневич-Шишкина, Л. Губина, А. Голубкина. Перед отъездом я навестил Анну Семеновну Голубкину. Она, прикованная тяжелым недугом, не покидала своей квартиры-мастерской. Расставание было тяжелым.

– Вот вы развернулись в искусстве в полную силу, а мне так и не пришлось, – с нескрываемой печалью сказала она и не дала мне возразить против этого слишком жестокого по отношению к себе вывода.

– Это правда, – убежденно подтвердила она.

Подпольная революционная деятельность, вечное безденежье (Анна Семеновна, как только получала деньги за свои работы, спешила передать их на дело революции, на всевозможные общественные нужды), а тут еще подступила изнуряющая болезнь – так на самом деле выглядела ее жизнь.

Я еще раз сказал, что все сделанное ею вызывает у меня искреннее восхищение, а она, печально улыбнувшись, кивнула головой:

– Спасибо. Я вам верю.

Прощаясь, сказала:

– Видимо, нам встретиться больше не придется…

…Представления наши об Америке были весьма приблизительные. Наши задачи простирались от возможности хотя бы какого-нибудь знакомства с жизнью и людьми самой могущественной капиталистической страны мира до надежд на установление широких контактов в области культуры. Наркоминдел всячески поощрял мое намерение выполнить там коекакие скульптурные работы, если поступят заказы. Все понимали, что поездка предстоит не из легких. Пугало есенинское определение Америки – «железный Миргород».

Поездка в Америку некоторым россиянам представлялась делом таинственным, вредным русскому духу.

– Григорий Александрович, поедем со мной, – в шутку обращался я к нашему дворнику.

– Нет, нет, Сергей Тимофеевич, и не просите, и не уговаривайте, не поеду.

– Отчего же?

– Не поеду, и все, – заключал он с суеверным страхом в голосе.

Я очень хотел проститься с Сережей Есениным. Искал его. Но он словно в воду канул. В день отъезда, 8 декабря 1923 года, послал ему письмо.

«Дорогой Сережа!

Сегодня в 7 ч. 20 м. уезжаем в Америку. Очень грустно мне уезжать, не простившись с тобой. Несколько раз я заходил и писал тебе, но ты почему-то совсем забыл меня.

Я по-прежнему люблю тебя и ценю как большого поэта.

Передай мой привет Сереже Клычкову и скажи, чтобы он на меня не сердился.

Твой С. Коненков.

Привет тебе от Маргариты Ивановны».

…На Рижском вокзале собрались друзья. Шутили. На прощанье пили шампанское. Василий Никитович Мешков появился на перроне верхом на лошади. Наконец поезд тронулся. Не скрою, мне было не просто уехать из Москвы. Было такое чувство, словно я впервые надолго покидаю отчий дом…

В дороге нас поразила чистота улиц, довольство буржуазной Риги. У Москвы, выдержавшей гражданскую войну и испытание голодом, вид был отощавший, не очень-то прибранный. Рига торговала и жирела. Рига в ту пору исполняла роль закормленного привратника в дверях капиталистического мира. Советскому Комиссариату иностранных дел для того, чтобы организовывать деjювые визиты в западные страны, приходилось стучаться и в эту дверь. И сытый привратник решал: пускать или не пускать.

Мы имели визы для въезда в Ригу, а вот с визами для въезда в Америку ясности не было. Американцы долго не оформляли бумагу. Пришлось поселиться в гостинице и от нечего делать совершать пешие прогулки по рижским улицам. Узенькие улочки средневековой части Риги удивляли меня несказанно. Казалось, можно перешагнуть с крыши на крышу стоящих на противоположных сторонах улицы домов.

В Латвийском художественном музее встретил своего давнего знакомого – Вильгельма Георгиевича Пурвита. Теперь он был крупнейшим латышским художником, директором национального Художественного музея, а в начале века, когда мы оба находились в стенах Петербургской Академии художеств, начинающий пейзажист Пурвит набирался ума-разума в мастерской чудесного мастера и большого человека – Архипа Ивановича Куинджи.

Как водится, вспомнили молодые годы, перебрали в памяти общих знакомых, дошли до причин, вследствие которых я и моя жена зажились в Риге.

– Сергей Тимофеевич, позвольте я поговорю с американским консулом, – предложил Пурвит.

– Буду вам сердечно признателен, – отвечал я ему. Ведь мои товарищи, очевидно, перегружены заботами по устройству выставки в Нью-Йорке, а я вот «проживаю» в Риге.

Пурвит заверил консула, что Коненков с супругой ничего общего не имеют с людьми, эмигрирующими за океан в поисках работы, что мы – художники, предполагающие продать кое что из собственных произведений искусства американским гражданам.

6. Рисунок С.Т. Конёнкова из серии «Космогония».

В Америке под влиянием секты «Учеников Христа» Конёнков принялся тщательно изучать Библию, пытаясь найти в ней «динамику божественного откровения». Особенно любопытна созданная им в это время серия зашифрованных рисунков, в которых он, вдохновенный оккультными идеями, графически отразил будущее человечества.

Конёнков иллюстрировал не только собственные космологические исследования, но и теософские воззрения Ньютона, что в совокупности представляет собой неповторимый опыт эзотерического изобразительного искусства, равного которому не было в мировой культуре.

Авторитет Пурвита был велик, и вскоре мы получили визы. В канун нашего отъезда из Риги нас настигла страшная весть. Умер Ленин… Живо вспомнилось все, связанное в моей жизни с именем этого великого человека. Мои встречи с Владимиром Ильичем. Его доброе участие, глубокий интерес к искусству, к скульптуре, всесторонняя помощь художникам. И вот Ленина не стало. Меня неудержимо потянуло к бумаге. По памяти я сделал первый в моей жизни рисунок Ленина…

Хотелось быстрее приступить к делу, ради которого я ехал в самую богатую страну капитала. Показать там искусство новой России, которую эта страна все еще не хотела признать, но которая шагала все увереннее по пути, указанному Лениным.

За окнами поезда мелькали чистенькие леса, разлинованные поля, каменные деревни, замки, кирки аккуратной Германии. На какой-то узловой станции предстояло перейти из одного поезда в другой. Времени на эту операцию отводилось крайне мало. Мы, естественно, беспокоились. Немец-проводник, видя нашу торопливость, солидно успокаивал Маргариту Ивановну.

В Париже нас встретила Лидия Федоровна Шаляпина. Она работала в Гранд Опера. Перед ее отъездом вместе с отцом за границу мы были близкими друзьями, и поэтому расспросам о Москве, воспоминаниям не было конца. Вечером ужинали в парижском ресторане, и я вспомнил, как в трудном 1922 году ко мне на Пресню, на ужин с жареными зайцами (невиданная диковина по тем временам!), был приглашен Федор Иванович Шаляпин.

Собрались мои друзья-художники – Кончаловский, Машков, Лентулов, Якулов. Прознав, что будет Шаляпин, в студию пришли знакомые со всей округи. Все суетились в ожидании Федора Ивановича. Добыли и приготовили пять зайцев! Но Шаляпин очень запаздывал, и за ужин сели, не дождавшись его. Когда от зайцев остались одни косточки, появился Федор Иванович. Он с комическим сожалением посмотрел на ворох костей и с шутливой грустью сказал: «Братцы, это же не зайцы, а мечта о зайцах!» Все же кое-что собрали, и пиршество продолжалось уже с Шаляпиным. Впопыхах спирт налили в бутылку из-под керосина. Шаляпин выпил стаканчик и сказал вопросительно:

– Керосином попахивает. Не сгорим?

Начался веселый разговор. Сыпались шутки, остроты. Потом, конечно, стали просить Федора Ивановича спеть. В кругу друзей Шаляпин никогда не заставлял себя долго уговаривать. Под аккомпанемент своего приятеля Кенемана он спел «Сомнение». Пел «Пророка», «Блоху», «Титулярного советника», «Вдоль по Питерской».

Народ все прибывал. Наконец вся мастерская оказалась набита народом, люди стояли в сенях и снаружи.

И вдруг мощный хор голосов, будто сговорившись, закричал: «Федор Иванович, «Дубинушку»!» Когда он запел, мы все подхватили. Было необычайное волнение и воодушевление. Радовались, кричали: «Ура, Шаляпин! Ура, Федор Иванович!» А «управитель» дома дядя Григорий Карасев пришел в полный восторг и, легши у ног Федора Ивановича, тоже кричал «ура» и со слезой в голосе признавался: «Ну вот, теперь я видел и слышал поистине великого артиста. Спасибо, Федор Иванович, никогда вас не забуду!»

Шаляпин развеселился. Увидев мою двухрядку, топнул, подбоченясь: «Эх, люблю гармошку!» Иван Иванович Бедняков заиграл «Барыню». Федор Иванович пустился в пляс и так выразительно жестикулировал, что всех привел в восторг.

Помню, через несколько дней после описанного вечера «с зайцами» Шаляпин зашел ко мне в мастерскую. Авдотья Карасева поставила нам самовар. Кто-то из моих близких шепнул Шаляпину, что Авдотья очень хорошо поет русские песни. Скромная женщина смутилась, долго отказывалась, но наконец запела. Нужно было видеть, с каким вниманием слушал Шаляпин Авдотью Сергеевну, спевшую «Потеряла я колечко, потеряла я любовь». И очень скоро в концерте Федора Ивановича впервые прозвучала эта песня…

Лидия Федоровна сказала:

– Чудный рассказ. Повторите его, пожалуйста, папе, когда встретитесь в Нью-Йорке. Он сейчас там.

Наутро следующего парижского дня вместе с Викторией Петровной Кончаловской, которая жила во Франции с 1910 года и преподавала в Сорбонне русскую литературу, отправились в музей Родена и пробыли там целый день. Я воочию убедился в масштабах им содеянного: сотни скульптур, тысячи рисунков, гравюр…

Современники называли его фантастом и мечтателем, а он, недовольный их легкомыслием, коротко возражал: «Я реалист».

Конечно, прав Роден! Его могучие, вдохновенные произведения реалистичны. В самых дерзких своих фантазиях он исходил из совершенного знания натуры. А постоянным учителем считал природу.

Одухотворенная стихия стремительного движения плоти и духа – это то, что было послушно чутким, умным пальцам Родена.

Мимолетное чувство, нюанс искрометного танца он преобразует в вечное искусство. Стихийный поток жизни не застывает, а продолжает бурлить в бронзе, исполнен страсти и напряжения в мраморе великого мастера.

…Парижская жизнь всего-то была два дня. Друзья проводили нас в Шербур, откуда после трехдневного карантина на гигантском теплоходе «Олимпик» мы отплыли в Америку.

По своему обыкновению я все время проводил на палубе. Могуч, красив Атлантический океан. Когда задувал свежий ветер, из края в край, наперерез кораблю, шли большие волны, но это была сущая мелочь для великана «Олимпика».

По вечерам на палубах музыка, танцы. В ресторане широкий ассортимент блюд. Настолько широкий, что глаза разбегаются. Питание входит в стоимость билета.

Какой-то русский попик, эмигрирующий в Америку, видать, наголодавшийся в бедственные годы всероссийской засухи, решился пройтись по всей программе. Ему невдомек, что если в меню с десяток первых и дюжина вторых блюд, то надо выбрать одно первое и одно второе. Добрых пятнадцать минут ведет с ним переговоры на языке жестов и пяти европейских языках корабельный официант.

– Какой вам суп?

– Подавайте все, что есть, по порядку. Пожалуйста, без обмана.

Официант пытается втолковать попику, что меню дает выбор, но попик крепко стоит на своем.

…Вот и гавань Нью-Йорка. Небоскребы Манхэттена. «Свобода» с факелом в руке. Налево – Эйлис-Айленд, остров слез. Остров, на котором выдерживают подозрительных, не внушающих доверия солидной Америке пассажиров. Население прибывшего корабля делится пополам. Одни вглядываются в близящиеся громады зданий самого большого города Америки, другие с опаской взирают на остров заточения.

Я глядел на небоскребы с нескрываемым интересом. Но вот позади суета встречи и устройства в гостинице.

Евгений Сомов – племянник художника Константина Андреевича Сомова – ведет «новобранцев» на выставку. Она открылась без нас.

Улица. Высокие здания. Богатые магазины. Изобилие машин.

Двенадцатый этаж делового нью-йоркского дома. Здесь обычно устраивались индустриальные выставки. В залах пустынно. Залы разгорожены фанерными щитами. Вокруг лес бетонных столбов-опор.

Я подошел к Ивану Дмитриевичу Сытину, одиноко стоявшему у окна.

– Что мы с тобой здесь – маленькие букашки! – поздоровавшись, философски произнес Сытин.

Он говорил это, а сам печально и неотрывно глядел на НьюЙорк. Под нами, в широком каменном ущелье бился бурный поток автомашин, словно муравьи, через перекрестки и по тротуарам торопливо двигались люди.

В общем, первые впечатления – пугающие. Машинизированная, индустриальная Америка способна любого оглушить. Да и на выставке – не то что в России – шмыгают все какието деловитые люди, а любителей искусства пока не видать. Когда я объявил о предстоящей поездке московским друзьям, Айседора Дункан умоляла меня отказаться от предложения ехать в Штаты. Она говорила: «Ведь там не понимают настоящего искусства».

Первые впечатления вполне оправдывали ее прогноз. Достаточно характерен эпизод, о котором вспоминает в книге «Моя жизнь» И. Э. Грабарь: «Владея английским языком, я главным образом разговаривал с публикой и всякими коллекционерами. Среди последних были экземпляры исключительные. Так, одна «богатая покупательница», как ее рекомендовали друзья-американцы, выказала особенный интерес к деревянной скульптуре Коненкова. Я часа два возился с этой толстой теткой, имевшей фигуру такого же деревянного обрубка, как и те, из которых Коненков резал свои скульптуры. Мы все решили, что Коненков продаст по крайней мере три свои скульптуры. Он сам стоял возле, не понимая ни слова, но преисполненный самых радужных надежд. Внезапно она открыла рот и, дотронувшись до одной из скульптур, спросила глухим сонным голосом:

– А скажите, это все машинная работа?

Повернулась и ушла. Вот Америка»…

В отеле все пересушено. Чувствуешь, что и тебя будто специально подсушивают. Маргарита Ивановна спрашивает горничную, чем это объяснить.

– О, мадам, у нас не любят болеть. Это слишком дорого, был ответ.

Когда смотришь на американскую жизнь глазами прохожего, то кажется, будто все лучшие силы этой могучей страны отданы рекламе.

Реклама интересная, интригующая.

Вот меха. Все звериное царство встало в полный рост и смотрит на вас сквозь зеркальные стекла витрин.

А головные уборы? Модная шляпа – на голове Сократа.

Черт-те что, но, ничего не скажешь, забавно!

Сергей Арсеньевич Виноградов – московский живописец, знаток и любитель природы – дивится: здесь женщины ходят в чулках телесного цвета. Трудно себе представить такое в Москве! Он по возвращении домой даже написал об этом своем впечатлении в газете, чем, кажется, и поспособствовал тому, что и в России вскоре была подорвана монопольная сила темного чулка.

На выставку пришли Шаляпин, Рахманинов, певица Плевицкая, артисты Московского Художественного театра, гастролировавшего в Америке. Все ожило, одухотворилось – куда-то отодвинулась американская мертвечина, русским духом повеяло в залах на двенадцатом этаже нью-йоркского доходного дома.

Как-то Шаляпин пригласил нас с Маргаритой Ивановной на ужин в таверну. Были Виноградов и Сытин. Федор Иванович, встречая нас, каждому вручил билет на «Бориса Годунова» в Метрополитен-опера. Он сам делал салат – вкуснейший. Не ленился «подбрасывать дров в костер задушевной беседы».

Вспоминал Россию. Федор Иванович из далеких времен ранней молодости памятью своей привел к нам некоего волжского паренька, картинно обрисовал, какой он был из себя, и убежденно, серьезно закончил рассказ:

– Ванюшка почитался у нас на Волге хорошим певцом. К ним, Ванюшкам, и я принадлежу.

Я спросил Шаляпина, нравится ли ему Америка. Он задумался.

– Я ее, понимаешь, всю изъездил. Она такая, понимаешь, черная… Березки не найдешь с белой корой. Кожа на деревьях темная. На травке-муравке не полежишь – колючая она у них…Вот я, брат, к тебе приду, поговорим вволю.

И приходил. По дружбе и по делу. Я лепил Шаляпина тогда же, в двадцать четвертом. Успех Шаляпина был поистине велик. Он приезжал ко мне позировать, но дело шло неровно и крайне медленно, потому что поминутно звонили антрепренеры, администраторы концертных залов и всякие иные причастные к организации его выступлений лица. Я посетовал на это вслух при Рахманинове, сказав в сердцах, что Шаляпин позирует неважно – без конца подходит к телефону.

– Да его на части разрывают антрепренеры, – с глубоким сочувствием к Шаляпину откликнулся Сергей Васильевич, сам постоянно испытывавший неудержимую напористость дельцов от искусства.

Концерты Рахманинова в Нью-Йорке – этому я свидетель – тоже проходили с необычайным успехом. Сергей Васильевич Рахманинов был на голову выше всех известных мне знаменитых пианистов.

Сосредоточенный, постоянно углубленный в себя, Рахманинов производил впечатление человека замкнутого, нелюдимого. Но его доброта, отзывчивость, внимание к людям были столь же очевидны. Как-то я попал на концерт исполнительницы русских народных песен Плевицкой, пользовавшейся громкой славой как раньше – в России, так и после в эмиграции – в Америке. Аккомпанировал ей Рахманинов. Можете представить, какое это было чудо!

Одета Плевицкая в русский сарафан, на голове кокошник – весь в жемчугах. Рахманинов в черном концертном фраке, строгий и торжественный.

У Плевицкой, выросшей в русской деревне, жесты женщины-крестьянки, живые народные интонации, искреннее волнение в голосе.

Помню, я еще молодушкой была,

Наша армия в поход куда-то шла.

Вечерело. Я стояла у ворот,

А по улице все конница идет.

Вдруr подъехал ко мне барин моподой,

Говорит: «Напой, красавица, водой!»

Он напился, крепко руку мне пожал,

Наклонился и меня поцеповал…

На концерте было много русских эмигрантов. У некоторых на глазах появились слезы. Всем хотелось, чтобы она пела вечно, чтобы никогда не умолкал ее проникновенный голос. Эмигрантам ее пение душу переворачивало. Голос Плевицкой казался им голосом навсегда потерянной Родины.

Мисс Сиппрелл, художник-фотограф, и ее секретарша Ирина Николаевна Храброва привели Плевицкую ко мне в студию. Плевицкая еще в России знала меня как скульптора. Согласилась позировать. Работал я самозабвенно. Мне тоже хотелось, чтобы всегда звучал ее голос, чтобы образ красивой русской женщины-певицы не исчез из памяти народа. Ведь она первой вывела русскую народную песню на большую эстраду. На портрете, сделанном мной, Плевицкая одета в любимый наряд – сарафан и кокошник. Я постарался в облике ее подчеркнуть то, что она русская, крестьянка.

Когда портрет был готов, в студию приехал Рахманинов. Независимый, строгий, величественный, он своей медленной прямой походкой обошел бюст кругом. Вдруг впился взглядом в кисть левой руки, подпирающую щеку.

– Лучше ручку сделать нельзя, – с неожиданной нежностью сказал Сергей Васильевич. Уезжал счастливый, радостный.

Сергея Васильевича Рахманинова я помню с давних пор, с первых его блестящих выступлений сначала как пианиста, а потом как дирижера. То была пора его творческой молодости, мужания его таланта, когда в каждом новом сочинении, которым дарил нас композитор, или в концертах, где он выступал, Рахманинов открывался нам, простым слушателям, любителям музыки, все глубже и разностороннее. Несмотря на замалчивание, а порой и наскоки на Рахманинова реакционной части критики, он всегда оставался реалистом, музыка его всегда была близкой и понятной рядовым слушателям, и они в свою очередь отвечали композитору признательностью и любовью. Все мы понимали, что после смерти Чайковского и Римского-Корсакова Рахманинов был первой музыкальной величиной России, ее надеждой, славой, гордостью.

Я был на многих концертах Сергея Васильевича в московскую пору его жизни, и теперь, когда я вспоминаю эти концерты, снова и снова приходит ко мне ощущение праздничного ожидания чего-то великого, торжественного, радостного, когда не знаешь еще, что зто будет, но уверен, что будет всегда прекрасное. Каждое выступление Рахманинова было его триумфом.

Несмотря на возможность нашей с Сергеем Васильевичем встречи в московский период его жизни, я с ним лично не встречался. Я познакомился с ним в 1924 году в Нью-Йорке, когда Ф. И. Шаляпин устроил прием для артистов Московского Художественного театра, гастролировавшего в то время в Америке. Когда я вошел в зал, первым, кого я увидел в шумной блестящей толпе, был сам хозяин вечера Федор Иванович Шаляпин. Он властвовал и возвышался над всеми, его веселый голос слышался во всех концах зала, он ловко ухаживал за гостями, среди которых были К. С. Станиславский, О. Л. Книппер, В. И. Качалов, И. М. Москвин, В. В. Лужский и другие выдающиеся артисты; Шаляпин подходил то к тому, то к другому, шутил, острил, громко и заразительно смеялся.

В толпе гостей я не сразу заметил Рахманинова. Он стоял, прислонившись к колонне, незаметно, особняком от всех и, видимо, чувствовал себя одиноко. Я подошел к нему, и мы разговорились. Сергей Васильевич был скромен до застенчивости. О чем бы мы ни говорили, а мне, естественно, хотелось узнать от Рахманинова очень многое, он все время отводил разговор от себя.

На этом же вечере я поделился своим первым впечатлением от Сергея Васильевича с одним из присутствовавших там русских художников. «Сергей Васильевич так застенчив лишь в обществе, – сказал мне художник. – А увидели бы вы его дома, среди родных или с друзьями! Он разговорчив, остроумен, но… о своем искусстве, о музыке и там говорит мало».

Разговаривая с Сергеем Васильевичем, я обратил внимание на то, как обаятелен Шаляпин, когда он «в духе». Сергей Васильевич улыбнулся, отчего сразу стал как-то проще, «домашней», и согласился: «Да, в этом у Феди нет соперников, он умеет быть обворожительным». Улыбаясь, Сергей Васильевич следил глазами за Шаляпиным, внутренне любуясь им.

Рахманинов согласился позировать мне. Работа над бюстом шла в дневные часы – вечером он выступал в концертах. Руки пианиста… Всякий знает, как они красивы – длинные сильные пальцы, их трепетность, легкость… На безымянном пальце у Рахманинова кольцо. Оно глубоко врезалось в телесную мякоть, отчего палец выглядит уродливо. Я прошу Сергея Васильевича на время позирования снять кольцо.

– Это обручальное кольцо. Мне надели его при венчании. Кольцо – знак верности. Оно будет на этом пальце до моей смерти.

Рахманинов был болен. Посидев некоторое время неподвижно, безмолвно поднимался, прохаживался по студии, потом ложился на диване и вытягивал руки вверх. Его мучил ревматизм.

Как сейчас, помню Сергея Васильевича, сидящего на стуле у меня в мастерской в своей любимой позе – со сложенными на груди руками. У него всегда был немного усталый вид, он казался задумчивым, углубленным в себя. Быть может, поэтому со стороны создавалось впечатление, что перед вами строгий, педантичный человек. Но это было далеко не так. Сергей Васильевич был человеком величайшей скромности.

Лицо Сергея Васильевича было находкой для скульптора. В нем все было просто, но вместе с тем глубоко индивидуально, неповторимо. Есть в жизни лица, которые достаточно увидеть хотя бы на мгновение, чтобы потом помнить долгие годы. Рахманинов был очень высок ростом, и, входя в комнату, он всегда, словно по выработавшейся привычке, наклонялся в дверях. У него был чуть приглушенный, низкий голос, большие, но очень мягкие и нежные руки, движения его были спокойны, неторопливы; он никогда не двигался и не говорил резко. У него были правильные черты лица: широкий, выпуклый лоб, вытянутый, чуть с горбинкой нос, глубокие, лучистые глаза. Рахманинов был всегда коротко острижен, отчего голова его казалась маленькой на таком длинном, большом теле. Лицо Сергея Васильевича иногда напоминало мне лик кондора, с резкой определенностью крупных, словно вырубленных, черт. Но вместе с тем оно всегда поражало своим глубоким и возвышенным выражением и особенно хорошело, преображалось, когда Сергей Васильевич смеялся.

В перерывах между сеансами мы пили чай и беседовали. О чем бы мы ни говорили, мысли Сергея Васильевича неизменно возвращались к Родине. Мы заговорили об имении Рахманинова в Швейцарии, на берегу озера, а разговор приводил нас на берег другого озера – Ильмень в Новгородской земле, на родину Сергея Васильевича. Сергей Васильевич мог бесконечно долго, восторженно говорить о родной его сердцу природе как тончайший художник, которому известны все ее малые и большие тайны.

Рахманинов мучительно тосковал по Родине. Ощущение Родины, России всегда жило в нем, никогда не угасая. Он жадно интересовался всем, что приходило из Советского Союза, и этот интерес его к обновленной своей Родине был искренен и глубок. Я убежден – это по-своему сказалось в постепенном возрождении творчества Сергея Васильевича, создавшего в 30-е годы такие сочинения, как «Русские песни», «Рапсодия на темы Паганини» и особенно третья симфония, названная известным музыковедом академиком Б. В. Асафьевым «глубоко русско».

Любовь к Родине никогда не покидала Рахманинова, и нет надобности много говорить об этом, потому что все это лучше всего расскажет прекрасная, человечнейшая музыка великого русского композитора. Мне бы хотелось только сказать, что и у Рахманинова «каждая нотка – русская», как он сам это говорил о Римском-Корсакове.

Эйнштейн

Как выяснилось, наша выставка в Гранд Централь Паласе на Ленсингтон-стрит состоялась благодаря покровительству и материальной помощи крупнейшего в США фабриканта санитарно-технической аппаратуры Крейна. Этот меценат особо ценил русскую живопись духовного содержания. Обожал картины и рисунки на темы священного писания В. М. Васнецова, М. В. Нестерова, В. Д. Поленова. Крейн несколько раз бывал в России. Хорошо знал Виктора Михайловича Васнецова. Поскольку в составе прибывшей в Америку экспозиции было несколько картин и этюдов палестинского цикла Поленова, Крейн стал нам помогать. Дело кончилось тем, что он купил поленовские вещи, заплатив 30 тысяч долларов. Одним словом, своей выгоды не упустил.

Я показал на выставке несколько вырубленных в дереве обнаженных фигур. Дерево как материал скульптуры было для Америки новостью. Это вызвало интерес прессы, а затем нашлись и покупатели.

Срок пребывания в Америке истекал, а работы – непочатый край. Обратился с просьбой продлить визы в Наркомпрос, которому мы, художники, ведомственно были подотчетны. Наркомпрос связался с Наркоминделом. Наркоминдел поручил заняться нашими визами советскому посольству в Мексике (с США дипломатических отношений у нас тогда еще не было). Загруженный огромным количеством заказов, я не придал значения тому, что соответствующие бумаги слишком медленно продвигались по дипломатическим каналам, а потом и вовсе перестал ими интересоваться.

Шли дни, недели, а затем и годы… Американцы продолжали заваливать меня заказами. Многое меня по-настоящему увлекло. Среди заказчиков были интереснейшие личности. С любопытством вглядывался я в граждан Соединенных Штатов Америки, с которыми сводила меня судьба профессионального скульптора.

Я познакомился с мультимиллионером Унтермайером, владельцем адвокатской конторы. Он нажился на сухом законе – первый крупный куш схватил на пиве: успешно защищал в суде интересы содержателей пивных заведений. Сам Унтермайер – главный специалист по защите пива – трезвенник. Тщеславный человек, бизнесмен-хищник, он был прекрасной моделью для выразительного портрета современного Гарпагона. Я его вылепил таким, каков он есть.

В загородной вилле-дворце Унтермайера, где проходили сеансы позирования, сотни произведений искусств. Аллеи сада украшены мраморными античными подлинниками.

– Надеюсь, у меня коллекция богаче, чем у вашего бывшего царя?

– Да, наверное, – механически отвечал я и думал про себя о подлой сущности капитализма, дающей возможность всякой пивной выскочке быть хозяином, этаким царем Кащеем над огромными духовными ценностями человечества. Ведь все достоинства Унтермайера ограничиваются тем, что он по наследству бизнесмен.

Вот в двух словах романтизированная им самим биография мультимиллионера.

Отец его, немецкий еврей, был компаньоном в каком-то химическо-москательном деле. Естественно, имел дом, сад. Однажды во время его прогулки по саду к нему подбежал секретарь:

– Ваши акции сгорели, герр Унтермайер.

Старик рухнул замертво. Четырнадцатилетний сын остался в доме за старшего. Некоторое время служил приказчиком, помогал семье, а в семнадцать махнул в Америку. Там изучил право. Стал адвокатом. Выиграл пивное дело. Старался. Разбогател.

Сомневаться не приходится: род Унтермайеров не угаснет. В его домашнем «Версале» растет смена под стать «великому» адвокату.

Помню, к чаю подали дорогие конфеты с ромом. Мистер Унтермайер потянулся к коробке, но его расторопный внучек был тут как тут:

– Дедушка, дедушка, что ты делаешь – в этих конфетах алкоголь!

Знаменитый американский сухой закон словно бы специально был выдуман для устройства всевозможных махинаций и беззакония. В каждом квартале, а на иных улицах и в каждом доме функционировали кафе «спик изи» – «говори тише». Там было все, что душе угодно: шотландское виски и русская смирновская водка, немецкий шнапс и рисовая ханка, итальянское «Кьянти» и французский коньяк «Мартини». Самым важным, выгодным, уважаемым постом в государстве был пост таможенного чиновника. Таможенники пропускали все, но и брали за это хорошие деньги.

По праздникам, как студенты-племянники навещают богатых дядей, «спик изи» навещали полицейские. Они честно получали свои дивиденды за то, что никто никогда на их участке не мешал торговле запрещенным алкоголем.

…В 1925 году Чарльз Линдберг потряс весь мир своим перелетом через Атлантический океан. Америка оказала Линдбергу восторженный прием. А ведь Америка не знала Линдберга до того мгновения, когда приземлившегося во Франции неизвестного беспаспортного летчика спросили:

– Кто вы?

Он ответил просто, скромно, достойно:

– Я Чарльз Линдберг.

Чарльз Линдберг, этот типичный американец, в прошлом почтальон. Он задумал, подготовил и осуществил грандиозный перелет – все сам. Копил деньги. Модернизировал, оборудовал навигационными приборами купленный по дешевке старый самолет – он был талантливым механиком. На свой страх и риск Линдберг поднял машину и впервые в истории человечества по воздуху пересек океан.

Я изваял Линдберга – человека с крыльями за спиной. Статую установили в витрине фешенебельного магазина Уолтмана на 5-й авеню – чисто американский жест. И в дальнейшем судьба Линдберга характерно американская. Он женился на дочери американского посла в Париже Моора – девушке, страстно мечтавшей подняться в воздух. Вскоре молодая супруга Линдберга стала летчицей. Вместе они осуществили целый ряд сложных, рискованных перелетов. И вот – американский поворот событий – у находившихся в зените славы Линдбергов украли малолетнего сына.

Линдберги, получив записку похитителей, внесли огромный выкуп. Но как только убитые горем супруги это сделали, выяснилось, что задушенный младенец найден в кустарнике, вблизи лесного домика, где они жили, скрываясь от надоедливых корреспондентов газет и радио. Естественно, что в американских условиях каждый шаг Линдбергов подробнейше освещался газетными репортерами. А их назойливое внимание – вещь тяжелая. Знаменитые люди Америки в конце концов привыкают и словно бы не страдают от газетчиков. А может быть, делают вид, что привыкают: попробуй, например, привыкнуть к комариным укусам. Притерпеться можно, пожалуй, да и только…

Из всех книг в Америке больше всего ценится одна – чековая! В центре всего – боготворимый доллар. Человек в Америке просто не может избавиться от власти доллара. Власть «золотого тельца» – как проклятье.

И трудно противостоять всесильной власти доллара. Отказаться от денег, уйти от долларовой зависимости в науку ли, в пустыню в этой стране практически невозможно. Трагична там судьба нищих. Чтобы жить в Америке, надо иметь капитал. А миллионера снаружи не всегда и распознаешь.

Был со мной такой курьезный случай. Я лепил знаменитого на всю Америку доктора-психиатра Адольфа Майера. Несколько напряженных сеансов, и портрет готов. Смотреть бюст Майера приехал весь ученый мир. Один за другим в студию заходили представительные, респектабельные американцы – друзья, коллеги, ученики Майера. И вот еще посетитель – пожилая женщина, одетая в какое-то рванье. Пригляделась к отлитому в гипсе бюсту, властно спросила:

– Сколько стоит?

– Пять тысяч долларов, – назвал я цену бронзовой отливки.

– Делайте.

Повернулась и ушла. Обескураженный, сбитый с толку этим «явлением», я не знал, как быть. Может, это одна из тяжелобольных пациенток доктора Майера? Нарисовал Майеру портрет неизвестной, спросил, кредитоспособна ли она. Выяснилось, что это – миллионерша, владелица нескольких североамериканских железных дорог. Оказывается, благоволит к доктору Майеру, – он успешно лечил ее и ее близких родственников. А одежда, внешность – это ровно ничего не значит, когда ваша чековая книжка в порядке.

…Американцы – большие любители массовых представлений. В пасхальную неделю по обычаю, который существовал в пору нашей американской жизни, каждый гражданин Соединенных Штатов мог прийти в сад при Белом доме и самолично пожать президенту руку. Что доказывал этот ритуал, понять невозможно (может быть, это и было самое главное проявление американской демократии?), но факт остается фактом – к моменту выхода президента в сад выстраивались длинные очереди, рука президента пухла от бесчисленных пожатий.

Своеобразным всеамериканским представлением, по жанру наиболее близким к трагедии, является расплата квартиросъемщиков с домовладельцами. Это ревизия финансового положения каждой семьи. Если дела идут хорошо, семья перебирается в квартиру с большим комфортом, если же семья бедствует и нет возможности сделать взнос на будущий год, то приходится подыскивать жилье победней, вплоть до сбитых из фанеры и жести нищенских лачуг на окраинах городов. Так что 1 октября – этот день триумфа или сурового испытания – американцы ждут с волнением. Несколько раз за годы жизни в Америке и я менял мастерскую с квартирой. Начиналось великое переселение, и невозможно было удержаться от искушения найти что получше, тем более что советов и предложений всегда изобилие. Но помню случай и действительно большой тревоги.

Переезжали обычно 1 октября, а вот оказаться на улице можно было в любое первое число двенадцати месяцев года. Кризисный год. В канун обычного дня расчета с домовладельцем прекратил операции по выдаче вкладов банк. Не уплатишь – без промедления вместе со всем своим скарбом окажешься на улице.

Но нам на помощь со свойственной ей самоотверженностью и дружеской преданностью поспешила Бетти Льюэллин, которая, как только услышала о том, что банк лопнул, примчалась в мастерскую на 5-й авеню и с обескураживающей искренностью предложила Маргарите Ивановне:

– Возьмите, пожалуйста, мои деньги. Мистер Коненков так огорчается из-за возможности выселения, а мне все равно.

«Мне все равно» – эти печальные слова Бетти сказала не просто так. В ее жизни произошла большая трагедия – умер после падения с лошади ее муж, – и нетрудно было потерять самообладание, чего, кстати сказать, она себе не позволила…

Нашими хорошими друзьями стали Элен и Саймон Флекснеры. Миссис Флекснер познакомила меня с Маргот Эйнштейн – дочерью великого ученого, скульптором по профессии. Стоит рассказать, какие обстоятельства сопутствовали этой встрече.

Маргот Эйнштейн была замужем за Мариамовым – секретарем Рабиндраната Тагора. В 1930 году Тагор отправляется в Москву. С ним едут Мариамов и Маргот Эйнштейн.

В каком-то московском букинистическом магазине Маргот приобрела монографию Сергея Глаголя «Коненков». После чтения и разглядывания репродукций у Маргот появилось желание встретиться со скульптором. Она узнала от москвичей, что я за границей. Найти меня ей помог случай. На пароходе по пути в Америку Маргот разговорилась с пожилой женщиной, которой оказалась Элен Флекснер. Нас познакомили.

Вскоре Маргот привела отца. Огромная грива волос (Эйнштейн шутил: «Если бы не волосы, я не был бы так знаменит»), мешковатый костюм, не гаснущий костер мыслительной работы в близоруких глазах. Чувство юмора никогда не оставляло его. Вслед эмигрировавшему в Америку Эйнштейну из фашистской Германии пришло известие, что фюрер обещал за его голову 10 тысяч марок.

– Я не знал, что моя голова стоит так дешево, – с горькой иронией заметил Эйнштейн.

Над портретом Эйнштейна я работал в нью-йоркской мастерской и в скромном уютном домике ученого в Принстоне. В доме Эйнштейна низкие потолки, окна выходят в сад.

В кабинете – книги, кресло, письменный стол, злектрические часы. Когда стрелка приближалась к двум часам, Эйнштейн вставал, клал на стол свой карандашик и говорил:

– Надо идти. Я уважаю свой труд и труд тех, кто готовил нам обед.

После обеда мы отправились погулять по Принстону – городу студентов и ученых. Эйнштейна здесь знали буквально все. К нам подходили студенты и спрашивали:

– Разрешите вас сфотографировать?

– Пожалуйста, – с доброй улыбкой отвечал Эйнштейн.

В очереди у табачного ларька студенты рассыпались, как горох, давая возможность профессору без промедления купить трубочного табаку. Эйнштейн возражал:

– Извольте не нарушать очереди. Я постою. Мне торопиться некуда. Вам, молодым, время дороже.

Мы шли дальше по зеленым улицам Принстона, и Эйнштейн вслух рассуждал:

– Одно бы я посоветовал американцам – побольше поставить садовых скамеек.

– Зачем же, мистер Эйнштейн?

– А чтобы они посидели, подумали…

– Позвольте спросить: о чем?

– О жизни… О том, зачем они живут… и как они живут.

Светлому разуму Эйнштейна, по-видимому, открывалась безрадостная перспектива общественного развития Соединенных Штатов Америки. Всесильность доллара, культ силы, свобода для всякого рода растлителей человеческих душ настраивали пессимистически.

– Каждый день после шестидесяти – это подарок от бога. Нельзя же надеяться на бесконечные подарки, – говорил Эйнштейн.

А как умел гениальный ученый извлекать из каждого от пущенного ему судьбою дня максимум радости! Вся его жизнь озарена духом творчества, восторгом перед чудом, имя которому – жизнь человеческая.

Это патетическое, жизнелюбивое начало и было камертоном в работе над портретом Эйнштейна. Меня интересовал прежде всего характер этого человека; соблюдение документальности в работе над портретом представлялось не самым важным.

Искусствовед А. Каменский писал об этой моей творческой импровизации: «Живое, безостановочное движение великой мысли и доверчиво-вопрошающее изумление перед раскрывающимися тайнами гармонии бьtтия запечатлелось на этом потрясающем своей проникновенной выразительностью лице, таком добром, мягком, простом и в то же время оза ренном силой и красотой пророческого ясновидения. Трудно назвать в искусстве ХХ века другое произведение, где с такой великолепной убедительностью было бы показано в человеке «моцартианское начало» (как понимал его Пушкин).

Разумеется, для того чтобы вылепить портрет, содержащий широкое обобщение, крупномасштабную тему, недостаточно одного лишь желания скульптора. Огправной точкой создания портретов такого типа может быть лишь ценнейший и, конечно, редчайший «человеческий материал»…»

Да, именно такой материал дала мне дружба с Альбертом Эйнштейном. Меня связывали долголетние хорошие отношения с этим мудрым и очень искренним человеком. Он органически не способен был на неправду.

Вспоминается, как трогательно проявилась абсолютная честность Эйнштейна во время бракоразводного процесса его дочери. Адвокат терпеливо, долго учил Эйнштейна, как и что ему сказать на суде, дабы показать неприглядность поведения зятя. Но когда судья спросил Эйнштейна, что он думает о муже дочери, тот с непосредственностью, с воодушевлением даже сказал:

– А что! Он прекрасный парень!..

Максим Горький

Ранней весной 1927 года, как только закончилась моя первая заграничная персональная выставка в нью-йоркском Артцентре, мы отправились в Италию. Потребность отдохнуть, отторгнуться от засасывающей суеты американской жизни победила все обстоятельства, задерживавшие отъезд. Хотелось встряхнуться, забыть о заказной работе, поработать для себя, для души.

Италия манила к себе воспоминаниями о прекрасной поре молодости. Мне было двадцать три года, когда я впервые ощутил под ногами древние каменные плиты римских улиц и площадей. Минуло ровно тридцать лет. Какая ты теперь, Италия?

В Италии, в Сорренто, жил Максим Горький. Я мечтал встретиться с ним. Хотелось услышать от него о жизни в Советской России. Очень уж велика была потребность поговорить с Алексеем Максимовичем, через которого, как мне казалось, только и могли мы получить достоверную информацию. Ведь в Америке, где застряли мы на несколько лет, приходилось питаться слухами, по большей части клеветнического характера. Чего только не наговаривали на СССР! Дипломатических отношений нет, московские газеты и журналы не достигали нас. Одним словом, полное неведение. Ну а Горький, конечно же, в курсе всех событий.

Итак, скорее в Неаполь! По соседству с ним курортный городок Сорренто, там теперь обосновался Горький.

И вот знакомая бухта, величественный силуэт Везувия, красивый южный город у моря – чудный Неаполь. Расторопные носильщики, такси.

Сорренто на другом берегу залива. Каботажный пароходик встречает толпа народу – рыбаки, извозчики.

Спрашиваем:

– Не знаете ли, где здесь живет Максим Горький?

– О, Максимо! Максимо! – восклицают темпераментные южане и толпою провожают нас к вилле князя Серра Каприола, где живет Горький. В нижнем этаже помещается сам князь, верхний этаж снимает Алексей Максимович. Это нам объяснили наши провожатые.

Взошли на крыльцо. Долго звонили. Наконец вышла женщина – итальянка, очевидно прислуга. Я передал визитную карточку. Тут же появился сам Горький. Он был в шерстяной фуфайке и валенках. Стоял март. Большой каменный дом не отапливался.

Алексей Максимович радушно приветствовал нас:

– Страшно рад, страшно рад! Сейчас устраивайтесь – тут напротив вполне сносный отель, зовется «Минерва», а в двенадцать ждем вас к обеду, тогда и представлю моим домочадцам.

За обеденным столом собралась вся семья: Алексей Максимович, Екатерина Павловна, приехавшая из Москвы навестить сына Максима и внучат; порывистый молодой человек с голубыми глазами – Максим Алексеевич, его жена Надежда Алексеевна, секретарь Горького – баронесса Бутберr.

Мы наперебой расспрашивали Екатерину Павловну: как там в Москве? Разговор дружеский. Выпили по рюмочке, закусили маринованными грибками (московский гостинец Екатерины Павловны). Новости были различными: и хорошими, и печальными. Вспоминали, и не раз, о гибели Есенина. Алексей Максимович любил и высоко ценил его поэзию. Для меня Сережа Есенин был незабвенным другом. Надо ли говорить, какое тягостное чувство пробудила страшная весть о смерти поэта. Почтили светлое имя поэта минутой молчания.

Вспомнили общих знакомых по Москве и Ленинграду. Потом мы рассказали Горькому, как живет «город желтого дьявола», коснулись наших первых итальянских впечатлений.

– А цель моя, между прочим, – вылепить бюст Алексея Максимовича, – видя, что разговор идет к концу, объявил я.

– Тут многие с этим приезжали, но я не хотел, а вам с удовольствием буду позировать, – поддержал меня писатель.

В восемь утра Горький за рабочим столом. Мы встретились в десять. Позировал он хорошо, умело. Стоя у конторки, Алексей Максимович разбирал почту, тут же отвечал на письма.

В ответ на мое замечание о бедности здешних тружеников-итальянцев Горький строго заметил:

– Труд у них тяжелый: всюду камни да скалы. Трудятся в поте лица. Не как у нас в России – там, бывает, работают с прохладцей. Здешним обрабатывать приходится каждую пядь земли. Вот и машет крестьянин мотыгой с утра до вечера.

Алексей Максимович говорит, и в глазах его блестят слезы.

– Да, и у нас в России жилось несладко. Свидетельствую это, как неоднократно подвергавшийся эксплуатации и даже избиению. Знаете, молодой был, горячий. Увидел однажды: мужики впрягли в повозку женщину и кнутами ее стегают. Почернело в глазах. Бросился я на них с кулаками. Куда там! Избили до полусмерти. Много часов пролежал без памяти в канаве…

Он помолчал, переживая давнюю обиду, и закончил спокойно, с добродушной усмешкой:

– Много меня били…

Рассказывал Горький умело. Истории печальные, тяжелые чередовал со всякого рода забавными приключениями и курьезными случаями.

– Было зто в Петрограде. Революция победила. Власть взял в свои руки народ. Помню, как ко мне пришел простецкий с виду малый в кожаной тужурке – очевидно, комиссар дворового масштаба. Вел разговор о дровах и пайках, да вдруг увидел на стене портреты. Показывает на Шекспира.

– А этот лысоватый кто же будет?

– Английский писатель Шекспир, – отвечаю ему.

– Похож… Похож… – философски замечает мой собеседник, а «под занавес» и вовсе огорошивает меня удалой, знаете ли, припевкой. – Да, были когда-то и мы рысаками.

– Что он этим хотел сказать, до сих пор не пойму, нажав по-волжски на «о» и усмехнувшись в усы, закончил Горький.

Работа над портретом потребовала семь или восемь сеансов. Писатель Бурении – попутчик Горького по поездке в Америку – сфотографировал Горького возле готового портрета, сделал еще несколько групповых снимков. Алексей Максимович, вполне довольный работой, оставил свой автограф на сырой глине бюста…

Горький с большой нежностью относился к двум своим внучкам. Марфиньке тогда было два года, а Дарье около девяти месяцев, и о ней дед-писатель с комической важностью говорил: «Серьезная женщина». Алексей Максимович просил меня сделать портрет Марфиньки. Эту его просьбу я выполнил много лет спустя, в 1950 году, когда Марфиньке исполнилось двадцать пять.

Сын Горького Максим – страстный автомобилист – часами носился по петляющим узким дорогам Капо ди Сорренто. Завидя шлейф пыли вдали, итальянцы кричали: «Максима! Максима!» Таким образом расчищали дорогу отчаянному гонщику. Алексей Максимович горько ворчал:

– Когда-нибудь мне привезут рожки да ножки…

В последний вечер мы долго бродили по окрестностям Сорренто, любовались огнями Неаполя, вслушивались в шум морского прибоя.

Наутро маленький пароходик еще раз пересек залив. Прощай, чудесный Неаполь!..

Мы приехали в Рим. С волнением второй раз в жизни ступил я под сень вечного города. Ходил по знакомым улицам. Навестил дом маэстро Гвиэтано. Сам Гвиэтано умер. Побывал в кафе «Греко», где любил сидеть Гоголь. А вот пьяцца дель Пололо, дом Флерова. Ученого-дьяка давно уже нет в живых. Нас принимает его дочь. Воспоминания об отце дороги ей. Мы разговариваем до темноты.

Пьяцца дель Пополо Романо, как и тридцать лет назад, уютна, задумчива. Но в жизни ее появилась беспокойная нотка – в одном из выходящих на площадь дворцов разместился штаб итальянских фашистов. Мрачные солдафоны в черных рубашках и шапочках с кисточкой, словно черные тараканы, то и дело пересекают залитую солнцем площадь.

Что замышляют эти люди, мы не знали, но видеть их было противно. Видом своим они возбуждали тревогу в душе. В мире зрела трагедия, какой еще не знала история. В Италии темные силы уже вышли наружу. Фашистский диктатор Муссолини – дуче, как его звали тут, – обладал всей полнотой власти…

Мечта о возвращении на Родину не покидала меня. Многое вспомнилось. И прощальная, чуть виноватая улыбка Сережи Есенина, и родные стены моей краснопресненской обители.

В книге мемуаров художника Ф. С. Богородского есть такая дневниковая запись:

«12 августа посетили выдающегося русского скульптора С. Коненкова. Мы застали его с женой сидящими на стульях во дворе, около маленького белого домика. Коненков – в рубахе без пиджака, в кожаных легких туфлях, седой, с большой, своеобразной закрученной бородой. Мы пришли втроем – Ряжский, Дровянников и я. На столике появляются вино и персики. Завязывается разговор. Говорим о России, о Горьком и Шаляпине. Коненков рассказывает об Америке:

«Приехал я из России, сначала пришлось трудно, никто меня не знал. Показал несколько работ на выставке – успех! Получил заказы. За три года продал около трехсот вещей. Работал главным образом в дереве. В Америке до меня этим почти никто не занимался. А теперь я имею много подражателей, и деревянная скульптура стала модной».

Болтаем… Коненков говорит о своем возвращении в Россию:

«Приеду, обязательно и выставку свою привезу». Настроение повышается. Коненков шутит, рассказывает о своей дружбе с Сергеем Есениным, о своей краснопресненской мастерской, и в этих рассказах нет-нет да и промелькнет легкая грусть о Родине, о Москве, о чудесных русских людях…»

Академик Павлов

Нет ничего тяжелее, чем сознание потерянной родины. Я сужу об этом по глубоким переживаниям Н. И. Фешина, с которым был дружен в Америке.

Имя Николая Фешина стало известно российским любителям искусства в 1910–1911 годах, когда этот художник, выходец из Казани, успешно выступил на петербургских и московских художественных выставках, а также имел успех на заграничных вернисажах. Первое впечатление от его работ было сильным и неожиданным.

Щедрый дар живописца и этнографа породил искусство смелое, поражающее зрителей глубокой и выразительной искренностью. Это был дар, органично развивавшийся в родной, до тонкостей знакомой среде. Надолго запомнилась зрителям первая крупная работа Фешина – «Свадьба у черемис». И хрупкая тонкость весеннего дня, и яркие краски напоказ при общей сумрачной гамме этого полотна должны были запечатлеть мимолетную радость в жизни крестьян. «Свадьба у черемис» Николая Фешина была отмечена премией имени А. И. Куинджи.

Первое совместное с именитыми европейскими художниками – Клодом Моне, Писсарро, Ренуаром, Гастоном ля Туш, Сислеем – выступление русского живописца за рубежом сопровождалось признанием за ним первенства:

«…Один только русский художник Николай Фешин своим портретом m-le Сапожниковой пожал лавры полного триумфа среди всех других портретов этого салона, и редко американская публика имела случай видеть картину, представляющую столько индивидуальности и характера. Фешин, родившийся в Казани, настоящий мужик в искусстве, обладающий всею мужественной силой, верностью глаза и поразительной силой чувства, столь типичной для настоящего русского». Это писалось в «Ивнинг пост» в мае 1910 года.

В то время как Малевич и Кандинский «завоевали» Запад абстрактными новациями, «настоящий мужик в искусстве» Николай Фешин показал образцы живописного стиля, которые стояли в одном ряду с искусством Ренуара и Моне.

Я не задаюсь целью доказать, что Фешин – этакая не замеченная целой Россией гениальная фигура. Нет, но Фешин по своей натуре был стихийным живописцем и столь же стихийным проповедником, учителем цветового мировосприятия. Творчество этого одаренного живописца неизменно пользовалось вниманием и благосклонностью американских зрителей. А он, став фактически американским художником, художником преуспевающим, тосковал по России, признавался мне: «Бессмысленна жизнь человека на чужбине. Люди искусства не должны покидать своей страны! В чужой стране существуешь, а живешь – воспоминаниями. Одиноко мне здесь и тоскливо». Это состояние было очень понятно мне…

В Нью-Йорке произошла еще одна памятная встреча. Когда мы вернулись туда из Италии, проходил международный конгресс физиологов, на который прибыл из СССР академик Иван Петрович Павлов. Доктор Левин – любимый ученик Павлова – привел знаменитого ученого к нам в гости. Конечно, прежде всего мы попросили Ивана Петровича сделать «доклад» о советской жизни.

Рассказ его слушали с огромным вниманием. Говорил Павлов умно и весело, был прост и ясен.

Общий язык мы нашли сразу. Павлов был тонким знатоком искусства, имел богатую коллекцию картин. Иван Петрович рассказывал нам о посещении в 1924 году «Пенатов», о позировании И. Е. Репину. «Я сидел в кресле, облаченный в белый врачебный халат, Илья Ефимович расспрашивал меня про то, как идет жизнь в Ленинграде, и увлеченно писал масляными красками. Портрет вышел бодрый, и знаете, светлый такой», – с ласковой интонацией в голосе произнес он последние слова.

Во время разговора Павлов как-то естественно жестикулировал. Иван Петрович жестами дополнял речь, ясно «обрисовывая» предмет. Слова и интонации сливались с движением жилистых рук. Это были руки хирурга, руки трудового человека – необыкновенно пластичные, выразительные.

Слушать Павлова было наслаждением. Разговор его был очень русским, богатым живыми народными оборотами речи. С первой же встречи Павлов поразил меня своей простотой и непосредственностью. В то же время каждое явление он рассматривал аналитически, ясно видя его исторический масштаб.

Тогда, в 1929 году, газеты писали о пробных рейсах немецких «цеппелинов» между Европой и Америкой. Иван Петрович допытывался у сопровождавшего его повсюду сына Владимира: «Ты не помнишь, за сколько такое же расстояние преодолевал дирижабль у Жюль Верна?» И тут же, вовлекая нас в разговор, вслух подсчитывал расстояния, средние и максимальные скорости, сравнивая фантастические представления Жюль Верна с тогдашними достижениями техники.

Я решил воспользоваться счастливым случаем и попросил Ивана Петровича позировать мне для портрета. Павлов согласился. Условились начать работу на следующий день, в десять утра.

Первые минуты создания нового произведения всегда памятны. Только начнешь придавать глине нужную форму, как пальцам передается особая рабочая настроенность.

Между мной и моей моделью сразу же возникли сердечные отношения. В Павлова я влюбился с первого взгляда. Мне хотелось облегчить Ивану Петровичу позирование. Я усадил его на обыкновенный стул и сам сел невдалеке, будто собрался не лепить, а продолжать нашу вчерашнюю беседу. Павлов стал расспрашивать меня о поездке в Италию, о встречах с Горьким, о здоровье писателя. Заговорили о русских художниках. Павлов особенно высоко ставил работы Виктора Михайловича Васнецова.

– Его богоматерь во Владимирском соборе в Киеве я считаю равной Сикстинской мадонне, – сказал, как отрезал, Павлов.

Он жадно ловил каждое мое слово о том, каков был Виктор Михайлович в жизни.

Было жарко. Иван Петрович снял серый пиджак и привычным движением быстро засучил рукава. Он сидел передо мной, положив ногу на ногу; руки сцепил на коленях, словно держал себя на месте. У меня появилось ощущение, будто я давным-давно знаю этого человека. Глаза его выражали пытливость и проникновение в глубину жизни. Это настраивало на особый лад.

В антрактах мы по-российски распивали чай с липовым медом, который Павлов любил больше всего на свете, и совершенно забывали, что дело происходит в Америке.

Оканчивался сеанс, и мы уславливались с Иваном Петровичем о дне и часе следующей встречи у меня в студии. Когда наступал этот день, в установленный час – минута в минуту – раздавался звонок. Меня всякий раз поражало то, насколько аккуратен старый ученый, один из тех, кому молва приписывает обязательную рассеянность и забывчивость.

«Как ухитряется он быть столь точным в огромном НьюЙорке, где опозданием грозит любая задержка с транспортом?» – думал я про себя. Однажды прямо спросил об этом Павлова.

– Секрет прост, – объяснил он. – Я выхожу из гостиницы заранее и бываю у вашего дома за десять – пятнадцать минут до назначенного времени. В эти сбереженные минуты я с удовольствием прогуливаюсь по тротуару, а когда наступает время, звоню к вам. (Впрочем, так поступаю и я с тех пор, как познакомился с Иваном Петровичем Павловым.)

Правда, однажды с павловской точностью произошел курьез. Накануне, будучи у нас, Иван Петрович выглядел устало. Маргарита Ивановна спросила, не тяжело ли ему добираться сюда.

– Я с удовольствием приезжаю к вам, – ответил Павлов. – Вот только автомобиль… Знаете, не люблю я это механическое чудовище. Мне у нас дома, в Ленинграде, предлагали автомобиль. Я отказался. А здесь его терплю. Ах, если бы мне дали лошадку, – произнес он мечтательно.

– Завтра вы приедете к нам на лошади, – очень уверенно сказала Маргарита Ивановна.

Павлов, потирая руки, улыбался:

– Любопытно, любопытно…

Вечером Маргарита Ивановна отправилась в Центральный парк и договорилась с извозчиком, обычно катающим отдыхающую публику.

– Мистер, завтра будьте в половине десятого у клуба химиков. Там вы увидите старого джентльмена, его будет сопровождать человек средних лет – его сын. Вы их привезете на Вашингтон-сквер. Вот вам три доллара. Вы приедете? Это очень важная просьба.

– Что вы, миссис. Не извольте сомневаться.

Утро следующего дня. Часы бьют десять. Павлова нет. Мы волнуемся. Строим всяческие предположения. Выглядываем в окно – не покажется ли лошадка с тремя седоками. Ничего похожего нет. И вот в половине одиннадцатого к нам буквально врывается разъяренный Павлов.

– Что вы меня дурачите? Я в жизни своей не опаздывал. Теперь день у меня разбит. Простите, и позировать сегодня я не могу-с!

Одним словом, форменный скандал. Маргарита Ивановна бросилась в парк узнать, что случилось с тем извозчиком.

– Сударь, почему вы меня обманули? – строго спросила она возницу.

– Что вы, что вы, миссис! Я ничего не забыл. Утром я попробовал отправиться по указанному вами адресу, но лошадь, сколько я ее не бил, не пошла. Двадцать лет она ходит только вокруг парка…

При встрече все еще до крайности смущенная Маргарита Ивановна стала пересказывать ученому то, что сообщил ей извозчик. А Павлов вдруг просиял и, вскочив с места, восторженно проговорил, обращаясь к нам, как к свидетелям:

– Вот видите, моя теория подтверждается!

Конечно же, речь шла о знаменитых павловских условных рефлексах.

Павлов очень не хотел выглядеть в Америке смешным, неосведомленным провинциалом и расспрашивал нас о всех здешних житейских обычаях.

Например, его озадачил тот факт, что мужчины, войдя в лифт, сняли шляпы.

– Надо ли мне снимать шляпу? – спросил совета Павлов.

– Надо, если едут в гости к одному и тому же хозяину.

Иван Петрович тут же признался, что он вчера снял шляпу в лифте большого универсального магазина.

– Вот видите, к чему приводит неосведомленность.

В один из своих визитов к нам Павлов пожаловался:

– Надоела мне здешняя пища. Все – какая-то безвкусная трава.

Тогда повели его в знаменитый русский ресторан «Медведь». Подали русскому профессору меню в две сотни всяческих блюд. Он посмотрел, сощурясь, на этот поварской гроссбух и попросил официанта:

– Голубчик, мне, пожалуйста, борщ, сырники и чай. Больше я ничего не хочу.

Официантами в ресторане, по американскому обыкновению, служили студенты. Павлов для них – человек святой. Так что заказ его приняли и исполнили мигом. Иван Петрович стал постоянным посетителем этого ресторана. Спрашивал всегда борщ, сырники и чай. Я помню, как однажды, подав нам еду, официант-студент – высокий красивый парень в голубой рубахе – сказал, обращаясь к Павлову:

– Иван Петрович, нынче я последний раз вам служу. Завтра я кончаю университет.

– В добрый путь. Да и мне пора домой.

При прощании не было конца приглашениям еще раз посетить Америку. Павлов, поднимаясь по трапу, махал рукой и энергично произносил одно только слово:

– Прилечу… Прилечу…

Война

22 июня 1941 года огромные буквы газетных аншлагов известили мир о том, что Гитлер совершил вероломное нападение, на территории Советского Союза идет война. С пачкой газет я возвращался домой. Лифтером у нас был аккуратный, добропорядочный немец, участник первой мировой войны. Он низко-низко поклонился мне, без единого слова открыл дверцу лифта, еще раз низко склонил голову.

В нашей квартире появилась большая карта. Я ежедневно прочитывал все сообщения о советско-германском фронте, опубликованные в нью-йоркских и советских газетах, которые я без труда приобретал, не выходя за пределы квартала. Прогрессивные организации рабочих – выходцев из России с первых дней войны стали объединяться в общество помощи Советскому Союзу. Меня выбрали почетным членом Центрального совета Русского комитета, Маргариту Ивановну пригласили на ответственную и хлопотливую должность ответственного секретаря комитета. На территории США возникло сорок отделений Комитета помощи Советской России, и Маргарита Ивановна большую часть времени проводила в дороге, совершая инструктивные объезды отделений. Ей приходилось два-три раза в день выступать на собраниях и митингах, отвечать за работу аппарата, насчитывавшего сотни сотрудников.

Комитет организовал сбор денежных пожертвований в фонд Красной Армии и готовил посылки в СССР. В посылках была одежда, медикаменты, мыло, сахар и другие вещи первой необходимости. Некоторое представление о размерах деятельности комитета дает такой факт. Только в Нью-Йорке разбором, комплектованием одежды, предназначенной для посылок, занималось 500 человек.

Русские американцы по-разному относились к великому испытанию, выпавшему Советской России, и к деятельности Комитета помощи. Очень наглядно это можно было видеть на страницах трех издававшихся в Нью-Йорке русских газет.

«Русский голос» – прогрессивная рабочая газета – стал главным организатором помощи подвергшейся нападению фашистов Родине. Даже белогвардейское «Новое русское слово» не могло тогда не признать успехов Советской Армии. В газете довольно часто появлялись патриотические выступления. К слову сказать, одним из организаторов Комитета помощи был бывший генерал Яхонтов.

Монархическая газета «Россия», выражая настроения своих подписчиков, в открытую мечтала о гибели Советской России и клеветала на Комитет помощи. Пытаясь урезонить зарвавшихся монархистов, руководство комитета обратилось за помощью и советом к президенту Рузвельту. Тот дал ответ в духе американских обычаев и законов: «Не обращайте внимания».

Не помню, по какому случаю, но было такое дело: мы попали в гости к авиаконструктору Сикорскому – ярому монархисту. У него загородный дом с обсерваторией, «благовоспитанные» детки, без всякого повода рассуждавшие так, что большевики сами едят, а маленьких детей морят голодом.

– Папа, ты сделай бомбу на них за то, что они сами пьют молоко, а детям не дают.

Сам Сикорский с особой гордостью демонстрировал часы – подарок царя.

Вот из такого парника (и ему подобных) и брали рассаду люди, заинтересованные в разжигании вражды к СССР.

В итоге напряженной работы энтузиастов комитет завоевал широкое общественное признание. В составе его почетных членов оказались Рахманинов и Тосканини, Сергей Кусевицкий и Михаил Чехов, композитор Гречанинов и певица Мария Куренко, князь Чавчавадзе и князь Сергей Голенищев-Кутузов, музыканты Цимбалист и Яша Хейфец, профессора Петрункевич и Флоринский, Карпович и Леонтьев. Представьте себе, как сложно было сотрудничать со столь знаменитыми людьми. Чтобы найти сочувствие у стареющего консервативного Рахманинова, письма к нему печатались на машинке с «Ъ». Так или иначе, но Сергей Васильевич загорелся. Он выступил с замечательным концертом, собравшим весь Нью-Йорк. И пожелал передать сбор от концерта лично самому советскому консулу.

Во время войны с фашистами Рахманинов болел душой за судьбу Родины. Говорил об этом с какой-то внутренней застенчивостью и проникновенностью, как о самом важном.

В 1942 году комитет отмечал 700-летие Ледового побоища. Выпустили значок: на овале, напоминающем русский щит, профили воинов князя Александра Невского в шлеме и советского солдата в каске. Фильм Эйзенштейна «Александр Невский» потряс всех. Меня поразили в этом фильме монументальность постановки, могучие, живые фигуры князя Александра и Васьки Буслаева в исполнении двух Николаев – Черкасова и Охлопкова. Каждый из них – богатырь, каких не знало мировое искусство.

Я был захвачен музыкой Сергея Прокофьева и великой силой ясных и мудрых слов кантаты:

Вставайте, люди русские,

На смертный бой, на правый бой…

Как мы радовались первым успехам Красной Армии! Выстояла Москва, и фашистские орды повернули назад! Великая битва за Сталинград оказалась невиданным поражением гитлеровской армии. А летом 1943 года Красная Армия разбила танковые армады Гитлера на Курской дуге.

Победы советских войск вызвали во мне чувство восхищения. Я желал хоть как-то откликнуться на эти решающие события и принялся по газетным и журнальным фотографиям лепить портреты Г. К. Жукова и К. К. Рокоссовского, И. С. Конева и Р. Я. Малиновского.

Возвращение на Родину

Еще до войны на выставке Давида Бурлюка я встретился с советским консулом в Нью-Йорке Базыкиным. Эта встреча очень меня обрадовала. Консул сообщил мне, что в Советском Союзе мною интересуются. «Почему же так поздно состоялась эта встреча? – думал я. – На целых пятнадцать лет затянулась разлука с Родиной. Почему я был недостаточно настойчив и не требовал ответа на свои письма к друзьям, которых я просил помочь мне с возвращением!» – упрекал я себя.

В. И. Базыкин взялся за оформление соответствующих бумаг, с ним я отправил в дар Советскому правительству бронзовую фигуру Ленина – один из многочисленных этюдов ленинского цикла, выполненных в годы жизни в США. Но нашему отъезду помешала война.

Тем не менее, я все чаще и чаще стал наведываться в Советское консульство в Нью-Йорке, добиваясь разрешения на выезд в СССР. Вопрос решился летом 1945 года, когда открылась возможность плыть без риска быть потопленными в океане. Начались сборы. Отъезд был назначен на конец сентября. Друзья и соратники по работе в Русском комитете устроили прощальный банкет. Газета «Русский голос» поместила большой отчет, в котором писала:

«25 сентября в ресторане «Три Краунс» нью-йоркская русско-американская общественность провожала чету Коненковых, в ближайшем будущем отъезжающих на Родину, в Советский Союз.

На банкет в честь знаменитого скульптора С. Т. Коненкова и его супруги, славной общественной деятельницы Маргариты Ивановны Коненковой, прибыли представители всех русско-американских организаций, профсоюзов, клубов, вза имопомощных обществ, русские деятели науки и искусства. Тостмейстером на банкете был Д. И. Казущик, сказавший краткое, прочувственное слово, воздавши должное Маргарите Ивановне Коненковой за ее неутомимую работу в «Рошиан Уор Релиф» на помощь родному народу и отметив великие заслуги С. Т. Коненкова, как выдающегося деятеля искусства. Затем он предоставил слово гостям и представителям общественности. В речах была отмечена работа Маргариты Ивановны в деле оказания помощи советскому народу, ее чуткость к запросам рабочих организаций, щедро и беззаветно жертвовавших всем, чем моrли, ее готовность в любое время прийти на помощь всем, кто нуждался в ее добром совете и указании. Все это приковывало сердца русских американцев к Маргарите Ивановне Коненковой, завоевавшей уважение к ней и к той благородной работе, которой она отдалась всецело в сознании великого долга пред героическим родным народом, спасшим все передовое человечество от угрожавшего ему фашистского рабства».

«Теперь, когда вы уезжаете на далекую, но близкую всем нам Родину, мы вам завидуем: вы счастливая», – напутствовал Маргариту Ивановну нью-йоркский отдел «Рошиан Уор Релиф». А кое-кто попугивал: «Там в Московии вы замерзнете, как сосульки, и будете жить за занавесками».

Пароход «Смольный» – небольшое, водоизмещением в 5 тысяч тонн судно – вышел из порта Сиэтл.

Целый месяц длилось плавание по морям и проливам север ной и западной части Тихого океана. Зимние штормы и бури кидали «Смольный», как щепку. Пассажиры – ими были главным образом советские инженеры с семьями, работавшие в годы войны в США, – поголовно все страдали от морской болезни. На меня качка не действовала.

Долгие годы я жил страстным желанием увидеть Родину. И вот сбывается моя мечта. «Смольный» вошел в бухту Золотой Рог. Здравствуй, Родина! Владивосток – «город нашенский». Мы его увидели на рассвете первого декабря.

Поезд Владивосток – Москва пересек великий Советский Союз с востока на запад. Впервые мне пришлось ощутить масштабы Родины. Впервые перед моими глазами развернулись во всей своей величавой красоте просторы Сибири, я увидел Урал, поклонился Волге.

12 декабря 1945 года мы вышли на перрон Ярославского вокзала и попали в объятия друзей. Ровно двадцать два года назад – 12 декабря 1923 года друзья-москвичи провожали нас.

Здравствуй, Родина! Как счастлив я, встретившись с тобой! Теперь навсегда.

Шел снег. Вокруг были родные, добрые лица. Встречали нас Кончаловский – всей семьей, Игорь Эммануилович Грабарь, Алексей Викторович Щусев, Владимир Семенович Кеменов – в ту пору председатель ВОКСа, искусствовед Ксения Степановна Кравченко. Они приветствовали нас дружескими словами. Как всегда при добрых встречах, шутили, громко смеялись.

Первым нашим пристанищем в послевоенной Москве стала одноименная гостиница. Первым делом, за которое я взялся, как только расположился в отведенных нам помещениях прекрасного отеля, был поясной портрет Владимира Ильича Ленина – «В. И. Ленин выступает на Красной площади в 1918 году». Я вырубил говорящего Ленина в дереве.

Я долго стоял на Красной площади, смотрел на мемориальную доску на Сенатской башне. Я заново пережил великий в моей жизни день 7 ноября 1918 года, я слышал в себе ленинский голос: «…На долю павших в Октябрьские дни прошлого года товарищей досталось великое счастье победы. Величайшая почесть, о которой мечта ли революционные вожди человечества, оказалась их достоянием…

Товарищи! Почтим же память октябрьских борцов тем, что перед их памятником дадим себе клятву идти по их следам, подражать их бесстрашию, их героизму».

Ленинские слова звучали во мне как набат, как призыв всегда пламенно отстаивать завоевания революции.

Я пытался представить исторический военный парад 7 ноября 1941 года. И другой парад – парад победителей в июне 1945 года. Во всем своем величии вставал передо мной новый человек – титан, победигель фашизма. Тогда же появились первые эскизы «Освобожденного человека».

Саму фигуру лепил уже в новой мастерской, куда перебрался из гостиницы весной 1947 года. Тут же при мастерской – жилые комнаты и большая прихожая, ставшая главным пристанищем моей «вечной» мебели. Мастерская была оборудована в первом этаже большого дома на углу улицы Горького и Тверского бульвара. Из окон мастерской (до передвижки памятника в центр площади) был виден бронзовый Пушкин. Мне дорого было это самое близкое соседство. Кажется, протяни руку, и коснешься плеча Александра Сергеевича.

На Тверском бульваре

очень к вам привыкли.

Как это емко, верно сказал Маяковский. И я очень скоро привык к Пушкину на Тверском. Утром, спускаясь в мастерскую, я обязательно бросал взгляд в окно и говорил про себя: «Здравствуй, Пушкин!» Ничего не поделаешь, опекушинский монумент располагает к душевным излияниям.

Мечтая о могучем даре

Того, кто русской стал судьбой,

Стою я на Тверском бульваре,

Стою и говорю с собой.

Это Есенин.

Не удержался и я от выражения чувств. На скульптурном станке появилась полуфигура Пушкина. Пушкин потянул за собой Маяковского. Будоражащий, ершистый, беtпощадный к врагам Советской власти – таким виделся мне «дорогой Владим Владимыч». Конечно же, я лепил своего Маяковскогочеловека большого сердца, слабо защищенного внешней угрюмостью, напускной броней абсолютной уверенности в себе. А ждали кумира молодежи – «агитатора, горлана, главаря» и оттого приняли моего Маяковского как незнакомца, еще не показавшего добрых свойств характера. Зрителям импонировали открытые характеры, состояние внутренней озаренности, восторга перед жизнью. Таким вышел к людям мой Пушкин. Этими чертами привлекал вырубленный из мрамора В. И. Суриков…

С первых же дней мне понравилась мастерская: большая, светлая. Пространство ее можно было при необходимости гигантскими занавесями разделить на несколько частей. Помните, кое-кто из американских филистеров на прощанье предрекал: будете жить за занавесями, от холода превратитесь в сосульки. Ошиблись прорицатели! Дом у нас теплый, уютный, а занавеси применяю только для того, чтобы по своему желанию уменьшить или увеличить пространство мастерской.

…В августе 1947 года я собрался навестить Караковичи. Говорили, что дороги разбиты войной и стали непроезжими, но мы отправились в путь. Ехали в сторону Рославля через Мало ярославец, Медынь, Юхнов. Шла жатва. В лесах поспели орехи. В некоторых местах автомобиль наш с трудом выбирался из ям и колдобин, но в общем добрались успешно.

Прошедшая война на каждом шагу напоминала о себе. По обе стороны дороги многие деревья стояли со скошенными снарядами верхушками. На месте веселых деревень поросшие бурьяном пепелища да уныло торчащие над землей «фасады» убогих землянок. Кое-где начинали строиться: государство давало для этой цели ссуду. Конечно, сначала строили домики бедные, маленькие: только чтобы жить.

Я добрался до родной деревни. Но на месте ее увидел одни головешки. Ничего не осталось и от гнезда Коненковых. Родное подворье я узнал по камню, который издавна лежал у ворот. И следа не осталось от моей мастерской. Погибла большая, многофигурная композиция «Пильщики», которую из-за ее огромной величины я не мог вывезти в Москву и оставил в сарае в Караковичах.

Земляки мои ютились в землянках. Население деревни – это главным образом женщины, старики, дети. Мужчин почти нет. Инвалиды и вдовы рассказали мне о том, что видели и пережили, о дорогих и близких, «побитых» на войне. Жили наши деревенские голодно, трудно, но не падали духом.

– Ничего, Сергей Тимофеевич, обстроимся, – видя, как я запечалился, утешали сердобольные женщины, многие из которых остались вдовами и сами нуждались в утешении.

А всюду, куда ни глянешь, дзоты, окопы, разбитые орудия, снарядные гильзы. По всему видно: жестокие шли бои на рубеже Десны-реки. На поросшем бурьяном, незасеянном поле около деревни Сушня насчитал двенадцать подбитых танков. Я до слез огорчился, узнав, что они – советские. И долго не шли из головы эти обгорелые, с поникшими хоботами пушек танки.

Возле одной из землянок я увидел своего сверстника Илью Зуева – друга детства, сына богатыря – кожемяки Виктора Ивановича Зуева. Илья Викторович прямо-таки обомлел, когда увидел меня. Столько лет прошло! Вместе с ним, на одной лавке, мы сидели в деревенской школе, водили пальцем по букварю.

Илье Викторовичу за семьдесят, а он хоть куда. Работает в колхозе: пашет и косит. Это и его руками поднимается по дорванное войной колхозное хозяйство. И вот сидим мы рядом. Деревенские все тут. Пошли в ход московские припасы. Народ повеселел. В руках Ильи Викторовича появилась гармошка, а в глазах молодой задор – какая еще там старость! Тогда я и решил вылепить Зуева. В поисках подходящей глины лазил по оврагам, взбирался на кручи, сидел над Десной и думал, что нигде в мире нет такой красоты. Никакая прославленная Венеция на мутных лагунах, никакие красоты версальских парков не сравнимы с нашими зелеными дубравами и необъятным вольным простором!

Вспоминаю, как в день приезда на ночлег нас поместили в шалаше, устроенном из тяжелых пахнущих хлебом снопов ржи. Я встал до рассвета. Вышел подышать чудесным деревенским воздухом. Солнце поднималось из-за Десны. Я поразился, увидев девушку-пастушку. Раньше ее лицо ничем не казалось мне примечательным. Но когда я увидел ее, озаренную лучами восходящего солнца, в тот момент, когда она целиком была поглощена своей работой, эта курносая девушка в ситцевом платье показалась мне удивительной красавицей. Освещенное ранним солнцем лицо, вся фигура ее, обвеваемая легким ветер ком, приковала мое внимание. Мне пришли тогда на ум удивительно верные слова Тараса Григорьевича Шевченко:

«Много, неисчислимо много прекрасного в божественной бессмертной природе, но торжество и венец бессмертной красоты – это оживленное счастьем лицо человека. Возвышеннее, прекраснее в природе я ничего не знаю»…

Я наведывался в Караковичи не один раз.

Оживали Караковичи. Радостно было видеть зреющие на колхозных полях хлеба.

Как-то шел я полем. Солнце светило. Жаворонки в вышине заливались. Чу! Слышу, трещит – трактор катит по полевой дороге. На тракторе восседает молодец, гордый такой, загоре лый, ни дать ни взять – Микула Селянинович на железном коньке!

Поравнялся со мной, заглушил мотор, соскочил на землю.

Разговорились. Я спросил его: как идет работа? Он же звонким голосом ответил: «Хорошо!» Я спросил его: откуда он и как его фамилия?

Все рассказал мне о себе «Микула Селянинович». Он прицепщик, а сейчас выполняет обязанности тракториста. Живет в Кривотыне, зовут его Леней, ему 17 лет, а фамилия его Коненков.

Я знал его отца Ивана Ильича Коненкова и рассказал молодому трактористу, как пахал его батюшка. Лошаденка у Ивана Ильича была плохонькая, а голос натужный, здоровый. Бывало, по весне пашет под яровые и кричит, и кричит. Пойдешь по воду и слышишь, доносится от Кривотыни зычный голос: «Но! Но! Пошла!»

Соседи при встрече непременно друг другу скажут: «Иван Коненков пашет».

Солнечный паренек, с которым я беседовал, стоя возле пышущего жаром трактора, показался мне олицетворением будущего. Он вытащит своим железным конем разоренную войной деревню! Перед ним открыты все дороги, все пути.

Поразили и восхитили меня в тот раз женщины-колхозницы. Страшные испытания и невзгоды обрушила на них война, но они не согнулись в горе. Как подлинные хозяйки своей земли, они неустанны в труде и в восстановлении жизни. Сколько в них оптимизма и жизнелюбия! Под этим впечатлением родилась моя «Колхозница».

В 1957 году, когда я гостил летом в Караковичах, мои односельчане устроили чудесное гулянье над Десной. Под звуки гармошки заразительно плясала проворная Настя Алтухова – прекрасная труженица и активистка, жена колхозного бригадира, заботливая мать, примерная хозяйка.

Деревня на косогоре над Десной поблескивала в серебристом лунном свете новыми, крытыми дранкой крышами. На самом высоком месте в центре деревни Конята стояло новенькое, рубленное из звонкой сосны здание школы. Вот и поднялась моя родная земля после варварского опустошения фашистским нашествием, поднялись из пепла новые дома, снова забурлили весенние соки, и над Десной полились свободные песни!

Высокое звание

В 1954 году мне исполнилось восемьдесят лет. В ноябре на Кузнецком мосту открылась персональная выставка. Экспонировалось свыше ста пятидесяти моих скульптур в мраморе, дереве, бронзе и камне. Кроме того, много рисунков, фотографии с монументальных работ.

На выставке, длившейся около двух месяцев, всегда было многолюдно. То же было и в Ленинграде, куда она переехала. Тогда же мне присвоили звание народного художника РСФСР и я был награжден орденом Ленина.

В тот день, когда «Правда» опубликовала Указ Президиума Верховного Совета о моем награждении, не однажды задавал я вопрос своей совести: «Достоин ли я?» День за днем, год за годом перебирал я в памяти свою жизнь, подходя к ней с высокой меркой правительственной награды.

Как боец и как художник, я участвовал в двух революциях; в голодную трудную пору «военного коммунизма» принимал участие в монументально пропаганде: в 1923 году от души поработал над созданием монументов-символов освобожденного труда для Всероссийской сельскохозяйственной и кустарной выставки. Потом заграничная командировка, пребывание в Америке. затянувшееся на долгие годы…

Конечно, я сознавал ценность и значение созданных там, за рубежом, портретов великих соотечественников – Ленина, Горького, Шаляпина, Павлова, Рахманинова. Но я не мог не отдавать отчета в том, что все лучшее, принадлежащее моему резцу, создано на российской земле, вскормившей меня, вырастившей мое мастерство. Я не мог не чувствовать всей глубины ошибки моей жизни. В США я, конечно же, не имел возможностей для осуществления своих монументальных замыслов. Стремительный взлет Страны Советов, советского монументального искусства двадцатых – тридцатых годов осуществился без меня. А ведь и я мог внести свой вклад в славное дело, свершенное моими товарищами. Начинали-то мы вместе! Будучи оторван от Родины, я вынужденно пригасил пылавший во мне огонь монументальных идей. И многое из того, что могло бы стать бронзой памятников, камнем монументальных композиций, горьким пеплом несбывшихся идей осело на дне моей души. Да, многое потеряно… Но ведь ушедшего не вернешь.

Думал я в тот день и о радости встречи с Родиной, о ее щедрости – в Москве я вновь ощутил себя молодым, жадным до работы. И мне довелось хорошо поработать, забыв о пенсионном своем возрасте: кто же из нас не стремится наверстать упущенное!

«На старости я сызнова живу, минувшее проходит предо мною…» и удивляет меня своей величественной новизной. Как то в разгар лета меня потянуло навестить знакомые места под Звенигородом. Помните деревеньку Дунино, рассуждения мужиков о неудачной войне с Японией, о царских «винополиях»? Это было накануне грозных событий девятьсот пятого года. В знакомом доме я застал писателя Михаила Михайловича Пришвина. Редкостный знаток природы, поэт – Пришвин давно был дорог мне.

Пришвинская философская проза на всех действует благотворно; она очищает, осветляет душу. Встреча с живым писателем оставила по себе впечатление тихого солнечного утра. Михаил Михайлович был великим тружеником, человеком, одаренным абсолютным зрением и тонким слухом, был художником.

Для того чтобы не «заржаветь», художник должен как зеницу ока хранить свое нравственное здоровье, всю полноту чувств. Художник должен быть окрылен. Таким был Пришвин.

На могиле Пришвина стоит изваянная из камня «Птица Сирин». Птица Сирин в древней русской мифологии – символ счастья. Когда я думал о памятнике поэту природы, то ясно представлял себе: ведь каждая строчка Пришвина вечно будет дарить людям счастье.

Встретившись в Дунино, мы говорили с Михаилом Михайловичем о жизни, о современности. Помню, замечательно метко он сказал: «Этика социализма в том, чтобы маленькому вдунуть душу большого». Пусть каждый чувствует себя большим, живет, как большой свободный творческий человек.

Все пущено в ход, нажаты все рычаги, чтобы слабого превратить в сильного, колеблющегося – в уверенного. Человек должен быть большим в смысле гармонического развития ума, чувств, физической и нравственной красоты, неразрывности слова и дела.

…Подводя итог шестидесятилетнего труда, я высказал свое понимание современных задач и путей их реализации средствами пластики в большой статье «Думы скульптора», опубликованной в журнале «Искусство».

Статья нашла горячую поддержку в среде моих товарищей по искусству. Мне было доверено открыть Первый Всесоюзный съезд советских художников. Тогда еще я не был старшим по возрасту. Доверие товарищей меня окрыляло.

Съезд проходил в Колонном зале Дома союзов, в хорошо знакомом мне с юношеских лет беломраморном концертном зале бывшего Дворянского собрания. Я очень волновался, когда в десять часов утра 5 марта 1957 года вышел на почетную трибуну.

В своей речи я подчеркнул, что подлинный художник творит одновременно для настоящего и будущего. Кто не видит во всей глубине настоящее, отрицает и будущее. Историческая тема глубоко современна, если художник осмысливает и чувствует решающую поступь народных масс.

Все мы видели тысячи картин, прочитали сотни превосходных книг, но никогда нам не насытить свою жажду познания. Именно поэтому народ так жадно рвется к искусству – к новым симфониям, новым полотнам, новым романам. Но как горько разочарование, когда наталкиваешься только на повторение пройденного, когда стены увешаны малозначительными, бледными работами, которые ничего не прибавляют к тому, что уже видел, знал и пережил. Как досадно и больно, когда на многих выставках мало встречаешь произведений, которые ошеломляют, поражают воображение, заставляют негодовать и содрогаться, любить и ненавидеть, презирать и преклоняться.

Там, где нет жгучего и острого чувства современности, художник немощен, а зритель равнодушен.

Сейчас мало быть только отражателем. Для того чтобы творить, надо развивать в себе пророческий дар. Мы должны стремиться заглянуть в будущее и с этой точки зрения оценивать и наше прошлое, и настоящее. Мы должны повысить темп своей жизни. Тот, кто не осмыслит время, в которое живет, тот будет топтаться на месте. Художник должен быть философом не для того, чтобы повторять прописные истины, а для того, чтобы служить народу, а не только себе.

Художник должен быть первооткрывателем, вторгаться в неизведанное, чувствовать грозу не тогда, когда она уже разразилась громом и молнией, а ощущать ее приближение. Художник должен быть подобен тончайшему приемнику, который как бы вбирает в себя радиоволны мира.

Я преклоняюсь перед искусством пейзажистов, раскрывающих красоту земли. Никто не вправе отказать художнику в таком традиционном жанре, как натюрморт, но так же, как в основе нашего народного хозяйства лежит тяжелая индустрия, так и в основе советского изобразительного искусства должны быть монументальные произведения.

Как знаменательно, что в первые годы существования Страны Советов Владимир Ильич Ленин выдвинул план монументальной пропаганды.

Я предложил съезду художников, чтобы историческая дата опубликования ленинского плана монументальной пропаганды – 14 апреля 1918 года – начиная с 1958 года ознаменовалась и отмечалась как День художника. Пусть именно в весенний день 14 апреля мастера изобразительного искусства ежегодно отчитываются перед народом. Пусть в этот день в клубах, в фойе театров открываются новые выставки, закладываются памятники, а художники и скульпторы в своих мастерских гостеприимно принимают зрителей.

Делегаты съезда с энтузиазмом приняли мое предложение. С весны 1958 года День художника, переросший вскоре в Неделю изобразительного искусства, стал традиционным. Мне, как зачинателю, раньше других ежегодно доводится распахивать двери мастерской. Тысячи любителей искусства были моими гостями за эти годы. Приходит народ любознательный, благодарный. Каждую весну я с радостью встречаю его.

…В 1958 году Президиум Верховного Совета СССР присвоил мне почетное звание народного художника СССР.

В том же году за успехи в сельском хозяйстве Смоленщина была награждена орденом Ленина. Земляки пригласили меня на торжества, связанные с вручением высокой правительственной награды. Смоленская земля дала нашей советской литературе трех богатырей поэзии: Исаковского, Твардовского, Рыленкова. И вот теперь, преодолев тяжелые последствия войны, смоляне добились расцвета хозяйства.

Из Смоленска я отправился в родные места – всюду радушие и сердечное гостеприимство.

Певец земли смоленской Николай Рыленков выразил в стихах добрые чувства земляков ко мне, их любовь:

Он в юности о славе, как о чуде,

Мечтал, и вот, как в юности, близки,

По русскому обычаю, на блюде

Хлеб-соль ему подносят земляки.

А перед ним – вся сторона родная,

С полынным зноем, с мятной тишиной.

И, голову седую наклоняя,

Он истово целует хлеб ржаной.

Не к теплой корке прикоснулись губы,

Ко всем, чье сердцу дорого родство.

И что ему всемирной славы трубы,

Что громких юбилеев торжество!

Ваш скромный дар, простые трудолюбы,

Вот высшее признанье для него!

Александр Довженко и Юрий Гагарин

…Когда 12 апреля 1961 года я услышал:

«В космосе Гагарин», то тут же вспомнил Довженко. Как о необходимом и срочном задании времени рассказывал Александр Петрович о задуманном им фильме «Жизнь на Луне». Разговор шел в летний жаркий день на крылечке дачи Петра Леонидовича Капицы. Знаменитый физик подзадоривал Довженко:

– Александр Петрович, вы с таким сердечным жаром, так поэтично делаете фильмы о Земле. Зачем вам холодный, безжизненный космос? Мы любим вас земного…

– Я всюду встречаю непонимание, – горько сетовал в ответ Довженко.

Он не мог быть «земным». Он рвался в полет, зорким взглядом вглядывался в грядущее.

Александр Довженко – впередсмотрящий нашего искусства. Волевой, порывистый, красивый особой красотой чело века, одержимого великой целью. Легко вскинута крепкая голова. Голова мыслителя и поэта. Просторен и крут разворот плеч. Во всем устремление вперед, ввысь. Таким запечатлелся в моей памяти Довженко. Таким я стремился изваять его в мраморе.

Довженко жил неподалеку. Он зазвал меня поглядеть его мастерскую. Сашко, как вскоре стал звать я по праву доверительной дружбы Довженко, любил столярничать. В тот момент он собственноручно собирал дощатый корпус лодки. Дачный поселок Николина гора, как известно из географии, стоит на берегу Москвы-реки. Мы вспомнили Десну. У нас с Сашко одна прародительница – Десна. И родство душ, как видно, обнаружилось оттого, что одной землею вскормлены, а Десна-красавица – наша колыбель. И космос нас волновал одинаково сильно.

Довженко не дожил до того дня, когда, обрадованный очередной космической новостью, я писал в «Советской России»:

«Сбылась мечта человечества! Гений советского народа вновь удивил мир, наша «Луна-9» прилунилась. Какое необычайное событие! Деяниям советского человека воистину нет пределов. Слава новому человеку, слава его могуществу!»

Шел февраль 1966 года. Земляне с любопытством разглядывали кинокадры Луны, снятые камерой, находящейся на ее поверхности. За десять лет неземная фантастика кинорежиссера Александра Довженко стала реальностью.

…27 марта 1968 года погиб Юрий Гагарин. Горе полоснуло острым ножом по сердцу.

Он стоит у меня в глазах: радостный, светлый, излучающий счастье. В солнечный апрельский день, когда Гагарин вернулся из космоса, его встречала Москва. Я с восторгом жал руку смелому, благородному человеку – землянину, моему земляку. Радость моя была велика. Судьба отняла эту радость, но она не может отнять величия, которое принадлежит этому бессмертному человеку.

Юрий Гагарин – гордость нации, советский гражданин, открывший человечеству перспективу практического познания безграничного космоса.

Солнечный лик героя, рожденного Россией, без малого семь лет был для миллионов граждан всех стран мира воплощением жизнелюбия, воплощением добра и света.

О Юрии Гагарине никто не скажет: он был. Дело его жизни – космонавтика – в сознании людей накрепко связано с его именем. Он первый в великом начинании землян. Как неотделимо имя Ломоносова от понятия русская наука, как именем Пушкина вечно будет жить русская поэзия, так Гагарин для грядущих поколений землян – вечный символ космических устремлений человечества.

Думая о Гагарине, в мыслях я все чаще оказывался на берегах Оки, в Калуге.

Образ Гагарина неразрывно был связан с впередсмотрящим нашей космической эпохи К. Э. Циолковским.

В разгар лета 1968 года я приехал в Калугу. Старинный русский город был наполнен медовым запахом цветущих лип. Добрых два дня после того, как я уехал из Калуги, мой пиджак источал медовый запах.

В Музее космонавтики имени Циолковского для того, чтобы избавить меня от подъема по лестнице, хозяева начали показ с нижнего зала, где экспонированы кабина корабля «Восток-1», многочисленное семейство искусственных спутников Земли. Затем, медленно продвигаясь по пандусу вверх к залу, посвященному трудам Циолковского, я имел возможность познакомиться со стремительной историей строительства советской ракетной техники.

«Человечество не останется вечно на Земле, но в погоне за светом и пространством сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет себе все околосолнечное пространство», – мечтал Циолковский. Здесь, в Калуге, в Музее истории космонавтики, посетитель получает некоторое представление о тех научных инструментах, с помощью которых советские люди уже проникли за пределы атмосферы. Мечта Циолковского сбывается. Пусть сделанное – только начало. Грандиозное начало. Тысячи ученых и квалифицированных рабочих, десятки научных институтов облекли в плоть ракетных конструкций и управляющих систем мечту Циолковского.

Во времена молодости Циолковского, когда он учительствовал в Боровске, его навестил прослышавший о местном изобретателе известный московский общественный деятель П. М. Голубицкий. «Беседы с Циолковским глубоко заинтересовали меня: с одной стороны, меня поражала крайняя простота приемов, простое, дешевое устройство моделей и, с другой, важность выводов», – писал впоследствии Голубицкий.

«Я ушел от него с одной мыслью: строить ракеты и летать на них» – а так заключил свой рассказ о встрече с Циолковским Сергей Павлович Королев.

Уезжая в Калугу, я хорошенько укутал мокрыми тряпками и не пропускающими влагу хлорвиниловыми покрывалами почти законченный в глине бюст К. Э. Циолковского. Эти меры сбережения оказались достаточными, но мысли и впечатления, вызванные встречей с родиной космонавтики, решительно повлияли на первоначальный замысел камерного портрета. Сегодня образ гениального ученого мне видится иным: это титан духа, посвятивший всю свою жизнь разрешению проблемы межпланетных сообщений. «Земля – колыбель цивилизации, но нельзя же вечно находиться в колыбели» – вот его завет людям. Мечта Циолковского устремлена на тысячелетия вперед, к дальним пределам мироздания.

«Художник»

Режиссеры Ю. Белянкин и А. Колошин снимали телевизионный фильм «Художник». Дом превратился в съемочную площадку, я – в актера. А это не простое испытание.

Телевидение врывается в жизнь заинтересовавшего его человека решительно, бесповоротно. Сейчас не припомню в точности дня, когда это случилось. Шли телефонные звонки, они содержали обещания: «Это так просто!» И вот однажды поутру приехала машина, затопали, заходили сноровистые, похожие друг на друга молодые люди. По всему дому змеями залегли разноцветные кабели. Микрофоны, магнитофоны, софиты, юпитеры, телекамеры, экспонометры и хронометры трещали, светили, разъезжали по паркету, кружились вокруг меня. Когда же эта армия, изготовившись, на мгновение приостановила действие, ласковый голос обаятельной Нины Кондратовой сказал: «Теперь говорите, Сергей Тимофеевич».

Подводя итог наших отношений, должен сказать, что телевидение отняло у меня много сил и времени, но оно подарило мне встречи с интереснейшими людьми. В телестудии на Шаболовке я одним из первых имел счастье приветствовать только что вернувшегося из космоса Юрия Гагарина. Да что тут считаться! Теперь мы с телевидением старые друзья.

Когда, бывало, подъезжал большущий автобус-вагон и из него долго перегружали телеимущество в мой дом, я не переставал удивляться:

«Сколько хлопот и суеты из-за трехминутного интервью». Но скоро я понял, как весомы эти три минуты: аудитория Центрального телевидения – десятки миллионов советских людей. Держать руку на пульсе жизни – прекрасная обязанность журналистов, будь то газетчики или телерепортеры, кинодокументалисты или вездесущие фотокорреспонденты.

…10 июля 1964 года, в мой день рождения, Указом Президиума Верховного Совета СССР мне первому среди работников литературы и искусства было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Золотую Звезду Героя вручал в Кремле Анастас Иванович Микоян.

Смоленский горисполком дал мое имя одной из улиц. Земляки сделали меня почетным гражданином города.

Товарищи по искусству устроили в Кремлевском театре великолепный праздничный вечер. Я услышал и прочитал в юбилейную пору много вдохновляющего.

2 февраля 1965 года в Москве открылась выставка моих скульптур. Вышедшая накануне «Советская культура» писала:

«…Кузнецкий мост, 11. Сегодня здесь праздник. После долгого перерыва открывается любимый всей Москве выставочный зал. Помолодевший, подросший вширь и ввысь, одетый «по последней моде» в бетон, стекло и алюминий, он радует вас величавой перспективой удобных и нарядных выставочных помещений. Отныне здесь – Дом художника.

Те, кто в декабре и январе обживал этот дворец искусства, с доброй улыбкой называли его домом Коненкова. Так говорится не только потому, что первыми новоселами здания на Кузнецком стали многочисленные творения замечательного скульптора (Дом художника начинает свою новую жизнь юбилейной выставкой старейшины советского искусства), но еще и потому, что второе рождение этого дома не обошлось без настойчивых забот девяностолетнего мастера».

Это верно: пришлось похлопотать о том, чтобы строители взялись за реконструкцию зала на Кузнецком. И, как говорится, игра стоила свеч: зал вышел светлый, праздничный. Мастера-экспозиторы работали с увлечением, и поэтому выставка «смотрелась». Вернисаж, шумный и многолюдный, признаюсь, оглушил меня. Я был потрясен степенью людского интереса к такому в общем «некрасноречивому» искусству, как скульптура. В день на выставке бывало по десять тысяч человек.

В трудах и заботах встретил я свое девяностопятилетие. В канун его, июньской солнечной порой, «вновь я посетил» родные Караковичи, красавицу Десну, где увиделся с земляками, где все рождало в душе воспоминания, волнующие до слез. В Рославле, Екимовичах и Конятах меня встречали хлебом-солью.

В Коняты я привез семь своих скульптур и поселил их в деревенской школе. Население ее сразу возросло в числе на семь душ…

Художник – сын своего времени. Нельзя жить и не осознавать времени, в котором ты живешь. Меня часто спрашивают о «секрете» творческого долголетия. Секрет один: труд и еще раз труд. Только он возвышает человека, только в нем источник высшей радости.

Часть 2

В ожидании войны. Письма Сталину

Пророческие послания Коненкова

В архиве Комитета по делам религий при Совете Министров СССР имелось дело, озаглавленное: «Письма лауреата Ленинской премии скульптора С.Т. Коненкова за 1938–1940 г. религиозного содержания на имя И.В. Сталина и А.Н. Златоврацкого (переданы СРК НКИДом в 1944 году), и рисунки, выполненные автором».

В этом деле находятся шесть писем С.Т. Коненкова – три письма скульптору А.Н. Златоврацкому, три письма И.В. Сталину и одно письмо Сталину, написанное «братом Заборовским», лидером религиозной группы, членом которой С. Коненков стал в США. Кроме того, в этом деле есть рисунки Коненкова, относящиеся к серии, которые исследователи его творчества называют «Космогониями».

Здесь необходимы определенные пояснения. Сергея Тимофеевича Коненкова уже при жизни называли «русским Роденом», а его произведения сравнивали с античной пластикой и Пергамом, «воскресшим в нашем искусстве». До Октябрьской революции он считался одним из самых известных скульпторов, работы его стоили настолько дорого, что приобрести их могли только очень состоятельные люди. Это уже в советскую эпоху мастера «народным», ваявшем в национальных традициях. Впрочем, и сам Коненков способствовал такой репутации. Фактически такую официальную версию жизни Сергей Коненков создал сам. В его книге «Воспоминания» отражено все, что должно быть в биографии правильного советского художника.

Только в 1990-е годы стало известно, и то случайно, о совершенно иной ипостаси мастера. Тогда общественности открылась новая, ошеломительная сторона творчества Коненкова, а сам он предстал настоящим пророком.

Удивительным было то, что скульптор предсказал многие катаклизмы ХХ века. Его серия графических произведений «Космогония», которую называют порой «Библией Коненкова», – зашифрованные пророчества, до конца не разгаданные. Сам мастер после возвращения в СССР из Америки со своих близких взял обещание, что они 50 лет не будут упоминать об этих рисунках. Сергей Тимофеевич умер в 1971 году, и по его велению только в 2021 году можно было бы раскрыть эту сторону творчества мастера.

Но произошло это гораздо раньше по чистой случайности. Два рисунка из цикла «Космогония» были обнаружены в Мемориальном музее-мастерской Сергея Коненкова, они сразу же вызвали небывалый интерес. Благо в то время уже можно было не опасаться гонений за отход от официального искусства. Рисунки принадлежали сыну скульптора от первого брака, который позже передал их своей дочери Алле.

Стоит упомянуть, что Сергей Тимофеевич был твердо уверен, что доживет до ста лет. Но это его пророчество не сбылось, он скончался от воспаления легких, не дожив всего 3 года до векового юбилея.

В своих графических композициях о происхождении мира Коненков использовал интересный прием. Он, возможно, один из первых, кто взял карту звездного неба и на нее наложил карту Земли. И это космическо-земное «царство» населил различными персонажами, большинство которых взяты из Библии и Евангелия.

Религиозной тематикой Сергей Тимофеевич увлекся, живя в Америке. Именно там впервые по-настоящему глубоко изучил Библию и смог найти в ней указания на современность. Никто ни до, ни после него не пытался воссоздать в графической форме эту взаимосвязь. Впрочем, судя по всему, работу свою Коненков до конца не довел. Существуют предположения, что цикл «Космогония» – эти лишь эскизы, наброски для создания одного гигантского произведения, поскольку каждый рисунок сам по себе существовать не может, они как бы дополняют один другой и составляют единое целое.

В 1930-е годы в США Сергей Тимофеевич Коненков стал членом религиозного кружка, в который входили выходцы из России и Польши. Этому способствовало знакомство с членом общества «Ученики Христа» Тихоном Шмелевым. Само общество было основано в начале XX века известным религиозным деятелем Чарлзом Тейзом Расселом. Общение с «Учениками Христа» сильно изменило образ жизни скульптора и отразилось даже на его внешности. Он превратился в седобородого старца, как будто сошедшего со старинных икон.

Измененное мировоззрение дало возможность Коненкову интерпретировать события современной истории на основе текстов Священного Писания и толковать их как предсказания будущего. Коненков довольно точно предсказал Вторую мировую войну, дату победы над фашистской Германией и назвал время наступления Апокалипсиса.

Свои выводы о начале войны и необходимости надлежащей подготовки к ней Коненков поначалу изложил в письме генералу В.А. Яхонтову, проживавшему в США. А затем стал отправлять свои пророчества руководству СССР, обращаясь непосредственно к И.В. Сталину. Примечательно, что в этих посланиях он обращался к Сталину как к брату.

Эти уникальные документы хранятся ныне в Государственном архиве Российской Федерации, а ранее находились в архиве Комитета по делам религий при Совете Министров СССР.

В одном из писем он пишет: «Дорогой брат Сталин, писал вам письмо в январе 39 года, предостерегая вас, что в недалеком будущем все капиталистические страны нападут на СССР, но вы проигнорировали. И потому-то именно, что вы проигнорировали мои предостережения, вы имели неудачу в малой Финляндии. Снова в этом теперь письме я называю вам, какие государства на вас нападут. А именно Англия, Франция, а также разбитая армия несуществующей Польши. Далее турецко-египетские народы, также африканцы. А особенно те, которые под господством Англии, а также немцы, японцы, Америка и другие меньшие и большие государства в союзе с вышеперечисленными царствами. Может быть, вам будет удивительно, что и немцы тут названы как нападающая, ибо они с вами».

В письмах есть кроме предостережений и оригинальные советы, как то: заняться изготовлением панцирных жилетов для солдат. Понятно, что Иосиф Виссарионович с этими посланиями не ознакомился, они осели в архиве Народного комиссариата иностранных дел, откуда и попали в Комитет по делам религий при Совете Министров СССР.

Конечно, можно по-разному толковать пророчества С.Т. Коненкова, который предсказывал развитие нашей планеты и даже конец света. Он писал о том, что будет много перемен. Возможно, ему было дано слышать космос. Как бы там ни было, некоторые его предсказания близки к истине, но не все они исполнились и достоверны. Но предсказания есть предсказания. Еще со времен Нострадамуса особым искусством считалось их правильное толкование. Быть может, и пророческие слова Коненкова, так же как и его «Космогония», просто ждут своего толкователя.

Письмо С.Т.Коненкова А.Н.Златоврацкому

10-го ноября 1938 г.

Дорогой Александр Николаевич!

Привет Вам! Два ваших письма от 23/IX и 3-XII- 36 г., а также условия конкурса на составл<ение> проекта пам<ятника> я получил тогда же своевременно. Благодарю Вас. Теперь только собрался ответить на них по порядку, сначала на первое.

Спасибо Вам за хлопоты, которые Вы предприняли относительно меня. Ваш племяш заметив, конечно, мое тяготение возвратиться на родину (хотя открыто то я старался и не показывать) – передал свое впечатление. Я очень рад и благодарен, что Вы и друзья не забыли меня и хотели бы видеть – там у себя на родине. Вы пишете, что вступили в период осуществления великих планов и, что все скульпторы перегружены работой. Это так хорошо; да так и должно быть, когда художники также участвуют в новом строительстве как равноправные граждане.

И далее: «надолго ли это зависит от положения в Европе и вероятности войны».

По поводу этого мое мнение таково: «Войны не будет: будет революция – всесветная и начнется она в 1939 году (тысяча девятьсот тридцать девятом) году. И эта революция уничтожит до основания существующие порядки на всем свете. С.С.С.Р будет стоять непоколебимо и будет стоять в авангарде предстоящей революции.

В 1939 году группировка армий произошла. Тех армий две. Одна – капиталисты (фашисты) и клерикалы всего света. Другая – рабочий класс всего света. Вторая армия или армия рабочих численностью 200.000.000 (двести миллионов) и это – та армия, которая будет победительницей. Победительницей новых порядков над старыми. В предстоящей революции капитализм будет уничтожен – навсегда – навеки. Настанет царство рабочее (кто не работает тот и не ест).

Дорогой Александр Никол<аевич> вспомните моего Самсона. Я его выставил в Акад<емии> Худ<ожеств> в 1902 г. Тогда он был обрит и ослеплен. Прошло тридцать шесть лет. У Самсона отросли волосы, а с ними возвратилась к нему и вся сила. Он прозрел очами разумения.

И теперь отрок, который водил его за руку, подводит к тем двум столбам (капитализму и фашизму (клерикализму) на которых зиждется современное капитал<истическое> здание. И Самсон (армия рабочих всего света) станет среди двух колонн.

Мы будем свидетелями наступающих событий в которых С.С.С.Р играет такую вдохновенную роль. Не мечта ли это? Нет, дорогой Алекс<андр> Никол<аевич>! Это действительность. Будем видеть собственными глазами. Будем свидетели гибнущего мира рабства, насилия и горя. И будем видеть и слышать радостные, победные песни восставших народов на всех концах земли (в Японии революция – скоро, в Индии – восстание скоро, в европейском котле скоро-скоро забурлит, в Америке – армия безработных готова).

И подумайте: С.С.С.Р стоит во главе всего этого. Не благословенная ли доля! Вот о чем мечтали, как о миссии русского народа. Вот эти сто племен с единым – об единенные единой мыслию – интернационала: братства народов.

В это то время я и работаю Самсона. Обдумываю композицию и занят над эскизом. Как видите, дорогой, чрез тридцать шесть лет я возвращаюсь к Самсону.

В письме от 31/XII-36 Вы пишите: «желаю вам (мне и Марг<арите> Иван<овне>) всего самого лучшего, а главное видеть вас на родине» и пишете, что инициатива о возвращении должна идти с моей стороны, и что отсюда следует обратиться мне к Сталину или Молотову, который теперь является главным руководителем искусства.

Да, я обращаюсь к Сталину и Молотову за разрешением возвратиться в Москву. Прошу Вас дорогой Александр Николаевич, это письмо показать Сталину и Молотову. Но дело еще в том: со мной одинаково мыслящих таких убеждений как вкратце вышеописано – душ двадцать – рабочие различных профессий – поляки из Польши и Карпатской Руси – прибывшие в Америку (задолго) до революции. Ни к какой религии из существующих на земле или секте – мы не принадлежим и учения своего не распространяем. Мы лишь исследователи Библии в нашем маленьком собрании. С коммунизмом мы имеем одинаковые основания: «кто не работает (не хочет трудиться) тот и не ешь. Апост<ола> Павла).

Вполне солидарны в проведении программы для устройства на земле царства справедливости и счастья для всего человечества. Мы убеждены – что все государства с начала от 1914 г. начали рушиться и будут рушиться до последнего. Все старые порядки рабства, эксплуатации человека человеком, купля и продажа чрез капитал уничтожатся – гражданской войной – т. е. революцией в каждом государстве под руководством С.С.С.Р, где устанавливается новое царство, то, о котором мечтало лучшее человечество, как о золотом веке. И все это будет совершаться на наших глазах, и год за годом все будем видеть то совершающимся с точностью и без ошибок.

Нам предстоит туда ехать, чтобы то свидетельствовать. Все мы не ищем ни материальных благ, ни славы, ни почестей. Сами зарабатывая себе на хлеб своими руками, не будучи в тягость другим. Так что разрешение для приезда в С.С.С.Р нам нужно для всех. Мы – с чистыми сердцами, открытыми душами и с доброй вестью.

Наше общество основано около двух тысяч лет тому назад. В продолжении веков было для мира невидимым-незнаемым. Открыто выступило здесь в Америке в 1874 г. Члены его были изо всех народов. Дела велись более чем на двадцати языках. К настоящему времени это дело закончено. Никто уже более не может войти членом в это общество.

Скомплектование произошло в 1936 г. и тогда же началась гражданская война в Испании; откуда началась группировка двух армий для революции всесветной. Осенью текущего 1938 г. группировка произошла. Чемберлен, Гитлер, Муссолини, Деладье, правит<ели> Японии и нын<ешние> правители мелких государств в этом лагере. Для всех их слишком дорог старый капитал и все они вместе ненавидят С.С.С.Р как представителя рабочего класса всего мира. Все они вместе (не имеющие согласия между собой) трясутся и боятся друг друга а более всего, чувствуя свою погибель, враждебны С.С.С.Р.

Поэтому С.С.С.Р будет на страже, видеть это все и смело с полной уверенностью поведет в бой армию рабочего класса всего мира. Это будет последний бой, окончательный и победоносный. И все это будет, дорогой Алекс<андр> Никол<аевич>, на наших глазах.

Конец. Конец пришел на все четыре стороны света. Конец старым капиталистич<еским> порядкам. Все это мы поручаем Вам свидетельствовать Сталину и Молотову.

Приехав в С.С.С.Р мы будем жить скромно. Занимаясь каждый своим ремеслом, собираясь два-три раза в неделю для общих наших бесед, на которые не возбраняется с нашей стороны присутствовать никому. Мы не делаем из этого тайну, наоборот, тайное объявляем явно.

До свидания, дорогой Александр Николаевич, приветствую Вас и всех ваших родичей, а также посылаю привет – друзьям скульпторам, знакомым и всем, всем.

Сердечно Ваш С. Коненков.

Письмо С.Т.Коненкова А.Н.Златоврацкому

11 ноября – 38 г.

Дорогой Александр Николаевич!

Чтобы предстать пред Сталиным и Молотовым вначале мы трое согласны приехать в Москву, я, моя жена и брат Заборовский. (В нашем обществе мы называемся братьями, как все которые воспримут Царство Божие – суть братья – дети Божие – будучи в гармонии с Богом. Основание престола Божия – справедливость (Псал. 88.15). «Правосудие и правота – основание престола Твоего»

В С.С.С.Р устанавливается царство Божие на основе справедливости. Это царство будет расти – и вскоре наполнит всю землю – Царство Божие – на земле.

Мы докажем это на основании Библии и здравого смысла. Только большевики обладают здравым смыслом (ни одно другое правительство не имеет здравого смысла и ослеплено системой капиталистического правления, а слепой не может вести слепого – то и они как слепые все попадут в яму) а потому нам не трудно будет и свидетельствовать, что большевики выполняют работу по плану – справедливости, а следовательно работу Божию. Армия рабочих в Библии так и называется – Армия Божия (Иоиль 2:1-11) «Господь даст глас Свой пред воинством Своим».

Большевики говорят что «религия – опиум для народа». И это истина: в Библии сказано: Блудница (система папства и вышедших оттуда – православие – протестантство и всякое сектантство) напоила все народы вином (опиумом) блудодеяния (Откров. 18:1–2).

Мы ответим советскому правительству на каждый поставленный нам вопрос. Мы покажем карту-картину год за годом наступающих событий и подтвердим то Библией, здравым смыслом и очевидностью исполнявшихся событий, исполняющихся и предстоящих исполниться, и то с точностью года и месяца.

Мы покажем, когда начнется Анархия (а после свержения всех правительств будет Анархия), когда – от какого года и до какого времени будет продолжаться и что будет происходить потом. Наше общество осведомлено об этом чрез Библию (Слово Божие) (1 Фессал.5:4–6).

С.С.С.Р не коснется Анархия. С.С.С.Р охраняется армией Божией и будет всегда на страже и осведомлен через слуг Слова Божия.

Как видите, дорогой Алекс<андр> Никол<аевич> работа с большевиками у нас общая т. е. одна и та же. Потому мы и говорим, что мы должны быт<ь> там, в С.С.С.Р.

А когда наступит Анархия – наступит время тяжкое, какого не было от создания мира (Матф 24:21)

А то все будет на наших глазах.

Будет побито около 700.000.000 (семьсот миллионов)

Будет и скоро.

И как успокоить то разбушевавшееся море? (народы всего мира) То в Библии о том сказано, и как успокоить, чтобы не погибнул целый мир (от бойни – и главным образом эпидемии) (Матф. 24:22)

То все будем свидетельствовать, когда предстанем пред дорогим Иосифом Илларионовичем (sic!) и пред дорогим товарищем Молотовым, и просим их принять наши сердечные приветствия.

Остаюсь любящий Вас,

Ваш С.Коненков.

Письмо С.Т.Коненкова А.Н.Златоврацкому

12-го ноября-36

Дорогой Александр Николаевич!

Библия (Книга Божия) написана символически, запечатана семью печатями (Откров. 5:1).

И видел я в деснице у Седящего на престоле книгу: написанную внутри и вне (вне – читают буквы, слова, а внутри – что то значит – не разумеют) запечатанную семью печатями.

А ту книгу из десницы Сидящего на престоле (Предвечного Бога Отца) взял Агнец – Иисус Христос (Откр. 5:7) и по очереди снимал печати (Откр. 6)

Откровение Иисуса Христа, которое дал ему Бог (Предвечный Бог Отец) чтобы показать рабам своим (слугам Слова Божия) чему надлежит быть скоро (Откр. 1:1) Что то значит – скоро и к какому времени относится – то мы это будем свидетельствовать. Мы засвидетельствуем, когда печати начали сниматься и когда открылось значение всего того, а именно 1936 года, когда было скомплектовано общество слуг слова Божия – и с того то времени началась гражданская война в Испании и не закончится, а будет расширяться и вовлекать народы, пока не охватит все существующее на земле даже до самых отдаленных островов – всюду будет уничтожение старых (рабских) порядков до основания, что закончится с годом 1944.

Мы поведаем то и будем свидетельствовать, чтобы не быть в неведении, а ожидая наперед и видя то совершающимся с большей уверенностью делать каждому общее дело, а иными словами дело Божие.

Довольно. Когда предстанем пред С.С.С.Р. т. е. пред его представителями Сталиным и Молотовым, мы поведаем им и дальнейшие дивные дела, которые показал нам – слугам Слова Божия, Господь наш Иисус Христос.

Еще раз приветствуем Сталина и Молотова и всех работников дела Божия

Сердечно Ваш С.Коненков

P.S. Прошу Вас, дорогой Ал<ександр> Ник<олаевич> три этих письма показать Сталину или Молотову.

С.К.

Письмо С.Т.Коненкова И.В.Сталину

Нью-Йорк 4/3 1940 г.

Дорогой брат Иосиф Виссарионович!

Брат наш во Христе Иисусе Заборовский переслал мне письмо, чтобы я, переведя на русский язык, послал его Вам чрез консульство из осторожности, чтобы не попало в руки Англии, которая просматривает корреспонденцию.

Брат Заборовский есть Слуга Божий и о нем в Св. Писании сказано: «принимающий того, кого Я пошлю, Меня принимает; а принимающий Меня принимает пославшего Меня (Иоанн 13:20). Брат Заборовский вместе с нами, горсточкой последних членов Церкви Христовой, является представителем Сына Человеческого, т. е. нашего Господа Иисуса Христа, Который устанавливает Царство Божие здесь на земле, чрез вас – большевиков.

Я прилагаю здесь фотографию, на которой Вам наглядно будет видно, где вскоре произойдет атака на С.С.С.Р. «Провозгласите об этом между народами, приготовьтесь к войне, возбудите храбрых; пусть выступят, поднимутся все ратоборцы. Перекуйте орала ваши на мечи и серпы ваши на копья; слабый пусть говорит: «Я силен» Спешите и сходитесь, все окрестные, и собирайтесь; туда, Господи, веди Твоих героев. Пусть воспрянут народы и низойдут в долину Иосафатову; ибо там Я возсяду, чтобы судить все народы отовсюду… Толпы, толпы в долине суда… но Господь будет защитою для народа Своего… (Иоиль 3:9-12).

На фотографии на месте Ленинграда, с правой стороны Красной Армии, стоит в сиянии Ангел (символ последних членов Церкви Христовой) – Откровение 19:17. Наверху – главный Генерал Иеговы, на белом коне – то наш Господь Иисус Христос; по сторонам на белых конях – то члены Церкви Христовой в небе со всего периода века Евангелий, начиная от Апостолов; и еще далее направо и налево – ангелы Божии, численностью сто один миллион – то Армия небесная, которая присутствует при установлении Царства Божия на земле (Откровение 19:11 и Откр. 5:11). Внизу от западных государств и Японии Вы увидите полчища падших ангелов с Сатаною во главе. Они собирают свое войско капиталистов и атаковывают Армию Божию (Матфея 24:30, Луки 21:25–27).

«Готовься и снаряжайся, – ты (Сатана со своими агентами капиталист<ических> стран) – и все полчища твои – и будь им вождем… «И скажешь: поднимусь я на землю неогражденную, пойду на беззаботных, живущих беспечно, все они живут без стен и нет у них ни запоров, ни дверей (душа на распашку). Чтобы произвести грабеж и набрать добычи, наложишь руку на вновь заселенные развалины (после граждан<ской> войны) и на народ, собранный из народ (сто племен с единым), занимающихся хозяйством (С.С.С.Р). Иезикиль 38:7-19)

Как Вам уже писал брат Заборовский, что Вы дорогой Иосиф Виссарионович представлены как символ в книге пророка Исаии 19:1–7. Так тоже и Навуходоносор в Св. Писании есть фигурой на Вас. То, что делал Навуходоносор там, – Вы выполняете тут; напр<имер> Навуходоносор размышлял, куда ему идти на Иерусалим или на сынов Аммоновых – и пошел вправо – на Иерусалим. Так и Вы не пошли на Японию (сынов Аммоновых – язычников) а пошли и пойдете на Иерусалим – номинальное христианство (сатанинское царство). – Иезик. 21:19–22.

Когда в Таврическом дворце, в Думе сказали: нет такой партии, которая вывела бы страну из создавшегося положения, Ленин встал и сказал: «есть, – это партия большевиков». Вы же знаете и знаете как он был прав. Потому что Ленин знал хорошо и время и положение и все, что давало ему такую уверенность. А ежели скажете, Ленин был безбожник (письма Горькому), то ответим, что иначе не мог бы он выполнять дело Божие, так как Господь сказал: не убей! Когда Царство Божие будет в силе (около 1948 г.) убийства не будет. «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло». Откровение 21:4.

Вы, большевики, будучи так сказать атеистами, выполняете Божие Дело, которое есть мир и братство. «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение» Луки 2:14. И лозунги вы взяли из Евангелия, сами того не подозревая. Напр<имер> кто не работает тот и не ест. – «Кто не хочет трудиться тот и не ешь» (2 Фесалон. 3:10). Или религия опиум для народа «…и вином ее блудодеяния (религией католич<еской,> правосл<авной,> протест<антской> и т. д.) упивались живущие на земле (Откров. 17:2). И далее: «Слово не подобно ли молоту, разбивающему скалу? Пустите в дело серпы, ибо жатва созрела. – Иеремия 23:29. – Иоиль 3:13. Серп и молот – знамя С.С.С.Р.

«Иисус отвечал: если бы от мира сего было Царство Мое (тогда, в то время первого Его пришествия) то служители Мои (приближенные, солдаты; какой же царь бывает без свиты и солдат) подвизались бы за Меня… (Иоанн 18:33–37). Теперь во время второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа, у Него есть солдаты (Красная Армия с Вами и вашими друзьями и приближенные – последние члены Церкви Христовой).

Царство Божие идет от севера (от С.С.С.Р)

«От севера откроется бедствие на всех обитателей земли» (бедствие – для капиталистов)… «ибо от севера появляется беда и великая гибель (для капиталистов)… «вот идет народ от страны северной и народ великий (большевики) поднимается от краев земли (А брат Папанин подтвердит нам, что там на севере где он был уже и не живут люди – край земли.) «Поднимите глаза ваши и посмотрите на идущих от севера»… «поднимаются воды (учение правды) от севера и сделаются наводняющим потоком (пропаганда к освобождению) и потопят (наполнят) всю землю (общества народов) Иеремия 1:13–14; 6:1,22; 13:20; 47:2. Только мы возвещаем Царство Божие, которое устанавливается там в С.С.С.Р от севера. Никто другой того не оповещает. Папа римский сделал себе подземное убежище; значит он боится грядущих событий (тот старый сатанинский слуга и агент).

А мы радуемся и приветствуем Царство Божие и показываем где оно и подтверждаем пророками и словами нашего Спасителя…»не придет Царствие Божие приметным образом (Не будет заметно людям)… Ибо вот Царство Божие внутри вас (между вами, среди вас. Господь не имел ввиду, что в сердцах лицемерных фарисеев.) Лука 17:20–21.

Значит мы те, чем быть должны. Радуемся, потому что приходит избавление человечеству от рабства. Кто возвещает когда, в какие годы это будет происходить хронологично? А мы возвещаем то в нашей литературе. Отец Небесный не открывает Своего плана никому другому, лишь только Своим детям, которые дали обет быть верными Ему до смерти «Ибо все вы сыны света и сыны дня…» (Фессалон. 5:5)

Мы возвещаем, что революция начнется в конце 1939 г. (год по Библии начинается 1-го октября) Разве это не так? Ведь Красная Армия освободила Белоруссию и Зап<адную> Украину от панов-эксплуататоров (в тот срок). Разве это не революция? Теперь Красная Армия освобождает финнов от капиталистов эксплуататоров. Разве это не революция? Красная Армия говорит: братья и сестры не стреляйте в нас, мы идем помочь вам освободиться от ига капиталистов.

Так будет и далее. Это идет революция. В писании святом революция названа медведь (символически) – (Амос 5:19). На фотографии Вы увидите на Уральских горах медведя, вставшего на дыбы. Он уже не возвратится на зимнюю спячку, а пойдет вперед и далее.

Когда приедем в С.С.С.Р мы оповестим Вам обо всем, что Господь открыл нам и что мы знаем о Его плане. Останемся там до 1954 г. После мы оставим наше земное пребывание, так как мы отреклись от земного существования в пользу братий наших на земле. Если же будем верны нашему Спасителю и Господу, будем там, где Он, как Он нам то обещал (Иоанн 14:2–3). Поговорим с Вами и об этом, если будете интересоваться и о другом, что нам открыто.

То, что сообщим, трудно будет воспринять. Однако же большевики реальные политики, а ведь то, что мы Вам возвещаем построено не на вымысле, а на истинном Слове Божием на крепком фундаменте – камне. «Он есть камень, сделавшийся главою угла (Мат 21:42) и нет другого имени под небом… которым надлежало бы нам спастись (Деяния 4:12)

«Ты видел его, доколе камень (Царство Божие) не оторвался от горы (по распоряжению свыше) без содействия рук (не людской силой) ударил в истукан (символич<еское> изображение соврем<енных> царств) в железные и глиняные ноги его (глина с железом не прочно соедин<яются>) и разбил их. Тогда все вместе раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унес их, и следа не осталось от них (к концу 1944 г. так будет); а камень (Царство Божие) разбивший истукан (царства соврем<енные> – сатанинские) сделался великою горою и наполнил всю землю….. и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно» (Царство Божие не будет передано никакому народу, а будет управляться Самим Богом.) (Даниил 2:34, 44).

Камень тот ударил в Россию в 1914 г. когда началась война. Следствием было революция, и полетели троны царей, и так они будут лететь и крушиться от того камня, пока не сделаются как прах на летних гумнах; ветер (революция есть вихрь) унесет их и не останется от всего того и следа.

Сообщаю некоторые сведения о себе. Я русский скульптор. Жил и работал в Москве. Работы мои имеются в музеях Москвы, Ленинграда, Смоленска, Казани, Симбирска и др. Был три года руководителем скульптурного отдела Государственных мастерских, а также скульптурного отдела Пролеткульта. Был председателем профессионального союза скульпторов. На кремлевской стене около Мавзолея Ленина, мемориальная доска «павшим в борьбе за мир и братство народов», а в Музее революции на бывш. Тверской, Стенька Разин с ватагой – мои работы. Был я также не малый пьяница. В Америку выехал легально с выставкой русских художников в декабре 1923 г.»

При отъезде из Москвы скульпторы поднесли мне адрес след<ующего> содерж<ания>.

«Дорогому Сергею Тимофеевичу

нашему набольшему товарищу.

Мы московские скульпторы, приносим Вам свой привет и поздравляем с двадцатипятилетней годовщиной Вашего Славного служения Русской скульптуре. С мощью Самсона, с глубиной Баха, с виртуозностью Паганини и с горячим сердцем русского Богатыря, Вы трудились над зданием русской скульптуры. Сейчас Вы покидаете нас и родину для более широкой деятельности перед лицом Нового и Старого Света. Мы уверены, что Вы покажете какие силы таятся в недрах России. Эта мысль смягчает горечь разлуки с Вами и родит надежду увидеть Вас снова в нашей среде тем же дорогим товарищем, но венчанным мировой славой.

Следует двадцать четыре подписи».

До свидания, дорогой Иосиф Виссарионович.

Примите мои самые сердечные пожелания, также привет Вашим друзьям и сотрудникам.

Приветствуйте Красную Армию – Армию Божию.

Остаюсь верный Господу навсегда.

С.Коненков.

Письмо брата Заборовского И.В.Сталину

(перевод польского оригинала)

Chicago dnia 3/3. 1940 г.

Дорогому брату Сталину!

Дорогой брат Сталин! Писал Вам письмо в январе 1939 г. предостерегая Вас, что в недалеком будущем все капиталистические государства нападут на вас (на С.С.С.Р). Также писал Вам, кто я есмь и т. д. Но вы игнорировали. Что также и не удивительно; потому что я Вам представился религиозным человеком. Вы же зная различные религии разных христиан, будучи человеком чистосердечным – не могли принять учений тех разных христиан которые то в действительности суть учения сатанинские, а не христианские; ибо учение христиан праведных, повелевает любить ближнего как самого себя (Матфея 22.37–39). Также Вам казалось, что и я есмь один из тех христиан, вышеупомянутых.

И хотя я во имени Христа отнесся к Вам, чтобы Вас предостеречь пред грозящей опасностью со стороны тех сатанинских царств – то Вы даже мне не ответили, хотя бы в двух словах. И потому-то именно, что Вы игнорировали мое предостережение, Вам посланное, вы имели неудачу в малой Финляндии.

Снова, в этом теперь письме, Вам называю, какие государства на вас вскоре нападут. А именно: Англия, Франция, также и разбитая армия несуществующей Польши. Далее, Турецко-Египетские народы, также Африканцы в особенности те, которые под господством Англии. А также Немцы, Японцы, Америка. Но и другие меньшие и большие государства в союзе с выше перечисленными царствами.

Может быть Вам будет удивительным то, т. е. что и немцы тут названы как нападающие, ибо они ведь с вами «в дружбе». Они с вами в дружбе снаружи, но внутри они в дружбе с Англией, Францией и другими вашими неприятелями. И они их дружбой с Вами, хотят вас в какой-либо способ втянуть в войну в большем масштабе, нежели тот, в котором сейчас находитесь; так, в том роде, как то старались с вами сделать Англия и Франция прошлого года. Когда, будто бы хотели вас получить для тройственного военного союза. Наконец, что о том говорить, ежели то вскоре будет обнаружено

А теперь подам Вам в некотором роде мои соображения, которые таковы: Не могли бы у Вас приготовить какие-либо панцирные жилеты для ваших солдат? Это сохранило бы много жизней людских. А также обкладывать стены как аэропланов, так также и других военных орудий каким-либо материалом ватного или какого другого сорта, который бы хотя ружейных пуль не пропускал? А также какой-либо снаряд для вылавливания мин, и в особенности магнитных мин; потому что вскоре будет там их достаточно. Относительно этих последних, то я Вам дам способ, когда там у вас окажемся.

Помните, что война между вами и капиталистическими государствами будет страшная; и во время ее не будете в состоянии ни откуда достать материал. Война будет такая, т. е. ведь против вас станут сословия всякой масти капитализма и клерикализма. Также все им слепо верящие. Чтобы Вы могли лучше нас понять, то Вам посылаю образец из нашего издания – на котором точно находится изображение таковой войны. Однако же повторяю, то что Вам писал в первом письме, т. е. чтобы не страшились того, что идет на вас, потому что на вашей стороне сам Бог. И не они вас, но вы, как Армия Божия, их уничтожите (Исаия 13:2–9)

А также напоминаю еще раз, т. е. что Христос, Господь так руководит этими делами – что мы вскоре там у вас окажемся. Поэтому-то было бы хорошо, чтобы вы могли устроить такую радиостанцию, голос которой не могла бы убить никакая другая станция. Тогда я бы каждой недели (sic!) по ней говорил всему свету; и в особенности «христианскому» (сатанинскому) – Иоанн 8:44. Таким образом объявлял бы их подлость и лицемерие до самого основания.

Кончая это письмо, остаюсь с уважением

Божьего Слова Слуга В.Заборовский.

<Отъезд> наш может совершиться в начале июня сего года. <Отъезжающих будет> числом около тридцати или сорока особ…

Конец письма размыт и оборван.

Письмо С.Т.Коненкова И.В.Сталину

14 июля 1940 г.

Дорогой брат Иосиф Виссарионович!

Пишу Вам снова, третье послание. Вы не отвечаете на первые два, также не ответили и на телеграмму о том, что получили послание. Но что же делать! Вновь предупреждаем Вас, так как час близок. У Вас там будет великое смятение и мы должны Вас уведомить о том, а также о том, что до этого мы (последние члены Церкви Христовой) должны быть там у Вас.

А теперь:

Какое будет следствие с того конфликта, который начался там в Европе года 1939? Ибо кто стоял в совет? Господа и видел и слышал слово Его? Кто внимал слову Его – и услышал? Вот, идет буря Господня с яростью, буря грозная, и падет на голову нечестивых. Гнев Господа не отвратится, доколе Он не совершит и доколе не выполнит намерений сердца Своего; в последующие дни вы ясно уразумеете это (Иеремия 23:18–20).

Никто из велелепнейших… и до самого папы, генералов и тех самых которые начали тот конфликт, ни мир, ни исследователи, ни профессора не ведают, что будет?

Так как Навуходоносор забыл тот сон, и никто не мог выяснить и сам забыл. И хотел убить всех пророков, а также и Даниила. Даниил отвечал царю и сказал: «тайны о которой царь спрашивает, не могут открыть царю ни мудрецы, ни обаятели, ни тайноведцы, ни гадатели. Но есть на небесах Бог, открывающий тайны; и Он открыл царю Навуходоносору, что будет в последние дни<> (Даниил 2:27–28).

Даниил представлял того, которому Бог дал разуметь те дела, и он поведает… а все чаровники не ведают кроме того, что прочтут в газетах. Но, как написано: «не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его. (Исаия 64:4). А нам Бог открыл это Духом Своим; ибо Дух все проницает, и глубины Божии. Нам, последним членам Церкви Христовой Бог объявил чрез Духа Своего… Есть Бог на небе… Но кто любит Бога, тому дано знание от Него (1 Коринфянам 8:3). Господь долготерпелив и велик могуществом и не оставляет без наказания; в вихре и в буре шествие Господа, облако – пыль от ног Его (Наума 1:3)

И восстанет в то время Михаил (Иисус Христос) князь великий, стоящий за сынов народа твоего и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книг? (Даниил 12:1)

Ибо восстанет народ на народ, и царство на царство, и будут глады, моры и землетрясения по местам (Матфея 24:7)

Катастрофа эта от 1939 г. с осени. А следствием будет пророчество Иезекила, глава 38. Читаем 1 и 2 стихи: И было ко мне слово Господне: Сын человеческий обрати лицо твое к Гогу. Гог есть главной причиной времени тяжкого. Кто он Гог есть? Есть он Гог символический. Действительный Гог был праправнуком Рувима (Паралипоменон 5:1–4). Магог был внуком Ноя (1 Моисея 10:1–2). Гог в пророчестве Иезекила действует в земле Магога. Сын Иафета Магог. Магог (sic!) был пред Гогом. Гог действует в земле Магога (который был сыном Иафета, потомки которого заселили Европу). Гог – значит гора распростертая, прикрывающая. Ма-Гог – пред тем (гора распростертая, прикрывающая). Оба означают гору (распростертую, прикрывающую). Например: книга пророка Михея 4:1 – И будет в последние дни: гора Дома Господня поставлена будет во главу гор и возвысится над холмами, и потекут к ней народы. Гора означает – царство. Гор (Sic!) и Магог – гора распростертая, прикрывающая – царство – распростертое, прикрывающее. А гор много (царств много). В Откровении Иоанна 11:15 читаем: И седьмой Ангел вострубил, и раздались на небе громкие голоса, говорящие: царство мира соделалось Царством Господа нашего и Христа Его, и будет царствовать во веки веков. Надлежит найти Гору – царство распростертое прикрывающее. Горой той был Ма-Гог, а потом Гог, как читаем у Матфея 21:21.

Иисус же сказал им в ответ: истинно говорю вам: если будете иметь веру и не усомнитесь, не только сделаете то, что сделано со смоковницею, но если горе сей скажете: «поднимись и ввергнись в море» – будет так.

Горе ввергнуться в море? Какой горе в море? Этого никакие исследователи не разумеют.

Есть истинная вера, которую Господь уподобил зерну горчичному. У Матфея 13:31–32 читаем: «Царство Небесное подобно зерну горчичному, которое человек взял и посеял на поле своем. Которое хотя меньше всех семян, но, когда вырастает бывает больше всех злаков и становится деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его». Господь засеял зерно горчичное. Кто имеет веру как зерно горчичное? Церковь Христова имеет ту веру и Церковь скажет горе и она ввергнется в море.

То дерево великое – то целый мир – царство распростертое, прикрывающее, номинальное, именующее себя христианством – распростертое даже до Америки и на ветвях того дерева сидят разные пташки-монашки – клерикальные организации. Но Господь сказал: не бойся малое стадо! – зерно горчичное – последние члены Церкви Христовой (Лука 12:32). Мы уверены о вас в Господе, что вы исполняете и будете исполнять то, что мы вам повелеваем (2 фессалоникийцам 3:4)

Горой Магогом – то была отпадшая Церковь – именующая себя христианством – ставшая большим деревом, с гнездами птиц. Гора та судила целым миром, – зверь четвертый, страшный и ужасный и весьма сильный (Данiил 7:7). От 800 года до 1799, когда Наполеон забрал в плен папу Пия IV – та гора – царство номинального христианства.

А от 1914 года – Царство Божие. И во дни тех Царств Бог Небесный воздвигнет Царство, которое во веки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно. В предстоящих 4 годах (от 1941 и по 1944) все царства будут уничтожены. То царство, представленное в Магоге от 1914 года постепенно было уничтожаемо, как читаем в Откровении 17:15–16. И десять рогов, которые ты видел на звере, сии возненавидят блудницу, и разорят ее, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огнь.

На месте Магога Сатана поставил Гога. Один зверь Магог. Другой зверь Гог. В Откровении Св. Иоанна 13:1–2 говорится о первом звере, о Магоге. Зверь тот вышел из моря. В 4-ом стихе: И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним. В 11-ом стихе идет речь о другом звере о Гоге, чрез которого теперь действует Сатана. И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим (подделался под Агнца. Агнец – наш Спаситель Иисус Христос Агнец Божий (Иоанн 1:29).

Другой зверь, Гог – то есть Англиканская церковь – Гог из земли вышел – то даже совершает чудеса, даже огонь низводит с неба (Стихи 12 и 13). Он действует пред ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю, у которого смертельная рана исцелена (После низвержения папы Пия IV Наполеоном I в 1799 г.). И творит великие знамения так что и огонь низводит с неба на землю пред людьми. Сатана поставил Гога, видя что Магогу конец. И чудесами, которые дано было ему творить пред зверем, он обольщает живущих на земле…

В Абиссинии – то Гог делал

В Испании – Гог работал

В Австрии – Гог. Чехослов<акии> Гог… Данию, Голландию – то Гог дал немцам. Гог чрез английский капитал.

Гог этот теперь отдал Францию, отдаст Англию

Теперь горит Франция и Англия (низводит огонь на землю – творит чудеса)

Сатана хочет расширить ту гору (царство), и сделать одной горой (царством) – чтобы таким образом удержать капитализм, чрез который Сатана владеет миром.

Когда Сатана, чрез своего агента Гога, который теперь действует в земле Магога, подобьет все народы, тогда он (Сатана) направит Гога на Россию.

Все народы пойдут с Гогом, как читаем у Иезекила 38:7. Готовься и снаряжайся – ты Сатана-Гог (Гитлер) и все полчища твои, собравшиеся к тебе, – и будь им вождем… 11 стих: И скажешь: поднимусь я на землю неогражденную, пойду на беззаботных, живущих беспечно…. И поднимешься на народ Мой, на Израиля, как туча, чтобы покрыть землю: это будет в последние дни, и Я приведу тебя на землю Мою, чтобы народы узнали Меня, когда Я над тобою Гог – (Гитлер) явлю святость Мою пред глазами их…

От начала, весь этот раздел пророчества относится к походу Гога (Гитлера) на Россию.

Что значит Израиль? Моисея 32:24. И остался Иаков один. И боролся Некто с ним, до появления зари… Стих 28: И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль; ибо ты боролся с Богом. Имя Израиль значит солдат Божий. Ежели солдат – Израиль, войско состоит из солдат-израильтян, войско Израиля – красная армия, Армия Божия – солдаты Божии; как читаем у Исаии 13:2–4. Поднимите знамя на открытой горе, возвысьте голос; махните им рукою, чтобы шли в ворота властелинов. Я дал повеление избранным Моим и призвал для совершения гнева Моего сильных Моих, торжествующих в величии Моем (последние члены Церкви Христовой). Большой шум на горах, как бы от многолюдного народа, мятежный шум царств и народов, собравшихся вместе. Господь Саваоф обозревает боевое войско (красная Армия) – Иоиль 2:11. И Господь даст глас Свой пред воинством своим (Красной Армией) ибо весьма многочисленно полчище Его (полчище трудящихся работников всего света).

Вне дома – меч, а в доме – мор и голод. Кто в поле, тот умрет от меча, а кто в городе, того пожрут голод и моровая язва. А уцелевшие из них убегут и будут на горах, как голуби долин (Иезекил 7:15–16).

Что здесь сказано, то скоро, скоро (sic!) станет.

Все народы, Англия, Франция, Германия ударят на Россию. И поднимешься как буря, пойдешь как туча, чтобы покрыть землю – ты (Сатана, чрез символического Гога – Гитлера) и все полчища твои и многие народы с тобою… И будет в тот день, когда Гог придет на землю Израилеву (Россию) говорит Господь Бог, гнев Мой воспылает в ярости Моей… истинно в тот день произойдет великое потрясение на земле Израилевой (в России).

Да, там, в земле Израилевой (в России) будет разруха, великое потрясение. Стих 20. И вострепещут от лица Моего рыбы морские (богатые люди) и птицы небесные (научители – секты религиозные) и звери полевые и все пресмыкающиеся, ползающие по земле (звери – люди, пресмыкающиеся, ползающие – то господствующая еще глухота в рабочем классе) и все люди, которые на лице земли, и обрушатся горы и упадут утесы, и все стены падут на землю. То та вся масса, темная еще пойдет против.

И тогда Господь начнет воевать. И тут-то начнется благовествование Церкви Божьей (последних членов Церкви Христовой). Она (Церковь – последние члены) даст благовествование и тогда обрушатся на Гога…

Стихи 21–23: И то всем горам Моим призову (чрез Церковь Свою – последних членов ее – которые – члены суть уста Господни (Из уст же Его исходил острый меч, чтобы им поражать народы) – Откровение 19:15. Меч против него (Гога) говорит Господь Бог; меч каждого человека будет против брата его. И буду судиться с ним моровою язвою и кровопролитием, и пролью на него и на полки его и на многие народы, которые с ним всепотопляющий дождь и каменный град, огонь и серу. И покажу Мое величие и святость Мою, и явлю Себя пред глазами многих народов – и узнают, что Я – Господь.

Меч на брата – то один против другого.

Дождь – великую правду чрез Церковь (последних членов)

Огонь и серу – уничтожение.

И будет с Гогом и со всеми царствами то, что с Содомом и Гоморрой, и так как написано у пророка Иеремии 50:35–40: Меч на Халдеев, говорит Господь, и на Жителей Вавилона, и на князей его и на мудрых его. Меч на обаятелей, и они обезумеют, меч на воинов его, и они оробеют. Меч на коней его, и на колесницы его и на все разноплеменные народы среди него, и они будут как женщины; меч на сокровища его, и они будут расхищены. Засуха на воды его, и они иссякнут; ибо это земля истуканов, и они обезумеют от идольских страшилищ. Как ниспровержены Богом Содом и Гоморра и соседние города их, говорит Господь, так и тут…

Иезекил 39: Там Гог найдет гроб.

Ты же Сын человеческий, изреки пророчество на Гога и скажи: так говорит Господь: вот Я – на тебя, Гог, князь Роша, Мешеха! Я поверну тебя и поведу тебя и выведу тебя от краев севера и приведу тебя на горы Израилевы (в Россию) – в Советский Союз. И выбью лук твой из левой руки твоей и выброшу стрелы твои из правой руки твоей. Падешь ты на горах Израилевых (в России), ты и все полчища твои и народы, которые с тобою… И пошлю огонь (революцию и анархию) на землю Магог (номинальное христианство)… И явлю святое имя Мое среди народа Моего, Израиля (народа Божия – последних членов Церкви Христовой и солдат Божьих, Армии Божией – Красной Армии) и не дам вперед бесславить святого имени Моего – и узнают народы, что Я – Господь, Святой в Израиле. Вот это придет и сбудется говорит Господь Бог, это – тот день, о котором я сказал.

На весну 1941 года сбудется следующее: И освобождены были четыре Ангела, приготовленные на час и день, и месяц, и год, для того, чтобы умертвить третью часть людей. Число конного войска было две тьмы тем; и я слышал число его. (Тьма=10.000. Тьма тем = 10.00 х 10.000 = 100.000.000 Две тьмы тем = 2 х 100.000.000 = 200.000.000. Двести миллионов Армия Божия, Красная Армия + красная рабочая армия всего мира.

Эта Армия Божия будет воевать с Армией Сатаны, которая также будет весьма велика, но которая будет побеждена. Битва будет до 1944 г. Затем придет анархия и будет до 1946. И за этот период времени человечество потеряет 700 (семьсот) миллионов людей. Господь сказал, что погибло бы все человечество (как во дни Ноя, при потопе все погибли, за исключением Ноя и его семьи), так было бы и тут. «И если бы не сократились те дни, то не спаслась бы никакая плоть; но ради избранных сократятся те дни».

Так говорит Господь Саваоф: будет в те дни, возьмутся десять человек (десять в св<ященном> Писании означает все) из всех разноязычных народов, возьмутся за полу Иудея и будут говорить: мы пойдем с тобою ибо мы слышали что с вами Бог.

Тот Иудей есть Господь наш Иисус Христос. А половина его – то последние члены Церкви Христовой. И будучи таковыми по воле Божьей и свидетельствуем о том Вам. Вы также вскоре признаете то, о чем написано у пророка Даниила 3:28. Тогда Навуходоносор сказал: «благословен Бог Седраха, Мисаха и Авденаха, который послал Ангела Своего и избавил рабов Своих, которые надеялись на Него и не послушали царского повеления, и предали тела свои огню, чтобы не служить и не поклоняться иному богу, кроме Бога своего. И от меня дается повеление, чтобы из всякого народа, племени и языка кто произнесет хулу на Бога Седраха, Мисаха и Авденаха, был изрублен в куски, и дом его обращен в развалины, ибо нет иного Бога, который мог бы так спасать».

Седрах, Мисах и Авденах – представляют символ Церкви Христовой – ее последних членов – тот символ их вера, надежда и любовь. Навуходоносор их бросил в печь. Так Вы поступите с нами. Опять-таки символически. По Вашему распоряжению мы будем брошены в раскаленную печь. Это означает, что мы окажемся там как бы в печи, т. е. кругом будет все в пламени восстания и революции, а Россия – Советский Союз будет как бы срединой печи, где пламя огня революции не будет касаться (Даниил 3:19–27). И где мы будем развязаны – свободны: стих 27.

Заканчивая это послание, указываю Вам на пророчество о нашем путешествии к Вам.

И было ко мне слово Господне: Сын человеческий; изреки пророчество, и скажи: так говорит Господь Бог: рыдайте! О, злосчастный день! Ибо близок день, так! близок день Господа, день мрачный; година народов наступает. И пойдет меч на Египет, и ужас распространится в Эфиопии, когда в Египте будут падать пораженные, когда возьмут богатство его, и основания его будут разрушены… падут подпоры Египта, и упадет гордыня могущества его (в Св. Писании Египет означает – мир, человечество). И узнают, что Я – Господь, когда пошлю огонь (анархия – за революцией) на Египет, и все подпоры его будут сокрушены.

В тот день пойдут от Меня вестники на кораблях (последние члены Церкви Христовой) чтобы устрашить беспечных Эфиоплян, и распространится у них ужас, как в день Египта; ибо вот он идет. Так говорит Господь Бог: положу конец многолюдству Египта рукою Навуходоносора, царя Вавилонского.

Также у Исаии написано: Идите быстрые послы (последние члены Церкви Христовой), к народу крепкому и бодрому, к народу страшному от начала и до ныне, к народу рослому и все попирающему, которого землю разрезывают реки (к большевикам в Россию, в Совет Юнон). Все вы, населяющие вселенную и живущие на земле! Смотрите, когда знамя поднимется на горах, и, когда загремит труба, слушайте! – Исайя 18:2–3. – Об этом Вам писал брат Заборовский, что он будет каждую неделю говорить по радио ко всему свету.

В 20-м стихе 24-го раздела Евангелия от Матвея написано: Молитесь, чтобы не случилось бегство ваше зимою… То показывает что нам там нужно быть возможно скоро. А там нам предстоит работа.

И видел я одного Ангела, стоящего в солнце; и он воскликнул громким голосом, говоря всем птицам, летающим по средине неба: летите, собирайтесь на великую вечерю Божию. Чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников, трупы коней и сидящих на них, трупы всех свободных и рабов, и малых и великих. И увидел я зверя и царей земных и воинства их, собранные, чтобы сразиться с Сидящим на коне и с воинством Его (Откровение 19:17–18).

Ангел в солнце – это олицетворяет последних членов Церкви Христовой. И они то сделают тот призыв ко всем организациям мира, чтобы выступить против атакующих армий Сатаны. А пир будет, так как Армия Сатаны будет побита. А когда атакующая Армия Сатаны будет побита – то пир будет, будут радоваться все в Армии Божией, как радовались в России освобожденные от рабства капиталистов и помещиков.

Где будет то великое сражение я уже Вам писал и указывал. То написано у пророка Иоиля 3:9-17. Однако повторю снова; так Господь сказал. Провозгласите об этом между народами, приготовьтесь к войне, возбудите храбрых; пусть выступят, поднимутся все ратоборцы. Перекуйте орала ваши на мечи и серпы ваши – на копья; слабый пусть говорит: «я силен». Спешите и сходитесь, все народы окрестные, и собирайтесь; туда, Господи, веди Твоих героев. Пусть воспрянут народы и низойдут в долину Иосафата; ибо там Я воссяду, чтобы судить все народы отовсюду. Пустите в дело серпы, ибо жатва созрела; идите спуститесь, ибо точило полно и подточилия переливаются, потому что злоба их велика. Толпы, толпы в долине суда Солнце и луна померкнут и звезды потеряют блеск свой. И возгремит Господь с Сiона, и даст глас Свой из Иерусалима; содрогнутся небо и земля; но Господь будет защитою для народа Своего и обороною для сынов Израилевых. Тогда узнаете, что Я – Господь Бог ваш, обитающий на Сионе, на святой горе Моей.

Посылаю это послание Вам, дорогой брат Иосиф Виссарионович, выполняя поручение Божие переданное мне чрез Его слугу брата Заборовскаго. Принося благодарение Отцу Небесному чрез Его возлюбленного Сына, а нашего Спасителя и Господа Иисуса Христа, прошу принять наши христианские приветствия Вам и Вашим помощникам и сотрудникам, а также приветствуем Красную Армию – солдат Божиих – Израильтян.

Остаюсь верный Господу навсегда

С.Коненков.

Письмо С.Т.Коненкова И.В.Сталину

S. Konenkov

37 West 8 Street

New-York, N.Y.

15 января 1941 г.

Дорогой

Брат Иосиф Виссарионович!

Приближается весна 1941 г., а с ней и то тяжкое время, о котором наш Господь, Иисус Христос, сказал: «Ибо тогда будет великая скорбь, какой не было от начала мира доныне и не будет. И если бы не сократились те дни, то не спаслась бы никакая плоть» (Матфея 24:21–22).

«И будут знамения в солнце (солнце олицетворяет истинные науки Христа) и луне (луна означает закон, данный чрез Моисея в 10 заповедях) и звездах, (звезды означают науки, данные чрез Апостолов) а на земле уныние народов и недоумение; и море восшумит и возмутится (революционные массы народов). Люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную» (Луки 21:25–26).

Здесь говорится о революции, которая начнется с весны сего 1941 г. И мы снова повторяем, что прежде нежели начнется революция, мы должны быть там в Москве. Эту революцию вызовет Церковь Христова (последние ее члены, кот<орые> находятся теперь на земле?).

Вызовет таким образом, как сказано в Откровении 19:17: «И увидел я одного Ангела, стоящего на солнце; и он воскликнул громким голосом (по радио ко всем, всем) говоря всем птицам, летающим по средине неба: летите, собирайтесь на великую вечерю Божию, чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников, трупы коней и сидящих на них, трупы всех свободных и рабов, и малых и великих».

Этот призыв сделает Церковь Христова (Последние ее члены) ко всем рабочим организациям всего мира – как символически то обобщено в Откровении и как то разумеют только «мудрые»; как написано у пророка Даниила 12:9… «сокрыты и запечатаны слова сии до последнего времени… и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют. «Мы безумны Христа ради, а вы мудры во Христе» (1 Коринф. 4:10).

Прилагаю рисунок к словам пророка Иезекиля 30:25. «Укреплю мышцы царя Вавилонского, а мышцы у фараона опустятся; и узнают, что Я – Господь, когда меч Мой дам в руку царю Вавилонскому, и он прострет его на землю Египетскую». Как мы уже писали Вам, дорогой Иосиф Виссарионович, – царь Вавилонский – Навуходоносор – фигура на Вас. Как там Господь называл Навуходоносора рабом (слугой) своим: «Я пошлю и возьму Навуходоносора, царя Вавилонского, раба Моего… (Иеремии 43:10), так и теперь Вы служите Богу – выполняете план Божий установления царства Божiя.

Весной все капиталистические страны ударят на Советский Союз. Гитлер изменит Вам, дорогой Иосиф Виссарионович, как в символе (фигуре) Седекия, царь Иерусалимский, изменил царю Навуходоносору, как читаем о том: «…и отложился от царя Навуходоносора, взявшего клятву с него именем Бога, – и сделал упругою шею свою»… (2 Паралип. 36:11–13)… так поступит и Гитлер. И тогда Вы вынуждены будете взяться за меч. И так как это дело Божие, то Господь даст Вам в руку меч… будет с Вами; и эта война будет Божия; как написано:…»слушайте жители и царь Иосафат. Так говорит Господь к вам: не бойтесь и не ужасайтесь множества сего великого (всех капитал<истических> Армий), ибо не ваша война, а Божiя… Посему и называется то место долиною благословения до сего дня (2 Паралип. 20:15–26). И битва та будет происходить так как написано у пророка Иоиля 3:9-17)

Имя Иосафат – означает – Господь судья. На этой долине будет происходить суд Божий.

Долина Иосафата – значит долина суда Божия Земля Египетская – означает народы всего мира – не принявшие еще Царства Божия (находящиеся во тьме – в Египте). Вавилон – означает – ворота Бога. BAB-Y-LON, gate of God.

Слуга Божий, Брат Заборовский в записке, кот<орую> я прилагаю пишет: Знаете ли Вы, что Святое писание говорит, что от 1948 г. люди умирать не будут? И среди этих людей Вы, дорогой Брат Иосиф Виссарионович, и те, которые способствовали установлению Царства Божия здесь на земле, умирать не будете. После 1948 г. войны не будет более никогда. Царство Божие будет от того года проповедано чрез Церковь Христову (последних ее членов) и принявшие Царство Божие умирать не будут. Свидетельствую и я словом Божиим и подтверждаю именем Господа нашего Иисуса Христа: «И увидел я новое небо и новую землю (новые порядки под управлением Господа нашего Иисуса Христа); ибо прежнее небо и прежняя земля миновали (старые общественные устройства) и моря уже нет» (волнующихся революционных масс людей).

Иоанн означает последних членов Церкви Христовой. Об Иоанне сказал наш Господь: «…если Я хочу, чтобы он пребыл пока прииду»… (Иоанна 21:22). Теперь Господь пришел второй раз, чтобы установить Свое Царство, и его последние члены Церкви находятся здесь на земле теперь. Они то и представляют символического Иоанна: «И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут его народом, и Сам Бог с Ними будет Богом их; и отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло (Откровение 20: 1–4).

Скоро мы увидимся Вами, дорогой Иосиф Виссарионович, и Вы будете беседовать с нами, как написано у пророка Даниила: «По окончании тех дней, когда царь приказал представить их (Церковь Христову, последних ее членов) начальник евнухов представил их Навуходоносору (Вам). И царь говорил с ними (с нами) и из всех отроков не нашлось подобных Даниилу: Анании, Мисаилу и Азарии, и стали они служить пред царем» (Даниила 1:18–21).

Даниил, Анания, Мисаил и Азария – обозначают символически последних членов Церкви Христовой. Когда Вы прочитаете это письмо, то поступите так, как написано: «Тогда Навуходоносор исполнился ярости и вид лица его изменился на Седраха, Мисаха и Авденаха (Даниил 1:7) и он повелел разжечь печь в семь раз сильнее, нежели как обыкновенно разжигали ее… А сии три мужа – Седрах, Мисах и Авденах – упали в раскаленную огнем печь связанные. Навуходоносор царь изменился и поспешно встал и сказал вельможам своим: не троих ли мужей бросили мы в огонь связанными? Они в ответ сказали царю: «истинно так царь!» На это он сказал: вот я вижу четырех мужей несвязанных, ходящих среди огня, и нет им вреда; и вид четвертого подобен Сыну Божию (Дан 3: 19–25).

Рисунок печи мы уже Вам послали. Печь та уже пылает и скоро будет раскалена чрезвычайно. И от соприкосновения с той печью загорятся все капиталистические царства так что попалит огонь (революция) даже до кореньев, и так что не оставит у них ни корня ни ветвей (Малахии 4:1).

Имя Навуходоносор означает – господствующий во время плача и горести. А мы (последние члены Церкви Христовой) будем служить Вам в это тяжелое время до первого года царя Кира, как сказано у пророка Даниила 1:21. Кир означает – солнце, – сияние. Это означает, что мы будем у Вас до полного сияния-солнца, т. е. до поры полного света Царства нашего Господа Иисуса Христа. А это будет вскоре по 1948 г.

Заканчивая это послание к Вам, дорогой Брат, Иосиф Виссарионович, шлем Вам наши сердечные приветствия.

Остаюсь верный Господу навсегда

С.Коненков

Приложение. Коненков и НКВД

(из передачи на канале «Культура»)

ВЕДУЩИЙ: В 1935 году администрация Пристонского университета решила заказать скульптуру Эйнштейна. Кому-то в США заказ показался странным. Ваять ученого было предложено не американцам, а русскому эмигранту со странной фамилией Коненков. Впрочем, знатоки не удивлялись. Еще при жизни Коненкова стали называть современным Роденом. До революции он был чуть ли не самым популярным скульптором, и приобрести его работы могли только очень состоятельные люди. Например, скрипач Анатолий Микулин чтобы купить портрет Баха продал свою скрипку работы самого Гварнери. Еще один шедевр Коненкова портрет Паганини, который публика видела на выставке 1908 года, купил для своего особняка миллионер Рябушинский и спрятал перед эмиграцией так, что найти его не могут до сих пор.

Официальная версия жизни лауреата всевозможных советских премий Сергея Коненкова была надиктована им самим. В его книге есть все, что должно быть в биографии правильного советского художника. И деревенское детство, а родился Коненков действительно в деревне, в крестьянской семье. Рисовать учился у заезжего иконописца и уже тогда показал себя талантливым рисовальщиком. Его иконы висели в красных углах во всех домах этого села. А соседские помещики Смирновы оправили его учиться в Рославльскую гимназию, которую он закончил с отличием.

Потом была Москва училище живописи ваяния и зодчества. На 28 мест было 100 претендентов. Но Коненков с блеском сдал экзамены. Так же в биографии уже советского скульптора Коненкова был указан и бунт во время учебы и участие в уличных боях в 1905 году. Тогда Коненков закупил браунинги и возглавил рабочую дружину, которая обороняла баррикаду у его излюбленного ресторана Прага.

Уже позднее после победы октябрьской революции 17 года Коненков оказался среди тех, кто принял активное участие в создании новой пролетарской скульптуры. В открытии созданной им мемориальной доски жертвам революции и памятника Степана Разина принимал участие сам Ленин.

Итак, Коненков уверенно завоевывал положение официального большевистского скульптора. Правда, продолжалось это недолго. В 23 году выехав с выставкой в США, Коненков назад не вернулся. При этом в отличие от большинства невозвращенцев советскую власть не ругал.

Сам скульптор объяснял задержку в США тем, что не успел оформить бумаги. «Срок пребывания в Америке истекал, – писал он. – А работы непочатый край. Загруженный огромным количеством заказов я не придал значение тому, что соответствующие бумаги слишком медленно продвигались по дипломатическим каналам. А потом и вовсе перестала меня интересовать. Дорогой ценой я заплатил за несерьезное отношение к возвращению на родину. Шли дни недели, а затем и годы…»

Слишком наивно, скажет кто-то. Но за этой наивностью, как теперь выясняется, крылось очень и очень многое. Эйнштейн, когда в 35 году переступил порог мастерской скульптора, вряд ли знал что-либо о Коненкове, кроме того, что он действительно великолепный мастер. О своей работе над портретом Эйнштейна Коненков пишет в мемуарах очень скупо. Еще сдержанней его супруга Маргарита Коненкова. Она пишет так: «Он был удивительно скромным человеком, не любил никаких официальных собраний. В шутку говорил, что известен своими пышными волосами. Когда Сергей Тимофеевич работал над портретом Эйнштейна, тот был очень оживлен, увлеченно рассказывать о своей теории относительности. Я очень внимательно слушала но, много понять не могла. Мое внимание поощряло его. Этот как раз не удивительно».

Маргарита Коненкова была очень красивой женщиной, – красивой и весьма не глупой. Бывший начальник 4 диверсионно-разведывательного управления НКВД НГБ генерал-лейтенант Павел Судоплатов в книге «Разведка и Кремль» так писал о ней: «Жена известного скульптора Коненкова, наш проверенный агент, действовавшая под руководством Лизы Зарубиной, жены Василия Зарубина, резидента НКВД в США. Сблизилась с крупнейшими физиками Оппенгеймером и Эйнштейном в Принстоне».

Оппенгеймер отказался типичным подкаблучником, и Маргарита была вынуждена отступиться от него. А вот Эйнштейн не устоял под ее чарами. В 1998 году на торги в Сотбис были представлены именные часы Эйнштейна, его рисунок, несколько уникальных фотографий и письма, которые свидетельствуют о довольно нежных отношениях между великим физиком и женой известного русского скульптора Маргариты Коненковой.

Консультант Сотбис Паул Нитхем, которому полагалось лишь оценить коллекцию, увлекся и взял на себя смелость по этому поводу некоторые комментарии. Предположения его были смелыми и достаточно обоснованными. По крайней мере, оно логично вытекало из содержания выставленных на аукцион писем. Нитхем объявил, что по просьбе своей возлюбленной Маргариты Коненковой дедушка атомной бомбы мог оказывать определенные услуги советской разведки, которую, как известно, интересовали достижения американской ядерной физики.

Как уже говорилось, чета Коненковых прибыли в США в 23 году с выставкой работ Сергея Тимофеевича, предполагалось, что они пробудут здесь несколько месяцев. Однако месяцы эти растянулись больше чем на 2 десятка лет. И если о жизни Коненкова в 20-х годах в Америке известно практически все, а это были нескончаемые выставки, успех, дорогие заказы, то 30-е годы – самый не исследованный период в жизни супругов в США. Именно в это период Коненковы познакомились с Эйнштейном.

Приблизительно тогда же состоялось еще одно знакомство не столь значимое, но оказавшее огромное влияние на мировосприятие скульптора. Как-то в поезде Маргарита Коненкова познакомилась с человеком по фамилии Шмелев. Он оказался членом религиозной секты, которую организовал толкователь библии Чарльз Стейс Рассель. На молодую супругу скульптора эта встреча особого впечатления не произвела. А вот Коненков вскоре превратился в одного из самых активных почитателей Рассела, серьезно увлекся мистиков и теософией.

КРАУЦ (директор мемориального музея-мастерской Коненкова): Об этом в Советском Союзе совершенно ничего не было известно. Эта была запрещенная тема, Все мы были исключительно материалистами. А это считалось идеализмом, поэтому можно было еще и поплатится за это. А благодаря тому, что Коненков в 30-е годы жил в Америке ему доступны были все эти книги, все теории.

ВЕДУЩИЙ: Вполне вероятно, что подобная неожиданная увлеченность Коненкова идеями Рассела имела другую причину. Она кроется в том методе, которым пользуются проповедники именно этой секты для привлечения новых адептов даже сегодня. А потому имеет смысл рассказать немного об истории секты «расселитов». Появление ее можно отнести к 1874 году. Основателем секты как уже говорилось, был американец Чарльз Рассел. Он родился в Пенсильвании в городе Питсбурге в религиозной семье.

Еще когда он был подростком, у него появилась мания особого вида. Его преследовала ненавязчивая мысль о неизбежных адских мучениях. По началу, чтобы избежать ада религиозный юноша вел самый, что ни на есть примерный образ жизни. Все переменилось для него, когда Рассел познакомился с приверженцами новой секты субботников-адвентистов. Они отрицали существование ада и вечных страданий. Рассел с радостью уверовал в эту отвечающую его интересам идею и стал яростным его проповедником. Уже в 1884 Рассел отрастил бороду, и через прессу объявил себя пастором новой церкви.

Газетные репортеры, как и следовало, ожидать, заинтересовались биографией основателя новой секты. Тогда открылись весьма любопытные подробности. Пастор Рассел оказался не только самозванцем, он и человеком далеким от этического эталона. Документально установленная позорная связь пастора Рассела с последовательницами нового учения вынудила его жену взять развод. Судебное дело пастора прогремело тогда по всей Америке.

Впрочем, развод тогда не сильно расстроил проповедника, потому что все заработанные при помощи секты деньги, примерный супруг успел перевести на счета подвластных ему религиозны групп. Рассел проповедовал, что уже теперь настало обещанное Богом 1000-летнее царство на земле. И что ни он, ни его последователи на земле никогда не умрут, так как в 1000-летнем царстве смерти нет.

Каково же было потрясение и разочарование всех его последователей, когда они узнали, что 9 ноября 16 года Рассел умер в поезде, пересекавшем Техас. Смерть Рассела многих разочаровала, и количество членов секты уменьшилось. Однако в отличие от своего основателя она все-таки выжила. Последователи учения Рассела несколько раз меняли название своей секты. Делалось это то ли для того, чтобы избавится от аморального шлейфа, оставленного после себя Расселом, то ли просто, чтобы замести следы нечистоплотных финансовых махинаций.

Как бы там ни было, с 31 года они называют себя свидетелями Иеговы. Мы уже не раз о них рассказывали и упоминали, что, по многим данным, иеговисты одна из самых опасных сект, которая использует для убеждений и привлечения новых адептов не только силу слова, но и силу психотропных препаратов.

Подсадили ли великого скульптора, говоря современным языком на иглу, мы, скорее всего никогда не узнаем. Но как раз на 30-е годы пришелся весьма своеобразный период в жизни Коненкова. Период его знаменитых пророчеств. Коненков довольно точно предсказал 2 мировую войну. Дату победы над Фашисткой Германией и даже назвал время наступления апокалипсиса.

Сергей Тимофеевич засел у себя в мастерской, и стал отказываться от выгодных заказов. Знавшие его были в шоке, скульптор же рисовал космогонические рисунки.

КРАУЦ: И когда люди увидели эти рисунки, то буквально все ахнули. Потому что такого Коненкова никто не ожидал. Эти рисунки на тему космоса. Но космос необычный. Прежде всего, хочется сказать о том, что неожиданностью было, что он до такой степени гениальный рисовальщик.

ВЕДУЩИЙ: Так на свет появился цикл графических композиций «Космогония», который нередко называют библией Коненкова, считая, что именно в этих рисунках зашифрованы пророчества зачудившего гения.

КРАУЦ: Поверхность этих рисунков состоит как будто из отдельных точек, молекул, атома и они все двигаются. Чем больше вглядываешься, тем больше хочется войти туда внутрь и лететь среди этих образов, того, что он там насочинял.

И еще очень интересный прием. Пожалуй, впервые, он взял карту звездного неба и на нее наложил карту земли. И получилось как бы сцена и на этой космической, земной сцене действуют его персонажи. Персонажи в основном взяты из Библии, или Евангелия. Вообще Коненков, живя в Америке, очень интересовался этими вопросами. Он там много читал Библию, он впервые там изучил ее по-настоящему глубоко.

ВЕДУЩИЙ: Коненков смог отыскать в Библии указания на современность. Никто ни до, ни после него не пытался воссоздать в графической форме эту взаимосвязь. Впрочем, судя по всему, работу свою Коненков до конца не довел. Есть мнение, что «Космогония» эти лишь эскизы, наброски для создания одного большого произведения.

КРАУЦ: Видимо, если расшифровать это, даже понятнее будет, что имел в виду, что хотел нам сказать великий художник. Но совершенно не сохранилось никаких его записей на эту тему. Предполагают, что это эскизы одного большого гигантского произведения, которое должно было возникнуть под рукой этого мастера. Потому что каждый этот рисунок он сам по себе существовать не может. Они как бы дополняют один другой и составляют единое целое.

ВЕДУЩИЙ: «Космогонии» стали известны широкой публике только в 90-е годы. Долгое время судьба этих рисунков была никому не известна. Позже выяснилось, что Коненков взял со своих родственников слово, что они не будут упоминать об этих его работах еще полвека. По случайности еще до истечения срока «Космогонии» были обнаружены в мемориальном музее Сергея Тимофеевича. И о графических работах скульптора заговорили. С чем была связана просьба Коненкова – или это еще одно чудачество попавшегося в руки иеговистов гения? Многие исследователи считают, что в просьбе Коненкова ничего необычного нет.

КРАУЦ: Он и не мог это показывать, потому что в 50–60 годы существовала советская власть, а здесь тематика сама по себе религиозная. Конечно, просто ему бы не разрешили это показывать. Они лежали до поры до времени. Принадлежали они сыну, потом он передал своей дочери Алле – у нее они хранились в сундуках американских, которые он привез еще из Америки. И, конечно, их показывать было нельзя. Они не могли даже на выставке появиться. Они настолько противоречили нашей идеологии, что, естественно. Коненков даже подумать об этом он не мог.

ВЕДУЩИЙ: Именно на этот период творчества Коненкова приходится его первое изображение Христа. Кстати сказать, официальная церковь никогда не жаловала скульптора. Хотя надо заметить, изображение Создателя в исполнении Коненкова были великолепны. Скорее всего, это можно объяснить тем, что до того, как Коненков стал очень религиозным, связавшись с иеговистами, он вел разгульный образ жизни. Не секрет что Коненков любил выпить. «Я был известный русский скульптор и не малый пьяница», – откровенно писал он о себе в одном из писем к Сталину. Его мастерская на Пресне была постоянным местом сбора богемы двух столиц.

Да и оказавшись в Нью-Йорке, Коненков не изменил своим московским привычкам. По пуританскому Бродвею он расхаживал в косоворотке с неизменным котом Рамзесом на плече и в сопровождении молодой супруги, ноги которой вызывающе отливали изумрудным перламутром. Его нью-йоркская мастерская вскоре получила такую же экстравагантную популярность, как и флигель на Пресне. Однако после общения с иеговистами, к старости Коненков изменил не только образ жизни, но и внешность. Иногда окружающим казалось, что этот седобородый старец сам сошел со страниц Библии. А Коненков с удовольствием поддерживал такой образ. Вот как вспоминает одну из своих встреч с Коненковым скульптор Юрий Чернов.

ЧЕРНОВ: Он был прекрасен. Что-то в нем было библейское. Борода седая с некими черными вкраплениями. Он сидел в кресле, как он сидит на портрете, который можно тоже посмотреть в Третьяковской галерее. Ну, как святой, пророк, евангелист. Он сказал, вот я создал карту мира и прогресса и сейчас можно увидеть остатки этой арфы мира и прогресса. Это такая деревянная композиция, натянуты струны были какие-то металлические и круглые барабаны. Он сказал, Коля давай. Коля начал крутить эти барабаны раздался какой-то звук…. и он запел: «Приди пророк, приди пророк». А он стоял вот в этой композиции, как будто он специально скомпоновал. Борода у него развевалась, лицо у него было одухотворенное.

ВЕДУЩИЙ: Юрию Чернову иногда казалось, что Коненков воспринимает себя самого едва ли не как божество. Впрочем, у мастера, а именно так до сих пор называют Коненкова, его коллеги были для этого все основания. Он действительно поднялся в своей области искусства до весьма впечатляющих высот. Коненков видел себя так, как будто он, скульптор Сергей Коненков, стоит на высокой горе, а весь мир вращается вокруг него. Возможно, ему даже казалось, что он никогда не умрет.

СМИРНОВ: Он был убежден, что я доживет до 100 лет. Когда ему уже стукнуло 97 лет, Екатерина Федоровна Белошова, тогдашний председатель союза художников СССР, обратилась в правительство с просьбой предоставить ему госдачу, но ей отказали. Не дали Коненкову госдачу. Тогда Екатерина Федоровна отправила его в прекрасный дом творчества на Сенеже. Дом творчества прекрасный, но там предполагалось, что будут работать молодые художники, и ванна была в коридоре. И старика решили помыть. Его помыли, потом завернули в простыню, и пока несли из ванны в его номер, его продуло.

ВЕДУЩИЙ: Умер Коненков от воспаления легких, не дожив всего 3 года до предсказанного им же самим для самого себя 100-летнего рубежа. Это предсказание, таким образом, не получилось. Однако многие другие его пророчества все-таки сбылись.

Уже после смерти Коненкова в его библиотеке были обнаружены уникальные трактаты по древней метрологии. В них излагалось учение о пирамиде Хеопса, были там труды и европейских теологов и астрономов прошлых веков. В том числе и раритетное издание Исаака Ньютона «Замечания на книгу пророка Даниила» и «Апокалипсис святого Иоанна», – кстати, великий физик предсказал, что конец света наступит в 2060 году.

Коненков тоже много рассуждал о конце света, только считал, что он уже идет. Ведь под Апокалипсисом он понимал не одномоментные действия, а некий длительный процесс, который начался в 1847 году. Между прочим, в свои предсказания, и в победы СССР во Второй мировой войне, и год ее окончания в 1945-м и другие вещи Коненков пытался донести до советского правительства. Свои выводы о начале войны и необходимости должной подготовке к ней Коненков сначала изложил в письме генералу Яхонтову. А потом напрямую об этом стал писать и Сталину. При этом называл Сталина не иначе как «брат».

Вот текст одного такого письма: «Дорогой брат Сталин, писал вам письмо в январе 39 года, предостерегая вас, что в недалеком будущем все капиталистические страны нападут на вас СССР, но вы проигнорировали. И потому-то именно, что вы проигнорировали мои предостережения, вы имели неудачу в малой Финляндии. Снова в этом теперь письме я называю вам, какие государства на вас нападут. А именно Англия, Франция, а также разбитая армия несуществующей Польши. Далее турецко-египетские народы, также африканцы. В особенно те, которые под господством Англии, а также немцы, японцы, Америка и другие меньшие и большие государства в союзе с вышеперечисленными царствами. Может быть, вам будет удивительно, что и немцы тут названы как нападающая, ибо они с вами».

Письмо конечно наивно, да и пророчества не так вроде точны. Но предсказания есть предсказания. Еще со времен Нострадамуса главным искусством считалось их правильное толкование. Быть может и Коненков просто ждет теперь своего толкователя.

КРАУЦ: Он писал Сталину, это факт установленный, и он вообще предсказывал развитие нашей Земли и предсказывал, когда будет конец света. По-моему, он называл какую-то дату определенную. Что да, будет конец света. Много будет изменений. Коненкову, видимо, было дано слышать космос. Это бесспорно.

ВЕДУЩИЙ: Его письма, обращенные к брату Сталину полны не только любопытных предсказаний, но и весьма любопытных советов. Например, Коненков предлагал в связи с неизбежностью близкой войны заняться изготовлением панцирных жилетов для солдат. Сталин, конечно же, этих писем не читал, они осели в архиве Народного комиссариата иностранных дел. А позже были переданы в Совет по делам религии.

Зато послания его супруги Маргариты Коненковой, судя по всему, пользовались большим успехом у наших спецслужб. То, что Коненковы или, по крайней мере, Маргарита Коненкова были не простыми эмигрантами из советской России, к которым как мы знаем, относились соответственно, говорят и обстоятельства возвращения скульптора и его красавицы жены в СССР. А были эти обстоятельства весьма необычными. По распоряжению Сталина, для того, чтобы перевести работы Коненкова из Америки в Россию был зафрахтован пароход. И в Москве ему почти сразу выделили громадную мастерскую на улице Горького.

Таких благ не получил никто из вернувшихся, н на Коненкова посыпались упреки за то, что они прожившие самые трудные для страны военные годы за границей, незаслуженно получили от власти слишком многое.

Своеобразным свидетельством той давней склоки является сохранившаяся копия письма Маргариты Коненковой. Адресовано оно лично Берии. И в нем Маргарита Коненкова настоятельно просит Берию оградить ее и ее семью от нападок с учетом далее дословно «ее заслуг и заслуг Сергея Тимофеевича Коненкова перед родиной».

Когда копия письма оказалась опубликована, многие недоумевали, о каких таких государственных важности делах идет речь и почему вообще она обращается к Берия. Почему к Берия обращается она, а не сам Сергей Коненков, скульптор с мировым именем, в прошлом член российской императорской академии художеств, а ныне академии художеств СССР. После когда выяснилось, что Коненков, скорее всего, и не подразумевал о переписке своей супруги с Берией, все стало на свои места.

Впрочем, Маргарита Коненкова всегда была в глазах знакомых и учеников скульптора личностью весьма неоднозначной. Вот как Юрий Чернов описывает свое посещение мастерской Коненкова. В тот день там ждали иностранных гостей, и супруга архитектора Маргарита подготовилась к этой встрече. Она приготовила для гостей неожиданный странный сюрприз.

ЧЕРНОВ: У входа стояла Маргарита Ивановна, супруга Сергея Тимофеевича, она надела кокошник, у нее был поднос с конфетами. Она говорила: «Конфету за дружбу, конфету за дружбу». Как мне показалось неискренне.

ВЕДУЩИЙ: Для Коненкова Маргарита была не просто женой, но и музой. До того, как в жизнь Коненкова вошла Маргарита, моделью скульптора была его первая жена, дочь кочегара и фабричной работницы, Татьяна Коняева. Но после того, как Коненков увидел на фотографии молодую провинциальную дворянку Маргариту Воронцову, изящную и гибкую, в пластике и женских образах скульптора произошла полная перемена.

А вот еще одна история, весьма ярко характеризующая отношения Коненкова к жене. Каждый, кто бывал в музее на Тверской, видел в холле удивительное деревянное кресло, еще одно творение скульптора.

ЧЕРНОВ: Он рассказал нам, что его друг Рокфеллер в Америке хотел у него купить это кресло, но Коненков ему сказал: «Я его подарил моей жене и не отдам».

ВЕДУЩИЙ: И именно в эту женщину был влюблен Альберт Эйнштейн. По словам же самого Сергея Тимофеевича, их с автором теории относительности долгие годы связывали теплые дружеские отношения. Дружба началась странно. Коненков, уже увлеченный идеями сектантства, как-то в лифте спросил Эйнштейна, верит ли тот в Бога. В ответ услышал: «Нет». «Ну и дурак», – ответил Коненков по-русски. Маргарита, присутствовавшая при этом разговоре, последнюю фразу мужа переводить постеснялась. Но Эйнштейн понял и так, и при первом же удобном случае изложил скульптору свои взгляды на религию. Видимо, объяснения эти удовлетворили Коненкова. Тем более что и у самого Сергея Тимофеевича отношения с церковью были весьма своеобразными.

КРАУЦ: Чтобы Коненков ходил в церковь, нет. Он не ходил в церковь, он не клал поклоны, он не соблюдал ритуалы. Но то, что он был верующий, глубоко верующий – это истина. Это так. Просто даже спора быть не может. Он говорил так, вспоминал его сын об этом. Что где-то там, в глубинах космоса существует тот самый центр, из которого идут лучи. Ну, он может, называл это лучи, на самом деле сейчас говорят, что это энергия идет. Но действительно все, что мы кругом видим это преобразованная энергия. И Коненков попытался эту энергию изобразить. Вот в этом космосе глубинах космоса существует вот этот центр, где обитает Бог. Он называл это Богом.

ВЕДУЩИЙ: Великий скульптор любил повторять слова Гиппократа – движение это жизнь, покой это смерть.

Он умер в 1971 году. Маргарита Ивановна пережила и Сергея Коненкова и Альберта Эйнштейна и скончалась в 80-м. Эта удивительная женщина, в которую по воспоминаниям современников был влюблен не только Эйнштейн, но и Рахманинов, Шаляпин. Женщина, которая была вхожа в дом Оппенгеймера, была близко знакома с первой леди США Элизабет Рузвельт, умерла в собственном доме, по сути дела заморенная голодом своей собственной домработницей.

Уже после ее смерти среди газетных вырезок обнаружились несколько забавных рисунков. Они были выполнены вечным пером и везде были формулы, подписанные инициалами А.Е., и сонет. Не узнать характерный подчерк Эйнштейна было невозможно. На листах с математическими выкладками оказался один из вариантов теории относительности. А вот прочитать сонет никто не смог. Язык Эйнштейна был не совсем немецким даже для самих немцев.

Как бы там ни было, бумаги вдовы великого Коненкова в то время мало кого заинтересовали, только сонет в 93 году удалось перевести. Перевод не оставил сомнения, отношения Коненковой и Эйнштейна были значительно теснее дружеских.

ЧЕРНОВ: Все истории связанные с отношениями между Альбертом Эйнштейном и Маргаритой Коненковой и разговоры о том, что она была чуть ли не агентом Берия, и прочее, в нашей среде, в среде художников просто не ведутся. Мы считаем, что это великий мастер, и его миссией в нашей жизни было создание произведений высокого искусства. Для того чтобы бросить тень на гиганта нужно быть гигантом самому.

ВЕДУЩИЙ: Оперативные дела пребывания за границей Сергея и Маргариты Коненковых до сих пор не рассекречены. Не маловажной представляется и такая деталь. Материалы об отъезде Коненковых из Америки были на контроле у сотрудника нью-йоркской резидентуры Анатолия Аяцкова, который за вклад в решение советской атомной проблемы посмертно удостоен звания героя России.

Подозревал ли Альберт Эйнштейн, что его любимейшая Маргарита, а именно так называл он Коненкову в своих письмах, работала на НКВД, подозревал ли об этом Роберт Оппенгеймер, с которым она была знакома с 36 года? Еще одна цитата из книги Павла Судоплатова «Разведка и Кремль». «Коненкова под руководством Лизы Зарубиной и сотрудника нашей резидентуры в Нью-Йорке, агентурное имя Лука, постоянно влияла на Оппенгеймера и еще ранее уговорила его взять на работу специалистов, известных своими левыми убеждениями. Существенной была роль и в разведывательной операции по выходу на близкие к Эйнштейну круги ученых специалистов, занятых в разработке никому не известного сверхоружия».

Но и после признания Судоплатова советская разведка продолжала утверждать, что Коненкова и Эйнштейн просто любили друг друга. Дескать, великий физик и известный жизнелюб не смог пройти мимо очаровательной женщины. Служба внешней разведки РФ по понятным причинам не заинтересована в рекламе своей деятельности.

Не менее активно старалась замять эту историю и американская сторона. Это тоже объяснимо. В сюжете с возможной вербовкой Эйнштейна американские спецслужбы выглядят не совсем профессионально. Более полувека назад в минуту расставания Эйнштейн одел на руку Коненковой свои именные часы. Те самые, которые много лет спустя и оказались на аукционе Сотбис. Возможно, если бы сотрудник Сотбис был лучше информирован и сумел бы доказать пусть даже косвенную связь Альберта Эйнштейна с НКВД, то в США грянул бы самый громкий шпионский скандал. Но он ничего доказать не смог. А может быть, ему просто посоветовали ничего подобного не делать.

В результате аукцион, который начинался с весьма внушительной стартовой суммы, практически провалился. Однако уже много позже его провального завершения в прессу просочились сведения о том, что на коллекцию Эйнштейна именные часы, бумаги и главное на его переписку с Коненковой нашлись некие покупатели, которые пожелали сохранить свое инкогнито, и будто бы сделка уже состоялась.

Content

Сергей Конёнков
Пророчества о войне. Письма Сталину

Часть 1 Воспоминания (из книги «Мой век»)

Детство

Школа

Гимназия

Москва

Училище живописи и ваяния

За границей

«Самсон, разрывающий узы»

Шевченко и «1000-летию России»

«Искусство отрицания»

Революция

Встреча с Лениным

Мемориал у кремлевской стены

Памятник Степану Разину

«Самсон победитель»

Есенин

Шаляпин и Рахманинов

Эйнштейн

Максим Горький

Академик Павлов

Война

Возвращение на Родину

Высокое звание

Александр Довженко и Юрий Гагарин

«Художник»

Часть 2 В ожидании войны. Письма Сталину

Приложение. Коненков и НКВД (из передачи на канале «Культура»)