Хелен Уэкер

Тайный дворец: Роман о Големе и Джинне

Helene Wecker

THE HIDDEN PALACE: A Novel of the Golem and the Jinni

Copyright © Helene Wecker, 2021

This edition published by arrangement with Frances Goldin Literary Agency, Inc.

and Synopsis Literary Agency

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© И. А. Тетерина, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Идеальное чтение для взрослых, не утративших детскую веру в чудеса.

New York Journal of Books

Чтобы спасти мир (каждый – свой), голем Хава и джинн Ахмад должны на полную мощность задействовать свои как сверхъестественные силы, так и человеческие импульсы.

Historical Novels Review

Завораживающая смесь исторического романа с восточным фольклором.

Library Journal

История, магия и религия чарующе переплетаются на улицах старого Нью-Йорка.

New York Times Book Review

Самые лучшие книги вы не просто читаете, вы ныряете в них с головой, Хелен Уэкер предлагает вам опыт именно такого погружения.

USA Tоday

Общеизвестные катастрофы – гибель «Титаника», начало Первой мировой войны – неизбежно сказываются и на волшебных существах, и на простых смертных. И от кризиса к кризису крепнет удивительный союз несовместимых, казалось бы, сил.

Book Page

Поклонники «Голема и Джинна» ждали продолжение восемь лет. И ждали они не зря.

BuzzFeed

* * *

Посвящается Майе и Гэвину

Пролог

Среди мириад разумных рас, населяющих наш мир, рассказывать истории больше всех любят две: люди из плоти и крови и огненные джинны, чьи жизни измеряются столетиями.

Истории как людей, так и джиннов славятся своей изменчивостью. Сказания и тех и других, передаваемые из уст в уста, со временем претерпевают изменения, вариации множатся и ветвятся, образуя семьи, в которых, как в любой семье, возникает масса разногласий и противоречий. История, казалось бы, пресекается, а потом вдруг неожиданно воскресает, а ее старые кости обряжаются в новые одежды. А иные предания даже кочуют от расы к расе, хотя версии зачастую настолько разнятся, что в них с трудом можно опознать одну и ту же историю.

Взять, к примеру, сказание о рыбаке и джинне. Люди рассказывают его во множестве вариантов, один из которых таков.

Жил-был когда-то давно один бедный рыбак. Однажды, занимаясь своим промыслом на берегу озера, закинул он в воду невод. В первый и во второй раз вернулся невод пустым, а на третий раз вытянул рыбак из воды старый медный кувшин. Обрадовался рыбак – ведь за медь можно было выручить несколько монет, – вытащил из кувшина железную пробку, и тут в воздухе перед ним вырос огромный разъяренный джинн. Он объяснил рыбаку, что сам царь Сулейман заточил его в этот кувшин и бросил в озеро, зная, что, даже если джинну каким-то образом удастся выбраться, вода немедля погасит его пламя. Многие сотни лет джинн сокрушался в кувшине о своей злосчастной судьбе, пока ненависть его ко всем людям не стала столь сильна, что поклялся он убить любого, кто освободит его.

Рыбак молил джинна оставить ему жизнь, но джинн отказался пощадить его. Тогда рыбак попросил, чтобы джинн сперва ответил ему всего на один вопрос. Джинн нехотя согласился. «Как же ты, – спросил рыбак, – уместился в таком крошечном кувшине? Ты так огромен, что даже твой маленький мизинчик не влезет туда. Я не смогу поверить в твой рассказ, пока своими глазами не увижу, что ты все это время был в кувшине».

Разъяренный тем, что какой-то жалкий человечишка смеет подвергать сомнению его слова, джинн быстро принял бесплотный вид и забрался обратно в кувшин со словами: «Ну, человек, теперь ты видишь?» Рыбак, не теряя времени, заткнул кувшин железной пробкой, и джинн вновь оказался в заточении. Осознав свою ошибку, джинн стал умолять рыбака выпустить его из кувшина, суля ему несметные богатства и драгоценности. Но рыбак не поверил ему и зашвырнул кувшин вместе с пленником обратно в озеро, где он лежит и по сей день.

В изложении джиннов же это предание звучит следующим образом.

Жил-был когда-то давно один хитрый и коварный колдун, далекий потомок Сулеймана Поработителя, и прознал он о том, что есть озеро, на дне которого, заточенный в медном кувшине, лежит могущественный джинн. Обрадовался колдун и решил сделать джинна своим слугой. Переоделся он бедным рыбаком, закинул в озеро свой невод и выудил кувшин из воды. Вытащил он железную пробку, и появился перед ним огромный джинн.

Утомленный после долгих лет заточения, джинн сказал: «Ты освободил меня, человек, и в благодарность за это я не стану тебя убивать».

Сбросил тогда колдун свои рыбацкие лохмотья и вскричал: «Ты будешь служить мне до конца своих дней!» И с этими словами начал творить заклятье, которое должно было навеки привязать к нему джинна.

Джинн знал, что, даже если он попытается улететь, заклятие будет повсюду следовать за ним по пятам. И потому быстрее вспышки юркнул он обратно в кувшин, втянул за собой пробку и жаром своего тела так сильно нагрел тонкую медь, что колдун, обжегшись, инстинктивно отшвырнул кувшин прочь, в глубины озера.

Уязвленный и раздосадованный, колдун заявил: «Я вижу, что не было бы от этого джинна никакого проку, одна только головная боль. Пойду найду себе где-нибудь слугу получше». И с этими словами зашагал он прочь, оставив кувшин под водой на дне озера вместе с умным джинном, который решил, что быть заточенным в одиночестве в тесном кувшине лучше, чем жить рабом.

Существует еще одна история про джиннов и людей, и речь в ней тоже идет о железе и магии, клятвах и служении. Только известна она очень немногим как среди первых, так и среди вторых, и хранят они эту тайну как зеницу ока. Даже если вы найдете их и заслужите их доверие, едва ли доведется вам услышать от них эту историю, а она меж тем такова.

Часть I. 1900–1908

1

Манхэттен, февраль 1900 года

С платформы надземной железной дороги сошли мужчина и мальчик и зашагали по 67-й улице в западном направлении, преодолевая ледяные порывы встречного ветра.

Утро выдалось хмурое и ненастное, непогода разогнала бо́льшую часть горожан по домам. Немногочисленные прохожие украдкой провожали взглядами мужчину и мальчика: в своих долгополых темных лапсердаках и широкополых шляпах, из-под которых выбивались завитки пейсов, эти двое были здесь, в Верхнем Ист-Сайде, зрелищем не самым привычным. Свернув на Лексингтон-авеню, мужчина принялся расхаживать туда-сюда, напряженно вглядываясь в вывески на домах, пока наконец мальчик не нашел то, что они искали: узкую дверь с табличкой «Еврейское благотворительное общество». За дверью обнаружилась лестница, поднявшись по которой они очутились перед другой дверью, точной копией первой. Мужчина помедлил, затем расправил плечи и постучал.

Послышались шаги, потом дверь распахнулась, и на пороге появился лысеющий мужчина в очках без оправы и щегольском американском костюме.

В иных обстоятельствах посетитель мог бы представиться Львом Альтшулем, раввином синагоги на Форсит-стрит. Сопровождавший его мальчик был сыном одного из прихожан, которого равви прихватил с собой в качестве переводчика. Мужчина в костюме – фамилия его была Флейшман – мог бы поблагодарить равви за то, что тот проделал столь долгий путь в такую непогоду. Затем эти двое могли бы обсудить дело, которое свело их друг с другом: разбор личной библиотеки некоего равви Авраама Мейера, не так давно почившего с миром. Мистер Флейшман пояснил бы, что племянник покойного равви Мейера выбрал Еврейское благотворительное общество по причине того, что оно специализируется на пожертвованиях книг, но, как только библиотека равви была доставлена и все эти бесчисленные ящики с талмудической премудростью сгрузили у них в конторе, стало ясно, что без специалиста тут не обойтись.

Равви Альтшуль, со своей стороны, в ответ мог бы не без некоторого смущения, продиктованного скромностью, поведать, что известен в своем кругу как знаток талмудической науки и что всю свою жизнь – сперва в Литве, а потом в Нью-Йорке – провел в окружении подобных книг. Он заверил бы мистера Флейшмана, что Еврейское благотворительное общество сделало правильный выбор и под его, равви Альтшуля, руководством все книги покойного равви Мейера обретут новый дом.

Но ничему подобному не суждено было произойти. Вместо этого хозяин и гость застыли на пороге, взирая друг на друга с выражением неприкрытого отвращения: голову одного венчала ортодоксальная шляпа, из-под которой свисали пейсы, в то время как макушка другого была по-реформистски голой, совсем как у какого-нибудь гоя.

Затем, ни слова не говоря, Флейшман отступил в сторону, и взору Альтшуля предстал огромный библиотечный стол темного дерева, заваленный грудами и грудами книг.

Равви Альтшуль ахнул, как жених, которому удалось украдкой взглянуть на возлюбленную.

Флейшман наконец нарушил молчание и соизволил выдать гостю инструкции. Равви надлежало рассортировать книги на группы, руководствуясь собственным разумением. После этого каждую группу следовало отправить в какую-нибудь синагогу по выбору опять же самого Альтшуля. Мальчик срывающимся шепотом перевел все это на идиш; равви в ответ лишь хмыкнул и, ни слова не говоря, подошел к столу и приступил к разбору.

Флейшман, чья роль на этом была закончена, устроился неподалеку за письменным столом, взял газету и сделал вид, что внимательно ее читает, в то время как сам исподтишка наблюдал за гостем. Мальчик тоже не сводил с равви глаз, ибо Лев Альтшуль был фигурой внушительной и даже для собственной паствы оставался до некоторой степени загадкой. Он был вдовцом – его молодая жена Малка умерла от родильной горячки, – однако эта утрата, казалось, никак на нем не отразилась. Все ждали, что он возьмет другую жену, хотя бы только ради того, чтобы у ребенка, девочки, которую он назвал Крейндел, была мать, однако полагающийся по обычаю год траура давным-давно истек, а равви даже не думал искать себе невесту.

Правда заключалась в том, что Лев Альтшуль был не из тех людей, кого волнуют мирские соображения. Он и на Малке-то женился ради исполнения заповеди, предписывавшей правоверным плодиться и размножаться, а также поскольку она тоже происходила из уважаемой раввинской семьи, что, как он полагал, должно было сделать ее подходящей кандидатурой на роль жены раввина. Однако несчастная Малка оказалась совершенно не создана для этой задачи. Тихонькая, как мышка, она сжималась при одном только виде собственного мужа, а его паства наводила на нее еще больший ужас, особенно женщины, которые, как она подозревала, и небезосновательно, за глаза потешались над ней. Альтшуль надеялся, что материнство закалит его жену, однако же, забеременев, та начала таять прямо-таки на глазах и даже доконавшую ее в итоге родильную горячку восприняла, казалось, с каким-то мрачным облегчением. Опыт этот оказался для равви Альтшуля настолько гнетущим, что, исполнив упомянутую заповедь один раз, он решил, что проходить через все это снова не готов. Проблему отсутствия у малышки Крейндел матери он решил, за деньги подряжая какую-нибудь из многочисленных молодых мамаш из числа своих прихожанок приглядывать за девочкой. Вот и сегодня утром, получив от Еврейского благотворительного общества просьбу о помощи, он препоручил маленькую непоседу заботам одной из них.

Поначалу он хотел было наотрез отказаться: в глазах Льва Альтшуля реформисты вместе с их новомодными благотворительными заведениями были злом едва ли не почище русского царя. Особое презрение вызывали у него их социальные помощницы: молоденькие немецкие еврейки, ходившие от двери к двери, предлагая дамам, которые им открывали, бесплатные яйца и молоко в обмен на согласие прослушать лекцию о современных взглядах на гигиену и питание. «Вы теперь в Америке, вы должны научиться правильно готовить пищу», – трещали они. Лев строго-настрого велел Малке не пускать настырных девиц даже на порог: он готов был скорее умереть с голоду, нежели польститься на наживку, которой они сопровождали свои речи. А теперь, когда Малка умерла, он стал осторожничать еще больше: насколько ему было известно, эти самые социальные помощницы по совместительству были глазами и ушами Воспитательного дома для еврейских сирот, огромного реформистского заведения, которое, правдами и неправдами заполучив в свои цепкие лапы детей из бедных ортодоксальных семей, заставляло их забыть свои корни, свои традиции и свой родной идиш. Словом, равви Альтшуль готов был скорее прыгнуть в яму со змеями, нежели провести день в Еврейском благотворительном обществе, однако же в конце концов заманчивая возможность прикоснуться к мудрости осиротевшей талмудической библиотеки перевесила страх, и равви неохотно согласился.

Теперь, расхаживая вокруг заваленного книгами стола, он понемногу начинал понимать, что за человек был покойный равви Мейер. Книги, как и подобало библиотеке настоящего ученого, носили на себе следы многочисленных прочтений, однако содержались в образцовом порядке. Названия их, впрочем, свидетельствовали о том, что Мейер в своих изысканиях был куда более Альтшуля склонен к мистицизму, чтобы не сказать к чернокнижию. Пожалуй, доведись им с хозяином библиотеки когда-либо в жизни встретиться лично, Альтшуль мог бы сказать ему пару крепких словечек. Но сейчас, стоя в чужом холодном кабинете перед бесценным наследием покойного равви, сваленным на этом столе точно содержимое тележки старьевщика, Альтшуль испытывал лишь глубокое сочувствие. Здесь, в этом кабинете, они с Мейером были братьями. Он переступит через разногласия и разберет библиотеку со всем возможным тщанием.

Он принялся раскладывать книги в стопки, в то время как мальчик, уже успевший заскучать, нервозно переминался с ноги на ногу в сторонке. Флейшман по-прежнему сидел в кресле, с громким шелестом листая газету. «Ну неужели нельзя потише», – с раздражением подумал Альтшуль; казалось, хозяин проделывал это намеренно.

И тут он замер, наткнувшись на книгу, которая выглядела куда более старой и потрепанной, нежели все остальные. Кожаная обложка облезла и свисала с деревянных крышек клочьями, корешок тоже лопнул, обнажив сшитые в узкие тетради листки, скрепленные рассыпающимся от старости кетгутом. Альтшуль бережно открыл ее и принялся листать, все больше и больше хмурясь при виде страниц с формулами и чертежами, перемежаемых страницами, покрытыми убористыми ивритскими письменами. Бо́льшую их часть он едва мог разобрать, но те фрагменты, что он понимал, говорили о теориях, экспериментах и способностях того рода, которые, если верить рассказам, были запретны для всех, кроме мудрейших из мудрейших. Что, во имя всего святого, Мейер делал с подобной книгой?

Трясущимися от волнения руками Альтшуль закрыл книгу и увидел, что следующая в стопке выглядит в точности такой же древней и растрепанной, как и предыдущая. Как и следующая за той и следующая за следующей. В общей сложности их оказалось пять: пять книг, вмещавших в себя тайное знание, которое большинство ученых полагали утраченным навсегда и оставшимся лишь в легендах. Это были священные реликвии. Ему следовало очиститься постом и молитвой, прежде чем даже прикасаться к ним. И вот они здесь, в Америке, и не где-нибудь, а в конторе благотворительной реформистской организации!

С колотящимся сердцем он осторожно сдвинул книги в сторону, подальше от остальных. Потом, словно ничего не случилось, взял в руки следующий, к счастью, совершенно обыкновенный том. Ему казалось, что кончики пальцев у него покалывает, словно запретные письмена проникли сквозь искореженные переплеты прямо в его кожу.

К тому времени, когда все книги были рассортированы, уже стемнело. Наконец Альтшуль подозвал мальчика и двинулся вдоль стола, на ходу отдавая инструкции. Мальчик переводил их Флейшману, который с угрюмым видом записывал за ним.

– Вот эти книги, – Альтшуль обвел руками большую группу книжных стопок, – надлежит отдать равви Тейтельбауму из общины Коль Исроэль на Хестер-стрит. А вон те, – еще несколько книжных башен, – в синагогу Мариамполь на Восточном Бродвее.

– А эти, – перевел мальчик, когда Альтшуль указал на последнюю одинокую кучку рассыпающихся от старости томов, – надо отправить равви Хаиму Гродзинскому, раввину Вильны.

Рука Флейшмана, держащая ручку, застыла над бумагой.

– Кому-кому?

– Равви Хаиму Гродзи…

– Да-да, я понял, но Вильна? Это же в Литве?

Альтшуль через мальчика объяснил Флейшману, что равви Гродзинский – главный раввин Вильны, святой и важный человек. Да будь он хоть сам пророк Элияху, вспылил Флейшман. Он что, Ротшильд, что ли, чтобы оплачивать пересылку в Литву? Нет, или эти книги отправятся туда же, куда и все остальные, или пусть Альтшуль сам делает с ними, что хочет.

Равви некоторое время смотрел на него в безмолвной ярости, потом перевел взгляд обратно на стопку древних реликвий. Затем, ни слова не говоря, сгреб книги в охапку и вышел за дверь. Мальчик поспешил следом за ним на улицу.

В тот вечер, когда мать спросила у него, что понадобилось их равви в фешенебельном районе, он рассказал ей и про контору благотворительного общества, и про огромную груду книг на столе, и про человека в очках, который демонстративно шуршал газетой, но ни словом не обмолвился о книгах, которые равви Альтшуль привез на надземке домой. Ему не хотелось вспоминать ни о том, каким жутким огнем горели глаза равви, когда тот смотрел на книги, ни о том, как они едва не проехали свою станцию, потому что очнулся равви лишь после того, как мальчик похлопал его по плечу. Равви Альтшуль никогда ему особо не нравился, но до того дня он никогда его не боялся.

Отсылать книги виленскому раввину Альтшуль не стал.

Вместо этого он завернул их в молитвенную шаль, положил сверток в фанерный чемодан, а чемодан задвинул под кровать, в самый дальний угол и продолжил жить прежней жизнью, состоявшей из посещений синагоги, молитв и преподавания иврита. Месяц проходил за месяцем, но равви Альтшуль ни разу не притронулся к книгам, хотя искушение было огромным. Не пытался он и навести справки относительно обстоятельств смерти равви Мейера, хотя не мог не задаваться вопросом: не сыграли ли книги тут какую-то роль. Он представлял себе, как это могло произойти: радость от случайной находки, бесцельное перелистывание страниц, попытка подступиться к какому-нибудь заклинанию, оказавшемуся Мейеру не по зубам, и как итог – неотвратимые последствия.

Его интуитивная догадка была верной – до некоторой степени. Книги и в самом деле ускорили смерть равви Мейера, мало-помалу подтачивая его силы в процессе их изучения, – не из самонадеянного желания овладеть заключенной в них премудростью, но в попытке удержать в узде опасное существо, волею судьбы оказавшееся на попечении Мейера, которое он приютил у себя и к которому успел привязаться. Существо это было големом, которому его создатель придал обличье человеческой женщины – довольно рослой и неуклюжей, но в остальном совершенно ничем не примечательной. Звали голема Хава Леви. Она работала в пекарне Радзинов на углу Аллен- и Деланси-стрит, кварталах в семи от синагоги Альтшуля. Для своих коллег она была неутомимой Хавой, которая могла за две минуты заплести целый противень хал и порой предугадывала пожелания покупателей еще до того, как те успевали высказать их вслух. Для хозяйки пансиона на Элдридж-стрит, где она жила, Хава была тихой и спокойной жилицей, искусной швеей, которая подрабатывала ночами, штопая и перешивая чужие вещи на заказ. Она справлялась с этим так быстро, что восхищенные клиенты порой спрашивали ее: «Хава, когда вы успеваете спать?» Правда, разумеется, заключалась в том, что спать ей не требовалось.

Сирийская пустыня, сентябрь 1900 года

В пустыне, к востоку от человеческого города аш-Шам, также именуемого Дамаском, два джинна гонялись друг за другом меж барханов.

По меркам их расы лет им было совсем мало, всего каких-то несколько десятков. Многие тысячелетия их клан обитал в укромной долине, на отшибе от человеческих империй, которые росли, угасали и по очереди завоевывали одна другую. Юные джинны носились в вышине, пытаясь перехватить друг у друга поток воздуха, верхом на котором восседал соперник, – игра эта была среди их ровесников чрезвычайно распространена, – когда вдруг один из них заметил нечто крайне странное: с запада в их сторону направлялся какой-то мужчина. Человеческий мужчина. Он был высок, худ и с непокрытой головой. В руке он держал видавший виды саквояж.

Юные джинны изумленно засмеялись. Люди нечасто забредали в эту часть пустыни в одиночку, а уж пешком так и вовсе никогда. Каким ветром занесло сюда этого безумца? Потом смеяться они перестали: он подошел ближе, и стало понятно, что это не человек, а один из их сородичей. Он подошел еще ближе – и обоих джиннов внезапно охватил инстинктивный ужас.

Железо! Он несет железо!

И впрямь запястье незнакомца плотно охватывал блестящий кованый браслет. Но… как такое было возможно? Неужто он не испытывал перед железом никакого страха, не чувствовал обжигающей боли? Да что же он такое?

Озадаченные юнцы полетели обратно в долину, чтобы рассказать старшим о том, что видели.

Человек, который на самом деле был не человеком, подошел к долине.

Юнцы не ошиблись: он и в самом деле был джинном, существом из живого огня. Когда-то, как и они все, он волен был принимать обличье любого животного, летать по воздуху на крыльях ветра, незримый никакому глазу, и даже беспрепятственно проникать в чужие сны, но давным-давно утратил эти способности. Железный браслет у него на запястье был создан могущественным колдуном, который пленил его, запер в человеческом обличье и для надежности заточил в медный кувшин. В этом кувшине он просидел более тысячи лет – которые пронеслись для него как один нескончаемый миг, – до тех пор, пока в одном городе на другом краю земли ничего не подозревающий жестянщик не вскрыл кувшин и не освободил его. Способность говорить на языке джиннов он также утратил, ибо тот был порождением ветра и пламени, неподвластным человеческому языку. В саквояже его лежал тот самый медный кувшин, который тысячу с лишним лет был его тюрьмой, а теперь стал темницей для того самого колдуна, который пленил его. Победа эта далась ему немалой ценой. И теперь он вернулся в то место, которое некогда было его домом, чтобы спрятать кувшин подальше от мира людей.

Он дошел до края долины и остановился, выжидая. Вскоре он заметил их – фалангу джиннов, отправленных на разведку. Те двое юных джиннов тоже вернулись вместе с ними, но были не настолько отважны, как старшие. Приняв обличье ящериц, они юркнули в кусты неподалеку от ног незнакомца в надежде, что миниатюрный размер поможет им остаться незамеченными.

Что ты такое? – спросили старшие джинны.

И тогда пришелец поведал им свою историю.

Весть о пришельце облетела всю долину.

Вскоре сотни джиннов сгрудились на горных вершинах, наблюдая оттуда за тем, как он, стоя на коленях, голыми руками выкапывает в песке яму. Тем временем два давешних юнца перелетали от одного товарища к другому, возбужденно пересказывая историю, которую услышали от него, находясь в обличье ящериц.

Он один из нас, появившийся на свет в этой долине и плененный могущественным колдуном тысячу с лишним лет тому назад…

Железный браслет у него на руке заколдован, он не дает ему сбросить человеческую личину…

Часы текли один за другим, а пришелец все трудился и трудился, не обращая внимания на зной. Наконец он открыл саквояж и достал кувшин. Медные бока засияли в лучах полуденного солнца.

Вот, видите? Это была его темница! А теперь там, внутри, сидит сам тот колдун!

Кувшин исчез в яме вместе с растрепанной стопкой бумаг.

Там его заклинания! – предположили вслух юнцы; их догадка оказалась верной.

Затем пришелец засыпал яму землей и песком, сложил сверху пирамидку из камней, чтобы отметить место, и поднялся, отряхивая руки.

Старшие джинны тоже все это время внимательно за ним наблюдали. Слетев с горных вершин, они обратились к нему с вопросом, и горы эхом отразили их голоса.

Но как же ты будешь жить, спросили они, заточенный в человеческом теле и скованный железом? Что ты станешь делать, куда пойдешь?

– Я вернусь домой, – отозвался бывший узник медного кувшина.

И, ни слова больше не говоря, покинул долину и скрылся в пустыне.

История о скованном железом джинне передавалась от одного джинна к другому.

Главное во всех этих рассказах совпадало: пришелец, железный браслет, кувшин и яма, в которую его закопали. А дальше начинались многочисленные расхождения, которые множились и ветвились. Одни утверждали, что его видели поблизости от незримых развалин древнего стеклянного дворца, от чьих стен и шпилей практически ничего не осталось. Другие упоминали о том, что какой-то джинн в человеческом обличье был замечен на пути в Гуту, опасный оазис, раскинувшийся вдоль восточной границы Дамаска, где болотные твари подстерегали прохожих джиннов, чтобы затащить в воду, в которой им, сотканным из живого пламени, очень быстро приходил конец.

Но зачем ему понадобилось туда идти? – недоумевали слушатели.

Возможно, для того, чтобы покончить со своей несчастной жизнью, предполагали некоторые.

Другие же вспоминали его слова: Я пойду домой. И мысли их обращались к землям, лежащим за Гутой, к миру людей и железа. Так вот что он имел в виду? Неужели он теперь живет там, среди них? Это казалось немыслимым. Жить в человеческом обличье, как один из них, передвигаясь по земле, а не по воздуху, укрываться от смертоносных дождей в их строениях, говорить с ними на их языках – как долго можно все это выносить? Эдак скоро воды Гуты покажутся благословенным избавлением!

Так они толковали и спорили меж собой, снова и снова пересказывая друг другу эту историю. И вскоре она обрела достаточный вес и оформилась для того, чтобы зажить своей жизнью, вырваться за пределы долины и, подобно своему необыкновенному герою, отправиться странствовать по местам, где ее совершенно не ожидали.

В реальности же скованный железом джинн благополучно миновал Гуту, ибо болотные твари испытывали перед ним точно такой же страх, как и их пустынные сородичи. Об истории, героем которой он нечаянно стал, истории, которая разрослась и превратилась в легенду, он и не подозревал. Он знал лишь, что ему нужно успеть на корабль.

В Дамаске он сел на поезд, который перевез его через горы, в Бейрут. Оттуда, прямо из порта, он отправил международную телеграмму-«молнию», после чего встал в очередь на посадку на свой рейс. Очередь еле двигалась. Он старался сохранять терпение. С тех пор как он освободился из кувшина, прошел уже год, а обуздывать собственное нетерпение по-прежнему стоило ему немалых усилий. Он подозревал, что так будет всегда. Закрыв глаза, он нащупал в кармане билет и стал слушать крики чаек в вышине и плеск волн, бьющихся о причал. День был сырой, и кожу его там, где с ней соприкасался воздух, покалывало от влаги. Джинн старался думать о предстоящем ему путешествии: сперва до Марселя, где надлежало пересесть на пароход «Галлия», а затем на нем совершить трансатлантический переход до Нью-Йорка. Путь обещал быть долгим и полным лишений, но в конечном итоге должен был закончиться. Джинн старался не вспоминать ни пустыню, ни своих сородичей на ветру, ни звуков воздушного языка, говорить на котором больше не мог. Ему хотелось бы задержаться там подольше, вести со старшими джиннами неспешные беседы, часами и днями, о чем угодно. Но какой в этом был толк? Нет, лучше уж сделать дело и уйти своей дорогой. Вернуться в Нью-Йорк и исполнить обещание, которое он дал.

Наконец подошла его очередь, и он протянул агенту в щегольской униформе свой билет.

– Имя? – спросил агент.

– Ахмад аль-Хадид. – Это, разумеется, было не его настоящее имя, ну так что ж? Зато он сам его выбрал: Хадид потому, что это означало «железо», а Ахмад – просто потому, что ему нравилось, как оно звучит.

Агент сделал ему знак проходить, и джинн уже двинулся было по трапу наверх, как тут вдруг к нему подбежал мальчик с телеграфа и с торопливым поклоном передал сложенную «молнию».

Джинн прочитал ее и улыбнулся.

Высокая женщина в темном плаще шла по обсаженной деревьями аллее Бруклинского кладбища, сжимая в ладони маленький камешек.

Был ясный и холодный октябрьский день. Осень давно уже раскрасила деревья в цвета ржавчины и золота, и землю укрывал такой толстый слой опавшей листвы, что под ней не видно было тропинки. И тем не менее женщина безошибочно свернула в нужном месте и двинулась меж рядов каменных надгробий к свежей могиле. Майкл Леви, возлюбленный муж и племянник. Равви Авраам Мейер, его дядя, покоился совсем рядом, в соседнем ряду.

«Возлюбленный муж». Это была благонамеренная ложь. Не сам их брак, нет; она могла с полным правом именоваться Хавой Леви, хотя успела выйти замуж и овдоветь менее чем за три месяца. Но любовь? Она хранила свое происхождение в тайне, а брак их построила на неведении мужа, и он не задался с самого начала. А потом Майкл в конце концов узнал правду – не из ее уст, но из записей Иегуды Шальмана, отъявленного мерзавца. Это он, Шальман, создал ее, глиняную невесту для разорившегося мебельного фабриканта по имени Отто Ротфельд, который хотел начать новую жизнь в Америке с новой женой в придачу. Но до Америки Ротфельд так и не добрался, умер прямо посреди Атлантики, оставив ее, Хаву, в полной растерянности и одиночестве, без малейшего представления о том, как все устроено в мире людей. Она знала лишь, что должна любой ценой скрывать от них свое происхождение. А потом и сам Шальман тоже приехал в Нью-Йорк, где узнал правду о себе самом: он оказался очередным земным воплощением бессмертного колдуна из пустынь, который тысячу лет назад пленил могущественного джинна, сковал его железом и заточил в медный кувшин. В конечном итоге Шальман потерпел поражение, но прежде успел убить Майкла. Хава не могла отделаться от мысли, что эта трагедия на ее совести.

Присев на корточки, она собрала с могильной плиты опавшие листья.

– Привет, Майкл, – пробормотала она. Всю дорогу на трамвае до кладбища она обдумывала, что скажет, но теперь все слова казались вымученными, неподходящими. Она все равно продолжила: – Прости, что обманывала тебя. Твой дядя как-то сказал, что мне всю жизнь придется обманывать окружающих и что это будет нелегко. Он, разумеется, был прав. Как обычно. – Она печально улыбнулась, но улыбка быстро исчезла с ее лица. – Я не прошу у тебя ни разрешения, ни благословения. Я надеюсь лишь, что ты поймешь. Если бы ты остался жив, я была бы тебе верной и преданной женой и не сказала бы тебе больше ни слова неправды. Но, думаю, долго это бы не продлилось.

Наверное, она просто говорила себе то, что желала услышать. Захотел бы он остаться с ней? Был бы счастлив? Она не родила бы ему детей, не старилась бы, не изменялась. Она опустила глаза на камешек, который принесла с собой и все это время держала в руке, вылепленной из глины с берегов прусской реки. При желании она могла бы сжать кулак и стискивать его до тех пор, пока сквозь пальцы не посыпался бы песок. Нет. Майкл не захотел бы такую жену. После того, как узнал правду.

Времени было в обрез. Она договорилась кое с кем встретиться на Манхэттенском пирсе. Обещание надо было сдержать. Она положила камешек на гладкую гранитную плиту в знак того, что приходила навестить могилу. Она видела такое на других еврейских надгробиях. Это было как-то весомее и долговечнее, чем цветы.

– Надеюсь, ты обрел покой, – произнесла Голем вслух.

* * *

«Галлия» подходила к пристани.

На причале толпились мужчины в осенних шляпах и пальто, среди которых кое-где виднелись женщины в таких же, как у нее самой, плащах. Все они ждали своих отцов и матерей, жен и детей, дальних родственников, деловых партнеров, тех, кого знали в лицо, и тех, кого не видели ни разу в жизни. Толпа вокруг колыхалась, наполняя мысли Голема своими страхами и желаниями.

Уж не мама ли это там, у ограждения? Господи, прошу тебя, пусть он никогда не узнает о том, что произошло, пока его не было… Если он не договорился о поставке, мы разорены…

Странным и сомнительным был этот дар, доставшийся ей в наследство после кончины Ротфельда. Лишившись своего повелителя, пожеланиям и распоряжениям которого Голем создана была следовать, она взамен обрела способность улавливать пожелания и распоряжения всех остальных. Поначалу ей было неимоверно сложно не бросаться тотчас же исполнять их, однако со временем она научилась противостоять этому побуждению и отгораживаться от чужих голосов в голове. Временами они по-прежнему проникали сквозь ее защиту, когда она бывала чем-то озабочена или расстроена или просто напряженно о чем-то думала. Однако по большей части они оставались смутными шепотками, существовавшими где-то на краю ее сознания.

И красной нитью сквозь сонм этих чужих страхов и желаний, не тише и не громче, пробивался монотонный звук на одной-единственной ноте: застывший крик Иегуды Шальмана, заточенного в кувшине на другом краю земли. Теперь этот звук с ней навсегда. Что ж, не такая уж это и большая цена, если учесть, что она едва не потеряла вообще всё.

Наконец спустили трап, и по нему тонким ручейком потекли пассажиры – и тут она увидела его. Высокий и красивый, он, по своему обыкновению, был без шляпы, а его видавший виды саквояж припорошила пыль пустыни. Лицо его светилось, точно озаряемое изнутри огнем: признак его истинной природы, зримый лишь для тех, кто, как она, обладал способностью это видеть. На запястье у него поблескивал железный браслет, сделавший его пленником; кроме того, железо окутывало непроницаемой завесой его разум, делая его единственным в этой толпе – если не в целом мире, – чьи мысли она не могла уловить.

Он, видимо, заметил ее еще с палубы, потому что безошибочно двинулся прямиком к ней. Они стояли посреди толпы, обтекавшей их с обеих сторон, и в то время, как воздух оглашался приветствиями на десятке различных языков, молча улыбались друг другу.

– Ну что? – произнес наконец Джинн. – Пошли пройдемся?

Они направились в Центральный парк. Саквояж он все это время нес в руке.

Они бродили по аллеям парка молча, хотя им было что сказать друг другу. Ей хотелось расспросить его о пустыне и о сородичах-джиннах, о которых он ничего никогда не говорил. Что он почувствовал, снова оказавшись среди своих? Она полагала, что это была смесь боли, радости и сожаления – разве могло быть иначе? Но возможно, он пока не готов об этом говорить, а ей не хотелось причинять ему боль, затевать спор сразу после его возвращения. Они успеют поговорить после. А пока что ей просто хотелось снова побыть с ним.

У него тоже были вопросы, которые хотелось ей задать. Как ей жилось на протяжении последних нескольких недель? Он не мог не думать о Майкле, ее покойном муже, которого он никогда не видел. Она наверняка горевала по нему, хотя ничем не выказывала этого внешне. Наверное, ему следовало бы ее спросить, но он ведь ничего не знал об этом человеке, не говоря уже о каких-то подробностях их непродолжительного брака, да не очень-то и хотел знать, если уж совсем начистоту. Куда проще было пока что не касаться этой темы и просто наслаждаться ее обществом.

Мало-помалу тени становились длиннее, толпы гуляющих поредели. Когда они вышли на эспланаду, он заметил, что она жмется к нему, и запоздало вспомнил, что в его отсутствие она вынуждена была по ночам сидеть дома – заложница общественной установки, согласно которой ни одна добропорядочная женщина не должна появляться на улице без сопровождения мужчины после наступления темноты. Он улыбнулся, наблюдая за тем, как она любуется величественными вязами, и испытывая странную гордость быть тем, чье присутствие рядом с ней означает, что она может гулять по залитым светом фонарей мостовым и наслаждаться прохладным туманным воздухом. И она тоже улыбнулась, радуясь возможности ощутить повсюду вокруг жизненную силу огромного парка, силу, подобно ее собственной исходившую от земли.

Они вышли из парка через ворота Коламбус-Серкл и двинулись по Бродвею на юг. Каждый пятачок, который они проходили: и Медисон-сквер с ее аккуратными дорожками, и Вашингтонская арка, залитая электрическим светом, – были памятными вехами их отношений, местами, где они когда-то спорили или ссорились. Именно здесь они по-настоящему узнали друг друга. Теперь оба в молчании вслушивались в отголоски их былых словесных баталий, но с улыбкой, без злобы, в полном согласии воскрешая в памяти те давнишние ощущения.

Наконец они дошли до Нижнего Ист-Сайда, где находился ее пансион. Она вскинула глаза на темный прямоугольник своего окна, потом перевела взгляд на его рдеющее лицо.

– До завтра? – произнес он вопросительным тоном.

– До завтра, – согласилась она, и они распрощались.

Он в одиночестве зашагал на запад. Пересек Бауэри-стрит, промелькнувшую всплеском шума и света, и двинулся дальше, через ночной Сохо, район Чугунных домов, мимо крашеных металлических фасадов. На Вашингтон-стрит он снова свернул в южном направлении и пошел мимо закрытых ставнями витрин магазинов и табачных лавок. Справа тянулась Вест-стрит и за ней река; до него доносились крики грузчиков, грохот бочек, смех из подвального кабачка. Дома слева стали у́же и угловатей, улицы стеснились, да и сам остров сузился: эта его оконечность, вернее, район, расположившийся на ней, именовался Маленькой Сирией. На улицах царили темнота и тишина, если не считать одиноко светящейся витрины расположенной в полуподвальном этаже крохотной лавчонки. Вывеска над ней гласила «АРБЕЛИ И АХМАД. РАБОТЫ ПО МЕТАЛЛУ». Сквозь мутное стекло можно было различить силуэт мужчины, которого сон сразил прямо за деревянным верстаком: голова его покоилась на сложенных руках, спина мерно вздымалась и опадала во сне.

Джинн осторожно открыл дверь, потянувшись зажать ладонью колокольчик, но Арбели все равно проснулся. Он распрямился, протер глаза и улыбнулся.

– Ты вернулся, – произнес он.

– Вернулся, – подтвердил Джинн и наконец поставил на пол пустой саквояж.

2

К востоку от Центрального парка, на Пятой авеню, в особняке, поражавшем великолепием даже на фоне прочих роскошеств этой улицы, собиралась в дорогу молодая женщина по имени София Уинстон.

Будь это обыкновенное путешествие, слуги сейчас сбивались бы с ног, чтобы успеть сделать последние приготовления. Вместо этого они старались на цыпочках прошмыгнуть мимо полуоткрытой двери спальни, за которой их хозяйка деловито складывала чемоданы перед камином, огонь в котором пылал так яростно, что жар от него чувствовался даже в конце коридора. Мать девушки категорически запретила слугам не только помогать ей в сборах, но и вообще заговаривать с ней о чем-либо. Им даже не сообщили, куда их молодая хозяйка едет. Вынужденные пойти на крайние меры, горничные порылись в мусорной корзине девушки и обнаружили там смятый листок бумаги.

Юбка для верховой езды, ботинки на низком каблуке, три пары длинных шерстяных гольфов. Брезент, вощеная нить. Аспирин в водонепроницаемых жестянках. Шесть дюжин шпилек для волос из высококачественной стали.

Все это куда больше походило на приготовления к географической экспедиции, нежели к увеселительной поездке, однако, как ни пытались они выведать еще что-либо, все усилия оказались тщетными. Так что они изо всех сил делали вид, что их молодая хозяйка вовсе не собирается тайно куда-то отправиться, в то время как – если бы все пошло по плану – она сейчас должна была бы отплывать в свадебное путешествие.

В другом конце особняка, в своем личном кабинете, мать Софии, Джулия Хамильтон Уинстон, сидела за маленьким изящным бюро, разглядывая средних лет чету напротив. Одинаково крепкие, с выдубленными солнцем грубыми лицами, они были мужем и женой – ну или, во всяком случае, таковыми представлялись. В общем и целом эти двое были совершенно ничем не примечательны, что претило тонкой аристократической натуре Джулии, однако же она не могла не признать, что в данном случае это подходило лучше всего.

– Ваша задача будет заключаться в следующем, – сообщила она им. – Во-первых, вам предстоит исполнять обязанности прислуги при мисс Уинстон. Вы будете вести все ее хозяйство, а также состоять при ней компаньонами и присматривать за ней.

Супруги кивнули с таким видом, как будто в том, что двадцатилетняя девушка отправляется за границу в полном одиночестве, сопровождаемая только двумя незнакомцами в роли слуг, не было ровным счетом ничего необычного.

– Она составила маршрут, и я его одобрила, – продолжила Джулия. – Вы пробудете за границей приблизительно шесть месяцев.

Она придвинула к ним лист бумаги. Они молча взяли его и все так же молча пробежали глазами.

– Никогда в жизни не была в Индии, – заметила женщина.

– Но, я надеюсь, за границей-то вам бывать доводилось? – уточнила Джулия.

– Да, мэм, – произнес мужчина. – Главным образом в Мексике.

При этих словах Джулия нахмурилась – оставалось только догадываться, чем эти двое могли там заниматься, – однако продолжила инструктаж.

– Моя дочь недавно перенесла тяжелую болезнь, – сообщила она. – К счастью, она полностью оправилась, если не считать затянувшейся анемии. Время от времени у нее дрожат руки, и ей часто бывает холодно. Возможно, иногда вам придется помочь ей одеться, но не обращайтесь с ней как с ребенком, особенно на публике.

Супруги снова невозмутимо кивнули.

– Теперь ко второй части. – Она замялась, на мгновение утратив высокомерный вид. – В прошлом году моя дочь, исключительно в силу своей невинности, подпала под влияние опасного иностранца, человека, который, как я полагаю, является предводителем международной банды злоумышленников. Однажды утром, этой весной, он проник в наш дом в сопровождении шайки своих сообщников. К счастью, тогда нам удалось выдворить их, однако они по-прежнему могут вынашивать в отношении нее коварные планы.

– Вы можете его описать?

– Высокий, смуглый, лет тридцати на вид, – отвечала миссис Уинстон. – Дочь называла его Ахмадом, хотя я не уверена, что это его подлинное имя. Ваша задача – оградить ее от этого человека и ему подобных. Вы будете регулярно присылать мне отчеты о ее здоровье и поведении на публике, особенно в присутствии представителей противоположного пола. И, насколько это будет возможно, не спускайте с нее глаз. – Она помолчала. – Я надеюсь, упоминать о том, что София будет осведомлена только относительно первой части ваших обязанностей, излишне.

– Само собой разумеется, мэм, – заверила ее женщина. – Мы все понимаем.

На этом собеседование было окончено. Мужчину и женщину проводили до выхода.

Оставшись одна, Джулия устало потерла глаза. Приходилось только догадываться, какие выводы эти двое сделали из преподнесенной им истории. О сорвавшейся помолвке дочери она целиком и полностью умолчала; особого отношения к делу это не имело, а ей и так пришлось, проглотив собственную гордость, достаточно унизиться перед этими незнакомцами. Не стала она упоминать и о гипнотических способностях, которые этот Ахмад, по всей видимости, пустил в ход, поскольку тогда пришлось бы рассказывать и о том, как ее собственный муж, один из самых влиятельных людей в Америке, клялся и божился, что у него на глазах этот проходимец заживо сгорел в камине, после чего материализовался вновь без единой царапины.

Да еще эта дочкина «болезнь». Джулия присутствовала при том, как она началась. Это произошло во время их поездки в Европу. Еще много недель потом она не могла выбросить из головы картину распростертой на паркетном полу без сознания дочери в насквозь промокших от крови юбках. Доктора списали все на обычное женское недомогание, пугающе выглядевшее, но неопасное. А потом, когда стало ясно, что приступы дрожи и озноба проходить не собираются, стали намекать, что недуг Софии лежит в области не телесного, но душевного нездоровья.

Тогда Джулия отмахнулась от этого предположения, но потом, после того как те иностранцы ворвались к ним в дом и София, в полной мере воспользовавшись разразившимся скандалом, разорвала помолвку с облегчением женщины, в последнюю минуту избежавшей гильотины, начала задумываться: а не так ли уж доктора были не правы. Ведь не было никаких разумных причин, которые могли бы сподвигнуть Софию так яростно действовать вопреки собственным интересам и добровольно лишить себя всех тех привилегий, которыми так щедро осыпала ее жизнь; это казалось чем-то вроде акта саморазрушения, подобно тому как возница гонит карету с пассажирами к обрыву, прекрасно отдавая себе отчет в том, что и сам тоже неминуемо погибнет. Как еще это можно назвать, если не безумием?

Стук в дверь прервал ее размышления. В комнату с виноватым видом вошла горничная.

– Только что принесли записку от мистера Уинстона, мэм. Он просит вам передать, что задержится на работе из-за неотложного дела и пропустит ужин.

Джулия со вздохом отпустила девушку. С тех пор как София приступила к исполнению своего плана, ее муж принялся изобретать всевозможные предлоги, лишь бы не находиться дома. Неплохо устроился, учитывая, что сам же и приложил к этому руку! Вряд ли Софии пришла бы в голову подобная мысль, если бы Фрэнсис не позволял ей часами просиживать в его библиотеке, глотая мемуары путешественников и археологические журналы! С таким же успехом он мог бы собственноручно распахнуть перед бандитами двери своего дома!

Фрэнсис Уинстон, сидя в одиночестве в своем кабинете на Уолл-стрит, задумчиво смотрел на вечерний поток повозок и людей за окном. На столе громоздилась кипа нетронутой корреспонденции.

Его записка Джулии была ложью, и он презирал себя за то, что написал ее, не потому, что ему особенно претило лгать жене, но потому, что это делало его в собственных глазах слабаком, человеком, вынужденным подстраиваться под чужие планы. Но и возвращаться в особняк, где его некогда полная жизни дочь теперь целыми днями, дрожа, сидела у камина, а жена не упускала ни единой возможности хоть словом, хоть взглядом упрекнуть его в этом, тоже было выше его сил.

Впрочем, хуже всего было то, что Джулия, пожалуй, была права. Фрэнсис Иеремия Уинстон был потомком торговцев пушниной и лесопромышленников, людей, которые измеряли свое благосостояние в акрах земли, в количестве дождей и солнечного света, в перейденных вброд реках и расставленных силках. По мере того как одно успешное поколение сменялось следующим, еще более успешным, эти первобытные ценности трансформировались в более цивилизованные активы: недвижимость, акции железнодорожных компаний, пароходства, оружейные заводы. Фрэнсис не сожалел об эволюции, которая вознесла Уинстонов на одну ступень с такими семьями, как Асторы или Вандербильты, и все же не мог не чувствовать, что это произошло ценой утраты какой-то жизненной силы. Так что, когда маленькая София стала проявлять интерес к путешествиям и археологии и изъявила желание услышать истории времен его холостяцкой жизни, которую он посвятил охотничьим экспедициям и лазаниям по руинам, Фрэнсис в глубине души был доволен. Доктора в один голос выражали сомнения в том, что Джулия сможет благополучно выносить еще одного ребенка, так что казалось вполне логичным, что единственная продолжательница рода унаследует от отца исследовательский дух. К тому времени, когда на свет появился маленький Джордж, ставший, на взгляд Фрэнсиса, доказательством скорее решимости Джулии всегда и во всем добиваться своего, нежели того, что чудеса случаются, София уже в каком-то смысле успела стать для него одновременно и дочерью, и сыном. Изучение естественных наук, рассудил он, склонит ее к тому, чтобы выйти замуж и обзавестись потомством, когда придет ее пора.

А потом его мир разлетелся вдребезги.

Он не поехал тогда в Париж и потому не присутствовал при падении, положившем начало странному недугу его дочери. А если бы присутствовал, то вспомнил бы еще один эпизод из своей холостяцкой жизни: ночь в случайном борделе в Калифорнии, когда он спьяну сунулся не в ту дверь и успел мельком увидеть, как хозяйка с трудом удерживает над ночным горшком стонущую от боли в полубеспамятстве девушку, всю в крови, что-то вполголоса приговаривая на испанском. Но Фрэнсис предпочел принять благовидную выдумку про «женские дела» за чистую монету. А когда жена с дочкой вернулись и он увидел Софию, бледную, с трясущимися руками, он все равно упорно продолжал в это верить – до того самого утра, когда из пылающего камина в их столовой к ногам Софии выкатился обнаженный незнакомец. А она не убежала и даже не вскрикнула от неожиданности. Она склонилась над ним и взяла его за руку. Она произнесла его имя.

«Ей заморочили голову, – твердила впоследствии Джулия, когда он потребовал от нее признать очевидную горькую правду. – Ее втянули в это обманом». Но Фрэнсис, в отличие от жены, видел выражение лица дочери, когда он бросился ее спасать. И это было отнюдь не выражение обманутой невинности, о нет – это был явный вызов, неприкрытая готовность взбунтоваться.

Так что, когда София объявила о своем желании разорвать помолвку и уехать из страны, он сразу же согласился. Пусть уезжает, пусть живет, где хочет, возможно, тогда ему удастся забыть, кем она для него была. Лишь теперь он начинал осознавать, во что она превратилась во многом благодаря его собственному попустительству.

Стоя спиной к пылающему камину, который не угасал теперь в ее комнате никогда, София Уинстон распрямилась и оглядела содержимое чемоданов, затем принялась сверяться со своими списками. По коридору, перешептываясь, сновали слуги; она не стала обращать на них внимания и занялась вместо этого стопками книг, которые претендовали на драгоценное место в ее чемоданах. «Вестник библейской археологии». «Турция: прошлое и современность». «Фольклор палестинских крестьян». «Грамматика арабского языка для начинающих». «Заметки из экспедиции к реке Иордан». «Сирийские обычаи и верования». Она пыталась отсеять часть из них, но выбрать оказалось решительно невозможно, так что все они отправились в чемодан. София не в первый уже раз подумала, что мать оказала ей неоценимую услугу, запретив слугам помогать ей, в противном случае кто-нибудь из них мог бы обратить внимание на то, что ни одна из ее книг не имеет ровным счетом никакого отношения к Индии.

София Уинстон никогда не собиралась бунтовать против родителей. Напротив, она давно смирилась с той жизнью, которую распланировала для нее мать: с помолвкой, которой она не хотела, с бессмысленной светской жизнью. А потом в один прекрасный осенний день она познакомилась в Центральном парке с мужчиной, иностранцем, который представился ей как Ахмад. В ту же ночь она обнаружила его у себя на балконе и неосмотрительно позволила ему… определенного рода вольности. Этим дело бы и закончилось – вот только он оказался не обычным мужчиной, а существом из живого пламени. И крохотная частичка этого пламени поселилась и некоторое время росла внутри нее – до тех пор, пока в номере отеля в Париже ее тело не исторгло это, оставив ее дрожать от постоянного холода.

София знала, что мать опасается за ее рассудок; она могла лишь догадываться, что было бы, расскажи она родителям правду. Они отправили бы ее к специалистам, и тогда София бесследно сгинула бы в стенах какой-нибудь комфортабельной тюрьмы, аккуратно вычеркнутая из жизни. Нет уж, куда лучше было самой вычеркнуть себя, исчезнуть по собственному желанию. Она многое почерпнула из отцовских историй и книг, которые он позволял ей бесконтрольно читать вопреки дурным материнским предчувствиям, и теперь в обличье молодой путешественницы и искательницы приключений намеревалась побывать в пустыне, откуда родом был тот мужчина из пламени, и в тех странах, что лежали по соседству: в Сирии и Турции, в Египте и Хиджазе. Там она будет тайно искать способ избавиться от того, что он с ней сделал, и не вернется домой до тех пор, пока не найдет его.

Уинстоны провожали дочь на пристани, как будто она отправлялась в самое обычное плавание.

Первыми на борт «Кампании» поднялись двое новых слуг, чтобы подготовить каюту, в то время как София и ее родные стояли у трапа, не зная толком, что друг другу сказать. Наконец пароход предупреждающе загудел. Ни мать, ни отец не попытались даже обнять ее, лишь молча смотрели, как она присела, чтобы на прощание прижать к себе маленького Джорджа.

– До свидания, – сказала она им и в одиночестве двинулась вверх по трапу.

Джордж хотел остаться и посмотреть, как корабль будет отплывать, но быстро замерз и начал перетаптываться с ноги на ногу. Джулия увела его прочь, в экипаж. Он даже не пытался протестовать. Оставшись в одиночестве, Фрэнсис еще долго провожал взглядом «Кампанию», которую несколько буксиров, пыхтя, оттащили от пристани и потянули за собой в Гудзон. Он ведь даже не попрощался с дочерью по-настоящему, не дал ей ни совета, ни напутствия наедине. Он ожидал, что теперь, глядя вслед пароходу, будет сожалеть о своем молчании, но не испытывал ничего, кроме зависти, по-детски угрюмой и пронзительной.

Закутанная в целый ворох шерстяных шалей, София дрожала на палубе «Кампании», глядя на то, как Гудзон расширяется и превращается в залив, а береговая линия чем дальше, тем больше становится похожа на широкий бурый мазок на фоне голубого неба. Город все удалялся и удалялся, пока не сузился до точки, а потом и вовсе исчез за горизонтом.

«Я вырвалась», – подумала София.

Она утерла слезы и пошла вниз, в каюту.

Очень скоро новоиспеченные слуги Софии Уинстон начали подозревать, что их хозяйка задалась целью сделать выполнение их обязанностей как можно более затруднительным.

Например, девушка наотрез отказалась выходить из каюты даже ради того, чтобы прогуляться по палубе и немного подышать свежим воздухом. «Может, вас одолевает морская болезнь?» – беспокоились они. «Нет, – отвечала она, – мне просто не хочется находиться на ветру». Они были уверены, что через несколько дней она передумает, хотя бы просто со скуки, однако ее, похоже, более чем устраивало сидеть в каюте и читать бесконечные книги из своих сундуков, подчеркивая отдельные предложения и делая пометки на полях. Так что и они тоже вынуждены были оставаться в каюте, где она могла слышать их разговоры.

Кроме того, возникла загвоздка с ее одеждой. Они ожидали, что ей нужно будет помогать одеваться, но София не взяла с собой ни нарядных туалетов, ни прогулочных костюмов, лишь простые шерстяные платья, которые могла застегнуть самостоятельно, даже когда у нее тряслись руки. Поверх она вечно набрасывала на плечи еще несколько шалей, из которых ее хрупкая фигурка выглядывала словно из кокона. А вместо того чтобы убирать волосы в модный узел или высокую прическу, она собственноручно заплетала их в тугую косу, которую затем оборачивала вокруг головы и закрепляла многочисленными шпильками. С этой конструкцией на голове она даже спала, что, по мнению слуг, было по меньшей мере неудобно.

– Она специально лишает нас любой возможности что-то сделать, – прошептал лакей однажды ночью, когда они были уверены, что их подопечная уснула. – Это мы ей прислуживаем или она нам?

– Я тоже в недоумении, – отозвалась горничная. – Ее мать так переживала насчет незнакомых мужчин, что я уж думала, придется нам к стулу ее привязывать.

– Возможно, этот Ахмад поджидает ее в Индии?

– Посмотрим.

В Ливерпуль «Кампания» прибыла под проливным дождем. В поезде до Саутгемптона было сыро и холодно, угольная печка в вагоне постоянно гасла, как ни старался лакей поддерживать в ней огонь. София переносила холод без единого слова жалобы, но явно пребывала в смятении, и чем дальше, тем сильнее ее била дрожь. К тому времени, когда они приехали в Саутгемптон, она была белее мела и едва держалась на ногах. Они сняли номер в первой попавшейся гостинице, уложили ее в кровать, укутали одеялами и обложили бутылками с горячей водой. Мало-помалу дрожь, бившая ее, утихла, на лицо вернулась краска, и она задремала.

– Что ж, – прошептала не утратившая хладнокровия служанка. – Выходит, для чего-то мы все-таки да нужны.

На следующий день они погрузились на пароход «Хиндостан», где София немедленно улеглась в постель и проспала практически до самого Гибралтарского пролива. «Хиндостан» был судном быстроходным, а воды Средиземного моря – спокойными и безмятежными, и вскоре впереди показалась пристань Константинополя, их первая остановка на пути в Калькутту. Там они сошли на берег и поселились в отеле «Пера Палас», царстве роскоши, позолоты и бархатных штор. Там даже была горячая вода! Они уже собирались позвонить портье и заказать ужин в номер, когда мисс Уинстон заявила, что ей нужно сперва кое-куда сходить по одному делу.

Слуги переглянулись.

– Если вам что-то надо, – сказал лакей, – можно отправить посыльного…

– Нет, спасибо, я сама схожу. Но вы можете пойти со мной.

Они не без опаски проводили ее до ближайшего отделения телеграфа, откуда она разослала пространные послания в десяток мест по всей Малой Азии, большая часть которых находилась в такой глуши, что клерку пришлось долго искать их на карте. София поблагодарила его по-турецки и расплатилась местными монетами. То, что они у нее оказались при себе, стало для слуг полной неожиданностью.

– А теперь, – произнесла София, когда они вышли из отделения, – не хотите ли отправиться на экскурсию?

И, не дожидаясь ответа, подозвала извозчика и велела ему отвезти их на другой берег, к Айя-Софии.

– Это как ваше имя, да, мисс? – спросила горничная, с каждой минутой тревожась все больше и больше.

– Ну да, – с полуулыбкой отозвалась девушка. – Только «Айя-София» означает «Божья премудрость», а меня назвали всего лишь в честь моей тетушки. Смотрите! – просияла она вдруг. – Вот она!

Впереди показалась древняя базилика. Массивный центральный купол окружали его уменьшенные копии, расположенные вокруг в некотором подобии симметрии, а по углам чуть поодаль высились минареты. Извозчик остановился, мисс Уинстон расплатилась и выбралась из коляски с энергичностью, какой слуги в ней до этого даже не подозревали. Они двинулись вдоль стен базилики; теперь слуги едва поспевали за Софией, которая увлеченно показывала им купол за куполом и башенку за башенкой, называя век, в котором они были построены, и правителя, во владении которого в то время находился город. «Теперь в базилике располагается мечеть, – сообщила она им, – но когда-то это была католическая церковь, а перед тем – греческий православный собор, цитадель, которую захватывали то крестоносцы, то османы». Они оставили обувь перед входом и зашли внутрь, аккуратно обходя колонны и молитвенные коврики и любуясь резьбой и каллиграфией. У основания одной из колонн обнаружилось небольшое углубление; это, сообщила им София, знаменитая Плачущая колонна. Если верить легенде, любой проситель, который вложит руку в это углубление и почувствует слезы Девы Марии, исцелится от всех недугов. С этими словами София протянула было руку к колонне, но потом заколебалась. Некоторое время внутри у нее явно происходила какая-то борьба, потом она все-таки сунула в углубление один палец и так же быстро его вытащила.

– Вот видите? – с улыбкой произнесла она, потом отвернулась.

Они не стали спрашивать, почувствовала она что-нибудь или нет, и испытывать легенду на себе тоже не стали.

Вскоре после этого они вышли и вернулись обратно в отель. Едва успели они переступить порог номера, как явился посыльный с ворохом телеграмм. София вскрывала одну за другой и хмурилась все больше и больше, пока вдруг, просияв, не распрямилась в кресле. Некоторое время она задумчиво постукивала ребром телеграммы о край письменного стола, потом произнесла:

– Нам нужно откровенно поговорить.

Горничная расстилала для Софии постель, лакей чистил ботинки. Оба вскинули на нее глаза.

– Да, мисс? – вопросительным тоном произнесла горничная.

– Я полагаю, – сказала София, – вы служите в первую очередь моей матери, а не мне?

Повисла пауза.

– Я не очень понимаю, что вы имеете в виду, мисс, – произнес наконец лакей.

– Прошу меня простить, но… вы же детективы из агентства Пинкертона, да?

Чета переглянулась. Лакей со вздохом отставил ботинки в сторону; горничная распрямилась, отбросив всю напускную почтительность.

– В отставке, мисс, – отчеканила она с неожиданным металлом в голосе. – Наша фамилия Уильямс. Я Люси, а это Патрик.

София улыбнулась.

– Слишком уж легко моя мать дала на все это свое согласие. Могу я узнать, для чего именно она вас наняла?

– Нам поручено заботиться о вашем комфорте, – отвечал Патрик, – а также следить, чтобы с вами не случилось ничего худого.

– Входит ли сюда перехват моей корреспонденции?

– При необходимости.

– И вам уже случалось это делать?

– Пока нет, мисс.

– Тогда вот, держите.

Она протянула им телеграмму.

Они вместе пробежали ее глазами, озадаченно хмурясь.

– Эфес? – спросил Патрик. – Где это?

– К югу отсюда, не так далеко от побережья, – пояснила София. – Древние греки построили там храм Артемиды, богини охоты. Он считался одним из семи чудес света. Сейчас на его месте идут раскопки, и мне предложили побывать там на экскурсии. – Она откопала в сундуке атлас, нашла нужную страницу и ткнула в нее пальцем. – Вот.

Они принялись разглядывать атлас, не преминув отметить значительное расстояние, отделявшее город от Золотого Рога, а также отсутствие поблизости других городов.

– Я уверен, что в вашем маршруте его не было, – произнес наконец Патрик.

– Вы уже наверняка догадались, что в мои намерения никогда не входило ехать в Индию, – сказала София.

Мужчина кивнул.

– Но что тогда входило в ваши намерения, мисс, раз уж мы с вами решили быть друг с другом откровенными?

Она некоторое время оценивающе смотрела на них, потом сказала:

– Моя мать наверняка рассказала вам массу историй о моем фривольном поведении. Я не стану просить вас повторять их, – добавила она, заметив, что выражение их лиц стало настороженным, – равно как не стану и опровергать. Меня страшило будущее, которое она мне уготовила, и в отчаянии я попыталась найти утешение не там, где следовало. Это решение дорого мне обошлось, и больше подобного не повторится. Теперь я намерена отправиться исследовать Ближний Восток и не собираюсь возвращаться до тех пор, пока… пока не смогу это сделать на своих условиях.

Супруги некоторое время молчали, пытаясь сообразить, что к чему.

– И нет ни одного шанса, что вы передумаете? – уточнил Патрик.

– Ни малейшего. Разве что вы увезете меня обратно силком.

Она вся дрожала – но не от холода, а от страха.

– Этого вы можете не опасаться, – мягко произнесла Люси. – Но и мы тоже не имеем права просто бросить все и вернуться обратно домой. Мы подписали контракт. И потом, мисс, вам нельзя без охраны. Здесь, на Востоке, в одиночестве вы будете легкой добычей для любого бандита и похитителя.

София задумалась.

– А вы не согласились бы сменить роли? Стать моими телохранителями, а не шпионами?

Патрик поджал губы.

– Готов побиться об заклад, что ваша матушка на это не согласится.

София некоторое время обдумывала его слова, затем кивнула.

– Мы напишем не ей, а моему отцу.

Сидя у себя в библиотеке, Фрэнсис Уинстон три раза перечитал телеграмму, потом протер глаза и с раздражением выдохнул. «Пинкертоны»! Чем вообще думала Джулия, нанимая эту парочку на работу? Ну разумеется, София немедленно их раскусила. Он убрал телеграмму и попросил лакея подать ему пальто и трость. Нет, экипаж не понадобится – он просто хочет пройтись пешком.

Он двинулся в северном направлении, мимо соседских особняков, пока наконец по Ист-драйв не вышел к Центральному парку. Последние самые стойкие листья дрожали на ветру, цепляясь за ветви деревьев, в то время как их опавшие собратья с шуршанием гонялись друг за другом по земле. Фрэнсис в мрачной задумчивости бродил по дорожкам. Недавний обед напоминал о себе кислой отрыжкой. В последнее время его вообще частенько мучило несварение – следствие, если верить его доктору, чересчур обильного питания. «Не все, что приносит с собой достаток, естественно для человеческого организма», – сказал тот. Фрэнсис тогда посмеялся над его словами.

К тому моменту, когда он пересек Трансверс и очутился перед высоким остроконечным четырехгранником Иглы Клеопатры, возвышавшимся среди деревьев, Фрэнсис уже успел слегка запыхаться. Он выбрал скамейку и опустился на нее, пристроив трость меж колен. Это было место, куда он приходил, когда его одолевал гнев и нужно было обуздать его, укротить и подчинить воле и разуму. Фрэнсис провел здесь бесчисленные часы, глядя на высеченные на камне древние иероглифы и представляя себе, сколько труда, сколько пота и усилий ушло на то, чтобы создать Иглу. Когда ее доставили из Египта в Нью-Йорк, он изгрыз себе локти от зависти к Вандербильту, глядя из окна своей спальни поверх толп на то, как обелиск едет по Пятой авеню по специально проложенным по такому случаю рельсам – ни дать ни взять плененная царица, каменная Зенобия, которую в золотых цепях везут по улицам. А что с ней теперь! Выщербленная и крошащаяся, с полустертыми уже иероглифами, она стала жертвой пагубного влияния морского климата, который мало-помалу уничтожал то, что на протяжении многих столетий сохранялось неизменным в сухой и жаркой пустыне. Воля могущественных людей создала ее, воля могущественных людей обрекла на гибель.

Фрэнсис начинал подмерзать; он чувствовал себя старым сентиментальным дураком. Над ним равнодушно высилась Игла – стрела, нацеленная в холодное нью-йоркское небо. На ум ему пришла строфа из Гомера: «Песня моя – к златострельной и любящей шум Артемиде, деве достойной, оленей гоняющей, стрелолюбивой»[1]. Наконец он грузно поднялся и зашагал обратно в сторону дома, где распорядился, чтобы лакей подготовил его личную спальню, поскольку – признался он слуге, – после того как он переговорит с миссис Уинстон, та едва ли благосклонно отнесется к мысли разделить с ним свою.

СОФИИ УИНСТОН, ОТЕЛЬ «ПЕРА ПАЛАС», КОНСТАНТИНОПОЛЬ

СОГЛАСЕН ИЗМЕНЕНИЯ КОНТРАКТЕ И МАРШРУТЕ. ДЕНЬГИ ВЫШЛЮ ПЕРЕВОДОМ. УДАЧИ ПОИСКАХ.

ФРЭНСИС УИНСТОН

3

– Мистер Ахмад вернулся! Мистер Ахмад вернулся! – возбужденно перешептывались на улицах Маленькой Сирии ребятишки, на время оторвавшись от игры в пятнашки и классики.

И это действительно было так, ибо из лавки жестянщика на всю улицу разносился звонкий стук молота по наковальне: дзынь-дзынь, дзынь-дзынь – звенел молот, совсем не так, как в руках мистера Арбели, медленнее и увереннее, точно сердцебиение великана.

Ребятня обожала мистера Ахмада. В их глазах его окутывал флер некоторой загадочности, поскольку он был бедуином из пустыни – ну или, во всяком случае, так он им говорил, – а не христианином по рождению и крещению, как их отцы. Ребятишки обожали выдумывать о нем всяческие небылицы, утверждая, что он обладает магическими способностями и может свистом призывать к себе птиц и месяцами обходиться без еды и воды. Когда эти небылицы доходили до его ушей, он не подтверждал и не отрицал их – лишь вскидывал бровь и прижимал палец к губам.

Среди взрослых обитателей Маленькой Сирии возвращение Ахмада тоже не осталось незамеченным, дав пищу для многочисленных толков. Может, он ездил за невестой? Или за престарелой матерью, которая наконец согласилась перебраться в Америку? Но ни невесты, ни матери пока что никто не видал. Не спешил он и открывать двери лавки для посетителей, равно как и показываться в одном из многочисленных кафе на Вашингтон-стрит, чтобы поделиться свежими новостями и рассказами из дома. Люди были разочарованы, но не удивлены; Ахмад всегда оберегал свою частную жизнь с едва ли не оскорбительной одержимостью. Участия в общественной жизни, которая в основном крутилась вокруг разнообразных церквей, он практически не принимал, равно как не примыкал ни к одной из сторон в регулярных спорах между маронитами и православными, чем, казалось, даже несколько кичился. И вообще за ним укрепилась репутация человека заносчивого, хотя и несколько смягчавшаяся его связью с мистером Арбели – тот, конечно, и сам был нелюдим не без странностей, но держал себя куда как дружелюбнее и потому считался кем-то вроде чудаковатого любимого дядюшки.

Но даже те, кто с наибольшим недоверием относился к человеку, которого прозвали Бедуином, вынуждены были признать, что его талант пошел во благо всей округе. Прежде лавка Арбели поставляла кастрюли, сковородки и мелкий скобяной товар – все это было добротное, но абсолютно ничем не примечательное. Теперь же каждый предмет, сходивший с наковальни, был подлинным произведением искусства. Кастрюли и сковородки приобрели изящные пропорции, а ручки их украсились затейливыми узорами; таганки, на которых они покоились, походили на чугунное кружево, ажурное, но прочное. В числе творений Ахмада были и ожерелья из серебра и драгоценных камней, а также изумительный подвесной потолок из листового металла, выполненный в виде пустынного пейзажа и теперь занимавший свое место в вестибюле одного из многоквартирных домов неподалеку. Этот потолок долгое время не сходил с уст окрестных жителей, и о нем даже упомянули несколько городских англоязычных газет, что, в свою очередь, привлекло в Маленькую Сирию много посетителей нового рода: хорошо одетых состоятельных любителей искусства.

– Они приходят, несколько минут таращатся на потолок, задрав головы, а потом уходят, – сказал один из завсегдатаев кофейни Фаддулов, главной достопримечательности Вашингтон-стрит. – Ребятишки повадились клянчить у них мелочь. Думаю, никакого вреда это никому не принесет. Да и лавке жестянщика только на пользу.

– Я бы не был так уж в этом уверен, – фыркнул в ответ второй. – Мне доводилось видеть не одно предприятие, которое погубил успех. У Арбели, у того всегда была голова на плечах, но этот Бедуин… не знаю я. Какой-то он…

– Непонятный, – подхватил его собеседник.

– Это кто непонятный? – послышался женский голос.

Это была Мариам Фаддул, хозяйка, которая вплыла в зал с медным кофейником в руках. Во всей Маленькой Сирии едва ли нашелся бы человек, который не был бы с Мариам в дружеских отношениях. Эта женщина славилась своим великодушием и добрым сердцем вкупе со способностью видеть лучшее даже в самых неуживчивых из своих соседей. Даже те, кто был с ней едва знаком, испытывали практически неодолимое желание излить перед нею душу, поделиться своими страхами и горестями, своими самыми неразрешимыми проблемами. Все это Мариам бережно хранила и потом в подходящий момент извлекала из памяти, с филигранной точностью подбирая лекарство к недугу, надобность к надобности. Девушка, жениху которой нужна была работа, могла бы ничего не узнать о том, что мяснику требуется новый подручный, если бы Мариам не посоветовала ей заказать у мясника киббех для свадебного угощения. А другая девушка, чьи младшие братья донимали ее с утра до вечера, не давая ни минуты покоя, даже не подозревала о существовании некой пожилой дамы, которая была бы рада, если бы ее одиночество хотя бы несколько часов в день скрашивала спокойная компаньонка, но и этим двоим удалось найти друг друга только после того, как Мариам усадила отца девушки за один столик с сыном пожилой дамы. Вот и теперь она ловким движением подлила обоим собеседникам кофе и ободряюще улыбнулась.

– О, мы говорим всего лишь о Бедуине, – сказали они ей. – Вы знаете, что он вернулся?

– Правда? – спросила Мариам.

– Да, и по-прежнему один, как когда только появился. Ни матери, ни жены, ни новых работников. Интересно, зачем он вообще туда ездил?

Мариам склонила голову набок, словно задумалась над ответом. На самом деле она прекрасно знала, зачем Ахмад предпринял эту поездку. Медный кувшин, ныне покоившийся в земле, когда-то красовался на полке в ее собственной кухне: это был подарок ее матери, которая, в свою очередь, получила его от своей матери, а та – от своей, и так из поколения в поколение, от одной ничего не подозревавшей о его подлинном содержимом женщины к другой. Мариам отнесла кувшин своему другу, Бутросу Арбели, чтобы тот выправил вмятины и зашлифовал царапины, – и его незримый узник наконец обрел свободу.

– Наверное, он просто заскучал по дому, – произнесла она вслух.

Мужчины, удивленно вскинув брови, переглянулись. Заскучал по дому? Разумеется, всех их время от времени одолевала тоска по дому, но чтобы исключительно ради этого ехать туда через полмира?

– Ну, – протянул один из них, – может, оно, конечно, и так.

– У бедуинов всё наособицу, – заметил второй.

Мариам одарила их улыбкой и упорхнула к соседнему столику. Но ее муж, Саид, хлопотавший в кухонном чаду, не преминул отметить, как напряглась ее спина, и задался вопросом, что бы это значило, ибо из всех их многочисленных соседей в Маленькой Сирии Джинн был единственным, к кому его жена с первого взгляда прониклась недоверием.

Голем и Джинн снова и снова возвращались в Центральный парк.

Они гуляли по различным его частям, любуясь их осенним убранством: заиндевелой травой на лужайке, бурыми жухлыми стеблями камышей на пруду, кристально-чистой водой в стремительном ручье. Потом, нагулявшись, они доходили пешком до 14-й улицы и по пожарным лестницам забирались на крыши. Там, в вышине над городом, скрытый от глаз прохожих, жил собственной жизнью отдельный мир, мир пожарных бочек и перекинутых между крышами дощатых мостиков, мир озорных детей и мелких воришек. Голем и Джинн были здесь частыми гостями и все равно неизменно притягивали к себе все взгляды: высокий мужчина без шляпы и рослая статная женщина. Странная парочка, пусть и одна из многих.

Так, по крышам, они добирались до Маленькой Сирии и устраивались где-нибудь на высоком углу или на платформе водонапорной башни. Оттуда они наблюдали за тем, как начинает потихоньку разгораться новый день: отчаливают от пирсов на Вест-стрит лодки ловцов устриц, спешат начать работу молочники и мороженщики, выметают за порог сослужившие свою службу опилки владельцы питейных заведений. И лишь когда огромный город готов уже был пробудиться по-настоящему, они все так же по крышам домов возвращались обратно к Кэнал-стрит, где прощались друг с другом, и она, спустившись вниз, смешивалась с растущим людским потоком на тротуарах и спешила в пекарню Радзинов, чтобы замесить утреннее тесто, а он возвращался в лавку жестянщика и раздувал горн, пока позевывающий Арбели просматривал готовые заказы.

Вели они себя в общем и целом осмотрительно, так что до сих пор им удавалось не давать никому пищи для слухов. Квартирная хозяйка Голема была не из тех, кто бдительно следит за каждым шагом своих жильцов; ее постояльцы принадлежали в основном к театральной богеме и потому приходили и уходили в самое неурочное время. Что же до Джинна, если его соседям и случалось видеть, как он возвращается домой под утро невесть откуда, то они предпочитали закрывать на это глаза, коль скоро он обстряпывал свои делишки на стороне.

А вот от ребятишек Маленькой Сирии не укрывалось ничего.

Они просыпались по ночам, разбуженные родительским храпом или ерзаньем кого-нибудь из братьев и сестер, и, выглянув в окно, замечали эту парочку на какой-нибудь из соседних крыш или, завернувшись в одеяло, выходили на пожарную лестницу, где до них долетали отголоски спора на немыслимой смеси языков – эти двое так стремительно переходили с арабского на английский, а с английского на идиш, что слушателям оставалось лишь улавливать разрозненные обрывки фраз, невнятные риторические выплески. «Да, они это делают из самых лучших побуждений, но… Это их непонятное упорство в вопросе… Ты даешь им слишком мало…» Кто, ломали головы ребятишки, были эти загадочные «они», фигурировавшие в разговорах этих двоих? И кто была она, эта рослая женщина в плаще, способная так разговорить их обычно молчаливого мистера Ахмада? Они смотрели и слушали, а потом утром по пути в школу обсуждали увиденное и услышанное с товарищами и строили догадки относительно того, куда эта парочка ходила каждую ночь, причем варианты высказывались в диапазоне от самых прозаических до самых непристойных.

«Они ходят в Центральный парк», – утверждал один парнишка, который имел обыкновение с утра пораньше обходить крыши окрестных домов в поисках недокуренных сигарет и затерявшихся стеклянных шариков и потому чаще других натыкался на эту парочку.

Его товарищи недоверчиво хмурились, слушая эти заявления, высказанные с таким видом, как будто это было что-то само собой разумеющееся. «Откуда ты знаешь?»

Мальчик пожимал плечами. «Потому что, когда они возвращаются, – говорил он, – обувь у них вся в грязи».

* * *

Наконец ударили первые настоящие зимние морозы, и Центральный парк превратился в царство снега и холода. Вьющиеся розы сняли с подпорок и укрыли лапником; вязы на эспланаде тянулись к небу корявыми голыми пальцами.

– Прости, – сказала Голем однажды ночью, когда они дошли до озера Гарлем-Меер. – Теперь нам придется долго идти назад. Да еще и снег начинается.

– Не нужно обо мне беспокоиться, – сказал Джинн. – И прекрати извиняться.

– Я не могу. Мне кажется, что я подвергаю тебя риску.

– Ты же не просишь меня прыгнуть в реку, Хава. Небольшой снежок ничего мне не сделает.

Она вздохнула.

– Просто… он стал громче. Ну или кажется громче. Это сложно объяснить.

Она с несчастным видом обхватила плечи руками. С наступлением зимы ее глиняное тело стало негибким и неуклюжим; эффект этот был вполне ожидаемым, с ним можно было справиться, если регулярно ходить пешком. Но теперь, подобно артритным суставам, которые болели в сырую погоду, крик в ее мозгу – крик ее плененного создателя, охваченного нескончаемым гневом, – стал более пронзительным и не давал ей покоя. Она начала допускать промахи в пекарне: то забывала добавить в тесто для хал изюм, то бухала в печенье вдвое больше пекарского порошка, так что каждое становилось размером едва ли не с корж для торта. Тея Радзин списывала это на ее вдовство; обнаружив очередную оплошность своей любимой работницы, она с жалостью косилась на нее, думая про себя: «И у кого повернется язык обвинить бедную девочку, если она расклеилась?»

– Как тебе кажется, я расклеилась? – внезапно спросила у Джинна Голем.

– Что-что мне кажется?

– Что я расклеилась. Так считает Тея, хотя, разумеется, вслух она ничего такого не говорит. И нет, она не понимает – но ты-то понимаешь. Так что скажи мне правду. Пожалуйста.

Джинн досадливо фыркнул.

– Хава, ничего ты не расклеилась, не знаю уж, что это значит. Ты всегда тяжело переживаешь зиму, мы с самого начала это знали. А теперь еще и это. Ты держишься намного лучше, чем держался бы я, если бы у меня в голове круглыми сутками звучали вопли этого человека.

– Ты так это говоришь, как будто он осыпает меня бранью, – пробормотала она. – Все несколько проще. Это как… как звон в ушах, наверное. Просто в последнее время он стал громче.

– Но здесь тебе лучше?

Голем обвела взглядом темный парк и, как всегда, ощутила каким-то глубинным чувством землю под ногами. Там, под землей, укрытое зимними снегами, дремало, ожидая своего часа, тепло. На смену зиме обязательно придет весна, напомнила она себе; ее тело стряхнет оцепенение и тревогу, и в ее душе вновь воцарится покой.

– Да, – отозвалась она. – Здесь мне лучше.

Весна пришла в свой черед. Зарядили дожди, на время вынужденно положив конец их свиданиям и долгим прогулкам: теперь по ночам она шила у себя в комнате, а он работал в мастерской. Без него она не находила себе места. Ее взгляд постоянно притягивали парочки за окном, спешившие по своим делам под зонтами. Они беззаботно смеялись, предвкушая, что произойдет, когда они вернутся в свои теплые квартиры и лягут в постели. Он тоже стал нервным и рассеянным, его переполняли смутные желания, но он не знал, будут ли они встречены с радостью. Это он-то, который когда-то так уверенно вышагивал по Пятой авеню в поисках особняка Софии Уинстон! А Голем тем временем снова и снова прокручивала в памяти все их разговоры на тему верности, и его слова звучали у нее в ушах точно приговор: Ох уж эти люди со своими дурацкими правилами.

Но вместе с тем ей вспоминался и еще один эпизод, который произошел незадолго до того, как начались разлучившие их дожди. В ту ночь они проходили мимо синагоги в Нижнем Ист-Сайде, когда из двери в подвальном этаже показались две женщины; достаточно было одного взгляда на них, чтобы понять: это мать и дочь. Влажные волосы дочери каскадом крутых завитков ниспадали на спину; она дрожала на холодном ночном воздухе, взволнованная и предвкушающая. Ее бледное лицо, казалось, светится изнутри. Старшая женщина ободряюще обняла ее, и они торопливо зашагали по улице. Мать что-то нашептывала дочери, та кивала в ответ.

– Не поздновато ли сейчас для ванны? – заметил Джинн, когда женщины скрылись из виду.

– Это миква, купальня для ритуальных омовений, – сказала Хава. И, видя его замешательство, пояснила: по еврейским законам женщина не может делить ложе с мужем во время менструации. По ее окончании она окунается в микву и читает молитву. И невестам тоже полагается делать это накануне брачной церемонии.

– А-а. Так, значит, младшая женщина?..

– Завтра утром она выходит замуж.

Она ждала, что он назовет это нелепостью, или суеверием, или еще как-нибудь. Но Джинн лишь рассеянно кивнул, как будто все это время слушал ее лишь краем уха. Лицо его было абсолютно непроницаемо.

«Возможно, – подумала она, глядя на дождь за окном. – Возможно».

Наконец дождь закончился.

В ту же ночь он появился под окнами ее пансиона в их обычный час, и они молча зашагали на север. Тишина, казалось, потрескивала от напряжения. Джинн ощущал еле уловимое облако мельчайшей водяной пыли, которое всегда окружало Голема – словно кто-то перышком легонько касался его кожи. А она задавалась вопросом: неужели от него рядом с ней всегда исходило ощущение такого жара, как сейчас, когда он шагал на расстоянии вытянутой руки от нее?

Они вошли в парк и двинулись по аллее, лишь изредка обмениваясь парой ничего не значащих фраз. «Я никогда раньше не замечала здесь этой тропинки». – «Смотри, берег размыло». Они шли вдоль ручья до тех пор, пока его русло не стало более широким, а течение не замедлилось. Джинн спрашивал себя, почему, кажется, впервые за все несколько сотен лет его жизни он не в состоянии просто сказать вслух о том, чего ему хочется.

– Я думал, после таких дождей уровень воды будет выше, – произнес он вместо этого, кляня себя за нерешительность.

– Там акведук, – пояснила она, – так что дожди не влияют на уровень воды.

– А, – отозвался он растерянно. – А я думал, это настоящий ручей и что это парк разбили вокруг него.

Голем улыбнулась.

– Ну разумеется, он настоящий, – сказала она и, прежде чем он успел возразить: «Ты же знаешь, что я имею в виду», добавила: – Вот, смотри.

Она расстегнула плащ и сбросила его с плеч. Джинн открыл было рот, чтобы спросить, что она делает, но тут же утратил дар речи от удивления, когда за плащом последовали блузка с юбкой, а за ними и туфли с чулками. Голем ни разу даже не взглянула в его сторону, лишь спокойно избавилась от одежды, а затем подошла к берегу, вошла в ручей и скрылась под водой.

Джинн остался стоять на берегу в одиночестве. Ошеломленный, он долго смотрел на кучку одежды, лежавшую на земле, точно пытался удостовериться, что все это ему не привиделось, потом из-под воды показалась ее голова. Она вышла на берег и приблизилась к нему. С кожи ее ручейками стекала вода. Она не улыбалась, но глаза ее горели странным огнем. В них читался вызов – и ожидание.

Он протянул руку и пальцем провел по ее щеке; от его прикосновения капельки воды исчезали, превращаясь в пар.

– Чего ты от меня хочешь, Хава? – спросил он негромко.

– Чтобы ты дал мне обещание, что я буду у тебя единственной, – отвечала она.

Он вдруг понял, что ждал этих слов; но больше всего его удивило то, как рад он был их услышать.

– А ты дашь мне такое же обещание?

– Да, – прошептала она.

– Тогда ты будешь у меня единственной, – сказал он.

– А ты – у меня, – отозвалась она.

С этими словами они улыбнулись друг другу, робко и нерешительно, словно не до конца веря в то, что только что сделали. Потом он взял ее за руки – они были ледяными на ощупь – и привлек к себе.

Несколько часов спустя сирийский мальчик, который любил вставать спозаранку, забравшись на крышу, практиковался в стрельбе из рогатки. Он успел уложить половину шеренги картонных солдатиков, когда заметил ту самую парочку, идущую в его направлении. Он оторвался от своего занятия, чтобы посмотреть на них, пытаясь сообразить, почему сегодня утром они кажутся ему какими-то не такими, как обычно. Потом наконец понял: они не спорили. Наоборот, казалось, они испытывают в присутствии друг друга какую-то робость. Парнишка поспешно сделал вид, что всецело поглощен своими солдатиками, но, когда они проходили мимо него, вскинул глаза и увидел, что к плащу женщины там и сям пристали травинки и прутики, как будто его использовали в качестве подстилки на влажной земле.

Глаза мальчика расширились: он в очередной раз сделал верный вывод.

Женщина вдруг остановилась и, обернувшись, посмотрела на мальчика со смесью смущения и недовольства во взгляде. Потом что-то прошептала своему спутнику; тот прыснул в ответ, и она шикнула на него. Когда они уже были у самой пожарной лестницы, прямо перед тем, как начать спускаться, мужчина неожиданно обернулся и заговорщицки подмигнул мальчику.

* * *

Весна плавно перетекла в лето – и в июле 1901 года на город кувалдой обрушилась жара.

На улицах замертво падали лошади. Кареты скорой помощи переезжали от дома к дому, собирая жатву пострадавших от теплового удара. Городские парки превратились в импровизированные дортуары: все пытались найти место, где было бы достаточно прохладно, чтобы поспать.

В душной подвальной комнатенке неподалеку от Бауэри-стрит молоденькая прачка по имени Анна Блумберг безуспешно пыталась успокоить своего маленького сына Тоби. У нее не было ни цента, чтобы купить льда, хотя бы кусочек, и плач Тоби становился все слабее и слабее. Совершенно парализованная страхом, Анна совсем уже было решилась отправиться на поиски управляющего, который весьма недвусмысленно дал ей понять как чего бы ей хотелось от нее получить, так и того, что он готов за это заплатить, когда в дверь неожиданно постучали.

На пороге стоял торговец льдом, и с огромной прозрачной глыбы у него на плече стекали капли воды.

– У вас холодильный ящик есть? – спросил он вместо приветствия.

Она лишь ошеломленно смотрела на него.

– Послушайте, – произнес он, теряя терпение, – одна дама дала мне пять долларов за то, чтобы я пришел сюда. Вам лед нужен или нет?

Льда оказалось столько, что он целиком заполнил не только холодильный ящик, но и лохань для стирки. Завернутый в прохладные пеленки, Тоби успокоился и наконец взял грудь.

– Рослая такая девушка, на Элдридж-стрит, – ответил разносчик, когда Анна, всхлипывая от облегчения, спросила у него, кто же заплатил за это чудо. – Имени она не назвала.

Но Анна знала, кто это был. Она знала это еще до того, как спросила.

В дневное время Маленькая Сирия напоминала больницу под открытым небом. Мужчины подремывали под навесами и под козырьками на крылечках, дюйм за дюймом перемещаясь вслед за тенью. Ребятишки обоих полов с молчаливого согласия матерей на время отбросили благопристойность и носились по улицам в нижнем белье. Заведение Фаддулов вместо кофе предлагало сельтерскую воду – Саид отпускал ее по центу за стакан, в то время как Мариам переходила от одного многоквартирного дома к другому, справляясь о тех, кому приходилось тяжелее всего: малышах, больных и стариках. Вдохновленные ее примером, те, у кого имелись излишки льда, принялись обносить им тех, у кого его не было; делились друг с другом также и едой, которая в противном случае грозила испортиться. Закончив с обходом, Мариам зашагала по улице, намереваясь перехватить повозку торговца льдом по пути на склад на Кортланд-стрит. Возможно, ей удастся убедить возницу поехать на юг…

– Осторожно! – крикнул ей один из мужчин с крыльца поблизости.

Мариам остановилась, вздрогнув от неожиданности. Мужчина указал на распахнутую дверь лавки «АРБЕЛИ И АХМАД. РАБОТЫ ПО МЕТАЛЛУ», мимо которой она собиралась пройти. И только теперь Мариам ощутила волну убийственного жара, которая изливалась из недр лавки на тротуар перед ней.

Мариам, поморщившись, опасливо заглянула внутрь. Арбели нигде поблизости видно не было: судя по всему, он предпочел покинуть свой пост, нежели упасть в обморок, – зато перед наковальней, зажав раскаленную добела металлическую заготовку щипцами и мерно ударяя по ней молотом, священнодействовал его партнер. Даже сам воздух вокруг него шипел от жара, но он, казалось, от души наслаждался этим.

Мариам поежилась, несмотря на жару. У нее возникло чувство, что она совершает что-то непристойное, наблюдая за ним так пристально, пусть и через открытую дверь. Ей не раз доводилось слышать, как ребятишки перешептываются, обсуждая их с его подругой прогулки по крышам. «Кто она такая? – Не знаю. Кажется, ее зовут Хава». Сама Мариам в эти разговоры никогда не вступала, хотя могла бы рассказать им об этой рослой молчаливой женщине, тоже обладавшей пугающими способностями, едва ли не всё. От роли хранительницы секретов этой парочки ей было не по себе. Иногда она мельком видела его где-нибудь на улице, и сердце ее на мгновение ледяным обручем сжимал безымянный страх – как будто он затевал какую-нибудь ужасную каверзу, а не вопреки очевидности просто шел куда-то по своим делам. Привыкнет ли она когда-нибудь к его присутствию среди них? И хочет ли привыкать?

– Ох уж эти бедуины, – с ноткой ворчливого восхищения в голосе хмыкнул мужчина на крылечке. – Всегда носят пустыню у себя внутри.

Мариам нахмурилась.

– Мог бы хоть дверь закрыть, – буркнула она и двинулась дальше.

Под вечер наконец разразилась долгожданная гроза, давно томившаяся где-то там в котле на небесной кухне. При первом же порыве свежего ветерка, раздувшего безжизненно повисшие на флагштоках флаги, Бэттери-парк огласился радостными возгласами. Все собрали свои подушки и покрывала и разошлись по домам.

Анна Блумберг, в чью квартиру медленно возвращалась прохлада, сидела в продавленном кресле-качалке с мирно посапывающим младенцем на руках.

Хава Леви. Это была она, больше некому. Никто другой не вспомнил бы про Анну в такой момент – и уж точно не стал бы тратить половину недельного заработка на глыбу льда. Ей представилось, как Хава стоит под окнами в толпе истекающих потом бродяг, вслушиваясь в плач Тоби и панические мысли Анны. Та самая Хава Леви, с которой они вместе работали в пекарне Радзинов до той ужасной ночи, когда Анна узнала всю правду.

Это случилось чуть больше года назад, когда Анна пригласила свою застенчивую новую подругу на танцы, которые устраивали в зале на Брум-стрит. Они договорились встретиться там с Ирвингом, женихом Анны и отцом ее будущего ребенка, но тот явился под ручку с какой-то девицей. Анна устроила ему сцену в переулке перед входом; Ирвинг, который был в стельку пьян, разозлился и ударил ее. Она упала. А потом…

Его тело, впечатанное в кирпичную стену.

Пустые нечеловеческие глаза ее заступницы.

Странный высокий мужчина, которого ее подруга привела с собой, – «Анна, познакомься, это Ахмад», – оттаскивающий Хаву от ее жертвы и жгущий ее голыми руками, чтобы привести в чувство.

Тогда жизнь Анны за несколько секунд полетела в тартарары. Обратно в пекарню Радзинов ее, беременную и незамужнюю, никто бы не взял, да и потом, разве смогла бы она как ни в чем не бывало по-прежнему работать бок о бок с такой женщиной? Эти двое были самыми настоящими чудовищами – и тем не менее ее жизнь оказалась переплетена с их жизнями. Вскоре Анна столкнулась с их врагом, злокозненным стариком по имени Иегуда Шальман, который похитил ее и воспользовался ею как приманкой, чтобы завлечь в ловушку эту парочку. В ее памяти не осталось воспоминаний об этом, лишь смутная картина того, как она, не в состоянии шелохнуться, стоит посреди того самого злополучного танцевального зала на Брум-стрит, залитого полуденным солнцем, а старик, ухмыляясь, держит ее за запястья. Потом, когда все уже было кончено, на нее обрушился леденящий ужас, что он мог каким-то образом навредить ее малышу, но Тоби явился на свет в положенный срок, возвестив о своем появлении громким плачем совершенно здорового младенца.

Иногда она делала попытки убедить себя в том, что все это ей померещилось. Нечеловеческая сила Хавы, обжигающие руки ее друга Ахмада, древний колдун, удерживавший ее на месте одним прикосновением, – все это было порождением ее чересчур живого воображения, романтическим вымыслом, призванным отвлечь ее от убогой реальности, в которой она, обесчещенная и без гроша в кармане, вынуждена была с утра до вечера гнуть спину над лоханью с бельем, чтобы прокормить своего ребенка. Она не может позволить себе верить в подобные фантазии. Больше не может.

Вот только…

Она взглянула на невозможную, немыслимую гору льда, медленно тающего в лохани, потом на малыша, мирно посапывающего у нее на руках. На своего прекрасного мальчика, живого и здорового.

Внезапно вскинувшись во сне, Тоби проснулся и тут же залился пронзительным плачем. Анна заворковала над ним, убаюкивая, пока он не задремал у нее под грудью, потом осторожно переложила в кроватку. Затем отыскала ручку и лист бумаги и написала:

Дорогая Хава,

спасибо за лед. Я думаю, что он спас Тоби жизнь. Я знаю, что мы с тобой в последнее время не разговаривали, но, возможно, пора это изменить.

Веки малыша Тоби, лежавшего в кроватке рядом с ней, дрогнули, и он вновь погрузился в прерванный сон.

Странный это был сон, особенно для такого малыша. В нем Тоби – уже не младенец, а совсем взрослый, – охваченный непреодолимым оцепенением, стоял посреди залитого солнцем огромного зала, а ухмыляющийся старик железной хваткой сжимал его запястья. Этот сон преследовал его все время, пока он рос, повторяясь снова и снова и превратившись в самое старое его воспоминание, самый глубинный страх. Пройдут годы, прежде чем Тоби сможет заставить себя произнести вслух слова, способные описать его, но его мать мгновенно узнала бы и этот зал, и этого старика.

Передаваемая из уст в уста, от племени к племени, от одного юного джинна к другому история о скованном железом джинне продолжала путешествовать по Сирийской пустыне.

Обрастая все новыми и новыми подробностями и изменяясь по пути, она продвигалась на север, пока не достигла ушей огромного племени джиннов, которые силой и способностями очень напоминали своих собратьев, обитавших в той самой долине, где эта история началась. Они тоже могли жестом вызывать ветер и принимать облик любого живого существа, а в своем бестелесном и бесформенном обличье проникать в сознание спящих и бродить внутри их сновидений. Владения этого племени простирались широкой полосой, к которой непроходимыми препятствиями примыкали земли людей: город Хомс на западе и оазис Пальмира на востоке.

Когда-то давно Хомс не имел для джиннов никакого значения. Им не нужна была его территория, прилегавшая к смертоносной реке Оронт, равно как не тревожили их и его обитатели, занятые земледелием на плодородных прибрежных почвах и время от времени воевавшие между собой. Но с появлением железной дороги все переменилось.

Началось все с двойной полосы железных лент, которая пролегла с севера на юг, повторяя контуры границ пустыни. Затем появились паровозы – оглушительно громкие чудовища из стали и пара, которые передвигались по этим железным лентам быстрее, чем джинны могли летать. Вскоре воздух огласили чудовищные взрывы: люди принялись пробивать тоннели в древних горах. Даже само небо превратилось в лабиринт, ибо меж скал повисли железнодорожные мосты, а вдоль путей выросли телеграфные столбы, между которыми протянулись провода.

Теперь, когда урожаи стало можно перевозить поездами, хомсские крестьяне потихоньку повели наступление на исконные земли джиннов, распахивая их под пшеницу и хлопок. Надежная и привычная каменистая почва стала предательски влажной. Джиннам, обитавшим на восточной границе пустыни, волей-неволей пришлось перебираться во внутренние районы, вследствие чего конкурирующие кланы вынуждены были потесниться. Это способствовало как возобновлению давних междоусобиц, так и возникновению новых – и вскоре в результате их мелких стычек уже даже в самом сердце пустыни в воздухе постоянно висели тучи пыли и песка.

Но как бы ни осложняла жизнь джиннам бурная деятельность обитателей Хомса, все это не шло ни в какое сравнение с тем, что происходило в Пальмире.

Город-оазис Пальмира на протяжении тысячелетий фигурировал в преданиях как джиннов, так и людей. В стародавние времена, гласили легенды, молодой царь по имени Сулейман явился в крохотную деревушку под сенью пальм на пыльном перекрестке дорог и заявил: «Это будет часть моего царства». Он сровнял с землей кирпичные хижины и приказал возвести на их месте строения из сверкающего камня – силами сонма джиннов, обращенных в рабство Сулеймановой магией. Это джинны добывали камни в каменоломнях и доставляли их на стройку при помощи могущественных ветров, джинны прочесывали пустыню в поисках редких металлов, чтобы расплавить их и покрыть ими камни. Племена людей поклонялись Сулейману и передавали из уст в уста сказания о его великих деяниях и еще более великой мудрости, но в историях джиннов он был презренным тираном, объектом ужаса и ненависти.

Но даже Сулейман был смертен, и, когда он умер, черный морок его царствования сгинул вместе с ним. Столетия спустя Пальмиру завоевали римляне, превратив ее в многоязычную торговую столицу, город храмов, амфитеатров и величественных колоннад. Но и их владычеству пришел конец, а вместе с ним пришел конец и процветанию Пальмиры: теперь основные торговые пути пролегали в стороне, и влиятельный некогда город вновь превратился в скромный оазис. В конце концов права на него заявили местные бедуинские племена, и теперь в тени разрушающихся храмов были разбиты их шатры, а среди колонн мирно паслись стада овец.

Но у джиннов хорошая память, и те из них, что обитали в окрестностях Пальмиры, старались держаться от нее подальше, как люди стараются держаться подальше от зловонной скотобойни. Они именовали Пальмиру Городом Сулеймана или просто Проклятым городом, и умудренные опытом старшие пугали молодежь: Будь осторожен, юноша, а не то будешь изгнан в Город Сулеймана, и его дух, обитающий в тамошних камнях, подчинит тебя своей воле! Или: Если будешь плохо себя вести, я cброшу тебя в самый глубокий и темный колодец в Проклятом городе, а потом до краев наполню его разъяренными фуриями! Ни одна подобная угроза никогда не была исполнена, но молодежь все равно побаивалась.

Среди бесчисленного количества джиннов была одна молоденькая джинния лет пятидесяти, которая на первый взгляд ничем не отличалась от своих соплеменников. Детство ее прошло самым обыкновенным образом: она училась летать на крыльях ветра, сражалась в тренировочных битвах со своими товарками и товарищами и слушала рассказы об отважных джиннах и коварных людях, истории, известные как всему ее роду, так и только ее племени. Она слушала рассказы о недавних сражениях на западных границах их земель и о хомсских крестьянах, которые были тому причиной, и любопытство ее разгоралось все сильнее и сильнее, пока в конце концов она не решила взглянуть на все это собственными глазами.

Полетим со мной, предложила она молодому джинну, одному из своих всегдашних товарищей по играм.

А куда?

Посмотреть на людей.

И они вместе полетели на запад. Внизу под ними проносились земли джиннов, хранившие следы битв: до гладкости выутюженные ветрами пески, растрескавшиеся и осыпающиеся горы. Наконец впереди показалась ферма, где на темной от влаги земле зеленели всходы озимой пшеницы. Даже сам воздух был напитан водой; казалось, он покалывает их, точно предупреждение перед бурей.

Этим полям не видно конца, произнес молодой джинн изумленно.

Смотри, сказала джинния.

Между рядами колосьев шел человек. В одной руке он держал изогнутое металлическое лезвие, прикрепленное к деревянной рукоятке. Время от времени он останавливался то там, то сям, чтобы проверить землю, потом выбрал несколько стебельков, осторожно скосил их лезвием и принялся внимательно изучать срезы.

Джинния указала на лезвие.

Это железо?

Не приближайся, предупредил ее спутник.

Но она принялась пробираться вперед, и он за ней следом, пока они не оказались прямо над человеком, так близко, что могли бы до него дотронуться. Легкий ветерок всколыхнул пшеницу, и по макушкам колосков пробежала дрожь.

Человек резко крутанулся, вспоров серпом воздух, и его острие просвистело в считаных дюймах от них. Спутник джиннии, охваченный инстинктивным нерассуждающим страхом за свою жизнь, развернулся и пустился наутек.

Джинния же ничего не почувствовала.

Крестьянин опасливо оглядел всходы, держа серп наготове. Потом, видимо, пришел к выводу, что это был какой-то зверь или птица, а не притаившиеся в засаде бандиты. Положив серп на землю, он двинулся вдоль ряда к дереву, под которым лежал бурдюк с водой, чтобы напиться.

Джинния внимательно наблюдала за тем, как он идет, потом перевела взгляд на серп. Что произошло? Почему она не почувствовала страха? Она подобралась ближе, еще ближе, но страха по-прежнему не было. Тогда она приняла человеческий облик и, подняв серп за деревянную рукоять, стала его рассматривать. Плоское лезвие там и сям было тронуто ржавчиной. На острие зеленел пшеничный сок. Джинния собралась с духом и дотронулась до него кончиком пальца.

Ничего. Ни ужаса, ни леденящей и жгучей боли – лишь сточенный металл.

Послышался негромкий вскрик, и джинния вскинула голову. Крестьянин закончил пить и стоял под деревом, во все глаза глядя на девушку, которая из ниоткуда появилась посреди пшеничных колосьев. Обнаженная и прекрасная, она держала в руках его серп.

Мгновение они смотрели друг на друга, разинув рты. Потом девушка исчезла, а серп упал на землю.

Когда джинния нагнала своего товарища, он все еще дрожал.

Я хотел быть храбрым, сказал он прерывающимся от стыда голосом. Я думал, что сумею превозмочь страх. Он взглянул на нее. Ты его потрогала?

Нет, отозвалась она. Давай вернемся домой.

Она никому не рассказала о том, что произошло. Страх перед железом испытывали все джинны до единого, от самых ничтожных до самых великих; он отличал их от людей и составлял самую суть того, что делало их джиннами. Не чувствовать страха, безнаказанно прикасаться к металлу было делом небывалым, неслыханным. Поэтому с того дня джинния обуздала свое любопытство и оставалась в поселении, где можно было слушать сказителей, чьи рассказы помогали ей на время забыть о своей тайне, которую она хранила от всех глубоко в своем сердце.

А потом однажды до их краев долетела новая молва: история о скованном железом джинне, который заточил своего повелителя в медный кувшин, а потом скрылся в мире людей.

Эта история мгновенно обрела всеобщую популярность. Джинны молодые и старые умоляли рассказывать ее им снова и снова, но внимательнее всех слушала молоденькая джинния. Ее завораживала мысль о том, что эта легенда может быть правдой, что где-то там, среди людей, скрывался джинн, который полагал – отнюдь не без оснований, но все же совершенно ошибочно! – что никогда не сможет вернуться обратно к своим соплеменникам и жить с ними бок о бок.

Это всего лишь легенда, сказка, твердила себе она. Его не существует на самом деле.

И тем не менее она не могла о нем не думать.

4

Текли месяцы, времена года в свой черед сменяли друг друга, завершая круг и опять начиная все заново. А вместе с ними менялся и Нью-Йорк, беспрестанно торжествуя непрекращающееся собственное обновление, нескончаемо переизобретая сам себя.

На улицах там и сям начали мелькать автомобили. Поначалу они были всего лишь игрушками для богатых, диковинным зрелищем, при появлении которого все останавливались поглазеть. Томас Малуф, самый богатый человек в Маленькой Сирии, обзавелся канареечно-желтым двухместным авто с откидным верхом, в котором обожал красоваться перед соседями, хотя, по правде говоря, они куда чаще видели его перед капотом, остервенело накручивающим пусковую рукоятку или обмахивающим своей шляпой перегревшийся двигатель. А потом автомобили вдруг едва ли не за один день заполонили весь город. Теперь они были буквально повсюду: проносились через перекрестки и с визгом выскакивали из-за углов, оглушительно сигналя конным повозкам и пешеходам.

– Пожалуй, я тоже прикупил бы себе автомобиль, – задумчиво произнес как-то Джинн.

– Терпеть весь этот шум и чад только ради того, чтобы стоять в пробках вместе со всеми остальными? – фыркнула Голем.

Наконец-то открыли долгожданную подземку, и они спустились на станцию под зданием городской администрации, где сели в тряский поезд и доехали на нем до 145-й улицы, где Джинн чуть ли не бегом взбежал по лестнице, торопясь выбраться наружу.

– Это было невыносимо, – выдохнул он. – Эта толща земли над нами, давящая всем своим весом.

– А мне понравилось, – призналась Голем.

В обиход вошли телефоны. Джинн, который не мог поверить, что подобная штука возможна без колдовства, был ими просто зачарован. Он уговорил Арбели провести телефонную линию в мастерскую, но тот терпеть не мог кричать в трубку и предпочитал держаться от этого достижения прогресса подальше. Квартирная хозяйка Голема тоже установила аппарат в вестибюле своего пансиона, но Голем никогда им не пользовалась. Был только один человек, которому она могла бы позвонить, но никто бы не поручился, что телефонистка их не подслушает.

По ночам эта парочка продолжала совершать многомильные прогулки. Они отважились пересечь Уильямсбургский мост и добраться до Бруклинских военно-морских верфей, откуда любовались недостроенными кораблями в сухих доках. Любовались они и модными театрами на площади Лонг-Акр, но внутрь никогда не заходили даже ради того, чтобы увидеть последние громкие новинки: Голем опасалась, как бы в такой толпе людей ее не подмял под себя вал их эмоций, вызванных игрой актеров.

– А вдруг я потеряю контроль над собой и выскочу на сцену? – спрашивала она.

– Я тебе не дам, – отвечал он.

Но она лишь качала головой, и они проходили мимо.

На Кони-Айленде они непременно заходили в Луна-парк, где катались на аттракционах. Однажды Голем кормила с руки арахисом дрессированного слона, в то время как Джинн держался поодаль, опасаясь напугать животное. Слон съел арахис, потом озадаченно обнюхал женщину, которая протягивала ему лакомство на ладони. Вскоре он уже ощупывал ее с ног до головы своим хоботом, пытаясь определить, что она такое.

– Вы ему явно нравитесь, мисс, – заметил дрессировщик.

Голем ласково похлопала животное по серому хоботу и с грустной улыбкой повернулась к Джинну.

– Что такое? – встревожился тот.

– Я думаю, он хочет домой, – сказала она.

Они досконально изучили ночную жизнь всех окрестных районов. Гринвич-Виллидж – смесь ожесточенных споров и смеха, иммигрантов и дилетантов, которые пили шампанское и весело рассуждали об анархии. Риверсайд-авеню, тихая и обращенная внутрь себя с ее дорогими квартирами, заселенными беспробудно спящими умами. Самые криминальные районы: Хеллс-Китчен, Тендерлойн, Сан-Хуан-Хилл – они старались обходить стороной, чтобы не попасть в переплет или в облаву. В те несколько раз, когда они все-таки решились сунуться в район трущоб, их останавливали полицейские, сурово выговаривавшие Джинну за то, что тот привел даму в такое неблагополучное место. Джинн находил во всем этом некий мрачный юмор – в отличие от Голема, которая не видела ровным счетом ничего смешного.

– Они правы, Ахмад, – говорила она. – Не надо бы нам сюда ходить.

Его своенравная натура восставала против этого. На неприятности можно было нарваться где угодно, так какая тогда разница? Но коль скоро Голем была против этих прогулок, он стал ходить в трущобы один – и, разумеется, все обращали внимание на высокого, хорошо одетого мужчину и пытались его облапошить, ограбить или продать ему себя. Однажды ночью какая-то оборванная молодая женщина с младенцем, примотанным к ее груди грязным тряпьем, потянула его за рукав в надежде выклянчить немного денег. Однако, прежде чем он успел как-то отреагировать, от стены отделился плечистый мужчина и отвесил ей крепкую оплеуху. Женщина даже не заплакала, лишь молча отскочила в сторону, держась за щеку.

Перед глазами Джинна мгновенно промелькнуло все то, что он мог бы сделать с этим мужчиной, который бессилен был бы ему сопротивляться. Но потом ему вспомнилась другая ночь и другой переулок: хруст костей, ломающихся под ударом кулака Голема, и ужас на лице Анны Блумберг. Ничего хорошего из этого не вышло и уж точно не принесло никакого удовлетворения, одно только расстройство и неприятности. Поэтому он сдержался и лишь пригвоздил своего противника тяжелым взглядом. Тот снова слился со стеной, с напускной бравадой пробормотав что-то себе под нос.

После этого Джинн больше туда не возвращался.

Месяцы превращались в годы. Каждая зима становилась испытанием, каждая весна приносила облегчение. Лето было персональным праздником. Долгими теплыми ночами они гуляли по широкой набережной вдоль реки Гарлем, затем, перейдя через реку, углублялись в тихие по ночному времени холмы за мостом Хайбридж. Но самым любимым местом для прогулок по-прежнему оставался для них Центральный парк, куда они снова и снова возвращались для того, чтобы побродить по знакомым дорожкам. Когда же в очередной раз неизбежно возвещала о своем приближении осень, Голем обреченно прощалась с летом и снова собиралась с мужеством, готовясь к приходу зимы.

Джинну с наступлением холодов тоже приходилось нелегко. Нескончаемые дождливые ночи он пережидал в своей квартирке или в мастерской, не находя себе места и становясь все более и более угрюмым, так что под конец промозглых осенних месяцев Голему приходилось веселить и взбадривать его. Зимой ограничений у него было меньше, но теперь, когда Голем рассчитывала на его помощь и поддержку, ему приходилось выходить на улицу даже в те ночи, когда он предпочел бы остаться дома, чтобы Голем могла размяться и развеяться.

Она тем временем становилась все более и более раздражительной. В самые худшие ночи она забывалась на полуслове и смотрела перед собой отсутствующим взглядом. Когда он пытался заманить ее в постель, которую сделал собственноручно, на совесть, из кованого железа, c шариками на столбиках, она или отмахивалась от него, раздраженно хмурясь, или с пугающей горячностью соглашалась. Ее тело было лишено собственного тепла, и порой, сжимая ее в объятиях в зимнее время, Джинн с трудом удерживался от того, чтобы не отпрянуть от ее леденящего прикосновения, и наутро неизменно радовался возможности отогреться у горна.

– Как Хава? – спрашивал Арбели в те дни, когда Джинн казался особенно рассеянным, скручивая очередную сигарету и яростно затягиваясь.

– Да как обычно. Переживает из-за всего, что не в ее власти, – отвечал его партнер или же говорил просто: – Ночи считаю до весны.

В летнее же время Джинн нередко являлся в мастерскую в прекрасном расположении духа, улыбаясь или насвистывая себе под нос. Арбели лишь раздраженно вздыхал, не скрывая зависти.

– Нашел бы ты, что ли, себе тоже кого-нибудь, – говорил ему в такие дни Джинн.

И его партнер хмуро бурчал:

– У меня и без того дел по горло, и потом, мне в отличие от тебя нужно когда-то спать.

Голему же в отличие от Джинна не посчастливилось работать среди тех, кому был известен ее секрет. Труднее всего ей приходилось по утрам зимой, до того, как печной жар успевал обогреть ее; она могла проявить неуклюжесть или не расслышать просьбу кого-нибудь из покупателей, а то и впадала в оцепенение, не домесив тесто. Зато летом ей приходилось скрывать свою радость: это было проще, но неизменно сопровождалось ощущением стыда.

– Тея зовет меня на ужин, – кислым тоном сообщила она Джинну однажды зимней ночью, когда они прогуливались по аллее под заснеженными вязами. – Она втайне планирует пригласить какого-то своего соседа, «бедного одинокого Юджина», как она о нем думает. О ее мотивах можешь догадаться сам.

– Ясно, – протянул он мрачным голосом. – Соперник. Прикажешь вызвать его на дуэль?

– Ахмад!

– Если он тебе понравится, сможешь встречаться с ним каждый второй четверг.

Она ответила ему итальянской фразой, которую они услышали в окрестностях Малберри-стрит; она переводилась как «свинья несчастная», образ столь красочный, что они тотчас же добавили его к числу позаимствованных у людей выражений, которые придавали перцу их разговорам. Любимой фразочкой Джинна была «Ну оторви мне теперь голову», услышанная летней ночью от пары, которая ругалась на пожарной лестнице, когда они проходили мимо. Сама фраза и тот жалобный гнев, с которым мужчина выпалил ее – «Господи, Бернис, ну оторви мне теперь голову, если хочешь!» – показались Джинну неописуемо смешными, и он так хохотал, что Голему пришлось схватить его за локоть и утащить прочь, пока разъяренный мужчина не бросился за ними вдогонку. Ее же любимыми идиомами были те, что служили для выражения досады, и ей представлялась масса возможностей использовать их в своей речи.

– Я понимаю, что тебя все это забавляет, – произнесла она, – но мне совсем не до смеха. – Тут ей в голову пришла одна мысль, и она повернулась к нему, охваченная внезапным беспокойством. – Ты же понимаешь, что я рассказала бы им про тебя, если бы могла, да? Просто о нас тут же пошли бы слухи и пересуды, все только об этом говорили бы, и конца-краю этому не было бы…

Он взял ее руку и стиснул пальцы.

– Я все понимаю, Хава. Не переживай. Меня вполне устраивает быть твоим тайным любовником.

Она улыбнулась, слегка успокоившись, но тревога никуда не делась. Действительно ли это его устраивает? Она никогда не была до конца в этом уверена. Неужели все любовники остаются для своих партнеров загадкой? Или это он кажется ей загадкой в сравнении со всеми остальными, ведь лишь его мысли она не может читать? По правде говоря, ей не то чтобы очень хотелось быть в курсе абсолютно всех его желаний и страхов: она давным-давно пришла к выводу, что в отношениях необходимо сохранять определенную степень закрытости. И все же порой, когда они гуляли по крышам или исхоженным вдоль и поперек аллеям Центрального парка, по его лицу нет-нет да и пробегало выражение мрачной отрешенности, а молчание между ними затягивалось слишком уж надолго; и в такие мгновения она готова была отдать все ради того, чтобы узнать, о чем он думает.

Рядом с ним она иногда чувствовала себя такой юной и неопытной, такой неуверенной в себе. Он успел прожить на свете много веков, но о его прошлой жизни она не знала ровным счетом ничего, лишь скудный набор разрозненных фактов. Уж, наверное, историй, которые он мог бы рассказать ей, хватило бы на добрых несколько сотен ночей – так почему же он никогда ничего не рассказывает? Или, может, боится, что эти истории причинят ей боль? Она знала, что у него были любовницы, что образ жизни, который он вел, люди назвали бы аморальным – в этом отношении он, по крайней мере, был с ней предельно откровенен. Возможно, он считал ее слишком неискушенной для того, чтобы посвящать в подробности? И самое ужасное, так ли уж сильно он был не прав?

Джинн покосился на нее.

– Ты что-то примолкла, – произнес он. – Что-то случилось?

Выложить ему все начистоту? Нет, он, по своему обыкновению, или отшутится, или затеет спор, чтобы заговорить ей зубы, а ей сейчас не хотелось ни того ни другого.

– Я просто думала о бедном одиноком Юджине, – отозвалась она в конце концов. – Я бы сказала Тее, что поклялась до конца жизни хранить верность покойному мужу, но это ведь ее только раззадорит.

– А тебе никогда не приходило в голову, – спросил он, – что у бедного одинокого Юджина у самого может быть тайная любовница?

Хава против воли улыбнулась.

– Нет, не приходило! Это было бы просто прекрасно. Но, честное слово, нам с тобой нужно подыскать нашим отношениям определение получше, чем «тайные любовники».

– Ты считаешь, оно нам не подходит?

– А ты?

Она ожидала, что он отделается уклончивым ответом или отпустит насмешливый комментарий, однако Джинн остановился и посмотрел на нее с таким видом, как будто всерьез задумался над этим вопросом. Она молчала, стараясь не стушеваться и не съежиться под его взглядом, но жалея, что не промолчала.

– Ты права, – произнес он наконец. – Оно нам действительно не подходит.

А потом вдруг обхватил ее лицо ладонями и поцеловал – прямо на дорожке. Его поцелуй не был долгим – губы у нее, должно быть, были неприятно холодными, – но, когда он оторвался от них, частица его теплоты на мгновение осталась с ней, прежде чем ее украл порыв зимнего ветра.

Обрадованная, но в то же время и слегка озадаченная, она сказала:

– Ты сегодня какой-то странный. Что-то произошло в мастерской?

Он изобразил напряженную работу мысли.

– Да. Сегодня наконец-то пришла новая партия болванок.

Хава закатила глаза, не в силах тем не менее удержаться от улыбки.

Они вместе пошли дальше по тропинке к дамскому домику на берегу замерзшего пруда, который в зимнее время превращался в каток. На ночь дверь всегда запирали, но Хава все равно подергала за ручку двери. Сегодня тело ее было еще более негибким и неподатливым, чем обыкновенно, и ноги мучительно ныли. Ей отчаянно хотелось получить передышку от холода, хотя бы на несколько минут.

– Смотри! – сказал Джинн.

В снегу перед дверью лежала пара коньков. Он поднял их за кожаные ремешки и внимательно осмотрел, потом приложил один к ботинку и оценивающе покосился на замерзший пруд.

– Не вздумай, – сказала она.

– Почему?

Он подошел к ближайшей скамейке, уселся на нее и принялся привязывать коньки к ногам.

– Ты сам прекрасно знаешь почему, – раздраженно отозвалась она. – А вдруг ты провалишься под лед?

– Хава, этот пруд замерз еще несколько месяцев назад. И глубины там всего ничего. И потом, если что, ты ведь меня спасешь?

– Ты так в этом уверен? Если лед не выдержит тебя, он и меня тоже не выдержит, и тогда я пойду ко дну и замерзну там насмерть. К тому же ты даже не умеешь кататься. – Она запнулась. – Или умеешь?

– Нет, насколько мне известно. – Он поднялся со скамьи, с трудом удерживая равновесие. – Но, может быть, это как с языками. Возможно, я отлично умею кататься на коньках, просто пока что сам об этом не подозреваю. Надо хотя бы попробовать. – И он на нетвердых ногах неуверенно поковылял к пруду.

Хава двинулась за ним следом, приготовившись наблюдать. В подобных случаях у нее всегда возникало впечатление, что Джинн пользуется ее инстинктивной осторожностью, без нужды щекоча ей нервы, чтобы почувствовать себя отчаянным удальцом. Если бы она могла сказать ему: «Да, иди катайся, я думаю, что это отличная идея», наверное, ему немедленно расхотелось бы это делать. Впрочем, он слишком хорошо ее знал, а она совершенно не умела притворяться.

Хава осталась на берегу и, обхватив себя руками, принялась наблюдать за тем, как он осторожно ступил на лед и неуклюже двинулся вперед, раскинув руки и наклоняясь то в одну, то в другую сторону. Не будь она так взволнована, то не удержалась бы от смеха: обычно такой грациозный, сейчас он больше всего напоминал пьяного аиста. Все его тело, казалось, превратилось в одни суставы, ни один из которых толком не слушался.

– Кажется, это не совсем как с языками, – крикнула она с берега.

– Похоже на то. Как вообще на них передвигаются, чтобы не…

Ноги у него разъехались в разные стороны, и он с размаху шлепнулся на лед.

Хава поморщилась, хотя очень старалась удержаться.

Джинн между тем с независимым видом поднялся и попытался сообразить, как, стоя на этих тонких лезвиях, сохранять равновесие. Это должно быть несложно; он видел, как это делают ребятишки… Он нахмурился, перенеся вес с одной ноги на другую и пытаясь заглушить чувство вины, вдруг всколыхнувшееся откуда-то со дна его души.

«Что-то произошло в мастерской?»

Он в очередной раз задался вопросом, действительно ли его мысли так надежно скрыты от нее, как он полагал. Да, в мастерской действительно кое-что произошло. Он не стал говорить ей об этом, поскольку это была сущая мелочь, незначительный пустяк; только в его глазах это вдруг почему-то приобрело такое преувеличенное значение. Он стоял за верстаком, разглядывал одну из только что доставленных болванок – у него наклевывались кое-какие идеи по поводу серии декоративных товаров из кованого железа – андиронов, сетчатых экранов для камина и тому подобных вещей, – когда Арбели, листавший у себя за столом какой-то каталог, спросил:

– Ты не помнишь, сколько у нас еще осталось припоя?

– Так навскидку не скажу, – отозвался Джинн – и замер, преисполнившись острого отвращения к себе самому.

«Ну, оторви мне теперь голову. Она расклеилась. Вот-те раз. Это ты кому-нибудь другому пойди расскажи». Обмениваться подобными фразочками с Големом – это одно; они проделывали это сознательно, для них это было чем-то вроде игры, совместного развлечения. А сейчас его ответ Арбели был настолько рассеянным, настолько непринужденным, как будто он всю свою жизнь вел разговоры в подобном духе. И кажется, впервые за все время его вдруг оглушило мыслью о том, что он никогда больше не будет ни с кем говорить на своем родном языке.

Ощущение громадности этой потери вызвало у него замешательство. Он ведь теперь даже думал на родном языке редко-редко. Он принял решение до конца дня только на нем и думать, чтобы убедиться, что до сих пор способен воспроизвести в уме слова, которые звучали как ветер и огонь, как звуки первозданного мира, и лишь тогда осознал, какая огромная часть его жизни не поддается переводу. Газета, гроссбух, автомобиль. Деньги, сигарета, клиент, банк, каталог. Тщетно он пытался подобрать если не эквиваленты, то хотя бы метафоры: все они оказывались либо чересчур расплывчатыми, либо чересчур поэтизированными. Но хуже всего было то, что все выражения, в которых фигурировало железо, были бранными. Профессия, которую он избрал для себя, превращалась в нескончаемый поток сквернословия.

И по мере того, как он перебирал в памяти слова своего неизреченного языка, откуда-то из глубин его сознания всплывали забытые присловья, поговорки старших, детские дразнилки. Злющий, как мать гуля. Не кради мой ветер. Приветливый, как грозовая туча. И все они сопровождались мыслью: надо рассказать это Хаве. Но перевести их на язык людей было делом непростым. Каждое слово было многослойным и зависело от времени года и времени дня, от массы самых разнообразных обстоятельств. Он представил, как будет, запинаясь, пытаться объяснить ей смысл, то и дело спохватываясь, что упустил какую-то критически важную мелочь, силясь донести до нее историю, умещающуюся в каждой из этих фраз. Нет, эта задача ему не по зубам; если из этого что-то и выйдет, то лишь одно расстройство для них обоих. А даже если бы ему и удалось найти нужные слова, что она в них увидит? Словарь прихотей и капризов, алчности и сумасбродства; лексикон, созданный для того, чтобы шастать где вздумается и брать что захочется. Язык, отражающий образ жизни джиннов, который воплощал собой все то, к чему она питала отвращение.

Теперь он вел совершенно иную жизнь. Он соблюдал правила и условности – в той мере, в какой полагал себя на это способным. Он следил за своим языком и обуздывал свои желания, а также старался по возможности не забывать, что все его действия имеют последствия. Он был Ахмадом аль-Хадидом, появившимся на свет в мастерской жестянщика в сердце Манхэттена, – не джинном и не человеком, но чем-то средним между одним и другим. Вот с кем она ходила на прогулки. Вот кому она себя обещала.

Ахмад мрачно принялся одну за другой передвигать ноги вперед. Один конек зацепился носком за щербинку во льду; он пошатнулся, резко откинулся корпусом назад, чтобы удержать равновесие, – и полетел навзничь, больно ушибив плечо. Он поднялся, делая вид, что не слышал, как на берегу сдавленно простонала Голем. Он все делал неправильно: пытался продвигаться вперед, как на салазках, в то время как конькам необходимо было сопротивление. Если он выдвинет одну ногу слегка наискось, как бы вдавливая ее в лед…

Он покатился вперед и, проехав расстояние, приблизительно равное длине руки, остановился.

С берега донесся удивленный возглас, негромкий, но воодушевляющий. Ахмад вытолкнул вперед и наискось другую ногу, затем снова первую и покатился прочь от берега, слегка забирая вправо. Потом наклонил корпус влево, нащупал равновесие и затормозил, резко выпрямившись. Он огляделся по сторонам, очень довольный собой, и поехал дальше, выталкивая вперед то одну ногу, то другую, постепенно приноравливаясь к ритму и наращивая скорость, пока не очутился на середине пруда, где свистел ветер.

– Осторожно! – крикнула с берега Голем. – В центре лед тоньше всего!

Раздраженный, он закричал в ответ:

– Да не переживай ты так, Хава, у меня хватит ума спрятаться от дождя! – и медленно остановился, уже во второй раз за день споткнувшись о собственные слова.

На берегу воцарилось молчание.

Ахмад снова размашисто заскользил по льду прочь, кляня себя за опрометчивость. Зачем он копался в закоулках своей памяти, точно в старом шкафу, разворошив воспоминания, вместо того чтобы оставить их в покое? Он принялся кружить на льду, выписывая замысловатые фигуры и чувствуя себя загнанным в угол. Возвращаться на берег было страшно. «Что ты сказал? – спросит она. – Про то, что у тебя хватит ума спрятаться от дождя? Что это значит?» Метафора была очевидной: она означала, что Хава обращается с ним как с маленьким; но ей нужно было услышать это из его собственных уст, чтобы она могла задать еще один вопрос, а за ним еще и еще. Он оглянуться не успеет, как она вынудит его раскрыться перед ней, и виноват в этом будет только он сам. Потому что он только что собственноручно дал ей в руки рычаг…

Слабый голос с берега позвал его по имени.

Ахмад оглянулся. На фоне павильона темнел крохотный силуэт Голема. Между ними раскинулся скованный льдом пруд. Занятый своими мыслями, он доехал почти до другого берега.

– Ахмад! – позвала она снова. Голос ее казался совсем слабым и каким-то чужим. – Я сейчас превращусь в ледышку.

Он поехал обратно так быстро, как только мог. Хава неподвижно стояла на берегу, медленно разжимая и сжимая кулаки, чтобы размять пальцы. На лице у нее искрились кристаллики льда.

Он сорвал с ног коньки и швырнул их в сугроб.

– В домике есть печка, я сломаю замок…

– Нет, – отрезала она сквозь стиснутые зубы. – Давай пойдем обратно, пожалуйста.

Медленно, точно ожившая статуя, она развернулась и двинулась по направлению к дорожке. Он нагнал ее, положил ее негнущуюся руку себе на локоть и накрыл своей ладонью, как будто они были милующейся парочкой. Она бросила на него раздраженный взгляд, но руку не убрала, и к тому моменту, когда они добрались до Вашингтон-сквер, следов изморози на ее лице видно уже не было. Впрочем, от угрызений совести это Джинна не избавило. Перед глазами у него стояла София Уинстон, какой он видел ее в последний раз: бледная и подавленная, дрожащая, несмотря на ворох шалей, в которые куталась. Она ничего ему не объяснила и ни в чем не упрекнула. Во всяком случае, вслух.

– Отвести тебя домой? – спросил он Голема на Гранд-стрит, думая, что на сегодня она должна быть уже сыта по горло его обществом.

– Нет, – ответила она неожиданно для него. – Пожалуйста, пойдем к тебе.

Так что они двинулись дальше на юг, вместо того чтобы свернуть на восток. За все это время они не обменялись ни одним словом, хотя она жалась к нему. Ее рука, лежавшая на его локте, стала немного мягче, податливей. Так, по тротуарам, они дошли до Вашингтон-стрит – сейчас он не рискнул бы тащить ее по крышам, – и вскоре очутились перед его домом. Было три часа утра; в заиндевелых окнах не было ни огонька, в подъезде ни одной живой души.

Он открыл дверь квартиры, завел ее внутрь и принялся отогревать.

– Ахмад?

Она лежала на боку лицом к нему, подложив руку под подушку. Прямоугольный медальон, который она носила на шее, покоился на простыне, рядом с длинной цепочкой. Хава никогда не снимала его, хотя ему очень хотелось бы этого. Однажды Ахмад раскрыл этот медальон, вытащил хранившийся в нем листок бумаги и был на волосок от того, чтобы произнести вслух слова, призванные уничтожить ее. Ему было неприятно прикасаться к медному прямоугольнику, даже случайно, но он давно уже решил не обращать на это внимания. Если она постоянно живет с неумолкающим криком плененного волшебника в голове, то и он перетерпит уж как-нибудь медальон у нее на шее.

– Можно задать тебе один вопрос? – спросила она.

– Конечно.

Он внутренне напрягся в ожидании.

– Когда ты поцеловал меня тогда в парке, о чем ты думал в тот момент?

Ахмад ошеломленно захлопал глазами. Поцелуй? Он принялся перебирать в памяти события вечера. Они говорили о бедном одиноком Юджине и о том, что у него, возможно, тоже есть тайная любовница… Она возразила против такого определения, сказав, что оно им не подходит…

И тут он неожиданно представил ее с другим мужчиной.

Это не был кто-то конкретный, просто смутный образ с лицом, тонущим во мраке. Зато ее лицо представилось ему совершенно отчетливо, с этим ее особенным выражением затаенного наслаждения, ставшим ему таким знакомым за время их свиданий украдкой в темных комнатах или укромных беседках. Это было живое воплощение выражения «тайная любовница», и неожиданно для него самого оно пронзило его ревнивым гневом.

Это было смешно. Он всегда воспринимал их обещание, данное друг другу, как нечто, ограничивавшее его свободу, но никак не ее, и тем не менее в эту минуту он был рад, что она тоже дала обещание, что в этом смысле она принадлежит ему одному и никому больше. Это шло вразрез как с его природой, так и с его принципами, и тем не менее он был этому рад. Поэтому, не понимая, что еще сделать, он выбросил из головы эту мысль и поцеловал Хаву.

Она между тем терпеливо ждала ответа.

– Я думал, – сказал он, – о том, как мне повезло встретить тебя.

Она обдумала его ответ, потом крепче прижалась к нему. Он сплел свои пальцы с ее пальцами. «Это теперь моя жизнь, – подумал он, сжимая ее в объятиях. – Это мое счастье. Оно меня абсолютно устраивает. Я смогу им довольствоваться».

Так уж вышло, что так страшившей Хаву встрече с бедным одиноким Юджином не суждено было состояться, поскольку место матримониальных планов в мыслях Теи Радзин надежно заняли более грандиозные события.

– Что-что ты хочешь сделать? – переспросила Тея мужа.

– Расширить пекарню, – медленно и раздельно повторил Мо Радзин тоном человека, невыносимо страдающего от необходимости что-то объяснять тугодуму.

На столе стоял шаббатний ужин, и в плошках перед ними стыл фирменный Теин куриный суп. Дети, Сельма и Аби, уже наученные за годы родительских препирательств, переглянулись, слушая, как Мо объясняет, что владелец обувной лавки, расположенной по соседству с пекарней Радзинов, решил перебраться в другой район.

– Вот я и подумал. Можно же перехватить у него помещение и снести стену. Это в два с лишним раза увеличит наши площади.

Тея ушам своим не поверила.

– Куда нам столько места? Чем тебя не устраивает наша пекарня?

– Чем не устраивает? Да мы уже давным-давно там не помещаемся! По утрам очередь торчит на улицу, и люди уходят к Шиммелям, чтобы не ждать на холоде…

Тея помрачнела.

– А-а, понятно. Тебе Фрэнк Шиммель покоя не дает? Хочешь раз и навсегда утереть ему нос, да?

– Фрэнк тут совершенно ни при чем! Ты сама третьего дня жаловалась на то, что витрина у нас совсем крохотная, ничего в нее не влезает…

– Придержи язык! Нам что, чего-то не хватает? Крыша над головой есть, еда на столе есть, ребятишек двое здоровеньких, да пребудет с ними Божье благословение…

Упомянутые ребятишки торопливо проглотили остатки супа, рассовали по карманам куски халы и скрылись.

– …и ты готов рискнуть всем, чего мы добились, ради того чтобы стать самой большой лягушкой в луже?

Но Мо не собирался сдаваться. Он открыл пекарню, будучи насмерть перепуганным юнцом с десятью долларами в кармане, и за эти годы она превратилась в идеально отлаженный механизм, работавший как часы. И теперь Мо казалось, что успех подействовал на него отупляюще. Ему хотелось чего-то нового, чего-то такого, что позволило бы ему продемонстрировать – его лучшие годы еще не прошли.

– Нам понадобятся еще три работницы, – сказал он Тее.

– Я даже пальцем не пошевельну, чтобы обучить их, – отрезала она ядовитым тоном. – Я слишком стара и слишком устала для твоих дурацких затей.

– Ну и пожалуйста, – сказал Мо. – Я поручу это Хаве.

План этот пришел в голову Мо так внезапно, что в кои-то веки стал для его лучшей работницы полной неожиданностью.

– Ты будешь отвечать за наем и обучение, – сообщил он ей. – Вдобавок к своим обычным обязанностям. У меня будет хлопот полон рот с владельцем дома и с банком. Как думаешь, справишься?

Голем перевела взгляд с него на Тею, которая с чопорным видом восседала за кассой, делая вид, что ничего не слышит. «Бог девочке в помощь, теперь мы в ее руках», – подумала она.

– Да, мистер Радзин, – заверила его Хава. – Я справлюсь.

Впрочем, по правде говоря, она вовсе не испытывала в этом такой уж уверенности. Как вообще люди выбирают новую работницу, не говоря о троих сразу? Она собралась с мужеством, вывесила в витрине объявление – и к ним валом повалили молодые женщины. Все рвались работать, но у каждой были свои причины. Некоторые воображали, что это примерно как печь что-то дома вместе с матерью; другие, как некогда Анна Блумберг, мечтали стоять за прилавком на виду у всего района, теша себя надеждой, что это обеспечит им внимание определенного рода. Многие искали возможности сбежать от обрыдлой семейной жизни или от босса, позволявшего себе распускать руки. Поначалу Голем опасалась, что ее разжалобят истории самых бедных и отчаявшихся и она примет их на работу, невзирая на способности, но вскоре обнаружила, что оказалась перед дилеммой совершенно иного рода.

Интересно, эта миссис Леви всегда такая серьезная? Наверное, работать с ней ужасно скучно…

Наверное, это и есть та самая вдова, выглядит она определенно…

Какая странная женщина. Она как будто нависает надо мной…

Будет ли с ее стороны несправедливым, если она откажет тем, чье мнение о ней оказалось самым неблагоприятным? Она старалась судить других по их делам, а не по мыслям, как учил ее равви Мейер. С другой стороны, едва ли кто-то мог бы упрекнуть ее в том, что она не горит желанием целый день выслушивать чужие нелестные мысли в свой адрес. К огромному ее облегчению, подходящих кандидатур оказалось столько, что она могла позволить себе роскошь выбирать. Она остановилась на трех молодых женщинах, которые производили впечатление способных и энергичных и чьи мысли не задевали ее за живое.

– Поздравляю, – сообщила она им. – С завтрашнего дня вы начинаете.

Мо, занятый переговорами, целыми днями не показывался в пекарне. Три новые подопечные Голема прибыли, и она с гордостью представила их работодателю – однако наградой за все ее усилия было досадливое выражение, промелькнувшее на его лице. Оно почти сразу же исчезло, и все же она успела уловить жалобную мысль: ну неужели нельзя было найти хоть одну симпатичную мордашку?

Первой реакцией Голема было изумление – и обида. А потом до нее дошло. Как же она сразу не поняла? Возможно, Мо и не нанимал работниц, руководствуясь исключительно их внешностью, но и он тоже позволял себе роскошь иметь выбор.

– Ты хочешь сказать, что никогда этого не замечала? – недоверчивым тоном спросила ее Анна Блумберг. – Не замечала, что Мо Радзин кого попало к себе в пекарню на работу не берет?

Они вместе прогуливались по дорожке, огибавшей детскую площадку в Сьюард-парке: после того памятного лета, когда Хава прислала ей лед, они стали встречаться там раз в несколько месяцев. Место встречи выбирала Анна; она по-прежнему побаивалась Голема, и в общественном месте встречи давались ей легче. Кроме того, это было возможностью показаться на людях в обществе добропорядочной женщины. Мамаши с колясками смотрели, как они идут рядом, вполголоса обсуждая что-то серьезным тоном, и гадали, о чем вообще могут говорить друг с другом две столь разные женщины. Некоторые высказывали предположения, что овдовевшая миссис Леви в отсутствие собственной семьи взвалила на себя общественную обязанность вернуть незадачливую мисс Блумберг на путь добродетели. Жизнь Анны и впрямь начинала, пусть и потихоньку, налаживаться. Она устроилась на работу в новую прачечную, где ей платили достаточно, чтобы она могла позволить себе снять небольшую квартирку на четвертом этаже, в которой имелись не только открывающиеся окна, но и выход на пожарную лестницу. Кое-кто из ее старых знакомых теперь даже здоровался с ней при встрече на улице.

– Ну, пожалуй, я замечала, что покупатели на нас глазеют, но воспринимала это как нечто неизбежное, – отозвалась Голем. – К тому же я была единственным исключением, так ведь? Мо меня не выбирал, он взял меня на работу из уважения к покойному равви Мейеру. Будь у него выбор, он дал бы мне от ворот поворот.

– И наказал бы самого себя, потому что его процветание – целиком и полностью твоя заслуга, – фыркнула Анна. – Да ты сама посуди, – сказала она, видя, что на лице Голема отразилось сомнение. – Где бы он был без тебя? Сколько противней отправляется в печи в среднем за день?

– Тридцать пять, – без заминки отозвалась Голем.

– До твоего появления их было в лучшем случае две дюжины. Та же витрина, те же очереди, только теперь они продают в полтора раза больше выпечки. Разница в тебе. – Она покосилась на спутницу. – Он тебе хотя бы прибавку к жалованью дал за всю ту дополнительную работу, которую ты тащишь на своем горбу?

– Пятьдесят центов в день.

Анна выразила свое мнение о щедрости Мо, снова фыркнув, но тут дорожка повернула, и вниманием молодой женщины всецело завладела маленькая фигурка на детской площадке для мальчиков: темноволосый малыш с ангельским личиком забрался на верхнюю перекладину качели и устроился там, болтая ногами в дюжине футов над не успевшей еще до конца оттаять землей.

– Нет, этот ребенок смерти моей хочет, – пробормотала Анна, и в сознании ее промелькнул пугающий образ: Тоби, проснувшийся рано утром, вырывается из рук матери, охваченный паническим страхом.

– Ох, Анна, – вздохнула Голем. – Опять кошмары?

Анна кивнула.

– Он не хочет говорить со мной о них. Или не может. Это несправедливо, Хава. Он же совсем еще малыш! За что ему все это?

– Возможно, со временем он их перерастет, – произнесла Голем. – Или расскажет о них тебе, когда станет постарше.

– Ты просто говоришь мне то, что я хочу услышать.

– Но это еще не значит, что это неправда.

– Может, значит, а может, и нет, – буркнула Анна, и Голем почувствовала, что та приготовилась переменить тему. – Ты-то сама как? Как переносишь зиму?

– Теперь, когда потеплело, уже лучше.

Она бросила взгляд на деревья, ветви которых были уже окутаны зеленоватой дымкой первых почек.

– А Ахмад?

Голем с трудом удержалась, чтобы не улыбнуться тому нарочито нейтральному тону, которым молодая женщина произнесла его имя; непродолжительное знакомство Анны с Джинном приятным назвать было никак нельзя.

– С переменным успехом. Я думаю, он зиму переносит почти так же тяжело, как я, только не желает признавать этого.

Ей вдруг захотелось рассказать Анне о том, что случилось тогда на катке. После этого фраза «У меня хватит ума спрятаться от дождя» время от времени случайным образом всплывала у нее в памяти как секрет, который не предназначался для ее ушей.

– Но он держит свое слово? – уточнила Анна. – Не нарушает?

Голем бросила на нее вопросительный взгляд.

– Во всяком случае, мне об этом ничего не известно. А почему ты спрашиваешь?

– У тебя такое выражение лица, как будто ты пытаешься в чем-то себя убедить.

– А, это потому, что в последнее время мне кажется, что он несчастен. Не из-за меня, ну или, по крайней мере, я так думаю. Я просто боюсь, что он скучает по своей прошлой жизни и сравнивает то, что у него есть, с тем, что он потерял. Мне хочется, чтобы он был доволен, но я не знаю, что ему нужно.

– Ну разумеется, он сравнивает свою нынешнюю жизнь с прошлой – ему ведь много сотен лет, разве не так?

Она произнесла это небрежным тоном, каким могла бы рассуждать о возрасте кого угодно другого, но от Голема не укрылась промелькнувшая у нее в сознании болезненная мысль: Подумать только, какая долгая жизнь!

– Лет двести, я думаю.

– Ну так вот. Для него пять лет – все равно что одно мгновение. Так что погоди немного, прежде чем бросаться все исправлять.

Голем вздохнула.

– Ты права. Но как же сложно не терять терпения! Да, кстати – мне удалось благополучно ускользнуть от попытки Теи свести меня с очередным женихом. Расширение пекарни заставило ее забыть об этом.

Губы Анны скривились.

– Что ж, во всем можно найти положительную сторону.

– Жаль, нельзя отправлять всех ее холостяков прямиком к тебе, – нерешительно произнесла Голем.

– Если бы они позарились на меня, я не захотела бы иметь с ними ничего общего.

– Анна!

– Я всего лишь шучу, Хава.

– Это неправда.

Анна вздохнула, сознаваясь в собственной лжи.

– Ладно, это все равно не имеет никакого значения. Я не могу пойти на такой риск.

Она снова устремила взгляд на Тоби, который уже висел на перекладине качелей вниз головой, улыбаясь до ушей несмотря на то, что лицо его начинало медленно багроветь. Ее мальчик, ее маленький непоседа. Ей так многое хотелось ему дать: добротную одежду не с чужого плеча, вдоволь еды, серебристый швинновский велосипед[2], который так ему приглянулся. «На таких ездят ребята из „Вестерн Юнион“, мам». И да, чтобы у него был отец, ей тоже хотелось, но больше всего ей хотелось, чтобы прекратились наконец мучившие его по ночам кошмары. Она никогда не простила бы себя, если бы еще больше усложнила ему жизнь, если бы совершила еще одну ошибку, как тогда с Ирвингом, – от одиночества или от потребности быть желанной. Нет уж, она такого не допустит, даже если это будет означать, что ей придется спать одной до конца своих дней.

Голем покосилась на подругу, пораженная ее мыслями. А ведь когда-то Анна была убеждена, что жизнь без любви не стоит того, чтобы жить. Теперь той восемнадцатилетней свистушки больше не было, необходимость выживать на нью-йоркском дне в два счета лишила ее романтических иллюзий – и тем не менее в каком-то трудноуловимом смысле это была все та же Анна. «Жаль, что не все знают тебя так, как знаю я», – хотелось сказать ей, или, может: «Я рада, что мы с тобой снова подруги», – но что-то не давало ей этого сделать. Та ночь в танцевальном зале по-прежнему стояла между ними – вместе с настороженностью Анны и ее собственной больной совестью. Возможно, они никогда не будут близки настолько, чтобы иметь право считаться настоящими подругами, но Голем приняла решение быть той, кто нужен Анне.

– Анна, – произнесла она вслух, – можно я куплю Тоби тот велосипед на день рождения? Можешь сказать ему, что нашла его на распродаже.

Анна в изумлении вскинула на нее глаза, потом сокрушенно покачала головой:

– Нет, в твоем присутствии просто нельзя лишний раз ни о чем подумать! Не надо пытаться меня облагодетельствовать, Хава. Льда было вполне достаточно.

– Прошу тебя, Анна. У меня свободнее с деньгами, чем у тебя, и если это его порадует…

– Ладно, ладно, раз уж ты так настаиваешь. Но только, чур, в последний раз. Я не хочу, чтобы он считал, что я могу по щелчку пальцев раздобыть все, что ему приспичит. Так что никаких больше сюрпризов, пожалуйста.

– Никаких сюрпризов, – согласилась Голем, чувствуя себя немного лучше.

– Пойду я уже, пожалуй, а то мне еще ужин готовить, – сказала Анна. – Через месяц?

– Через месяц.

На детской площадке Тоби, висевший на перекладине вверх тормашками, перекувырнулся и захихикал, чувствуя, как щекотно отливает от головы кровь. Потом принялся оглядываться по сторонам в поисках матери, пока не увидел ее на дорожке, в шляпке с выгоревшими матерчатыми розами, рядом с высокой леди, которую он знал как просто миссус Хаву.

Миссус Хава была в жизни маленького Тоби фигурой крайне загадочной. Мама рассказывала ему, что раньше они вместе работали в пекарне Радзинов, но это было само по себе странно, потому что его мама работала в прачечной, а не в пекарне, и все ее немногочисленные подруги тоже, как и она сама, были прачками – женщины c жесткими от крахмала волосами, не способные рассмеяться без того, чтобы тут же не закашляться. К тому же они виделись с миссус Хавой только в Сьюард-парке, где две женщины с серьезным видом ходили кругами вокруг площадки, склонив друг к другу головы, точно два раввина. Если Тоби пытался подслушать, о чем они говорят, мама неизменно отправляла его побегать и поиграть, и в ее обыкновенно веселом голосе звенела сталь. Точно таким же тоном она разговаривала с ним всякий раз, когда он приходил к ней с вопросами о своем отсутствующем отце. Как его звали? Как он выглядел? «Вырастешь – узнаешь, сынеле. А теперь беги поиграй на улице».

Тоби очень любил свою маму, но в то же время немножко ее побаивался. Его пугали вспышки ее дурного настроения, приступы гнева и грусти, моменты, когда она приходила из прачечной, падала на диван и смотрела перед собой пустыми глазами. Пугала его и боль в ее взгляде, когда ему в ночных кошмарах снилась злобная ухмылка того старика и кошмарное оцепенение и он, проснувшись, в ужасе выскакивал из постели, чтобы убедиться, что может двигаться. Она пыталась поймать его, умоляя: «Скажи мне, что с тобой, милый, я не смогу тебе помочь, если ты не скажешь мне, что с тобой!» Но ему почему-то казалось очень важным не рассказывать ей о своем кошмаре; он боялся, что, если он расскажет маме про старика, он явится и за ней тоже. Поэтому Тоби лишь молча выдирался из ее объятий и мчался на крышу, чтобы там носиться кругами до тех пор, пока ужас немного его не отпустит.

Его секрет и секрет его матери, его ночные кошмары и его отсутствующий отец. Ему казалось, что все это каким-то образом связано между собой, что все это грани одной тайны, слишком огромной, чтобы его разум мог постичь ее.

По-прежнему восседая верхом на перекладине качели, он наблюдал за тем, как женщины распрощались и его мать направилась в сторону площадки, а миссус Хава двинулась к выходу из парка. Он проводил ее взглядом – единственную одинокую женщину в море матерей с детьми. Кем бы ни была эта миссус Хава, Тоби было совершенно ясно, что и она тоже часть этой тайны: о чем еще они с его матерью могли разговаривать каждый месяц, если не о том, чего ему знать не полагалось?

Миссус Хава вдруг резко остановилась и обернулась, точно ее окликнули. Их взгляды встретились, и Тоби на мгновение бросило в дрожь.

– Тоби!

Он вздрогнул от неожиданности и опустил глаза. Рядом с качелями стояла его мама, раздраженно сложив руки на груди.

– Тоби, я уже второй раз тебя зову. Пожалуйста, не заставляй меня ждать. Время ужинать.

Он спустился на землю и взял ее за руку, и они вернулись в их темную квартирку. Он не вспоминал про миссус Хаву до самого дня рождения, когда ему в очередной раз приснился кошмар, и он, в панике вскочив со своего тюфячка, едва не налетел на велосипед, который ждал у двери, прислоненный к стене.

Потрясение его было так велико, что он позабыл о своей панике. Протянув руку, он нерешительно погладил его: блестящую металлическую раму, кожаное седло, обрезиненный руль. Велосипед был для него слишком велик, но это не имело никакого значения; Тоби был мальчиком для своего возраста крупным и быстро рос. Велосипед. «Швинн». Настоящий. Его собственный.

Мама, уже одетая, чтобы идти на работу, улыбнулась ему с дивана.

– После ужина, – пообещала она, – мы с тобой спустим его вниз и попробуем прокатиться по переулку.

Тоби не стал спрашивать, откуда взялся велосипед. Несмотря на свой юный возраст, он не поверил бы в историю про то, что мама нашла его на распродаже, или про доброго лавочника, который согласился сделать ей скидку по случаю дня рождения сынишки. Он просто присовокупил велосипед к тайне, решив, что когда-нибудь – когда он вырастет и будет знать достаточно – он поймет, какое отношение все эти вещи имеют друг к другу.

В тот вечер Анна, едва державшаяся на ногах от усталости, брела домой, размышляя о том, что бы такого взять в мясной лавке, чтобы побаловать Тоби в честь дня рождения… может, обрезки грудинки? Они ей не по карману, но он их так любит… А может, она сделала ошибку, позволив Голему купить ему велосипед? Решит еще, не дай бог, что мать его украла…

Погруженная в свои мысли, она не замечала ни возбужденных воплей, ни виляющую фигурку, от которой они исходили, пока мимо, едва не сбив ее, не пронесся маленький мальчик, балансировавший в седле слишком большого для него велосипеда. Она успела заметить лишь его широкую улыбку, когда он проезжал мимо нее.

– Тоби? – пискнула она слабым голосом, остолбенев от неожиданности.

Но он уже скрылся из виду, распугав пешеходов.

Она не стала бранить его ни за то, что едва не сшиб ее с ног, ни за синяки и ссадины, которыми он успел обзавестись за время этого самовольного урока.

– Я хотел сделать тебе сюрприз, – заявил он за ужином, за обе щеки уплетая грудинку, а потом рассказал, как несколько часов катал велосипед туда-сюда по переулку, как отыскал ящик и воспользовался им, как ступенькой, чтобы забраться в седло. Слушая его, Анна ощущала, как от любви к нему в груди у нее все сжимается в комок.

После ужина они в четыре руки перемыли посуду, а потом Тоби свернулся калачиком на своем тюфячке, напротив велосипеда. Он поставил его так, чтобы, проснувшись утром и открыв глаза, сразу же его увидеть. Анна подоткнула ему одеяло и убрала волосы со лба. Усталый, но счастливый, он уже почти спал. Комок в груди у нее никуда не делся; он был как предупреждение, предчувствие будущего горя, и, подчиняясь какому-то внезапному порыву, она сказала:

– Тоби, если ты когда-нибудь окажешься в беде – в страшной беде, когда это вопрос жизни и смерти, – а меня рядом не будет, найди миссус Хаву.

Тоби сонно улыбнулся:

– Хорошо, мам.

– Посмотри на меня, сынеле.

Мальчик потер глаза и приоткрыл их.

– Миссус Хава живет в пансионе на углу Элдридж- и Хестер-стрит. Повтори.

– Миссус Хава живет в пансионе на углу Элдридж- и Хестер-стрит.

В его голосе прозвучали испуганные нотки, и лишь тогда Анна осознала, как это все должно выглядеть: этот разговор, ее лицо, склоненное над ним в темноте. «Вот и хорошо, – подумалось ей, несмотря на то что сердце у нее болезненно сжалось. – Может быть, он запомнит».

– Я люблю тебя, – прошептала она и, поцеловав сына в лоб, оставила засыпать.

* * *

Промозглым декабрьским днем 1905 года Крейндел Альтшуль с отцом стояли у входа в синагогу на Форсит-стрит, глядя, как мимо них в молчании проходят десятки тысяч евреев, все до единого облаченные в черные траурные одеяния.

Зеваки набились на крыши и гроздьями свисали с пожарных лестниц; женщины рыдали, прижимая к лицу носовые платки, ребятишки цеплялись за материнские юбки. Крейндел, стоявшая на тротуаре, ничего толком не видела, кроме спин людей впереди. В какой-то момент ей показалось, что у нее заложило уши, и она запоздало сообразила, что даже шум строительных работ, которые велись в дальнем конце Форсит-стрит – там строили новый мост через Ист-Ривер, – затих. Изумленная, она оглянулась в сторону реки, туда, где над эллингами высился мачтовый кран, – действительно, бригады клепальщиков исчезли с его балок.

Она украдкой покосилась на отца – заметил или нет? Глаза его были скрыты из виду полями низко надвинутой шляпы, но по щекам тянулись мокрые дорожки, и край бороды мелко трясся. От этого зрелища девочке стало не по себе, и она отвела глаза, вновь устремив взгляд на марширующих с их знаменами, каждое из которых обозначало принадлежность к различным течениям: юнионисты, прогрессисты, сионисты, ортодоксы. Вместе их, пусть и ненадолго, собрала трагическая новость из Российской империи: более тысячи евреев были убиты в городе Одессе, стали жертвами последнего погрома.

Наконец мимо проплыли последние знамена, и толпа начала рассасываться. Мужчины из синагоги сгрудились вокруг ее отца, утирая глаза и вполголоса переговариваясь. «Какое горе, что же теперь делать». Крейндел стояла в дверях, не очень понимая, куда себя деть, пока отцовский взгляд случайно не упал на нее. Вид у него на мгновение стал озадаченный, как будто он совершенно забыл о том, что она тут.

– Иди домой, Крейндел, – произнес он непривычно мягким тоном и скрылся внутри.

Крейндел Альтшуль исполнилось уже восемь лет. Отец наотрез отказывался отдавать ее в школу, несмотря на то что по закону всем детям ее возраста полагалось туда ходить, так что за ней по-прежнему по очереди присматривали все матери из их дома – вот только они вечно забывали, когда чья очередь, поэтому Крейндел нередко оказывалась предоставлена самой себе. Она в одиночестве бродила по коридорам, прислушиваясь к тому, что делается за тонкими стенами, и заглядывая в приоткрытые двери. Время от времени ей удавалось выудить из мусорной корзины в коридоре номер «Тагеблатт» или «Форвертс», и по ним она мало-помалу выучилась читать. Иногда мимо нее проплывали дамы из реформистского общества помощи, высокие, розовощекие и чистенькие, с корзинами, полными молока и яиц, стучась во все двери. Кто-то впускал их, кто-то захлопывал двери у них перед носом.

Почувствовав голод, она пробиралась в какую-нибудь квартиру и устраивалась за столом вместе с хозяйскими ребятишками. Мать семейства, оторвавшись от плиты, обнаруживала, что Крейндел поедает хлеб со смальцем вместе с ее отпрысками, и задавалась вопросом, сколько времени она уже здесь сидит и что успела услышать. Попрекнуть ее куском хлеба язык ни у кого не поворачивался: все жалели бедную девочку, сироту, лишенную материнского тепла, чей отец, святой человек, дневал и ночевал у себя в синагоге, – и тем не менее в ее присутствии всем было не по себе. Сколько бы Крейндел ни ела, она оставалась худенькой, тихой и внимательно следившей за всем, что происходило вокруг. И всякий раз, когда она задавала очередной неудобный вопрос, порожденный этими молчаливыми наблюдениями: «А почему тот мальчик с первого этажа все время ходит в синяках?» или «А почему миссис Вайнтрауб проводит столько времени в квартире мистера Литвака на втором этаже, хотя они с мистером Вайнтраубом живут на четвертом?» – они в ответ досадливо цедили одно и то же: «Пойди спроси у отца».

Между тем сделать это было несколько более затруднительно, чем им представлялось. Лев Альтшуль в жизни свой дочери если и присутствовал, то по большей части безмолвно. По утрам ей удавалось увидеть разве что его ноги, когда он проходил мимо ее тюфячка, направляясь к себе в синагогу; по вечерам он за ужином задавал ей пару дежурных вопросов: «Ты сегодня хорошо себя вела? Буквы учила?» – и, вполуха выслушав ее ответы, отправлялся в крохотную гостиную читать Талмуд, пока Крейндел мыла посуду и подметала пол. По-настоящему отец с дочерью общались лишь в Шаббат, когда никакие дела не дозволялись и Лев усаживал Крейндел подле себя на диване, набитом конским волосом, и читал ей вслух. Книга была всегда одна и та же: «Цэна у-Рэна», «женская библия» – сборник текстов из Писания с комментариями на идише, составленный для тех, кто в силу малолетнего возраста, принадлежности к женскому полу или какой-либо иной ущербности не умел читать на иврите. Книга эта когда-то принадлежала Малке и была единственной из ее вещей, которую Лев сохранил для дочери. В детстве он часто видел, как мать сажала его сестер к себе на колени и читала им вслух «Цэну у-Рэну»: истории о патриархах и матриархах, о годах рабства и скитаний по пустыне, о законах и их божественных истоках. Отказавшись повторно жениться, Лев лишил дочь законной шаббатной наставницы и потому, чтобы восполнить эту потерю, взял эту обязанность на себя.

Ни Крейндел, ни Лев не чувствовали себя во время этих шаббатних чтений по-настоящему непринужденно. Для Крейндел находиться так близко к отцу – ощущать исходивший от его кожи запах мыла, видеть волоски на тыльной стороне его рук, когда он переворачивал страницу, – казалось недопустимой фамильярностью, попранием всех законов благопристойности. Для Льва же чтение «Цэны у-Рэны» становилось еженедельным испытанием его терпения. Язык казался ему чрезмерно прозаическим, а скучные наставления вгоняли в тоску, поскольку упор в них делался в основном на рассказах о женском долготерпении и покорности. Но Лев помнил, как его отец, известный своей склонностью ввязываться в споры по любому, даже самому однозначному пункту закона, всегда хранил почтительное молчание, когда мать читала вслух «Цэну у-Рэну». Лев тогда вынес из этого молчания урок, что женское знание отличается от мужского и одно служит фундаментом и подкреплением для другого, ибо без женщин, которые заботятся о земных потребностях, мужчины не смогли бы всецело посвящать себя божественному.

Так что Крейндел узнала историю о сотворении Евы из ребра Адама и прилагающуюся к ней мораль: следовательно, женщина по природе своей сильна, ибо сотворена из кости, в то время как мужчина, сотворенный из земли, слаб и легко рассыпается. Она узнала о скромности Сары и о любви между Рахилью и Иаковом, а также о неосмотрительности Дины, которая привела к тому, что она была обесчещена Шехемом. Она жадно впитывала мешанину из преданий и легенд, которые, как подозревал Лев, были включены в книгу исключительно ради того, чтобы удержать внимание юных: про шамир, магическое вещество, при помощи которого царь Соломон резал камни, чтобы сложить из них свой Храм; о гигантской птице Зиз, которая любила стоять так, чтобы ноги ее были в океане, а голова упиралась в небосвод, услаждая своим пением слух Всевышнего. Крейндел хотелось бы получать удовольствие от чтения «Цэны у-Рэны», поскольку это была единственная дозволенная ей книга, но девочка была слишком наблюдательна, чтобы не замечать тщательно сдерживаемое раздражение, с которым отец приступал к чтению, и облегчение, которое он испытывал, откладывая книгу в сторону. У нее не было никаких сомнений в том, что существует другой, куда более качественный источник знаний.

Сидя в одиночестве за столом в своем кабинете при синагоге, равви Альтшуль невидящими глазами смотрел на лежащую перед ним неоконченную проповедь. Он приступил к ее написанию утром, гневно клеймя в ней российского царя и его приспешников, а также всех тех, кто принял участие в погроме. Это были слова бессильного человека, не способного ни на что, кроме как кричать от отчаяния.

«Но ты вовсе не бессилен», – вкрадчиво прозвучал у него в мозгу тихий голос.

Он взял ручку, потом вновь отложил ее, закрыл глаза и увидел проплывающую мимо него колонну флагов, каждый из которых являл собой отражение какой-то идеологии, какой-то мысли. Дать оружие самым уязвимым. Переселиться на Святую Землю. Просвещать рабочих, готовить революцию. Все они были обречены на провал. Зло невозможно искоренить при помощи ущербных планов очарованных чьими-то идеями людей; для этого необходима сила и присутствие Всевышнего. И Лев не мог больше отрицать, что он, и лишь он один, владеет подлинным средством решения этой задачи.

В ту ночь, дождавшись, когда Крейндел крепко уснет, Лев тихо вымылся, потом долго молился и только после этого наконец вытащил из-под кровати старый фанерный чемодан.

5

В пустыне к западу от Проклятого города было теплое весеннее утро.

Компания молодых джиннов резвилась в воздухе, они развлекались тем, что перехватывали друг у друга ветер. Была среди них и молоденькая джинния, которая не боялась железа. Она держалась чуть позади своих товарищей. После того происшествия с серпом она старательно изображала робость и никогда никуда не выбиралась в одиночестве и не улетала вперед: ведь она могла бы, сама не отдавая себе в том отчета, подвести их слишком близко к железу.

Смотрите! – произнес один из них. Там люди.

На дороге, ведущей на восток, показались трое путников: мужчина и две женщины, все трое верхом на лошадях. Следом трусил нагруженный вьюками ослик. На двоих были головные уборы, призванные защитить их от палящего солнца. Третья, одна из женщин, к удивлению джиннов, ехала с непокрытой головой. Она была моложе двух других, очень бледнокожая, с воробьиного цвета волосами, заплетенными в косу и уложенными вокруг головы в венок, который был там и сям закреплен металлическими штуками, поблескивавшими на солнце. Ее спутники скакали впереди, словно охраняя ее, – и действительно, прямо на глазах у джиннов с севера показалась еще одна группа людей. То были облаченные в черное бедуины – отряд, выехавший на разведку, чтобы решить, грабить путников или не стоит.

Давайте поглядим, что будет дальше, предложил один из джиннов.

Они полетели в направлении сближающихся групп людей. Джинния по-прежнему осторожничала, держась на некотором расстоянии от своих товарищей. Трое путников увидели несущийся на них отряд бедуинов. Мужчина потянулся к ружью, сбоку притороченному к седлу. Светловолосая женщина стянула один из намотанных вокруг шеи темных платков и накинула его на голову. Джинния увидела, что она дрожит, и решила было, что это от страха, но тут женщина крикнула:

– Благословен будь, о шейх!

Предводитель отряда бедуинов натянул поводья, осаживая лошадь, и остальные последовали его примеру. Он улыбался: улыбка эта была скорее изумленной, чем радостной.

– Мисс Уильямс! – воскликнул он. – Я задавался вопросом, увидим ли мы ваше семейство в наших краях этой весной.

– Могу ли я просить вас приютить нас под вашим кровом на эту ночь?

Женщина говорила очень медленно, как будто еще только изучала наречие бедуинов. Напряжение явно покинуло ее спутников; мужчина убрал руку с ружья.

– Вы будете моими почетными гостями, – отвечал шейх, и троица, повернув на север, поскакала следом за бедуинами.

Джинны проводили их взглядами. О том, чтобы последовать за ними, не могло быть и речи: если одинокого путника еще можно было обманом сбить с пути и позабавиться, то целую деревню нет. У них там небось в каждой хижине железные амулеты и шаманы с травами и отпугивающими заклинаниями. И джинны, развернувшись, полетели прочь на поиски иных развлечений.

Джинния же медлила, не спеша лететь следом и глядя, как люди удаляются в направлении севера. Что-то в этой бледнокожей женщине возбудило ее интерес: ее облик, ее дрожь, но также и изумление в голосе шейха, когда он ответил на ее приветствие. Как будто и он тоже находил ее странной, а ее появление – неожиданным.

Джинния развернулась и полетела догонять своих товарищей.

Уже вечерело, когда бедуины и их гости добрались до места назначения – скопления глинобитных хижин, двумя длинными рядами выстроившихся друг напротив друга вдоль единственной улицы. Ребятишки, игравшие в пыли, немедленно побросали свои занятия и, толпой окружив всадников, радостно загомонили. София с улыбкой приветствовала их в ответ. Впрочем, она не могла не отметить, что по сравнению с прошлым годом ребятишек стало меньше. На протяжении многих веков эта деревушка служила местом стоянки караванов на пути в Хомс. Люди и вьючные животные располагались на ночлег прямо между рядами хижин местных жителей, которые, конечно, не могли тягаться элегантностью с роскошными караван-сараями Дамаска или Алеппо c их мраморными фонтанами и пальмами в кадках, но тем не менее обеспечивали защиту от грабителей и непогоды. Однако в последние годы поток караванов практически иссяк, ибо на смену исконным маршрутам пришли железные дороги и морские пути. Деревенские жители начали помаленьку перебираться в Хомс, где можно было найти работу на полях и рынках.

Шейх провел Уильямсов в свою хижину, как и соседские формой напоминавшую пчелиный улей – такая архитектура издревле позволяла сохранять прохладу даже в самый обжигающий летний зной, – и, рассевшись вокруг очага, они стали ждать, когда жена шейха подаст ужин. Хозяин принялся расспрашивать гостей об их странствиях, и они поведали ему, что направляются в Пальмиру с кратким визитом, прежде чем продолжить путь на север, где планируют провести летние месяцы среди сказочных дымоходов Каппадокии. София интересовалась местной политикой: путешествие по территории, населенной разными, нередко враждующими друг с другом племенами, во многом было сродни попытке пересечь шахматную доску, так что имело смысл находиться в курсе текущего положения дел. Шейх рассказал ей о том, какие вожди нынче набирают влияние, а чья звезда уже закатилась. Поведал он ей и о большой, медленно передвигающейся группе европейцев, которые проезжали по этой дороге днем ранее, – пышная процессия из паланкинов, вьючных животных и вооруженных охранников. Шейх пришел к выводу, что это британцы, и приказал своим людям держаться от них подальше: потребуй бедуины с них платы за проезд, это лишь вызвало бы их гнев, а возможно, и гнев правителей Османской Сирии.

– К тому моменту, когда вы доберетесь до Пальмиры, они уже будут там, – сказал он Софии, и от него не укрылось кислое выражение ее лица.

Ему нравилось наблюдать за этой необычной девушкой и ее спутниками – они выдавали себя за ее родителей, но он ни за что в жизни этому не поверил бы, – хотя временами задавался вопросом, что это за троица, которую он принимает под своим кровом.

Он не желал даже слышать о том, чтобы они ночевали под открытым небом, и предоставил в их распоряжение пару пустых хижин. Солнце уже скрылось за холмами, и воздух стремительно остывал. Люси развела в хижине Софии огонь и убедилась, что у нее достаточно одеял, после чего отправилась в соседнюю хижину к Патрику, предоставив молодую женщину самой себе.

Деревня мало-помалу затихала. София еще некоторое время делала записи в своем дневнике, в подробностях описывая события дня и рассказ шейха. За пять лет путешествий в обществе Уильямсов у нее не возникло ни единого повода заподозрить, что они могут читать ее дневники, и тем не менее она не писала в них ничего такого, чего не готова была бы рассказать родителям. Наконец, придя к выводу, что деревня уснула, она облачилась в подбитое овчиной пальто, зажгла фонарь, вышла из хижины и направилась в сторону отхожего места.

Из темноты перед ней возникло лицо ребенка.

София едва не вскрикнула от испуга, хотя это не было для нее неожиданностью. Мальчик сделал ей знак идти следом, и она двинулась за ним в направлении хижины, стоявшей слегка на отшибе от остальных. Внутри сидела перед очагом женщина лет двадцати с небольшим, едва ли старше самой Софии.

София настороженно огляделась по сторонам, но, кроме молодой женщины, в хижине никого не было.

– Мир тебе, Умм Фирас, – произнесла она, неожиданно охваченная дурными предчувствиями.

– Добро пожаловать, мисс Уильямс, – вполголоса отвечала женщина. – Я должна сказать вам, что Умм Салем умерла.

У Софии оборвалось сердце. Она склонила голову, глотая слезы, демонстрировать которые сейчас казалось ей слишком эгоистичным.

– Какое горе, – произнесла она. – Когда это случилось?

– В середине зимы, от инфекции в легких. Под конец она попыталась быстро обучить меня всему, чему смогла. Но ваше лекарство… простите. Времени было слишком мало.

София кивнула. Ей представилась умирающая старая знахарка, пытающаяся на смертном одре принять решение, какие знания передать своей ученице. Разумеется, она выбрала наиболее важные снадобья, те, что давали силы новорожденным и исцеляли сломанные кости, а не порошок, который она раз в год смешивала для чужестранки.

– Я могу дать вам вот это. – Умм Фирас протянула Софии маленький пакетик из вощеной бумаги. – Принимайте его в такой же дозе, как и прошлое. Оно будет не настолько же действенным, но все-таки поможет.

– Спасибо тебе, Умм Фирас.

София взяла пакетик, очень надеясь, что на ее лице отражается благодарность, а не разочарование.

– Как вам спалось, София? – спросила Люси.

Утреннее солнце еще только начинало свое восхождение по небу, а деревня уже осталась позади. Они расплатились с шейхом за гостеприимство зерном и монетами и выдвинулись в путь, едва рассвело. Старшие Уильямсы давным-давно перестали произносить «мисс», обращаясь к своей мнимой дочери, хотя все равно даже без посторонних говорили с ней почти с церемонной вежливостью, как будто для того, чтобы не забывать об истинном положении вещей.

– Неплохо, – отозвалась София небрежным тоном, не желая говорить неправду.

Накануне, вернувшись к себе в хижину, она приняла дозу нового порошка; как Умм Фирас и предупреждала, он оказался гораздо менее действенным, и полночи София пролежала без сна, сотрясаемая дрожью. И как ей теперь быть? Она многие годы тайком наводила справки, прежде чем нашла Умм Салем, а теперь придется все начинать сначала. У нее еще оставался небольшой запас старого, более сильного снадобья; можно попытаться растянуть его, принимая лишь в самые холодные ночи, но через месяц-другой оно все равно неминуемо закончится. В конце концов София решила не думать сейчас об этом, а получать как можно больше удовольствия от визита в Пальмиру.

Они гнали вперед и даже ели на ходу, делая краткие остановки лишь для того, чтобы накормить и напоить лошадей. К полудню солнце нагрело воздух настолько, что София наконец перестала дрожать. Люси с Патриком между тем обливались потом и вынуждены были то и дело прикладываться к бурдюкам с водой. София знала, что оба ее спутника мечтают поскорее добраться до Каппадокии, где солнце будет жарить не так сильно. За эти годы она искренне привязалась к Уильямсам, которые, казалось, готовы были без устали трястись хоть на лошадях, хоть на верблюдах, хоть в вагончиках канатной дороги на головокружительных горных склонах и питаться любой незнакомой едой, которую перед ними ставили. А Уильямсы, в свою очередь, прониклись доверием к Софии настолько, что время от времени ослабляли бдительность, благодаря чему ей удавалось на часок улизнуть, побродить без сопровождения по местному рынку – суку – или в одиночестве посидеть в кафе. Эти краткие мгновения свободы она употребляла на то, чтобы торопливо навести справки у местных знахарок или расспросить продавцов специй о редкостных ингредиентах и легендарных целительных снадобьях. Насколько ей было известно, Уильямсы ни о чем не догадывались, и тем не менее ей не хотелось рисковать их доверием. Даже теперь они обязаны были регулярно отсылать ее родителям в Нью-Йорк отчеты с описанием того, как София себя ведет и по-прежнему ли она избегает общества лиц мужского пола. Для нее, женщины двадцати пяти лет, находиться под надзором, словно какая-нибудь вчерашняя школьница, было унизительно – но финансирование ее путешествий зависело от благоприятного мнения о ней Уильямсов, и София никогда не позволяла себе забывать об этом.

Когда они перевалили через горный гребень и спустились в Долину гробниц на западной окраине Пальмиры, уже вечерело. Вдалеке виднелся частокол из колонн и низких стен – каменные ребра низверженного города. Они ехали вдоль Большой колоннады, мимо величественных колонн и полуразрушенного амфитеатра, и София, по своему обыкновению, пыталась представить, как все это когда-то выглядело: широкие, обрамленные пальмами улицы, торговые ряды, где продавцы предлагали свои товары на десятке языков.

В конце Колоннады возвышалось самое большое из уцелевших зданий Пальмиры, все еще бьющееся сердце города: храм Бэла, в чьих высоких и толстых, похожих на крепостные стенах теперь раскинулась немаленькая деревня бедуинов. Те самые британские туристы, о которых говорил Софии шейх, тоже оказались тут. Они только что прибыли и теперь толпились перед вратами храма – десяток офицеров в армейской форме с женами. Свита их пенджабских слуг неподалеку была занята обустройством бивака: распаковывала провиант и разбивала шелковые шатры, пока многочисленные верблюды щипали сухие былинки и дремали на солнцепеке. Навстречу офицерам вышел облаченный в черные одежды шейх, и они стали показывать дары, которые ему привезли; София разглядела набор ножей с костяными рукоятками и расписной фарфоровый чайник с узором в виде шотландского чертополоха. У одного из офицеров оказалась при себе фотографическая камера, и он принялся уговаривать шейха сняться с подарками, но тут лошадь Софии некстати заржала, и все как по команде обернулись и с изумлением уставились на приближающуюся троицу: мужчину и женщину в возрасте с притороченными к седлам ружьями и запыленными кожаными бурдюками и бледную молодую женщину в широкой юбке для верховой езды и закутанную в ворох темных платков.

Шейх же при виде этих троих просиял и, бросив делегацию, с приветственными возгласами устремился навстречу всадникам. Все трое спешились, и София с улыбкой ответила на приветствие. Шейх махнул мальчишке, вертевшемуся у ворот храма, и тот, подхватив лошадей под уздцы, повел их на пастбище. Шейх сделал жест в сторону ворот – и, даже не удостоив негодующих британцев взглядами, троица скрылась в храме.

– Значит, она ничего тебе не сказала? – уточнил Патрик у Люси.

Они лежали бок о бок в своей палатке, которую разбили в углу двора. Палатка Софии стояла чуть поодаль, там, где камни еще хранили дневное тепло. Люси заглянула к ней перед тем, как ложиться, и обнаружила свою подопечную крепко спящей.

– Только, что «спала неплохо», что бы это ни значило, – отозвалась Люси. – И ни слова о том, что полночи где-то бродила в темноте, а потом еще хорошенько прорыдалась.

– Я спросил про ту старую знахарку, – сказал Патрик. – Она умерла этой зимой.

– Не могу сказать, что удивлена, – вздохнула Люси. – Ей было никак не меньше восьмидесяти.

На мгновение в палатке повисло молчание. Потом Патрик спросил:

– То снадобье, что старуха давала ей… думаешь, оно действительно помогало?

– Ты хочешь сказать, что все это исключительно у нее в голове?

Патрик с сомнением пожал плечами.

– Я думаю, – произнесла Люси после паузы, – в конечном итоге это не имеет такого уж большого значения. Худо-то ей в любом случае по-настоящему.

Патрик некоторое время обдумывал ее слова.

– И то верно. Да еще мы с тобой тащим ее на лето на север, в Каппадокию.

– А прошлым летом в Анкару, а позапрошлым – в Армению, – пробормотала Люси. – Ей было бы лучше, если бы она осталась здесь, но как бы мы с тобой выполняли свою работу, полумертвые от жары?

– Что ж, возможно, пора нам завязывать с этим делом.

Повисла долгая пауза: оба обдумывали его слова.

– Ты имеешь в виду – уволиться?

В голосе Люси прозвучала слабая надежда.

Патрик улыбнулся.

– Ты тоже об этом подумываешь?

– Ну разумеется, подумываю. Ей двадцать пять, Патрик. Мы с тобой были младше, когда поженились. То, что ее родители заставляют ее делать, противоестественно, и я начинаю ненавидеть себя за то, что принимаю в этом участие.

Он кивнул.

– И это еще не все. Мы с тобой тоже моложе не становимся. Сколько нам еще осталось? Я не хочу провести остаток дней, питаясь чем попало на скаку и ночуя на камнях. Денег у нас с тобой на счету в банке достаточно, чтобы никогда больше не работать, и, скажу я тебе, мы это заслужили.

– И что нам делать? Не можем же мы просто бросить ее тут на произвол судьбы. Ей нужен кто-то рядом.

Он на некоторое время задумался.

– Помнишь гида из Хомса? Ну, того, который показывал нам мечети и цитадель? Он еще раньше был драгоманом?

– Абу-Алим, – кивнула Люси. – Он произвел на меня приятное впечатление.

– Ну вот, кто-нибудь в этом роде, наверное.

– А вдруг мы ошибаемся? – мрачным тоном произнесла Люси. – Кто тогда ее защитит?

– Мы научим ее всему, что знаем и умеем сами, – сказал Патрик. – И тогда она сможет сама защитить себя.

Несколько месяцев спустя Уильямсы написали своим нанимателям, что хотят расторгнуть контракт. На их взгляд, писали они, София повзрослела и превратилась в уравновешенную и разумную молодую женщину. Она овладела турецким и арабским языками, могла объясниться на множестве различных диалектов и отлично разбиралась в местной политике. Они едва ли преувеличат, если скажут, что за эти годы она стала одним из самых выдающихся западных экспертов по региону. Они ни разу не видели, чтобы она неподобающим образом вела себя в присутствии какого-либо мужчины, равно как ни разу не замечали нигде поблизости предводителя преступной шайки, о котором предупреждала их ее мать. Что же касается ее личной безопасности, они взяли на себя смелость обучить ее обращаться как с ружьем, так и с пистолетом. Меткость ее из-за дрожащих рук не была идеальной, однако в теплый и безветренный день она могла с тридцати шагов без промаха всадить пулю в жестянку из-под табака.

Фрэнсис Уинстон читал этот отчет с привычной смесью зависти и гордости. Правда заключалась в том, что он страшно скучал по дочери. Ему отчаянно хотелось, чтобы она вернулась домой, чтобы он мог из первых уст услышать ее рассказы о волшебных дымоходах Каппадокии и древних храмах Пальмиры, – но на первый план выступали другие соображения. В отсутствие Софии атмосфера в доме значительно улучшилась. Джулия после длительного периода охлаждения наконец-то дозволила мужу вернуться в супружескую спальню. Кроме того, ему предстояло решить некоторое количество щекотливых деловых вопросов. Нужно было ехать в Вашингтон и обхаживать там нужных людей, ни одного из которых нельзя было назвать интересным и приятным. С возвращением Софии, решил он, придется повременить до более благоприятного момента. А пока что, если Уильямсы подыщут для его дочери, как обещали, заслуживающего доверия местного проводника, Фрэнсис будет удовлетворен.

Джулия, однако, пришла в ужас как при мысли о том, что София будет путешествовать без присмотра – на местного проводника рассчитывать в этом смысле стоило едва ли! – так и оттого, что ее дочь превратилась в какую-то циркачку с Дикого Запада. С другой стороны, никакого действенного способа повлиять на Уильямсов, если они твердо решили расторгнуть контракт, у нее все равно не было. Она, конечно, могла убедить Фрэнсиса лишить Софию финансирования, чтобы вынудить ее вернуться домой, – но что она станет делать с несносной девчонкой? Запрет в комнате и снова будет соревноваться с ней, кто кого переупрямит? Одна мысль об этом наводила на нее невыразимую тоску.

Так что и Джулия тоже согласилась отпустить Уильямсов на покой – но только при одном условии. Если София желает выставлять себя на посмешище перед язычниками и дикарями, пусть делает это под вымышленным именем, а репутацию семьи портить не смеет. Имя Уинстонов – вместе со всеми обязанностями и ожиданиями, прилагающимися к нему, – будет ждать ее возвращения на американскую землю.

«Это, наверное, грех», – подумала Крейндел Альтшуль.

Было лето 1906 года, и Крейндел, растянувшись на голом каменном полу женского балкона синагоги на Форсит-стрит, наблюдала за пылинками, танцевавшими в лучах света, лившегося сквозь высокие окна. Пробраться в синагогу оказалось легче легкого: вход для женщин был из переулка, отходившего в сторону от Хестер-стрит, далеко от главного входа, а оттуда по темному коридору до лестницы, ведущей на балкон, было рукой подать. В карманах ее юбки ждали своего часа маленький блокнотик и остро отточенный карандаш. Теперь оставалось только терпеливо ждать, когда придут мальчишки, стараясь не попасться никому на глаза.

Интересно, если это все-таки грех, то какой именно? Синагога-то ее, не чужая, а ее отец в ней раввин. С другой стороны, он уверен, что она сейчас дома, хозяйничает. Если он за ужином спросит у нее, что она делала днем, ей придется соврать – и вот это уж совершенно точно будет грехом. Вот только он давно перестал задавать ей за ужином вообще какие бы то ни было вопросы, лишь произносил вслух положенные благословения и, наскоро поев, запирался у себя в комнате: Крейндел слышала, как со скрипом поворачивается в замочной скважине ключ. Предоставленная самой себе девочка мыла посуду и убирала ее на место, а потом укладывалась на свой тюфячок на полу и смотрела на полоску света, пробивавшегося сквозь щель под его дверью. Иногда до нее доносились какие-то непонятные слова на иврите, но в тех молитвах, которые она знала, они не встречались. Она лежала и слушала, дожидаясь, когда он погасит лампу, но всегда засыпала раньше, чем это происходило.

По субботам, когда они вместе ходили в синагогу, она усаживалась в передней части женского балкона, чтобы лучше его слышать. В последнее время его проповеди стали какими-то более яростными. Он гневно клеймил царя за безнравственность, реформистское движение за вероотступничество, бундовцев[3] за безбожие, сионистов за попытку узурпировать роль Всевышнего. «Лишь Он один волен послать нам Мессию и восстановить Иерусалим, а также собрать всех изгнанников Израиля в Святой Земле!» – гремел он, и девочка слушала, зачарованная голосом, который он скрывал от нее всю неделю, и безапелляционностью его слов.

Затем они возвращались в свою квартирку на другой стороне улицы, но теперь Крейндел могла читать «Цэну у-Рэну» самостоятельно, и шаббатний вечер они проводили порознь, молчаливо погруженные каждый в свое занятие. Когда наконец заходило солнце, они зажигали витую свечу, потом гасили ее в вине, совершая Хавдалу[4], – и он снова скрывался в своей комнате. Он каждый раз ухитрялся открывать и закрывать дверь в тот момент, когда Крейндел стояла к ней спиной, поэтому ей никогда не удавалось даже краешком глаза увидеть саму комнату.

«Чем ты там занимаешься?» – мог бы спросить любой другой ребенок или даже: «Почему ты со мной больше не разговариваешь?» Но Крейндел не была обычным ребенком, и она знала, что, просто задавая вопросы, тайну разгадать нельзя. Не могла она и подобрать ключ или сломать замок на двери в отцовскую спальню, потому что это было бы предательством. И потом, она хотела не просто увидеть, что ее отец хранит там, за дверью. Она хотела понять это. Потому и лежала сейчас на полу женского балкона с колотящимся сердцем в ожидании.

Наконец из святилища внизу донеслось понурое шарканье: дюжина мальчиков заняли свои места в переднем ряду. Потом раздался голос ее отца, бодрый и деловитый:

– Пожалуйста, откройте учебники на четвертом уроке.

Мальчишки ненавидели уроки иврита, все до единого. Необходимость сидеть на жестких неудобных скамейках, продираясь сквозь зубодробительную ивритскую премудрость, в то время как их друзья гоняли мяч по улицам или ошивались на строительной площадке под недоделанным мостом, они воспринимали как незаслуженное наказание. Для Крейндел же слушать тайком, как ее отец спрягает глаголы и исправляет ошибки – и все это с терпеливостью и спокойствием, каких она в нем даже не подозревала, – было новым, неизведанным доселе удовольствием. Она только успевала записывать. «Частица „ло“, предшествующая глаголу, отрицает его действие. „Ло катсар Я’аков етц“ – „Яков не срубил дерево“. Глагол „шамах“ („слышать“) в первом лице единственного числа приобретает суффикс „ти“. „Вайомер эт-колеча шама’ти баган ва’ира“ – „И он сказал: я услышал твой голос в саду и испугался“».

Урок продолжался целый час, пока на балконе не стало так темно, что Крейндел вынуждена была писать, почти уткнувшись носом в блокнот. Наконец мальчиков отпустили, и она осталась одна. Голова у нее шла кругом от всех этих правил, частиц и суффиксов.

Она вернулась на балкон на следующий день и на следующий за следующим тоже, мало-помалу узнавая все больше и больше. Теперь по субботам она слушала шаббатние молитвы с новым вниманием, открывая в них скрытый доселе смысл. По ночам, лежа на своем тюфячке, она вытаскивала из тайника под подушкой заветный блокнотик и повторяла выученное за день, пока ее отец бормотал что-то у себя за запертой дверью – там, в другом мире.

Вскоре она начала замечать, что эти тайные изыскания сказываются на здоровье ее отца. Под глазами у него залегли темные круги, щеки запали. Ужинали они всегда очень скромно, в основном пирожками-книшами и соленьями, купленными с лотка у уличных торговцев, но теперь он вообще практически ничего не ел. Однажды утром Крейндел обнаружила среди мусора полоску кожи, в которой узнала кончик отцовского ремня: он обрезал его, чтобы скрыть, как сильно похудел. Встревоженная, она стащила из жестянки с мелочью, которую он держал в кухонном шкафчике, несколько монеток и купила яиц, лапши, селедки и картофеля. Готовить девочка не умела: все ее познания в кулинарии ограничивались тем, что ей случалось подсмотреть на кухнях у соседок, – и тем не менее методом проб и ошибок ей удалось освоить приготовление нескольких простых блюд. Отец был удивлен и даже слегка пристыжен, однако аппетита это ему не прибавило, и по вечерам он по-прежнему запирался у себя в комнате, едва притронувшись к еде.

К началу 1907 года Крейндел овладела ивритом в достаточной степени, чтобы понимать значение каждого слова в субботней службе в синагоге, однако смысл ночного отцовского бормотания по-прежнему от нее ускользал. Иногда она распознавала различные имена Бога, призывы к ангелам или обозначения каких-то частей тела – руки, головы или пальца, – но чаще всего его бормотание звучало так, как будто он произносил слова задом наперед или переставлял в них буквы в произвольном порядке. Но это было еще не самое странное. В квартиру начал проникать сильный землистый запах, напоминавший ей что-то знакомое, но что именно это было, она понять никак не могла. Однажды, проснувшись посреди ночи, она увидела в темноте отца. Он стоял перед дверью своей комнаты с тяжелым дерюжным мешком на спине. Рукава и обшлага его брюк были перемазаны чем-то темным, похожим на грязь. Он что-то прошептал, и глаза у нее сами собой закрылись. Наутро воспоминание потускнело и размылось, и Крейндел уже не была уверена, что все это ей не приснилось.

Сменяли друг друга сезоны. Отцу уже с трудом удавалось скрывать от прихожан в синагоге пошатнувшееся здоровье. В одну из суббот, осенью, это проявилось особенно ярко. Он нашел в себе силы произнести свою всегдашнюю проповедь, но после завершающего благословения силы покинули его, и он, бледный и дрожащий, остался стоять на возвышении. Прихожане, по обыкновению обступившие его, похоже, ничего не заметили, но Крейндел, испугавшись, что он сейчас упадет, бегом спустилась с балкона, пробилась сквозь толпу и схватила его за руку со словами:

– Папа, ты обещал сегодня вечером рассказать мне историю.

Он в замешательстве посмотрел на нее, и ей на мгновение показалось, что он не может сообразить, кто она такая. Но потом его взгляд прояснился.

– Разумеется, дитя мое, – с улыбкой произнес он. – Прошу меня простить, господа.

Они вышли из святилища и, перейдя через улицу, двинулись к дому. Крейндел обеими руками крепко сжимала его высохшую, худую руку. К тому моменту, когда они поднялись по лестнице до второго этажа, он уже полувисел на ней, крепко сжимая ее худенькое плечико. Наконец они все-таки добрались до своей квартиры, и он, рухнув на диван, мгновенно уснул мертвым сном.

Его одеяло было заперто в его комнате, и Крейндел укрыла его своим, заботливо подоткнув со всех сторон, хотя оно было слишком коротко для него. Потом уселась за его письменный стол – у нее было ощущение, что она совершает неслыханную дерзость, но на диване спал отец, а больше в комнате сесть было некуда – и принялась без интереса листать «Цэну у-Рэну», время от времени косясь на книжный шкаф, заставленный талмудическими трактатами. В конце концов она отложила «Цэну у-Рэну» в сторону и, собравшись с духом, взяла с полки одну из отцовских книг.

Поначалу чтение показалось ей сродни попытке слушать группу людей, каждый из которых старался перекричать остальных. Ей встречались слова, которых она не знала, но догадывалась об их значении по общему смыслу. Она принесла лист оберточной бумаги и стала записывать их. Вскоре она уже излагала на бумаге свое понимание основных положений соперничающих школ мысли – на иврите. Она исписала так второй лист, затем третий. У нее было ощущение, что она смотрит сквозь замочную скважину на совершенно иной мир, мир, чью историю можно поведать только на его языке – на языке, который она капля за каплей переняла у своего отца.

Остановилась она, лишь когда в комнате стало слишком темно, чтобы писать. Солнце уже зашло, Шаббат закончился. Обессиленная, но ликующая, она положила голову на стол и уснула.

Когда она проснулась, отец внимательно наблюдал за ней с дивана. В руках он держал ее заметки, а глаза его светились такой нежностью, какой Крейндел никогда в них не видела.

– Боюсь, я не был тебе хорошим отцом, – произнес он хрипло. – Я позволил тебе стать тем, кем стать тебе было не предназначено. Но кажется, Всевышний преподнес мне еще один дар, которого я никогда не ожидал получить.

Он снял с шеи ключ от своей комнаты.

– Идем, – произнес он, открывая дверь.

В комнате было темно и тесно, запах земли был невыносимым. И тут же, словно в голове у нее что-то щелкнуло, Крейндел поняла, почему он казался ей таким знакомым: это был запах строительной площадки под недоделанным мостом, где так любили играть соседские мальчишки.

Чиркнув спичкой, отец зажег лампу, и в комнате наконец-то стало светло.

На кровати лежал человек.

От неожиданности Крейндел отскочила и закричала бы, но отец зажал ей рот рукой.

– Чш-ш, – прошипел он. – Никто не должен знать.

Она кивнула, хотя сердце у нее колотилось как бешеное, и он убрал руку.

Человек, лежавший на кровати, не был целым. У него недоставало одной ноги, начиная от бедра. Рук было две, но кисть всего одна, а сами руки напоминали толстые макаронины без мышц и суставов. На лице имелись углубления для глаз, грубый треугольный нос и безгубая линия на месте рта. И тем не менее это совершенно определенно был человек: высокий и с широкой грудной клеткой, а его единственная ладонь была в два с лишним раза шире ладошки Крейндел. Девочка на цыпочках, точно опасаясь его разбудить, подошла к кровати, положила руку ему на грудь и ощутила под пальцами прохладную твердость глины.

– Ты знаешь, что это такое? – спросил у нее отец.

– Голем, – выдохнула Крейндел.

* * *

– Тея сегодня спрашивала моего совета по поводу того, какую горжетку ей купить, – сказала Голем.

Стояла зимняя ночь, ясная и морозная. Они шли по Брум-стрит в сторону Челси: Джинн хотел посмотреть на гигантскую стройку на Седьмой авеню – там возводили новый железнодорожный вокзал. Ради этого снесли четыре квартала жилых домов в Тендерлойне, а их обитатели, в большинстве своем чернокожие, вынуждены были искать пристанище в других местах. Голем была до глубины души возмущена такой несправедливостью, а Джинн, хотя и разделял ее чувства, не мог не восхищаться масштабом и амбициозностью проекта. Но спорить ему не хотелось, поэтому он молча слушал ее рассказ о метаниях Теи, которая никак не могла определиться, какую горжетку лучше взять: норковую или горностаевую? Джинн не очень понимал, цвета это или названия животных, но уточнять на всякий случай не стал… Мысли его перескочили на здание вокзала, которое, по всей видимости, собирались возводить на стальных каркасах. Джинн был заинтригован возможностями этого метода – куда больше, нежели чугунными фасадами домов на Брум-стрит, мимо которых они шли и которые отливали и охлаждали в гигантских формах, – эта технология наводила на него смертную скуку. Зачем вкладывать душу в формы, если можно вкладывать ее в само железо? Какой смысл работать с железом, если на самом деле ты с ним не работаешь?

Тут он краем уха выхватил из речи Голема слово «награда» и встрепенулся.

– Погоди, – сказал он. – Награда? Какая награда?

– «Человек года», от Ассоциации торговцев Нижнего Ист-Сайда, – терпеливо повторила Голем. – За открытие новых горизонтов в пекарском искусстве. Горжетка Тее нужна для банкета, который будет после церемонии награждения. Она считает, что ее пальто для этого слишком старомодное, хотя Сельма ей сказала, и я ее поддержала, что…

– Ты хочешь сказать, что этого «Человека года» выиграл Мо?

Голем вздохнула. Она попыталась аккуратно вплести выигранную Мо награду в разговор, пока Джинн был поглощен своими мыслями, поскольку в противном случае он тут же начал бы возмущаться – ибо правда заключалась в том, что оглушительный успех расширения пекарни был ровно в такой же степени и ее заслугой, а не только одного Мо. Да, обновленные печи повысили выход продукции вдвое, а новенькая сияющая витрина давала покупателям полный и соблазнительный обзор всего имеющегося в наличии ассортимента выпечки, но ключом на пути к успеху стали новые подопечные Голема. Она обучила их всему в рекордные сроки, и за это время они переняли некоторые ее манеры и месили и раскатывали тесто такими четкими и отточенными движениями, что зрелище это было поистине завораживающим. Подметив этот эффект, Голем предложила поставить рабочие столы в ряд в передней части лавки, чтобы все покупатели могли любоваться сноровкой девушек, пока ждут своей очереди. Мо без особых раздумий согласился – ему было совершенно все равно, где будут стоять столы, – и результат оказался столь же ошеломляющим для него, как и для всех остальных. Просто наблюдать за работой девушек само по себе стало развлечением. Прохожие, ни разу в жизни не переступавшие порог пекарни Радзинов, с улицы заглядывались на работниц в витрине и не могли противостоять искушению зайти внутрь. Простой поход в пекарню, некогда бывший делом совершенно скучным и прозаическим, теперь превратился в событие сродни вылазке в театр или на выставку, – и покупатели, придя в приподнятое состояние духа, нередко уносили с собой больше выпечки, чем планировали.

– Хава, эта награда должна была достаться тебе, а не Мо! – сказал Джинн.

– О, это не так, – возразила она немедленно. – Расшириться было идеей Мо, у меня никогда не хватило бы на это смелости. И девушки тоже заслуживают похвалы: они так усердно работают…

– Да, потому что это ты их вымуштровала! Я понимаю, тебе не хочется выпячивать свои заслуги, но, если в час через вашу пекарню проходит больше покупателей и каждый оставляет больше денег…

– Да, я все подсчитала, – перебила она его, раздражаясь.

Но Джинн еще не закончил.

– Возможно, Мо преуспел бы и без тебя, но не до такой степени. Награду эту ему точно не дали бы. Это ты открыла эти их новые горизонты, Хава, а не он.

– Ой, вот только не надо пытаться заставить меня чувствовать себя обделенной. Какая разница, заслужил он эту награду или нет? Меня-то «Человеком года» все равно бы не выбрали.

– Но он хотя бы понимает? Он отдает себе отчет в том, что это все благодаря тебе?

– Он начал подозревать, – пробормотала она, – что у него просто прирожденный талант к таким делам.

– Идиот, – сердито фыркнул Джинн.

– Легко говорить, когда тебе известно то, чего не знает он. Но почему ты сердишься на меня?

– Потому что тебя, кажется, вполне устраивает, что он мнит себя…

Джинн взмахнул рукой, подыскивая нужное слово.

– Царем горы?

– Им самым. И да, наверное, ты не можешь заявиться в эту их ассоциацию и сказать: простите, вы ошибаетесь в отношении мистера Радзина. Но неужели тебе этого не хотелось бы? Неужели тебя это ни капли не возмущает?

Голем покачала головой.

– Чем мое возмущение помогло бы делу?

– Ничем! Но оно было бы искренним, честным и понятным!

– Но я не могу! – В запале она произнесла эти слова громче и резче, чем намеревалась, и они эхом отразились от раскрашенных чугунных фасадов. Она поморщилась, потом продолжила: – Я не могу хотеть ни чтобы они узнали правду, ни чтобы у меня была возможность продемонстрировать им, на что я способна. Зачем мне, чтобы они каждый день приходили на работу, ненавидя себя за глупость и неумелость? Ну не оценивает меня какой-то мужчина по заслугам – и в этом я ничем не отличаюсь от всех тех женщин, которые стоят в очереди, думая о собственных нанимателях и о том, как скупы они на похвалы и как склонны присваивать их заслуги.

Джинн покачал головой.

– Это совсем не то же самое, Хава.

Она начинала терять терпение.

– Ты прав. Мне повезло куда больше, чем им. Мне не грозит ни заболеть, ни умереть от голода. Я не живу в страхе перед мужскими побоями. В моей жизни ничего этого нет.

– Да, вместо этого тебе всего-то нужно всю жизнь скрываться.

В его голосе прозвучала горечь.

– Многие из них тоже скрываются, Ахмад.

– Я говорю не о них!

Он выкрикнул это так громко, что ночной сторож, дремавший на табуреточке за окном неподалеку, встрепенулся и выглянул на улицу. Раздосадованная, Голем выставила вперед ладонь: потише, пожалуйста.

– Я говорю о тебе. – Он уже слегка успокоился, но все равно таким рассерженным она его давненько не видела. – Ты и я – мы не такие, как они, Хава. Мы не можем быть у них на побегушках или позволять им… позволять им вытирать о себя ноги, и все это ради того, чтобы никто ничего не заподозрил. Ты слишком легко позволяешь им сбрасывать себя со счетов.

При словах «на побегушках» она окаменела.

– Конечно, тебе-то хорошо говорить.

Его глаза сузились.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что у тебя есть свобода, которой у меня нету. Ты можешь позволить себе запереться в мастерской, не обращать внимания на то, что думают все остальные, и не разговаривать с соседями, если тебе не хочется, и все, что они подумают, это «До чего же необщительный малый этот Ахмад аль-Хадид». А как ты думаешь, что будет, если я начну вести себя таким же образом?

– Они скажут: «До чего же необщительная женщина эта Хава Леви».

Она фыркнула.

– Это будет самое безобидное, что они обо мне подумают. С женщинами все совсем по-другому, Ахмад… нет, ты не спорь, ты меня просто выслушай. Если какой-нибудь мужчина мне улыбнется, я должна улыбнуться в ответ, или я буду мегерой. Если какая-нибудь женщина при мне обмолвится, что у нее выдался ужасный день, я обязана задать вопрос, что случилось, или я буду заносчивой и черствой. Тогда уже я стану объектом их гнева, и это будет влиять на меня, заслуживаю я того или нет. Если бы я вела себя так же, как ведешь себя ты, если бы я настраивала против себя добрую половину всех, кого я знаю, как думаешь, сколько прошло бы времени, прежде чем гвалт в моей голове стал бы невыносимым?

Он нахмурился и отвел взгляд, словно пытаясь представить, каково ему пришлось бы, если бы он слышал невысказанные мнения о себе своих соседей, проходя мимо них по улице. Голем уже в который раз задалась вопросом: заставит ли это его хотя бы на йоту поменять позицию.

– Я не могу позволить себе злить их, – произнесла она тихо. – И ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой.

Он шумно выдохнул и яростно потер лицо руками. Потом подошел к ней вплотную и притянул к себе. Она обвила его руками, и несколько долгих минут они стояли молча, сжимая друг друга в объятиях.

– Ты не видел молоток для чеканки? – спросил Джинн у Арбели на следующее утро.

Тот с недовольным видом вскинул глаза от верстака.

– Нет, не видел. И наша лучшая киянка, обтянутая сыромятной кожей, тоже куда-то запропастилась. Наверное, валяются в подсобке, в той бесформенной груде железа, над которой ты работаешь.

– Я же не виноват, что тут недостаточно места для…

– Если ты хочешь продолжать свои эксперименты, – перебил его Арбели, – будь так добр, найди для этого другое место. Они мешают нам делать работу, которая приносит деньги.

– О да, наша бесконечно интересная работа, которая приносит деньги, – фыркнул Джинн. – Ожерелья, серьги, настольные лампы, накладки для выключателей, все эти набившие оскомину безделушки, которыми торгует Сэм Хуссейни. Я мог бы все это делать хоть в… хоть с закрытыми глазами, – поправился он.

Арбели со вздохом отложил разметочный карандаш.

– Значит, тебе скучно, – сухим тоном произнес он.

– Да, – сложив руки на груди, подтвердил Джинн. – Мне скучно.

– И ни погода, ни твоя ссора с Хавой тут ни при чем.

Джинн бросил на него высокомерный взгляд.

– Я просто спросил, – с обидой в голосе сказал Арбели. – Раньше ведь за тобой такое водилось.

– Знаю, знаю. – Он потер переносицу, потом плюхнулся в рабочее кресло Арбели – скрип пружин заставил того поморщиться – и, свернув самокрутку, понюхал ее. – Вчера ночью мы были в Челси, на стройплощадке, где будет новый вокзал, – произнес он, затягиваясь. – Ты бы это видел. Они проложили целую узкоколейку, чтобы вывозить землю из котлована. Сейчас уже начинают закладывать фундамент, повсюду разложены штабеля балок, я столько стали сразу никогда в жизни не видел… Туннели, проложенные под реками, будут соединяться прямо с вестибюлями, и все это будет пролегать ниже уровня подземки. Это будет что-то.

– А потом ты вернулся сюда, – сказал Арбели, – к настольным лампам и накладкам на выключатели.

Его партнер кивнул, отводя взгляд.

– Их тоже кто-то должен делать, – произнес Арбели мягко. – И потом, мы ведь жестянщики, а не инженерная фирма.

Джинн некоторое время молчал, потом поднялся и скрылся в подсобке. Когда он появился оттуда, в руках у него был короткий железный пруток. Он уселся напротив Арбели и стиснул заготовку в руке. Сначала долгое время ничего не происходило, потом знакомо запахло нагретым металлом – и прут начал светиться. Джинн перевернул его и зажал горизонтально между ладонями, сплетя пальцы поверх – точно игрок, тасующий колоду. Легкое нажатие – и его руки сложились ковшиком, а заготовка полностью скрылась внутри. Потом он принялся покручивать ее туда-сюда в пальцах, одновременно разводя их в стороны – и железо растянулось между ними, точно рдеющая ириска. Он свел концы вместе, сложил железо пополам, скрутил в жгут, потом растянул его еще раз, и прут распался на множество длинных и тонких металлических нитей. Арбели на миг вспомнилось, как он, маленький, на кухне наблюдал за тем, как его мать готовит лапшу на ужин. Джинн между тем снова и снова с головокружительной скоростью складывал и скручивал раскаленные железные нити, потом раскрутил их – в ладонях у него что-то полыхнуло…

Джинн быстро наклонился над ведром с водой в торце верстака. В воздух взвился столб пара – а когда он развеялся, на ладони у Джинна лежал полый шар дюймов шести в диаметре, состоявший из десятков тончайших витых железных жгутиков, аккуратно сходившихся в одну точку сверху и снизу на полюсах.

Арбели взял его в руки. От шара исходило ощущение легкости и движения – словно поток воды на мгновение застыл в воздухе.

– Что это? – спросил он.

– Набалдашник для балясин на перилах, – пожал плечами Джинн. – Или для столбиков кровати. Или для каминной решетки. Или детский волчок. А может, верхушка для ворот. Или что угодно еще.

Арбели засмеялся, внезапно почувствовав внутри странную легкость.

– Пора нам расширить наши горизонты, – сказал ему Джинн и, натянув куртку, скрылся за дверью.

На улице уже стемнело, а Арбели все сидел за верстаком в лавке, разглядывая драгоценный шар при свете лампы. В глубине души он ждал, что волшебство рассеется, точно морок, – но шар никуда не девался, все так же приятно и увесисто холодя его ладонь.

«Расширить наши горизонты». Им понадобится больше места. Целый этаж в фабричном здании, если получится. Новое оборудование, кузнечный горн лучшего качества. И что-то вроде тайной комнаты, где Джинн мог бы без посторонних глаз творить свою магию. Они, конечно, могут назвать ее секретом фирмы, но любой владелец помещения тут же начнет что-то подозревать. Нет, лучше уж сразу приобрести помещение в собственность, хотя, конечно, это невозможно. Или все-таки возможно?

Арбели вытащил из ящика стола свой гроссбух и открыл его на цифрах, которые заставили бы всех соседей ахнуть: то был результат долгой и упорной работы, умеренности в привычках и сияющей искры удачи, которая ворвалась в его жизнь, когда он откупорил старинный медный кувшин. У его партнера цифры были примерно такими же – он как-то сунул в них нос и потому знал это. И тем не менее даже их объединенных капиталов все равно не хватило бы, все это были пустые мечты – но даже просто представить это…

В какой-то момент голова его упала на гроссбух; когда он снова открыл глаза, в окна било солнце. Арбели встал, проморгался. В животе у него заурчало. Что он до сих пор делает в лавке?

Взгляд его упал на ажурный шар, и он вспомнил.

Он осторожно убрал шар в ящик и вышел на улицу. Там уже кипела обычная утренняя жизнь, по тротуарам спешили по своим делам соседи. Пожалуй, он заглянет к Фаддулам на чашечку кофе. И перекинется парой слов с Мариам, если та не будет занята.

Едва он переступил порог кофейни, как Мариам подхватила его под руку, точно поджидала у двери.

– Бутрос, – воскликнула она, – вы ведь умеете играть в нарды, да?

И, не успел он опомниться, как она уже увлекла его к столу, за которым в одиночестве перед доской для игры в нарды сидел один из местных завсегдатаев. Его обычный соперник сегодня не пришел из-за разболевшегося некстати зуба. Арбели, которого нельзя было назвать большим любителем нард, проиграл три партии кряду, в то время как его соперник пространно жаловался на своего зятя, ленивого недоумка, который целыми днями курил кальян, а на заработки вместо себя отправлял жену. А теперь ей грозило остаться без работы, потому что она работала на кружевном производстве в Амхерсте – Арбели же слышал про Амхерст? Да, это фабричное здание на углу Вашингтон- и Карлайл-стрит. Ну так вот, октябрьская Паника[5], похоже, сильно ударила по его владельцу, и теперь он вынужден распродавать свои активы за бесценок. Амхерст, без сомнения, приберет к рукам какой-нибудь бездушный толстосум, который немедленно вздернет арендную плату. Как жаль, сказал он, передвигая фишки по доске, что так мало зданий в Маленькой Сирии принадлежат настоящим сирийцам, это пошло бы очень на пользу местным предприятиям….

Арбели вскинул глаза от доски. Мариам наблюдала за ним из дальнего угла, и на лице у нее играла торжествующая улыбка.

Весной 1908 года старейшины синагоги на Форсит-стрит собрались на тайную встречу, чтобы обсудить проблемы равви Альтшуля.

Ни один из них не мог точно сказать, когда именно равви начал вести себя странно. Да, он святой человек, так что некоторая мечтательность и погруженность в свои мысли ему простительны, но в последнее время он просто перешел всякие границы. У него появилось обыкновение во время субботней проповеди спускаться с возвышения, так что его не раз возвращал обратно кто-нибудь из его паствы. А на последнем уроке иврита он напугал мальчиков, принявшись с закрытыми глазами декламировать нараспев какие-то непонятные словеса – судя по всему, на арамейском. Но что беспокоило всех больше всего, хотя никто не желал произносить этого вслух, это то, что от равви стало ужасно пахнуть – какой-то замогильной смесью запаха земли и разложения. Никто не понимал, пахнет от его одежды или от него самого.

В квартиру к нему для разговора отрядили делегатов. Они постучали в дверь, но никто не открыл. Один из них наклонился, чтобы заглянуть в замочную скважину, – и тут дверь внезапно распахнулась. На пороге стояла дочка равви, маленькая Крейндел. Ее блузка и юбка были все в земле – равно как и лицо, кончики кос и руки по локоть.

– Проходите, пожалуйста, – произнесла девочка. – Мой отец хочет с вами поговорить.

Пораженные, они опасливо потоптались на пороге, но все же вошли в квартиру. Дверь за ними захлопнулась.

Через некоторое время делегация вернулась в синагогу и заверила остальных, что всё в полном порядке. Равви Альтшуль, по их словам, действительно был нездоров, но теперь шел на поправку благодаря неусыпным заботам дочери. Пока же его ни в коем случае нельзя беспокоить. Все с облегчением вздохнули, радуясь, что все так благополучно разрешилось. После этого члены делегации разошлись по домам и заснули там мертвецким сном, а когда проснулись, не помнили ни о том, что побывали в квартире Альтшуля, ни о том, что там видели.

Теперь равви Альтшуль с Крейндел могли целиком и полностью посвятить себя работе. Крейндел, которая, как обнаружилось, была наделена художественными способностями, взялась переделывать грубые черты голема, а также его руки и ноги, чтобы придать всему этому большее сходство с человеческими. Ее отец припомнил, что, кажется, и Малка тоже проявляла склонность к искусству и любила рисовать вид, открывавшийся из их окна, или миску с зимними апельсинами. Он тогда частенько бранил жену за то, что впустую тратит время на такую ерунду, но теперь про себя благодарил ее за дар, который она передала по наследству их дочери.

Впрочем, способности Крейндел были не безграничны. Уши, которые она сделала для голема, вышли не вполне одинаковыми, а волосы были вылеплены единым куском, который на манер шляпы нахлобучили на макушку. Глаза тоже никак не желали получаться, пока Крейндел не пошла на крышу и не принесла оттуда два завалявшихся стеклянных шарика: один темно-фиолетовый, второй голубой с белесыми прожилками. Рабби Альтшуль вставил их в пустые глазницы, и они улеглись там так плотно, как будто были специально предназначены для этой цели.

Словом, им пришлось изрядно повозиться, несмотря на то что это был всего лишь эксперимент, пробная попытка вдохнуть в голема жизнь. И тем не менее равви Альтшуль был исполнен решимости сделать его как можно более безопасным. Ему не хотелось, чтобы их соседей постигла участь обитателей средневекового пражского гетто, ставших жертвами голема, который, вообще-то, создавался с целью их защитить. Он намеревался оживить их детище и испытать его способности в действии, внимательно наблюдая за ним на предмет малейших признаков склонности к насилию. А потом, убедившись в успехе, уничтожить голема, после чего взять священные книги и отправиться вместе с ними через Атлантику, в Литву, чтобы там представить свою формулу самому виленскому раввину.

– Я поеду с тобой, – заявила Крейндел.

Он пытался возражать, говоря, что путешествие будет долгим и трудным.

– Я не боюсь трудностей, – твердила девочка. – Всевышний избрал тебя для этой роли и послал меня тебе в помощь. Я буду твоей поддержкой, как Мириам для Моисея.

Наконец ее отец сдался. Ни у одного из них не хватило мужества произнести вслух очевидное: Лев так ослабел, что проделать этот путь в одиночку ему едва ли было бы под силу. Малейшее усилие утомляло его, он едва мог есть, а сон его был прерывистым и полным пугающих сновидений. Зрение у него тоже ухудшилось: он видел все словно сквозь мерцающую золотистую пелену. Он запретил Крейндел не то что читать его книги, но даже прикасаться к ним – но теперь написал на листке бумаги команду, оживлявшую голема, и велел дочери затвердить ее наизусть на тот случай, если он лишится зрения окончательно. Она сделала, как ей было велено, а потом сожгла листок в камине, после чего присела на край кровати, на которой лежал голем, рядом с отцом.

– Как мы его назовем? – спросила она.

Ее отец улыбнулся.

– Ты никогда не видела своего деда Йосселе, да будет благословенна его память, – сказал он. – Он был крупный мужчина, как наш голем, но кроткого нрава, не буян. Давай назовем его Йосселе и будем надеяться, что вместе с именем к нему перейдут и лучшие качества моего отца.

6

7 июня 1908 года

«Звезда Америки»

АМХЕРСТ-БИЛДИНГ ПЕРЕХОДИТ В СОБСТВЕННОСТЬ ДВУХ СИРИЙСКИХ БИЗНЕСМЕНОВ

На первом этаже открывается железоделательный цех.

Подтверждением того, что ремесленники из Маленькой Сирии наконец-то заслуженно утверждаются в этом городе, может служить торжественное открытие обновленной мастерской «Арбели и Ахмад, работы по металлу», на новом месте в Амхерст-билдинг на Вашингтон-стрит. Партнеры Бутрос Арбели и Ахмад аль-Хадид теперь являются его новыми собственниками, а также занимают весь первый этаж здания. Несмотря на то что мастерская значительно увеличилась в размере, они останутся единственными ее работниками и продолжат производить свои товары вручную.

Многие из их соседей пришли вчера сюда, чтобы отпраздновать это радостное событие. Гостей пригласили в мастерскую, где они смогли полюбоваться некоторыми творениями владельцев, а также их рабочими инструментами. Мистер Арбели произнес короткую речь, в которой поблагодарил соседей за поддержку, после чего ровно в полдень мистер аль-Хадид торжественно развел огонь в новом кузнечном горне.

Амхерст-билдинг располагался на юго-западном углу перекрестка Вашингтон- и Карлайл-стрит и представлял собой одинокое производственное здание в вытянутом квартале многоквартирных домов. Квадратное и невыразительное, оно возвышалось над всеми своими соседями – пять этажей чистой утилитарности без малейшей оглядки на эстетику. Над входной дверью, зажатой между рядами застекленных окон, выходивших на Вашингтон-стрит, сиротливо значилось одно-единственное слово: «Амхерст».

Внутри перегородка из грубо оштукатуренной драни разбивала первый этаж на две приблизительно равные части. На северной стороне находился демонстрационный зал, где потенциальные клиенты могли рассмотреть товары и сделать выбор. А на южной располагалась мастерская: обширное, похожее на пещеру пространство – царство жара и теней, в конце которого рдел огонь в новом кузнечном горне.

Горн был гордостью Джинна. Размером приблизительно с обеденный стол, он был установлен на облицованном асбестом бетонном основании, которое делали на заказ. Вместо громоздких старых мехов появился электрический вентилятор, дававший возможность тончайшего регулирования потока воздуха. Вытяжка из нержавеющей стали слепила глаза. Когда Джинн раскочегаривал печь на полную мощность, она издавала низкий рокот, похожий на далекие раскаты грома, – звук, который можно было не только услышать, но и ощутить.

Покупка Амхерста изменила все. У Джинна наконец-то появилось место, где он мог без помех погрузиться в работу. Никто больше не брал без спросу его инструменты, никто не лез под руку. Отныне Арбели сидел у входа в демонстрационный зал, в другом конце этажа, целиком и полностью поглощенный ведением дел своей мастерской и всего Амхерста. Он даже преодолел свою неприязнь к телефону и теперь часами кричал в трубку, ругаясь с водопроводчиками, стекольщиками и поставщиками. Порой партнеры бывали настолько заняты каждый своими заботами, что за день хорошо если успевали перекинуться парой слов.

Однако этим теплым августовским утром Арбели, казалось, был озабочен исключительно чистым листом бумаги, над которым сидел с ручкой в руке. По подсчетам Джинна, это была уже третья попытка его партнера написать письмо – первые две отправились в мусорную корзину. Когда Джинн подошел к его столу, Арбели перечеркнул какую-то строчку, потом с раздражением скомкал бумагу и отправил следом за предыдущими.

– Что это ты пишешь? – поинтересовался Джинн.

– Ничего, – как-то чересчур уж поспешно отозвался Арбели. Он провел рукой по бювару, точно стряхивая с него остатки своих мыслей. – Просто письмо на родину.

Джинн подозрительно посмотрел на партнера. Арбели ездил домой, в Захле, после того как они купили Амхерст, чтобы проследить за здоровьем матери и уладить кое-какие семейные имущественные дела. Вернулся он в странно переменчивом состоянии духа – был то оживлен, то подавлен, – но про саму поездку почти ничего не рассказал, обмолвился лишь, что мать и тетки закормили его чуть ли не до смерти. Джинн тогда списал его странное состояние на покупку Амхерста и все связанные с ней треволнения. А вот теперь у него появились сомнения.

«Я обязана задать вопрос, что случилось, – вспомнились ему слова Голема, – или я буду заносчивой и черствой».

– Я на крышу, – сказал он. – Не хочешь со мной?

Арбели вздохнул, явно не слишком горя желанием лезть на крышу в августовскую жару, но потом все-таки кивнул. Открыв жестяную коробку печенья, стоявшую у него на столе, он сунул в карман щедрую пригоршню ее содержимого.

– Не могу разочаровывать ребятишек. – Он махнул в сторону двери. – Иди вперед.

Они прошли через неприметного вида дверь и очутились в железной сказке. Арбели на протяжении нескольких недель тщательно продумывал и организовывал демонстрационный зал, разбив его на индивидуальные секции, в которых сгруппировал отдельно ворота и ширмы, каркасы кроватей и трюмо, лампы и канделябры – лишь для того, чтобы в утро торжественного открытия прийти и обнаружить, что Джинн за ночь все переставил по-своему. Теперь они шли по дорожке, с двух сторон обрамленной кованой оградой – по колено высотой – в виде сплетенных королевских лилий, мимо шезлонгов с набросанными на них мягкими подушками и расставленными между ними ажурными ширмами, залитыми сверху светом от подвешенных на затейливых цепочках ламп. Фигурные ворота открывали дорогу к обеденному столу, на котором красовались искусно сработанные столовые приборы. Полукруглая скамья огибала ствол железного дуба, чьи корявые ветви были увешаны фонарями и музыкальными подвесками. Под сенью дуба стояла кованая кровать с настоящими подушками и постельным бельем, застеленная стеганым покрывалом, усыпанным листьями из тончайшей оловянной фольги. Выглядело это настолько нескромно, что Арбели, увидев, задохнулся от возмущения и покраснел до ушей – и тем не менее даже он вынужден был признать, что, если отвлечься от намека на плотские наслаждения, расстановка Джинна выглядела куда более привлекательно, чем то, что придумал он.

В конце зала находилась массивная дверь, которая вела на лестничную площадку. Они открыли ее и двинулись наверх, по очереди проходя мимо каждого из своих съемщиков. Кружевной цех занимал полностью второй и третий этажи; за открытыми дверями сидели, склонившись над грохочущими станками, десятки девушек; руки их проворно летали туда-сюда. На четвертом этаже размещался кондитерский цех, откуда постоянно пахло сахаром и ванилью. Работники в белых фартуках, раскрасневшиеся от жары, высыпали на площадку покурить и немного охладиться. Бригадир, который тоже был среди них, горячо приветствовал Арбели. Тот навсегда завоевал его сердце, собственными руками переложив капризную газовую трубу, и в знак своей безграничной благодарности бригадир, судя по всему, дал обет до конца жизни бесперебойно снабжать своих арендодателей свежайшим печеньем. Они заверили его, что печенья у них еще уйма, после чего пожелали хорошего дня и двинулись по лестнице мимо последнего, пятого этажа, где располагалось сигарное производство, добавлявшее терпкую табачную нотку в и без того нагретый и пропитанный запахами воздух. Табачники, впрочем, в отличие от кондитеров были ребятами неразговорчивыми и лишь молча кивнули, когда Джинн с Арбели проходили мимо.

Наконец, открыв дверь, они очутились на свежем воздухе – и теперь уже ребятишки, которые играли на крыше Амхерста в шарики и в бабки, вскочили на ноги и облепили Арбели. Тот расплылся в улыбке, даже думать забыв про свое дурное настроение, и, точно фокусник, принялся одно за другим извлекать из карманов печенье.

Джинн устроился на своем всегдашнем месте на краю крыши, на отшибе от остальных, и принялся сворачивать самокрутку. Ему нравилось наблюдать за Арбели в такие моменты. Если не считать странных приступов хандры, в последнее время его партнер казался более решительным, более уверенным в себе. Когда Сэм Хуссейни или Томас Малуф останавливались перекинуться с ним словечком, в их взглядах сквозило непривычное уважение. И Мариам тоже на торжественном открытии смотрела на Арбели с нескрываемой гордостью; однако, стоило ей перевести взгляд на Джинна, как улыбка ее, по обыкновению, померкла. Порой он задавался вопросом, какой самоотверженный поступок или какая жертва с его стороны способны завоевать уважение этой женщины, но подозревал, что это ему не под силу.

Быстро расправившись с печеньем, ребятишки вернулись к своим играм. Арбели отряхнул руки от крошек и, подойдя к Джинну, устремил взгляд поверх узкой полоски соседних крыш на портовые сооружения. Долгое время ни один из них не произносил ни слова. Взгляд Арбели снова помрачнел и стал отсутствующим. Что же за думы его снедают? Джинн затушил самокрутку, собрался с духом…

– Как продвигается работа над наконечниками? – неожиданно спросил Арбели.

Решимость Джинна развеялась, как дым от порыва ветра.

– Они уже наполовину готовы, – ответил он. – Несколько последних оказались слишком хрупкими – думаю, я сделал не тот сплав.

Арбели кивнул.

– Тогда, наверное, лучше нам не терять попусту времени.

И они двинулись обратно по лестнице на первый этаж, где обнаружили перед столом Арбели ожидавшую их хорошо одетую семейную пару, напряженно косившуюся по сторонам, словно они опасались, как бы обитатели Маленькой Сирии их не съели. Арбели поспешно повел супругов в демонстрационный зал, и Джинн остался в одиночестве.

Это, пожалуй, было даже хорошо. Как его партнер и сказал, времени попусту лучше было не терять. Он отвернулся от стола Арбели и направился в кладовую.

Кладовая тянулась вдоль всей длины мастерской. В ширину она составляла футов, наверное, двадцать, хотя из-за высокого потолка казалась намного у́же – этаким ущельем с окнами. Джинн прошел мимо стеллажей с разнокалиберным железным прутком, с лотками с порошком, с недоделанными заказами, мимо подъемника, на котором из подвала доставляли уголь. В дальнем конце кладовой за стеллажом была натянута плотная черная штора. Если не знать о ней, можно было с легкостью принять ее за стену.

Джинн проскользнул между стеллажами, поднырнул под штору и оказался в своем личном царстве.

Это был маленький квадратный закуток, угнездившийся в самом углу здания, с замазанными черной краской окнами, чтобы туда не заглядывали со двора любопытные соседские ребятишки. Черная краска там и сям уже облупилась, и в комнату пробивались тонкие лучики солнечного света. С другой стороны к стене вплотную примыкал горн, жар от которого чувствовался даже через штукатурку. Джинн принес сюда из дома какие-то коврики и подушки, а также несколько старых ажурных фонарей, предназначенных скорее служить украшением, нежели что-то освещать. Рядом штабелем были сложены чугунные заготовки, а также стояла жестяная лохань с водой, где он охлаждал свои творения, и сачок, при помощи которого он вылавливал их из воды. Арбели в шутку называл этот закуток пещерой Али-Бабы и неизменно добавлял что-то про сим-сим, но Джинн счел за лучшее не спрашивать, что это такое. Временами в закуток проникал шум со двора, в особенности по понедельникам, когда женщины выстраивались в очередь за водой к колонке, – но в общем и целом более уютного помещения он и пожелать не мог.

Джинн уселся на подушку, вытащил из кучи заготовок железный прут и принялся за работу.

В пекарне Радзинов рабочий день подходил к концу. Мо Радзин ворошил угли в печах, в то время как Тея заверяла выстроившихся в очередь к прилавку покупателей, что хал, разумеется, хватит всем желающим; ее девушки всегда выпекали их в достатке. Голем уже протирала разделочный стол, и тут в запертую входную дверь постучали. На пороге стояла молодая женщина и махала рукой через стекло.

– Сельма! – воскликнула Тея и бросилась отпирать дверь.

Голем улыбнулась. Она тоже была рада видеть Сельму Радзин; в ее присутствии беспокойство, которое стало постоянным спутником Теи с тех пор, как Сельма в приступе независимости перебралась в «Асторию», немного отпускало ее. «И что ей дома-то не живется, как всем нормальным девушкам?» – рыдала Тея, отдавая себе, впрочем, отчет, пускай и смутно, что причиной тому стало не что иное, как чрезмерная опека с ее стороны. В конечном итоге битву за независимость Сельма выиграла, хотя все равно каждую неделю по просьбе матери приходила домой на шаббатний ужин.

Девушка сняла шляпку и терпеливо вынесла поцелуи, которыми, по своему обыкновению, бросилась осыпать ее Тея, и сухой чмок Мо в щеку. Потом повернулась поздороваться с Големом – и замерла, озадаченно сведя брови. «Почему, – промелькнула в ее сознании мысль, – Хава совсем не стареет?»

В следующий миг Сельма уже выкинула эту мысль из головы и оживленно рассказывала родителям обо всем, что произошло за неделю, о проделках ее подруг и соседок по комнате. Но промелькнувшая у нее в голове удивленная мысль продолжала эхом звучать в сознании Голема, точно набат, возвещавший беду.

Торопливо попрощавшись, она поспешила к себе в пансион, где достала маленькое зеркальце, уселась на постели и долго разглядывала свое лицо. Широко расставленные глаза, нос с горбинкой. Вьющиеся волосы до плеч. Все это было в точности таким же, как в тот день, когда она была создана. А теперь кто-то раскрыл правду, пусть даже самый маленький ее краешек.

Как она могла быть такой дурой? Почему ей никогда даже в голову это не приходило? Она что, думала, что будет работать в пекарне до скончания веков и никто ничего не заметит? Может, попытаться имитировать морщины и седину при помощи косметики, как это делают актеры в театре? Нет, не выйдет, вблизи это будет слишком сильно бросаться в глаза. А скоро и остальные тоже начнут замечать, иначе просто и быть не может. Какая-нибудь покупательница невзначай обронит в разговоре с подругой: «Ты знаешь, эта Хава, кажется, совсем не меняется с возрастом», а подруга ответит: «Да, я тоже обратила на это внимание». Вскоре любопытство начнет перерастать в подозрения – и чем дольше она будет оставаться в пекарне, тем сильнее они будут становиться. Неужели ей придется уйти от Радзинов? Но куда она пойдет? Пекарня с ее устоявшимся режимом стала в буквальном смысле фундаментом ее жизни. Ей придется c мясом выкорчевывать себя оттуда и снова начинать все сначала…

Что-то хрустнуло, и она поняла, что деревянная ручка зеркальца раскололась у нее в руке.

Хава поспешно отложила зеркало. Она не могла больше ни секунды оставаться в своей крохотной комнатке, все ее существо требовало движения, гнало ее на улицу – но Джинн обещал прийти не раньше полуночи. Солнце уже садилось за крыши, расчерчивая их длинными тенями. Еще немного, и женщине находиться на улице без сопровождения будет неприлично. Если она хочет выйти, надо сделать это сейчас.

Она набросила плащ и пошла в Маленькую Сирию, пытаясь сделать вид, что спешит по делам, чтобы не вызывать ничьих подозрений. И тем не менее, когда она заходила в его дом, сразу несколько соседей с любопытством взглянули на нее: никак это дама Бедуина? Вдобавок дверь ей никто не открыл, и в квартире не было видно света. Скорее всего, Джинн был в мастерской: с тех пор как они с Арбели купили Амхерст, работы у обоих стало невпроворот. Но если она сейчас пойдет в Амхерст, то привлечет к себе еще больше внимания. Так что придется ей ждать его здесь.

Она открыла дверь своим ключом, сняла плащ и нахмурилась. Как обычно, в квартире царил страшный беспорядок. Шкаф стоял нараспашку, из корзины для грязного белья внутри него свисали брюки. На комоде как попало валялись запонки; подушки на кровати были свалены в кучу, постель сбита. Иногда ей казалось, что он делает это нарочно, в пику ее организованности. «Ты не будешь пытаться ничего здесь прибрать, – сказала она себе. – Это его квартира и его бедлам». Но беспорядок действовал на ее и без того взвинченные нервы, и не успела Голем оглянуться, как уже разбирала запонки по парам, развешивала брюки на вешалки и ворочала тяжеленный матрас, чтобы туго натянуть простыню по углам. Он на нее рассердится, но сейчас это казалось ей меньшим из двух зол, потому что помогало успокоиться. И потом, чем ей еще было занять себя в ожидании?

– Ты сегодня допоздна?

Джинн вскинул глаза, оторвавшись от работы. Арбели просунул голову за занавеску и теперь подслеповато щурился в темноте, пытаясь разглядеть, чем занят его партнер.

– Думаю, придется, – отозвался он. – Но я прилично продвинулся. Остальные будут готовы к завтрашнему дню.

Он протянул Арбели один из готовых наконечников: удлиненное завихрение волокон, сходящихся в одной точке, – стилизованное пламя, запечатленное в железе.

Арбели полюбовался им, кивая, но мысли его явно были заняты чем-то другим. Наблюдая за ним в свете фонарей, Джинн не мог не заметить ни серебристую седину, начинавшую пробиваться в зачесанных назад волосах его партнера, ни новые морщинки, прорезавшие его лицо. Видеть, как люди стареют, было пугающе.

– Это изумительно, – произнес Арбели, протягивая Джинну наконечник. – Ладно, спокойной ночи.

– Спокойной ночи. – Потом, поддавшись какому-то порыву, окликнул: – Арбели!

Но было уже поздно: его партнер ушел, и лишь легонько колыхавшаяся занавеска напоминала о том, что он вообще здесь был. Джинн негромко вздохнул и вновь принялся за работу.

Когда он закончил последний наконечник, было уже часов, наверное, десять. В здании было тихо, на улице не очень: ночь выдалась теплая, и во дворе все еще было полно народу: женщины болтали и бранили ребятишек, а мужчины играли в нарды при свете фонарей, дожидаясь, когда в их квартирах станет попрохладнее и можно будет попытаться заснуть. Он загасил огонь в горне, повесил фартук на крючок и направился к выходу, но уже у самой двери остановился. На стол Арбели падал свет уличного фонаря; рядом стояла полная мусорная корзина. Джинн немного подумал, потом вытащил лежавший на самом верху смятый лист бумаги, расправил его и принялся читать:

Дорогая Рафка,

я должен извиниться перед тобой. Я был не прав, когда подал тебе надежду. Пожалуйста, поверь мне, когда я говорю, что вина во всем лежит исключительно на мне. Я должен честно тебе признаться, хотя мне следовало бы сделать это еще в Захле, что я принял решение никогда не жениться. Есть один секрет, который я не могу раскрывать, поскольку он имеет отношение к жизни другого человека и я не вправе никому о нем рассказывать. Возможно, ты сказала бы, что будешь хранить эту тайну вместе со мной ради нашего брака, – но временами она лежала на моей душе тяжким бременем, бременем, которое я не решаюсь разделить с кем-то, кого я

На этом месте письмо обрывалось.

Джинн снова скомкал бумагу и бросил обратно в мусорную корзину, горячо жалея о том, что позволил любопытству взять над собой верх. И как ему теперь жить c мыслью, что он лишил Арбели шанса на любовь? Нет, он не только сию минуту заметил и то, что его партнер упорно не желал расставаться с холостой жизнью, и то, как он нагружал себя работой, чтобы не оставалось времени больше практически ни на что. Он просто счел, что это жизнь Арбели и только ему решать, что с ней делать. Теперь же ему хотелось кричать: «Я не просил тебя выпускать меня из кувшина! Можешь растрезвонить обо мне хоть всему миру, если хочешь!» Это было несправедливо и жестоко, он знал. Он решил, что забежит домой переодеться, а потом прогуляется в одиночестве, прежде чем идти к Голему. Это даст ему время успокоиться и подумать о том, что он скажет Арбели завтра утром.

Он дошел до дома и уже готов был переступить порог своей квартиры, когда до него донеслись решительные шаги из-за двери напротив. Спасаться было поздно – дверь распахнулась, и на пороге появилась его соседка Альма Хазбун в атласном халате, под которым, судя по всему, ничего не было. Ее распущенные волосы были растрепаны, зрачки в тусклом свете казались огромными.

– А, – протянула она с притворным удивлением в голосе, – это ты.

– Добрый вечер, миссис Хазбун, – отозвался он настороженно.

Он как-то пожаловался на Альму Арбели и узнал, что та пользовалась в округе дурной славой. «Не повезло тебе с соседкой», – сочувственно сказал ему тогда партнер.

Женщина выплыла в коридор, преградив ему путь.

– Я же тебе сказала, чтобы ты звал меня просто Альмой. – Язык у нее заплетался. – Не хочешь заглянуть ко мне на огонек?

– Нет, спасибо.

– Мой муж в отъезде. – Ее губы изогнулись в улыбке. – Я приготовлю тебе поесть.

– Я не голоден, – ответил он.

– Ты всегда отказываешься, – надулась она c напускным огорчением. – А та, другая девушка, я смотрю, тебе очень даже нравится. Которая сейчас у тебя в квартире.

– Прошу прощения? – нахмурился Джинн.

– Она сейчас у тебя в квартире, – повторила Альма, повысив голос. – Эта твоя еврейка, высокая такая, которая одевается как учительша. Я видела, как она заходила.

Хава пришла к нему одна, ночью? Что должно было произойти, чтобы она решилась на такое? Он решительно протиснулся мимо Альмы – та возмущенно взвизгнула – и положил руку на дверную ручку. Дверь оказалась не заперта. Голем находилась от него всего в нескольких футах. И разумеется, все слышала.

Он собрался с духом и открыл дверь.

Она стояла у окна в дальнем конце комнаты, глядя вниз на улицу, как будто провела за этим занятием последние несколько часов. Выдавала ее юбка: подол все еще колыхался, как будто она только что перебежала к окну с другого места.

Джинн закрыл дверь и осторожно подошел к ней.

– Хава?

– Прости, – пробормотала она в ответ. – В пекарне кое-что произошло, и мне нужно было тебя увидеть. Я не хотела… Не надо было мне приходить.

Она произнесла все это, не оборачиваясь.

– Она любительница опиума, Хава, – сказал он. – И обладательница определенной репутации.

– Я знаю.

В ее голосе прозвучали нетерпеливые нотки. Разумеется, она почувствовала и опиумный дурман, и вожделение, снедавшее женщину. Как наверняка должна была и понять, что это был далеко не единственный их такой диалог. Он приготовился к обвинениям.

Она наконец повернулась к нему.

– А ты знаешь, что ее муж отказывается давать ей развод?

Джинн озадаченно захлопал глазами.

– Ей невыносимо с ним оставаться. Она надеется, что, если она достаточно опустится в его глазах, он не захочет больше иметь с ней дела. А ты мужчина неженатый, можно не бояться разрушить семью.

Теперь он припомнил, что не раз видел на руках Альмы следы застарелых синяков. Он всегда списывал их на ее образ жизни.

– Ты защищаешь женщину, которая только что пыталась затащить меня в постель? – спросил он озадаченно.

– Разумеется, нет. Она не должна была этого делать. Но она загнана в ловушку, и ей очень плохо.

Джинн окончательно перестал что-либо понимать.

– В чем тогда ты меня обвиняешь? – спросил он раздраженно.

– Ты не желаешь видеть людей вокруг себя. – В глазах ее блеснул гнев. – Эта женщина – твоя соседка, но ты считаешь ее прилипалой с дурной репутацией! Ты, который даже не признает моногамии!

Теперь и он тоже рассердился.

– А кем я, по-твоему, должен ее считать, Хава? Я вроде как член общества, так ведь? Если все остальные считают ее прилипалой, то и я тоже считаю!

Она сложила руки на груди.

– Кто еще живет на твоем этаже, кроме Хазбунов?

– Прошу прощения?

– Другие твои соседи, эти самые «все остальные», с которых ты берешь пример. Будь так добр, назови мне хотя бы пятерых. Ладно, троих.

Это уже начинало походить на бред.

– Элиас Шама, квартира сбоку, – начал перечислять он. – Маркус…

Нет, спохватился он, Маркус Майна – это предыдущий жилец. А того молодого человека, который живет в его квартире теперь, зовут… как же его зовут? Джинн мог воспроизвести в памяти его лицо, но узнать имя так и не удосужился. Он напряг память. Мужчина, который жил сбоку от Хазбунов, женился и переехал в Бруклин, а в его квартире поселилась пожилая чета, муж и жена, которые в его присутствии называли друг друга исключительно «хабиби» и «хабибти». В квартире рядом с ними жила семья по фамилии Надер, но они, видимо, тоже съехали, потому что он уже довольно давно не слышал их пианино. Наконец он вспомнил парнишку из квартиры в конце коридора – его мать постоянно кричала: «Рами, паршивец, а ну поди сюда немедленно!»

– Рами! – сказал он.

Хава вскинула бровь.

– Рами?

– Я почти никогда здесь не бываю! – вспылил он. – И потом, что я могу сделать, если они все время переезжают? Только я успеваю с ними познакомиться, как они уже тут не живут! – Это была чистая правда, вдруг осознал он: в какой-то момент он так устал от постоянно меняющихся лиц, что просто перестал спрашивать. И тем не менее они все откуда-то знали, кто он такой. Бедуин. Странный партнер Арбели. Тот, кто гуляет по крышам со своей подругой. – Ты хочешь от меня невозможного, Хава, – сказал он ей. – У меня нет твоих талантов. Я не сомневаюсь в том, что у Альмы не самая легкая жизнь, но, когда она предлагает мне себя в коридоре, все, что я вижу, – это женщину, которая хочет от меня того, чего я не имею права ей дать.

Глаза Голема расширились.

– Не имеешь права?

Он закрыл глаза, с трудом подавив желание выругаться. Формулировка была не самая удачная, и ему следовало бы взять свои слова назад – но он не мог заставить себя сделать это. Для одного вечера он уже и так получил достаточную порцию стыда.

– А разве это не так? – сказал он. – Если я неверно понимаю наши взаимные обещания, скажи мне об этом, и я соблазню каждую женщину на этой улице.

– Это не смешно, Ахмад.

– Когда я вошел, у меня было отчетливое впечатление, что ты стояла под дверью и слушала.

Хава вскинула подбородок.

– Я подошла к двери только потому, что услышала в коридоре твой голос.

– Значит, ты собиралась поздороваться со мной? Находясь в моей квартире без сопровождения, прямо на глазах у соседки, которая стояла всего в нескольких шагах от двери?

– Разумеется, нет. Я всего лишь хотела убедиться, что это ты.

Он усмехнулся.

– Стены здесь очень тонкие, а слух у тебя очень острый. В этой комнате нет ни единого уголка, откуда ты не смогла бы распознать мой голос. А вот чего ты не смогла бы сделать на расстоянии, так это заглянуть в мысли Альмы Хазбун достаточно глубоко, чтобы убедиться, что я ни разу не поддался на ее поползновения. Для этого тебе нужно было подобраться как можно ближе.

На ее лице виноватое выражение боролось с вызовом.

– У тебя повернется язык меня обвинить? Мысли у нее были довольно откровенные. Я не смогла определить, фантазии это или воспоминания, потому что ее сознание было затуманено опиумом.

– А если бы вместо этого ты просто подождала и спросила меня? Ты поверила бы моему ответу? Поверила бы безоглядно, не пытаясь искать подтверждения моим словам в ее мыслях?

Она открыла было рот, потом на мгновение заколебалась – но этого оказалось достаточно.

Джинн издал странный резкий звук и отвернулся от нее.

– Я никогда не смогу завоевать твое доверие. Если бы ты могла, ты вскрыла бы мое сознание, как устрицу. Это ты несешь ответственность за все свои страхи и недоверие, Хава, а не я. Если бы ты была джиннией, то…

Он осекся и умолк.

Ее глаза расширились.

– То что, Ахмад? Если бы я была джиннией, то что?

Но он молчал, всем своим существом излучая досаду.

Голем издала сердитый смешок.

– Вот видишь? Ты твердишь, что я должна тебе верить, а сам отказываешься говорить! Дразнишь меня загадками, но не говоришь ничего!

Она проскочила мимо него в коридор и захлопнула за собой дверь.

«Это не моя вина, – подумал он. – Я выполнил все, о чем она просила, и все равно она упорно в чем-то меня подозревает, хотя я ни в чем перед ней не виноват!»

Он оглядел пустую квартиру, которая теперь прямо-таки колола ему глаза своей чистотой. А ведь Хава так и не сказала ему, что привело ее в Маленькую Сирию. Его взгляд упал на аккуратно заправленную постель – и на ее плащ, лежавший поверх покрывала. Она так торопилась уйти, что забыла его.

Чертыхнувшись, Джинн схватил плащ и поспешил за ней.

* * *

Наконец голем Альтшулей был готов.

Отец с дочерью в напряженном молчании заканчивали последние приготовления. Крейндел собрала небольшой саквояж, достаточно легкий, чтобы она могла сама нести его. Драгоценные книги уже лежали в чемодане. У них было отложено достаточно денег, чтобы купить два билета в каюту третьего класса на пароход, который отходил в Гамбург завтра днем. Оставалось только дождаться, когда все соседи улягутся спать, и испытать свое детище.

И тем не менее следовало принять во внимание возможность возникновения непредвиденных обстоятельств. У них могло не получиться оживить голема с первой попытки. Старейшины из синагоги могли решить в самый неподходящий момент проведать выздоравливающего равви. Поэтому равви Альтшуль на всякий случай написал президенту синагоги коротенькую записочку с просьбой не беспокоить его еще неделю. Рисковать нести ее сам он не мог, поэтому поручил это Крейндел.

– Возвращайся скорее, – велел он. – У нас еще много дел.

В общем коридоре тянуло дымом, и Крейндел удивилась – неужто уже успела наступить осень? Но на улице стояла теплая летняя ночь, тихая и спокойная. Девочка перебежала пустынную улицу, отперла дверь синагоги, прошла по гулкому святилищу в кабинет президента и положила записку на стол.

А потом она вдруг заколебалась. Здесь, в темной синагоге, ей внезапно стало одиноко и страшно. Ее отец смертельно болен, а ей всего одиннадцать лет. Как она повезет его к виленскому равину, если никогда не бывала даже за пределами Нижнего Ист-Сайда? А вдруг отец не переживет путешествия? Что она тогда будет делать?

На глазах у нее выступили слезы, но она утерла их. Ее отец – святой человек, и сам Всевышний привел его на этот путь. Она не должна позволять себе усомниться в их цели.

Оставив записку на столе, Крейндел прокралась через синагогу обратно к выходу и открыла дверь – и только тогда увидела кубы густого дыма и услышала крики собирающейся толпы.

Лишь на полпути к дому Голем спохватилась, что забыла свой плащ.

Первым ее побуждением было развернуться и пойти обратно. Находиться в одиночестве на улице в такой поздний час в одной блузке с юбкой значило нарываться на неприятности. Но мысль о том, чтобы вернуться в квартиру Джинна и униженно постучаться в дверь, была ей просто невыносима, поэтому она поспешила по Бродвею дальше, мимо закрытых ставнями витрин лавок, сиявших в свете уличных фонарей.

«Это не моя вина», – подумала она сердито. Но разве могла она объяснить ему, что исходило от миссис Хазбун? Нарастающее возбуждение, надежда и вожделение; мелькающие у нее перед глазами образы его, обнаженного, в ее постели; черное отчаяние, скрывающееся подо всем этим, страх перед побоями мужа – и все это приправлено опиумным дурманом, который делал ее мысли похожими на тягучее тесто, льющееся из миски. А потом…

«Эта твоя еврейка, высокая такая, которая одевается как учительша…»

Она увидела себя глазами этой женщины: непривлекательная дылда в ботинках на пуговицах и старомодном плаще, с худым и бледным лицом, на котором застыло недовольное выражение. Карикатура, и притом совершенно беспощадная, – но в свете собственных фантазий карикатура эта показалась Голему подтверждением всех ее мучительных сомнений в себе самой. «Ты надоешь ему, и он нарушит свое обещание, – казалось, говорила она. – Это всего лишь вопрос времени». Эта мысль причинила ей боль, а поскольку схлестнуться с Альмой Хазбун она не могла, досталось Джинну.

«Если бы ты была джиннией…» Упоминал ли он до этого хоть раз в ее присутствии это слово?

Она свернула на Гранд-стрит, поморщившись, когда водитель проезжавшего мимо фургона засвистел ей. Вряд ли кто-то мог принять ее за проститутку, но полицейским нужно было выполнять разнарядки. Она в красках представила, как проведет ночь за решеткой, а потом вынуждена будет объяснять Радзинам свое отсутствие на рабочем месте.

Подходя к Лафайетт-стрит, она услышала справа чьи-то шаги: быстрые и решительные, они определенно должны были пересечься с ее шагами. Напуганная, она попыталась прощупать мысли своего преследователя, но ничего не почувствовала – и немедленно поняла, кто это, еще даже до того, как повернулась и увидела Джинна с ее плащом в руках.

Первой ее реакцией было неизмеримое облегчение, но это лишь еще больше ее рассердило. Она ускорила и без того уже быстрый шаг и пошла дальше.

– Хава, – позвал Джинн, пытаясь нагнать ее. – Постой.

– Я не хочу с тобой разговаривать.

Его лицо на миг исказило выражение неподдельной боли. Ей стало совестно, и она готова уже была смягчиться, но тут в ее сознание холодной змеей вполз непонятный страх. Скорее, надо будить детей и соседей, снимать со стены свадебную фотографию и посеребренные подсвечники, а потом бежать вниз, по лестнице…

Озадаченная, она вскинула голову и увидела столб дыма и зарево, занимающееся на фоне ночного неба.

– Хава?

Но теперь и Джинн тоже встревожился.

На Форсит-стрит что-то горело.

Пожар начался на втором этаже с непотушенной сигареты – ее хозяин проснулся, обнаружив, что вся спальня объята огнем. Поток воздуха от открытого окна раздул пламя и погнал его к воздуховоду, по которому оно стремительно взбежало вверх до самой крыши. Здание было старое, построенное еще до жилищных реформ, поэтому ни железных лестниц, ни кирпичных перегородок, способных замедлить распространение огня, в нем не было – лишь сухое старое дерево от одного конца дома до другого.

Голем завернула за угол и очутилась на Форсит-стрит, Джинн бежал следом за ней. Их глазам немедленно открылось пугающее зрелище: прибывающая толпа, клубящаяся чернота, оранжево-красные сполохи. Жители выскакивали на улицу в пижамах и ночных сорочках, давясь кашлем и слезами, вытаскивая перепуганных детей, перины, стулья. Их ужас накрывал Голема с головой, лишая последних остатков самообладания. Она должна им помочь, но как…

Отец!

Этот мысленный крик исходил от маленькой худенькой девочки неподалеку, которая жалась к дверям синагоги. Ее ужас вспорол сознание Голема, а следом за ним возник образ: изнуренный бородатый мужчина, забившийся в угол гостиной в попытке спастись от подступающих языков пламени. Он болен и беспомощен, она должна спасти его.

Девочка метнулась через улицу, стремительно пробралась сквозь толпу и бросилась в охваченное огнем здание. В следующий миг, не в силах остановиться, Голем уже мчалась за ней.

7

На лестнице Крейндел прикрыла лицо краем блузки и поспешила по ступеням вверх.

Теперь, когда мимо нее пробежали последние обитатели дома, она осталась одна. С каждой ступенькой дым становился все гуще, и к тому времени, когда она добралась до четвертого этажа, она едва могла дышать. Дверь в общий коридор была закрыта, а дверная ручка так раскалилась, что до нее было не дотронуться. Крейндел обернула ее подолом юбки и надавила.

Волна жара едва не сбила ее с ног. От неожиданности она ахнула и тут же закашлялась, наглотавшись дыма. Хоть что-то разглядеть можно было на расстоянии ближайших нескольких футов, дальше начинался рдеющий мрак. Рев пламени напоминал звук работающего двигателя или гул многоголосой толпы.

Отец. Она должна до него добраться.

Крейндел сделала шаг вперед, затем еще и еще.

Кто-то за спиной Голема позвал ее по имени.

Она, даже не обернувшись, побежала дальше, потом принялась пробираться сквозь толпу. Мужчины и женщины на нетвердых ногах спускались по ступеням, прикрывая лица тряпьем. На площадке дорогу ей преградил какой-то мужчина со словами:

– Дамочка, я не знаю, что вы там забыли, но сейчас не время…

– Дайте пройти.

Она едва узнала собственный голос. Непривычно низкий, он был начисто лишен своей всегдашней мелодичности и чем дальше, тем меньше напоминал человеческий. Мужчина испуганно посторонился, и она без помех прошла внутрь.

– Хава! – снова закричал Джинн, но было уже слишком поздно: она скрылась в здании.

Он попытался протиснуться сквозь толпу следом за ней, но тут, оглушив собравшихся воем сирены, подъехал полицейский фургон. Полицейские дружно выскочили из машины на тротуар и, выстроившись в цепь, стали оттеснять зевак на проезжую часть. Толпа все прибывала и прибывала, пока не стала плотной, как стена.

Поняв, что ему уже не выбраться, Джинн вытянул шею и стал внимательно наблюдать за входом, откуда в любой момент могла появиться Голем с задыхающейся девочкой на руках.

Крейндел шаг за шагом продвигалась вперед сквозь обжигающее пекло и дым.

Первая дверь, вторая, третья: их квартира. Заперто на замок. Отец по привычке запер за ней дверь. А она не сообразила взять с собой ключ.

Девочка замолотила кулаками в дверь, потом с разбегу навалилась на нее, но все было напрасно. В отчаянии она разрыдалась, представив, как отец лежит там за дверью, всего в нескольких шагах от нее, или заперт в огненной ловушке в спальне вместе с големом, на создание которого они положили столько сил…

Голем. Она же знает заклинание, оживляющее его, помнит наизусть. Но подействует ли оно через дверь? Она должна попытаться.

Крейндел сделала глубокий вдох, насколько это было еще возможно в дыму, и, устремившись мыслями к глиняной фигуре, лежащей на кровати, срывающимся голосом выкрикнула команду.

Голем поднималась по лестнице, мысленно обшаривая пустые коридоры и не обращая никакого внимания на языки пламени, которые уже начинали лизать ступени. Где же искать девчонку? На втором этаже? На третьем? Времени на ошибку не оставалось. Ага! Вот она, на четвертом этаже, не случайно же дверь в общий коридор оказалась приоткрыта.

Голем вошла в нее и очутилась в ревущем огненном горниле.

Ее тело мгновенно начало терять влагу и твердеть. Она двинулась по коридору, преодолевая сопротивление становившегося все более негибким и неподатливым тела. Девочка была где-то там, впереди.

– Есть тут кто-нибудь? – крикнула она в сизую мглу сиплым от дыма голосом.

Промелькнувший алый всполох на миг осветил коридор. Она различила смутный силуэт маленькой девочки и услышала, как та кричит что-то, пытаясь перекрыть рев пламени…

И тут по всему телу Голема пробежала странная дрожь. Совсем рядом пробуждалась какая-то сила, и ощущение было такое, словно внезапно ни с того ни с сего наступила весна. Повсюду вокруг тлело дерево, и тем не менее откуда-то тянуло запахом влажной после дождя земли. Голем сделала шаг вперед, бездумно, не рассуждая, стремясь лишь отыскать источник этого за…

…и с криком ухнула вниз сквозь провалившийся пол.

Джинн не сводил глаз с входной двери, и с каждым мгновением тревога одолевала его все сильнее и сильнее. Наконец он пробился сквозь толпу к линии оцепления.

– Эй, ты, давай назад, – рявкнул полицейский.

– Послушайте, там моя подруга, – закричал он в ответ – и в тот же миг деревянная лестница в подъезде, страшно заскрипев, рухнула.

Громадный клуб дыма вперемешку с золой вырвался из двери на тротуар. Толпа отпрянула, едва не сбив Джинна с ног. Оцепление разорвалось; полицейские бестолково заметались, кашляя, утирая слезящиеся глаза и натыкаясь друг на друга.

Потрясенный, Джинн обернулся. На улице творился настоящий бедлам. Обитатели соседних зданий вытаскивали свои пожитки на улицу из опасения, что огонь может перекинуться на их дома, и тротуары были завалены стульями и чемоданами, колыбельками и стопками книг. Из-за угла, возвестив о своем приближении воем сирены, вывернула пожарная машина, и зеваки немедленно бросились врассыпную, чтобы не угодить под колеса. Пожарные проворно спрыгнули на землю и побежали к дому, на ходу готовя лестницы и разматывая шланги. В стену дома со звоном воткнулся первый пожарный топор. Сквозь пробоину тут же вырвались наружу языки пламени.

Стоя в растерянности посреди всего этого хаоса, Джинн впервые почувствовал нечто близкое к настоящей панике.

Крейндел скорчилась на полу перед входом в квартиру, напрягая слух.

Сработало ли заклинание? Голова у нее кружилась, перед глазами все плыло. На мгновение ей показалось, что она слышит женский голос, зовущий ее сквозь рев пламени, но потом что-то оглушительно заскрежетало и коридор содрогнулся, как будто его часть обрушилась.

– Папа! – закричала она. А потом: – Йосселе!

В квартире раздался глухой звук тяжелых шагов – и в следующий миг дверь снесло с петель.

В проеме стоял голем. Он был даже больше, чем казался на вид, когда лежал на кровати. Пару мгновений – вопреки всему – Крейндел могла лишь изумленно взирать на него. Он ответил ей спокойным взглядом разноцветных глаз, в которых отражались отблески огня.

Протиснувшись мимо него, она бросилась в квартиру.

– Папа!

Отец лежал на полу гостиной, хрипло и прерывисто дыша. Судя по всему, он пытался вытащить фанерный чемодан в коридор, но наглотался дыма, и силы оставили его. Раскрывшийся чемодан лежал рядом, и его содержимое валялось на ковре: пять бесценных фолиантов и – от этого зрелища у Крейндел защемило сердце – «Цэна у-Рэна».

Девочка с плачем склонилась над отцом. Он открыл глаза, увидел сперва дочь, а затем, у нее за спиной, существо, которое она пробудила. Его глаза расширились, и он некоторое время мучительно хватал ртом воздух.

– Прячься, – прошептал он.

Его взгляд потускнел, и он испустил последний вздох.

Сильные пальцы ухватили Крейндел за талию.

– Постой! – закричала она, но для Йосселе опасность, грозившая его хозяйке, значила больше, чем ее приказ.

Он без усилий подхватил ее на руки, точно младенца, и зашагал к двери. Она успела лишь бросить прощальный взгляд на отца – и его тело скрылось из виду.

В коридоре дышать было уже невозможно, и Крейндел старалась задерживать дыхание. Йосселе свернул налево, в направлении парадной лестницы, но почти сразу же остановился. Крейндел посмотрела вниз и увидела, что в полу зияет огромный провал, а на дне его пылает огонь.

– В другую сторону, – прошептала она. – Во двор.

Он развернулся и побежал по коридору в противоположном направлении. Пол содрогался от каждого его шага.

К счастью, черная лестница была пока еще цела. Когда они выбежали на задний двор, сверху посыпались угли и пепел. С улицы доносились крики и вой пожарных сирен. Йосселе опустил ее на землю и, распрямившись во весь свой огромный рост, застыл рядом с ней. Кожа его в лунном свете казалась сероватой, Крейндел различила на глиняном теле там и сям следы от пальцев. Он не сводил с нее глаз, которые получил благодаря ей, в ожидании команды.

– Прячься, – прохрипела она, эхом повторив отцовские слова, и указала на противоположную сторону двора, на переулок, который вел к строительной площадке под недоделанным мостом. – Там, в воде. Не позволяй никому тебя увидеть. Я позову тебя, когда будет безопасно. Иди.

Йосселе немедленно развернулся и побежал, с каждым шагом точно забивая сваи в землю.

Крейндел проводила его взглядом, потом, пошатываясь, выбралась на Кристи-стрит и, обойдя горящее здание, двинулась туда, где толпились люди. Ей казалось, что кожа у нее на лице натянута туго-туго, точно кожура на виноградине, глаза опухли и превратились в щелочки.

– Девочка! Стой! – крикнул какой-то мужчина.

Он был таким высоким, что поначалу она решила, что это вернулся Йосселе. Потом он опустился перед ней на корточки, и она увидела, что это не Йосселе, а просто какой-то мужчина. В его темных глазах плескалась тревога. В руках он держал что-то похожее на женский плащ.

– Моя подруга побежала в дом следом за тобой, – произнес он на идише, но с каким-то неуловимым странным акцентом. – Женщина, высокая, как я. Ты ее не видела?

Какая-то женщина побежала в дом следом за ней? Мужчина напряженно смотрел на нее, не шевелясь и не моргая, как будто от ее ответа зависела его жизнь. Потом она вспомнила слабый голос, который послышался ей в коридоре.

– Я ее слышала, – прошептала она.

– Где? На каком этаже?

– На четвертом. Только… только она…

Оглушительный скрежет, провал в полу у ног Йосселе. Пламя, бушующее внизу.

Она села на тротуар и заплакала.

Мужчина молча смотрел на нее с высоты своего роста, потом провел дрожащей рукой по лицу и, выругавшись, бросился за угол, туда, откуда только что пришла Крейндел.

Вскоре после этого один из полицейских заметил Крейндел, в одиночестве сидевшую на тротуаре, и отнес ее в карету скорой помощи, где какой-то мужчина прижал к ее запястью два пальца и стал задавать вопросы, которые она не понимала. Она замотала головой и снова заплакала. Тогда он куда-то ушел и вернулся с еще одним мужчиной, который говорил на идише. Тот спросил у нее, где ее родители, но она лишь заплакала еще сильнее. В конце концов они заставили ее лечь и накрыли одеялом, и лошади потянули карету прочь.

Голем лежала на спине, пригвожденная к земле тяжестью дерева и штукатурки.

Она поерзала, пытаясь сориентироваться, но обнаружила, что не может пошевельнуться. Куда она приземлилась? Ее лицо было все в пыли и каких-то обломках, руки от жара ссохлись и превратились в клешни. Она попыталась моргнуть и поняла, что глаза не закрываются. Судя по ощущениям, лежала она на утоптанной земле, а не на деревянном полу и не на ковре. Подвал? Неужели она пролетела несколько этажей и находится в подвале?

Она тряхнула головой, прочищая глаза от пыли, и взгляду ее предстали четыре этажа огня и разрушений. Казалось, какой-то обезумевший великан проделал пылающую дыру в центре дома. Клубы дыма поднимались к небу, заволакивая обнажившиеся внутренности квартир с их диванами и лампами. На глазах у нее кухонный стол накренился и, рухнув в провал, разлетелся в щепки.

Она изогнулась, пытаясь высвободиться, и вздрогнула от тошнотворного ощущения чего-то постороннего, засевшего в бедре. Она ощупала ногу негибкой, непослушной рукой и обнаружила, что из тела торчит железный штырь в несколько дюймов толщиной. Падая, она приземлилась прямо на него, и теперь он пригвождал ее к земле, точно насекомое.

Голем принялась лихорадочно озираться по сторонам. Сколько у нее еще времени, прежде чем все здание обрушится окончательно? Удастся ли ей уцелеть? Или она развалится на куски – на тысячу одушевленных осколков, которые будут валяться среди мусора? Эта мысль привела ее в ужас. Она попыталась позвать на помощь, но не смогла выдавить из себя ни звука.

Она бессильна что-то сделать. Ей не удалось даже спасти ту девочку. Она подумала о Джинне и о том, как они поругались. Ужасно, что все закончится вот так. Жаль, что она не извинилась и не попрощалась.

Джинн вбежал в безлюдный двор дома. Дверь на черную лестницу была распахнута настежь, внутри клубилась чернота. В воздухе летал пепел.

Он положил плащ на землю и пошел ее искать.

Жара немедленно обволокла его со всех сторон, обостряя чувства. В считаные секунды он почувствовал прилив сил и бодрости. Он побежал вверх по лестнице. Одежда на нем горела, но он не обращал на это внимания, лишь постоянно звал Хаву.

«Будь здесь Арбели, – подумал он, – он велел бы мне молиться».

Пол в коридоре четвертого этажа был весь объят пламенем. Джинн бросился внутрь ближайшей квартиры, напряженно вглядываясь в пелену дыма, но там никого не оказалось. Он заглянул в другую, в третью, снова и снова повторяя ее имя, но ответа не было.

Стены следующей квартиры, в которую он зашел, уже горели, а в гостиной он обнаружил тело бородатого мужчины с худым бледным лицом. Рядом лежал раскрытый фанерный чемодан с рассыпанными вокруг книгами. Прямо у него на глазах пламя начало лизать ковер, потом добралось до книг, и бумага, мгновенно занявшись, ярко вспыхнула. Что-то в этом зрелище заворожило Джинна: древние книги, обращающиеся в пепел… Он встряхнулся и развернулся было, чтобы уйти, – и тут на него повеяло до боли знакомым запахом: пахло то ли землей, то ли глиной.

– Хава? – позвал Джинн.

Он распахнул дверь в маленькую комнатку. Ее дальняя стена тоже уже тлела. Здесь запах был сильнее, но ни на кровати, ни под ней ничего видно не было. Он огляделся по сторонам, совершенно озадаченный.

Пол вдруг начал уходить у него из-под ног: одна за другой лопались балки. Комната накренилась вниз, мебель заскользила по полу и въехала в горящую стену. Джинн попытался сгруппироваться, но потерял равновесие…

…и прямо на глазах у Голема рухнул с четвертого этажа на землю неподалеку от нее.

– Ахмад! – прохрипела она слабо. Слышал ли он ее? А вдруг он ранен?

– Хава! Ты где?

Ей хотелось смеяться от облегчения.

– Я тут…

Она уперлась локтями в землю и попыталась повернуться вокруг металлического штыря.

Послышались шаги – и в следующий миг он уже разгребал обломки, расшвыривая дерево и штукатурку по сторонам. Казалось, он сам объят пламенем: даже воздух вокруг него плавился от жара. Он отбросил в сторону последние куски – и замер с широко распахнутыми глазами. Что-то привело его в ужас…

А, ну да. Это была она. Его взгляд был устремлен прямо на нее.

– Я не могу пошевельнуться, – прошептала она.

Он очнулся, схватился за штырь и, переломив его пополам, вытащил из ее тела. Потом наклонился поднять ее – и отскочил, когда она закричала от его обжигающего прикосновения.

Сверху послышался ужасающий скрежет. Это наконец готовилась обвалиться прогоревшая крыша.

– Прости, Хава, – сказал он и, подхватив ее на руки, помчался сквозь пламя.

Во дворе дома было по-прежнему безлюдно. Он вытащил Хаву наружу и бережно уложил под веревками для сушки белья. Она лежала молча, неподвижная, как бревно. Вдоль ее руки и бедра там, где он касался ее, чернели глубокие ожоги. Нужно было как можно скорее доставить ее домой; безлюдным двор долго оставаться не мог.

Он озирался по сторонам, пока не увидел кран, торчавший из земли посреди двора. Пустив воду на полную мощность, он собрался с мужеством и нырнул под струю.

Вода мгновенно взорвалась клубом пара. Джинна пронзила острая боль; он закричал и отшатнулся, едва не повалившись наземь. Мгновение спустя он уже высох. Он изгнал из сознания остатки боли, потом потрогал одну из рубашек, сушившихся на веревке поблизости. Она не загорелась, и он стянул ее с веревки вместе с парой штанов и оделся, жалея, что нельзя раздобыть таким же образом и обувь. Потом подобрал с земли Хавин плащ, который лежал там же, где он его оставил, и осторожно закутал ее в него.

– Хава, – сказал он. – Нам нужно уходить. Ты можешь передвигаться?

Ее ресницы дрогнули, и она вскинула на него затуманенные глаза. Потом медленно и неловко встала на колени, попыталась подняться, но тут же, вскрикнув, повалилась обратно на землю.

Джинн подхватил ее и понес со двора прочь, стараясь по возможности держаться подальше от освещенных мест. Когда они добрались до ее пансиона, в окне хозяйской спальни горел свет: без сомнения, она почувствовала запах дыма, услышала вой сирен и отправилась разузнать, что случилось. В остальных комнатах было темно и тихо.

Джинн отыскал ключи в кармане плаща Хавы, с ней на руках быстро поднялся на ее этаж, отпер дверь и уложил ее на кровать. Скорчившаяся, она напоминала тугой сверток. Плащ закрывал ее лицо, точно занавеска. Джинн уже собирался зажечь свет, когда она пошевелилась и еле слышно прохрипела:

– Не надо. Не волнуйся, Ахмад, со мной все будет в порядке. Увидимся завтра ночью.

Повисла пауза.

– Хава, – произнес он медленно, – ты просишь меня уйти?

– Ахмад. Пожалуйста.

Единственное кресло стояло перед письменным столом: изящная конструкция из гнутого дерева в стиле рококо, куда более уместное в девичьем будуаре, нежели в этой скромной, по-спартански обставленной комнате. Он поставил его рядом с кроватью и сел, вытянув длинные ноги. Кресло протестующе заскрипело, но выдержало.

– Я никуда не пойду, – заявил он.

Она хотела было возразить, но потом сдалась, поникнув под плащом.

Джинн долго смотрел на нее – неподвижную темную фигуру на темной постели. От нее пахло пересохшей землей, растрескавшейся от жары. Этот запах был ему так же знаком, как и ее обычный, всегдашний запах – только он никогда не предполагал найти его в этом городе, в этой комнате. Если закрыть глаза, можно было представить, что он летит над летней долиной на другом конце земного шара.

– Тебе больно? – спросил он негромко.

И снова пауза.

– Нет. Больно – это не совсем то слово. Скорее… неприятно.

Голос ее все еще напоминал скрежет.

Сидеть и смотреть на нее вот так было страшно. Он видел ее обезображенные черты всего несколько секунд, но теперь они неотступно стояли у него перед глазами. Ее раны действительно заживут, как она и сказала? Или это была ложь, призванная успокоить его? Ему вдруг захотелось лечь рядом и обнять ее, но он удержался, опасаясь причинить ей боль – и увидеть истинный масштаб ущерба тоже.

Он поерзал в кресле, прокашлялся и принялся вертеть головой по сторонам в попытках на что-нибудь отвлечься. Его нога задела что-то стоявшее рядом с кроватью; это была большая корзина c крышкой, сплетенная из ротанга. Хава держала там свое шитье. Джинн поднял ее с пола и поставил к себе на колени, но в темноте разглядеть что-либо было невозможно. Он нашел на прикроватной тумбочке ночник и щелкнул пальцами у фитилька. Он уже начинал скучать по недавней обостренности всех чувств, по тому, как выпукло и многогранно выглядели в дыму малейшие проявления цвета и формы. Неужели именно так он и видел мир до своего заточения в кувшине, а потом просто позабыл об этом?

Она слабо пошевелилась под плащом.

– Что ты там делаешь?

– Роюсь в твоей швейной корзине.

– Зачем?

– За неимением других развлечений.

Она умолкла, потом раздраженно вздохнула и снова пошевелилась, словно пытаясь найти более удобное положение.

Швейная корзина, словно волшебная шкатулка из сказки, была полна других, меньших по размеру шкатулочек, в каждой из которых находились еще меньшие. Он по одной доставал их и внимательно изучал содержимое. В них были пуговицы, иголки и десятки катушек с нитками: черными, белыми, цвета слоновой кости, различных оттенков серого, темно-синими, нескольких оттенков желтого и зеленого и одна, но поразительного цвета фуксии. В другой шкатулке лежали обрезки тесьмы, лент и кружева, перья и цветы для украшения шляп. Следующей была рабочая шкатулка: в ней обнаружились маленькая металлическая линейка с бегунком, игольница, аккуратно утыканная булавками, полупрозрачный портновский мелок и изящная пара позолоченных ножниц в форме аиста. Лапы аиста плавно переходили в кольца, длинная шея служила полотном, а острые лезвия – клювом. Джинн взял их в руки и залюбовался в свете ночника, изумленный тем, что у Хавы могла обнаружиться подобная вещица.

На дне корзины лежали сложенные квадратики полупрозрачного муслина. Джинн выбрал один из них, потом взял иголку и катушку темных ниток. Отмотав кусочек, он отрезал его ножницами.

С кровати вновь послышался слабый шорох.

– Ахмад, что ты там теперь делаешь?

– Практикуюсь в шитье.

Он завязал кончик нити узелком и, не особенно задумываясь, принялся как попало вышивать на муслине крестики и зигзаги. Но нитка оказалась слишком толстой, и тонкая ткань быстро начала морщить и пошла сборками. Джинн аккуратно распустил вышитое, выбрал нитку потоньше и начал все заново.

– Поговори со мной, – попросила она неожиданно. – Пожалуйста.

– О чем?

– О чем угодно. Мне просто хочется слышать твой голос.

«Ты будешь рада узнать, что та девочка спаслась». Он едва не произнес это вслух – но в самый последний момент прикусил язык, не будучи уверен в том, что в его голосе не прозвучит горечь. Она едва не погубила себя, и ради чего? Девочка осталась в живых без ее участия. Поэтому он сказал:

– Тогда я расскажу тебе историю про гору Каф.

Он некоторое время молчал, удивленный собственными словами. С чего вдруг он вспомнил об этом? Наверное, это все запах горелой земли: он выбил Джинна из колеи и перенес в прошлое.

Она не спросила: «Что это еще за гора такая?» – а просто молча лежала в ожидании. Джинн кашлянул, прочищая горло.

– В легендах джиннов, – начал он, – гора Каф – это изумрудная гора, которая опоясывает наш мир и подпирает небо. Это край изумительной красоты, где все цветы и деревья растут сами собой, не нуждаясь в дожде. Лишь на горе Каф Рух, царица всех птиц, позволяет себе коснуться когтями земли. На протяжении сотен поколений гора Каф была домом для всех племен джиннов. Тогда между нами не было вражды, ибо мы ни в чем не знали недостатка и были довольны и счастливы. Но однажды джинны были изгнаны оттуда – все до последнего гуля и ифрита. Никто не знает почему. Нас просто изгнали.

Хава не пошевельнулась, но теперь ее молчание было полно напряженного внимания. Джинн открыл шкатулку с лентами и тесьмой, выбрал катушку с золоченым шнуром. Некоторое время он рассматривал его, потом сказал:

– Хава, этот шнур слишком толстый, чтобы его можно было вдеть в иголку. Как им шьют?

Молчание.

– Сначала его укладывают поверх ткани, – произнесла она наконец озадаченным тоном, выдававшим бесконечное терпение, – и прикалывают к ней булавками. Потом прихватывают маленькими стежками, а булавки вынимают.

Он отыскал игольницу, отрезал кусок шнура.

– Мы упали с горы на землю, – продолжил он свой рассказ, аккуратно укладывая шнур на муслин, – и очутились в пустыне, и вынуждены были мириться с дождем, с железом и с людьми с их магией. Мы пытались найти причину, понять, в чем мы проштрафились. Брат винил сестру, клан обвинял клан, говоря: «Вот это было неправильно, вот то было скверно». Началась самая первая битва, и с тех самых пор мы все враждуем друг с другом. – Он вдел в иглу другую нитку и принялся пришивать золотой шнур аккуратными желтыми стежками. – Говорят, что, если когда-нибудь мы сможем узнать, почему были изгнаны, птица Рух соберет нас всех и отнесет домой, на гору Каф, где мы будем снова жить в ладу и мире. А до тех пор мы обречены на нескончаемую вражду.

Он умолк. Повисло долгое молчание, потом она произнесла:

– Ахмад, а ты веришь в гору Каф?

Она ждала, что он скажет «нет», он понимал это. Услышь он и сам историю такого рода из уст человека, он назвал бы ее бредом. Но сейчас ему почему-то казалось важным ответить подробнее.

– В юности верил, – сказал он. – А потом начал сомневаться. Разве может гора опоясывать землю? И если бы такое место существовало, неужели не нашлось бы тех, кто видел его своими глазами? Я решил, что это выдумка, что все подобные истории на самом деле выдуманы и что я не собираюсь позволять им завладеть моим воображением. Но да. Когда-то я в нее верил.

Хава некоторое время лежала, обдумывая его слова, пока он продолжал шить. Потом она произнесла:

– Равви Мейер однажды дал мне книгу, в которой была похожая история. Только она была не про гору, а про сад в месте, которое называлось Эдем. Там жили Адам и Ева, первые люди. Они съели плод с Древа познания, единственный плод, который Бог запретил им есть.

Она помолчала, как будто ждала от него пренебрежительного комментария. «Зачем растить такой плод только ради того, чтобы потом запретить его есть?» Но Джинн продолжал молча шить и слушать.

– Как только они вкусили запретный плод, они познали, что есть добро и что есть зло, и поняли, что обнажены, и им стало стыдно. Бог увидел их стыд и понял, что они нарушили Его запрет. И тогда Он изгнал их из сада. И с тех пор люди так никогда больше и не смогли его найти.

Джинн задумался.

– Эти две истории похожи, – сказал он, – но не полностью. Я совершенно уверен, что ни один джинн никогда не стыдился своей наготы.

– Я почему-то тебе верю.

– Получается, что все остальные мужчины и женщины произошли от этих двоих?

– Да. Но там все не так просто.

– Я так и думал.

Вновь повисло молчание. Джинн продолжал шить, потом завязал нитку узлом и отрезал конец.

– Эти твои ножницы, – произнес он. – Они меня удивили. Они похожи на вещь, которую мог бы сделать я, а не которую могла бы выбрать для себя ты.

– Почему?

– Они слишком затейливые. А ты превыше всего ценишь в вещах практичность.

– Они хорошо сделаны, а стоили ничуть не дороже всех остальных ножниц в лавке.

Ему показалось, или ее голос в самом деле стал поживее? Впрочем, возможно, дело было в возмущении, которое в нем прозвучало. Она некоторое время молчала, потом пробормотала что-то, чего он не расслышал.

– Что-что?

– Я сказала: «И потом, они напоминают мне о тебе».

Изумленный, он улыбнулся в почти полной темноте.

– В самом деле?

– Ты же сам сказал, что мог бы сделать что-то в таком духе. Я пользуюсь этими ножницами и думаю о тебе. Ну вот, теперь ты знаешь, до какой степени я тобой одержима.

Она произнесла это, словно оправдываясь, как будто считала, что может упасть в его глазах, и внезапно у него защемило сердце при мысли о том, что даже сейчас, раненая и обессиленная, она считает необходимым защищаться таким образом.

– Можно, я расскажу тебе еще одну историю? – спросил он.

– Конечно.

Он вдел нитку в иголку и снова начал рассказывать:

– Жил-был когда-то джинн, которого один волшебник пленил и обратил в человека. Судьба случайно забросила его в огромный город, где все считали его очень странным – и где он встретил такую же странную женщину. Женщину, сделанную из глины.

Слова лились сами собой, как будто приходили к нему из какого-то далекого источника. Он протянул нитку сквозь ткань, и ее шорох напомнил ему негромкий треск пламени.

– В скором времени, – продолжал он, – ему стало казаться, что в этом городе, полном невиданных чудес, эта женщина была самым чудесным чудом, которое больше всего заслуживало его внимания. Многие годы бродили они вместе, а потом однажды ночью набрели на здание, охваченное пламенем. А неподалеку было дитя, чей отец остался в этом здании. Дитя вбежало внутрь, и женщина побежала следом. Он кричал ей вслед, умоляя остановиться, – но было уже слишком поздно, женщина скрылась в здании. А он остался гадать, слышала ли она его? Или, потому что она не могла чувствовать его желаний, они просто не имели для нее такого значения, как желания девочки? А главное, увидит ли он ее теперь снова?

– Ох, Ахмад, – прошептала она. – Мне так жаль.

Аистиный клюв перекусил кончик нитки.

– Если бы я был в другом месте, ты бы сегодня погибла?

– Если бы ты был в другом месте, я бы вообще никуда не пошла.

Она пыталась увести разговор в сторону, он не хотел этого допускать.

– Тогда ты могла услышать шум и выйти посмотреть. Или в пекарне произошел бы несчастный случай, и кто-то оказался бы заперт внутри. Ты о собственной безопасности хотя бы на миг подумала?

Глухой вздох.

– Нет. Я вообще не думала, я просто действовала. Она так боялась за своего отца, а я… наверное, я оказалась слишком восприимчива. Пожалуйста, не сердись. Я ничего не могла с этим сделать. Я такая, какая есть.

Джинна снова охватил гнев, как будто она своими словами вызвала его.

– Позволь мне, – сказал он, – ответить тебе твоими же словами. «Я ничего не могу с этим сделать, я такой, какой я есть». Да, ты не могла не броситься следом за ней, и в тот момент я ничего для тебя не значил. Я знаю это, я пытаюсь смириться с этим, но понять этого я не могу, и это меня злит. Сегодняшний день мог стать для тебя последним, Хава. С кем бы я мог тебя помянуть завтра, если бы ты сегодня погибла? С Арбели? С Анной Блумберг? Я не смог бы даже пойти в твою пекарню и поплакать там с Радзинами.

– Ты никогда не плачешь, – послышался шепот из глубин плаща.

– Прости уж мне это преувеличение. Я пытаюсь донести до тебя, Хава, что, если однажды…

Он умолк. Она внезапно зашевелилась и теперь сидела на постели, неловко ощупывая себя руками.

– Что такое? – спросил он.

– Я не могу найти медальон.

Плащ распахнулся – и он увидел глубокие трещины, покрывавшие ее тело, уродливые темные полосы в тех местах, где он к ней прикасался. Остатки хлопчатобумажной блузки приварились к коже. От рук остались одни кости, костяшки пальцев распухли. У Джинна закружилась голова, но он не мог отвести взгляда.

– Его нет, – со страхом в голосе произнесла она. – Нет, погоди… это что…

Ее пальцы нащупали что-то в одной из трещин. Джинн содрогнулся при виде того, как она выковыривает находку из собственного тела – продолговатый предмет из сплющенной и потемневшей меди.

– Смотри.

Она протянула ему ссохшуюся ладонь, на которой лежал медальон.

Он осторожно взял его и поднес к ночнику. Створки сплавились друг с другом. Он взял ножницы, вставил кончик аистиного клюва в оставшуюся тоненькую щелочку и повернул его. Медальон, затрещав, раскрылся и распался на две части. Там, где раньше лежала свернутая записка с заклинанием, теперь чернела щепотка пепла.

– Она сгорела, – произнесла Хава глухим голосом.

«Туда ей и дорога», – подумал Джинн.

– Ахмад, что я буду делать? А вдруг я?.. – Она умолкла, потом внезапно повернулась к нему. – Ты же его знаешь, – сказала она. – Ты его читал, ты должен его помнить.

Ему очень хотелось сказать ей, что он забыл заклинание, сознательно выкорчевал его из памяти после того кошмарного дня, когда оказался в шаге от того, чтобы уничтожить ее. Но это была бы ложь. Он не мог забыть его, как не мог забыть свое настоящее имя.

– Ты помнишь, – прошептала она. – Я знаю, что помнишь.

– Хава, нет. Не проси меня об этом.

– Пожалуйста, Ахмад. Пожалуйста, запиши его, а я куплю новый медальон…

Она протянула к нему похожую на клешню руку, в громадных глазах застыло умоляющее выражение.

– Нет!

Он вскочил с кресла, перевернув швейную корзину.

Ошеломленная, она отодвинулась, потом снова подняла капюшон и вполоборота отвернулась от него.

– Можно узнать почему? – спросила она отрывисто.

– Ты что, не слышала ни единого слова из того, что я сказал? Я не желаю помогать тебе заниматься самоуничтожением!

– А если я потеряю контроль над собой и превращусь в чудовище? Сколько невинных людей могут погибнуть, если не будет медальона, чтобы меня остановить?

– Хватит!

Слово вспороло воздух между ними, точно удар хлыста. Ее лицо под капюшоном казалось темной тенью, губы были сердито сжаты в тонкую ниточку.

– Говорю тебе, Хава, я не могу дать тебе того, о чем ты просишь. Найди себе кого-нибудь другого, кто согласится тебя убить. А я отказываюсь.

С этими словами он развернулся и вышел из комнаты и из пансиона и, как был, босиком и в чужой одежде, пошел обратно к себе, на Вашингтон-стрит.

Пожар на Форсит-стрит наконец потушили, хотя провал в центре обугленного дома еще продолжал дымиться. Толпа рассосалась, соседи начали расходиться по своим квартирам, радуясь, что не пострадали.

Синагога на Форсит-стрит, несмотря на поздний час, распахнула двери, чтобы принять людей, только что оставшихся без крова. Многие из уцелевших в пожаре были прихожанами синагоги, но среди них не оказалось ни равви Альтшуля, ни маленькой Крейндел. Никто не видел их ни во время пожара, ни после – и члены общины пришли к единственному возможному заключению. Скорбь их, впрочем, имела привкус виноватого облегчения. Смерть ребенка нельзя было назвать ничем иным, как трагедией, – но вот от их равви под конец исходило ощущение чего-то темного и неприятного, чтобы не сказать зловещего.

Между тем девочка, которую они оплакивали, погруженная в глубокий сон, лежала на койке в больнице Святого Винсента, и ей снилось, что она заблудилась в лабиринте заполненных дымом коридоров. Наконец она нашла дорогу к комнате отца и открыла дверь. На кровати лежало тело, но это был не Йосселе, а тот высокий мужчина с улицы, подруга которого бросилась в горящее здание следом за ней. Он лежал неподвижно, глядя на нее полными горя глазами и сжимая в руках скомканный женский плащ. Она взяла его, встряхнула и накрыла мужчину, точно саваном.

Наутро к ней пришли женщины с добрыми лицами и начали что-то спрашивать у нее по-английски. «Меня зовут Крейндел Альтшуль», – ответила она им на идише. «А сколько тебе лет, – не унимались они, пытаясь объясниться с ней на пальцах. – Восемь? Девять?» – «Elf», – сказала она, одиннадцать. Но они не поняли и, посовещавшись, записали в ее деле «восемь», и эту ошибку позднее так никто и не исправил. Потом приходили еще какие-то люди и опять задавали ей вопросы и записывали ее ответы, после чего наконец ее искупали, одели и повели в ближайший суд, где судья в черной мантии раздраженно вздохнул, узнав о том, что ни одного живого родственника у нее нет, и провозгласил, что отныне она будет находиться на попечении штата.

Голем лежала на кровати и смотрела в потолок, страдая от невозможности моргнуть.

Наконец она уселась. На прикроватной тумбочке все еще горел ночник, окруженный разбросанными шкатулками, ножницами в виде аиста, катушками ниток. Рядом лежало ручное зеркальце с треснувшей ручкой.

Хава набралась мужества и взяла его в руки.

В некоторых отношениях ее лицо выглядело лучше, чем она ожидала, в других, наоборот, хуже. Волосы и брови не пострадали – защищенные, судя по всему, той магией, которая создала ее. Но темные провалы щек, растрескавшиеся губы и не закрывающиеся глаза – все это придавало ей сходство с трупом, на который нахлобучили парик.

Она восстановится. Просто обязана восстановиться. Ее рука снова и снова сама собой тянулась к изрытой глубокими трещинами груди, где должен был находиться медальон. «Найди себе кого-нибудь другого, кто согласится тебя убить». Неужели он думает, что она хочет умереть? Он просто ничего не понимает! Голем сердито тряхнула головой, пытаясь ослабить натяжение век. Где-то в глубине ее существа начинало зарождаться странное ощущение, от которого было не по себе: не боль, но нечто столь же всеобъемлющее, какое-то неодолимое стремление к чему-то, что она не в состоянии была облечь в слова, к чему-то, что напоминало ей о жарких летних днях, о ребятишках, плещущихся в струях пожарных гидрантов, о наслаждении, которое приносил первый глоток ледяного лимонада…

Пить. Ей хочется пить.

Голем встала с кровати и сделала неуверенный шаг. Потом на нетвердых ногах двинулась по темной лестнице вниз, на общую кухню. Дыра в бедре при движении неприятно морщила. Найдя кувшин, она наполнила его, принесла к себе в комнату и принялась стакан за стаканом пить воду. Ее тело жадно впитывало каждую каплю, так что кувшин очень быстро опустел, и ей пришлось спуститься за водой еще раз, а потом еще и еще. Трещины в коже начали сглаживаться, обугленные ошметки блузки полетели на пол. Натяжение век наконец-то ослабло, и она с облегчением заморгала.

К утру лицо ее разгладилось, утратив сходство с черепом. Она осмотрела темные полосы на руках и по бокам, там, где Джинн держал ее. Они понемногу начинали смягчаться и бледнеть по краям, тоже обещая зажить. Дыра в бедре настолько затянулась, что уже практически не мешала нормально ходить. К завтрашнему дню, если повезет, она снова будет как огурчик, и в пекарне никто ничего не заме…

Пекарня. Сельма Радзин. Она даже не рассказала Джинну о том, что произошло.

Крохотная искорка оптимизма угасла. Голем налила себе еще стакан воды и залпом выпила его, потом принялась собирать шкатулки и жестянки, которые Джинн рассыпал по ее рабочему столу. Она аккуратно сложила ткани и принялась методично втыкать иголки и булавки обратно в игольницу, ожидая приступа злости и мыслей в духе «Вечно он устраивает беспорядок, а потом исчезает», – но слишком устала, чтобы спорить даже у себя в голове. Она взяла корзину, собираясь убрать ее на место, и лишь тогда увидела квадратик муслина, оставшийся лежать на полу там, где Джинн его уронил.

Голем подняла его, разгладила. На полупрозрачной ткани из шнура был выложен силуэт женщины. Из ее спины и плеч росли крылья из золотого пламени.

«Если бы ты была джиннией…» Так вот чего он хотел? Женщину, такую же, как он сам, ту, кого ему не так сложно было бы понимать? Она убрала вышивку на самое дно корзины и сложила сверху все остальное, точно пыталась спрятать ее от себя самой. Когда он вечером придет, надо будет обсудить это с ним, решила она. Они поговорят обо всем как можно более рационально, и она, как всегда, попытается донести до него свою мысль так, чтобы он понял.

Но их обычный условный час наступил и прошел, а Джинн под ее окном так и не появился.

8

Директриса Воспитательного дома для еврейских сирот хмурилась, читая лежащий перед ней отчет, напечатанный на машинке.

Крейндел Альтшуль, восемь лет, рост четыре фута два дюйма, вес 52 фунта. Мать, Малка, умерла от родильной горячки. Отец, Лев, раввин, погиб при пожаре. Братья и сестры отсутствуют, другие родственники тоже. Ребенок описывает одинокое детство и отсутствие родительской заботы. Школьного образования не получала, по-английски почти не говорит, но демонстрирует высокий интеллект. За исключением явного недостатка веса, никаких видимых отклонений в состоянии здоровья не наблюдается.

– Она слишком большая, – сразу же сказала директриса. – Вы же знаете, мы не принимаем детей старше пяти лет.

Мужчина, сидевший напротив нее, сухо улыбнулся.

– А вы знаете, что вольны принимать или не принимать ребенка, когда его вам передают родители. Мисс Альтшуль же в настоящий момент находится на попечении штата Нью-Йорк, а в таких случаях штат требует, чтобы было сделано исключение. Я понимаю, – продолжил он, видя, что директриса открыла было рот, чтобы возразить, – что ей понадобится больше времени, чтобы освоиться. Но у нее нет никаких родственников, которые могли бы взять ее к себе, а все менее крупные еврейские сиротские учреждения заполнены до предела.

– Мы тоже заполнены до предела, – отрезала директриса ледяным тоном. – И не просто заполнены, а давным-давно переполнены. Мы не сможем никому помочь, если штат будет считать, что нам можно сбагривать сложные случаи.

– Почему вы полагаете, что она сложный случай? Если не считать возраста, она кажется ребенком именно того сорта, помогать которым призвано ваше заведение.

«Вы не хуже моего знаете, с чем девочке придется здесь столкнуться», – очень хотелось сказать директрисе. Но это было бы воспринято как проявление слабости, и потому она промолчала.

– Я надеялся, – продолжал между тем мужчина, – что мы с вами сможем решить этот вопрос между собой. Но если вы считаете, что лучше будет пригласить доктора Вальда, чтобы он вынес свой вердикт…

Ее глаза сузились. Доктор Вальд был попечителем Воспитательного дома, в чьи задачи входил надзор за тысячей с лишним его питомцев. Дети знали его главным образом как человека, который примерно раз в неделю без предупреждения появлялся в приютской столовой с целью инспекции внешнего вида воспитанников. В остальное время он заводил знакомства среди городских чиновников, посещал престижные собрания и обхаживал нью-йоркский немецко-еврейский бомонд. Отрывать его от этих занятий не рекомендовалось.

– Думаю, не стоит его обременять, – произнесла директриса кислым тоном, признавая поражение.

Они обо всем договорились, и мужчина покинул приют, отказавшись перекусить под предлогом того, что хочет успеть на поезд. Директриса вызвала к себе секретаршу.

– Заведите новое личное дело и предупредите сестру-хозяйку, что в ближайшее время на карантин прибудет новая воспитанница. Крейндел Альтшуль, восемь лет.

Она протянула секретарше отчет.

Глаза женщины расширились.

– Восемь лет? – Потом, пробежав взглядом отчет: – Охохонюшки. Настоящая сирота.

– Все так.

– Какое имя мне указать в личном деле, как думаете?

Директриса вздохнула.

– Давайте попробуем Клер. Я предвижу сопротивление – но надежда умирает последней.

* * *

Стоя на крыше Амхерста, Джинн сворачивал самокрутку.

Шел пятый день после пожара, и за это время он ни разу не появился в пансионе у Голема. «Пусть помучается неизвестностью, увидит она меня сегодня или нет, – сказал он себе в самый первый вечер, – как мучился я, не зная, увижу ли ее еще когда-нибудь». Но с каждым днем эта идея казалась ему все менее и менее убедительной. Теперь он просто чувствовал себя надувшимся ребенком.

На лестнице послышались шаги, и на крыше, пыхтя и отдуваясь, появился Арбели. Ребятишки тут же облепили его, точно изголодавшиеся чайки, и он, по своему обыкновению, принялся с улыбкой вытаскивать изо всех карманов печенье. Наблюдая за этой сценой, Джинн впервые за все время подумал о том, что его партнер отказался ради него от возможности иметь не только жену, но и детей тоже. На него вновь нахлынуло чувство вины. Он отвернулся и стал смотреть на корабли на реке.

Скоро печенье закончилось, и Арбели подошел к тому месту, где стоял его партнер.

– Ты в последнее время мрачнее обычного, – произнес он, немного помолчав. – Не хочешь об этом поговорить?

На некоторое время повисло изумленное молчание, потом Арбели издал печальный смешок.

– Что ж. Наверное, для нас обоих лучше будет, если мы просто погреемся на солнышке.

– Наверное, – согласился Джинн.

Они молча стояли рядом, глядя на бухту. Потом Арбели хлопнул Джинна по плечу – неужели решил простить его? – и развернулся, чтобы идти обратно к лестнице.

– Ты идешь?

– Сейчас.

Арбели пошел обратно в мастерскую. Оставшись в одиночестве, Джинн докурил самокрутку и принял решение.

– У вас все хорошо, миссис Леви?

Голем вскинула глаза от разделочного стола и обнаружила, что одна из ее подопечных в замешательстве смотрит на нее.

– Да, конечно, – торопливо солгала она. – А что?

– Просто вы раскатываете утренние бялы[6], а мы уже скоро закрываемся.

Голем c досадой посмотрела на стол. И в самом деле, она успела раскатать целых два противня бялов, которые теперь стояли в ожидании, когда в углубление в центре каждого положат порцию мелко нарубленного репчатого лука. Ну надо же было так задуматься!

«Это все из-за Ахмада», – подумала она сердито. Последние четыре ночи она провела в своей комнате, сходя с ума от невозможности выйти на улицу. А он даже не удосужился прислать хотя бы записку с вопросом, как у нее дела!

– Наверное, я просто устала, – сказала она и вывалила содержимое обоих противней в помойное ведро, досадливо морщась при мысли о впустую переведенных продуктах.

«Это зашло уже слишком далеко», – думала она, возвращаясь вечером домой. Поглощенная своими мыслями, она машинально уворачивалась от ребятишек и мамаш с колясками, даже не видя их. Сейчас она заглянет домой, а потом, пока не село солнце, пойдет в Маленькую Сирию и потребует от Ахмада, чтобы он поговорил с ней. Если придется, она даже будет барабанить кулаками в его дверь, и плевать на соседей…

– Хава, – окликнула ее квартирная хозяйка, когда она была уже на лестнице. – Я как раз собиралась отнести это вам в комнату. Его только что доставили.

Она протянула Голему маленький сверток, надписанный знакомым почерком.

Она закрыла за собой дверь и, разорвав оберточную бумагу, обнаружила маленькую, обитую пупырчатой кожей коробочку вроде тех, какие используют ювелиры. Внутри оказался продолговатый медальон на серебряной цепочке. Медальон был сделан из стали, не из меди, но в остальном Джинн воспроизвел его в точности.

Голем заколебалась, потом нажала большим пальцем на замочек. Створки раскрылись, и она обнаружила внутри плотно сложенный бумажный квадратик.

Она поспешно захлопнула створки обратно. Потом надела цепочку на шею, аккуратно заправила медальон внутрь блузки и пошла в Маленькую Сирию.

Он открыл ей еще прежде, чем она успела постучать. Она вошла внутрь, и он закрыл за ней дверь. Потом жадно оглядел ее с ног до головы, вбирая ее обновленный облик. Что он ей скажет? Наверное: «Ты хорошо выглядишь».

Вместо этого он негромко произнес:

– Ты имеешь полное право на меня злиться.

Голем изумленно вскинула брови.

– Я не должен был исчезать, – продолжал он. – Но я понимал, что сдамся, что ты убедишь меня. А мне нужно было сперва убедить себя самого. Я должен был прийти к этому решению самостоятельно, потому что в противном случае возненавидел бы тебя за то, что принял его под твоим давлением. Понимаешь, о чем я?

Она все еще держалась настороженно, но кивнула. Такие вещи она понимала.

– И я решил, – сказал он, – что будет правильно, если в этом вопросе я подчинюсь тебе. Если тебе это нужно, чтобы чувствовать себя хозяйкой собственной жизни, то, отказывая тебе, я делаю тебя пленницей, точно так же как сам являюсь пленником этой штуки. – Он со вздохом вскинул запястье. – А теперь, если ты все еще хочешь на меня накричать, обещаю все безропотно выслушать.

«Ты правда жалеешь, что я не джинния?» – рвалось у нее с языка. Но он предлагал ей движение вперед, и задать сейчас ему этот вопрос означало затеять спор, победить в котором не мог ни один из них. Она решила пока не поднимать эту тему.

Он настороженно наблюдал за ней, словно она была динамитной шашкой, способной в любую секунду взорваться. Она подошла к нему вплотную, приблизила свое лицо к его лицу и поцеловала его. Он некоторое время стоял неподвижно, никак не реагируя на ее поцелуй, и она внутренне сжалась, жалея о своем порыве, – но тут его руки обвили ее, и в следующий миг он уже целовал ее в ответ, обжигая ее губы своими.

– Ты открывала его? – спросил он ее уже после.

Свет ламп был приглушен, ее голова покоилась на его плече.

– Открывала, – ответила она. – Но только медальон. Бумажку я не разворачивала.

Она умолкла, и он понял, о чем она думает. Ей хотелось получить какое-то подтверждение, его слово, что он на самом деле написал то, о чем она просила, – что, если когда-нибудь, в какой-то отчаянный миг, ей придется развернуть листок, там не окажется простое извинение или даже вообще ничего. Он чувствовал, как она изо всех сил борется с собой, чтобы не попросить его об этом, показывая своим молчанием, что она ему доверяет. Это была не та борьба, в которой ей часто удавалось одерживать победу.

Но молчание затягивалось и постепенно превратилось в их обычное уютное нахождение рядом без потребности в словах. Удивленный, Джинн почувствовал, как напряжение, владевшее им, понемногу отпускает. Его рука скользнула вдоль ее бедра, и пальцы наткнулись на небольшую ямку в том месте, где оно было проткнуто металлическим штырем. Джинн вздрогнул и убрал руку.

– Болит?

– Нет, просто отсутствует чувствительность. Как будто какого-то кусочка не хватает.

– Значит, ты уже в порядке? Ничего… непоправимого?

Она определенно выглядела и вела себя как обычно. Наверное, если бы он хотел, то мог бы сделать вид, что ничего не случилось.

– Да, я полностью восстановилась, – ответила она. – У Радзинов никто ничего даже не заметил.

– Вот и хорошо. Я очень рад.

– Только… ой, я же так тебе и не рассказала. – И она поведала ему историю про Сельму Радзин и ее ошеломляющее открытие. – Мне в ближайшее время придется уйти из пекарни, – вздохнула она. – Иначе замечать это начнут все, а не одна только Сельма.

– В таких вещах невозможно быть уверенным.

Может, она выдумывает себе проблемы на ровном месте, позволяя страху взять верх над разумом?

– Еще как можно. Это как когда женщина скрывает беременность. Сначала об этом знает один человек, а на следующий день уже десять, хотя никто не сказал ни слова. Я не знаю, как они это делают, но так это все и происходит. – Она снова вздохнула. – И пойти работать в какую-нибудь другую пекарню я тоже не могу, меня все знают. А снова начинать все с нуля в другом деле…

Он легонько сжал ее руку.

– А есть еще что-то такое, чем тебе нравится заниматься?

– Понятия не имею, – произнесла она смущенно. – Наверное, я могла бы быть швеей, если бы пришлось. Но я и так уже половину ночей шью.

– А может, ты смогла бы стать медицинской сестрой?

Голем задумалась.

– Возможно. Но иметь дело с людьми, которым больно и плохо… Думаю, мне было бы трудно держаться так, чтобы ничем себя не выдать. Особенно в зимнее время.

– Жаль, – сказал Джинн, – что женщины не могут быть кузнецами, а то я взял бы тебя к себе в подмастерья.

Он почувствовал, что она улыбается в темноте.

– Не взял бы.

– Конечно, взял бы. Тогда ты смогла бы рассказывать мне, о чем Арбели думает весь день напролет.

– А, понятно, – фыркнула она.

Он подумал про письмо Арбели и свою невольную роль в неудавшемся романе партнера. Наверное, следовало рассказать ей об этом, но Джинн не мог себя заставить поднять эту тему. Она, скорее всего, начнет убеждать его, чтобы поговорил об этом с Арбели, или вообще скажет, что ему тоже лучше поискать себе другую работу, чтобы его партнер мог наконец обзавестись семьей. При одной мысли об этом Джинн почувствовал, что начинает злиться.

– А учительницей ты стать не хочешь? – брякнул он наобум.

Он ожидал, что Голем отметет это предложение, как и все предыдущие. Но она неожиданно вздрогнула в его объятиях.

– Ты что? – спросил он.

– Ничего. Просто… просто ты случайно задел рукой мое бедро.

– Извини.

Он передвинул руку в более безопасное место.

– Ты считаешь, что я похожа на школьную учительницу? – спросила она через некоторое время.

– Даже не знаю. Наверное.

Что-то вдруг царапнуло его память, как будто они уже обсуждали что-то подобное… говорили про школьных учителей? Но ему не хотелось сейчас пытаться вспомнить.

Снова повисло молчание. Потом она произнесла:

– Я никогда раньше об этом не задумывалась, но, вообще-то, я, если можно так сказать, уже занимаюсь чем-то подобным, если считать моих новых подопечных в пекарне.

– И в самом деле. Тебе понравилось их учить?

– Вообще, да. И они научились всему куда быстрее, чем те, кого на моей памяти обучала Тея. – В ее голосе послышалась нотка сомнения. – Но ведь, чтобы быть учительницей, нужно образование? А я ни одного дня в жизни не ходила в школу, откуда мне…

– Хава, не переживай об этом раньше времени. Ты ничего еще даже толком не обдумала, а уже начинаешь выдумывать причины, почему эта идея никуда не годится.

– Ты прав, – сказала она. – Это хорошая идея. Просто мне страшно об этом думать.

– Я знаю.

Он притянул ее к себе и поцеловал, стараясь ненароком не коснуться ее бедра.

* * *

– У нас в карантине новенькая. Большая девочка, не малышка.

– Я слышала, она настоящая сирота.

Как и большинство заведений подобного рода, Воспитательный дом для еврейских сирот не был сиротским приютом в строгом смысле этого слова. У подавляющего большинства его воспитанниц имелся в наличии по меньшей мере один живой родитель, мать или отец, который собственноручно привез и сдал сюда свою рыдающую кровиночку. Но время от времени в стенах приюта оказывался настоящий или настоящая сирота, и к этому статусу прилагался особый жутковатый престиж. При появлении настоящих сирот все сразу притихали. Их первыми приглашали во все команды, им предоставляли выбрать самый лучший кусок за обедом. Украсть что-то у настоящих сирот, дразнить или обижать их было делом совершенно немыслимым.

У этого боязливого почитания были свои положительные стороны, но в то же самое время оно ставило тех, кто был его объектом, вне рамок естественного порядка вещей в Воспитательном доме. Быть настоящим сиротой означало подвергаться завуалированному, но при этом постоянному остракизму. Им сложнее было обзавестись друзьями, они должны были быть неизменно жизнерадостными, забавными и добросердечными и стараться всеми силами избавиться от этого своего особого статуса – в противном случае были обречены на одиночество на протяжении всего своего пребывания в стенах приюта.

Крейндел ничего этого не знала, знала лишь, что очутилась в том самом месте, куда когда-то наотрез отказался отдать ее отец, среди людей, которых он презирал.

В первую ночь в карантине ее раздели и усадили в металлическую лохань, а потом налили туда такой горячей воды, что она едва не вскрикнула. Медицинская сестра дюйм за дюймом осмотрела каждую прядку ее длинных темных волос, дантист заглянул ей в рот, выдрал два коренных зуба, а остальные признал крепкими. «Восемь лет, – перешептывались нянечки, глядя в карточку Крейндел. – Для восьмилетки она довольно рослая, но до чего же худющая! Ничего, это дело наживное».

Крейндел, которой было одиннадцать, не стала их поправлять. В этом ужасном месте ей казалось полезным иметь секрет, который можно было обратить себе на пользу.

Ее накормили мягким белым хлебом, вымоченным в бульоне, но ее горюющее тело взбунтовалось, и еда пошла обратно. Нянечки держали перед ней миску и поглаживали по спине. Засыпала она ночью под приглушенные рыдания новеньких малышей в яслях – сама же не пролила ни слезинки. Если нянечки и были этим обеспокоены, как втайне беспокоилась сама Крейндел, то виду они не подавали. Они вздохнули с облегчением, поняв, что она умеет писать на идише – ну, хотя бы не совсем неграмотная, спасибо и на том! – и выдали ей английскую азбуку с красивыми картинками. Она без интереса полистала ее, потом подошла к окну и стала смотреть на огромное здание на той стороне лужайки: два этажа кирпича и гранита, остроконечная готическая крыша, увенчанная открытой колокольней. Звон колокола знаменовал каждую веху дня, подъем, отбой и все, что происходило между ними: когда строиться в синагогу, когда выходить из столовой, когда готовиться идти на уроки, когда распределяться на работы, когда собираться для инспекции, на кружок, лекцию или экскурсию. Крейндел казалось, что он трезвонит безостановочно. Иногда после удара колокола девочки гурьбой высыпали в коридор или устремлялись за дверь. А иногда его эффект был невидимым.

«Ты привыкнешь к колоколу, – уверяли ее нянечки. – Очень скоро ты вообще перестанешь его замечать».

Аппетит мало-помалу возвращался к ней, и через непродолжительное время хлеб с бульоном начали оставаться там, где и положено. Спала она плохо, но сновидения приходили к ней, едва она закрывала глаза: ее отец, Йосселе, тот высокий мужчина с улицы, женщина, зовущая ее сквозь рев огня. Она просыпалась, совершенно дезориентированная, и ей каждый раз приходилось заново вспоминать, что произошло и где она находится.

В Шаббат она попросила у сестры-хозяйки пару свечей, чтобы она могла произнести над ними благословения, и нянечки, сгрудившись в дверях, смотрели, как она зажигает их и молится, и утирали слезы. Среди них была еще одна женщина, в длинном темном платье и со стального цвета волосами. Это, как теперь знала Крейндел, была директриса.

– Сестра-хозяйка говорит, что ты хорошая здоровая девочка, – произнесла директриса бодрым тоном, когда все остальные разошлись. Она говорила на идише как немка, как и все реформистские дамы. – Мы подержим тебя тут неделю, на всякий случай. А потом ты сможешь жить вместе с остальными девочками. – Она внимательно посмотрела на Крейндел, словно оценивая ее, потом продолжила: – Сестра-хозяйка говорит также, что она объяснила тебе, каким образом сюда попадает большинство девочек.

– Она сказала, что их привозит кто-то из родителей, – ответила Крейндел. – и что я намного старше остальных. Потому что мне восемь.

Директриса кивнула.

– Поначалу тебе может быть нелегко. Поэтому давай подыщем тебе какой-нибудь кружок или группу по интересам – что-то такое, чем ты любишь заниматься и что может помочь тебе привыкнуть. К примеру, если ты любишь петь, ты можешь вступить в наш хор. Или, допустим, ты могла бы научиться играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, или стать членом нашей команды по бадминтону, или учить иврит…

– У вас есть уроки иврита? – удивилась Крейндел. – И для девочек тоже? Не только для мальчиков?

– Есть, а как же, – улыбнулась директриса.

Впервые с ночи пожара Крейндел почувствовала, как внутри у нее что-то шевельнулось и ее заледеневшая душа начала оживать.

– Я хотела бы ходить на уроки иврита, если можно.

– Тогда я скажу, чтобы в группе начинающих ждали новую ученицу. Да, и еще одно. – Женщина снова улыбнулась, как будто для того, чтобы смягчить то, что должно было прозвучать следом. – Мы настоятельно советуем нашим новым воспитанникам брать новые имена, чтобы легче было вливаться в коллектив. Поначалу это может казаться странным, но обещаю тебе, ты привыкнешь. Ну, как бы тебе хотелось, чтобы тебя называли? Может быть, Клер?

Крейндел оторопело смотрела на директрису. Новое имя? Клер? Это немыслимо – но самое немыслимое уже произошло. Ее отец мертв, а она на милости чужих людей в приюте. Теперь над ней с ее именем будут смеяться другие дети? Ну разумеется, будут.

Директриса терпеливо ждала, надеясь, видимо, что Крейндел надоест молчать. Так легко было бы сказать ей «да», ведь она не знает тут совсем никого, сирота, совершенно одинокая…

Так. Стоп. Она не одинока. И никогда не будет одинока, потому что у нее есть Йосселе. Она оживила его, и теперь он скрывается где-то там в ночи в ожидании ее команды. Ее защитник, священный дар ее отца и Всевышнего одновременно. Она докажет, что достойна его.

Крейндел распрямила плечи и вскинула голову.

– Меня зовут, – отчеканила она, гневно глядя директрисе прямо в глаза, – Крейндел Альтшуль.

А где-то там, в водах Ист-Ривер, крепко держась за сваи пирса, Йосселе видел все то, что видела Крейндел, и чувствовал все то, что чувствовала она. Над ним без конца сновали туда-сюда буксиры и баржи, отбрасывая на воду темные тени. Течения и волны набегали на него со всех сторон; машинное масло пленкой затягивало стеклянные глаза, вглядывающиеся в мысли его хозяйки в ожидании, когда она призовет его к себе.

Они все равно пытались звать ее Клер.

Когда она поправляла их, они улыбались и как ни в чем не бывало продолжали говорить дальше, уверенные, что она смирится с переменами, как только окажется среди девочек, которые уже и не помнили, что когда-то их звали Ривка, а не Ребекка, или Двора, а не Дебора. Но когда карантин наконец закончился и ее отвели в дортуар, Крейндел увидела в ногах своей койки сундучок с выведенным на нем черной краской именем «Альтшуль Клер» и пришла в ярость.

– Покажите мне, – потребовала она, – где написано, что я обязана сменить имя, чтобы жить здесь.

Но разумеется, такого правила не существовало. Предполагалось, что модернизация детских имен должна происходить естественным образом, вследствие усвоения прогрессивных ценностей Воспитательного дома, а не по приказу сверху. Крейндел загнала их в угол, вопрос тихонько замяли. Но репутацию девочки это определило раз и навсегда. «Ершистая, несговорчивая. Трудный ребенок».

Ее отношения с другими воспитанницами складывались не сильно удачнее. Сначала несколько самых бесстрашных девочек отважились представиться ей и позвать вместе с ними на площадку – прыгать на скакалке и играть в шарики. В восемь лет Крейндел, возможно, и была бы рада приглашению, в одиннадцать же игры эти казались ей глупыми и бессмысленными, и вскоре звать ее перестали. Будь на ее месте другая девочка, она стала бы мишенью для обычных проделок: то вещи из сундука пропадут, то простыня окажется связанной в тугой узел, то поднос с обедом из рук выбьют. Но Крейндел, настоящую сироту, оставили в покое.

Каждое утро с первым ударом колокола она облачалась в форму, состоявшую из белой блузки и коричневой юбки – уродливого мешковатого покроя и сшитой из такого грубого хлопка, что на ощупь он напоминал скорее мешковину, – и шла по коридорам в синагогу, в которой не было специального женского балкона и девочек от мальчиков отделял лишь проход между рядами скамей. Оттуда – в столовую, где она шепотом произносила полагающиеся молитвы над ломтем хлеба с маргарином, пока все остальные за столом таращились на нее и хихикали. Очередной удар колокола – и они строем тянулись по склону холма вверх, в школу номер 186, где у Крейндел были индивидуальные занятия с учителем английского. Она терпеть не могла эти уроки, но это не мешало ей быстро осваивать язык, и вскоре она уже училась вместе со всеми остальными арифметике и естественным наукам, истории и литературе. Потом они возвращались в приют, чтобы пообедать тушеным мясом с черносливом – который все поголовно терпеть не могли как за то, что наколоть его скользкие кусочки на вилку было решительно невозможно, так и за его, как это именовала сестра-хозяйка, благотворное воздействие на организм, – а после обеда она шла наконец на кружок, который пообещала ей директриса.

Занятия ивритом были единственным, что хоть как-то скрашивало для Крейндел пребывание в приюте. Поначалу ее определили в группу к начинающим, но очень скоро преподавательница поняла, что имеет дело с вундеркиндом, и сделала Крейндел своей помощницей. Она даже поручала ей проверять работы других девочек, что отнюдь не прибавило им любви к ней.

После урока иврита все высыпали на перемену в пыльный двор, и младшие девочки разбредались по своим излюбленным местам: кто качался на качелях, кто играл в классики, кто уединялся в каком-нибудь тенистом уголке. Крейндел в это время прогуливалась по периметру двора, держась так близко к забору, как только позволяли надзирательницы. В заборе, который тянулся вдоль 136-й улицы, она заметила калитку, от которой отходила дорожка, ведущая к лестнице в подвал. Калитка запиралась на простой навесной замок, который, приложив достаточно усилий, можно было сломать.

За ужином Крейндел снова молилась и ела, стараясь не обращать внимания на взгляды и приглушенные смешки. Потом все расходились по дортуарам, чтобы помыться и переодеться, и выстраивались у коек в ожидании вечернего смотра. От зорких глаз надзирательниц не укрывалось ни малейшее пятнышко на лице, ни намек на грязь под ногтями. Проштрафившихся во всеуслышание стыдили и награждали кого шлепком, кого щипком. Поскольку Крейндел всегда мылась со всем возможным тщанием, до нее не сразу дошло, что прегрешения эти существовали по большей части исключительно в воображении надзирательниц и попросту служили предлогом для наказаний и что сама она могла этого не опасаться.

Ровно в девять часов вечера все забирались под серые шерстяные одеяла, которые кололись даже сквозь тонкие хлопчатобумажные простыни. Колокол провозглашал отбой – и свет во всем приюте разом гасили.

Кашель, вздохи, ерзанье, стук маленьких кулачков, пытающихся взбить комковатые подушки, чтобы поудобнее было спать. Приглушенные рыдания там и сям. Мало-помалу шум затихал, но лишь когда вся комната погружалась в сон, Крейндел наконец выныривала из постели и прямо как была, в ночной рубашке, на цыпочках пробиралась к двери в коридор, медленно и осторожно приоткрывала ее и выскальзывала наружу.

Ночью, при свете луны, приют приобретал какой-то великанский масштаб, превращаясь в лабиринт, где коридоры уходили в бесконечность, а потолки терялись во мраке. Ночь за ночью Крейндел изучала здание, запоминая места, где под ногой норовила хрустнуть рассохшаяся от старости деревянная половица, прислушиваясь, не скрипнет ли где-нибудь дверь или не послышится ли из уборной шум сливаемой воды. Порой ей приходилось стремглав бросаться в какое-нибудь укрытие, пережидая, когда мимо нее из мальчишеского дортуара, оглушительно перешептываясь и шикая друг на друга, проносилась ватага налетчиков, которых их товарищи отряжали на кухню за хлебом и сыром. Если во время этих вылазок их ловили надзирательницы, мальчишки воспринимали это как обряд инициации и, стоически перенеся побои, наутро гордо демонстрировали всем свои синяки. Крейндел, с детства привыкшая вести себя тихо, как мышка, не попалась ни разу.

Каждую ночь она отправлялась на разведку, обдумывая возможные варианты. Этаж, на котором располагались дортуары, был слишком людным и оживленным. На первом этаже скорее можно было найти какой-нибудь неиспользуемый гардероб или позабытую всеми нишу – но она не могла быть уверена, что закуток, который покажется ей заброшенным ночью, внезапно не окажется используемым днем. И так, мало-помалу, поиски завели Крейндел в подвал, спуск в который был продолжением широкой главной лестницы.

В дневные часы в северном крыле приютского подвала кипела шумная и беспорядочная хозяйственная деятельность. Клубы пара валили из прачечной, где старшие воспитанники в отведенные для хозяйственных обязанностей часы орудовали гигантскими прессами и катками. По соседству помещалась обувная мастерская, где пахло кожей и ваксой и торчали ряды железных колодок. За ним находилось просторное, пропахшее нафталином помещение, где мальчики из Марширующего оркестра – красы и гордости Воспитательного дома – хранили свои щегольские шляпы с перьями, расшитые позументом мундиры и ослепительно-белые гетры.

В южное крыло подвала, однако, если кто-то и заглядывал, то не слишком часто: тут были чуланы, кладовые, котлы, трубы и вентили. И именно сюда теперь по ночам прокрадывалась в темноте Крейндел, забираясь с каждым разом немного дальше и дальше. Хранилище оборудования, склад вещей воспитанников, книгохранилище: она одну за другой пробовала каждую дверь, но все они были заперты, все до единой двери в южном крыле. Уже давным-давно наступила осень, погода с каждым днем становилась все холоднее и холоднее; иногда, лежа по утрам на своей койке, Крейндел видела у себя перед носом облачко застывшего дыхания. Но в подвале было все время тепло, и чем дальше она забиралась, тем теплее становилось, словно она приближалась к пульсирующему сердцу здания.

В ноябре она добралась до самой последней двери. Надежды практически не оставалось; не было никаких оснований считать, что здесь что-то будет отличаться от предыдущих дверей. Интересно, а нет ли какой-нибудь молитвы, которая помогала бы отворять запертые двери? В отчаянии Крейндел не смогла припомнить вообще никакой молитвы. «Пожалуйста», – горячо взмолилась она про себя.

Она нажала на ручку – и почувствовала, что она поворачивается.

Час спустя она снова забралась в постель, дрожа от изнеможения. Ее ночная рубашка была вся в грязи и в пыли, в волосах запуталась паутина. Но Крейндел все равно ликовала. Она закрыла глаза и подумала:

Теперь у тебя есть новый дом, Йосселе. Приходи и убедись сам.

Уже поздно ночью портовый грузчик, выгружавший бочки c баржи на Ист-Ривер, внезапно вскрикнул от ужаса и выронил бочку, которая покатилась по сходням и плюхнулась в воду. Когда начальник выбранил его за потерю груза, тот мог лишь в ужасе повторять, что неожиданно увидел в воде мертвеца, который шел по дну под пирсом.

Йосселе упорно шел на север, пробираясь по дну реки. Он передвигался только по ночам, в кромешной темноте, слепо натыкаясь на разнообразный речной хлам: ржавые якоря, лопасти судовых винтов, обрывки веревок, запутавшиеся в речной траве. День он провел, отдыхая под пирсом Гас-Хаус, рядом с останками закованного в кандалы трупа, в то время как над ним туда-сюда без устали сновал паром. Водоросли пытались облепить его тело, но у них ничего не вышло. Какие-то рыбешки подплыли к нему, немного потыкались и уплыли прочь.

Причалы поредели, вынуждая Йосселе идти по открытой воде. Канал сузился, а течение усилилось, так что ему пришлось ползком передвигаться по илистому дну, чтобы не сбило с ног течением. Вода стала холоднее, и лишь движение глиняных мускулов кое-как позволяло ему согреться. Теперь ему приходилось передвигаться не только ночью, но и днем, иначе он совсем бы одеревенел.

Он упорно полз вперед и вперед – до тех пор, пока однажды, ледяной ночью, не почувствовал, что Крейндел теперь находится от него уже не к северу, а только к западу. Он всплыл на поверхность под узким пешеходным мостом и выбрался на берег на краю угольного склада.

Там никого не было. В этих доках царила куда более сонная атмосфера, чем в тех, что были расположены южнее; здесь даже стивидоры расходились по домам в урочный час. Он прошелся между кучами угля, чувствуя, как деревенеют на ледяном ветру суставы. Поблизости были составлены в штабель какие-то ящики, прикрытые поверх брезентом. Он стащил брезент и завернулся в него, так что снаружи виднелись одни только стеклянные глаза, выглядывающие из-под импровизированного капюшона.

Он двинулся прочь от реки, медленно и бесшумно продвигаясь мимо складов льда и лесопилок. Потом пакгаузы и промышленные площадки сменились кварталами жилых многоквартирных домов, и он принялся передвигаться короткими перебежками от одного укрытия к другому. Перейдя Сент-Николас-авеню, он углубился в какой-то парк, взобрался на каменистый холм и на негнущихся ногах спустился с другой стороны, едва не полетев кувырком. Стискивая окоченевшими руками края брезента, чтобы не сваливался с плеч, он повернул голову, чтобы осмотреться. Шея явственно захрустела. Он начинал беспокоиться, хотя и не смог бы облечь это ощущение в слова.

Крейндел проснулась посреди ночи оттого, что ее била дрожь, и каким-то образом поняла, что он где-то поблизости.

Она выскользнула из дортуара и на цыпочках добралась до арочного окна в конце коридора. Оттуда хорошо было видно железный забор с запертой на замок калиткой и тропинку, ведущую ко входу в подвал. Напротив калитки, на другой стороне 136-й улицы, стояли два многоквартирных дома, разделенные узким переулочком.

Туда, Йосселе, подумала она. Иди туда.

Йосселе видел все это ее глазами: переулочек, калитку, тропинку, дверь. Но сперва ему требовалось перейти через Амстердам-авеню, а даже в четыре утра это означало необходимость лавировать между повозками зеленщиков и фургонами молочников, которые уже выехали по своему ежеутреннему маршруту. Он не мог позволить себе затаиться и ждать подходящего момента, ему нельзя было останавливаться, поэтому он, вцепившись в края брезента, из последних сил прибавил ходу и, точно пьяный, вывалился на перекресток.

Сердито кричали люди, лошади с ржанием взвивались на дыбы, а потом он оказался на другой стороне улицы, прямо перед переулком между домами. Но он так разогнался, что не смог сразу замедлиться…

Он споткнулся, налетел на мусорный бак и плашмя растянулся на земле.

Грохот был оглушительным. Из квартир наверху послышались крики мужчин и женщин, разбуженных посреди ночи. Йосселе поднялся на четвереньки и пополз к выходу из переулка, завернул за угол, дополз до тротуара и тяжело поднялся.

Крейндел едва не вскрикнула вслух, когда он показался в проулке между зданиями, огромный и полусогнутый. В одном конце квартала повозка выворачивала на Амстердам-авеню, в другом мужчина, шедший вдоль Бродвея, перешел проезжую часть и, нырнув в одну из поперечных улочек, скрылся из виду. Больше на улице не было ни одной живой души.

Давай! – подумала она.

Он перебежал через улицу, с разбегу едва не врезавшись в калитку. Одна окоченевшая рука подняла замок, вторая одним ударом разбила его.

Открывай калитку, только медленно, она скрипит!

Он так и сделал, боком пролез в калитку, закрыл ее за собой и пошел дальше.

Крейндел отлипла от окна и на цыпочках двинулась к лестнице. Бежать было ни в коем случае нельзя, ее застукали бы, а следом за ней и его тоже – но до чего же ее подмывало это сделать!

Покачиваясь из стороны в сторону, он упрямо ковылял к спуску в подвал. Лестница находилась прямо перед ним; он видел дверь своими глазами, а теперь еще и глазами Крейндел, которая спешила к ней с обратной стороны.

Он наконец добрался до спуска, привалился к стене и медленно сполз по ступеням. Уже стоя на пороге, в тепле, он бухнулся на колени и раскинул руки навстречу хозяйке, которая распахнула дверь изнутри и упала к нему в объятия, наконец-то разрыдавшись.

Джинния, которая не боялась железа, могла бы хранить свой секрет до скончания веков, год за годом страдая от невозможности ни с кем поделиться, если бы не ее новый любовник.

Он был джинном из западных пределов, который бежал оттуда в поисках спасения от приграничных стычек. Их с первого же взгляда потянуло друг к другу; он стал ее новым фаворитом, и она частенько искала его общества. Они вместе летали в предгорья, по пути принимая такой облик, какой им в тот день приходил в голову: когда пары шакалов, когда пары соколов, вдвоем рассекающих воздух.

А потом он как-то раз сказал ей:

У меня есть одна идея. Полетели со мной, сыграем шутку над людьми.

Заинтригованная и полная опасений, она полетела за ним на запад. Они старались держаться подальше от битв c их предательскими ураганами. Наконец они добрались до края пустыни к северу от Хомса, но не остановились там, а полетели вдоль границы. Любовник джиннии внимательно высматривал что-то на земле внизу.

Ага, сказал он наконец.

Она посмотрела вниз. На обочине дороги собралась группа людей. Они были заняты тем, что рыли поперек дороги канаву. В кустах неподалеку ждала своего часа обмазанная глиной труба, длина которой была больше ширины дороги.

Они хотят закопать эту штуковину в землю под дорогой, пояснил любовник джиннии. Вода потечет по ней на поля, и люди смогут еще больше углубиться в пустыню. Я уже такое видел.

По лицам людей градом стекал пот, блестела сталь кирок и лопат. Они уже успели прокопать канаву до середины дороги.

Джинния некоторое время понаблюдала за ними, потом спросила:

Что мы будем делать?

Просто смотри, отозвался он с улыбкой.

Через мгновение начал подниматься ветер. Вскоре люди сгорбились, прикрывая лица концами своих головных платков в попытке защититься от летящего в глаза песка с мелкими камешками пополам. В конце концов они побросали инструменты и укрылись за кустами.

Видишь? – сказал любовник джиннии, дав ветру улечься. Это несложно, если не приближаться к железу.

Это же прямо как в сказках, подумалось ей: умный джинн, который одерживает верх над людьми и выставляет их дураками. Ее охватило восхищение пополам с желанием, и ей захотелось показать ему, что она тоже кое на что способна.

Мой черед, сказала она и опять вызвала ветер.

Люди, которые начали было выходить из укрытия, вынуждены были снова спрятаться.

Вскоре эта парочка стала настоящей грозой крестьян. Они гоняли куриц, сбивали заборы, отрывали колосья от стеблей. Человек мог, вернувшись к своему плугу, обнаружить, что исчезла сбруя или осел охромел от страха. Это была опасная забава, ибо на полях можно было в любом месте неожиданно наткнуться на воду, да и на железо тоже: в сбруе и в лемехе, в ведрах, в весах для зерна и в новых телеграфных проводах, которые тянулись по обочинам дорог. Впрочем, нередко их одолевала страсть такой силы, что она затмевала собой все планы и они отказывались от своих проделок в пользу удовольствий иного рода.

Однажды днем, забравшись немного южнее, они наткнулись на самую большую за все время добычу: команду численностью в несколько десятков человек, сгрудившихся вокруг гигантской дыры в земле.

Зрелище это вызвало у джиннии смех.

Зачем они роют землю, точно гули?

Но ее любовник смеяться не стал.

Они называют такие штуки цистернами, пояснил он. Там будет скапливаться дождевая вода, которой хватит, чтобы напоить их поля отсюда до самого горизонта.

Поперек дыры была перекинута деревянная балка с воротком, на которой болталась платформа, груженная кирпичами. Двое мускулистых мужчин с усилием тянули за другой конец троса, переброшенного через вороток. Люди наверху что-то крикнули людям внизу, те что-то прокричали в ответ, и платформа начала опускаться.

Тут подул легкий бриз, очень быстро превратившийся в шквалистый ветер, от которого платформа принялась раскачиваться. Люди внизу закричали от страха, наперегонки рванули по лестницам вверх и прижались к стенкам цистерны, чтобы не пришибло кирпичами, которые один за другим начали съезжать с платформы. Люди, что были наверху, принялись поспешно отвязывать трос, а потом, кашляя от набивающейся в рот пыли, сбились в кучу.

Джинния весело расхохоталась, глядя на то, как они в панике мечутся туда-сюда. Потом покосилась на своего любовника: он тоже смеялся. Когда-нибудь они будут рассказывать о нас сказки, подумала она.

Один из людей наверху был сыном деревенского шамана и еще в детстве научился обнаруживать джиннов по завихрениям в воздухе. Он схватил лопату, прицелился и метнул ее вверх на манер копья с криком:

– Отведай-ка железа, несчастный!

Джинния увидела, что ее возлюбленному грозит опасность и, не думая, оттолкнула его в сторону – так что стальное лезвие рассекло ее тело, а не его. Оно должно было искалечить ее. Вместо этого ее пламя немедленно сомкнулось вновь, как будто лопата была какой-нибудь случайной веткой.

Ее любовник в ужасе взирал на нее, не веря своим глазам, и на мгновение ей пришла в голову мысль убедить его в том, что он ничего такого не видел. Но это означало бы в открытую продемонстрировать ему свой стыд. Она знала, что неисправимо ущербна, а теперь и он тоже это знал.

Она попыталась бежать, но он был старше и сильнее. Он перехватил ветер, на котором она летела, и приволок ее обратно, к старейшинам.

Это правда? – спросили они у нее. И ты знала об этом… изъяне?

Да, ответила она. Я узнала об этом много сезонов тому назад.

И, несмотря на все горе и ужас, почувствовала облегчение оттого, что груз тайны свалился с ее души.

Старейшины поместили ее под стражу, а сами удалились, чтобы решить ее судьбу. Зеваки осыпали ее оскорблениями, называя ее человеком и грозовой тучей, а ее любовник кричал громче всех. Шум привлекал все новых и новых джиннов, и новость передавали в толпе из уст в уста. Рассказ стремительно обрастал подробностями и распадался на вариации, которые распространялись самостоятельно самым причудливым образом, сталкиваясь друг с другом и вновь расходясь в разные стороны. Она неуязвима к железу и грозилась обратить его против собственного рода! Она ранила своего любовника человеческим оружием и швырнула его в яму в земле. Она вступила в сговор с людьми и поклялась изничтожить все племя джиннов, а их территории вымостить сталью, все целиком, от Хомса до Проклятого города…

Ни один из них впоследствии не мог вспомнить, кто первым произнес слова Проклятый город, но уже вскоре они были у всех на устах.

Изгнать ее в Проклятый город!

Пусть ее сожрут демоны, пусть тени и ифриты гоняются за ней между колоннами!

Там ей самое место, Сулейманову отродью!

Джинны не стали дожидаться старейшин; их собственный вердикт был вынесен. Объединив силы, они взбили ветры в воронку такой силы, что она едва не разорвала бедную джиннию на части, и погнали ее на восток, до самых гор, где вытолкали за горный гребень, в предгорья, с глаз долой.

Как только ветры улеглись, некоторым джиннам стало не по себе при мысли о том, что они сделали. Неужели нельзя было проявить чуть больше снисхождения? Но никто ничего не сказал, и они в молчании разлетелись, содрогаясь при мысли об ужасах, с которыми она должна была неминуемо столкнуться в Проклятом городе. Быть может, в эту самую минуту она уже пыталась скрыться от духов, которыми кишели развалины? Сколько она могла там протянуть?

Джинния между тем укрылась в небольшой темной пещере у подножия гор. Она была вся изранена, и для того, чтобы исцелиться, ей требовалась жара, но покинуть пещеру значило обречь себя на верную смерть. Поэтому она в полубреду жалась ко входу в пещеру, где было теплее всего, и ждала, когда из колодцев, завывая, поднимутся чудища, изголодавшиеся по пламени.

Но никто не появился.

Она пряталась много дней подряд, ожидая нападения, но его так и не произошло, и она начала задаваться вопросами. А может, они ошиблись? Может, они изгнали ее не в то место? Но этого не могло быть, ибо там, вдали, смутно различимые от входа в пещеру, возвышались ряды осыпающихся колонн, башнеподобных усыпальниц, где обитали человеческие мертвецы. И тем не менее никакого воя она не слышала, а слышала лишь свист ветра.

Раны ее мало-помалу затягивались. Время от времени до нее доносилось конское ржание, и, выглянув наружу, она видела горстку худых всадников в черных одеждах, которые ехали в Хомс продавать овечьи шкуры. В детстве ее учили никогда не приближаться к бедуинам из Проклятого города, поскольку все знали, что духи этого места имели обыкновение проникать в бедуинские седельные сумки и в уши лошадей. А стоит им только учуять где-нибудь поблизости маленького джинна, как они высунут голову и… хвать!

Может, все духи покинули город в седельных сумках людей и ей не от кого прятаться?

Пошли весенние дожди, щедро поя истомленную жаждой долину.

Теперь, когда бедуины каждое утро выгоняли своих овец на пастбища, вид из пещеры, в которой пряталась джинния, стал поинтереснее. Мимо на нетвердых копытцах семенили новорожденные ягнята. Расцвели крапива и мальва, и среди зелени там и сям виднелись белые пятнышки.

Джинния смотрела, как зеленеет земля, как набирают жирок овцы. И однажды утром – очень медленно, на легчайшем из ветерков – она отважилась выбраться из темной пещеры наружу.

С первым же проблеском света она едва не разрыдалась от счастья. До чего же ярким был мир, до чего же бескрайними были небеса! Пусть демоны только попробуют приблизиться к ней, она им всем покажет!

Идите сюда, демоны! – закричала она. Давайте сразимся, кто кого!

Но они даже теперь не появились – и она поняла, что больше этого и не ждет.

Она отважилась долететь до сердца долины и приблизилась к одной из гробниц, высокой башне из грубо обтесанных каменных глыб с провалившейся внутрь крышей. Собравшись с мужеством, она залетела внутрь и стала подниматься наверх, мимо обломков рухнувших кессонных потолков и островков бело-голубой мозаики. Из сумрака неожиданно выступило лицо, и она едва не завизжала от страха – но это был всего лишь барельеф с чертами, полустертыми под воздействием стихий. Она перелетала от гробницы к гробнице, разглядывая разбитые саркофаги, похожие один на другой. И что толку было окружать кости мертвецов камнями, если им самим было уготовано рассыпаться в прах?

Она выбралась наружу и полетела дальше мимо рядов поваленных колонн, пока не оказалась в самом центре развалин, над тройной аркой ворот. Ну теперь-то духи точно должны были ее заметить!

Но нет: повсюду были одни лишь мертвые камни и ничего больше. Она все это время боялась камней.

Теперь до нее доносились человеческие голоса, запах еды, готовившейся на кострах, и верблюжьего навоза. Она полетела на этот запах, и он привел ее к исполинской каменной цитадели, которая была разрушена только наполовину. Сверху цитадель представляла собой лабиринт двориков и крытых переходов, кладовых и шатров, кишмя кишащих людьми всех возрастов, занятыми своими делами, точно пчелы в улье. И тем не менее как мало отделяло их от скелетов в башне-усыпальнице! Сколько еще лет было отпущено вон тому мужчине за воротами цитадели, который гнал свое стадо через кусты? Тридцать? От силы сорок? Да жизнь ли это вообще?

Ну-ка, посмотрим, подумала она.

В следующее мгновение что-то незримое напугало овец. Испуганно блея, они бросились врассыпную. Выбранившись, мужчина принялся бегать за ними, пытаясь кого лаской, кого силой согнать обратно в кучу.

Внезапно мужчина почувствовал, как кто-то дернул его за головной платок. Он прижал его к голове ладонью, но в следующий миг его снова дернули, на этот раз за край длиннополого одеяния. Он вскинул посох и стремительно обернулся, но в пустыне не было ни души. На шее у него висел железный амулет; он схватил его и направил на незримого врага.

– Отведай-ка железа, несчастный! – выкрикнул он.

Воздух перед ним странно замерцал – и вдруг из ниоткуда появилась обнаженная молодая женщина. Протянув руку, она сорвала амулет у него с шеи и забросила подальше. А потом так же неожиданно, как и появилась, исчезла.

Овцы снова бросились врассыпную, но на сей раз пастух не стал пытаться их поймать, а сам тоже развернулся и побежал.

Джинния с улыбкой провожала его взглядом. Возможно, в Пальмире отродясь не водилось никаких ужасов; возможно, Сулейман Поработитель никогда здесь не правил. Да, в конце-то концов, какая разница? Пусть эти россказни и дальше отпугивают ее сородичей. А правда заключается в том, что никаких чудищ тут нет – кроме нее самой.

Тише, дитя, прошептала она, а не то изгнанная джинния найдет тебя и схватит железными пальцами!

* * *

Секретарша приемной комиссии Учительского колледжа оказалась хромой бесцветной женщиной, если не считать красного носа, который она то и дело промокала платком.

– Прошу прощения, – сказала она, – в это время года я всегда болею. Итак, чем я могу вам помочь, мисс Леви?

Женщина, сидевшая с другой стороны стола, разглядывала фотографии, висевшие на стене. На всех было запечатлено практически одно и то же: группа молодых мужчин и женщин в черных мантиях и шапочках с кисточками, выстроившихся в несколько рядов на мраморных ступенях. Женщина повернулась к секретарше, и, немного поколебавшись, поправила:

– Миссис Леви, с вашего позволения.

Секретарша удивленно покосилась на руки женщины.

– Мой муж скончался несколько лет назад.

– Ох, какая трагедия. Мне так жаль, моя дорогая. – Она пригляделась к лицу женщины: та никак не выглядела даже на тридцать. – Прошу прощения, но вы, судя по всему, вышли замуж совсем девочкой.

– Да, мы оба были очень молоды, – сказала миссис Леви. – Он умер практически сразу же после того, как мы поженились. Он был социальным работником.

Секретарше представилось, как эта женщина самоотверженно ухаживает за угасающим мужем в тесной квартирке на чердаке где-нибудь в Нижнем Ист-Сайде.

– Я просто не представляю, что вам пришлось вынести. Примите мои соболезнования.

– Спасибо, – тихо отозвалась женщина.

– Ладно, – произнесла секретарша, не очень понимая, что говорить дальше. – Почему бы вам не рассказать мне, что привело вас сюда?

– Меня очень заинтересовала ваша программа подготовки учителей домоводства.

Секретарша кивнула.

– Я могу дать вам экземпляр нашего информационного буклета…

– У меня уже есть. – Женщина извлекла из сумочки пухлый конверт с печатью Учительского колледжа. – Я изучила его от корки до корки. Там сказано, что все поступающие должны иметь полное среднее образование, однако в определенных случаях могут быть сделаны индивидуальные исключения.

Она открыла буклет на соответствующей странице. Нужный абзац был подчеркнут карандашом.

Секретарша вздохнула про себя.

– Моя дорогая, прежде чем перейти к этому вопросу, нам необходимо взглянуть на ваше резюме и оценить, обладаете ли вы необходимым опы….

Женщина немедленно достала из сумочки лист бумаги и положила его на стол.

– О. – Это было аккуратно отпечатанное на машинке резюме некоей Хавы Леви, проживающей на Элдридж-стрит. Родилась в прусском городе Конин, никакого формального образования не получила – удивительно, как она вообще смогла прочитать буклет, – в настоящее время работает в пекарне Радзинов на Аллен-стрит. «Ответственная за наем и обучение», было написано там. – Это значит, что вы обучали других пекарей? – уточнила секретарша, указывая на эту строчку.

Женщина кивнула.

– Да, мы наняли новых девушек, и пришлось всему учить их с нуля. Несколько лет назад пекарня расширилась, и мой наниматель назначил меня ответственной.

– И каким образом вы справились с этой задачей?

Рассчитывать на то, что она придерживалась педагогического процесса, разумеется, стоило едва ли.

– Поначалу я учила их одному рецепту за другим, точно так же, как училась сама, – сказала женщина. – Но это оказалось слишком неэффективно, тем более что мне требовалось обучить трех молодых женщин одновременно. Я поняла, что методы нужно менять, и применила… видимо, это называется педагогический подход?

Секретарша захлопала глазами.

– Да, так это и называется. Продолжайте, пожалуйста.

– Я решила начать с изучения не самих рецептов, а базовых техник и принципов, которые лежат в их основе. С азов, так сказать.

Брови секретарши всползли еще выше.

– И что же это были за азы?

– Возьмем для примера дрожжевой хлеб. Недостаточно просто сказать, что тесту нужно дать подняться на протяжении определенного времени, после чего его требуется обмять, прежде чем снова вымешивать. Как оно поднимается? Зачем его необходимо обминать? – Если раньше поза миссис Леви была достаточно напряженной, то теперь она оживилась и даже принялась жестикулировать, показывая, какой формы должна быть буханка и каким образом складывают тесто. – После того как я объяснила им, какую роль играют дрожжи, они стали гораздо чаще замечать, когда тесто плохо поднималось из-за недостаточной активности дрожжей. После этого у нас практически до нуля сократились потери теста в виде отходов.

Она улыбнулась, скромно гордясь своими достижениями.

– Это весьма похвально. – В этой женщине было что-то странное – то ли то, что она очень редко моргала, то ли четкость ее формулировок, которая в сочетании с акцентом давала почти комический эффект. И тем не менее секретарша с каждой минутой чувствовала себя заинтригованной все больше и больше. – Однако могу я спросить – зачем вам наша программа, если вы уже и так достигли такого успеха в вашей пекарне? Мне кажется, у вас врожденный талант. Возможно, в один прекрасный день вы даже могли бы открыть собственную пекарню.

Ведь это подошло бы ей куда больше, разве не так? На курсе обучения домоводству было некоторое количество молоденьких евреек, но все это главным образом были дочери коммерсантов и адвокатов, а не девушки из бедных кварталов. Конечно, миссис Леви имела полное право хотеть для себя лучшей доли, но куда милосерднее было мягко отговорить ее от этой затеи.

По лицу миссис Леви промелькнуло обеспокоенное выражение. Кажется, она собиралась с духом, призывая на помощь всю свою решимость.

– Могу я быть с вами откровенной?

– Ну разумеется, – слегка настороженно ответила секретарша.

– Вы задали мне вполне резонный вопрос: зачем поступать в Учительский колледж, если я уже добилась успеха в профессии пекаря. Но именно этот успех побудил меня найти вашу программу. Позвольте мне рассказать вам одну историю. Когда я только прибыла в эту страну, я была совсем юной, одинокой и довольно испуганной. Но хуже всего было то, что у меня не было цели. А потом один… один мой друг, старый раввин, который принял мою судьбу близко к сердцу, дал мне «Сборник рецептов Бостонской кулинарной школы».

Секретарша одобрительно кивнула.

– Это настольная книга на моей собственной кухне.

– Тогда вы поймете, какую поддержку мне оказал труд миссис Фармер. Каждый рецепт словно говорил мне: отложи пока все остальное в сторону. Сосредоточься на чем-то одном. Отмерь этот ингредиент. А теперь сделай следующий шаг, а потом следующий за ним. И с каждым шагом я продвигалась вперед. Сейчас, когда я оглядываюсь назад, это кажется абсолютно несущественным достижением, но ничто не сравнится с тем мигом, когда я впервые достала из духовки свежеиспеченный кекс. Казалось бы, сущая мелочь, но она дала мне огромную уверенность. И теперь я хочу помочь другим обрести такую же уверенность. Поэтому, можете не сомневаться, если мне дадут такой шанс, я его не упущу. Я вложу в это всю свою душу.

Эта речь неожиданно тронула секретаршу. Женщина ожесточенно высморкалась.

– Что ж, моя дорогая, – сказала она, – у вас определенно есть мотивация. Но вы задумывались о том, из каких средств будете оплачивать обучение? Конечно, есть стипендии, но…

– Мне не нужна стипендия, – сказала миссис Леви. – Я способна сама платить за обучение.

Секретарша изумленно воззрилась на нее.

– За весь курс?

– Если нужно, я могу внести всю сумму сразу, – сказала женщина. – У меня отложено достаточно.

Секретарша закашлялась.

– Боже правый. Аплодирую вашей рачительности. И да, я полагаю, что мы сможем принять вас на основании вступительного экзамена.

Женщина просияла.

– И если я его сдам, то смогу приступить к учебе уже в зимнем семестре?

– Давайте не будем забегать вперед, моя дорогая.

Секретарша вынула из ящика бланк, озаглавленный «Заявление о приеме на обучение в исключительном порядке», написала наверху «Леви Хава» и нашла графу «Особые обстоятельства, могущие служить основанием для приема на обучение в обход установленной процедуры».

– Миссис Леви, – произнесла она подчеркнуто нейтральным тоном, – вы можете сказать, что вынуждены были покинуть вашу родину по политическим мотивам?

Женщина заколебалась, на лице ее появилось неуверенное выражение.

«Просто скажи „да“», – подумала про себя секретарша.

– Да, – произнесла миссис Леви.

Секретарша удовлетворенно кивнула и вывела на бланке: «Кандидатка приехала в США, спасаясь от преследования в Европе, и стала вдовой в молодом возрасте, обладает значительной природной одаренностью и во всех отношениях делает честь своей нации».

Часть II. 1911–1914

9

20 марта 1911 года

Отель «Виктория», Дамаск

Дорогие папа, мама и Джордж!

Я пишу вам из моего всегдашнего номера в «Виктории», только вчера вернувшись из Каира. Надеюсь, к этому моменту вы уже успели получить письмо, которое я отправила вам из Египта. Отец, ты выражал опасения, что после столь грандиозных достопримечательностей Сирия может показаться мне намного более скучной и провинциальной. И в самом деле, чудес здесь намного меньше, но я никак не могу сожалеть об этом. Вернуться в такой знакомый и привычный Дамаск с берегов Нила было…

София остановилась. Она чуть было не написала «все равно что приехать домой».

…для меня бальзамом, пролившимся на душу. Если возможно пресытиться роскошью до такой степени, что твой рассудок уже отказывается воспринимать ее, то именно в таком состоянии я уезжала из Египта.

Я отправила вам несколько посылок из Каира, надеюсь, они будут идти не слишком долго. Джордж, цилиндрическая печать с рынка в Бени-Суэйфе. Продавец клялся и божился, что это оригинал периода Четвертой династии, но могу тебя заверить, что это всего лишь очень хорошая копия. Мама, на фаянсовую вазу я наткнулась совершенно случайно и сразу подумала, что она может тебе понравиться, – я помню, у тебя было когда-то летнее платье очень похожей расцветки. Папа, твоя подшивка журналов «Нэшнл географик» уже ждала меня здесь в почтовом отделении, за что я очень тебе благодарна. А еще меня ждала телеграмма от мистера Хогарта, археолога из Оксфорда, о чьих исследованиях я читала. Он сейчас ведет раскопки Каркемыша, где царь Навуходоносор разбил египтян. Я написала мистеру Хогарту письмо, в котором спросила, нельзя ли мне побывать там, и он великодушно согласился – так что мой отдых в Дамаске будет непродолжительным. Абу-Алим уехал в Хомс повидаться с семьей, но должен вернуться в Дамаск через неделю, после чего я надеюсь двинуться в путь.

Вы в этом году собираетесь опять провести лето на Род-Айленде? Если так, дайте мне знать, и я буду писать вам туда.

Она отложила ручку, перечитала письмо и пришла к заключению, что ничего более нейтрального и вежливого она написать не могла бы. Разве что, пожалуй, пассаж про фаянсовую вазу получился немного колким, как будто она хотела сказать: «Я тебя почти не помню, помню только то летнее платье». Но так ли уж далеко это было от истины? Ее воспоминания о семье за время путешествия потускнели и стерлись. В особенности о Джордже: ему сейчас было уже почти семнадцать. Она чуть было не послала ему большую глыбу халвы из кондитерской в Каире, но вовремя спохватилась, что он уже слишком взрослый, чтобы дарить ему сладости.

По правде говоря, письма ее были адресованы главным образом отцу. Она выбирала истории, которые, по ее мнению, понравились бы ему: про развалины на окраине Латакии, не нанесенные ни на одну карту, рядом с которыми она останавливалась на ночевку, про фрагменты двуручной амфоры, которые она нашла в Аммане неподалеку от храма Геркулеса. Его ответные письма добирались до нее по нескольку месяцев, и, по правде говоря, никаких особых новостей в них чаще всего не было. «Мама, как обычно, вечно занята. Джордж осваивается в новой школе в Коннектикуте». Он никогда не писал о своей жизни, о своих делах. Иногда она представляла, как он сидит за письменным столом в библиотеке, читая ее письма с атласом в руке, отслеживая ее перемещения и воображая на ее месте себя.

Лишь однажды она осмелилась предложить родителям вновь собраться всей семьей. «Мы могли бы встретиться все вместе летом в Италии, – написала она, – или в Испании». В ответном письме о ее предложении не было ни слова, если не считать сухого постскриптума, приписанного почерком ее матери: «Мы были бы очень рады видеть тебя дома, в Нью-Йорке». Очевидно, встреча была нужна Джулии исключительно на ее условиях – или не нужна вообще.

София запечатала письмо, вывела на конверте адрес отцовской конторы на Уолл-стрит – на домашний адрес она не писала никогда, чтобы не возбуждать любопытства слуг, – и сунула его в карман жакета. Ей нужно было сделать кое-какие дела и закупить кое-какие припасы. Каркемыш находился на границе с Турцией, неподалеку от городка Джерабулус – севернее, чем ей было комфортно находиться в весеннее время, но развалины очень ее интересовали, так что грех упускать такую возможность.

Она достала из сундука грушевидную медную флягу вроде тех, которые использовались для хранения пороха. Открыв ее, она отмерила в стакан с водой ложку какого-то порошка, размешала его и выпила. С годами ее снадобья менялись, поскольку знахари и знахарки, которых она находила, переезжали с места на место или попросту умирали. Этот порошок нравился ей меньше остальных: он никак не помогал ей согреться, лишь унимал дрожь, так что она могла двигаться, есть и говорить, не привлекая к себе внимания окружающих. От него она чувствовала себя живой статуей, женщиной, заживо замурованной в глыбе льда. Но травница, которая приготовила его, держала лавку на рынке аль-Хамидия, до которого из ее отеля было всего несколько минут ходу.

Она спустилась в вестибюль, отдала письмо портье с просьбой отправить и вышла на залитую ослепительным солнцем площадь Марджа. Здесь была укрощена древняя река Оронт, ее ленивые изгибы сужены и спрямлены до стремительного канала, который бежал под огромной пустой площадью, вымощенной красным кирпичом. Османское правительство построило по периметру площади свои региональные учреждения – высокие каменные здания с чугунными балконами. Имперские бюрократы в фесках и форменных мундирах с круглыми воротниками-стойками завтракали в близлежащих кафе, неспешно прихлебывая кофе и читая газеты. По обыкновению, они провожали Софию глазами, отмечая и ее западный наряд, и то, что она передвигалась по городу без сопровождения.

Миновав Дамасскую цитадель с ее неприступными каменными стенами, она вошла под своды крытого рынка и двинулась сквозь утреннюю толпу, мимо прилавков, заваленных коврами, чаями и голубями в клетках, овощами и овечьими шкурами. К ней тут же подскочили ребятишки, предлагая купить шарфы, туфли, сладости. Она с улыбкой отмахнулась от них, потом остановилась перед прилавком с одеждой и некоторое время раздумывала, не купить ли ей плотную шерстяную тунику: в Джерабулусе погода была холоднее. В конце концов она решила, что купит какую-нибудь потом, и пошла дальше.

Травницу, к которой ходила София, звали Умм Сахир. Ее прилавок находился ближе к дальнему концу рынка, неподалеку от мечети Омейядов и лабиринта переулочков Старого города, где рыночный шум почему-то казался тише. Сам прилавок притулился в низеньком, с арочным сводом предбаннике перед входом в старое зернохранилище, одну из множества хозяйственных построек на территории цитадели, которые рынок, разрастаясь, поглотил. Софии все время казалось, что все здание вот-вот рухнет, но, если Умм Сахир это и беспокоило, она ничем не выказывала своей тревоги. Как обычно, травница заметила Софию еще издали и к тому времени, когда та подошла к прилавку, уже почти собрала все необходимое.

– Приветствую, Умм Сахир, – произнесла София, когда женщина появилась из зернохранилища с охапкой свертков и склянок в руках.

– Приветствую, мисс Уильямс, – отозвалась Умм Сахир, не отрываясь от ингредиентов, которые смешивала. – Я надеялась, что увижу вас сегодня.

– В самом деле?

– У меня гостья. – Женщина коротко кивнула в темный арочный проем за спиной. – Моя двоюродная бабка Умм Исхак. Я не видела ее много лет. Она приехала из Ас-Сувайды к моей кузине, которая скоро должна родить.

– Желаю ей легких родов и здорового малыша, – сказала София, несколько озадаченная.

– Когда я была девочкой, Умм Исхак считалась самой могущественной заклинательницей духов от наших краев до Аммана. – Сердце у Софии больно заколотилось о ребра. – Возможно, вы захотите с ней встретиться.

Зернохранилище уходило вглубь дальше, чем София себе представляла.

Умм Сахир повела ее внутрь, и очень скоро шум рынка остался далеко позади. Пучки трав, свисавшие со стен, пахли так, что кружилась голова. В дальнем конце зернохранилища обнаружилась разделенная пополам по высоте дверь, достаточно широкая, чтобы в нее могла проехать телега. Верхняя половина была распахнута, открывая взгляду залитый солнцем переулок за зернохранилищем. София сощурилась на квадратик ослепительного света.

Рядом с дверью на низеньком табурете сидела старая-престарая женщина. Она была совсем крошечная, сгорбленная, с лицом настолько морщинистым, что оно напоминало скорлупу грецкого ореха, а глаза были почти полностью скрыты нависшими веками. При виде Софии беззубый рот ее растянулся в улыбке, и она замахала руками, указывая на тюфяк, лежащий у ее ног.

София не без опаски подчинилась. Она уже бывала у заклинателей духов, выкладывая каждый раз кругленькие суммы за то, чтобы над ней прочитал молитву очередной имам или суфий, но никто из них не смог ей помочь. Однако эта женщина была совсем на них не похожа. Она наклонилась вперед и, ухватив Софию за подбородок, приподняла ее лицо так, чтобы на него падал свет из открытой двери. Перед глазами у Софии все поплыло; старуха по очереди оттянула ей веки и внимательно осмотрела их. Потом, что-то буркнув себе под нос, отстранилась и жестом велела ей лечь на спину на тюфяк, положила руку на самый низ ее живота и принялась нажимать там и сям, пока не нащупала место, которое ее заинтересовало. Старуха вскинула на Умм Сахир глаза и что-то отрывисто спросила у нее на непонятном диалекте, шамкая беззубым ртом.

– Она спрашивает, как давно это случилось, – перевела Умм Сахир.

София инстинктивно сглотнула.

– Одиннадцать лет назад.

Старая женщина снова заговорила.

– Для такого повреждения это очень долгое время, – сказала Умм Сахир. – Может не получиться.

– Я понимаю, – кивнула София, стараясь ни на что не надеяться.

Еще несколько произнесенных вполголоса слов – и Умм Сахир направилась к стене, увешанной пучками трав, и, отщипнув по несколько былинок то от одного, то от другого, связала их ниткой и отдала Умм Исхак. Старуха развела огонь в маленькой жаровне рядом с тюфяком и бросила в нее травы. Воздух немедленно наполнился едким дымом. Умм Сахир налила в миску воды из кувшина, вымыла руки по локти («Прямо как хирург перед операцией», – с содроганием подумала София), – затем поднесла миску Умм Исхак, которая проделала то же самое.

После этого заклинательница махнула рукой на голову Софии и жестами изобразила, как будто вытаскивает шпильки и расплетает косу.

София напряглась.

– Нет-нет… спасибо вам, но…

Старуха повелительно вскинула руку, чтобы остановить ее, потом указала на притолоку. София сощурилась и увидела прибитые над дверью многочисленные железные амулеты – их там было несколько десятков.

– Вы здесь в безопасности, – сказала Умм Сахир.

Еще немного поколебавшись, София все-таки вытащила из прически шпильки и распустила волосы. Они рассыпались по плечам, волнистые оттого, что долго были заплетены в тугую косу. Голове вдруг стало легко-легко, как будто она собралась куда-то улететь; а впрочем, возможно, это было всего лишь воздействие дыма из жаровни.

Старуха заставила ее лечь на спину на тюфяк, потом провела худыми высохшими пальцами по глазам Софии, побуждая ее закрыть их. София лежала неподвижно, в то время как та втирала теплое масло сначала ей в лоб, потом в живот. Умм Сахир присела на корточки у нее в головах и положила руки ей на плечи, словно собиралась удерживать ее на месте.

Старуха запела пронзительным дребезжащим голосом. София улавливала арабские слова, но среди них попадались и слова на каких-то других языках. Арамейский? Финикийский? София пыталась слушать и запоминать, чтобы потом записать их, но теплые ладони заклинательницы тяжело опустились на ее умащенные лоб и живот, и, словно отвечая на прикосновения, дрожь внутри усилилась. Ее заколотило, несмотря на принятое снадобье, во всем теле не осталось ни намека даже на то скудное тепло, которое ей удавалось сохранять. Старуха пела все громче и громче, но София едва ее слышала. «Прекратите», – хотелось сказать ей, но зубы были так крепко стиснуты, что она боялась, как бы они не раскрошились. Позвоночник свело судорогой, дыхание застряло в горле, смертный ледяной холод сковал ее…

А потом все затянуло белой пеленой.

Когда она открыла глаза, свет, который лился сквозь открытую дверь, был уже не утренним, а скорее послеполуденным. Она, словно одеялом, была укрыта овечьей шкурой, пахнувшей сеном и ланолином. Умм Сахир видно не было; София различила ее голос, доносившийся снаружи: она советовала покупательнице, с какой травой надо париться от больного горла.

Умм Исхак дремала на табуреточке у двери, уронив голову на грудь. Когда София уселась на своем тюфяке, старуха проснулась и сокрушенно покачала головой.

Но София уже и так это знала. Она кивнула и потянулась за кошельком. Умм Исхак возмущенно замахала руками, но София сказала:

– Пожалуйста. Это для вашего внука.

В конце концов старуха все-таки кивнула и приняла небольшую пригоршню лир. Потом уселась на свою табуреточку и снова уснула, оставив Софию заплетать косу дрожащими холодными пальцами.

* * *

Субботним мартовским утром Голем стояла на платформе станции метро «Спринг-стрит» в ожидании поезда.

– Хава Леви! – окликнул ее женский голос. – Это вы?

Голем с упавшим сердцем обернулась. К ней, расплываясь в фальшивой улыбке, через всю платформу спешила Гиттель Эпштейн, лучшая подруга Теи Радзин.

– Студенточка ты наша! – воскликнула миссис Эпштейн, обнимая Голема. – Я скучаю по тем временам, когда ты работала в пекарне! Ну, как твоя учеба? Познакомилась с кем-нибудь приятным?

Да, отвечала Голем с улыбкой в голосе. Да, учиться ей нравится, у нее все получается, да, она как раз сейчас едет в кампус, в библиотеку. Через год, если все пойдет как запланировано, она получит диплом преподавательницы домоводства.

– Домоводство, вы только подумайте! – со смешком воскликнула женщина.

«В мое время, – устало подумала Голем, – мы называли это просто кулинарией».

– В мое время, – произнесла миссис Эпштейн, – мы называли это просто кулинарией!

Подошел поезд, возвестив о своем приближении потоком влажного воздуха.

– Береги себя, Хава, детка, – прокричала женщина, думая про себя: «Вот уж никогда бы не подумала, что ее понесет в колледж. Образованной стать захотела, ишь! Да еще после всего, что сделала для нее Тея».

Голем отыскала в вагоне свободное местечко между клерками и секретаршами, чувствуя себя так, как будто ее уличили в том, что она прогуливает. Для того чтобы позаниматься, ей вовсе не надо было ехать в кампус, с таким же успехом она могла взять учебники и тетради в пансион. Но в последнее время любая вылазка на улицу, скорее всего, закончилась бы неловким разговором. Большинство ее соседей и бывших покупателей были за нее рады. Гиттель была редким исключением: когда Голем ушла из пекарни, Тея была безутешна, и Гиттель все еще злилась на Голема за нее. Но даже те, кто одобрял новую стезю Голема, теперь в ее присутствии держались натянуто, как будто она сама каким-то образом изменилась.

«Ты должна была до конца своих дней оставаться бедной вдовой, – сказала Анна, когда Голем пожаловалась ей на это. – А теперь они боятся, что ты будешь их жалеть, как они раньше жалели тебя».

Поезд въехал в туннель, и она закрыла глаза, всем своим существом ощущая близость прохладной земли. На надземке было бы быстрее, но поездка на метро неизменно успокаивала ее нервы. Она решила, что пойдет в библиотеку и дочитает то, что ей надо было прочитать по списку, а потом начнет писать эссе о том, как лучше организовать обучение в разновозрастном классе. Ректор наконец-то одобрил для нее ускоренную схему, чтобы она могла получить диплом за три года вместо четырех, но строго предупредил, что если ее оценки станут хуже, то он отзовет разрешение. «Вы одаренная студентка, миссис Леви, но не стоит взваливать на себя больше, чем вы можете унести».

Говорить ему о том, что она совершенно безболезненно могла бы «взвалить на себя» еще два раза по столько, пожалуй, было бы опрометчиво. Она усваивала материал с одного взгляда и так же стремительно схватывала лежащие в его основе принципы. В лаборатории она с аптечной точностью проводила химические реакции и выращивала в стеклянных плошках разноцветную плесень. На лекциях и по учебникам она постигала странную науку человеческого тела, которое до сих пор было для нее тайной за семью печатями: пищеварительная система и усвоение питательных веществ, роль слюны и желудочного сока, химия крови и лимфы. Она могла без запинки перечислить все этапы процесса пастеризации и объяснить, почему каждый из них совершенно необходим, способна была безошибочно опознать каждый отруб мяса в витрине мясника и знала, какой из них лучше жарить, а какой тушить. Она по крупицам собирала знание, точно пшеницу с поля, и с легкостью сдавала все экзамены – хотя и не забывала время от времени допустить какую-нибудь ошибку, чтобы не быть совсем уж идеальной.

И тем не менее с некоторыми трудностями она все-таки сталкивалась. Фраза «способна сделать честь своей нации» ползла за ней по кампусу, точно дурная молва. Многие преподаватели из-за этого не ожидали от нее слишком многого, а потом, когда она затыкала за пояс их любимых студенток, начинали видеть в ее скромности самодовольство, а в интеллекте – хитрость. Что же до ее однокашниц, они не очень понимали, как к ней подступиться. Они знали, что она вдова, что было в их глазах чем-то непостижимым; многие из них удивлялись, что она не рыдает без остановки. Другие еврейские девушки жалели ее за ее скромные блузки и немодный плащ, но еще больше были рады тому, что она не настолько провинциальна, чтобы это бросало тень и на них тоже. Давайся ей учеба с трудом, они могли бы из милосердия позвать ее присоединиться к их учебным группам и их кафеклатчам[7]. А так они опасались, как бы это она не предложила свою помощь им.

Но Голем ожидала такого отношения и была к нему готова. А вот то, что ее давние соседи могут так к ней перемениться, стало для нее неожиданностью, и именно эта молчаливая пропасть между ними гнала ее в кампус, где она могла спокойно и без помех позаниматься, вместо того чтобы шарахаться от всех в Нижнем Ист-Сайде.

«Всего один год, – думала она, трясясь в вагоне под оттаивающей землей. – Ты сможешь продержаться еще один год».

Джинн сидел на скамейке у Пенсильванского вокзала и с наслаждением курил самокрутку.

Ему следовало бы быть в мастерской, работать над последними заказами. Но Арбели зимой где-то сильно простыл и до сих пор кашлял.

– Это все твои сигареты, – утверждал он. – У меня от них в горле першит.

– Это смешно, я сто лет их курю, – возразил Джинн. – И потом, как они могут раздражать твое горло, если ты здесь, – он ткнул пальцем в письменный стол Арбели, на который облокачивался, – а я там?

Он махнул рукой в дальний угол мастерской.

– Это воздушные потоки. Весь твой дым идет прямиком к моему столу.

– Так передвинь его в другое место, – предложил Джинн, получив в ответ возмущенный взгляд, и следующие несколько часов его партнер так театрально кашлял, что он наконец решил пойти куда-нибудь, где можно покурить спокойно.

Этот предлог ничуть не хуже любого другого подходил для того, чтобы прогуляться до 31-й улицы посреди рабочего дня: теперь, когда Пенсильванский вокзал наконец достроили, Джинн никогда не упускал возможности туда заглянуть. Он всегда старался подходить к вокзалу строго определенным образом – так получался самый лучший эффект. Заходил он неизменно с главного входа, с Седьмой авеню, чтобы полюбоваться величественной колоннадой вдоль широкого фасада. Оттуда – в просторное фойе и дальше через вытянутую вверх аркаду с застекленной в верхней части аркой в конце. Пройти через арку, спуститься по лестнице – и взгляду откроется просторный зал ожидания, облицованный розовым мрамором, с его затейливой мозаикой, теряющимися под потолком колоннами и электрическими канделябрами, которые, подобно деревьям, росли прямо из пола. Перейти через эту сверкающую плазу и, миновав еще одну монументальную арку, очутиться в атриуме, где ребра здания из каменных становятся стальными и ажурные арки перекрещиваются с балками, поддерживающими остекленные потолочные своды, придавая вокзалу сходство с гигантской оранжереей. Даже пол был стальным, решетчатым, словно ширма, так что можно было разглядеть там, внизу, под ногами, готовые к отправлению поезда.

С тех пор как вокзал открыли, Джинн успел побывать там уже раз десять и все равно каждый раз неизменно находил какую-нибудь новую деталь, которой можно было залюбоваться. Он напоминал ему караван-сарай, который он однажды видел под Исфаханом, еще до своего пленения. Снаружи здание выглядело самой обычной высокой прямоугольной крепостью. Внутри же обнаружились облицованные изразцами фонтаны и пальмы в кадках, а из открытого внутреннего дворика можно было видеть звезды. Когда они с караваном вошли туда, недавно нанятый погонщик вытаращился на это зрелище во все глаза, в то время как ветераны только посмеивались. С Пенсильванским вокзалом было в точности то же самое. Миновав колонны, ты как будто внезапно уменьшался в размерах и одновременно прибавлял в чувстве собственной значимости. Каждый путешественник становился здесь королем, пусть даже только на то время, которое требовалось, чтобы дойти от входа до платформы. Джинн любил устроиться где-нибудь неподалеку от лестницы, ведущей на перрон, и наблюдать за пассажирами, пытаясь угадать, кто из них здесь впервые, по широко распахнутым глазам и разинутому рту.

«Надо как-нибудь привести сюда Хаву», – подумал он в очередной раз. Вокзал открыли уже несколько месяцев назад, а они до сих пор ни разу не были тут вместе. Вина в этом не его: зима в этом году выдалась затяжная, а весна дождливая, и мысли его были заняты другими вещами. Бизнес продолжал расти. Об их мастерской написали в нескольких модных журналах; из одного даже прислали художника, который нарисовал Джинна за наковальней с занесенным молотом в руках. Предприимчивые ребятишки из Маленькой Сирии начали подрабатывать, отлавливая на станциях туристов и предлагая за десять центов довести их до демонстрационного зала. То, что партнеры до сих пор вели свой бизнес только вдвоем, всех удивляло, но, по правде говоря, с железом работал один Джинн, а Арбели был занят другими делами. В какой-то момент Арбели предложил взять подмастерье, чтобы облегчить им жизнь, но Джинн отверг это предложение. Правда заключалась в том, что ему лучше работалось в одиночку. Инструменты всегда лежали там, где он их оставлял, заготовки не исчезали, стоило ему отвернуться. Он мог в уме представить себе весь процесс создания готового изделия от начала до конца вообще без чертежей, а при необходимости – импровизировать, не тратя время ни на объяснения, ни на споры. Мастерская была его единоличной вотчиной, и он был этому рад.

И все же иногда он скучал по ранним дням их партнерства, по лавке в полуподвальном этаже, заставленной сковородками и кастрюлями, по мелкому ремонту – даже по их бесконечным спорам по кругу, когда Арбели пытался объяснить ему очередную причудливую грань человеческой натуры. Теперь они могли часами работать каждый в своем углу, не обменявшись ни единым словом. Случалось, к Арбели заскакивал на огонек какой-нибудь другой сирийский коммерсант, и до Джинна доносились их смеющиеся голоса – и его вдруг охватывало нечто похожее на острое ощущение собственного одиночества. Но по чему именно эта тоска? У него не было особого желания ни перемывать кости соседям, ни выслушивать бесконечные воспоминания о деревушках, которых он никогда не видел, равно как и самому рассказывать сказки про свое бедуинское детство, которого у него никогда не было. Поэтому он лишь подходил ближе к горну, чтобы его уютное скворчание заглушило человеческие голоса и он мог сосредоточиться.

Иногда его тянуло рассказать об этом Голему. Но в последнее время в их совместные ночи ему редко когда удавалось вставить в ее истории хотя бы словечко. Нет, он, разумеется, был рад, что ей нравилась ее учеба, – но неужели обязательно пересказывать ему все, что она узнала о пищеварительной системе людей, да еще и в таких неаппетитных подробностях? Теперь, когда ее саму просветили по этой части, она, по всей видимости, решила, что и ему тоже не помешает повысить уровень образованности. И, несмотря на всю ее новообретенную говорливость, ее жизнь казалась ему более непонятной, чем раньше, а не менее. Чем она занималась там весь день в этом своем кампусе? Выглядела она в точности так же, как и всегда, и тем не менее его не отпускало ощущение, что внутри у нее происходят пусть и небольшие, но пугающие перемены. С другой стороны, опять же, зима была затяжной, а весна дождливой. Возможно, теперь, когда дожди закончились, все пойдет на лад?

Он докурил свою сигарету, бросил последний взгляд на устремленные ввысь железные фермы и зашагал обратно на юг.

В читальном зале библиотеки Голем штудировала тексты по пищевой химии под взглядами многочисленных университетских посетителей, которые, казалось, пытаются заглянуть в книгу через ее плечо. Она предпочитала главную библиотеку, где можно было раствориться в толпе незнакомых студентов, более интимной библиотеке Учительского колледжа, где на каждом шагу попадались ее однокашницы. Вот идет Хава, в одиночестве, как всегда. Может, пригласить ее на чай? Но о чем мы будем разговаривать? Нет, лучше не буду ее отвлекать, она, наверное, хочет позаниматься, иначе не приехала бы сюда через полгорода… Лучше уж было оставаться здесь, где она могла позаниматься без помех.

Она думала задержаться подольше и полистать старые номера «Макколза»[8], – но был уже пятый час, а от холода, стоявшего в библиотеке, у нее сводило ноги. Поэтому она вернула взятые книги и, спустившись по лестнице, прошла мимо мраморных фасадов университетских зданий и ухоженных лужаек и очутилась на Бродвее.

Многие годы она с утра до ночи стояла за прилавком, и теперь возможность вот так в одиночестве прогуляться по городу в дневное время казалась ей новой поразительной роскошью. Семинары и лекции были разбросаны по разным дням недели, когда в утреннее, а когда в дневное время, так что выдавались часы, когда ей не нужно было находиться в каком-то определенном месте. Занимать их все учебой она не могла, поэтому ходила гулять. Увеличение физической активности чудесным образом уменьшило скованность движений, всегдашнюю спутницу ее зим, и теперь она могла даже провести несколько ночей кряду в одиночестве у себя в комнате, не испытывая дискомфорта. Это сделало ее менее зависимой от Джинна – что, пожалуй, даже к лучшему, поскольку в последнее время он с головой ушел в работу и частенько пребывал в раздражительном настроении. В кои-то веки она, похоже, переносила зиму легче, чем он.

Она двинулась по Бродвею на север, мимо Учительского колледжа, который представлял собой несколько высоких зданий, построенных в форме замкнутого квадрата вокруг узкой лужайки и обращенных фасадами внутрь. По субботам в такое время в студенческих кафетериях обычно можно было застать оживленные дискуссии, а в общежитии в Уитьер-холле – смех и болтовню. У Голема возникала мысль перебраться жить в Уитьер, но она быстро ее отбросила. Тут она постоянно была бы у всех на виду, а платить пришлось бы значительно дороже, чем за ее пансион.

На 112-й улице она свернула на восток, чтобы прогуляться по Риверсайд-парку: здесь, далеко к северу от центрального входа, он был полузапущенным, а его ступенчатые лужайки заросли бурьяном с мусором вперемешку. И тем не менее парк обладал своеобразной сумрачной красотой. Вскоре должны были зацвести кладрастисы, и тогда зеленые кроны украсятся гирляндами белых цветов. После недавних дождей воздух казался удивительно чистым и свежим, без следов едкого угольного дыма, которым тянуло с угольных складов на севере, и навоза, которым пахло от скотовозных вагонов с железнодорожных путей вдоль Гудзона. На 129-й улице парк закончился, и Голем снова повернула в сторону Бродвея, слушая скороговорку продавцов на уличном рынке: «Лук только сегодня утром с грядки, свежее не найдете, десять центов за пучок, но вам, так и быть, уступлю за восемь». Теперь, когда дожди прекратились, несколько самых оптимистичных кафе выставили на улицу столики с креслами, словно пытаясь выманить солнце, чтобы обогрело их.

Как обычно, она испытала легкий укол совести за то, что ни разу не привела сюда, на эти улицы, которые она открыла для себя в дневное время, Джинна. Она все время собиралась предложить ему погулять здесь, но в последний момент, дрогнув, передумывала. Неужели с ее стороны таким уж большим преступлением было желание не делиться ни с кем этим местом? Это ее территория, единственный район, который она исследовала самостоятельно. И потом, он, как обычно, стал бы отпускать едкие комментарии относительно всего, что ей так здесь нравилось: о широких эркерах, завешенных шторами, о чистых тротуарах и нарядных крылечках. Скука смертная, сказал бы он – и, возможно, был бы прав. Но разве в этом городе скука не была товаром редким и драгоценным? Сколько из его жителей отдали бы все на свете за шанс прожить свою жизнь без потрясений?

Она шла вперед, пока не поравнялась со 136-й улицей, откуда под углом к Бродвею простиралась площадь Гамильтон-Плейс. Переходя улицу, она взглянула направо – и впервые заметила высокую чугунную ограду, которой была обнесена огромная площадка, поросшая зеленой травой.

Заинтересованная, она двинулась в ту сторону.

Вскоре показалось здание с остроконечными башенками, окруженное немаленькой лужайкой, и детская площадка, по которой носились ребятишки. На траве, выстроившись в шеренгу, стояла команда мальчиков подросткового возраста. У каждого в руках был шест с флагом на конце. Прозвучал свисток – и мальчики принялись проделывать замысловатые телодвижения с флагами, размахивая ими над головой и покачивая из стороны в сторону.

Голем завороженно наблюдала за ними. Может быть, это школа? Но здание казалось слишком громадным – и потом, сегодня была суббота. Рядом с оградой виднелись хозяйственные постройки куда более скромных размеров, и Голем, приблизившись, испытала острый приступ… тоски по дому? Да, это была тоска, и исходила она от юных сознаний, полных замешательства: Где мама? Кто все эти люди и почему они не говорят на идише? Она прошла мимо, и их возбуждение стало чувствоваться слабее. Она завернула за угол на Амстердам-авеню и увидела двустворчатые ворота, за которыми полукругом шла подъездная дорожка вроде тех, какие бывают перед богатыми особняками. Рядом с воротами висела табличка, гласившая «Воспитательный дом для еврейских сирот».

Значит, это приют. Она положила руку на ограду и закрыла глаза, не обращая внимания на людей, спешивших мимо нее по своим делам по тротуару. С такого расстояния она могла уловить лишь бессвязные обрывки мыслей – сосредоточенность мальчиков с флагами, маленькие победы и предательства, разыгрывающиеся на детской площадке, – но под всем этим залегало одиночество, которым, казалось, здесь был пропитан каждый кирпичик. Ей стало очень грустно, и она потянулась мыслями туда, за ограду, жалея, что не может утешить их всех до единого…

Неожиданно зазвонил колокол, напугав ее. Мальчишки на лужайке, разрушив строй, побежали к входу, волоча за собой флаги. Голем вскинула глаза к небу, которое еще только начинало темнеть. Потом неохотно вернулась обратно на Бродвей и спустилась в метро. Погруженная в свои мысли, она доехала под землей до Нижнего Ист-Сайда и вышла на «Спринг-стрит» – и лишь тогда ее, точно электрическим разрядом, пронзило ощущение разлитой повсюду вокруг трагедии, горя, которое, словно молния, распороло воздух.

10

Столкновение Анны Блумберг со смертью произошло, когда весь Нижний Ист-Сайд был занят совершенно иными вещами.

Началось все, когда прачечная «Уэверли-Стим» на Грин-стрит, в которой Анна работала уже целых восемь лет, готовилась закрываться. Название свое она получила в честь находившейся неподалеку площади Уэверли-Плейс и по замыслу должна была вызывать в воображении престижные дома из бурого песчаника на Вашингтон-сквер – хотя, по правде говоря, прачечная располагалась в районе, застроенном дешевыми многоэтажками вперемешку с фабричными зданиями, по соседству даже с древней дощатой конюшней, которая кренилась набок, точно сгнивший зуб. Принадлежала прачечная некоему Хопкинсу; покупал он ее с целью сделать своего сына Морриса управляющим, чтобы отвлечь его от игры на тотализаторе.

Из всех нанятых Моррисом работников Анна была самой старшей. В ведомостях она значилась прачкой, но в действительности это Анна, а не Моррис ежедневно обеспечивала слаженную работу прачек, возчиков, сортировщиц и гладильщиц. Моррис же проводил рабочие часы в полное свое удовольствие, перелистывая скаковые бюллетени и лелея свои многочисленные обиды. Анну он нанял, будучи целиком и полностью осведомлен о ее бедственном положении, и оказался достаточно умен, чтобы время от времени подкидывать ей небольшие денежные подачки – ровно такие, чтобы она никуда от него не делась. Анна презирала Морриса до глубины души и с радостью уволилась бы – но куда еще ей было идти? Лучшие ее годы были отданы прачечной. В свои тридцать она выглядела на добрый десяток лет старше; от постоянного пара лицо ее покраснело и было изрезано морщинами. Никто не принял бы ее за продавщицу или секретаршу, да и за работницу пекарни тоже. Она прекрасно понимала, что ничего лучше, чем «Уэверли-Стим», ей попросту не светит.

Выходной в прачечной был в воскресенье – несмотря на то что немалую долю работниц составляли еврейки. Моррис, впрочем, начинал свой личный Шаббат еще в разгар рабочего дня в субботу, чтобы занять место получше в боксерском клубе, так что Анна, как обычно, отвечала за то, чтобы все заказы недели были выполнены. Она торопилась поскорее закончить складывать постельное белье, которое присылали им в стирку из отеля, когда Дейзи, одна из сортировщиц, оторвалась от работы и выглянула в окно.

– Там, похоже, что-то случилось, – сказала она. – На улице толпа народу.

– Сходи посмотри, в чем дело, – велела Анна и вновь принялась споро перекладывать стопки сложенных простыней со стола на тележку.

Ей нужно было еще купить что-нибудь Тоби на ужин по дороге домой, поскольку в холодильном ящике у них было пусто. А назавтра у нее была запланирована ежемесячная прогулка с Големом, что в последнее время было странной перспективой, учитывая ее занятия по химии и пищеварительной системе…

Пронзительный крик вывел Анну из задумчивости.

Она удивленно обернулась и споткнулась о тележку, больно ударившись ногой об острый край. Дейзи возвратилась и что-то говорила еще одной девушке, которая стояла, в ужасе зажав рот ладонью. Ни слова не говоря, та развернулась и выбежала на улицу.

– Что там у вас такое? – спросила Анна, подходя к Дейзи. – Куда побежала Элли?

Лицо Дейзи было белее мела.

– Пожар на фабрике, где работает ее сестра. Девушки выбрасываются из окон.

– О господи, – пробормотала Анна.

– На какой фабрике? – вскинулась еще одна из девушек.

– На швейной, «Трайангл», в Аш-Билдинг.

– Там работает моя подруга Ида, – произнес кто-то дрожащим голосом.

Девушки начали встревоженно посматривать на дверь. Анна обвела взглядом все то, что необходимо было доделать: простыни, свисавшие с гладильных катков, баки, полные кипящей воды.

– Идите, – сказала она им. – Я тут закончу.

Они с благодарностью посмотрели на нее, и в считаные секунды прачечная опустела.

Анна почувствовала, что по ноге у нее течет что-то теплое и влажное. Она опустила глаза – и увидела глубокую рану длиной в несколько дюймов. Края кожи были вдавлены внутрь вместе с разодранным чулком. От тележки за ней тянулся кровавый след.

Анна задрожала, внезапно почувствовав головокружение. «Не смотри, – приказала она себе. – Просто перевяжи рану».

Она нашла полотенце, туго перетянула начавшую болеть рану и протерла окровавленный пол. Потом, стиснув зубы, начала вытаскивать дымящиеся простыни из баков. Горячая вода плеснула ей прямо на ногу; порез защипало, как будто она полила его уксусом. Не обращая внимания на боль, она загрузила простыни в отжималку и прокрутила их, потом по одной прогнала через гладильный каток.

Наконец все выстиранное было рассортировано и снабжено ярлыками. Она развязала насквозь промокшее полотенце. Кожа вокруг раны опухла и посерела, но хотя бы кровотечение прекратилось. Ничего, до свадьбы заживет. Другим сегодня пришлось куда хуже. Она натянула на икру разодранный чулок, выключила свет и, заперев входную дверь, похромала к дому.

Улицы казались притихшими, хотя по дороге она не раз слышала плач. Сердце у нее колотилось в такт пульсирующей боли в икре. Она вспомнила про пустой холодильный ящик, но при одной мысли о том, чтобы зайти к мяснику, ей стало тошно. Ладно, отправит Тоби купить что-нибудь.

По лестнице она поднималась медленно-медленно, крепко держась за перила. К тому времени, когда она добралась до их этажа, свет ламп стал казаться серым и каким-то ужасно далеким, как будто проникал сквозь туннель. Трясущимися пальцами Анна вытащила из сумочки ключ.

– Мама?

На пороге стоял Тоби, облаченный в новенькую форму служащего «Вестерн Юнион». Он так ею гордился, что практически никогда не снимал.

– Привет, сынеле. – Она улыбнулась, надеясь, что это выглядит естественно. – Прости, я сегодня поздно. Ты голодный?

Она бросила сумочку на пол и тяжело опустилась на диван. Он что-то сказал в ответ? Она не понимала. Он тоже удалялся куда-то по тому туннелю, глядя на нее из далекого далека. «Со мной все в порядке, – сказала она, – мне просто нужно немного поспать…»

Свет в туннеле померк окончательно, и Тоби исчез во тьме.

Новости дошли до Воспитательного дома за ужином и разлетелись по столовой быстрее молнии.

«Пожар, на фабрике».

«У Фрума мать была там».

«У кого?»

«У Макса Фрума, из первого дортуара».

Все повернули головы к столу, за которым ужинали самые младшие мальчики. Бледные и притихшие, они старательно избегали смотреть на пустовавший стул.

«Бедный парень».

«Наверное, он теперь настоящий сирота».

Крейндел Альтшуль, сидевшая за столом, услышала шепот: «Пожар», «Настоящий сирота». Она задрожала и положила вилку.

Йосселе, подумала она. Сегодня. Я приду к тебе сегодня.

Кладовая в дальнем конце южного крыла подвала предназначалась для хранения крупногабаритных вещей и была самым захламленным и забытым помещением во всем приюте. Когда-то ее использовали исключительно для складирования лишней мебели и старого реквизита для праздничных представлений – но это было давным-давно, еще до того, как численность воспитанников приюта так выросла, что возникла необходимость во втором отопительном котле. Поскольку больше поставить его было некуда, рабочие выгородили помещение под котельную из хранилища крупногабаритных вещей. Это была комната в комнате, попасть в которую удавалось только из коридора. Теперь, если двигаться вглубь кладовой, она сужалась до узкого прохода, а потом снова расширялась уже ближе к концу. В результате образовалась ниша, заметить которую от входа было практически невозможно.

За годы, прошедшие с момента переделки кладовой, ее содержимое превратилось в беспорядочную кучу барахла. Коробки с концертными программками, пыльные фотоальбомы и прочий древний хлам стопками громоздились вдоль стен, загораживая скудный свет, который пробивался сквозь маленькие окошки. Замок на двери был сломан с незапамятных времен, но поменять его никто так и не удосужился – из опасения, видимо, что это повлечет за собой дальнейшую ответственность за кладовую и ее содержимое. Лишь немногие из нынешних сотрудников приюта были осведомлены о том, что в дальнем конце кладовки имеется ниша, и ни один из них не видел ее собственными глазами.

В самом темном углу этого тайного логова, прикрытый пыльной мешковиной, на которой много лет назад для какого-то спектакля по мотивам библейских историй нарисовали пальмы, терпеливо ожидая свою хозяйку, сидел Йосселе.

Жизнь его здесь, в этой кладовой, нельзя было назвать нелегкой. Вместо украденного с угольного склада брезента теперь он носил побитый молью бархатный театральный занавес, который Крейндел откопала в одной из коробок и повязала ему вокруг шеи на манер мантии. В зимнее время ему пришлось бы тяжко, если бы не гигантский отопительный котел, день и ночь топившийся за тонкой стенкой. У него не было никакого желания перебраться в какое-то другое место, если это не означало возможности оказаться поближе к Крейндел; и потребности в общении он тоже не испытывал, поскольку сознание Крейндел было его постоянным спутником.

Сейчас он наблюдал за тем, как она нетерпеливо крутится в своей постели, дожидаясь, когда приют затихнет. Сегодня больше детей, чем обычно, плакали в своих кроватках, и их безутешные всхлипы то и дело нарушали тишину. Сегодня ей придется быть особенно осторожной.

Наконец все стихло, и Крейндел, выбравшись из кровати, привычным маршрутом спустилась в темноте по широкой лестнице в подвал. Нагретый от котла воздух, дверная ручка под пальцами.

Йосселе почувствовал ее приближение и услышал, как поворачивается дверная ручка.

Кладовая казалась Крейндел чем-то похожей на отцовскую синагогу: тут точно так же пахло бумагой, деревом и пылью и было точно так же тихо, как в святом месте. Она пробралась сквозь нагромождения вещей в узкий коридор, зная, что он там, что их разделяют всего несколько шагов.

Он не издал ни звука и не шелохнулся. Это был их тайный ритуал, и он дорожил им точно так же, как и она.

Медленно, шаг за шагом, она приблизилась к нише, потянулась к нему, не видя ничего в темноте…

Он в темноте потянулся к ней…

…и почувствовала, как его прохладная крепкая рука сжала ее руку, чтобы провести остаток пути.

Около часа она сидела в его объятиях, рыдая в уже промокший насквозь бархатный занавес у него на плече, и его квадратная ладонь гладила ее по волосам. «Прячься», – велел ей отец, и иногда она задавалась вопросом: почему она до сих пор прячется. Она без труда могла бы уйти под покровом ночи: запертые ворота не стали бы помехой для голема. Но, несмотря на то что Крейндел ненавидела приют до глубины души, она не могла заставить себя сбежать. Ей было всего четырнадцать. Ее отец не хотел бы, чтобы она жила на улице или за гроши гнула спину на фабрике, где мог в любую минуту случиться пожар. Здесь, по крайней мере, она была сыта, одета и имела крышу над головой. Здесь Йосселе ничего не грозило.

Она поцеловала его в щеку – это тоже было частью их ритуала – и, прошептав: Спокойной ночи, Йосселе, вернулась обратно в дортуар, где наконец уснула.

* * *

У Тоби Блумберга не было никаких причин считать, что с его матерью что-то неладно.

В конце концов, она не впервые без сил приползала с работы и, вместо того чтобы приготовить ужин, засыпала прямо на диване. Он, как обычно, поудобнее устроил ее, подсунув под голову подушку и накрыв пледом. Она поморщилась во сне, но не проснулась. Интересно, она уже знает про пожар? Фабрика находилась в двух шагах от прачечной, едва ли она могла ничего про это не слышать, но, с другой стороны, это было событие такого рода, о котором она обязательно упомянула бы, несмотря на усталость. «Это ужасно, сынеле, просто ужасно».

– Мама, – произнес он негромко, – я поеду поем китайского рагу. Тебе что-нибудь взять?

Ответа не последовало, лишь грудь ее медленно вздымалась и опадала. Что ж, если завтра с утра она проснется голоднющая, как волк, это будет не его вина.

Он вынес велосипед на улицу, как был, в униформе, хотя носить ее в нерабочее время не полагалось. Тоби очень гордился тем, что был одним из самых юных посыльных в Мидтауне – и одним из самых быстрых. Он любил свою работу, любил представлять, как телеграфистки в дальних странах отправляют сообщения, которые бегут по проводам через океаны, пока наконец не окажутся в его руках, чтобы он мог отнести их адресатам. Его мать, разумеется, жила в постоянном страхе, что он может угодить под трамвай. Он испытывал виноватое удовлетворение, считая это своей маленькой местью за ее молчание. «Вырастешь – узнаешь». Но сколько еще он должен расти, чтобы она сказала ему о его отце хотя бы слово? Хотя бы только его имя?

Он поехал в свой любимый китайский ресторанчик на Пелл-стрит. Хозяин сегодня казался каким-то пришибленным, а у его жены глаза были на мокром месте. Тоби отыскал местечко за столом и устроился там со своей едой – и никто даже не покосился в его сторону. Он обнаружил, что униформа делает его невидимкой, словно превращая в одну из бесчисленных шестеренок, благодаря которым работает механизм жизни города, во что-то такое, мимо чего проходишь, даже не замечая, – вроде статуи или скамейки.

Когда он доел, было уже поздно, но домой ему не хотелось. Тоби еще не настолько устал, чтобы сразу уснуть; он будет просто лежать в темноте и смотреть в потолок, дожидаясь, когда придут кошмары. Поэтому он сел на велосипед и принялся кататься по улицам туда-сюда, пока не заболели ноги, а легкие не начало саднить, старательно делая вид, что он вовсе не пытается держаться подальше от перекрестка, на котором стоял Аш-Билдинг. Наконец любопытство взяло верх, он свернул на Грин-стрит – и едва не въехал в безмолвную толпу.

Он тут же спешился. Сотни мужчин и женщин стояли плечом к плечу на полукруглом пятачке, не сводя глаз со здания на противоположной стороне перекрестка. Он вытянул шею и увидел на нескольких верхних этажах, за разбитыми окнами, блуждающие огни пожарных фонарей. Внизу, на тротуарах, блестели лужи, как будто их недавно вымыли.

У входа в здание началось какое-то движение. Из дверей показались двое пожарных с носилками. На них, тщательно накрытое покрывалом, лежало что-то, что по размерам никак не могло быть человеческим телом. Толпа в один голос ахнула; в воздухе, точно птичья трель, прозвенел женский всхлип.

Тоби покатил свой велосипед прочь.

Когда он вернулся, мать по-прежнему спала на диване в гостиной, прерывисто дыша. В свете ночника лицо ее казалось землистым, щеки ввалились от усталости. Он проверил, что она хорошо укрыта, потом наконец расстелил свой тюфяк, надеясь, что достаточно вымотался физически, чтобы проспать всю ночь без сновидений.

Голем сидела в своей комнате, испытывая глухое отчаяние.

Дорога от метро до Элдридж-стрит стала для нее немыслимым испытанием: каждый шаг был битвой с горем и ужасом, которые обрушивались на нее со всех сторон. Из сознания каждого человека, проходившего мимо, на нее выплескивалось чудовищное знание: картины пожара, крики женщин, выпрыгивающих из окон, зрелище тел, все прибывающих и прибывающих в морг Бельвью – их было так много, что в конце концов их начали просто укладывать рядами на пирсе неподалеку. Иногда мимо пробегал кто-то, кто только что услышал о пожаре и отчаянно пытался хоть что-то разузнать. Там была моя дочь. Моя сестра. Моя мать. Она то и дело проходила мимо домов, где жил кто-то из жертв, и невыносимая боль родных буквально просачивалась сквозь стены. На то чтобы просто подняться по лестнице пансиона и открыть дверь, ей потребовались все ее душевные силы до последней капли.

Горе свинцовой тяжестью придавливало ее к земле. Сейчас ей как никогда нужен был Джинн. Может, он даже придет сегодня пораньше. Они пойдут в Центральный парк и будут говорить там под вязами. Они отбросят все прочие заботы и тревоги и отдадут друг другу все свое внимание.

«Уже скоро, – думала она, обхватив голову руками. – Он уже скоро придет».

– Ты сегодня опять допоздна? – спросил Арбели.

Джинн покрепче зажал в тисках железный пруток.

– Не очень, – отозвался он. – Тут работы всего на пару часов. К тому же меня ждет Хава.

Он внимательно посмотрел на лицо партнера. Сегодня тот был как-то особенно бледен или ему показалось?

– Что ты так на меня уставился? – буркнул Арбели.

Если бы Джинн сказал ему правду – «Ты ужасно выглядишь» или что-то подобное, – тот просто выругал бы его за бестактность.

– Ничего. Просто задумался.

– В облаках витаешь, – усмехнулся Арбели. – Ладно, до понедельника. Передавай от меня привет Хаве.

С этими словами он надел шляпу и вышел, кашляя в кулак.

Оставшись в одиночестве, Джинн закрепил вокруг прутка крюк и принялся закручивать его, следя за тем, чтобы движение было плавным и равномерным. Для того чтобы скрутить железный пруток, требовалось прикладывать усилие всем телом, и он выработал определенный ритм: заготовки сложены в одной стороне, уже готовые прутки – в другой, закрепить крюк, взяться за него, напрячься, крутануть…

Он уловил за окном какое-то движение. Молодая женщина, нагруженная покупками, остановилась на тротуаре, чтобы посмотреть на него. Он встретился с ней взглядом – совершенно случайно, вовсе не собираясь этого делать, – и она, покраснев, поспешила прочь.

Джинн проводил ее взглядом, и на него накатила обжигающая волна желания.

Он сделал глубокий вдох и положил крюк на стол. В последнее время это случалось все чаще и чаще. Не само желание – оно никогда не оставляло его, – но побуждение поддаться ему. Последовать за женщиной, которая попалась ему на глаза, а там как пойдет. Чтобы противостоять этому порыву, он представил себе женское лицо – не Голема, а Софии Уинстон. Бледной и дрожащей, кутающейся в свои шали. И все потому, что она тоже когда-то попалась ему на глаза.

«Я никогда больше не прикоснусь к человеческой женщине», – сказал он себе. В последнее время это стало клятвой, которую он дал себе в дополнение к первой, способом хранить верность Голему, не возненавидев ее за это. Он сказал себе, что, если смотреть под определенным углом, две эти клятвы можно рассматривать как одну.

Он вынул пруток из тисков и отложил в сторону. На душе у него было муторно, нужно было чем-то себя занять. Он загасит огонь в горне и на некоторое время вернется к себе в тайную мастерскую, а потом уж пойдет к Голему.

Он подошел к горну, чувствуя, как тепло успокаивающим образом действует на него. Отключил электрический обдуватель, нагнулся за кочергой… и замер. Потом снова распрямился и втянул ноздрями нагретый воздух. Это было даже лучше, чем сигареты.

Он оглянулся, проверяя, нет ли за окном прохожих. Поблизости не было видно ни одной живой души. Тогда он быстро, пока не успел передумать, расстегнул рукава рубашки, закатал их и положил обе ладони на горящий кокс.

Ощущение жара и силы пронзило его. В ушах зашумело, словно поднялся ветер. Зрение обострилось, проявив мельчайшие цвета и узоры в рдеющем пламени. В одно мгновение он почувствовал себя таким живым, каким не чувствовал уже многие месяцы.

Он убрал руки из горна, пока не загорелась одежда. Теперь каждая мельчайшая деталь обстановки мастерской отчетливо и выпукло выступала из темноты: облупленная штукатурка на стенах, волокна паутины в углах. Он вытащил из груды заготовок пруток, и тот немедленно размягчился, превратившись в его руках в податливую глину. Теперь он с микроскопической четкостью различал зернистую структуру железа, темные бороздки, тянувшиеся по длине прута.

Он вернулся в свою потайную комнатку и взялся за работу, и вскоре повсюду вокруг уже лежали стальные спирали, пружинки и завитки – настоящий взрыв металлической стружки. Он подумал о том, что заработался и опоздает к Голему, она, конечно, будет сердиться, но он как-нибудь это переживет…

– Ахмад?

Из-за занавески высунулась голова его партнера, и Джинн вздрогнул от неожиданности.

– Арбели, что ты здесь делаешь? Тебя что, бессонница одолела?

– Сейчас семь утра, – сказал тот.

– Что? – ошеломленно произнес Джинн.

Потом подошел к занавеске и отдернул ее.

В глаза ему ударил солнечный свет.

Совершенно растерянный, он пошел следом за Арбели к его столу. Он-то думал, что времени час ночи, от силы два, – но было уже утро, на противоположной стороне улицы открывалась табачная лавка, фургоны и тележки наперебой спешили занять свободные места у обочины.

– Я вышел купить газету и увидел, что огонь в горне до сих пор горит, – сказал Арбели. – И… ну, в общем, я забеспокоился с учетом того, что случилось. Надеюсь, Хава не знала никого из этих бедных девушек? Пожалуй, нам с тобой стоит установить систему пожаротушения…

– Какие еще бедные девушки? – не понял Джинн. – Что случилось?

Арбели внимательно посмотрел на него.

– Ты что, ничего не знаешь?

– Просто скажи мне, что случилось, Арбели.

Тот со вздохом протянул ему газету.

Джинн развернул ее, вздрогнул при виде заголовка и стал читать.

«Швейная фабрика „Трайангл“, на которой работали многие жительницы Нижнего Ист-Сайда… почти в самом конце рабочего дня…»

Хава. Где она находилась, когда полыхала эта фабрика? У себя в кампусе или дома?

Он сунул газету в руки Арбели и выбежал из мастерской.

* * *

Проснулся Тоби на рассвете от кошмара.

Он подскочил в постели, готовый выпрыгнуть из собственной кожи. Потом его взгляд сфокусировался на велосипеде, прислоненном к входной двери. В следующий миг он натянул куртку и ботинки и вместе с велосипедом сбежал по лестнице.

Улицы были затянуты утренним туманом. За ночь на дверях появились траурные венки; он принялся ожесточенно крутить педали, так что вскоре они превратились в черные мазки, один за другим улетавшие назад. Проезжая мимо газетного стенда, он на ходу прочитал заголовок утреннего выпуска «Таймс»: «Пожар на фабрике унес жизни ста сорока человек». Он вспомнил накрытый покрывалом бугорок на носилках, мокрые тротуары и закрутил педали еще ожесточеннее.

Наконец он решил, что достаточно успокоился, чтобы ехать обратно домой. Несмотря на воскресное утро, в доме было необычайно тихо. Он пронес велосипед через вестибюль, пропахший кофе и жареным луком, мимо соседей, погруженных в свои невеселые мысли.

Мать все так же неподвижно лежала на диване.

– Мама, – позвал он.

Она никогда не спала так долго, даже по воскресеньям. Он подошел к ней и потряс за плечо, но кожа у нее оказалась такой горячей, что он невольно отдернул руку. Он включил свет и увидел, что она вся в испарине, а дыхание у нее быстрое и прерывистое. Он приподнял одеяло – и лишь тогда увидел разодранный чулок и опухшую фиолетовую рану на икре.

– Мама!

Он затормошил ее изо всех сил, но она лишь застонала в ответ. Надо позвать кого-нибудь из соседей, отвезти ее в больницу – у них нет на это денег, но вдруг она умирает…

Сквозь затопивший сознание ужас пробилось давнишнее воспоминание. Лицо матери, скрытое в полумраке, ее настойчивый голос: «Найди миссус Хаву».

Он схватил велосипед и помчался вниз по лестнице.

* * *

Когда Джинн добежал до пансиона, ни в одном из окон не горел свет.

– Хава! – закричал он, стоя под ее окном. Она убьет его за то, что устроил сцену на глазах у всего квартала, но ему плевать, лишь бы она была там…

Дверь распахнулась.

На пороге стояла Голем, целая и невредимая. Джинн едва не сполз на пол от облегчения. Но она не зашикала на него, не бросилась его бранить, не прошла мимо в холодном раздражении. Она не сказала вообще ничего, даже не взглянула на него. Казалось, она пребывала в оцепенении, словно вся жизнь покинула ее…

И это все из-за него. Он оставил ее одну на всю ночь, наедине с горем всего квартала.

Она села на ступеньку и закрыла лицо руками. На одно кошмарное мгновение ему показалось, что она сейчас разрыдается. Он попытался выдавить хоть какие-нибудь слова – но что он мог сказать в свое оправдание? Он заработался и начисто забыл о времени; он ничего не знал про пожар. И то и другое было правдой. Ни то ни другое его не оправдывало.

Он решил все равно попытаться:

– Хава…

Но тут она вскинула голову, как будто услышала вдалеке какой-то звук. Потом поднялась и сощурилась, глядя на улицу. В их сторону, яростно крутя педали, мчался какой-то парнишка на велосипеде. По лицу его текли слезы.

– Тоби? – произнесла она недоверчиво и в следующий миг уже бежала по лестнице мимо Джинна, в то время как парнишка, вильнув, затормозил перед пансионом. – Тоби, что случилось?

– Мама поранила ногу, – дрожащим голосом сказал парнишка. – У нее лихорадка, я ее тормошу-тормошу, а она все не просыпается…

– Тоби, слушай меня внимательно. Возвращайся домой и попытайся по возможности ее охладить. А я позвоню в больницу «Маунт-Синай» и попрошу их прислать на ваш адрес скорую помощь.

Глаза Тоби округлились.

– Но у нас нету… мы не можем…

– Не волнуйся, я со всем разберусь. А сейчас поезжай. Встретимся в больнице.

И парнишка покатил обратно – успев, впрочем, метнуть в сторону Джинна взгляд, как будто, несмотря на отчаянную ситуацию, не мог сдержать любопытства.

Джинн потерянно стоял на месте, чувствуя себя совершенно опустошенным.

– Мне надо идти, – пробормотала она, не глядя на него. – Я нужна Анне.

Он кивнул.

– Можно я приду к тебе сегодня? – спросил он.

– Нет, – отрезала она и, протиснувшись мимо него, двинулась по ступеням вверх. – Приходи завтра, если не забудешь.

От Хавы он пошел на Пенсильванский вокзал. Даже воскресные путешественники сегодня выглядели притихшими. Его любимая скамейка в атриуме оказалась не занята, если не считать лежавшей на ней газеты, заголовки которой, казалось, кричали на него, рассказывая о разбившихся и сгоревших девушках. Он взял газету и бросил ее под скамейку. «Черствый, – прозвучал у него в ушах ее голос, – эгоистичный». Наверное, он и в самом деле и черствый, и эгоистичный, и еще много какой. Но что все это значит, если разобраться? Что он ценит себя выше других? Что он ценит ее выше других? Неужели это и в самом деле такой уж большой грех?

Он знал, что нечего и надеяться поправить тот вред, который причинил. Она не может почувствовать его раскаяния, поэтому никогда до конца не простит его. Она не может почувствовать правдивость его слов, а значит, никогда по-настоящему ему не поверит. В глубине души она всегда будет считать его бесчувственным и бессердечным – и он начинал задаваться вопросом, а стоит ли разубеждать ее в этом.

Он еще немного посидел на скамейке, глядя на застекленные арки, которые отделяли атриум от неба. «Как бы мне хотелось снова летать», – подумал он вдруг неожиданно для себя самого.

С вокзала он пошел в Амхерст. Арбели загасил огонь в горне и оставил на верстаке для него записку, полную неловкой заботы: «Ушел в церковь. Загляну попозже на тот случай, если тебе будет что-нибудь нужно». Джинн подумал, не заявиться ли ему к Арбели на квартиру с бутылкой арака, чтобы облегчить душу, – но какой в этом был толк? Его партнер был не в состоянии ничего посоветовать ему. Он всю жизнь прожил холостяком – и Джинну едва ли хотелось напоминать ему об этом факте, в особенности учитывая, что это из-за него тот так и не женился.

Он подошел к горну, разворошил угли, направил на них обдуватель и стал смотреть, как в жаровне медленно разгорается огонь. Какое-то время он стоял, держа руки в считаных дюймах от пламени и вспоминая восхитительный прилив тепла и силы, потом отвернулся и набросился на работу.

* * *

– Тоби, – спросила миссус Хава тем вечером, – ты знаешь, где твоя мама держит мельничку для перца?

Тоби был не виноват в том, что случилось с его матерью. Так утверждали все в один голос: миссус Хава, медицинские сестры, врач, соседи, у которых он выпросил льда, – решительно все. И тем не менее он не мог избавиться от чувства вины. Мельничка для перца стояла в шкафчике над плитой, она стояла там всю жизнь – но как он мог обсуждать такие будничные вещи, когда его мать лежала на больничной койке в «Маунт-Синай»? Он до сих пор не мог избавиться от ощущения, что вся его одежда пропахла больницей, не мог не вспоминать, как она корчилась от боли, когда ее перевязывали, а врач, качая головой, произнес: «Никогда не видел, чтобы септицемия так быстро прогрессировала. Вы когда-нибудь чувствовали покалывание в конечностях? Вам много времени приходится проводить на ногах? Ах да, тут написано, что вы прачка. Наверное, все дело в этом». А вдруг ногу ей придется отнять? Что они тогда будут делать? Тоби вспомнились безногие попрошайки на деревянных тележках, и он всадил кулаки себе в глаза. Он обязан был заметить, что с мамой неладно, просто обязан, и если бы он сейчас открыл рот, чтобы сказать: «Мельничка в шкафу над плитой», – то снова разрыдался бы. Тоби судорожно вздохнул, пытаясь совладать со своими чувствами.

– Не беспокойся, Тоби, – мягко произнесла миссус Хава от двери. – Я уже сама ее нашла.

Он с облегчением кивнул. С тех пор как они вернулись из больницы, миссус Хава не присела ни на минуту. Холодильный ящик, еще недавно совершенно пустой, теперь был до отказа набит овощами и яйцами. На столе остывала свежеиспеченная хала, а куриный суп божественно пах на всю квартиру.

– Ты совсем не голодный? Может, супчика съешь немножко?

Она произнесла это каким-то таким тоном, как будто любой его ответ был бы правильным.

Он покачал головой, потом, спохватившись, что ведет себя невежливо, выдавил:

– Нет, спасибо.

– Но ты попытаешься съесть что-нибудь попозже, после того как я уйду?

Он кивнул, покосившись на стоявший в углу велосипед. Больше всего ему сейчас хотелось выйти на улицу и покататься. Она, видимо, перехватила его взгляд, потому что произнесла:

– Твоя мама сказала мне, что ты теперь посыльный в «Вестерн Юнион». – Она улыбнулась. – А еще она сказала, что ты очень хороший посыльный.

– Правда? Она так сказала?

Это стало для Тоби неожиданностью. На его памяти мама вслух исключительно тревожилась и сетовала. «Ты слишком быстро гоняешь на этом своем велосипеде, я схожу с ума от страха. Почему ты непременно должен начинать работать в такую рань? Неужели нельзя попросить, чтобы тебе дали время получше? Если ты до ужина не уберешь все эти железяки с моего стола…»

– Тебе никогда не бывает страшно на своем велосипеде в потоке повозок и машин? – спросила миссус Хава.

– Да нет, – отозвался он. – Это просто, главное, ни на что не отвлекаться. А иногда, если повезет и на улице оказывается пусто или она идет под уклон, а мне удается хорошенько разогнаться… в какой-то момент мне начинает казаться, что тяжесть куда-то исчезает. Как будто я лечу.

Он вскинул ладонь, чтобы продемонстрировать это, и осознал, что на мгновение совершенно забыл о матери. Он покраснел и опустил руку.

Миссус Хава опустилась на диван рядом с ним.

– Тоби, можно кое-что тебе сказать?

Он кивнул, не поднимая на нее глаз.

– В последнее время я часто бываю на окраине, – начала она. – Иногда, если у меня нет никаких дел, я просто гуляю и смотрю по сторонам. Если я чем-то встревожена или расстроена, после прогулки мне всегда становится легче. Наверное, у тебя с твоими поездками на велосипеде точно так же. – Она мимолетно улыбнулась. – Вчера я набрела на приют, которого никогда раньше не видела. Я долго стояла и смотрела на ребятишек на игровой площадке. Там все пропитано одиночеством, но мне там стало легче, потому что мне тоже было одиноко. Понимаешь?

«Да, – подумал Тоби. – Понимаю».

– Я была там как раз в тот момент, – продолжала она, – когда начался пожар. Когда я приехала домой и узнала о том, что произошло, я разозлилась на себя. Я твердила себе, что надо было мне сидеть дома, что тогда я каким-то образом могла бы помочь. Я знаю, – сказала она, видя, что он озадаченно нахмурился, – но искушение представить это себе слишком велико. Ты как будто наказываешь себя этими мыслями.

Он понял, что она сейчас говорит о нем и о ноге его матери, и кивнул.

– И потом, – продолжала она с улыбкой, – оказалось, что я нужна здесь. Как ты узнал, где меня искать?

– Мама сказала мне, – ответил он, – что, если я когда-нибудь попаду в беду, нужно найти миссус Хаву в пансионе на Элдридж-стрит.

– Это хорошо, – твердо сказал она. – Я очень рада. Мне становится легче при мысли о том, что кому-то понадобилась моя помощь. Только, пожалуйста, маме не говори. Она скажет, что я «повредилась головой».

Последние два слова она произнесла, так точно сымитировав голос его матери, что он издал хриплый смешок, а потом разразился рыданиями и долго плакал у нее на плече, а она обнимала его, поглаживая по спине приятно прохладной рукой.

Скоро он успокоился и уснул, а когда проснулся, то обнаружил, что ее уже нет. Он лежал на диване, прикрытый покрывалом с материнской кровати. Часы показывали час ночи. Голова у него болела, в животе урчало от голода. Он вышел на кухню и обнаружил на столе тарелку с тремя кусками халы и бутылку сельтерской. Попив и поев, он почувствовал себя лучше.

Находиться в квартире в одиночестве было странно и непривычно. Он подумал о том, как там в больнице его мама. Наверное, тоже сейчас не спит, беспокоится о том, в какую сумму это обойдется. Жаль, он не мог рассказать ей, как миссус Хава как ни в чем не бывало велела на стойке регистрации, чтобы счет прислали на ее адрес на Элдридж-стрит.

Внезапно в голове у него что-то щелкнуло. «Мой велосипед, – подумал он. – Это тоже дело рук миссус Хавы». Он представил, как они с мамой вдвоем планируют ему подарок во время одной из их прогулок по Сьюард-парку. Сколько еще секретов они обсудили друг с другом за эти годы? Что еще было известно миссус Хаве?

Дожди вновь зарядили месяц спустя, в утро мемориального шествия.

Весь город замер. Тысячи людей, несмотря на дождь, собрались под зонтами и козырьками посмотреть на то, как колонны женщин с транспарантами движутся от Сьюард-парка на Вашингтон-сквер, а оттуда на Пятую авеню. «Союз портних Нью-Йорка. Объединенный еврейский профсоюз Нью-Йорка. Мы оплакиваем нашу утрату».

Голема среди зрителей не было. Последний месяц стал для нее настоящим испытанием. Ее однокурсницы, воспылав к ней новым сочувствием, подходили к ней во дворе, чтобы пожать руку и спросить, как она справляется и знала ли она кого-нибудь из погибших. «Нет, не знала», – отвечала она им честно, и тем не менее теперь, после того как она столько времени провела внутри чужого горя, это казалось ей неправдой. К тому же на поверку за всеми этими вопросами стояло подспудное желание прикоснуться к чужой трагедии, что не могло вызывать у нее ничего иного, кроме глубокого недоверия.

Поэтому она стала держаться еще более замкнуто, чем обыкновенно: в библиотеке устраивалась где-нибудь в незаметном закутке, в класс приходила в последнюю минуту, чтобы избежать разговоров в коридоре, а после занятий старалась улизнуть как можно раньше. Часто прямо из колледжа она шла к Воспитательному дому для еврейских сирот, где стояла на тротуаре и наблюдала за тем, как вечно меняющимися стайками носятся по игровой площадке ребятишки. Впрочем, она следила за тем, чтобы не задерживаться у ограды слишком долго: не раз уже кто-то из детей вслух задавался вопросом: может, она чья-нибудь мама, которая приехала сюда посмотреть, как они играют?

Потом, вернувшись на метро обратно, она торопливо проходила мимо театров и лекционных залов, где женщины со сцены изливали свой гнев. «Они объявляют нас слишком слабыми и нежными для того, чтобы голосовать, а наши тела в это время горят ради того, чтобы они могли и дальше набивать себе карманы!» Теперь пансион стал для нее тюрьмой, где она каждый вечер дожидалась досрочного освобождения. Джинн, к чести его, после пожара не опоздал к ней ни разу – но им так и не удалось до конца заделать пробежавшую между ними трещину, и держался он все более холодно и отчужденно. Она знала, что тот его провал в памяти – в первую очередь чудовищное совпадение, и тем не менее его угрюмое молчание с каждой ночью раздражало ее все сильнее и сильнее.

А потом забрезжил лучик надежды. Анне благодаря удаче и хорошему уходу удалось сохранить ногу. Инфекция отступила, и ее выписали из больницы.

Вернувшись домой, Анна обнаружила свою квартирку выдраенной до блеска, а холодильный ящик – до отказа набитым едой. На кухонном столе стояла корзина с апельсинами такого размера, каких она отродясь в своей жизни не видела, а рядом лежала кипа рецептов разнообразных питательных бульонов и пюре. Апельсины Анна немедля припрятала, опасаясь, как бы остроглазые соседки не углядели их и не разнесли по всей округе слух о том, что у нее завелся богатенький поклонник. Она была уверена, что осталась без работы, – но, к ее немалому удивлению, ее ждало письмо от Морриса, в котором говорилось, что ее ждут в прачечной, как только она достаточно оправится. Позднее она узнала, что девушки из «Уэверли Стим», ободренные пошедшими разговорами о правах рабочих и всеобщих забастовках, пригрозили Моррису дружно уволиться, если он только подумает о том, чтобы найти ей замену. Через неделю она уже вновь исполняла свои прежние обязанности, восседая на кресле с колесиками и водрузив пострадавшую ногу на табуреточку. Однажды вечером девушки затащили ее на собрание суфражисток на Кэнал-стрит и упросили рассказать присутствующим свою историю – и с тех пор она превратилась в самую пламенную их активистку, раздавала листовки и шила транспаранты, а ее изувеченная нога стала чем-то вроде знака отличия. «Я хочу быть хоть чем-то полезной, – сказала она Голему во время их прогулки по Сьюард-парку, тяжело опираясь на костыль. – Может, я не так много могу, но работать я умею».

– Как бы мне хотелось чем-то помочь им, – сказала Голем Джинну однажды под утро, когда они лежали вдвоем в его постели.

– Вечно тебе чего-то надо, Хава. – Как это нередко случалось в последнее время, в голосе Джинна прозвучали раздраженные нотки. – Ты спасла Анне жизнь, неужели тебе этого мало?

– Это другое. Я была перед ней в долгу. И до сих пор остаюсь.

– По-моему, ты расплатилась по всем долгам.

Она покачала головой.

– Ты пытаешься переменить тему. Дело ведь не только в Анне, дело в них всех. Как я могу добавить свой голос к их голосам, если мне страшно пойти на собрание суфражисток?

– Я не понимаю, с чего тебе вообще понадобилось туда идти, – сказал Джинн.

Она повернулась к нему лицом.

– То есть ты считаешь, что женщины не должны иметь права голосовать?

Он раздраженно вздохнул, как будто этот разговор ему уже надоел.

– Разумеется, они должны иметь это право, это же смешно, что у них до сих пор его нет. Но мы сейчас говорим не о женщинах, Хава. Мы говорим о тебе.

Эти слова подействовали на нее как пощечина. Она некоторое время молчала, лежа неподвижно, потом произнесла:

– Что именно ты хочешь этим сказать?

– Только то, что ты, кажется, иногда забываешь, что ты – не одна из них. Тебе ничто не угрожает ни на фабрике, ни в прачечной. Ты можешь не беспокоиться о праве наследования, поскольку у тебя нет ни родителей, ни детей. Да, ты, как и я, должна жить по их правилам. Но «добавить свой голос к их голосам», как ты выразилась, будет означать вмешательство в их дела.

Она почувствовала, как внутри нее поднимается раздражение.

– Ты хочешь сказать, что меня не должна волновать безопасность женщин, которые работают на фабриках и в прачечных, потому что я сама не женщина? Ну, знаешь, такого эгоизма я не ожидала даже от тебя.

Джинн фыркнул. Он лежал на спине, заложив руку за голову, и смотрел в потолок.

– Хава, – произнес он, – что, по твоему мнению, произойдет, когда суфражистки победят? Ты считаешь, что, как только женщины получат право голосовать, на земле тут же, как по мановению волшебной палочки, исчезнет вся несправедливость?

– Нет, не тут же и не по мановению. Но да, исчезнет, со временем и бо́льшая ее часть.

– А жены коммерсантов, которым принадлежат фабрики? Они, по-твоему, тоже будут голосовать за то, чтобы улучшить жизнь работающих женщин?

– Они должны бы.

– «Должны бы» – это ни нашим и ни вашим. Давай сосредоточимся на том, что они будут делать. Так вот, жены коммерсантов будут голосовать за то, чтобы денежки остались в их карманах. Сторонницы Общества трезвости будут голосовать за то, чтобы их мужья не могли напиваться, а барменши – за то, чтобы сохранить свои рабочие места. Христианки проголосуют за то, чтобы лавки и магазины были закрыты по воскресеньям, а еврейские женщины – за то, чтобы они работали. Чернокожим женщинам, полагаю, права голоса никто так и не даст – но все остальные разделятся на группки, в точности как когда-то мужчины. И ты поступишь точно так же. Ты будешь голосовать за свои личные интересы, которыми будешь считать интересы тех, кто тебя окружает, и верить в то, что ты – образец сострадательности, в то время как на самом деле твои мотивы так же эгоистичны, как и мотивы всех остальных.

Хава лежала, оглушенная. Она не помнила, чтобы он когда-либо разговаривал с ней в таком тоне. Откуда вообще он взял эту тираду?

– Это неправда!

– В самом деле? А что, если бы после того, как ты прибыла в Нью-Йорк, тебя спас не нищий раввин из Нижнего Ист-Сайда, а миллионер с Пятой авеню? Думаешь, тебя хотя бы вполовину так сильно заботили избирательные права и благополучие Анн всего мира?

– Ну, – произнесла она, – возможно, тогда сейчас у меня были бы несколько другие взгляды. Но я надеюсь, что все равно поступала бы по совести.

– Вот что я думаю, Хава. Легко считать себя альтруистом, когда живешь среди бедных и обездоленных. Но вырви тебя из их среды, и ты оглянуться не успеешь, как даже думать о них забудешь.

Она уселась в постели, плотно обернув вокруг груди простыню.

– Зачем ты мне все это говоришь? Ты за что-то на меня злишься?

– Я не злюсь.

– А я вижу, что злишься.

– Не злюсь. Но если ты хочешь, чтобы я разозлился, можешь продолжать в том же духе.

Она встала, молча оделась и застегнула на шее плащ.

– Не приходи ко мне до тех пор, пока не научишься вести себя цивилизованно, – произнесла она.

И, не дожидаясь ответа, ушла.

В то утро Джинн пришел в мастерскую в отвратительном настроении. Прощальные слова Голема все еще звучали в его ушах. «Пока не научишься вести себя цивилизованно». Что ж, раз она отдала решение ему на откуп, пусть пеняет сама на себя, если результат окажется ей не по вкусу. И тем не менее каждая ночь без него означала, что ей придется провести ее в четырех стенах и в одиночестве. Ему подумалось о медальоне, который он выковал для нее, о своем решении ни в коем случае не становиться ее тюремщиком – и все же она, казалось, сама настаивала на этом на каждом шагу. Это было совершенно невыносимо…

Арбели уже сидел за своим столом, разбирая утреннюю почту.

– Доброе утро, – произнес он при виде Джинна. – Вот, держи, это только что пришло. Может, посмеешься.

Он протянул Джинну небольшую картонную коробку.

Джинн взял ее. Внутри, заботливо упакованный в стружки, лежал самый обыкновенный камень. Квадратной формы, длиной приблизительно с ладонь и непроницаемо-черного цвета.

– Кто-то прислал нам камень?

– Там под ним брошюра.

Джинн вытряхнул из коробки камень вместе со стружками и обнаружил под ними сложенную брошюру, украшенную изображением парового экскаватора. Сверху красовалась надпись «Первоклассное железо от металлургического завода „Хиббинг айронворкс“». Открыв ее, Джинн начал читать:

Вся продукция «Хиббинг айронворкс» производится исключительно из железной руды высочайшего качества, которую добывают на рудниках месторождения Месаби-Рейндж. В процессе плавки руда очищается в соответствии с нашими строгими стандартами при помощи…

– Представь себе, сколько будет стоить послать кусок железной руды по почте, – сказал Арбели. – Идея остроумная, но ничего удивительного, что их железо такое дорогое…

Он не договорил, зайдясь в приступе кашля.

– Опять подхватил простуду? – спросил Джинн с некоторым раздражением в голосе.

А он-то так надеялся, что Арбели снова разрешит ему курить в мастерской.

– Оно то лучше, то хуже, в зависимости от погоды, – ответил тот, когда снова смог говорить.

– Неужели от кашля нет никакого лекарства?

– Я пробовал капли с кодеином, но меня от них так мутило, что я решил – уж лучше я буду кашлять.

– По крайней мере, это доказывает, что мои сигареты тут ни при чем, – сказал Джинн и получил укоризненный взгляд в ответ. – Можно мне это забрать? – Он взмахнул коробкой.

Арбели пожал плечами:

– Да ради бога. Мне она не нужна.

В своей тайной комнатке Джинн зажег лампы, убрал с пола куски чугуна, уселся на подушку и взвесил камень на ладони. Он был тяжеленький, с зазубренными краями. В свете фонарей кромки казались припорошенными рыжей пылью. Джинн поднес камень к носу, вдохнул его теплый резкий запах и почувствовал – нет, не страх, но воспоминание о страхе: детские подначки и дразнилки, хвастовство и браваду, возбуждение, которое они испытывали, кружа с кем-нибудь из товарищей по играм над входом в незнакомую пещеру и подначивая друг друга идти первым.

«Надо показать это Хаве», – подумал он, а потом вспомнил про их ссору. Он отшвырнул камень в сторону, потер лицо ладонями, потом нетерпеливо затушил лампы. Надо подняться на крышу, проветриться, решил он.

– Арбели! – позвал он, выходя из кладовой. – Если хочешь устроить раздачу печенья…

Но Арбели ничего не ответил, потому что неподвижно лежал на полу.

11

Недели, которые София провела на развалинах Каркемыша, стали едва ли не самыми счастливыми в ее жизни.

Она планировала пробыть там всего три дня, не желая становиться помехой: этого времени с лихвой должно было хватить на то, чтобы совершить экскурсию по развалинам и раз-другой пообедать с мистером Хогартом, если у того найдется свободное время. И действительно, археолог встретил ее на удивление приветливо и исчерпывающе ответил на все вопросы. Но настоящий сюрприз ожидал Софию в лице молодого ассистента Хогарта, недавнего выпускника Оксфорда по имени Томас Лоуренс, которого все называли просто Недом. Если Хогарт был мозговым центром раскопок, то Нед Лоуренс, казалось, играл роль духа – хранителя очага. Это был невысокий лохматый паренек с манерами одновременно учтивыми и безыскусными, который мог часами говорить на самые разнообразные темы – от хеттских фортификационных сооружений до спенсеровских стихов. Он мог читать ей лекцию, точно профессор, а в следующую минуту совершенно по-мальчишески зазывать ее пойти взглянуть на место, где на него напало стадо диких кабанов. Сами раскопки еще не начались, велись пока только предварительные изыскания, так что София прибыла слишком рано, чтобы ей могли продемонстрировать сколько-нибудь впечатляющие находки, но ради того, чтобы постоять рядом с Лоуренсом, глядя на Евфрат, вздувшийся от растаявших снегов, и отогреться душой в компании этого странного молодого человека, который, похоже, совершенно не замечал ее собственной странности, определенно стоило сюда приехать.

София провела в Каркемыше две недели, делая карандашные наброски пейзажей и помогая Лоуренсу совершенствоваться в арабском. И она задержалась бы еще, если бы не прибытие мисс Гертруды Белл.

За годы странствий Софии не раз доводилось не только слышать об этой авантюристке, но и самой быть принятой за нее. Она дошла даже до того, что прочитала путевые заметки мисс Белл и нашла их неплохо написанными, хотя и не без типичной британской шутовской снисходительности. Когда София узнала, что та собирается приехать, она страшно обрадовалась перспективе поделиться историями и обменяться мнениями. Возможно, София и не была такой опытной путешественницей, как мисс Белл, но безусловно рассчитывала найти в ее лице союзницу.

А потом мисс Белл прибыла собственной персоной в сопровождении каравана слуг, шатров и сундуков – и София немедленно поняла, что та принадлежит к той породе женщин, которые совершенно не жалуют представительниц собственного пола. В Софии мисс Белл видела жалкую подражательницу, хищную дилетантку. Да, мисс Уильямс купила себе за деньги жизнь в Сирии, но где ее верительные грамоты, где ее связи? С кем она водит компанию, если не считать ее драгомана из Хомса? София не смогла дать ей удовлетворительных ответов, после чего мисс Белл окончательно и бесповоротно утратила к ней какой-либо интерес.

Ни разу еще за все годы странствий Софии так отчаянно не хотелось раскрыть свое инкогнито. Разумеется, ничего хорошего из этого все равно бы не вышло: американское богатство сочли бы жалким и вульгарным заменителем британского пэрства, – но оно было единственным, что она могла противопоставить мнению мисс Белл, и София поймала себя на том, что с трудом сдерживается, чтобы не разыграть эту карту. Это было настолько на нее не похоже, что она мгновенно прониклась за это к мисс Белл неприязнью. Между двумя женщинами установилось ледяное молчание – в то время как Лоуренс продолжал как ни в чем не бывало вдохновенно вещать о стихах и фортификационных сооружениях.

Так что из Каркемыша София уезжала в подавленном состоянии духа. Абу-Алим никак не прокомментировал перемену в ее настроении, хотя София видела, что это не укрылось от его внимания, как видела и то, что он рад наконец покинуть развалины. Пока она прогуливалась в обществе Лоуренса, ему было совершенно нечем себя занять, а безделье он переносил с трудом. Он был спокойный человек из крестьянской семьи, ревностный мусульманин, выучившийся английскому в детстве у протестантского миссионера. Умение говорить по-английски оказалось настолько доходным, что Абу-Алим купил в Хомсе для своих сыновей сад, чтобы им не пришлось делить семейные владения с кузенами.

София никогда не рассказывала Абу-Алиму об истинной цели своих странствий, и тем не менее временами ей казалось, что он знает. После первого же их совместного лета он перестал предлагать ей укрыться от солнца под зонтом, и она не раз замечала, как он косился на ее дрожащие руки и вскоре ненадолго отлучался куда-нибудь под благовидным предлогом, чтобы она могла принять свое снадобье без посторонних глаз. Никогда не вызывали у него вопросов и ее «вылазки за покупками», когда она отправлялась в одиночестве бродить по местному рынку и возвращалась несколько часов спустя, купив разве что очередной шерстяной шарф. По временам это вежливое молчание, царившее между ними, казалось Софии абсурдным, и ее очень подмывало сбросить все покровы, но каждый раз она удерживалась от этого, не желая нарушать установившееся между ними равновесие.

Из Каркемыша они двинулись в Алеппо и вдоль реки Куэйки добрались до сердца города, где сели на поезд, направлявшийся на юг, в Дамаск. Но, как это нередко случалось в этих краях, расписание оказалось неверным, и они застряли в Хомсе в ожидании поезда, который должен был отправиться не раньше следующего утра.

– Очень тебя прошу, переночуй у себя дома, – сказала София Абу-Алиму, не желая отрывать его от семьи. – А я посижу на вокзале. Я видела, другие женщины так делают, это совершенно безопасно.

Но, как она и боялась, Абу-Алим и слышать об этом не захотел. Он нанял ослика с тележкой, погрузил на нее их багаж и отправил вперед мальчишку-посыльного – передать жене, чтобы ждала гостью. София вынуждена была прекратить возражения и вместе с ним пуститься в путь по узеньким извилистым улочкам.

Когда они прибыли, жена Абу-Алима, Далаль, ждала их перед входом. При виде тележки она захлопала в ладоши и нараспев приветствовала их, потом провела Софию в дом и, усадив у огня, налила ей крепкого чаю из медного чайника. Их сыновья вместе с женами работали в саду, и вскоре было решено, что они все вместе отправятся к молодым с ужином, чтобы сделать сюрприз.

При последних лучах солнца они добрались до фруктового сада на краю пустыни. Молодые люди, раскрасневшиеся от работы и все в пыли, закричали от радости при виде отца и так крепко обняли его, что едва не сшибли с ног, прежде чем учтиво поклониться Софии и сделать комплимент ее арабскому. При саде имелся добротный крестьянский дом с двориком, по которому были разложены подушки. Мужчины удалились в дом, чтобы смыть с себя пыль и помолиться, а женщины тем временем усадили Софию на подушки и принялись раскладывать над огнем подготовленные шампуры с нанизанными на них цыплятами в специях.

Еда была изумительно вкусной, а огонь пылал так жарко, что София согрелась и смогла даже насладиться ужином. Она ответила на вежливые вопросы своих гостеприимных хозяев, учтиво поинтересовалась их жизнью и поздравила молодых – одна из невесток была заметно беременна, – после чего Абу-Алим и его сыновья принялись обсуждать перспективы на урожай и спорить, действительно ли Италия начнет войну, чтобы взять под контроль Ливию. Невестки принесли кофе с финиками и фисташками, выращенными в саду. Накинув на плечи предложенное одеяло, София смотрела на семью перед ней и вдруг поймала себя на том, что думает о раскопках в Каркемыше. Впервые за все время вся эта затея показалась ей ошибочной и даже бесполезной. Люди Хогарта соберут разрушенный город обратно из камней и осколков; они наделают фотографий и проведут измерения, после чего отправятся домой писать статьи и читать лекции, – а извлеченный из небытия Каркемыш останется стоять в пустыне, точно рукотворное детище миссис Шелли[9], бескровное создание, не живое и не мертвое. И никто не построит новые дома из его древних камней, не разобьет сады и не отведает их плодов, никто не будет сидеть вокруг очага и вести разговоры об урожае, о дожде и о войне. Никто не превратит мертвые кости города в живую плоть, не вдохнет новую жизнь в его легкие.

Ветер крепчал, раздувая огонь. София почувствовала подступающую дрожь и внезапно осознала, что не приняла вечернюю дозу своего снадобья. Она ведь думала, что в это время будет трястись в вечернем поезде в Дамаск, а не сидеть у костра на краю пустыни. Фляга с порошком осталась в доме Абу-Алима вместе с остальными вещами.

Она вскинула глаза и увидела, что Абу-Алим наблюдает за ней.

– Уже поздно, – произнес тот. – Нам нужно возвращаться домой.

Молодежь дружно запротестовала. Времени всего половина десятого, костер еще горит, сладости никто так и не попробовал…

– Нам с мисс Уильямс на рассвете нужно быть на вокзале, – отрезал Абу-Алим.

Они совершенно забыли про гостью! Что ж, делать нечего. Женщины принялись собирать посуду, а София почувствовала себя так, как будто нечаянно испортила всем вечер.

– Мисс Уильямс, – сказал Рафик, младший из сыновей Абу-Алима и, похоже, самый озорной, – мой отец не говорил вам, почему на самом деле не хочет оставаться здесь ночью?

– Рафик, – предостерегающим тоном произнес его отец.

– Разумеется, не говорил, – ухмыльнулся Алим, старший. – Он слишком хорошо воспитан, чтобы рассказывать такую историю молодой девушке вроде мисс Уильямс.

– Тогда, видно, придется это сделать нам, – отозвался Рафик, явно радуясь возможности поддразнить отца. – Много лет назад, – начал он, – когда мы с братом были еще совсем малышами, отец в одиночестве работал на поле нашего дяди, жал озимую пшеницу. И тут вдруг…

– Я ее не жал, – раздраженно перебил сына Абу-Алим. – Жать было еще слишком рано. Я просто срезал несколько колосьев, чтобы посмотреть, как они наливаются.

– Ну, пусть так, – примирительно взмахнул рукой Рафик. – У него с собой был серп, это важная деталь. Он положил серп на землю рядом с пшеницей и пошел в конец поля, глотнуть воды, а когда вернулся…

София задрожала.

– …между рядами стояла прекрасная женщина с отцовским серпом в руке. А одежды на ней не…

– Рафик, – одернул его Абу-Алим, строго сведя брови.

– Ладно, – сказал тот, – эту часть истории я опущу. Но достаточно сказать, что отец был ошеломлен – и женщина, судя по всему, тоже, потому что она бросила серп и исчезла.

София вскинула брови.

– Джинния, – произнесла она, очень стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Именно, – с гордостью подтвердил Рафик.

Абу-Алим избегал смотреть на нее.

– Это была глупая сказка для двух глупых мальчишек, – буркнул он.

– Да, но мисс Уильямс в нее верит, – возразил Рафик. – Я по ее глазам это вижу.

Все обернулись на нее, и София осознала, что стискивает одеяло на груди и заметно дрожит.

– Я вас напугал? – огорчился Рафик.

София попыталась выдавить из себя смешок.

– Нет, разумеется, нет… я просто немного замерзла…

– Рафик, пойди помоги женщинам, – велел Абу-Алим. – А я отведу мисс Уильямс к повозке.

Это было наказание, и молодой человек воспринял его покорно. Он поклонился Софии и удалился.

Абу-Алим протянул Софии еще одно одеяло, которое она накинула поверх первого, и повел ее через двор обратно.

– Простите моего сына, он не умеет себя вести, – пробормотал мужчина, когда они подошли к повозке.

«Но эта история произошла на самом деле, так ведь?» – хотелось спросить Софии. Но вместо этого она позволила ему усадить себя в тележку и всю дорогу, пока ослик вез их обратно в город, очень старалась держаться как можно более прямо и не дрожать.

Весна пришла и ушла, но в Амхерсте этого не заметили.

К Арбели приглашали докторов и экспертов со всех концов города. Заключение было единодушным: фиброзный карциноматоз легких, есть основания надеяться, что ранняя стадия. Тон был серьезным, но не безнадежным: сейчас медицина очень продвинулась вперед, говорили они ему, успехи в излечении весьма обнадеживающие. Ему повезло жить в современном мире и иметь средства на лечение.

Арбели воспринял эту новость со своим обычным ворчливым оптимизмом. Он разослал всем арендаторам письма, в которых сообщал о положении дел и просил проявить понимание, пока он нездоров. Вскоре его комнату украсили изумительные кружевные занавески, а поток печенья не иссякал никогда. Сигары у него конфисковали доктора.

В обществе Джинна Арбели держался уверенно, даже оживленно. «Продолжай работать, – говорил ему Арбели. – Не волнуйся о новых клиентах, заказов у нас много, работа у тебя будет. Можешь даже закрыть демонстрационный зал, если хочешь. А, да… пожалуйста, не забывай про ребятишек на крыше. Мне не хотелось бы их огорчать».

А потом началось лечение.

Всю весну и все лето доктора мучили Арбели микстурами и сиропами, уколами и радоновыми ваннами. Вскоре он уже был не в состоянии встать с постели. Мариам Фаддул ежедневно приходила к нему в квартиру, уговаривая проглотить хотя бы несколько кусочков размоченного в молоке хлеба. Джинн тоже заходил после того, как уходила Мариам, и, неловко переминаясь в изножье кровати, пересказывал все события дня. «Мне пришлось переделать решетку для камина, им не понравился ее внешний вид, хотя я сделал все в точности так, как они просили». Арбели, полулежа в подушках, кивал и изредка ободряюще что-то сипел в ответ – пока не начинал страшно, до рвоты кашлять, – и тогда нанятая сиделка поспешно выпроваживала Джинна прочь.

Каждое утро Джинн, как и обещал, набивал карманы печеньем и поднимался по лестнице на крышу Амхерста. Ребятишки по-прежнему собирались там в ожидании; но им тоже было известно о том, что мистер Арбели тяжело болен, и они принимали печенье с такой серьезностью, как будто исполняли долг, что несколько портило им удовольствие. После этого Джинн, стараясь не замечать сочувственных взглядов, спускался по лестнице обратно и с головой бросался в работу, пока не наступало время идти в пансион к Голему.

Эти походы тоже в последнее время были отравлены новым для него и не сказать чтобы приятным ощущением исполнения повинности. Они так и не договорились ни о чем после той ссоры, просто отодвинули ее в сторону перед лицом новой серьезной беды – и тем не менее она практически постоянно присутствовала в мыслях Джинна. Фраза «такого эгоизма я не ожидала даже от тебя» крепко засела у него в сознании, и теперь он слышал ее отголоски в том мягком покровительственном тоне, которым Голем расспрашивала его о лечении Арбели, о его диете, о его докторах и их родословных. «Не знаю, – неизменно отвечал он. – Я не спрашивал». И тогда она смотрела на него так печально и укоризненно, что он вынужден был отворачиваться, чтобы не заорать в ответ, что он не ее ученик, которого нужно учить, как себя вести! Он стал приходить все позже и позже, а уходить все раньше и раньше, в промежутке – дежурная прогулка до Центрального парка и обратно, во время которой он едва замечал, как все цветет. Они все еще время от времени заглядывали к нему, когда он бывал в соответствующем настроении, но после по большей части молчали. Джинн стал под благовидными предлогами все дольше и дольше задерживаться в мастерской, делая ограды, ворота, каминные решетки, андироны. Погрузившись в работу, он мог часами пребывать в трансе, приходя в себя только ради того, чтобы обнаружить перед собой очередной новый предмет, притом что не помнил, как его делал, и заметить, что уже ночь, а не утро или, наоборот, утро, а не ночь.

Однажды днем парнишка, шедший по Вашингтон-стрит, случайно бросил взгляд в окно мастерской и увидел, что мистер Ахмад голыми руками вытащил раскаленный стальной прут из горна и уже почти донес его до наковальни, но спохватился и поспешно вернул обратно. Потом натянул рукавицы, вооружился щипцами и начал все сначала. Озадаченный парнишка вспомнил все слухи, ходившие когда-то, но потом решил, что, наверное, просто что-то неправильно понял. Во всем этом не было никакой магии – ни заклинаний, ни замысловатых жестов, – лишь самый обычный хмурый человек, поглощенный своими заботами.

Вообще-то, Голему сейчас следовало бы праздновать свои достижения.

Семестровые экзамены она сдала точно так хорошо, как и хотела. Она постаралась не получить самый высокий итоговый балл среди своих однокашников, удовольствовавшись местом в верхней четверти: это был несомненный успех, в то же время не вызывавший подозрений. А во время практики в школе Уэдли она проявила себя как нельзя лучше, научившись по мыслям учениц определять, находят ли они ее урок простым или сложным, скучным или увлекательным. Вскоре даже те девушки, которые про себя смеялись над ее одеждой и акцентом, начали, по крайней мере, ее слушать.

Но теперь город погрузился в болото летнего ничегонеделания. Девушки из школы Уэдли разъехались: кто на север, в Уэстчестер, кто за границу с семьей. Большинство ее однокашниц по Учительскому колледжу тоже предпочли исчезнуть, вместо того чтобы героически сражаться с ужасами печально известной летней сессии: духота в аудиториях, закрытые кафетерии… За исключением Голема, среди горстки оставшихся большинство были стипендиатками, привыкшими выжимать максимум из своих обстоятельств. Вскоре они организовали собственную программу развлечений: вечерние пикники в кампусе и совместные вылазки на пляж. Голему отчаянно хотелось к ним присоединиться, и она знала, что они не прогнали бы ее. Но каждый раз, когда она обдумывала это, в ушах у нее, точно муха, застрявшая в стакане, звенела едкая отповедь Джинна: «Ты, кажется, иногда забываешь, что ты – не одна из них».

Поэтому она по-прежнему держалась особняком и пыталась занять себя самостоятельно. Она спрашивала у Джинна, как проходит лечение Арбели, с мыслью, что, возможно, сможет чем-то ему помочь, как помогла когда-то Анне, и тем не менее каждый ее вопрос, похоже, только еще сильнее его злил. Его поведение стало непредсказуемым, а настроение угадать было невозможно. Порой, когда они лежали в постели, он казался совершенно таким же, каким был прежде, – столь же внимательным к ее желаниям, как и к своим собственным. А иногда она задавалась вопросом, замечает ли он вообще ее присутствие.

Впрочем, прогулки в одиночестве по-прежнему были ее отдушиной. После занятий она шла бродить по Бродвею или по Риверсайд-драйв, мимо фешенебельных домов с названиями вроде «Билмор» и «Саксония-корт». Она заглядывала на кладбище при церкви Святой Троицы, чтобы пройтись между надгробиями и траурными обелисками; в ее глазах это был скорее скульптурный парк, нежели чей-то последний приют. Но какой бы маршрут она ни выбирала, он неизменно заканчивался у Воспитательного дома. Чем больше времени она проводила, наблюдая за ребятишками из-за ограды, тем больше приют казался ей целым отдельным миром, чьи правила были ей инстинктивно понятны. «Найди свое место. Не привлекай внимания. Если тебе грустно, не показывай этого».

После этого она возвращалась на Бродвей, чтобы смешаться с потоками пешеходов, которые вливались и выливались из станций метро: клерки и секретарши, коммерсанты и продавщицы. В особенности ее завораживали женщины, их мысли: Купить новое пальто или нет? Только бы не забыть отправить завтра миссис Персон цветы. Некоторые предвкушали, как вечером пойдут в театр или в картинную галерею. Одна, представляя скромный ужин и дешевенький роман в мятой обложке, могла быть подавлена такой перспективой; другая же, рисуя в своем воображении в точности то же самое, с нетерпением ждала этого. Все вместе они казались тайным воинством одиноких и самодостаточных. Голему нравилось идти среди этих женщин и делать вид, что она одна из них, – до тех пор пока и она тоже не спускалась в метро, чтобы ехать домой.

Под конец лета Арбели пошел на поправку.

Он реже кашлял, а голос его заметно окреп. Он начал понемногу есть. Теперь он меньше спал, больше времени проводил, сидя в постели, и даже принимал посетителей. В один августовский день Джинн пришел к нему в квартиру и обнаружил партнера за кухонным столом: тот прихлебывал из чашки бульон и внимательно читал газету. Джинн остановился на пороге кухни, не веря своим глазам, и посмотрел на Мариам Фаддул, которая разогревала на плите еще одну порцию бульона. Мариам ничего не сказала, лишь слегка кивнула в сторону их общего друга: «Ты тоже это видишь?»

Арбели оторвался от газеты. За время болезни он исхудал, и шея его, несмотря на жару, была обмотана шарфом.

– Ахмад! Как хорошо, что ты пришел. Они не выпускают меня на улицу, но от скуки я тут скоро на стены лезть начну. Может, ты принесешь мне бухгалтерские книги из Амхерста? И почту тоже, если тебя это не очень затруднит.

– Конечно, – ответил Джинн.

Он церемонно кивнул Мариам – та кивнула в ответ; в глазах у нее плясали веселые искорки – и, спустившись вниз, вдруг уселся на ступеньку и принялся судорожно хватать ртом нагретый летний воздух.

– Мистер Ахмад? – Перед ним стоял соседский мальчик. – Вам плохо?

Джинн сделал еще один вдох, потом посмотрел на мальчика.

– Нет, мне хорошо, – сказал он и впервые за несколько месяцев улыбнулся.

Наступила осень.

Студентки Учительского колледжа вернулись в кампус и взахлеб рассказывали о своих летних путешествиях. Многие девушки хвастались новенькими помолвочными кольцами; Голем восхищалась вслух и поздравляла их, но мысли ее были заняты совершенно иными вещами. Теперь, когда Арбели стало лучше, их с Джинном отношения тоже немного улучшились – и тем не менее разговаривали они только о всяких пустяках.

– Такое впечатление, что мы просто забыли, как быть друг с другом, – пожаловалась она Анне морозным октябрьским воскресеньем, когда они прогуливались по Сьюард-парку – медленнее обычного, поскольку Анна прихрамывала.

Анна спросила:

– Вы с ним до сих пор?..

Голем поняла, что она имеет в виду.

– Да, время от времени, – застенчиво сказала она. – Хотя…

– Не как раньше, – закончила вместо нее Анна.

– Не как раньше, – согласилась Голем.

– А может, он…

Она не договорила, но фразу вместо нее закончило ее сознание: в нем возник образ Джинна, обнимающего какую-то другую женщину.

– Нет, – поспешно сказала Голем. – Дело не в этом. И да, я знаю…

– Каждая женщина думает, что уж с ней-то такого не случится, – мрачно произнесла Анна.

– Я знаю, но… Я в последнее время об этом думала. – Она помолчала. – Можно кое-что рассказать тебе по секрету?

Анна закатила глаза.

– И ты еще спрашиваешь?

– Ты когда-нибудь слышала имя София Уинстон?

– Вроде бы нет. Она что, из тех самых Уинстонов?

– Да, дочь. Я с ней пересекалась.

Ответом Голему стал недоверчивый взгляд.

– Хава Леви, ты все это время была знакома с одной из Уинстонов и даже ни словечка мне не сказала?

– Я не так чтобы знакома с ней, Анна, – понизив голос, произнесла Голем, чтобы не привлекать внимания других прогуливавшихся по парку. – Я видела ее всего однажды, много лет назад. Они с Ахмадом были любовниками, не очень долго.

Глаза Анны расширились, а в мозгу замелькали картинки раззолоченных будуаров и смятых атласных простыней.

– Да, – сухо произнесла Голем, – что-то в таком духе. Но… я думаю, что Ахмад причинил ей вред, нечаянно. Никаких подробностей я не знаю. – Она описала бледность молодой женщины и дрожь, постоянно бившую ее. – Он не мог заставить себя на нее посмотреть. А она отказывалась это обсуждать.

– Бедняжка, – пробормотала Анна. – Что с ней случилось потом?

– Я не знаю. Она уехала из страны, а о подробностях я Ахмада никогда не спрашивала. Но теперь я думаю: а что если… – Она помолчала, потом несчастным голосом произнесла: – Может, я просто единственная женщина, которой он не может причинить вреда.

Анна вытаращилась на нее.

– Хава! Как ты можешь такое говорить?!

– Да, но что, если это правда?

– Ну так спроси у него!

– Но как я узнаю, что он мне не врет?

– Никак, – пожала плечами Анна. – Такие вещи никто из нас не знает. Ты просто должна решить, веришь ты ему или нет.

Арендаторы из Амхерста могли даже не справляться о здоровье Арбели; они без слов понимали все по легкости шагов его партнера, когда тот взбегал по лестнице, и по тому, с какой готовностью он кивал в ответ на приветствия, сталкиваясь с кем-нибудь на лестничных площадках. Демонстрационный зал был все еще закрыт, окна затянуты плотными шторами, но теперь, предвкушая возвращение Арбели, Джинн отдернул их и увидел и толстый слой пыли, покрывавший балюстрады и столбики кроватей, и паутину, растянувшуюся между прутьями. Он нашел тряпку и принялся протирать первый предмет, кованое изголовье кровати, которым он особенно гордился. Вот только… тут бросался в глаза уродливый сварной шов, а этот изгиб должен был бы выглядеть изящнее, а…

Не прошло и нескольких минут, как он бросил тряпку и начал с досадой разбирать экспонаты. И в каждом из них он видел изъяны и компромиссы, места, где он изменил дизайн, подчиняясь ограничениям, накладываемым на него материалами, которыми он располагал. Возможно, использовать чугун – это все-таки тупиковый путь. Или… так, стоп. Возможно, он просто с самого начала делал все неправильно.

Он пошел в кладовую и внимательно осмотрел все ее содержимое. Ковкий чугун, чугун в чушках, сталь. Все это было очищено по стандартным пропорциям – столько-то чистого железа на столько-то углерода, – а затем выплавлено безо всяких вариаций. Все это было создано в соответствии с чьими-то чужими требованиями, а не с его собственными. А что, если бы он мог лично контролировать весь процесс с начала и до конца? Без применения человеческих инструментов и методов, не оглядываясь на человеческие представления о том, что возможно, а что нет?

Джинн принялся рыться на полках, пока наконец не нашел картонную коробку с логотипом «Хиббинг айронворкс». Отшвырнув коробку со стружками в сторону, он взвесил на ладони кусок железной руды. Хватит ли этого для того, чтобы произвести испытание? Ему понадобится огромная температура и значительное давление. К счастью, он может обеспечить и то и другое.

Он отыскал керамический тигель, засыпал в него руду и понес к печи. Потом закатал рукава и, бросив быстрый взгляд за окно, положил обе ладони на горящие угли.

* * *

Голем стояла у ограды Воспитательного дома, погруженная в свои мысли.

«Ты просто должна решить, веришь ты ему или нет». Собственно, в этом-то и заключалась суть проблемы. Даже если бы она осмелилась задать ему этот вопрос и сумела вытащить из него ответ, у нее все равно никогда не было бы полной уверенности. Ей вспомнилось, как виртуозно он умел играть в молчанку, как отказывался объясняться, и она задумалась, перевешивает ли все это то, что было между ними за прошедшие годы. Как ответить на этот вопрос? И как вообще они очутились там, где очутились?

У меня недостаточно яблок для завтрашнего урока, и времени сбегать купить их тоже нет… Пожалуй, испечем-ка мы завтра лучше пирог с изюмом…

Голем вскинула голову. От здания приюта в ее сторону шла женщина, погруженная глубоко в свои мысли. Она открыла калитку, прошла через нее, закрыла за собой и повернула в сторону Бродвея, переживая, что семестр еще только начался, а ученицы уже ни в грош ее не ставят. Но она же не виновата в том, что девочки тайком таскают продукты из шкафчиков, когда она не видит, – и потом, у кого повернется язык их обвинить? Если бы ей пришлось питаться приютской едой несколько лет кряду, она при первой же возможности набивала бы рот кусками сахара! Хотя что они собирались делать с пропавшим пекарским порошком, она не имела ни малейшего представления…

Заинтригованная, Голем двинулась за ней.

Женщина явно куда-то торопилась и шла быстрым шагом, но Голем не отставала. Она заскочила в мясную лавку – куриную котлету к ужину и баварскую колбаску к завтраку, – а затем нырнула в метро. Немного поколебавшись, Голем заплатила за билет и следом за ней спустилась на платформу южного направления. Остановившись на безопасном расстоянии, она наблюдала за тем, как женщина вытащила из сумочки складное зеркальце, быстро привела в порядок прическу, окинула свое отражение критическим взглядом и захлопнула зеркальце при виде приближающегося поезда.

В вагоне было почти пусто. Женщина устроилась на сиденье и вытащила из сумочки книгу. Голем уселась неподалеку. Поезд тронулся и медленно покатил на юг, там и сям подбирая новых пассажиров. Мысли женщины стали нервозными, она чего-то ждала.

На 72-й улице двери открылись, и в вагон вошел темноволосый мужчина в коричневом костюме с кожаным портфелем в руках. Он уселся напротив женщины и пристроил портфель на коленях.

Женщина вскинула на него глаза и застенчиво улыбнулась.

Он застенчиво улыбнулся в ответ.

Так они и ехали дальше: он делал вид, что читает газету, а она делала вид, что читает свой роман. За несколько месяцев совместных поездок они ни разу не заговорили друг с другом. Он, судя по портфелю и перепачканным чернилами пальцам, сделала вывод она, был клерком. Она, был уверен он, наверняка где-то учительствовала. Однажды он заметил у нее в сумочке экземпляр «Сборника рецептов местечковой кухни», а она у него в портфеле – номер «Вестника американского еврейства». Эти добрые знаки вселяли в обоих надежду. Но правила приличия не позволяли им заговорить друг с другом без веского повода, а поскольку оба были в подобных делах довольно робкими, ни один не мог придумать, как сделать первый шаг. Так, в молчании, они доехали до Бруклина, где он сошел на станции «Боро-Холл», а она – на «Атлантик-авеню».

Голем села в поезд, идущий в обратном направлении, и поехала домой, на Спринг-стрит, ругая себя за вуайеризм. «Это уже слишком, – твердила она себе, шагая в толпе по Лафайетт-стрит. – Ты едва не потащилась за этой бедной женщиной до самого дома, и все ради того, чтобы отвлечься от мыслей об Ахмаде».

И внезапно, словно бы, подумав о нем, она вызвала его, Голем заметила его на другой стороне улицы.

Он стоял на тротуаре и со странным выражением смотрел на совершенно ничем не примечательное фабричное здание. Видимо, он пришел сюда прямо из мастерской, потому что на нем был кожаный фартук и он даже не удосужился накинуть куртку.

Она перешла через Лафайетт так быстро, как только могла, не привлекая к себе внимания. Шедшие мимо люди обходили его по дуге, и, подойдя ближе, она поняла почему. От него исходил жар, словно он искупался в огне. Воротничок его рубахи был опален, и рукава тоже, хотя он закатал их почти по локоть.

– Ахмад? – встревоженным тоном произнесла Голем. – Что случилось?

– Хава, ты только посмотри на это, – произнес он, махнув в сторону здания.

На нее саму он даже не взглянул. Судя по его тону, он совершенно не был удивлен, что она обнаружила его тут.

– На что посмотреть? На здание?

– На железо!

И тут она вспомнила: фасады из литого чугуна, те самые, на которые он во время их прогулок так хмуро косился.

– Я думала, они тебе не нравятся, – осторожно заметила она.

– Они мне и не нравятся. Это же несусветная глупость. Зачем делать железное здание и украшать его всеми этими колоннами, капителями и фронтонами? Почему нельзя оставить железо как есть? И если уж на то пошло, – теперь он наконец повернулся к ней, и она едва не отшатнулась – таким жаром от него пыхало, – почему любое здание непременно должно быть квадратным? – Он повел рукой вокруг. – Квадратные участки, квадратные здания, коробки, коробки, коробки. Почему?

– Ахмад, – произнесла она. – С тобой все в порядке? Почему ты такой горячий?

Он сунул руку в карман фартука и достал какой-то предмет размером с кулак.

– Смотри, – сказал он, протягивая его ей.

Хава не очень поняла, что это за штуковина, но она оказалась такой горячей, что Голем с трудом держала ее в руках. Несколько раз перекинув ее из ладони в ладонь, она принялась внимательно ее разглядывать. Это был округлый кусок стали, похожий на речной голыш, плоский с нижнего конца, как будто Джинн охлаждал его на столе. Вдоль одного его края тянулась широкая полоса непрозрачного сине-зеленого стекла. Стекло, отметила она, было первым; затем вокруг него уложили слой металла, как будто с целью образовать невысокий изогнутый домик, а стекло представляло собой длинный ряд окошек, протянувшийся чуть ниже гладкого стального свеса крыши.

Он кивнул, внимательно наблюдая за ней.

– Ты тоже это видишь, да? Арбели как-то сказал мне: «Мы жестянщики, а не инженерная фирма». Но, Хава, а что, если бы мы были инженерной фирмой?

Не дожидаясь ответа, он забрал у нее стеклянно-стальной комок – она дернулась, но он этого даже не заметил – и зашагал по улице в южном направлении с такой скоростью, что ей пришлось бежать, чтобы не отставать.

– Пожалуйста, помедленнее, – попросила она, заметив, что на них оборачиваются.

Но он был совершенно поглощен своим вдохновением, возбужденно разговаривая сам с собой и переходя с языка на язык с такой скоростью, что разобрать ничего толком было невозможно. Он с десяток раз повторил «ну да», прежде чем она поняла, что это «руда», что он говорит о камнях, а то, что она в своем замешательстве приняла за «флаг», оказалось…

– Ахмад, что такое «шлак»?

– Окалина, – бросил он нетерпеливо. – Она образуется во время плавки, это окислы, отходы. Надо будет с ним поэкспериментировать, но мне понадобится целая куча, больше чем…

Слово, которое сорвалось с его губ следом, было нерожденным звуком, выдохом. Джинн вздрогнул и сбился с шага. По его лицу промелькнуло выражение озадаченного гнева – и Голем поняла, что он впервые за все время попытался в ее присутствии заговорить на своем языке.

Он покосился на нее, потом вновь отвел взгляд.

– Впрочем, это не проблема, – пробормотал он и двинулся дальше. – «Хиббинг» продает шлак вагонами.

Они подходили к Маленькой Сирии, и она поняла, что стоит перед выбором: оставить его один на один с его манией или позволить, чтобы их увидели вместе посреди бела дня, и хорошо еще, если не на входе в его квартиру. Она стиснула зубы и пошла рядом с ним дальше. Они поговорят об этом потом.

– Куда мы идем?

– К Арбели, – ответил он таким тоном, как будто это было совершенно очевидно. – Я должен рассказать ему, это ведь и его тоже.

– Что и его тоже?

– Наше новое дело.

– Ваше новое… Стоп. Ахмад, стоп.

Она забежала вперед, развернулась и встала прямо перед ним, как будто намереваясь остановить несущийся на нее поезд. На мгновение ей показалось, что Джинн сейчас обойдет ее вокруг или перейдет на другую сторону улицы, но он все-таки остановился и с раздраженным видом сложил руки на груди.

– Пожалуйста, успокойся, – сказала Голем, – и подумай об Арбели. У него слабое здоровье. Ты не можешь ворваться к нему и перевернуть весь его мир вверх тормашками из-за… из-за куска стекла с металлом…

– Ты не веришь в то, что я смогу это сделать.

Она изумленно воззрилась на него.

– Я абсолютно уверена, что ты сможешь. В этом-то и проблема! Ты можешь делать такие прекрасные, совершенно поразительные вещи, но…

– Но только по ночам, – оборвал он ее. – За закрытыми шторами, в темноте. Там и тогда, где и когда разрешено.

Она вздохнула.

– Я понимаю, как это выводит из себя. Уж кто-кто, а ты должен это знать.

– Нет, Хава, я думаю, тебя более чем устраивает жить, втискивая себя в их рамки.

Теперь и она тоже начала злиться.

– Ахмад, не надо. Возьми себя в руки.

Он презрительно фыркнул и зашагал дальше.

Вашингтон-стрит была запружена мужчинами и женщинами, спешащими с работы домой, бегущими по своим делам, идущими на надземку и с нее. Он прокладывал себе путь сквозь эту толпу, стремительный и пылающий жаром, точно огненная стрела, нацеленная на дом Арбели. Голем опасливо спешила за ним следом. Они поравнялись с кофейней Фаддулов, и Хава, бросив отчаянный взгляд сквозь витрину, встретилась глазами с Мариам. Женщина тут же отставила в сторону кофейник и поспешила к выходу.

– Хава, что случилось?

– Я не знаю, – произнесла та вполголоса, – но на него нашло что-то непонятное, а я, похоже, еще больше все испортила. Он намерен поговорить с Арбели, а я боюсь, что…

Она умолкла, сама не понимая толком, чего именно боится.

– Я пойду с вами, – заявила Мариам.

Они вместе поспешили за Джинном к дому Арбели, где тот понесся по лестнице, перескакивая через две-три ступеньки. Женщины пошли следом.

– Почему он такой горячий? – прошептала Мариам.

– Хотела бы я знать, – пробормотала в ответ Голем.

Дверь Арбели была заперта.

– Арбели, – крикнул Джинн, – это я. Открой, у меня есть идея.

Женщины закончили подниматься по лестнице и остановились у него за спиной. При виде Мариам глаза Джинна сузились, но он ничего не сказал.

– Ахмад, – послышался из-за двери слабый голос, – сейчас не лучший…

Но Джинн уже открыл дверь и переступил через порог.

Арбели сидел за кухонным столом в халате и шарфе с каким-то письмом в руке. При виде Джинна, по пятам за которым следовали женщины, он вздрогнул и вскинул голову. Джинн водрузил модель на стол и без предисловий принялся излагать свою историю: сталь, шлак, его внезапное озарение, что здания не обязаны быть квадратными, они квадратные только потому, что все почему-то решили, что так должно быть, но что, если они смогут это изменить, что, если…

Но Арбели едва его слушал. Его взгляд перескочил с Джинна на Голема. «Я мог бы скрыть это от него, – подумал он. – Возможно, даже от Мариам. Но не от тебя». И она немедленно поняла, что письмо от докторов и что начинается оно словами: «К нашему огромному сожалению…» И почувствовала, как внутри него разрастаются жар и боль. Боль, которая гнездилась в костях. Она увидела в его глазах усталость и покорность судьбе.

Джинн осекся. Потом перевел непонимающий взгляд с Арбели на Голема.

– В чем дело? – спросил он.

Мариам за спиной у нее прикрыла рот рукой.

Арбели молча протянул ему письмо. Джинн взял его, пробежал глазами первую строчку – и письмо вспыхнуло у него в руках.

Все подскочили. Мариам бросилась к Арбели. Голем схватила письмо, понесла его к раковине и сунула пылающую бумагу под кран с водой.

Когда она обернулась, Джинн исчез.

12

Первыми из Амхерста съехали кружевницы.

На дворе стоял ноябрь, год безжалостно подходил к концу. Арбели лихорадило, он совсем ослаб и больше спал, чем бодрствовал. Доктора время от времени заглядывали к нему, щупали лоб и считали пульс, а потом уходили. Мариам приходила каждый день и сидела у его постели, даже если он находился в забытьи. Другие приходили тоже, когда он был в сознании: лавочники, члены церковной общины, соседи. Они говорили какие-то слова, проливали тихие слезы, пожимали его бесплотную руку.

В глаза бросалось отсутствие одного человека.

Джинн неделями не выходил из Амхерста, изнуряя себя работой. Он выкинул из кладовой аккуратные штабеля прутьев и болванок, и теперь на их месте высилась груда железной руды, которую доставили на грузовике и ссыпали в кладовую через окно. Входная дверь была заперта, шторы плотно задернуты. Телефон, который поначалу трезвонил без перерыва, теперь стоял с валяющейся на столе трубкой. Его горн, его инструменты, его планы, его одиночество – все, что ему необходимо, твердил он себе, здесь, в Амхерсте.

Однажды утром, когда он разносил стены демонстрационного зала, в дверь, которая вела на лестницу, постучали. Он проигнорировал стук, но тот повторился, на этот раз громче и в сопровождении гула женских голосов.

– Мистер Ахмад! – крикнул кто-то из-за двери. – Мы сверху. Пожалуйста, откройте, это важно.

Он наконец открыл дверь и обнаружил на площадке с десяток кружевниц. Они извинялись за то, что отрывают его от работы, но их рабочий день должен был начаться уже час тому назад, но никто из владельцев не явился, и двери до сих пор были заперты. А запасной ключ был только у мистера Арбели.

Письменный стол Арбели стоял на своем всегдашнем месте, рядом с останками разгромленного демонстрационного зала. Джинн выдвинул ящик, и его взгляду предстала вся жизнь его партнера в миниатюре: карандаши и циркули, почтовые марки, капли от кашля, нераспечатанные упаковки подворотничков. Он принялся рыться во всем этом, пока не нашел ключ.

Пока он открывал дверь, кружевницы в ожидании толпились на площадке второго этажа. В производственном зале было темно, гигантские станки молчали. Кабинеты хозяев располагались в дальнем конце, где висел застоялый запах табачного дыма. Сейф был открыт нараспашку, полки его зияли пустотой. Рядом стояла обугленная металлическая корзина для мусора. На дне чернела кучка пепла.

– Но сегодня же суббота, – произнесла одна из девушек ошарашенным тоном. – Сегодня нам должны заплатить за неделю.

Женщины заговорили все разом. Одна из девушек, взяв дело в свои руки, вышла в зал и принялась одну за другой вскрывать коробки с кружевными занавесками и наволочками. Она упаковала их в свертки и начала раздавать толпе. Еще одна девушка двинулась вокруг станков, срезая бобины с нитками со шпинделей. Кто-то нашел ключ от третьего этажа, и вскоре в цехах не осталось ничего, что было под силу унести женщинам: бухты кружева размером с сырную голову, коробки с иглами и коклюшками, лупы, ножницы для вышивки, стопки писчей бумаги – разобрали всё. Кондитеры и табачники собрались на площадках перед своими цехами, наблюдая за тем, как женщины тянутся к выходу, нагруженные самым разнообразным добром. Вскоре прибыли кредиторы и вытащили все, что осталось: станки и раскроечные столы, бюро и стулья – и даже опустевший сейф.

Следом за кружевницами съехали кондитеры, хотя в их случае все происходило куда более упорядоченно и достойно. Производство больше не приносит прибыли, печально сообщил рабочим хозяин – не те объемы. Он выплатил всем жалованье, оборудование распродал с молотка, а самую последнюю жестянку с печеньем поставил под дверью Арбели и Ахмада по пути к выходу.

Сколько времени прошло, прежде чем и табачники тоже исчезли из здания, Джинн сказать не мог. Как-то утром он просто осознал, что уже давно не слышал на лестнице ничьих голосов. Он поднялся наверх взглянуть, в чем дело, и обнаружил пятый этаж покинутым. В зале остались стоять длинные деревянные столы, изрезанные ножами, доски для обрезки сигар и банки со смолой для склеивания. Весь пол, словно земля в осеннем лесу, был усеян сморщенными табачными листьями.

Джинн разломал деревянные столы и сбросил обломки в лестничный колодец, а там свалил в кучи и вытащил их в переулок, откуда они в два счета исчезли. Вскоре все пожарные бочки на крышах домов нижнего Манхэттена благоухали первоклассным табаком.

Оставшись в одиночестве, Джинн обошел Амхерст с первого этажа до последнего, видя здание словно в первый раз. Каждый этаж представлял собой огромное пространство с дощатыми полами и установленными на равных промежутках опорными колоннами. Он немного постоял на пустой лестнице, глядя на круто закручивающуюся спираль перил.

А потом вернулся к своей печи и снова принялся за работу.

В конце концов Голем перестала каждую ночь ждать его у окна.

В первую очередь это было для нее вопросом самосохранения. Надвигалась зима, а вместе с ней и постоянная маета; Голем должна была научиться обходиться без него. А решение, когда она додумалась до него, оказалось лежащим на поверхности: вместо того чтобы ездить на метро, она будет ходить на занятия пешком.

Теперь она по шесть часов в день проводила на ногах: три часа туда и три обратно, двести сорок с лишним кварталов в общей сложности. Она изучила, какие улицы по утрам и вечерам загружены сильнее других и где можно срезать дорогу. Ей нравилось двигаться в толпе людей, ощущать себя одной из многих. Когда зарядили дожди, она купила себе хороший зонт и научилась поворачивать его так, чтобы ветер не выгибал спицы. Когда на улице лило как из ведра, она ныряла в какое-нибудь кафе, чтобы переждать шквал, и брала чашку кофе с булочкой в уплату за возможность укрыться от непогоды. За стойками теснились такие же, как она, пешеходы, мимолетное братство – каждый со своими кофе и булочкой и сложенным зонтом, с которого на туфли капала вода. Наконец дождь временно утихал, и все дружно устремлялись к выходу, открывая зонты и спеша продолжить свой путь, и в желудках у них уютно плескался теплый кофе. Это был самый что ни на есть будничный опыт, и все же Голем поймала себя на том, что он кажется ей невероятно ценным.

На обратном пути все обстояло совершенно иначе. У Коламбус-серкл ее начинала одолевать нерешительность, и, дойдя до Вашингтон-сквер, она уже спорила с собой. «Не надо. Уже темнеет. Ты только привлечешь к себе внимание. Вчера он не захотел тебя видеть. И сегодня тоже не захочет».

Но это ничего не значило. Она должна была попытаться.

На Гранд-стрит она поворачивала на запад, а не на восток и торопливо бежала по Вашингтон-стрит, чтобы постучать в дверь Амхерста и терпеливо ждать под козырьком. Она знала, что он там; иногда даже слышала в глубине здания его шаги. Поначалу она кидала записки в почтовый ящик, но потом исчерпала все свое красноречие и начала чувствовать себя унизительно. Поэтому теперь она просто стучала – и ни разу он ей не открыл.

Бутрос Арбели сделал свой последний вдох январской ночью 1912 года, в то время как Маленькая Сирия вокруг него спала беспробудным сном. Рядом с ним были Фаддулы, и маронитский священник, и друзья с соседями, которые по очереди дежурили у его постели. Когда священник прочитал последнюю молитву, было уже глубоко за полночь. Они вызвали директора похоронного бюро и обо всем договорились. Мариам Фаддул утерла слезы, подошла к телефону и попросила телефонистку связать ее с номером в Нижнем Ист-Сайде.

Голем услышала, что в вестибюле зазвонил телефон, и бросилась вниз по лестнице взять трубку.

– Слушаю?

– Хава? Это Мариам. – Голос женщины дрогнул. – Бутрос только что скончался.

– Ох, Мариам. Мне так жаль. – Повисла неловкая пауза, потом: – Ахмад так и не пришел, да?

– Нет, не пришел. – В ее тоне промелькнула гневная нотка. – Хава… кто-то должен ему сказать.

Голем услышала невысказанную мольбу.

– Не волнуйтесь, – произнесла она. – Я сама ему скажу. И пойду к нему прямо сейчас, пока он не узнал от кого-нибудь еще.

Ночь выдалась далеко не самая приятная. Весь день валил снег, а теперь поднялся еще и пронзительный ветер, трепавший подол ее пальто. На улицах не было ни души, но она все равно останавливалась на каждом углу, чтобы прислушаться, нет ли впереди кого-нибудь, от кого можно ждать неприятностей. Ей аж дважды удалось не наткнуться на полицейских, прятавшихся от непогоды под козырьками подъездов.

Наконец впереди показался Амхерст. Голем постучалась, сперва нерешительно, потом более настойчиво. Как обычно, дверь ей никто не открыл.

Она поколебалась, потом, оглянувшись по сторонам и убедившись, что на улице никого нет, с силой нажала на ручку двери.

Металл жалобно заскрежетал. Ручка осталась у нее в руке. Голем аккуратно положила ее на землю и открыла дверь.

В лицо ей ударил горячий воздух.

– Ахмад? – крикнула она.

Рев горна заглушал все остальные звуки. Голем отыскала письменный стол Арбели, зажгла лампу – и увидела, что стены демонстрационного зала снесены и о них напоминают лишь крошки штукатурки. От большей части мастерской тоже ничего не осталось, если не считать нескольких шкафчиков, одинокого верстака, наковальни и рдеющих в горне углей.

Голем с ужасом посмотрела на все это, потом отважилась заглянуть в кладовую. Там было темнее, все окна то ли задернуты шторами, то ли еще каким-то образом затемнены – и она почувствовала стоявший в воздухе странный дух, похожий на запах горелой земли. Носок ее ботинка наткнулся на что-то валявшееся на полу. Она нагнулась и подобрала камень, темный и блестящий, размером с ее ладонь. Она вскинула глаза и осознала, что стоит рядом с кривобокой горой точно таких же камней, доходившей до верхнего края окон. Она вгляделась в дальний угол мастерской: там стоял стеллаж, а за ним виднелась штора. Из-под нее пробивался еле заметный свет. Ну да, точно: его потайная комната.

– Ахмад?

Голем осторожно приблизилась к шторе – и внезапно та отъехала в сторону, и оттуда широкими шагами вышел Джинн. От него, словно вода, истекал жар, лицо светилось в темноте так ярко, что она с трудом могла на него смотреть. Она попятилась, едва не споткнувшись о груду камней. Он прошел мимо нее – и прочь из комнаты.

Голем последовала за ним и обнаружила, что он стоит перед горном, погрузив руки в угли. От этого зрелища ей захотелось передернуться. На нем был только кожаный фартук и брюки; рубашка, судя по всему, сгорела дотла. Угли в горне пылали так жарко, что Голем с трудом могла рядом с ним находиться.

– Ахмад, – сказала она. – Мне очень жаль… Только что позвонила Мариам. Арбели больше нет. Он умер.

Молчание. Джинн стоял неподвижно, пристально глядя в огонь.

Голем нахмурилась.

– Ахмад? Ты меня слышишь?

– Да, – произнес он наконец. – Я тебя слышу. Арбели больше нет.

Он вынул руки из горна и смахнул с пальцев угольную пыль.

Ей захотелось схватить его и хорошенечко тряхануть.

– Тебе что, совсем все равно? Он ведь был твоим другом!

Джинн улыбнулся.

– А, ясно. Ты пришла поучить меня, как правильно горевать. И отругать меня за то, что не соответствую твоим высоким стандартам.

Голем покачала головой.

– Я не позволю тебе отмахнуться от меня.

– Знаешь что, Хава? Избавь меня от своей…

И снова полусвист-полувздох, слово, которое не было словом. Он замер – а потом его лицо вдруг сморщилось. Он закрыл глаза руками и пошатнулся.

– Ох, Ахмад, – прошептала она и сделала шаг к нему, но он бросился мимо нее через весь зал, вернее, через то, что от него осталось, к выходу на лестницу.

Взбежав по лестнице мимо четырех пустых этажей, он распахнул дверь в темноту, в которой клубился снег, испарявшийся еще до того, как снежинки успевали коснуться его кожи. Он прошел через всю крышу к водонапорному чану, который стоял на помосте в дальнем углу, и обхватил ладонями расположенный на небольшой высоте ригель. Лед и снег исчезли под его пальцами.

– Пожалуйста. – Она подошла и остановилась у него за спиной. – Пожалуйста, поговори со мной.

– Уйди, Хава. Уйди далеко-далеко.

– Тебе нужно…

– Ты представления не имеешь о том, что мне нужно! – (Она отшатнулась, как от пощечины.) – Ты никогда этого не понимала!

Он обернулся к ней и теперь кричал на нее, перекрывая ветер.

– Так скажи мне! – закричала она в ответ. – Откуда я могу это знать, если ты ничего мне не говоришь!

Ответом ей была зловещая тишина, как будто он готовился поднести спичку к бочонку с порохом. Потом:

– Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Я вижу женщину, которая заполняет себя жизнями других людей, которая взошла бы на костер, если бы кто-то захотел этого от нее, а потом еще и ругала бы себя за то, что недостаточно ярко горит! Женщину, которая носит свою смерть на груди, как подарок, который ей не терпится открыть!

Она стояла совершенно неподвижно, пристально глядя на него и внимательно слушая.

– Ты точно такая же, как они. – Он ткнул пальцем в сторону города. – И меня превратила бы точно в такое же безропотное и покорное существо, если бы я тебе только позволил. Ты превратила бы меня в человека… Нет, даже не так: ты превратила бы меня в себя.

Он сделал шаг в ее сторону, и она попятилась, вскидывая руки, но он не мог сейчас позволить ей уйти; его несло, он распалялся все больше и больше:

– Мы не подходим друг другу, Хава.

– Остановись, – сказала она.

– И никогда не подходили.

– Остановись!

– Ты сама знаешь, что я прав. Ты знаешь, что это так.

Ее голова дернулась – то ли потому, что его слова причинили ей боль, то ли в знак признания его правоты. Она развернулась, как будто собиралась уйти, – и он мгновенно разъярился на нее еще больше: за то, что отказывалась защищаться, что так быстро сдалась, словно в подтверждение его обвинений. А где-то там, глубоко под яростью, стыл ужас, который он не желал признавать. «Арбели больше нет. Арбели больше нет». Если она сейчас уйдет, бросив его здесь, он останется один на крыше пустого здания, и тогда ему некуда будет деваться от этих слов.

– Хава…

Он сделал еще шаг и схватил ее за локоть.

Точно разжавшаяся пружина, она стремительно обернулась и ударила его кулаком в лицо.

Джинна отбросило назад, под помост, на котором был укреплен водонапорный чан. Голем двинулась на него. Ее лицо ничего не выражало, глаза были пустыми и бессмысленными. Он видел ее в таком состоянии дважды: в ту ночь, когда она едва не убила человека, и в тот день, когда она практически уничтожила саму себя. Оба раза он боролся с ней, пока она не приходила в себя, но сейчас не пытался сопротивляться. Он просто закрыл глаза, когда она без труда сгребла его и швырнула вверх, на перекладины.

Послышался звон металла. Джинн плашмя приземлился в сугроб у края крыши и мгновенно провалился вниз. В воздух с шипением взвился клуб пара. От боли перед глазами у него все плыло, но он усилием воли приподнялся на одно колено и стал ждать ее приближения. В следующий миг она уже нависала над ним, сжимая ладонями его виски. Последовавший за этим рывок, который любого обычного человека лишил бы головы, Джинна лишь вздернул на ноги. Он взмахнул руками и обхватил ее за талию – и на мгновение они застыли в такой позе, как стояли во время бессчетных ночей на бессчетных крышах в предрассветной тишине.

Женщина растерянно заморгала. Ее руки снова дернулись к его вискам.

– Хава? – произнес он.

Содрогнувшись всем телом, она ухватилась за него. Он потерял равновесие и врезался в нее; от неожиданности она качнулась назад, и парапет крыши ударил ее под колени. Мгновение они балансировали на краю, вцепившись друг в друга, а потом полетели вниз.

Джинн смотрел вверх, в небо, с которого падал снег.

Он долго не двигался, приходя в себя. Голем лежала в его объятиях, уткнувшись лицом ему в грудь. Земля словно баюкала их. Он повернул голову и ободрал щеку о бетонную осыпь.

Голем пошевелилась в его руках. Ее глаза открылись, и в них снова была жизнь. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, а потом она отползла от него и выбралась из кратера, который они пробили в земле. Ее лицо и одежда были припорошены бетонной пылью. В ее глазах он видел ужас и опустошение. Хотелось бы ему знать, что она видела в его глазах.

Ни один из них не проронил ни слова. Когда после стольких споров, после стольких попыток объясниться друг с другом мостик между ними сломался, он сломался в тишине. Кое-как поднявшись на ноги, он стоял и смотрел, как она убегает от него, проламывая каблуками ботинок лед, затянувший лужи. А потом вернулся в Амхерст и закрыл за собой дверь.

Было почти два часа ночи, когда в дверь постучали.

Тоби Блумберг, спавший на тюфяке у дивана, вскинул голову. Стук повторился, на этот раз громче и настойчивей. Он простонал, гадая, какая из прачек находится там на этот раз. Все они почему-то очень любили после семейной ссоры заявиться к ним в квартиру и поплакать на плече у его матери. Он поднялся на ноги, протер глаза и открыл дверь.

В коридоре стояла миссус Хава. Шляпы на ней не было, а плащ свисал лохмотьями. Она была с головы до ног покрыта серой пылью. Если бы не полные муки глаза, ее можно было бы принять за статую.

За спиной послышались шаги матери.

– Тоби, кто…

В следующее же мгновение она отпихнула его в сторону и захлопнула дверь перед носом у женщины.

Тоби был ошарашен.

– Но, мам, это же…

– Тише, Тоби. – Тон ее никаких возражений не допускал. Она положила ладони на дверь, как будто собиралась обнять ее. – Иди на кухню и открой окно. Будь готов вылезти на пожарную лестницу.

– Что?! Зачем?

– Делай, что я говорю!

Испуганный, он подчинился и, дрожа, в одной пижаме застыл у открытого окна.

– Хава! – донесся до него голос матери. – Ты еще там?

Ответа не последовало. Выждав некоторое время, Анна приоткрыла дверь – но в коридоре уже никого не было. Лишь мокрые следы ботинок тянулись по полу да грязный след женской руки темнел на двери.

Когда наступило утро, все обитатели Маленькой Сирии приветствовали соседей вопросом, слышали ли они тоже ночью оглушительное «бум», как будто где-то неподалеку приземлилось гигантское пушечное ядро. Никто не мог сказать, что это было такое, но, как только стало известно о том, что этой ночью умер Бутрос Арбели, все остальное было забыто. Некоторые пытались стучаться в дверь Амхерста, но им никто не открыл. Несколько местных торговцев взяли на себя смелость приобрести траурный венок и повесить его на двери. Зимний ветер немедленно начал обрывать черный креп лоскут за лоскутом.

Шли недели. В конце концов квартирный хозяин Джинна решил, что проявил достаточно снисхождения перед лицом произошедшей трагедии. Факт оставался фактом: его жилец вовремя не внес квартирную плату. Он явился в квартиру, ожидая обнаружить там полчища мышей и тараканов, пирующих остатками гниющей еды, но и кладовка, и холодильный ящик оказались абсолютно пусты. На стенах не висело ни портретов, ни фотографий, лишь несколько зеркальных подсвечников со свечами. В шкафчиках не было ни чашек, ни тарелок, если не считать небольшого стакана, стоявшего рядом с бутылкой арака. На полочке в ванной не обнаружилось ни мыла, ни бритвы, ни даже зубной щетки. Квартира производила бы впечатление совершенно нежилой, если бы не шкаф с небольшим количеством одежды да кованая кровать, прочная и сделанная с большим вкусом.

Кровать квартирный хозяин забрал себе и бутылку арака тоже. Все остальное вынесли на улицу, старьевщикам и попрошайкам.

В конце концов бригада ремонтников из комитета по городскому благоустройству явилась посмотреть на странный кратер, который образовался в переулке за Амхерстом. Они обступили его и принялись чесать в головах, гадая, что же такое могло упасть с крыши, что было достаточно тяжелым, чтобы пробить дыру в бетоне, но при этом настолько легким, чтобы его можно было унести, не оставив следов. Так и не придя ни к какому выводу, они пожали плечами и залили кратер смесью гравия и гудрона, который в летнее время плавился от жары и лип к подошвам. Вскоре эта заплата на бетоне осталась единственным напоминанием обо всем, что изменилось той ночью, если не считать голых, ободранных веток бывшего венка, которые все еще висели на двери Амхерста.

* * *

Персонал бейрутского отеля «Дойчер Хоф», решила София, наверное, был самым трудолюбивым и прилежным во всем городе. Каждый номер был вылизан от пола до потолка, постельное белье сияло первозданной белизной и было безупречно отутюжено, зеркала ежедневно натирались до блеска. Нарушить эту девственную чистоту самим фактом своего присутствия в номере казалось неуважением по отношению к горничным. «Все дело в морском воздухе, мисс, – пояснила одна их них, когда София прокомментировала их труды. – Стоит только позволить соли въесться, как потом от нее ни в жизнь не избавишься».

В Бейрут София приехала не в поисках снадобий и не за древностями, а чтобы оправиться от чудовищного разочарования. Весну она провела в Иерусалиме, вместе с Абу-Алимом путешествовала по развалинам за стенами Старого города. Там она погрузила руки в Силоамскую купель и выпила воды из источника Иова. Ни от того, ни от другого она не ощутила никакого эффекта – впрочем, она его не особенно и ожидала. Самым важным ингредиентом библейского исцеления была не вода, а вера, и, хотя София считала себя открытой всему, что было реально и возможно, той веры, какой требовала Библия, она не испытывала никогда.

Однажды они отправились в близлежащую деревушку, где не так давно поселились йеменские евреи. София думала поискать у них на рынке знахаря, но вместо этого нашла Даниэля Бенбассу.

Даниэль был сефардом, младшим сыном из почтенной семьи торговцев из Яффы. Приехав учиться в Иерусалим, он влюбился в Старый город и, когда учеба подошла к концу, занялся благотворительной работой, поскольку это давало возможность остаться. Он, по обыкновению, обходил деревню, раздавая нуждающимся еду и пожертвования, когда увидел на рынке Софию и принял ее за жительницу расположенного неподалеку пресвитерианского поселения. Он подошел к ней представиться, она с извинениями развеяла его заблуждение, и на этой почве у них завязался разговор.

Вскоре Даниэль уже водил Софию с Абу-Алимом по узеньким извилистым улочкам Старого города, показывая им свои любимые места. Врожденный энтузиазм, которым он немного напоминал Неда Лоуренса, сочетался в нем с большей зрелостью характера. София чувствовала, что он разочаровался то ли в жизни, то ли в любви и это изменило его. Он говорил о Яффе с такой же глубокой любовью, как и о Иерусалиме, рассказывал, как в детстве прятался от обязанностей в апельсиновых рощах и играл между каменными складами в порту, – и не успела София и глазом моргнуть, как уже была влюблена по уши. Перед ней был мужчина, который не отмахивался от ее суждений и не боялся ее ума, а слушал и разговаривал с ней, как с равной. Абу-Алим очень скоро начал под самыми разными предлогами оставаться в гостинице или придумывал себе какое-нибудь неотложное дело, предоставляя молодым людям гулять по городу в обществе друг друга.

«Не будь дурой, – твердила она себе по ночам, без сна лежа под одеялами, которые не могли ее согреть. – Разумеется, ты не можешь ему об этом рассказать. Он никогда в жизни не поверит. Но вдруг… вдруг».

А потом однажды наступило утро, когда Даниэль не пришел в кафе, где они уговорились встретиться. Она около часа ждала, потом вернулась в отель. А вскоре ей принесли письмо. В нем он извинялся за то, что ввел ее в заблуждение. В Яффе его ждала девушка, подруга детства, дочь делового партнера его отца. Они не были сговорены, но обе семьи были уверены, что рано или поздно они поженятся. Тон письма был страдальческий, он винил во всем только одного себя. Возможно, с его стороны это проявление слабохарактерности, писал он, но пойти против воли семьи для него все равно что добровольно отрезать себе руку.

Униженная, София за час собрала вещи. Вскоре они выехали в Наблус, к поезду, где, к счастью, мужчины и женщины не могли ехать вместе. Ни за что сейчас она не была так благодарна судьбе, как за возможность остаться в одиночестве в женском вагоне и не быть вынужденной выносить молчаливое сочувствие Абу-Алима.

«Он все равно отверг бы тебя, как только бы узнал», – безжалостно нашептывал ей внутренний голос.

Из Наблуса они поехали в Бейрут, не имея никаких дальнейших планов и не строя маршрутов. Абу-Алим проследил за тем, как она устроилась в отеле, после чего уехал обратно в Хомс, пообещав вернуться через неделю. Ей же сейчас не нужны были ни рынки, ни развалины. Она намеревалась запереться в номере и развлекаться чтением французских романов.

Однако всего через три дня ей до чертиков надоело и собственное общество, и «Дойчер Хоф». В отеле очень гордились своим баварским антуражем, весьма странно смотревшимся на Ближнем Востоке, и весь этот шварцвальдский декор в виде оленьих голов и черно-бело-красных рейхсфлагов на стенах начинал действовать ей на нервы. Над ее кроватью висело живописное полотно, на котором был изображен замок Гогенцоллернов в зимнее время. Бледные зубчатые стены и резные башни венчали заснеженный горный склон. От одного взгляда на эту красоту Софию бросало в дрожь, и ее так и подмывало снять картину.

В конце концов она решила, что может позволить себе сменить обстановку. Она отправится в собор Святого Георгия, чтобы полюбоваться фресками, и ничего более. Надев шляпу и закутавшись в шали, она двинулась на север по улице, по обеим сторонам которой высились глухие каменные стены. Вдалеке туманно-голубой линией поблескивало море. На углу ей попался газетный киоск, и она из любопытства бросила взгляд на витрину.

На нее смотрело лицо ее отца.

* * *

Королевское почтовое судно «Карпатия» приближалось к гавани Челси.

Дождь и туман заглушали городской шум. Внезапно ветер донес с берега звон церковных колоколов. По всей видимости, он задумывался как знак уважения, подумала Джулия Уинстон, сидевшая в кают-компании парохода в обществе остальных вдов. Для нее они звучали как гул толпы, собравшейся поглазеть на спасенных. «Как это было? Что вы будете делать?»

Рядом с ней сидела юная Мадлен Астор с бледным и осунувшимся хорошеньким личиком. Руки ее покоились на заметно уже округлившемся животе. Ее посадили в шлюпку номер четыре рядом с Джулией, пока Фрэнсис курил сигарету на палубе рядом с Джеком Астором, а Джордж испуганными глазами смотрел, как матросы копаются у шлюпбалок. В его семнадцать его сочли слишком взрослым, чтобы отправить вместе с женщинами и детьми, и Джулия не сказала ни слова против, не стала просить их позволить ему поехать с ней. Побоялась уязвить достоинство мальчика на глазах у его отца.

Когда их шлюпку начали спускать на воду, в ней оставался еще добрый десяток свободных мест. Она должна была кричать, должна была выцарапать им всем глаза. «Позвольте мне взять его. Позвольте мне взять моего сына».

«Карпатия» мягко коснулась причала, и женщины вздрогнули. Джулия оглянулась, гадая, какие из них продадут свои истории прессе. Она слышала, как экипаж перешептывался, что газетчики бомбардировали «Кунард» телеграммами, требуя интервью. Они называли «Карпатию» кораблем вдов – этот романтизм Джулия находила крайне гнусным. Она снова и снова возвращалась мыслями к пустым местам в шлюпке, к тому, как Фрэнсис с Астором курили на палубе, а Джордж изо всех сил пытался подражать их спокойствию. Это были люди, управлявшие финансовыми империями, люди, чьи имена символизировали власть и влиятельность, и если эти люди выбрали хладнокровно наблюдать с палубы за тем, как их корабль идет ко дну, то Джордж должен был последовать их примеру. При мысли от бессмысленности всего этого у нее перехватывало дыхание.

Экипаж дал сигнал. Спасенные сбились в кучку и, сойдя на пристань, двинулись сквозь дождь и толпу. Там собрались сотни людей, репортеры и зеваки – море бледных лиц, замерших в полном молчании. Джулия ждала криков, но это было много хуже. Заполыхали вспышки, ослепив ее. Кто-то – она понятия не имела кто – взял ее под руку и повел к обочине, где уже ждал «Олдсмобил» Фрэнсиса. Шофер устроил ее на сиденье, захлопнул дверцу – потом замялся, затоптался бестолково, прежде чем сообразил, что никакого багажа у нее нет.

Слуги беспокойно переминались на крыльце особняка, рядом с колоннами, затянутыми траурным крепом. Они провели ее в гостиную и усадили у огня, предложили бульон и тост, столпились вокруг, напряженно ловя взглядом каждое ее движение и наперебой осведомляясь шепотом: достаточно ли ей тепло? Не нужно ли принести шаль?

– Хватит кудахтать, – рявкнула она, и они отступили назад.

Через некоторое время за спиной у нее начались какие-то перешептывания. Она уловила слова «неразумно», «все-таки ее отец» и «нужно же иметь милосердие». Потом все умолкли, и в комнату вошла служанка. Нервозно сделав книксен, она протянула Джулии поднос, на котором лежала трансатлантическая телеграмма.

– На ваше имя пришло очень много телеграмм, мэм, – сказала она, – но мы подумали, что это может быть важно.

Джулия отправила всех прочь из гостиной и вскрыла телеграмму.

БЕЙРУТ, СИРИЯ

18 АПРЕЛЯ

МАМА, У МЕНЯ РАЗБИТО СЕРДЦЕ. ОЧЕНЬ ХОЧУ ПРИСУТСТВОВАТЬ НА ПОХОРОНАХ, НО НЕ СМОГУ ЗАДЕРЖАТЬСЯ НАДОЛГО. ВЫ ПОЗВОЛИТЕ ЭТО? ГОРЮЮ. СОФИЯ.

Джулия поняла, что рука у нее дрожит. Она положила телеграмму, задохнувшись от того, что, по всей видимости, было гневом. «Не смогу задержаться». Мерзавка. Любая нормальная дочь находилась бы в той шлюпке рядом с матерью. Вместо этого Джулия вынуждена была в одиночестве смотреть, как ее сын и муж жертвуют собой, лишь бы никто не назвал их трусами, занявшими место женщин. А теперь София требует права приезжать и уезжать когда и куда ей вздумается?

Нет уж, эта девчонка слишком долго пользовалась привилегиями, не имея никаких связанных с ними обязанностей, имела свободу, ничем за нее не платя. Так или иначе, но Джулия положит этому конец.

НЬЮ-ЙОРК-СИТИ

ИЛИ ТЫ ПРИЕЗЖАЕШЬ И ОСТАЕШЬСЯ, ИЛИ БОЛЬШЕ НИКАКИХ ДЕНЕГ. ВЫБОР ЗА ТОБОЙ.

Дж. Х. У.

* * *

Запоздалая весна наступила ровно в тот день, когда Голем выпускалась из колледжа.

Церемония была длинной и скучной. Выпускники изнывали от жары в своих мантиях, белые атласные шарфы у них на шеях намокли и потемнели от пота. Гости обмахивались программками. Когда объявили ее имя, Голем поднялась, прошла по сцене, взяла свой диплом и пожала руку ректору, стараясь игнорировать его мысль: «И зачем было прикладывать столько усилий, если теперь она стоит на сцене с таким кислым видом?»

В зрительном зале никто за нее не радовался, потому что пригласить ей было некого. Она уехала из Нижнего Ист-Сайда много месяцев назад, сложив все свои нехитрые пожитки в чемоданчик и шляпную картонку и оставив квартирной хозяйке письмо с извинениями и конверт с оплатой за два месяца. Теперь она жила в «Марте Уошингтон», женском отеле неподалеку от Медисон-сквер, в комнатке даже меньше, чем ее предыдущая, но там были письменный стол, лампа и дверь, которой она могла отгородиться от всего мира. Если все пойдет по плану, то скоро она сможет снять себе отдельную квартиру.

Наконец церемония закончилась, и толпа рассосалась, разойдясь по факультетским банкетам. Факультет домоводства праздновал неподалеку от главной библиотеки, под навесом, натянутым для защиты от солнца. Стойки его были украшены разноцветными флажками. Декан факультета произнесла речь: «Домоводство, представляющее собой сплав строгого научного подхода с инстинктивной женской потребностью быть хранительницей домашнего очага, как нельзя лучше отражает всю суть жизни современной женщины», – после чего все вежливо похлопали и с облегчением вернулись к своим чашам для пунша, лед в которых уже начинал подтаивать. Те, что были обручены, представляли своих женихов и выслушивали восторги. Девушки, на чьих пальцах пока не было кольца, оживленно говорили о том, как их уже ждут в школах Коннектикута и Массачусетса.

– А ты, Хава, что будешь делать? – спрашивали некоторые.

– Думаю, я в ближайшее время что-нибудь себе найду, – отвечала она.

Они говорили ей какие-то вежливые слова, стараясь скрыть недоумение, и при первой же возможности переключались на кого-нибудь другого. Их миры пересеклись с ее миром всего лишь на краткий миг; теперь они снова расходились в разные стороны.

Наконец Голем, извинившись, удалилась с лужайки под прохладные своды библиотеки. Забрав из гардероба большую кожаную сумку вроде тех, с которыми ходили их преподаватели, она положила туда свой новенький диплом вместе с рекомендательным письмом от декана, в котором та отмечала ее выдающиеся способности.

В дамской комнате она сняла шапочку с кисточкой, шарф и мантию. Под них она сегодня надела не свою всегдашнюю блузку с юбкой, а темно-синее платье в складку из французской саржи с плетеным ремешком с пряжкой. Куплено оно было не с лотка на Орчард-стрит, а заказано по каталогу «Монтгомери Уорд». Теперь долой простые черные туфли; из сумки она достала пару новеньких туфелек из мягкой кожи, на маленьком каблучке рюмочкой с жемчужными пуговками. Потом намочила пальцы под краном, закрутила волосы в колечки и заколола их так, чтобы не падали на лицо. Затем настал черед пудры и маленькой баночки румян – она практиковалась в их нанесении несколько недель, – после чего водрузила на голову нарядную соломенную шляпку, украшенную темно-синей же лентой. Отступив на шаг от зеркала, она расправила плечи, которые привыкла застенчиво сутулить, и сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

«Ты справишься, – сказала она себе. – Эту возможность ты создала для себя сама, собственными руками».

Так оно и было, в совершенно буквальном смысле. После последней кошмарной ночи в Амхерсте она решила снова последовать за той учительницей домоводства из Воспитательного дома в метро. В вагоне она внимательно наблюдала за тем, как женщина неловко пытается примостить сетку с купленными по дороге продуктами на коленях, чтобы не ставить ее на грязный пол. На 72-й улице в вагон вошел тот самый клерк – и Голем, громко ахнув: «Ой, чуть не проехала!» – вскочила с места и бросилась к выходу, намеренно задев мужчину под таким углом, чтобы его шатнуло в сторону женщины. Поезд отошел не сразу, и Голем с платформы успела увидеть, как клерк выпрямился и с извинениями принялся помогать женщине собрать с пола раскатившиеся покупки, а она, краснея, что-то лепетала в ответ.

После этого Голем больше не показывалась у ворот Воспитательного дома: риск, что женщина может ее узнать, был слишком велик. А потом наконец после нескольких бесплодных недель чтения раздела «Требуются» в глаза ей бросилось объявление:

«Требуется преподавательница кулинарии для девочек от 8 до 17 лет. Наличие рекомендаций строго обязательно. Обращаться в Воспитательный дом для еврейских сирот по адресу: 136-я Западная улица, дом 672».

Голем бросила последний взгляд в зеркало, вышла из библиотеки и на виду у всех собравшихся спокойно спустилась по каменным ступеням. Никому из ее однокашниц даже в голову не пришло бы, что это она.

Слившись с полуденной толпой, она зашагала по Бродвею в северном направлении. В окнах многоквартирного дома на 136-й улице висело объявление о том, что сдаются комнаты; Голем с интересом отметила это. Она вошла в величественные ворота Воспитательного дома, по полукруглой дорожке прошагала до дверей и двинулась по полутемному коридору в канцелярию, стуча каблучками своих щегольских туфель по мраморному полу. Молодая женщина, сидевшая за столом в приемной, вскинула на нее глаза.

– У меня назначено собеседование с директрисой, – сказала ей Голем. – Меня зовут Шарлотта Леви.

Часть III. 1915

13

Все годы, последовавшие за изгнанием джиннии в Проклятый город, бедуинские обитатели Пальмиры вынуждены были вести постоянную и довольно-таки изматывающую битву.

Их противник крал тонкие полоски мяса, разложенные вялиться на сушилках, и пугал коз до такой степени, что у них скисало молоко. Он вздымал пылевые вихри между шатрами, прятал клинки мужчин в подстилках животных и таскал у женщин блестящие цехины, украшавшие их накидки, пока те спали. Это мог быть только джинн – но сколько бы амулетов они ни развешивали над своими дверями и пологами шатров, все равно, просыпаясь утром, обнаруживали, что нитки, натянутые на кроснах, порваны, а куры объедаются зерном в амбаре. В конце концов они даже начали оставлять своему незваному гостю маленькие подношения: старые покрывала, клубки цветных ниток, самые нежные кусочки ягнятины – в надежде, что они будут приняты и их оставят в покое.

Эти взятки забавляли джиннию, и она развлекалась тем, что время от времени принимала какие-нибудь из них безо всякой логики, чтобы запутать бедуинов еще больше. Иногда в голову ей приходила мысль проникнуть в их спящие сознания, чтобы подсмотреть их сны и покопаться в их воспоминаниях, – но эта перспектива не слишком ее вдохновляла. Их жизнь состояла исключительно из тяжелой монотонной работы, так с чего бы их снам быть увлекательнее? И потом, сколько было преданий о джиннах, которые ночью проникали в умы людей, а утром обнаруживали, что очутились в ловушке, – такой риск не стоил никакой награды.

Поэтому она каждый день прилетала из своей пещеры в цитадель, где развлекалась, устраивая маленькие каверзы: поднимала ветер, который срывал сушившееся на веревках белье, или превращалась в мышь и перегрызала веревки, удерживавшие шатры в стоячем положении. Женщины бросались ловить свои постирушки, а мужчины бранились при виде того, как шатры у них на глазах валятся в пыль. Джинния хохотала и улетала ночевать обратно к себе в пещеру, рассказывая себе истории в темноте. Возможно, это было одинокое существование, но она предпочитала его необходимости скрываться среди своих сородичей. Она считала, что так и будет жить до конца отведенных ей столетий, – пока однажды, на четвертом году своего изгнания, возвращаясь весенним вечером к себе в пещеру, не увидела в ее глубине горящий костер.

Потрясенная, она застыла в воздухе, потом подлетела поближе. За костром, в дальнем углу пещеры, угадывались продолговатые очертания спящего верблюда, а рядом с ним лежал ослик, повернувшись щетинистой спиной к огню. Тут же, у зазубренной стены, виднелись верблюжье седло, какие-то тюки и корзины.

Послышались шаги, и на фоне костра показалась человеческая фигура.

Сначала джинния решила, что это бедуин, хотя те редко путешествовали в одиночестве. Голова путника была замотана шарфом, а с плеч свисал длинный пастуший плащ на овчине, припорошенный дорожной пылью. Поверх плаща красовалась целая куча разномастных шалей с кистями, как будто он приехал из какой-то далекой страны, где до сих пор была зима. Он размотал свой шарф – и джинния увидела, что это вовсе не мужчина, а женщина, бледная и тонкая, с длинными косами, уложенными в тугой венок вокруг головы.

Заинтригованная, джинния подлетела поближе – и вспугнула верблюда, который вскинулся и всхрапнул во сне, прежде чем снова улечься. Женщина напряглась и устремила внимательный взгляд поверх костра в сторону выхода из пещеры. На мгновение джиннии показалось, что она смотрит прямо на нее, и она испытала иррациональный приступ страха.

Женщина медленно сунула руку в карман плаща и вытащила изящную металлическую коробочку, в которой оказались десятки стальных стерженьков, каждый из которых был согнут посередине на манер миниатюрной подковы. Она на некоторое время оставила ее открытой, потом достала несколько штук и принялась втыкать их в косы, в которых их и без того было уже столько, что джинния только диву давалась, как это ей удается носить на голове такую тяжесть. В последний раз покосившись в сторону выхода из пещеры, женщина захлопнула коробочку и снова убрала ее. Руки у нее, заметила джинния, тряслись.

А ведь она уже видела эту женщину, ошеломленно поняла джинния.

Женщина между тем подошла к верблюжьему седлу и достала из кобуры ружье вроде тех, какие были у бедуинов. Она села у огня, положила ружье рядом и потерла глаза. Джинния замерла, паря только на тех воздушных потоках, которые поднимались от огня, пока женщина наконец не свернулась клубочком под боком у верблюда и не уснула. Даже во сне по ее телу то и дело пробегала дрожь. Она хмурилась, кончики ее губ подергивались.

Медленно-медленно джинния подплыла поближе. Верблюд передернулся и всхрапнул, но женщина не проснулась. Ее сознание было открыто, путь свободен – и впервые за все время риск показался джиннии оправданным.

Она влетела внутрь.

Ее звали Софией.

Когда-то она была Софией… Уильямс? Уинстон? Разница казалась смехотворно крошечной, хотя для женщины она имела огромное значение. Но теперь она была просто Софией, да и то только лишь для себя самой. Кочевники из пустынных племен звали ее Саффия. Другое имя на другом языке. Саффия чужестранка, Саффия одержимая. Дрожащая Саффия.

Но прежде этого была сначала телеграмма, а потом письмо, адресованное мужчине по имени Абу-Алим: «С огромным сожалением вынуждена сообщить, что не могу больше позволить себе оплачивать твои услуги».

Потом были двери, двери и двери, целый город дверей. Протестантские миссионерские школы, écoles françaises[10], состоятельные дамасские семьи, которым могла понадобиться гувернантка для их отпрысков. Она стучалась в каждую. Она могла преподавать английский, французский, историю, математику. Рекомендации? К сожалению, их у нее нет.

Двери захлопывались у нее перед носом.

«Ты больше не Уинстон, – сказала она себе с горечью. – Так что перестань думать как Уинстон».

Потом был рынок в Дамаске, гортанные крики торговцев. Умм Сахир, чей зоркий взгляд приметил покупательницу еще издалека.

«Вы в этот раз рановато, мисс Уильямс. Что-то случилось?».

Ей нужна работа. Она ничего не знает о целебных снадобьях, а для того, чтобы пойти в ученицы, слишком стара. Но она была гостьей в каждом племени от Алеппо до Красного моря. Она знает их шейхов, их языки, их союзников. Более того, она знает их знахарей и знахарок и что им нужно. Травы, смолы, благовония, соли, вещества слишком редкие или слишком дорогие, чтобы их можно было с легкостью достать в пустыне. Но здесь, в Дамаске, Умм Сахир продавала их все.

«Вы хотите быть моим… агентом? Моим посредником?»

«Кем-то в этом роде, ну да».

«Вас убьют», – вздохнула Умм Сахир, но тем не менее согласилась.

Поначалу многие пытались ее ограбить. Дозорные и вожди, приметив одинокую путницу, бросались на нее с ружьями наперевес. Она привычным движением клала руку на пистолет, торчавший из-за пояса, и приветствовала их на их наречии – и они, к изумлению своему, узнавали в ней женщину, которая когда-то сидела у их костра и говорила о политике. Не будут ли они так добры проводить ее до их лагеря? Она хотела бы побеседовать с их знахаркой, которую хорошо помнит.

Западная женщина, одна в пустыне в полуденный зной? Это было что-то неслыханное, небывалое. Она знала их обычаи, но не была одной из них; она неминуемо должна была погибнуть, но не погибла. И они, ошарашенные, подчинялись – и были ошеломлены еще раз, услышав радостные возгласы знахарки при виде того, что предлагала эта женщина.

Она оставалась на несколько дней, деля с ними пищу и огонь, а потом снова отправлялась в путь, в следующую деревню – или обратно в Дамаск, чтобы пополнить запасы своих товаров и своего порошка, который никогда не мог согреть ее, лишь делал холод менее невыносимым. Раз в месяц она шла на почту и отправляла открытку своей матери. Кроме адреса, в открытке не было ни слова. Открытка сама была сообщением, и потом, ничего хорошего сказать она все равно не могла.

А потом был газетный заголовок, который она случайно увидела на площади Марджа: «Эрцгерцог Франц-Фердинанд убит сербским террористом». Для джиннии эти слова были лишены какого-либо смысла, и тем не менее они означали войну.

Мир бесповоротно изменился. В Дамаске, в Хомсе, в Иерусалиме мужчины маршировали по улицам, а женщины стояли на тротуарах и плакали. Цены на рынках начали расти, а западные туристы – исчезать из городов. Деревни окукливались, отгораживаясь от внешнего мира. Но Софии некуда было уезжать. Дорога была ее единственным домом.

Бандитов становилось все больше и больше, и солдат тоже, что было еще хуже. Она провела неделю в брошенном саду на окраине Хомса, собирая опавшие фисташки и не утирая слез, катившихся по щекам. Оттуда она отправилась на окраины Иерусалима и торговалась там со знахарками, а потом спряталась за прилавком, точно смущенный ребенок, когда мимо проходил Даниэль Бенбасса со своей молодой женой. По ночам ей снилось, как ее волокут через океан и запирают в мраморном склепе и как она медленно замерзает до смерти под ледяным взглядом матери.

Торговля на рынке шла из рук вон плохо. Мужчины исчезали из-за прилавков, их места занимали жены и младшие сыновья с озабоченными лицами. Привычные маршруты между городами стали непроходимыми: армия настроила в пустыне казарм и тренировочных площадок. Ей необходимо было какое-то убежище, безопасное место, где она могла бы укрыться. На ум ей пришла Пальмира, расположенная в самом сердце пустыни. Вспомнят ли ее там? Приютят ли ее на неделю, если она привезет с собой достаточно товаров? А на месяц?

Она отправилась на рынок, но Умм Сахир там не было.

На ее всегдашнем месте рядом с ворохом плохо выдубленных шкур стоял какой-то мужчина с каменным лицом. Позади него, под аркой, сидели на деревянных ящиках другие мужчины и читали газеты. Выглядели они холеными и курили дорогие сигареты.

Она развернулась и пошла прочь. Никто из других торговцев не отважился взглянуть ей в глаза.

Она облачилась в свои западные блузку с юбкой, отправилась в банк и сняла со счета последние крохи сбережений. На них она купила еды и снаряжение в дорогу, а остатки денег зашила в кушак. Ей вспомнились бедуинки с их головными платками с нашитыми на них монетами, которые они приносили в приданое. Эти монеты покупали им место в племени. Хватит ли для этого ее денег?

Целебный порошок закончился на полпути в Пальмиру.

Она перебралась через перевал, пока вечер не стал слишком холодным для того, чтобы она могла держаться в седле. Отыскав пещеру, развела огонь и трезво оценила обстоятельства. Она отправится в цитадель завтра утром, когда отогреется, и выскажет свое предложение. Что она будет делать, если они откажутся, она не знала.

Она прижалась к боку своего верблюда и закрыла глаза…

А когда она их открыла, солнце стояло в зените и она шла по Долине гробниц. Под подошвами ее сандалий шуршали сухие былинки. Впереди под башней-надгробием стояла высокая темноволосая женщина. Она была обнажена и держала в руках серп. Женщина провела по краю лезвия пальцем и снова посмотрела на надгробную башню.

«Никогда не понимала, зачем вы их строите, – произнесла она. – Камни рассыплются в прах, как и кости. Зачем тогда тратить силы?»

«Это просто, – отозвалась София. – Мы строим их, чтобы рассказать истории мертвых».

Женщина покосилась на нее.

«Что ты имеешь в виду?»

«История. Предание о том, что было когда-то давно, о людях и цивилизациях, которые были и исчезли. Мы читаем прошлое в том, что остается».

Женщина покачала головой.

«Но история исчезнет вместе с камнями».

«Не исчезнет, если мы расскажем ее хорошо».

Женщина насмешливо вскинула бровь. Это выражение было Софии знакомо, оно напоминало ей кое о ком из далекого прошлого… Глаза женщины затягивали, черные и бездонные, словно колодцы. А в глубине каждого горел огонек.

Предостерегающий звоночек прозвенел в глубине сознания Софии, которая лежала, дрожа, в озаренной огнем костра пещере. Но она проигнорировала его. Здесь, на солнышке, было тепло и уютно, и она даже совсем не дрожала.

Женщина улыбнулась и коснулась рукой щеки Софии. Та уткнулась лицом в ладонь женщины, всем своим существом впитывая тепло ее кожи. Ей хотелось потянуться, как будто она была кошкой, гревшейся на солнцепеке. Когда же в последний раз она позволила кому-то прикасаться к ней вот так? Это было много лет назад, когда…

Башни и надгробия померкли, залитая солнцем долина исчезла. Она стояла босиком на холодном граните балкона своей детской спальни, а на месте обнаженной женщины был мужчина, высокий и красивый. Он наклонил голову и обжег ее губы страстным поцелуем. Она притянула его к себе, чувствуя, как стена холодит спину; его руки скользнули за пазуху ее шелкового халата, и она чуть не вскрикнула от прикосновения к коже горячего железного браслета, опоясывавшего его запястье.

Ахмад.

Наконец сигнал тревоги пробился в ее скованное дремотой сознание. Вены затопила ярость. Она уперлась ладонями ему в грудь и с силой оттолкнула его. Ошеломленный, он попятился.

Она бросилась на него, схватила за шею и потянула вверх. Он принялся извиваться, пытаясь вырваться, а потом вновь обрел облик той женщины. Ноги ее болтались в воздухе.

«Кто ты такая?» – закричала София.

Мир померк. Из черных туч, обложивших небо, хлынул дождь. Струи воды обрушились на женщину, и она закричала. Ее боль обожгла сознание Софии, она калечила себя саму, а не только эту женщину, но отказывалась отпускать ее.

«Скажи мне!»

Женщина слабо задергалась, потом затихла.

Серп выскользнул у нее из руки и упал в колосья зимней пшеницы.

Потрясение на лице ее любовника сменилось отвращением, когда он понял, что серп прошел сквозь нее, не причинив ни малейшего вреда.

Толпа драла ее пламя на части, гоня ее за перевал, а оттуда в Проклятый город.

София многие месяцы наблюдала за тем, как джинния прячется в пещере, а потом ощутила ее восторг, когда та поняла, что в пещере нет никаких чудищ, а камни – это просто камни. Она слышала истории, которые по ночам рассказывала сама себе джинния: предание о скованном железом джинне, единственном из их племени, кто мог бы при взгляде на нее испытать что-то иное, нежели омерзение. Но это была всего лишь сказка…

Только теперь джинния знала, что это не так.

«Отпусти меня, – сказала джинния, дрожа в ловушке мыслей Софии, – и отведи меня к нему. А я взамен дам тебе то, что ты ищешь».

«А что я ищу?» – спросила София.

«Исцеление».

«Исцеление невозможно. Я была у знахарок, у целителей, у заклинателей духов…»

«Это были человеческие знахарки и человеческие заклинатели. Ты окружила себя сталью и отпугнула от себя тех единственных, кто мог бы тебе помочь. Я чувствую это даже теперь – уголек, горстку пепла, оставшиеся в прошлом. Они были когда-то ребенком?»

Рука Софии задрожала.

«Докажи это. Докажи, что твои слова – не пустые обещания».

«Нет. Только после того, как ты отведешь меня к нему…

Обеих пронзил мучительный спазм.

…и если ты сейчас меня не отпустишь, ни одна из нас этого не переживет».

Секундное колебание. Потом неохотно София разжала руку…

…и проснулась от подступившей к горлу тошноты, когда что-то стремительно выскользнуло из ее сознания.

Шатаясь, она бросилась к выходу из пещеры и успела сделать несколько шагов, прежде чем ее вывернуло в кусты. Голова у нее пульсировала болью, как будто готова была вот-вот разлететься на куски, и она так дрожала, что едва держалась на ногах. Животные в пещере храпели и рвались с привязи, потом, к счастью, успокоились снова.

Откуда-то неподалеку донесся стон.

На земле у входа в пещеру лежала обнаженная женщина. Она медленно-медленно поднялась, держась за голову. Выглядела она так же ужасно, как София себя чувствовала.

– Это, – произнесла джинния, метнув в Софию испепеляющий взгляд, – было ужасно глупо. Ты могла разорвать меня в клочья, а вместе со мной и собственный рассудок.

София ответила ей точно таким же взглядом.

– Ты вторглась в мое сознание, пока я спала. Я что, должна была встретить тебя с распростертыми объятиями?

– Ты заняла мою пещеру!

– Откуда мне было знать, что она твоя, а?

Джинния нахмурилась.

– Что это за язык?

– Английский.

София поняла это только сейчас. Она не говорила на английском уже много лет.

– У меня от него сознание лопается.

– Могу предложить тебе пять других на выбор.

Джинния ничего не ответила, лишь молча заползла в костер и с несчастным видом свернулась в клубочек на углях.

София поковыляла обратно в пещеру, нашла свой бурдюк с водой и напилась. Потом снова уселась у огня таким образом, чтобы между ней и джиннией оставалось расстояние длиной в человеческое тело.

– Ты действительно можешь это сделать? – спросила она.

– Конечно могу, – пробормотала джинния из костра. – Это должно быть несложно, хотя риск все равно есть. Но только если ты отведешь меня к нему.

Перед глазами у Софии все поплыло. Зубы застучали так, что она с трудом смогла открыть рот.

– Я сейчас не могу нормально думать, – выдавила она. – Мне нужно поспать. Обсудим это утром. И если ты еще раз попытаешься проделать что-нибудь подобное…

При мысли об этом джинния застонала.

– В таком состоянии я бы себя этим угробила. А теперь хватит разговаривать.

«Надо заставить ее дать мне слово», – подумала София сонно, но сознание ее уже меркло, и через мгновение она была там, куда ее тревогам доступ закрыт.

Скованный железом джинн существует в реальности.

Джинния не могла в это поверить. Тот самый джинн, чья история служила для нее таким утешением, – и он существует в реальности!

Женщина все спала и спала. Ее грудь вздымалась и опускалась под ворохом одежд. Глядя на нее, джинния вдруг поняла, что может прямо сейчас положить конец их знакомству – и они никогда больше друг друга не увидят. Она сделала Софии то предложение в отчаянный момент, чтобы та не разорвала ее в клочья, но теперь опасность миновала. Она может найти себе какую-нибудь другую пещеру и продолжить спокойно жить своей жизнью. Это точно проще, чем то, что она предложила Софии.

И тем не менее она не могла просто взять и улететь. Скованный железом джинн существует в реальности – и теперь, когда ей это известно, как она может удовлетвориться одинокой жизнью в изгнании, единственным светлым пятном в которой были ее маленькие шалости? Как она может доживать свои безрадостные столетия, хотя бы не попытавшись найти его?

А с другой стороны, вдруг у нее получится? И тогда он тоже станет презирать и ненавидеть ее, как и все остальные? Ведь он-то стал жертвой проклятия, в то время как ее состояние было врожденным. Но возможно, его собственное одиночество заставит его передумать? Если он узнает, что есть другая возможность, место в пустыне, где он может жить, не притворяясь кем-то другим, в безопасности и принятии, неужели же ему не покажется разумным присоединиться к ней там? В конце концов, для чего еще существует Проклятый город, если не для того, чтобы давать приют про́клятым?

Утром София проснулась в одиночестве и обнаружила, что голова еще побаливает. Она разворошила угли костра, наполовину ожидая, что сейчас ее ночная гостья появится и выхватит прутик у нее из рук, – но джиннии нигде поблизости видно не было. София подбросила еще дров в тлеющие угли, потом отвязала верблюда и ослика, и животные спокойно вышли из пещеры и принялись щипать травку неподалеку от входа. София нахмурилась. Похоже, джинния утратила интерес к ней – или даже, скорее, с самого начала разыгрывала его.

Внезапно налетел легкий ветерок, заставив ее поежиться, – и с другой стороны костра появилась джинния, такая же обнаженная, как и была. Ослик запоздало заржал, потом возобновил свой завтрак.

– Я уж думала, ты никогда не проснешься, – сказала джинния. – Вот, держи. – Она протянула над костром руку. На ладони лежали три полоски вяленого мяса. – Я заметила, что люди по утрам едят еду.

София вскинула брови.

– Ты их украла?

– Ну разумеется.

София знала, что ей следовало бы отказаться, но она умирала с голоду и к тому же подозревала, что со стороны джиннии это было чем-то вроде знака примирения. Мясо оказалось жестким и жилистым, но утолило голод. Пока она ела, джинния не сводила с нее глаз.

– Так ты отведешь меня к нему? – спросила она наконец внезапно.

София проглотила остатки завтрака.

– Я же тебе сказала, сначала надо все обсудить.

– Что тут обсуждать? – нетерпеливо фыркнула джинния. – Каждой из нас нужно что-то от другой.

– Все не так просто. Я не могу взять и усилием воли перенести нас на другой конец земного шара. Идет война.

– Да, да, я видела, – пробормотала джинния. – Но вы постоянно воюете друг с другом, прямо как мы.

София покачала головой.

– Это другое. Представь, что каждое племя джиннов в мире отправилось на битву, одно за другим принимая какую-либо сторону, как волна, затапливающая пустыню. Моей стране удалось остаться нейтральной, но это всего лишь вопрос времени. К тому же появились новые вооружения. Теперь у них есть корабли, которые могут плавать, полностью погрузившись под воду, и уничтожать все, что находится на поверхности. Никто не застрахован от их нападения. И потом, я уже много лет не разговаривала с Ахмадом. Я понятия не имею, в Нью-Йорке ли он сейчас – и жив ли вообще, если уж на то пошло.

Глаза джиннии расширились, на лице появилось неуверенное выражение, но потом она покачала головой, словно отметая возражения Софии.

– У тебя все равно есть способы найти его. Деньги. В твоем поясе.

– Это все, что у меня осталось! И я не потрачу на эту затею ни цента, пока не буду уверена, что ты меня исцелишь.

– Я могу просто забрать их у тебя силой, – заметила джинния.

София сложила руки на груди.

– Да, мне тоже приходило это в голову. Но если ты хочешь добраться до него, тебе понадобятся не только мои деньги, но и мои знания. А для того чтобы пересечь земли джиннов – еще и моя помощь. – Она помолчала, потом добавила: – Хотя тут я тебе сочувствую. То, что сделали с тобой твои сородичи, было ужасно жестоко.

Джинния отвела глаза.

– Да. Это так и было. Но это лучше, чем смерть, которой я ожидала.

София вздохнула и дрожащими пальцами потерла виски. Зачем, хотелось спросить ей. Зачем покидать безопасное место и плыть через полный опасностей океан ради того, о ком джинния только слышала? Но, по правде говоря, она знала ответ; и это был тот ответ, который дала бы она сама: ради шанса больше не быть одной.

– Я бы на твоем месте подумала вот о чем, – сказала она. – Если ты исцелишь меня прямо сейчас, я буду чувствовать себя гораздо лучше и мне будет проще помочь тебе найти его.

Джинния обдумала эти слова, потом покачала головой.

– Нет. И путешествие, и исцеление несут в себе риск. Я не хочу идти сразу на двойной риск, зная, что в итоге могу ничего не получить. Сначала мы должны его найти.

– Тогда мы должны оговорить временны́е рамки, – сказала София. – Мне не улыбается застрять на другом краю света без денег и без лечения, помогая тебе в поисках до тех пор, пока ты не согласишься, что его невозможно найти.

Джинния, похоже, собиралась что-то возразить, но потом передумала.

– Ладно, рамки так рамки. Сколько?

София задумалась.

– Неделя. Семь дней с того дня, когда мы сойдем на берег в Нью-Йорке. В конце седьмого дня ты исцелишь меня, найдем мы его или не найдем.

Джинния ахнула от возмущения.

– Всего семь дней!

– Начнем с того, что моих денег может не хватить даже на это время.

Джинния принялась расхаживать перед костром туда-сюда, с досадой стискивая кулаки. Наконец она раздраженно вздохнула.

– Ну да, наверное. Что ж. Пусть будет семь дней.

Но ее тон вызвал у Софии недоверие.

– Ты поклянешься? – Потом, неуверенно: – Джинны вообще дают клятвы?

Вид у джиннии сделался оскорбленный.

– Ну разумеется, мы даем клятвы. Мы клянемся горой Каф. И если мы нарушаем свое слово, то лишаемся всех шансов вернуться туда – хоть в этой жизни, хоть в любой другой.

Гора Каф. Это название показалось Софии смутно знакомым. Она припомнила книгу фольклора со сказками об идиллической изумрудной горе, где когда-то жили джинны.

– Тогда поклянись мне горой Каф, что ты исцелишь меня не позже семи дней после того, как мы прибудем в Нью-Йорк, найдем мы Ахмада или нет.

Джинния некоторое время думала, потом произнесла:

– Клянусь горой Каф.

Это все равно ничего не гарантировало. София понимала, что преимущество по-прежнему на стороне джиннии – но, по правде говоря, оно было на ее стороне с самого начала. У Софии не было ни крыши над головой, ни друзей, ни лекарства. В Пальмиру она приехала просто от отчаяния – теперь же возможность получить исцеление казалась такой же достижимой, как все остальное.

– Хорошо, – сказала София. И запоздало спросила: – А имя у тебя есть?

Джинния отвела взгляд.

– У меня забрали его, когда изгоняли из племени. Но даже если бы оно до сих пор мне принадлежало, я не смогла бы произнести его вслух – не в человеческом обличье.

– Ну не могу же я звать тебя просто джиннией.

Джинния ненадолго задумалась, потом улыбнулась.

– Дайма. Пусть это будет мое имя, если тебе непременно нужно, чтобы оно у меня было.

– Дайма, – повторила София.

Это имя было распространено среди арабских женщин; оно означало «туча, несущая дождь». Ей вспомнились обрывки воспоминаний, которые она видела, когда джинния проникла в ее сознание. Толпа, оскорбительные выкрики. А, ну да – «грозовая туча».

– Ну, Дайма, – сказала она, – как нам переправить тебя в Хомс?

Они свернули лагерь и двинулись в путь, сначала вверх по горному склону, потом, перейдя через перевал, снова вниз.

Путешествие было не из приятных. Верблюд первые несколько часов упрямился и брыкался, пытаясь сбросить старый сундук, обитый по углам сталью, который София везла в плетеном коробе, притороченном к седлу. Ослик то и дело норовил отбиться от них, пока София, ругаясь и стуча зубами, пыталась удержаться в седле. В конце концов ей удалось убедить верблюда перейти на рысь, и мало-помалу они наверстали потерянное время.

Ночь она провела без сна, разбив лагерь у обочины дороги, и под вечер впереди показались окраины Хомса. Верблюда и ослика она продала на конюшне неподалеку от вокзала за несколько пиастров, потом купила билет на поезд в Дамаск и несколько часов изнывала в женском зале ожидания, в то время как служители извинялись за задержку. Обычный поезд реквизировали для нужд армии, пояснили они, но в ближайшее время должны прислать другой на замену.

Бубух – и обитый железом сундук у ее ног слегка передвинулся влево. София нахмурилась и с усилием водворила его на место.

Поезд пришел только после полуночи. В женском вагоне не было отопления; печку, судя по всему, тоже реквизировали. В центре вагона, сбившись в кучку, сидела группа офицерских жен со служанками. Ноги их были укутаны одеялами. Пока София втаскивала в вагон свой сундук, они бросали в ее сторону неприветливые взгляды, словно хотели отпугнуть.

Она неохотно уселась на сиденье у окна, где было холоднее всего. На полу вагона валялась выброшенная кем-то газета; она подняла ее и сунула в сумку, пока проводник грузил остальной ее багаж на полку наверху. Если они хотят благополучно добраться до Нью-Йорка, ей нужно побольше разузнать о состоянии дел на войне. Газетные статьи, скорее всего, подвергались строгой цензуре, и тем не менее в них все равно могло найтись что-нибудь полезное.

К тому времени, когда они прибыли в Дамаск, Софию так колотило, что она едва держалась на ногах. Проводник усадил ее в экипаж, и к рассвету она была в отеле «Виктория». Портье с сомнением посмотрел на ее пропыленную одежду и потрепанный багаж, но, поскольку в последнее время отель по большей части пустовал, сдал ей номер.

Коридорный занес ее багаж в номер и удалился. Как только дверь за ним закрылась, София бросилась открывать сундук.

В воздухе материализовалась джинния.

– Два дня! – прошипела она. – Два дня в этом проклятом ящике!

София не сказала ни слова, лишь покачнулась и подошла поближе к камину. Рядом лежали дрова и щепа для растопки. Она свалила все это в камин и трясущейся рукой потянулась за коробком спичек.

– Ой, отойди, – пробормотала джинния и одним прикосновением подожгла щепу. Пламя с гудением взметнулось вверх, и от камина наконец-то пошло блаженное тепло.

Пока София пыталась устроиться как можно ближе к огню, джинния расхаживала туда-сюда.

– Зачем мы в этой комнате?

– Затем, – ответила София, когда смогла пошевелить губами, – что в этой комнате есть огонь.

Джинния издала досадливый рык.

– Когда мы поедем?

– Сначала нам нужен план. Я не смогу провести нас через окружение, пока не буду знать, какие маршруты открыты, а какие нет.

– А каким образом ты отсюда об этом узнаешь?

Вместо ответа София доползла до сумки, вытащила оттуда подобранную в вагоне газету и вместе с ней вернулась обратно к огню. Пока она просматривала газетные страницы, джинния подглядывала через ее плечо. Ну и как, есть там что-нибудь, что может быть им полезно? Ага, вот, репортаж о контрабандистах, которые умудряются каким-то образом просачиваться через окружение; возможно, за плату они согласятся провести и их тоже…

Уже из последних сил она перевернула страницу – и в глаза ей, словно ответ на безмолвную молитву, бросился заголовок «В Яффу прибывает американский военный корабль». Она пробежала глазами статью, потом произнесла:

– Так, смотри. Корабль из моей страны вывозит иностранцев из Сирии в Египет – видимо, это в основном поселенцы из еврейских колоний. Если мы сможем достичь Египта, оттуда на корабле можно доплыть до Англии, а там уж мы найдем способ добраться до Нью-Йорка, если кто-нибудь согласится нас взять. – Она нахмурилась и проверила дату. – Нет, не выйдет. Корабль отходит из Яффы завтра днем. Мы никак не успеем вовремя.

– Почему? – спросила джинния.

София выудила из сумки железнодорожное расписание и, развернув его, показала джиннии карту.

– Мы сейчас здесь, в Дамаске. А Яффа вот тут. Поезда ходят только до Хайфы, да и то как придется. У нас полтора дня уйдет на то, чтобы добраться до Яффы. Но нам все равно нужно попасть на побережье. Возможно, после этого корабля военные пришлют еще один.

Джинния вгляделась в карту.

– Но почему нельзя просто…

И она пальцем провела линию от Дамаска до Яффы.

– Потому что это как половина расстояния от Хомса до Пальмиры, да к тому же еще через горы.

Дайма ненадолго задумалась.

– Я смогу пролететь такое расстояние, – сказала она. – А на таком расстоянии от моего прежнего дома ни один джинн меня не узнает. Лететь с грузом, конечно, будет трудно, но не невозможно. Если нам повезет, горные ветры нам еще и помогут.

«С грузом?» – подумала София.

– Мы можем быть там к завтрашнему утру, – сказала джинния. – Тогда мы успеем на этот твой корабль?

София ахнула:

– К завтрашнему утру? Да ты шутишь!

Джинния ткнула в багаж:

– Но все это придется оставить здесь. Бери только то, что тебе абсолютно необходимо.

– Дайма. – Внутри у нее все сжалось от страха. – Я же просто закоченею.

Выражение лица джиннии нисколько не смягчилось.

– А я вымотаюсь. Но ни одна из нас не умрет.

Некоторое время спустя горничная, которая подметала пол в коридоре рядом с номером Софии, почувствовала, что по ногам как-то странно тянет сквозняком. Совершенно озадаченная, она посмотрела вниз, и тут ветер резко усилился и взметнул подол ее юбки.

Дверь номера Софии с треском распахнулась.

Что-то упало на пол и разлетелось вдребезги. В воздухе закружилась пыль, полетела горничной прямо в глаза – и на мгновение ей показалось, что она видит вихрь с человеческой фигурой внутри, взвившийся в небо с балкона.

Ветер улегся, оставив в номере полный разгром: лампы были разбиты, шторы сорваны с карнизов. Походный сундук Софии лежал на боку, его содержимое рассыпалось по полу. Хозяйка сундука бесследно исчезла.

Эмигранты стояли в очереди, растянувшейся вдоль узкой яффской пристани.

Они уже много дней подряд осаждали порт в ожидании корабля. В большинстве своем это были европейские евреи, граждане Российской империи, уехавшие от царской власти и погромов, чтобы строить новую жизнь в колониях вроде Тель-Авива или Петах-Тиквы. Но огонь войны разгорался все сильнее и сильнее, и их положение становилось все более шатким. Некоторые из их соседей решили перейти в османское подданство; другие просто объявили, что будут надеяться на Господа. Но многие посмотрели на то, как османы обходились со своими армянскими подданными – когда мужчин подчистую вырезали деревня за деревней, а женщин с детьми отправляли в лагеря в пустыне, – и сказали: «Не исключено, что мы будем следующими». Они собрали пожитки и приехали в Яффу, чтобы сесть на американский корабль «Дес Мойнс», стальную громаду, высившуюся среди деревянных рыбацких лодчонок-дау, и теперь терпеливо ждали на пристани со своими тюками и ящиками в лучах утреннего солнца.

Одинокая женщина, которая встала в самый конец очереди, выглядела так, как будто еле выжила в каком-то чудовищном испытании. На ней был подбитый овчиной плащ и множество плотных шалей, слишком теплых для солнечного утра, а из багажа при ней была одна-единственная кожаная сумка, которую она прижимала к себе с такой силой, как будто боялась, что ее сейчас вырвут у нее из рук. Лицо ее пугало восковой бледностью, если не считать красных обветренных щек, а в довершение всего она еще и дрожала как осиновый лист.

– Вы нездоровы, мисс? – спросил ее кто-то.

София покачала головой, не в силах ничего ответить. Она закрыла глаза – и вновь оказалась в воздухе высоко над горами, на пронизывающем до самых костей ветру. Она пошатнулась и упала.

Джинния заметила это не сразу. Вымотанная после перелета, она обессиленно висела в воздухе над очередью, глядя на широкую дугу моря, окаймленную белой пеной, и немыслимую стальную махину, которая пронзала ее, точно отравленный шип. Откуда в мире взялось столько железа, чтобы построить такую громадину? Неужели она такая не одна? И София еще хочет, чтобы они куда-то на ней плыли?

Тут внизу поднялся какой-то шум, и джинния увидела распростертую на земле Софию. Вокруг нее толпились люди, пытаясь снять с нее тяжелый плащ и шерстяные шали, а София слабо отбивалась. Дрожь колотила ее все сильнее.

Я могла бы бросить ее здесь и вернуться обратно в Проклятый город, подумала джинния, глядя на это. И никогда больше не вспоминать о том, что я вообще ее видела. Но она быстро выкинула эту мысль из головы. Она сядет на этот кошмарный стальной корабль, который перевезет ее через кишащий опасностями океан, найдет там джинна и вернет его обратно домой. Теперь у нее появилась цель, и цель эта была сильнее, чем страх.

Мгновение спустя на грудь Софии запрыгнул маленький зеленый геккончик и юркнул к ней за воротник, подальше от посторонних глаз. От его крошечного тельца исходило невероятное тепло.

Через несколько минут женщина нашла в себе силы подняться. Она поблагодарила всех за заботу и подобрала с земли шали и плащ. Что примечательно, руки у нее почти не тряслись. Лишь когда все снова заняли свои места в очереди, она осмелилась бросить взгляд на геккончика, который удобно устроился у нее на ключице и посматривал на нее угольно-черным глазом.

Очередь медленно ползла вперед, и они наконец оказались у корабельного трапа. Молоденький морячок, не старше девятнадцати, взглянул на ее растрепанные косы и видавшую виды кожаную сумку, затем на ее паспорт, весь мятый и захватанный за годы странствий.

– Уинстон, говорите? – ухмыльнулся он. – Часом, не родственница?

И со смехом сделал ей знак проходить, не дожидаясь ответа.

София нашла себе местечко у ограждения палубы в толпе остальных. Многие плакали, кто-то молился о благополучном плавании. Корабль дал предупредительный гудок – геккончик под ворохом шалей предусмотрительно уцепился покрепче – и стал отходить от пристани.

Выдержка из письма Т. Э. Лоуренса Д. Д. Хогарту

Военное министерство в Каире, февраль 1915 г.

До вас наверняка уже дошли известия о недавних событиях в Суэце. Хочется даже пожалеть турок – столько времени и приготовлений ради столь плачевного результата. Разумеется, они сделают еще одну попытку, но никто не верит, что у них что-то получится.

Хочу, кстати, рассказать вам об одной в высшей степени неожиданной встрече: вчера вечером я столкнулся на улице не с кем иным, как с Софией Уильямс, американкой, которую вы наверняка помните по Каркемышу. Она пыталась переждать тяжелые времена в Сирии – вот уж никак не ожидал от нее подобного неблагоразумия, – но сдалась и каким-то чудом успела в последний момент выехать из Яффы. В Каир она прибыла купить себе кое-какой одежды перед тем, как отплыть домой. Я угостил ее ужином в «Шепардсе», а когда уходил, дал ей немного денег – судя по всему, она в них нуждалась. Сейчас она уже находится на пути в Порт-Саид, и после ее отъезда мое заточение кажется мне еще более мучительным: весь день от рассвета до заката я провожу в четырех стенах своего душного кабинета с ручкой в руке, составляю для министерства справку о внутренней разобщенности Сирии: по национальности, языку, принадлежности к племени и религиозным взглядам. Впрочем, сомневаюсь в том, чтобы ее прочли многие, и еще больше сомневаюсь в том, что те, кто ее прочтет, сделают из нее какие-либо выводы.

Т. Э. Л.

14

На Маленькую Сирию опустился утренний туман, просачивавшийся сквозь щели в оконных рамах, делавший воздух тяжелым и притуплявший все чувства. Полусонные хозяйки клевали носом у плит, то и дело забывая помешать содержимое кастрюль с чечевицей или рисом, которые постоянно норовили пригореть. На Вашингтон-стрит мальчишка-газетчик лениво кричал про потери союзных сил на Галлиполи и погибших немецких солдат под Верденом.

На кухне кофейни Фаддулов Мариам поставила на плиту первый за день кофейник, а Саид загрузил в кофемолку кофейные зерна и кардамон.

– Да, совсем забыл тебе сказать, – бросил Саид через плечо. – Я заглянул вчера к Фарису с Хабибой, когда был на южном паромном терминале. Они сказали, что переезжают в Детройт. У них внук на подходе.

– Ох, какая замечательная новость! Хабиба ждет не дождется, когда же наконец станет бабушкой. Только… как же их ресторан?

– Придется им его продать или найти кого-то, кто перехватит вместо них аренду. Фарис спрашивал, не хотим ли мы.

Мариам изумленно поглядела на мужа. Он предлагает им переехать в Бруклин?

– И что ты ему сказал?

– Что я не знаю, но в любом случае надо спросить у тебя.

Он не сводил глаз с кофемолки, но беспокойство за нее было написано у него на лице так ясно, как будто он высказал его вслух: «Сколько еще ты сможешь так продолжать?»

Повисла пауза.

– Нет, – сказала наконец Мариам. – Мысль неплохая, но нет.

– Место уж больно хорошее, – негромко произнес Саид.

– Это правда. Тому, кому оно достанется, очень повезет. – Она бросила взгляд на часы. – Время. Пойду открывать.

Проходя мимо мужа к двери, она легонько сжала его локоть в знак одновременно благодарности за заботу и просьбы понять ее. Когда он уже не мог ее видеть, она сделала глубокий вдох, перекрестилась, потом отперла дверь и сменила табличку «Закрыто» на «Открыто».

В кофейню, вздыхая и позевывая, понемногу потянулись заспанные посетители. Зал огласился скрипом ножек отодвигаемых стульев. Мариам переходила от стола к столу, наливая кофе, улыбаясь, слушая. В последнее время из-за войны люди стали делиться сплетнями как-то менее охотно. Мало кому казалось уместным хвастаться успехами или жаловаться на мелкие неурядицы, когда их близкие находились в опасности. Из-за блокады Средиземноморского побережья положение дел в ливанских деревнях было близко к отчаянному. Остатки прошлогоднего урожая были изъяты для снабжения армии, а теперь, когда начал созревать весенний урожай, пришла весть о нашествии саранчи, какого не помнили даже старожилы. Она налетала тучей, заслонявшей солнце, опускалась на поле и в считаные минуты дочиста его объедала. Было совершенно ясно, что, сколько бы денег обитатели Маленькой Сирии ни отсылали домой, сколько бы монет ни клали на блюдца для пожертвований, этого было недостаточно, чтобы отогнать голодную смерть.

Они почти не обсуждали эту тему между собой. Говорить об этом было слишком трудно: сразу начинали захлестывать тревога, вина и беспомощность. Вместо этого они переключились на местные дела и сливали все эти эмоции туда – это означало, что Мариам не пришлось долго ждать, прежде чем она уловила прозвучавшее в воздухе, точно звон кинжала, слово «бедуин».

Она навострила уши и двинулась в сторону источника, которым был столик в самом углу.

– Прошло уже три года. Сколько еще Амхерст будет пустовать?

– Столько места зазря пропадает, да еще и вид нам портит этими своими заклеенными окнами.

– Нехорошо, наверное, так говорить, но уж явно он там ничем хорошим в одиночестве не занимается…

И тут подоспела Мариам, чтобы подлить им кофе, а заодно и поинтересоваться, слыхали ли они уже, что Фарис и Хабиба Мокарзель решили перебраться в Детройт. Кто же теперь будет управлять их рестораном? Место просто отличное, жалко терять такое прибыльное заведение. Хотя, конечно, может, найдется кто-нибудь, кто его у них перекупит.

С этими словами она упорхнула, оставив мужчин за столом обдумывать эту идею.

Так Мариам ежедневно несла свою службу, внимательно запоминая каждый слух, ловко выкорчевывая его и пересаживая куда-нибудь в другое место, где он мог принести пользу. Но тяготы жизни брали свое. Усталость и тревога подтачивали ее дух. Глядя на себя в зеркало, она видела все новые и новые морщинки на лбу, новые и новые серебристые прядки в густых волосах. Но она не могла уйти на покой, просто не могла – до тех пор, пока Амхерст продолжал быть бельмом на глазу для всей округи.

После смерти Бутроса здание приобрело какой-то новый, отчетливо зловещий облик. Окна были заклеены плотной бурой бумагой, все пять этажей, от первого до последнего. Время от времени из его недр доносились какие-то стоны и скрипы, а порой и приглушенный рокот. Из трубы дымохода по-прежнему валил дым, а снег, падавший на крышу, немедленно таял даже в самые лютые морозы. Раз в месяц грузовики исправно привозили уголь и руду, но ни посетителей, ни покупателей видно не было – лишь одинокий обитатель, чей силуэт время от времени можно было разглядеть сквозь заклеенные окна.

Во всем этом была какая-то жгучая тайна, и, естественно, все обитатели Маленькой Сирии шептались об этом, но что было бы, если бы Мариам позволила этим слухам расползтись за ее пределы? Ее соседи, бессильные остановить войну в другом месте, устроили бы битву поблизости, битву, в которой они, по их мнению, могли победить. Они убедили бы себя, что Амхерст в опасности, а его хозяин им враг, они ворвались бы внутрь и бросили ему вызов – и что потом? Предсказать это было невозможно. С этим человеком уже много лет никто не говорил. И Голем тоже исчезла. Время от времени Мариам думала про дыру в бетоне в переулке за Амхерстом и задавалась вопросом, что между ними произошло, – но не задерживалась на этих мыслях надолго. Это их мир и их проблемы, и не ей пытаться понять их или как-то на них повлиять. А она лучше сосредоточится на своих близких и защитит их от опасности, в которую они без нее непременно себя загонят.

А владелец Амхерста, так сильно занимавший умы своих соседей, стоял, погрузив в горящие угли руки до запястий, и смотрел на то, во что превратилось его владение.

Оно больше ничем не напоминало фабричное здание, даже если очень напрячь воображение. Полы давным-давно исчезли и лестничная клетка тоже: доски разломаны в щепы, перекрытия сожжены дотла, гипсовые стены снесены, ступени разобраны. После смерти Арбели Джинн раскурочил все, что счел ненужным, выкорчевал все трубы и выдрал все провода, пока от внутренней обстановки не остались одни лишь опорные колонны, похожие на частокол обугленных древесных стволов, рвущихся вверх сквозь пять этажей пустого пространства. Вот теперь наконец-то можно было заняться настоящей работой.

У него ушло некоторое время на то, чтобы выбрать дизайн. Наверное, создать свой речной голыш из стали и шлака он пока не мог; в его распоряжении был исключительно Амхерст, и его границы намекали на иную цель. Он вспомнил свой стеклянный дворец, оставшийся в пустынной долине. Ожерелья, которые он когда-то делал, из серебряных цепочек и подвешенных к ним дисков из цветного стекла. Атриум Пенсильванского вокзала с его арками и стеклянными панелями, в которых дробилось небо. Стальной голыш, образ здания без углов. Он сплавит все это вместе и создаст что-то совершенно новое и уникальное, первое и единственное в своем роде.

Первой стала центральная колонна. Он по горсточке дробил железную руду и усиливал центральную опорную колонну сталью, размазывая ее по кирпичу, накладывая слой за слоем. Вскоре он уже инстинктивно чувствовал, когда надо поменять соотношение в его смеси железа и углерода, на ходу корректируя ее прочность и пластичность. Шлак решено было оставить на потом, и гора окалины рядом с горном постепенно росла и росла. Дюйм за дюймом стальное покрытие ползло вверх, и, усиливая колонну, Джинн попутно окружал ее спиральной лестницей, добавляя ступеньку за ступенькой по мере необходимости. Когда его тело слишком остывало для работы с металлом, он спускался к горну, чтобы согреться, а потом вновь возвращался наверх.

Когда он наконец добрался до вершины колонны, настал черед арок.

Они ответвлялись от колонны наружу и уходили наверх, образуя фермы, которые несли на себе вес кровли, а затем снова опускались вниз, чтобы скрыть углы крыши за своими железными изгибами. Там, где фермы стыковались со стенами, он вкрутил неприметные болты, благодаря которым вес стальной конструкции передавался на кирпичные стены, а с них на фундамент.

Он работал в воздухе, на хлипких железных лесах, балансируя на высоте пятого этажа. Текли, сменяя друг друга, дни и ночи. Он не замечал их и не считал. Солнечный свет просачивался сперва в один ряд окошек, потом в другой. Его жизнь состояла из жара и движения, мысли свободно перескакивали с языка пламени и ветра на язык человеческих слов. Горн поддерживал в нем жизненные силы; он был ему товарищем и сказителем, нашептывая истории из прошлого. Однажды в стародавние времена жил на свете джинн, который был ранен во время грозы и укрылся в костре у бедуинов. Однажды в стародавние времена жил на свете бес, который обманом заставил колдуна влюбиться в лошадь.

Когда арки наконец заняли свое место, он убрал остальные опорные колонны, разобрав каждую по кирпичику. Это был мучительный процесс, и Джинн каждый миг ожидал услышать оглушительный скрежет, который означал бы, что здание не выдержало его экспериментов. Но центральная колонна и ее арки устояли; железо несло на себе весь вес.

Затем настал черед платформ.

Каждая представляла собой стальной диск футов приблизительно пятидесяти в диаметре, укрепленный на центральной колонне и поддерживаемый изогнутыми фермами. Всего их было восемь, и они опоясывали колонну по восходящей спирали таким образом, что каждая верхняя образовывала над нижней закругляющуюся крышу, перекрывая половину ее поверхности. Когда он стоял на самой верхней и смотрел вниз, они выглядели как череда лун, спирально уходившая вниз и наполнявшая пустоту сверкающей сталью.

Работы предстояло еще очень много. Шлак из растущей кучи у горна нужно расплавить и превратить в стекло, а затем вставить его в промежутки между арками, чтобы получилась вторая крыша внутри первой. Потом надо подвести к центральной колонне электричество, подвесить к платформам фонари и гирлянды и создать висячие скульптуры, которые должны выглядеть так, будто парят в воздухе. А если ему что-то не понравится, он может переделывать все столько раз, сколько захочет, – тем более что это занимает все его мысли целиком и полностью, так что ни для чего больше места в них просто не остается.

На уроке кулинарии в Воспитательном доме для еврейских сирот двенадцать девочек в отутюженных белых халатах и колпаках воодушевленно обступили прямоугольный рабочий стол.

– Внимание, девушки, – провозгласила учительница. – Сегодня каждая из вас подготовит тушку цыпленка к жарке и нафарширует ее. Рецепт написан на доске. Пожалуйста, прочитайте его внимательно.

Девочки как по команде повернулись к доске и начали читать.

Фаршированный жареный цыпленок

Опалить тушку.

Отрезать голову и удалить остатки перьев.

Отделить лапы и сухожилия.

Аккуратно отрезать шею, следя за тем, чтобы не повредить кожу.

Извлечь потроха.

Растопить жир и смешать его с раскрошенными крекерами.

Нафаршировать тушку.

– Все основные ингредиенты лежат перед вами.

Девочки посмотрели каждая на свою разделочную доску, на которой лежала ощипанная цыплячья тушка с видневшимися там и сям следами перьев и пуха.

– На то, чтобы закончить работу, у вас будет тридцать минут, и ваш успех будет зависеть от того, насколько хорошо вы распорядитесь этим временем. – Она взглянула на часы. – Отсчет пошел.

Некоторое время никто не шевелился. Другая учительница могла бы напомнить им о том, что время идет, и начать подгонять. Она же лишь спокойно исследовала их мысли при помощи всех своих чувств. Страх и возбуждение мешались в них с отвращением при виде сырых цыплят: их желтоватой пупырчатой кожи, их морщинистых, похожих на змеиные голов.

Тишина затягивалась. Учительница ждала. Она верила в своих учениц. Они укротят свои страхи и приступят к работе.

Наконец одна из девочек зажгла масляную горелку, обеими руками взяла цыпленка и поднесла его к пламени. Остальные одна за другой собрались с мужеством и последовали ее примеру, равномерно поворачивая тушки над горелками. В классе едко запахло палеными перьями.

Учительница, верная своей привычке, двинулась вокруг стола по часовой стрелке, оценивая их успехи и делая пометки в своем блокноте. На самом деле ей не нужны были ни пометки, ни блокнот, но она находила эту бутафорию полезной. Она была призвана укрепить девочек в убеждении, что умение готовить – точно такое же умение, как и любое другое, а не тайное искусство, освоить которое можно только в родной семье, под руководством любящей матери.

Застучали ножи: девочки одна за другой обезглавливали цыплят. Одна из них уже перешла к третьему шагу: положив одну костлявую оранжевую лапу на край столешницы, она крепко взялась за нее, собралась с духом и резко дернула вниз. Лапа с хрустом оторвалась и повисла на сухожилии. Девочка потрясенно хихикнула.

Остальные вскинули головы. Учительница нахмурилась.

– Мэдди.

– Простите, мисс Леви.

Девочка взяла себя в руки и со второй лапой справилась уже увереннее.

Учительница продолжала медленно расхаживать вокруг, оценивая их действия. Одна из девочек задумалась и не замечала, что собирается отрезать цыпленку шею, не оттянув предварительно кожу. Вмешаться? Нет, пусть отрезает. Будет ей урок. Они перешли к приготовлению фарша: растопили над горелками желтый куриный жир, залили им раскрошенные крекеры. И вот теперь-то та девочка, которая допустила ошибку, осознала, что произошло. Она посмотрела на птицу, и на глазах у нее выступили слезы.

– Мисс Леви?

Учительница подошла к ней.

– Что случилось, мисс Розен?

– Я случайно отрезала кожу с шеи, – прошептала девочка.

– А чем это плохо?

– Фарш будет вываливаться наружу.

Подбородок девочки задрожал.

– Ничего страшного, Сара, – ласково произнесла учительница. – Что ты можешь сделать, чтобы исправить положение?

Девочка задумалась.

– Зашить ее сверху?

– Совершенно верно. Отдели кожу на груди от мяса и натяни ее кверху. – Она продемонстрировала, что нужно сделать, и девочки в восхищении уставились на ее пальцы, такие ловкие и проворные. – А теперь сшей ее при помощи иглы и суровой нити. Выглядеть это будет не очень элегантно, но на вкус не повлияет. – Она развернулась, чтобы обратиться ко всему классу. – Если вы хотите стать рачительными хозяйками, вам необходимо научиться быть гибкими и понимать, как можно исправить свои ошибки. Если что-то пошло не по плану, значит меняем план. Фарш можно также запечь рядом с цыпленком, как гарнир, а можно вообще не жарить его, а приготовить рагу или запеканку. Когда вы все станете опытными и умелыми хозяйками, подобные решения вы будете принимать не задумываясь.

Девочки дружно закивали. «Когда вы все станете опытными и умелыми хозяйками». Поначалу эти фразы, которые так любила мисс Леви, смущали их своей высокопарностью. Теперь же они наслаждались ими.

Остаток урока прошел без катастроф. Все цыплята были осмотрены и признаны успешно подготовленными к жарке. Даже цыпленок мисс Розен, аккуратно зашитый суровой ниткой, выглядел лучше, чем ожидалось. Гордясь собой, девочки вымыли руки, повесили халаты и колпаки на крючки и точно со звоном колокола строем вышли в коридор.

Оставшись в одиночестве, их учительница вымыла и вытерла ножи и разделочные доски и убрала их в аккуратно подписанные шкафчики, затем протерла столешницу. Наконец шум в коридоре утих, и она, погрузив цыплячьи тушки в тележку, повезла их к скрипучему лифту. Непродолжительная поездка до первого этажа – и она очутилась на кухне, где повариха оторвалась от огромной кастрюли с картошкой, которую она превращала в пюре, и, молча кивнув, приняла тележку. Теперь на ужин у надзирательниц будут жареные цыплята.

Комната отдыха и гардероб для персонала располагались в дальнем конце крыла. Внутри болтали за чаем несколько учительниц. При появлении коллеги они вскинули головы и в ответ на ее дежурную улыбку вежливо улыбнулись, но попыток втянуть ее в общий разговор делать не стали. Эта женщина, с приходом которой в приюте произошло столько перемен, как масштабных, так и совсем мелких, не на шутку их пугала.

До недавнего времени скромные задачи приютского курса домоводства ограничивались тем, чтобы познакомить девочек с самыми элементарными основами кулинарии, чтобы они, выйдя из стен Воспитательного дома, могли приготовить себе простейшие блюда. С этой целью учителя составили несколько бессистемный перечень основных еврейских блюд, в который входили халы и супы, лапшевники, печеночный паштет и отварные овощи. Большинство учениц с этим перечнем справлялись играючи, не слишком вдумываясь в то, что делают, и не прилагая особых усилий.

А потом появилась мисс Леви.

Теперь, к немалому ужасу ее учениц, первую неделю каждого семестра они посвящали изучению основных санитарно-гигиенических правил приготовления пищи. Затем переходили к практическим аспектам пищевой химии: взаимодействию кислот, оснований и жиров, а также видам разрыхлителей и различиям в их действии. Она объясняла им, как вести семейный бюджет, водила на рынок на 12-й улице, учила торговаться с мясниками и зеленщиками. В конце первого года ее преподавания в Воспитательном доме ее ученицы совместно приготовили для всего педагогического коллектива холодный ланч, состоявший из сдобных булочек по фирменному рецепту отеля «Паркер-Хаус», бисквитных кексов и трех разных видов мясного салата. Многие из присутствовавших заявили, что давно не ели ничего вкуснее.

Все девочки просто обожали мисс Леви. «Она обращается с нами как со взрослыми, – говорили они, – она знает всё обо всём». Каким-то образом ей удалось изыскать средства на то, чтобы купить на всех белые поварские халаты и колпаки, которые висели на крючках на стене класса. В конце каждой недели она собирала их – не забыв похвалить тех учениц, которым удалось сохранить свои халаты практически в первозданной чистоте, – и строго следила за тем, чтобы их стирали отдельно от остальной одежды воспитанников, чтобы не дай бог не посерели. Облачаясь в белый «поварской костюм», девочки превращались из воспитанниц приюта, от которых никто не ожидал никаких особых достижений, в учениц кулинарной школы и сразу начинали и казаться выше ростом, и говорить четче. В столовой по вечерам они теперь изучали содержимое своих тарелок с новым интересом, обращая внимание на пузырьки жира, плававшие на подливке, и оперируя словами «нерастворимый» и «эмульсия».

Вскоре и другие учителя – кто вдохновленный инновациями мисс Леви, кто чувствуя в них угрозу собственному положению в Воспитательном доме, – начали тянуться за ней. Планы уроков, не менявшиеся годами, пересматривались и перекраивались. На уроках телеграфии воспитанников водили в здание «Вестерн Юнион», чтобы показать им, как записывают и передают сообщения. Преподавательница кройки и шитья приглашала на занятия для самых своих способных учениц гостей: закупщиков из универмага «Уэйнмейкерс», конструктора выкроек из самого журнала «Макколз», костюмершу из театра «Юнион-сквер».

Не обошли новые веяния стороной и отделение иврита. Не желая отставать, преподаватели стали искать новшества, которые можно было бы внедрить в учебный процесс. И надо сказать, едва ли можно было выбрать для этого лучший момент, поскольку в самых прогрессивных еврейских школах Нью-Йорка тогда как раз начало зарождаться новое течение. Носившее название «иврит б’иврит», «иврит в иврите», оно пропагандировало изучение иврита не как священного языка древних еврейских книг, а как живой разговорной речи.

Идея была настолько новаторской, что поначалу казалась скандальной. Да, многие переселенцы на Святую Землю научились говорить на иврите, но всё это были пионеры, радикалы, люди по природе своей непрактичные. И тем не менее в этой мысли было что-то притягательное. Теперь, когда будущее колоний на Святой Земле висело на волоске, «иврит в иврите» казался способом продемонстрировать свою солидарность, даже внести свой посильный вклад в общее дело. К тому же, внедрив «иврит в иврите» в учебный план, департамент иврита мог больше не бояться обвинений в косности и ретроградстве. Они обсудили плюсы и решились.

Девочки, которые занимались в приюте ивритом, обыкновенно были прилежными и застенчивыми и лучше всего чувствовали себя, когда могли спрятаться за книгой. Теперь же, вынужденные вести друг с другом диалоги на иврите, они с изумлением поняли, что им это нравится! Они разыгрывали чаепития, семейные драмы, встречи на городских улицах. «Сегодня отличная погода. Передай мне сахар, пожалуйста. Вы не подскажете, как добраться до Центрального парка?» Когда им встречалось слово, у которого не было ивритского эквивалента, они пытались подыскать что-нибудь максимально близкое по значению и нередко вместе хихикали над результатами. И в тот день, когда Сюзи Баум убила весь класс наповал, описав их вчерашний столовский обед как «скверное коричневое коровье мясо, которое мы ели вчера», Крейндел Альтшуль наконец решила, что с нее довольно.

– С вами хочет поговорить мисс Альтшуль, мэм, – сообщила секретарша.

Директриса вздохнула и отпустила девочку, сидевшую напротив нее: Гарриет Леб, злостную нарушительницу правил, на этот раз поймали с поличным при попытке стащить из швейного кабинета ленты. Гарриет, ничуть не раскаиваясь в содеянном, поспешила прочь.

– Скажите Крейндел, чтобы заходила, – сказала директриса.

Крейндел, настроенная, как обычно, чрезвычайно воинственно, влетела в кабинет директрисы и встала по стойке смирно.

– Я прошу – нет, я требую, – чтобы мне разрешили не посещать больше уроки иврита.

– Ты это серьезно? – Директриса ожидала это услышать, но сочла за лучшее разыграть полное изумление. – Мне казалось, что ты всегда была первой ученицей.

– Я больше не желаю ею быть, – сухо проговорила мисс Альтшуль.

– Новая программа не соответствует твоим стандартам?

Мисс Альтшуль поджала губы и ничего не ответила.

Директриса покачала головой.

– Крейндел. Тебе необходимо научиться проявлять чуть больше гибкости. А иначе что с тобой будет, когда ты выйдешь отсюда? Столкновение с реальным миром может очень тебе не понравиться. Он абсолютно точно не будет соответствовать твоим стандартам. И куда ты тогда пойдешь?

Но Крейндел упорно смотрела прямо перед собой, исполненная решимости добиться своего. Иногда директриса задавалась вопросом, как эта девчушка умудряется постоянно быть такой ершистой. Возможно, это память о ее досточтимом отце заставляла ее бороться со всем миром? Он, видимо, был самым несговорчивым человеком в мире. Она, конечно, могла бы отказать Крейндел, но тем самым только наказала бы всех остальных учениц.

– Что ж, Крейндел, – произнесла директриса. – Если тебе непременно хочется настоять на своем, так и быть. Чем ты намерена заниматься в освободившееся время?

– Самоподготовкой, – сказала Крейндел. – Буду переводить псалмы.

– Самоподготовкой?! Ты прекрасно знаешь, что так не пойдет.

– Мне понадобится всего лишь стол в библиотеке. Я никому не помешаю!

Впрочем, она произнесла это без прежнего запала. Привилегии заниматься самоподготовкой удостаивались немногочисленные звезды, те, кто был нацелен на поступление в колледж; право это даровалось с большими церемониями и практически никогда – девушкам. Крейндел свою чайную ложку свободы уже использовала и сама это понимала.

– Крейндел, когда ты в последний раз была на каком-нибудь факультативном курсе по домоводству?

У девушки вытянулось лицо.

Директриса подошла к картотечному шкафу, достала оттуда личное дело Крейндел и пролистала его.

– Шитье, четыре года назад. Единственный твой курс по домоводству за все время.

– Но… я могла бы брать больше хозяйственных дежурств…

– Об этом не может быть и речи, – отрезала директриса, захлопывая папку. – Пора тебе поучиться чему-нибудь еще, кроме иврита. Думаю, мы сможем найти тебе место в группе третьего уровня у мисс Леви.

– Стряпня? – ахнула Крейндел.

– Мисс Леви, если не ошибаюсь, предпочитает термин «Кулинарная наука». Только не надо делать такое лицо, Крейндел, умение готовить не вредило еще ни одной женщине. Может, тебе это даже понравится.

Прозвонил колокол, возвещая о начале хозяйственных дежурств. Все еще кипя от злости, Крейндел встала в очередь к чулану, взяла свои щетки и ваксу и пошла вниз, в помещение Марширующего оркестра – чистить форменные ботинки.

Около часа она молча трудилась меж вешалок с мундирами. Ботинки воняли тухлым сыром благодаря десяткам ног взрослеющих мальчиков, которые побывали в них за эти годы. Неподалеку слышалось монотонное «кап-кап-кап» – это капала вода из мешков с каменной солью, подвешенных к потолку для вытягивания влаги из воздуха, чтобы мундиры не гнили от сырости. Это была грязная и унизительная работа, но она, по крайней мере, давала Крейндел возможность побыть в одиночестве, что в приюте было большой редкостью.

Хуже всего во всем этом было то, думала Крейндел, механически орудуя щетками, что она помимо своей воли начала получать удовольствие от «иврита в иврите». Она знала, что секуляризация языка – это кощунство, намеренное уничтожение священной тайны, благодаря которой иврит передавался из поколения в поколение, что это было все равно что почесываться при помощи серебряной указки для чтения Торы, – и тем не менее, когда учителя положили перед ней текст Геттисбергской речи Авраама Линкольна и велели перевести ее на иврит, ее мозг тут же ухватился за эту задачу. «Без трех лет девять десятков лет назад» – следует ли ей перевести это дословно или просто написать «восемьдесят семь»? «Наши праотцы» – это «авотайну», это легко, а вот как быть со словом «породили», которое было попросту поэтизированным способом сказать «создали»? И каким тогда глаголом нужно переводить это «создали»? «Сделали», «произвели»? Или, может, «вылепили», как лепят из глины? И какое слово лучше выбрать – то, которое точнее передает смысл, или то, которое больше соответствует тону и ритму текста? «С этих высокочтимых мертвых должны мы брать пример преданности тому делу, каковому они отдали всех себя, полностью и без остатка».

Она сделала первую попытку в надежде на то, что учителя позволят ей вернуться к переводам псалмов. Вместо этого они превознесли ее перевод до небес и задали переводить сцену на балконе из «Ромео и Джульетты» – и ее мозг тут же ухватился и за эту задачу.

Но «скверное коричневое коровье мясо» Сюзи Баум стало для нее последней каплей. Девочки дружно засмеялись, им было весело, и это стало для Крейндел искушением; ей хотелось присоединиться к ним, смеяться вместе с ними, стать одной из них. Это был шаг в направлении уменьшения преданности ее делу, к забвению ее собственных высокочтимых мертвых. Она представила прячущегося в темном закутке подвала Йосселе, собрала в кулак всю свою решимость и отказалась от занятий ивритом.

Но это было просто нечестно! Все эти годы в приюте иврит был ее единственной радостью. На занятиях время пролетало незаметно, а сердце у нее пело, как птица Зиз, стоявшая ногами в океане, а головой в небесах. А теперь эту радость у нее украли. Ей отчаянно хотелось вырваться из приюта – но что ее ждет там, на свободе? Наверное, какая-нибудь работа на фабрике. Муж, дети, приживалы в гостиной. Походы в синагогу в Шаббат, где она на женском балконе будет слушать молитвы, понимать которые ей не полагается. А вечером – чтение детям назидательных историй о смирении и долготерпении из «Цэны у-Рэны». Прячущийся в подвале многоквартирного дома Йосселе, рассыпающийся от старости. Ей придется скрывать от всех все то, что ей в самой себе всего дороже.

Сейчас он находился всего в нескольких комнатах от нее, наблюдая за ней с бесконечным терпением. Она ненадолго оторвалась от работы, чтобы послать ему безмолвное приветствие, что-то вроде мысленного пожатия руки. Какой бы путь она для себя ни выбрала, она его не бросит. Она устроит новую жизнь для них обоих.

Крейндел дочистила башмаки и пошла выливать ведра, подставленные под мешки с солью. Ведра были тяжелые, а вода воняла потом и плесенью; каждое надо было дотащить до прачечной и слить воду в канализацию, стараясь по пути не расплескать. Вокруг старшие мальчики в нательных рубашках играли на барабанах. Сероватый хлопок облеплял их спины. Один из них заметил, что она за ними наблюдает, и ухмыльнулся. Она опустила глаза и поспешно пошла дальше. Ее выводило из себя то, как легко эти их ухмылки заставляли ее краснеть. Несмотря на то что в приюте старались тщательно следить за тем, чтобы девочки и мальчики никак не пересекались, мальчишки, казалось, постоянно маячили где-то поблизости, подглядывая, подслушивая, улыбаясь каждый раз, когда Крейндел отваживалась украдкой бросить на них взгляд. Она не могла понять, почему некоторые девочки, казалось, специально старались привлечь их внимание. С ее точки зрения, это было все равно что подозвать к себе волка и добровольно подставить ему горло.

* * *

– Еще немного на этой железной посудине в твоем обществе, – сказала Дайма, – и я сойду с ума.

София, съежившаяся под грубым шерстяным одеялом, ничего не ответила. Она была слишком обессилена, чтобы спорить. Они находились на борту «Канзана», торгового судна, направлявшегося в Балтимор. Едва успев отчалить от берегов Англии, оно угодило в череду штормов, и с тех пор София почти все время лежала пластом. Как единственной женщине на борту ей предоставили отдельную каюту с раковиной и унитазом, так что она могла страдать всеми прелестями морской болезни на виду хотя бы не у всей команды, а только у одной джиннии. Подводные лодки поблизости не появлялись, хотя София иногда думала, что немцы могли, по крайней мере, положить конец ее страданиям.

«Канзан» налетел на очередную волну и накренился. София, клацая зубами, страдальчески поморщилась и покосилась на унитаз в углу.

– Ты опять собралась блевать? – поинтересовалась джинния.

– Нет… если получится.

Все дни с того момента, когда они покинули Египет, прошли для Софии в каком-то напряженном бессонном тумане. Из Порт-Саида они отплыли на «Персии», элегантном, но переполненном пассажирском пароходе, где она вынуждена была либо безвылазно сидеть в крохотной каюте с джиннией, которая не могла найти себе места, либо терпеть светские разговоры в кают-компании. Потом были доки Тилбери, где никто из капитанов американских торговых кораблей не соглашался взять ее: женщина на борту, да еще в такие опасные времена была плохой приметой. Поэтому, когда капитан «Канзана» наконец согласился, у нее даже закралось подозрение, что она может не доехать живой до порта назначения, и она решила держать под рукой пистолет. Но к счастью, экипаж был по горло занят грузом и высматриванием немецких подводных лодок, и Софию никто не трогал.

Казалось, что с того вечера, когда она, оставив Дайму в их номере в «Гранд Континенталь» в Каире, вышла купить себе одежды и на улице наткнулась на Неда Лоуренса, прошла целая вечность. Ее потрясла перемена, произошедшая с ним. Прежнего мальчишеского задора в нем уже почти не осталось, но неукротимая энергия никуда не делась; по правде говоря, он производил впечатление точно такого же плененного духа, как и та, которую София только что оставила в отеле. О своей работе на Военное министерство он практически ничего не сказал, ограничившись несколькими расплывчатыми упоминаниями о составлении карт и о том, что его используют как человека, имеющего связи в местных племенах, а о Каркемыше говорил так, как будто все это было давным-давно, в далекой юности. А она, в свою очередь, поведала ему сильно отредактированную версию своего поспешного отъезда из Сирии, представив себя легкомысленной авантюристкой, которая не осознавала опасности до тех пор, пока не стало уже почти слишком поздно. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, какое впечатление производит, и ненавидела себя за это – как и за то, что не нашла в себе сил отказаться от тактично предложенных им британских фунтов. Будь на его месте другой мужчина, она задалась бы вопросом, чего он может потребовать от нее в ответ, но относительно Неда Лоуренса у нее в этом плане имелись свои подозрения.

После того как он ушел из ресторана, она, пробравшись сквозь толпу пьяной солдатни, подошла к барной стойке и спросила у бармена, нет ли у них, случайно, чего-нибудь вроде адресной книги Нью-Йорка. Тот махнул в сторону гостиной, и там, на пыльной полке, среди кучки старых путеводителей и уличных атласов обнаружился экземпляр адресной книги Манхэттена 1909 года выпуска. Она пролистала его и нашла раздел «Ковка на заказ». В глаза ей мгновенно бросилось объявление:

«Арбели и Ахмад».

Ограды и ворота, перила и балюстрады.

Входные двери, грили и художественная ковка.

Вашингтон-стрит, 116, перекресток с Карлайл-стрит.

Она переписала необходимую информацию на салфетку и спрятала ее в паспорт, решив ни слова не говорить джиннии. Это доказывало лишь то, что в 1909 году он жил в Маленькой Сирии, а за шесть лет измениться могло очень многое.

Ее последней остановкой в Каире после того, как она купила несколько комплектов недорогой, но вполне сносной западной женской одежды, а также новый чемодан, чтобы было куда ее складывать, стала аптека, куда она зашла за флаконом настойки опия, самым большим, какой только аптекарь согласился ей продать. «Это от бессонницы», – сказала она ему, что было чистой правдой. Он покосился на ее трясущиеся руки, но настойку продал. У нее не было никакого желания пристраститься к опиуму, но она совсем забыла, с каким трудом засыпала без лекарства Умм Сахир, а гордость не давала ей попросить Дайму повторить тот фокус, который привел ее в чувство в порту Яффы. Хотелось бы ей знать, что случилось с Умм Сахир. Наверное, следовало бы попытаться ее разыскать? А Абу-Алим? Скорее всего, его сыновей тоже призвали на фронт. Возможно, они сейчас были уже на Черном море или в Дарданеллах. При мысли об этом на глазах у Софии выступили слезы.

Из воздуха немедленно материализовалась Дайма.

– Из тебя течет вода, – сообщила она тоном, в котором было примерно поровну тревоги и обвинения.

София вздохнула и утерла глаза.

– Я нечаянно.

Корабль качало. София закрыла глаза и впала в тошнотную полудрему, как вдруг Дайма неожиданно спросила:

– А он какой?

– Кто – какой? А, ты про Ахмада?

– Ну да, – нетерпеливо ответила джинния.

– Откуда же мне знать, – качнула головой София. – Я же тебе говорила, мы с ним были знакомы совсем недолго. И это было много лет назад.

– Он что, ничего о себе не рассказывал?

– Ну, он совершенно точно не сказал мне правды, во всяком случае поначалу. Он говорил только, что приехал из пустыни. Нет, погоди. – Она напрягла память. – Он рассказал мне историю про джинна, которого много-много лет назад пленил ужасный волшебник. Тогда я понятия не имела, что это значит. Я решила, что это всего лишь фантазия. Выдумка, – пояснила она, когда джинния недоуменно нахмурилась. – Что-то, чего не могло быть по-настоящему.

– А другие знали его секрет?

– Возможно. Я не уверена.

Это была ложь, но ложь принципиальная. София в последнее время часто думала про его спутницу, Хаву Леви, женщину со своими невероятными секретами – секретами, раскрывать которые София считала себя не вправе. Как Дайма отреагирует на такую женщину? София никак не могла этого знать, и ей пришло в голову, что, если он и миссис Леви до сих пор состоят в отношениях, джинния могла стать третьей лишней.

Дайма неожиданно встревожилась.

– Как ты думаешь… – Но тут она, словно рассердившись на себя за такую мысль, вскочила и принялась расхаживать по каюте. – Если бы ты много лет жила в одиночестве, скрываясь среди чужаков или даже врагов, а потом тебе повстречался бы кто-то из твоих сородичей, ты же была бы рада его видеть, правда? Даже если бы… если бы он имел какой-то изъян или был не совсем такой, как все…

– Была бы, – сказала София. – И если бы мне в глубине души хотелось, чтобы этот человек был каким-нибудь другим, это не делало бы мне чести. – Она немного поколебалась, думая о салфетке в своем паспорте. – Дайма?

– Что?

Но София уже передумала. Она не до конца доверяла джиннии и едва ли когда-либо стала бы доверять. Лучше было раньше времени ничего ей не говорить.

– Я надеюсь, что он все еще в Нью-Йорке и что вы сможете стать друзьями, – сказала она. – Вот и все.

Дайма некоторое время обдумывала ее слова.

– У джиннов не бывает друзей, – произнесла она наконец. – Мы можем быть союзниками, или врагами, или любовниками, но не друзьями.

Теперь настал черед Софии задуматься.

– И надо полагать, любовник вовсе не обязательно будет союзником.

– По моему опыту, нет, – сказала Дайма.

– Вот и по моему тоже. – София с опаской уселась. Желудок ее вроде бы не протестовал. – Пожалуй, схожу-ка я к капитану и спрошу его, где мы сейчас находимся. – Она вытащила из чемодана еще одну шаль и достала из сумки паспорт с салфеткой. – Я быстро.

Дрожа и придерживаясь за шпангоут, София двинулась в корабельную радиорубку, на ходу обдумывая, какое сообщение отправит. «У джиннов нет друзей, – прозвучали в ее мозгу слова джиннии. – А любовник вовсе не обязательно будет союзником». Если он в самом деле жив и все еще находится в Нью-Йорке, она должна подумать и о других людях тоже. И действовать соответствующим образом.

Интересно, он вообще ее вспомнит, да еще и под другой фамилией? Или, а это казалось более чем вероятным, она для него – всего лишь давно выцветшая строка в списке давнишних побед? При этой мысли в душе ее всколыхнулся глухой гнев. Что ж, если так, придется ей освежить его память.

* * *

Квартира, в которой жила Шарлотта Леви, находилась на углу Бродвея и 136-й улицы, всего полквартала от Воспитательного дома. Район был не настолько престижным, чтобы в подъезде сидел консьерж, но замок был надежным, а холл чистым, и пол в черно-белую шахматную клетку натирали еженедельно.

Она поднялась по лестнице на четвертый этаж и, открыв дверь, очутилась в блаженном тепле. Спасибо двойным радиаторам и квартирной хозяйке, которая не скупилась на уголь. Она поставила на пол сумку, убрала в шкаф пальто и задернула плотные шторы. Квартирка была небольшая, но для незамужней работающей женщины более чем подходящая. Помимо радиаторов, там имелась компактная пульмановская кухонька с плитой и холодильным ящиком, а также кровать, уютно расположившаяся у стены. С потолка свисал электрический вентилятор – вещь в летнюю жару совершенно незаменимая. Кроме того, здесь был большой письменный стол с настольной лампой, кресло для чтения, книжная полка, на которой она держала сборники рецептов и учебники, и – самое ценное! – своя собственная ванная комната с ванной на ножках, достаточно длинной, чтобы она могла вытянуться там в полный рост.

Она заткнула сливное отверстие и пустила в ванну горячую воду. Потом повесила платье на дверной крючок, чтобы разгладилось в пару, пока она будет принимать ванну. Нижнее белье отправилось в небольшую корзину под раковиной – его она сдавала в стирку в прачечную на углу. Медальон она сняла, некоторое время подержала на ладони – Ты носишь на груди собственную смерть – и положила на стеклянную полочку над раковиной. И, обнаженная, опустилась в горячую воду, улеглась в ванне, повернув руки ладонями вверх и раздвинув пальцы. Вода дюйм за дюймом доползла ей сначала до шеи, потом до ушей, потом покрыла глаза. Лежа на дне, она сквозь золотистую рябь смотрела в потолок, вдыхая воду и снова выдыхая ее. Мало-помалу все ее мышцы расслабились, тело размягчилось. Теперь, когда у нее круглый год была горячая вода, необходимость в прогулках отпала, разве что исключительно ради собственного удовольствия. Зима и лето практически перестали отличаться друг от друга, а шум у нее в голове стал таким тихим, что его и в самом деле можно было списать на самый обыкновенный звон в ушах.

Жизнь ее была воплощением комфортной простоты. Она проводила три урока в день, дважды в неделю ходила на рынок, по вечерам готовилась к занятиям, составляла списки покупок и писала характеристики на своих учениц. Она подписалась на «Нью-Йорк таймс», «Макколз», «Ледис хоум джорнал». В солнечные дни она отправлялась на Риверсайд-драйв погреться на солнышке на скамейке и полюбоваться видом – длинной полосой зелени, за которой открывался Гудзон.

В тех редких случаях, когда она позволяла себе оглянуться на свою прошлую жизнь, она удивлялась, как вообще пережила эти годы: днем скрываясь у всех на виду, а по ночам втайне рассказывая о себе правду. Как же сложно, как утомительно это было. Теперь у нее не было обязанности ни объясняться, ни оправдываться ни перед кем. Она была просто Шарлоттой Леви и больше никем.

Вода в ванне начинала потихоньку остывать. Она вытащила затычку и вытерлась, стараясь не задеть лишенное чувствительности место на бедре. Застегнула на шее медальон – быстрым движением, не глядя. Потом надела синий стеганый халат, заварила себе чашку чаю и, устроившись с ней за письменным столом, принялась за вечернюю порцию работы: характеристики, планы уроков, списки покупок. Пересмотр рецептов. Если она будет аккуратной и никуда не будет спешить, этого должно хватить до рассвета.

* * *

– Мам, передай соль.

Анна Блумберг вскинула брови.

– Я что, недосолила еду?

– Я просто прошу дать мне соль, и ничего больше.

Анна засопела, но солонку сыну все-таки передала. Тоби посолил картошку и принялся уписывать за обе щеки. Он все еще рос, ее мальчик. В свои пятнадцать он вымахал уже выше ее, хотя по-прежнему, как в детстве, не мог и минуты усидеть на месте – разве что вот за ужином.

Тоби жевал, чувствуя на себе материнский взгляд. Она, как обычно, была за что-то на него сердита. «Ну и ладно», – сказал он себе.

– У тебя завтра собрание? – спросил он.

– Нет, в пятницу.

Ее лицо помрачнело, и его тоже. После собраний суфражисток Анна всегда приходила домой в отвратительном настроении. Ее выводили из себя все эти дамочки в модных шляпках, которые только и умели что разглагольствовать с трибуны. «Наши сестры, погибшие на „Трайангле“, гордились бы нашими достижениями». От этих речей ей хотелось кричать. «Да ни одна из этих разряженных павлиних ни дня на „Трайангле“ не выдержала бы, даже за все блага мира», – возмущалась она, рассказывая сыну про очередное собрание, но все равно упорно туда ходила и высказывалась. Тоби знал, что она горячо верит в дело суфражисток, и, наверное, даже гордился ею за то, что она ходит на эти собрания, – и все равно не мог не испытывать недовольства. Она давно уже перестала улыбаться. Они оба перестали.

Она придирчиво осмотрела его рубашку.

– Ты посадил пятно, сынеле.

Он закатил глаза, но промокнул пятно салфеткой.

– Ты должен лучше следить за своими вещами, а не то в следующий раз будешь сам платить за свою форму.

– Хорошо, мам.

Он давным-давно уже мог позволить себе за нее заплатить, но матери говорить этого не стал. Ему не хотелось, чтобы она знала, что он, вопреки ее запрету, возит заказы в Тендерлойн, по адресам, где молодые женщины нежатся в гостиных, и подмигивают ему, и на чай дают целый четвертак вместо десяти центов. Но разве он мог отказаться от лишних денег? Они понадобятся ему, если он когда-нибудь захочет пригласить какую-нибудь девушку на свидание. В последнее время девушки занимали его мысли все больше и больше. Город, казалось, вдруг стал ими прямо-таки кишеть. Они смущали его и вызывали неконтролируемые телесные реакции одним своим присутствием. Что с ними вообще полагалось делать? Эх, был бы у него отец, он бы ему объяснил! Или он мог бы спросить миссус Хаву, если бы его мать не прогнала ее из их жизни. Она так и не объяснила ему, что случилось в ту ночь, даже своим обычным «вырастешь – узнаешь». Впрочем, это все равно было бы неправдой. Может, оно и к лучшему, что у него пока нет девушки. Мама все равно прогнала бы и ее тоже.

Он доел картошку, поставил тарелку в раковину и взял с дивана куртку.

– Опять на улицу? – с тревогой в голосе спросила мать.

– Да, пойду покатаюсь немножко. Ложись без меня, не жди.

Дверь за ним захлопнулась.

Анна вздохнула. «Ложись без меня». Единственный мужчина в доме, он и вел себя теперь соответствующим образом: отмалчивался, был вечно всем недоволен, каждый вечер заставлял ее волноваться. И разумеется, она знала про чаевые, которые он получал от девиц из борделей в Тендерлойне; она нашла съемную половицу под диваном, а под ней – свернутые в тугой рулончик купюры, а он небось думал, что ему первому пришла в голову такая оригинальная мысль? Она решила, что не будет ничего говорить ему об этом, и лишь время от времени заглядывала в тайник проверить рулончик, чтобы удостовериться, что он не растет и не тает слишком быстро: и то и другое было чревато неприятностями. Да еще эта война! А вдруг Америка тоже решит вступить в нее на чьей-то стороне? Вся Европа была изрыта окопами; газетные заголовки кричали о тысячах солдатских жизней, которыми оплачивалось продвижение в несколько ярдов. Конечно, сейчас Тоби был еще слишком мал, чтобы его могли забрать в армию, но ей не составляло никакого труда представить, что война затянется на годы и тогда ее мальчика отправят на фронт – или он сам пойдет туда добровольцем, лишь бы оказаться подальше от нее.

Это, наверное, наказание за ее грехи, за нежелание рассказывать ему то, о чем ему так хочется знать. И может, она его даже заслужила, но точно не тем, что захлопнула дверь перед носом Голема. Это она, если бы пришлось, сделала бы еще хоть сотню раз. В ту ночь она была уверена, что на пороге стоит ее смерть, да и смерть Тоби тоже – пришла наконец предъявить им счет.

Миновало уже три года, а Хава с тех пор так ни разу и не объявилась. Может, она уехала из города насовсем? Анну очень подмывало поспрашивать про нее в Маленькой Сирии, но это было праздное любопытство, и она старалась не поддаваться. По ночам, когда тревога не давала ей уснуть, она смотрела в потолок и думала: «Довольно сказок. Хава Леви – такой же голем, как и я». А иногда: «Там в переулке в ту ночь мог быть кто угодно. Было темно, а в темноте мало ли что может почудиться».

Но она так и не смогла заставить себя поверить в это.

Тоби ехал по Кэнал-стрит на запад, в сторону авеню Смерти.

Это было самое любимое его время для велосипедных прогулок: поток транспорта и пешеходов уже успевал схлынуть, но света было еще достаточно. Он объехал пешехода и сразу же следом повозку, внимательно оглядывая улицы впереди на предмет препятствий. Велосипед, который подарила ему миссус Хава, за эти годы стал его частью, как рука или нога. Тоби поддерживал его в исправном состоянии, при необходимости менял шины и спицы, никогда не жалел смазки. Пожалуй, в этом деле он мог даже дать фору механикам из «Вестерн Юнион».

На подъезде к Вест-стрит даже сам воздух изменился, сгустившись и превратившись в пахнувшую солью и угольным дымом водяную взвесь. Тоби свернул на север, и мимо, мелькая, понеслись портовые сооружения. Над крышами торчали трубы паромов, изрыгая в небо серый дым. Под колесами затренькали железнодорожные шпалы, и он, ухмыльнувшись, закрутил педали еще быстрее.

Этот отрезок 11-й улицы никто больше не называл авеню Смерти, кроме газетных репортеров, но репутация за ним за эти годы закрепилась однозначная. Поскольку другого маршрута для Центральной Нью-Йоркской грузовой ветки, выходящей из порта, не нашлось, городские власти не придумали ничего лучше, как проложить рельсы прямо посередине проезжей части, а потоки повозок и автомобилей пустить по обеим сторонам от них. Время от времени кто-нибудь в очередной раз погибал, пытаясь обогнать поезд или влетев под него на перекрестке, для Тоби же во всем городе не было места лучше для того, чтобы погонять на велосипеде, главное – держаться в узком промежутке между железнодорожными путями и потоком транспорта и внимательно следить за тем, чтобы не появлялось ощущения резкого увеличения давления воздуха, от которого закладывало уши, что означало – сзади едет паровоз.

Он мчался мимо таксомоторов и грузовых фургонов, высматривая в свете фонарей пешеходов, которые могли неожиданно выскочить на дорогу. Показался сигнальщик на лошади с красным фонарем, возвещавшим о приближении локомотива. Тоби ощутил предательское изменение давления – и в следующее мгновение из тумана вырвался паровоз, тянущий за собой цепочку вонючих скотовозных вагонов на бойню.

В районе 59-й улицы железнодорожные пути вместе с береговой линией повернули на запад, и фабричные здания сменились жилыми домами из бурого известняка. Слева показался Риверсайд-парк с его едва различимыми в темноте вишневыми деревьями. Тоби слегка замедлился. Сердце у него колотилось как сумасшедшее. Мама прибила бы его, если б узнала, что он гоняет по авеню Смерти после захода солнца, но для него это был единственный способ спустить пар, а в последнее время пара было все больше и больше. И мама была тут в общем-то ни при чем. «Вестер Юнион» уже давным-давно утратил в глазах Тоби всю свою привлекательность. Он поверил в эту работу, проглотил всю эту их ерунду про упорный труд и верность делу, которые в конечном итоге непременно будут вознаграждены; он даже освоил азбуку Морзе, выстукивая слова на кухонном столе под сердитым взглядом матери, – и все это в надежде, что его когда-нибудь возьмут на должность телеграфиста. А потом «Вестерн Юнион» достроил новое здание на Лиспенард-стрит и пригласил всех сотрудников на экскурсию. Тоби выстирал и отгладил мундир, начистил жетон до зеркального блеска и даже разорился на билет на трамвай, чтобы не вспотеть и не испачкаться по дороге, – и все ради того, чтобы в плотной толпе в точности таких же наглаженных и начищенных мальчиков быть торопливо прогнанным через несколько залов, набитых непонятными приспособлениями. Вот это вот, с гордостью поведал им экскурсовод, повторитель, который занимается исключительно тем, что перебрасывает телеграммы с одного провода на другой! А это – печатающее устройство, которое может отправлять восемь сообщений одновременно по одной линии! Специалисты в белых халатах обхаживали стрекочущие аппараты, точно любимых домашних питомцев, скармливая им пневматические капсулы и стопки бумаги. «А отдел Морзе тут есть?» – робко вскинул руку Тоби. «Да, вон там», – ответил экскурсовод, указав на дальний угол, где за столами неприкаянно сидели пятеро угрюмых мужчин среднего возраста.

Но самым худшим ударом для него стал сверкающий холодный кафетерий, где высокие мужчины с набриолиненными волосами, сидя за лакированными столиками, поедали сэндвичи с цыпленком и курили сигареты. Тоби смотрел на них из-за стекла и чувствовал, как надежда покидает его. Ни один из этих мужчин не рос ни в окрестностях Хестер- или Малберри-стрит, ни в трущобах Хеллс-Китчен. Они никогда не рисковали свернуть себе шею на обледенелых улицах ради десяти центов чаевых и не подбивали гвоздями подошвы башмаков, чтобы не просили каши. Их детство прошло в местах таких же чистеньких и сверкающих, как этот кафетерий, – в местах, на которые ребята вроде Тоби могли разве что взглянуть издалека одним глазком, но ни в коем случае там не оказаться.

С экскурсии он вышел в состоянии полного душевного разлада, злясь на себя за глупую наивность, за то, что на что-то надеялся. Большинство его сверстников-посыльных, с которыми они вместе начинали, давным-давно бросили эту работу, один Тоби упрямо цеплялся за свою мечту – и ради чего? Нет, платили ему неплохо, но будущего у него не было. В одиннадцать он был одним из самых юных посыльных в Мидтауне. Теперь же, когда ему было пятнадцать, а выглядел он еще старше, его, того и гляди, могли начать жалеть – надо же, взрослый парень, а вынужден отбирать хлеб у мальчишек! У него не было ни кого-то, кто мог бы пристроить его на какую-нибудь другую работу, ни семейного дела, в которое он мог бы влиться. И каждую ночь злой старик из его ночных кошмаров насылал на него паралич, ухмыляясь над его страхами до тех пор, пока Тоби не просыпался в безмолвной панике. И чего тогда было удивляться, что он предпочитал носиться на велосипеде по авеню Смерти, вместо того чтобы сидеть без сна всю ночь в квартире, полной секретов его матери, потому что уснуть ему было страшно?

* * *

Крейндел лежала без сна, прислушиваясь к обычной приютской симфонии всхрапываний и сонного бормотания, скрипов и шорохов старого здания. Наконец она выскользнула из дортуара, спустилась по лестнице в подвал и на цыпочках пробралась по коридору в кладовую.

Ее путь по захламленной комнате напоминал какой-то изощренный танец: вокруг театрального реквизита и меж картотечных шкафчиков с выставленной вперед рукой, чтобы вовремя распознать следующее препятствие. Тепло котла стало чувствоваться сильнее; теперь узкий проход, а за ним темный закуток, завешенный бархатной шторой. Она на цыпочках продвигалась вперед, напрягая слух и вытянув ищущие пальцы, – и в тот миг, когда они соприкоснулись с его прохладными пальцами, самообладание покинуло ее.

Он прижимал ее к груди, пока она плакала, кутая в бархатную штору, чтобы согреть.

Спасибо, прошептала Крейндел.

Рядом с Йосселе ей всегда дышалось как-то легче. Несмотря на то что прошло уже столько лет, она порой начинала беспокоиться, что он заскучает в своем пыльном закутке и решит отправиться на прогулку, что она застанет его в оркестрантской за примеркой мундиров или в прачечной за штопкой дыр на ребячьей одежде. Теперь, уткнувшись носом в его глиняное плечо, она могла улыбнуться этим мыслям.

Хотя, возможно, это была вовсе не такая уж и глупая идея. Голем, которому можно было бы поручить уборку, стирку, готовку? Почему бы и нет? Прилежный и неутомимый, он никогда не стал бы жаловаться или требовать поручить ему какую-нибудь другую работу. Крейндел представился уютный дом, где полы всегда были бы вымыты, белье выстирано и аккуратно сложено, ужин томился в духовке, а Йосселе ждал ее за столом.

Тебе понравилась бы такая жизнь, Йосселе? – прошептала она.

И она ему, разумеется, понравилась бы. Это было видение и желание его хозяйки и следовательно, и его желание тоже. Он сделал бы все ради того, чтобы она была довольна, и ради того, чтобы защитить ее.

Вскоре она уснула у него на руках. Теперь ему не нужно было всматриваться в ее мысли, ведь они были всего лишь снами; не нужно было быть настороже, не грозит ли ей какая-нибудь опасность, ведь она была с ним. Приятно было ослабить бдительность, пусть даже всего на несколько бесценных минут. Но видеть ее такой несчастной! Для него это было сравнимо с физическим дискомфортом, ноющей болью где-то внутри. А хуже всего была мысль, темным облачком маячившая где-то на краю его соображения, что он сам – часть того бремени, который она несет на своих плечах. И тем не менее она не испытывала к нему неприязни, не хотела избавиться от этого бремени, никогда не думала: Вот если бы не Йосселе… Он пошел бы за ней в огонь и в воду, ибо у него не было другого выбора; он готов был вечно ждать ее в подвале, если бы она потребовала этого от него. Но только сейчас, когда она спала у него на руках в ночной тишине, эта вынужденная преданность могла приблизиться по своей глубине к чему-то напоминавшему любовь.

15

Что-то было не так.

Джинн нахмурился, потом усилием воли выбросил эту мысль из головы. Он сидел на корточках перед длинным неглубоким железным лотком, в котором остывало только что сделанное тонкое голубое стекло. Внимательно осмотрев поверхность на предмет пузырьков воздуха или иных дефектов, которые могли стать причиной трещины, он не обнаружил ни одного. Отлично. Он уже и так за утро отправил в брак три штуки.

Процесс ручного изготовления стекла оказался куда более сложным и капризным, чем он это себе представлял. Ему нужны были широкие и тонкие листы, но шлак вел себя совершенно непредсказуемо, и никакие ухищрения не приводили к стабильному результату. Поэтому он сконструировал лоток: форму, которую можно было равномерно нагреть над горном, а потом переставить на пол, чтобы стекло могло остыть и затвердеть. Рядом на верстаке лежали штабеля готовых стекол, отполированных до блеска. Он порылся у себя в закромах в поисках чего-нибудь такого, чем можно было бы переслоить стекла, чтобы не поцарапались друг о друга, и наконец нашел запас золотых монет, которые когда-то давным-давно купил на Бауэри-стрит и напрочь про них забыл. Он собирался расплавить их и пустить на позолоту, но ничего более подходящего в качестве прослойки даже искать не стоило.

Делать стекло он не любил. Это была скучная и монотонная работа, требовавшая внимательности в процессе остывания стекла, поскольку вынимать готовый лист из формы следовало строго в определенный момент. Время тянулось так невыносимо долго, что со скуки Джинна так и подмывало отвлечься, перескочить мыслями на что-то другое, тщательно это обдумать и подвести итог.

Что-то было не так – но что?

Эта мысль сама по себе была нелепой. Насколько ему было известно, никто и никогда еще не пытался создать ничего подобного – так что как можно было говорить о том, что что-то не так? Новая форма Амхерста была порождением его собственного разума и, следовательно, верна во всем до последней мелочи. И все же что-то было не так, и это что-то не давало ему покоя.

Наконец стекло было готово. Джинн осторожно поддел его за край, достал из лотка и положил поверх кучи других на верстак. Потом, избавившись наконец от тирании ожидания, подошел к горну и с наслаждением погрузил руки в горящие угли. Раздраженное настроение улетучилось, перекрытое волной обострившихся ощущений, назойливые мысли схлопнулись, превращаясь в бесконечное идеальное «сейчас». Джинн безотчетно улыбнулся. После всех этих стеклодельных забот он честно заслужил отдых.

Поднявшись по винтовой лестнице, спиралью обвивавшей центральную колонну, он ступил на самую верхнюю из металлических платформ. В одном месте с краю металл был неровным: Джинн обратил на это внимание накануне. Он подошел к самому краю и двинулся вдоль него в поисках дефектного места. Внизу виднелся рдеющий прямоугольник горна, озеро огня, в которое его так и тянуло нырнуть…

Он налетел на нее, они зашатались, потеряв равновесие…

На Джинна накатила волна головокружения, и он с трудом сдержал дрожь.

А ну-ка прекрати, приказал он себе строго и, закрыв глаза, стоял неподвижно, пока его не отпустило. И только тогда отыскал дефектное место и зашлифовал его, повернувшись спиной к манящему огненному прямоугольнику.

Отделение «Вестерн Юнион» на пересечении Кэнал-стрит и Бродвея представляло собой немногим более чем расширенный предбанничек, втиснутый в вестибюль Колумбия-банка. Обыкновенно, когда Тоби приходил, на скамейке для посыльных скучали по меньшей мере трое мальчишек, зевая и ковыряя пол носками башмаков, но сегодня утром скамейка пустовала. Это был плохой знак. За стойкой Джулиус, управляющий отделением, рылся в пачке доставочных ведомостей с таким видом, как будто боялся, что его вот-вот стошнит. Тоби бросил взгляд на корзину, в которую попадали доставленные за ночь капсулы пневмопочты. Обыкновенно она была заполнена в лучшем случае наполовину, сегодня же капсулы едва не вываливались через край.

– Что случилось? – спросил он.

– Какой-то гений из коммунальной службы пробил отбойным молотком наш пневмопровод. Все отделения, расположенные к югу от нас, не работают. Остальные будут работать за двоих до тех пор, пока пневмопровод не починят. – Он протянул Тоби ведомость и указал на стопку конвертов на стойке. – Это твои.

Встревоженный, Тоби пробежал список глазами. Ну разумеется, вся корреспонденция уже была просрочена на несколько часов. Половину требовалось доставить в здание городской администрации – но, что еще хуже, остальные были трансатлантическими телеграммами, адресованными портовым транспортным концернам.

– Вот черт! Неужели нельзя было поручить это кому-нибудь из мелкоты?

Джулиус фыркнул.

– Отправить мелкоту в порт с полной сумкой просроченных телеграмм? С таким же успехом я бы мог сам надрать им уши прямо здесь.

– Ну а я-то почему должен это делать?

– Потому что ты уже достаточно взрослый, чтобы это пережить, а они нет.

Тоби возмущенно запыхтел. Он тоже начинал с «мелкоты» и гордился тем, что ни разу не подвел компанию. И снова, казалось, его наказывают за преданность. Но он ничего не мог с этим поделать, разве что уволиться. Раздосадованный, он схватил ведомость и конверты и, не особо заботясь о том, чтобы не хлопнуть дверью, выскочил на улицу.

В переулке он снял замок с велосипеда и принялся просматривать ведомость. Начинать предполагалось с порта, а оттуда уже двигать в администрацию – по всей вероятности, потому что, с точки зрения «Вестерн Юнион», телеграммы, речь в которых шла о грузе на тысячи долларов, были важнее, чем какие-то там государственные дела. Тоби же смотрел на это совершенно иначе. Было уже девять часов, и, коль скоро утренние баржи уже миновали Сэнди-Хук, теперь не имело ровным счетом никакого значения, на сколько опоздает телеграмма. А вот служащие администрации Нью-Йорка вечно отвлекались на всякие посторонние дела, так что опоздавшая почта вполне могла оказаться им очень даже на руку. Если Тоби сначала отправится в администрацию, возможно, ему еще перепадут кое-какие чаевые.

Он сунул доставочную ведомость и конверты в сумку и покатил на юг.

* * *

Крейндел, стоя в одиночестве в коридоре, дожидалась, когда остальные девочки из ее дортуара парами выстроятся впереди и позади нее, чтобы идти в школу. Как обычно, добровольно встать в пару с Крейндел желающих не обнаружилось. Дорога в школу и из школы была драгоценной возможностью без помех наговориться с подружкой, всласть насмеяться и насплетничаться вдали от ушей надзирательниц, так что зачем было становиться рядом с Крейндел, которая подобными вещами не интересовалась?

Последние несколько замешкавшихся девочек разбились по парам, и Рейчел Винкельман наконец подошла и встала рядом с ней. Вечно всюду опаздывавшая, Рейчел частенько оказывалась с ней в паре. Она покосилась на Крейндел, и от нее не укрылось выражение ее лица.

– Ты чего сегодня такая кислая?

– Не твое дело.

По мнению Крейндел, Рейчел Винкельман была пустоголовой девицей, которую возможность пококетничать с мальчишками интересовала куда больше любого другого полезного занятия. В довершение всего Рейчел была одной из немногочисленных воспитанниц приюта, которые не испытывали ни малейшего пиетета перед статусом настоящей сироты, каковой была Крейндел. Она считала Крейндел заносчивой всезнайкой и никогда не упускала случая высказать это ей в лицо. Их походы в паре куда бы то ни было крайне редко бывали приятными.

Надзирательницы заняли свои места в начале и в конце колонн. Прозвонил колокол, и мальчики двинулись вперед, сперва старшие, потом младшие. Рейчел торопливо вытащила из кармана лимонно-желтую ленту и вплела ее в волосы. Это было вопиющим нарушением правил, и Крейндел задалась вопросом, откуда Рейчел взяла ленту. Пока мальчики проходили мимо, Рейчел строила глазки своим любимчикам. Затем настала очередь колонны следующего дортуара, и тут Рейчел вытащила ленту из волос и спрятала ее обратно в карман, пока не заметили надзирательницы. Наконец мимо них прошли самые младшие мальчики, и девочки, которым разрешили выйти на солнышко, двойной колонной потянулись вдоль тротуара.

– Я слышала, ты бросила иврит, – сказала Рейчел, как только надзирательницы оказались от них на достаточном расстоянии.

Крейндел нахмурилась еще сильнее.

– Кто тебе сказал?

– Гарриет. Она слышала твой разговор с директрисой. – Рейчел ухмыльнулась. Гарриет Леб была ее лучшей подругой; эти двое были не разлей вода. – Ну и куда тебя отправили вместо иврита? Еще чьи-нибудь башмаки чистить?

– Нет, готовить.

– Ха! Ну, смотри ничего там не испорти, а то ты умеешь.

– Я вовсе не собираюсь ничего портить, – отрезала Крейндел. – Если бы мне просто дали разрешение заниматься самостоятельно…

Рейчел залилась квохчущим смехом.

Крейндел вспыхнула.

– Почему я не могу его получить? Я всего лишь хочу учить иврит как полагается! Какого рожна им вообще понадобилось что-то менять?

Она и сама не заметила, как изо рта у нее вылетело грубое «какого рожна». Не набраться в приюте такого рода выражений было сложно, и каждый раз, когда у нее вырывалось «какого рожна» или «ой, да брось ты», это казалось ей маленьким предательством самой себя.

– Я думала, девочкам из ортодоксальных семей не полагается учить иврит, – заметила Рейчел.

– Это не считается грехом или чем-то предосудительным. Просто это… не совсем обычно.

– Угу, не совсем обычно. Прямо как ты.

На перекрестке со 141-й улицей они свернули и направились к приземистому школьному зданию.

– И потом, я не понимаю, почему я вообще должна ходить на уроки готовки, – пробормотала Крейндел. – Это всего лишь еда. Чему там вообще можно учиться? Я готовила нам, когда я и мой отец…

– Ой, «мой отец, мой отец», – перебила ее Рейчел, закатив глаза.

Любая другая из приютских девочек могла бы в ответ накинуться на нее с кулаками, не думая ни о каких надзирательницах. Но Крейндел лишь твердо произнесла:

– Он был выдающимся человеком, и ты будешь говорить о нем с уважением.

Рейчел ухмыльнулась.

– А не то что?

– А не то я всем расскажу, чем вы с Гарриет занимаетесь в туалете после того, как выключают свет, – сказала Крейндел и зашагала по ступеням школы, оставив малиновую от стыда Рейчел потрясенно стоять внизу.

* * *

Еженедельное собрание преподавательниц приютских курсов для девочек проводили в женской учительской. Это было вечно жаркое и душное мрачное помещение, заставленное разномастными стульями. Шарлотта Леви, пришедшая раньше времени, устроилась в дальнем углу. Учительская мало-помалу заполнялась, и Шарлотта обменивалась вежливыми улыбками с приходящими. Наконец появилась директриса и, призвав всех присутствующих к вниманию, перешла к списку насущных тем. В кабинете шитья начал протекать потолок, и его должны были в самом скором времени отремонтировать, но, если опять начнутся дожди, не согласится ли мисс Ротштейн на время приютить классы коллег у себя в кабинете стенографии? Мисс Ротштейн великодушно согласилась. На замену руководительнице хора девочек, которая недавно уехала, нашли новую преподавательницу…

И так далее, и тому подобное, монотонно и убаюкивающе. Радиатор шипел, глаза слипались. Преподавательница, сидевшая перед мисс Леви, начала похрапывать. Мисс Леви кашлянула; женщина вскинулась и села ровно.

– Что плавно подводит нас к следующему пункту, – продолжала директриса. – За последние несколько лет наши учебные программы претерпели значительные изменения, которые давным-давно назрели, и я не могу не похвалить вас всех за это. Однако как следствие в полный рост проявилась одна небольшая проблема, а именно состояние наших кладовых.

Все поморщились.

– Им уже давно не уделялось должного внимания, а теперь, когда туда отправилось такое количество старых учебников и прочих материалов, там стало совершенно невозможно ничего найти. Я решила, что настало время устроить старую добрую весеннюю генеральную уборку. Каждая из вас должна будет выбрать себе зону ответственности, – сказала директриса, демонстрируя лист бумаги. – Мы с вами вместе определим, что необходимо выбросить, а что оставить. Если мы все вместе возьмемся за дело, на это потребуется не больше недели. Максимум – две. – Она улыбнулась при виде обреченного выражения на лицах подчиненных. – На этом у меня все, спасибо за внимание.

Женщины дружно встали и потянулись к столу директрисы. Каждая надеялась, что ей не достанется самая неприятная задача, и не у одной промелькнула мыслишка о том, что учителей-мужчин никогда не попросили бы заняться чем-то подобным в свое свободное время…

– Мисс Леви, можно вас на минуточку? – Директриса отвела ее в сторонку. – Я определила в ваш класс третьего года обучения новую ученицу, мисс Крейндел Альтшуль. Она была нашей лучшей ученицей в классе иврита, но не смогла смириться с новой программой обучения и попросила перевести ее куда-нибудь в другое место. Учитывая, что практически ничем из курса домоводства она никогда не занималась, я подумала, что ваш класс будет для нее наилучшим выбором.

Удивленная, мисс Леви произнесла:

– Но мы уже ушли очень далеко по программе. Если у нее нет вообще никакого опыта в приготовлении пищи, возможно, лучше было бы…

– Я понимаю вашу обеспокоенность, но мисс Альтшуль – очень умная девушка. – «Даже слишком умная для своего же собственного блага», – подумала про себя директриса. – Я нисколько не сомневаюсь в том, что она нагонит программу, если постарается.

– Но…

– Я не прошу вас совершать чудеса, Шарлотта, – твердым тоном пресекла ее возражения директриса. – Просто сделайте, что будет возможно в ее случае.

Мисс Леви не без раздражения встала в конец успевшей уже поредеть очереди к столу, гадая, почему мисс Альтшуль вообще разрешили бросить иврит. Директриса, судя по всему, считала эту девочку чем-то особенной, раз потакала ее капризам, пусть и не слишком охотно. Оставалось только надеяться, что мисс Альштуль не испортит им семестр, который обещал стать весьма плодотворным.

Очередь наконец рассосалась – и она увидела, что напротив всех пунктов в списке уже стоят имена других преподавательниц, а бесхозным осталось только хранилище крупногабаритных вещей (подвал, южное крыло). Это, надо полагать, и было то самое неприятное задание, которого ее коллеги всеми силами надеялись избежать. Сама она своими глазами это помещение никогда не видела, слышала только, что его описывали как беспорядочную свалку никому не нужного хлама. Вздохнув про себя, она взяла ручку и вывела в графе напротив «Шарлотта Леви».

Из здания мэрии Тоби вышел в десять тридцать с шестью блестящими десятицентовиками в кармане и шестью конвертами поменьше в сумке. Его расчет оправдался, и это слегка примирило его с действительностью, но теперь впереди неотвратимо маячила поездка в порт, а вместе с ней и неминуемая перспектива получить выволочку, да еще и не одну. Он остановился у лотка на Бродвее, чтобы подкрепиться сосиской с сельтерской, а потом, когда оттягивать дальше было уже некуда, сцепил зубы и поехал по Вест-стрит от пирса к пирсу, чтобы с малиновыми ушами стоять и смотреть на собственные башмаки, пока стивидоры от души костерили его на немецком, шведском и португальском. Час спустя, покидая территорию порта без единого цента чаевых, он вынужден был нехотя признать, что Джулиус был прав: любой из мелкоты убежал бы домой в слезах.

В его сумке оставался всего один конверт – телеграмма, адресованная кому-то с Вашингтон-стрит. Тоби прочитал адрес отправителя и поморщился: пароход «Канзан»! Если бы он увидел этот конверт раньше, он отвез бы его первым, и бог с ними, с чаевыми из мэрии. Оплаченная по самому дорогому тарифу телеграмма с корабля, который находился в море, обыкновенно означала новости, которые не могли ждать.

Адрес принадлежал пятиэтажному фабричному зданию в Маленькой Сирии. Здание выглядело странно пустым. Окна на всех этажах были заклеены бумагой, и нигде не было ни вывесок, ни рекламных объявлений – только слово «Амхерст» над входом.

Он прислонил велосипед к стене и позвонил в дверь.

Джинн с неохотой вернулся к изготовлению стекла.

Он был раздражен: последний лист почему-то никак не желал выковыриваться из лотка. Джинн приподнимал его буквально по волосочку, сначала с одной стороны, потом с другой, осторожно подсовывая пальцы под край. Главное – не торопиться, иначе…

Что-то не так…

В дверь постучали.

Он стиснул зубы, никуда, разумеется, не пошел и приподнял край стекла еще на одну крохотную долю дюйма.

Стук повторился. «Чтоб тебя», – подумал Джинн.

Послышались удаляющиеся шаги. Наступила тишина. Отлично.

Еще одна аккуратная попытка – и стекло поддалось.

Дверь никто не открыл.

Тоби отошел на несколько шагов и снова осмотрел здание. Заклеенные окна придавали ему какой-то зловещий вид, как будто оно было полым изнутри. Он прогулялся по Карлайл-стрит, чтобы проверить, нет ли другого входа, и обнаружил переулок, в котором ватага мальчишек играла в бабки.

– Прошу прощения, – сказал он. – Мне нужен, – он бросил взгляд на имя на конверте, – Ахмад аль-Хадид?

Он запнулся, совершенно уверенный, что сейчас его высмеют за то, что переврал имя. Однако мальчишки все как один тут же вскинули головы.

– Он там, – отозвался один из них с боязливым почтением в голосе, указывая на фабричное здание.

– Я стучал, но мне никто не открыл.

– Он вообще никогда оттуда не выходит, – сказал мальчик.

Тоби недовольно вздохнул. Ему не раз доводилось доставлять телеграммы выжившим из ума старым бирюкам. Они вечно брюзжали и никогда не давали чаевых.

– Ну, кто-то отправил ему вот это.

Он махнул телеграммой.

– От кого она? – спросил кто-то из мальчиков.

– Нам не положено смотреть.

Мальчишки молча таращились на него, не очень понимая, чем еще помочь.

– Пойду попробую еще раз, – сказал Тоби и двинулся обратно ко входу.

Мальчишки увязались за ним, как он и надеялся. Если этот Ахмад аль-Хадид попытается поколотить Тоби своей клюкой, у него, по крайней мере, будут свидетели.

Он снова постучал.

– Мистер аль-Хадид! – крикнул он громко. – Это «Вестерн Юнион»!

Мальчишки сгрудились чуть поодаль и наблюдали за ним, явно готовые в любой момент дать стрекача. Тоби посмотрел на них, а потом, поддавшись какому-то бесшабашному порыву и играя на публику, наклонился, открыл крышку почтового ящика и прокричал в нее на идише:

– Эй, старикашка, выходи и забери этот несчастный конверт, а не то я затолкаю его тебе прямо в твою древнюю задницу!

Повисла тишина – а потом за дверью вдруг что-то нестройно загрохотало и задребезжало, словно бейсбольный мяч влетел в груду стекол, которых хватило бы на целый собор.

Тоби съежился. Мальчишки вцепились друг в друга.

Тяжелые шаги – и входная дверь рывком распахнулась. Тоби едва не сшибло с ног волной раскаленного воздуха.

На пороге стоял высокий, внушительного вида мужчина, оказавшийся значительно моложе того сморщенного психа, которого он себе представлял. Из одежды на нем был только обгоревший кожаный фартук и драные штаны. Его темные глаза метали молнии.

– Что ты сказа…

Не договорив, он изумленно умолк и устремил взгляд куда-то поверх плеча Тоби. Тот обернулся, но сзади не оказалось ничего необычного – лишь залитая солнцем улица и остроконечная коническая нашлепка на крыше Вулворт-билдинг, видневшегося за многоэтажками. Ватагу мальчишек словно ветром сдуло. Проходившие мимо пешеходы, разинув рты, вытаращились на открытую дверь и на мужчину в фартуке.

Темные глаза снова пробуравили Тоби – и тот внезапно понял, что где-то уже видел этого мужчину. Он сглотнул.

– «Вестерн Юнион», сэр. Вам телеграмма.

Он протянул конверт.

Мужчина сделал движение взять его. Что-то коротко зашипело, точно чиркнули спичкой…

Тоби вскрикнул от изумления. Конверт упал на бетон между ними. Он дымился, стремительно обугливаясь по краям, крохотные язычки рыжего пламени лизали бумагу. Тоби бросился вперед и топтал конверт, пока огонь не погас. Он нагнулся и аккуратно поднял телеграмму двумя пальцами.

– Прошу прощения, сэр, – произнес он, тяжело дыша. – Понятия не имею, как это получилось…

Но мужчина уже занес ногу над порогом.

– Она мне не нужна, – резким тоном произнес он.

– Но она адресована вам, сэр!

В дверном проеме за спиной мужчины блеснуло что-то серебристое, какая-то смутная тень…

– Она мне не нужна, – повторил мужчина, а потом, словно для того, чтобы заставить мальчика и конверт исчезнуть, порылся в кармане фартука и сунул Тоби монету. Мальчик взял ее и едва не выронил: она была обжигающе горячей на ощупь. На аверсе красовался профиль аллегорического изображения Свободы. На реверсе значилось «три доллара».

Ошеломленный, Тоби вскинул глаза – и тут дверь захлопнулась. Послышался скрежет задвигаемого засова, и он остался стоять на крыльце с обугленной телеграммой в одной руке и половиной недельного заработка в другой.

Ничего не понимая, он пошел обратно к велосипеду. Что это было? Полуголый мужчина, волна жара, вспыхнувшая сама собой телеграмма, монета: все это заняло меньше минуты. Он решил бы, что стал объектом какого-то экстравагантного розыгрыша, но мужчина определенно выглядел озадаченным ничуть не меньше самого Тоби.

Он сунул монету в карман, потом посмотрел на конверт. Может, в порту на него каким-то образом попал керосин? Он поднес телеграмму к носу, но не почувствовал ничего, кроме запаха горелой бумаги. С одного конца конверт успел полностью обгореть. Тоби сжал его – и он разошелся, открыв взгляду листок бумаги, слегка почерневший с краю, но в остальном целый и невредимый.

«Нам не положено смотреть».

Тоби оглянулся по сторонам, но зеваки уже разошлись по своим делам. Тогда он осторожно вытянул листок – и в глаза ему немедленно бросились слова «Хава Леви».

Он с трудом перевел дух и прочитал телеграмму с начала:

МОЕ ИМЯ ИЗМЕНИЛОСЬ НО ДУМАЮ ТЫ ПОМНИШЬ ФОНТАН В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПАРКЕ И КАМИН НА ПЯТОЙ АВЕНЮ ВОЗВРАЩАЮСЬ В НЬЮ-ЙОРК В ЧЕТВЕРГ ВЕЧЕРОМ НУЖНО ВСТРЕТИТЬСЯ ОТВЕТЬ НА АДРЕС ОТЕЛЯ ЭРЛ ДЕЛО СРОЧНОЕ ХАВА ЛЕВИ НЕ ДОЛЖНА ЗНАТЬ

СОФИЯ УИЛЬЯМС

Тут-то Тоби и вспомнил, где он видел этого мужчину. Утро после пожара на «Трайангле», его мать без сознания на диване. Высокий мужчина, о чем-то говоривший с миссус Хавой на тротуаре перед ее пансионом и замолчавший при приближении Тоби.

Он вскинул голову и оглядел фасад здания. Потом сунул телеграмму обратно в конверт и покатил велосипед за угол, в переулок.

Мальчишки разбежались, остался только один, самый маленький. Ему было лет, наверное, семь, а одежда, видимо, перешла к нему по наследству от старшего брата: большая не по размеру рубаха и мешковатые шорты, подвязанные вместо ремня веревкой, чтобы не сваливались. Он вскинул на Тоби глаза, потом вернулся к своему занятию – он ковырял палкой неровную темную заплатку в бетонном покрытии.

Тоби прислонил свой велосипед к стене дома.

– Значит, его зовут Ахмад аль-Хадид, – сказал он.

– Просто мистер Ахмад, – отозвался мальчик.

– Ты его знаешь?

Мальчик покачал головой.

– Его никто не знает. Он… – Тут мальчик произнес какое-то странное слово, похожее на «битуин».

Тоби нахмурился.

– Что это значит?

– Это значит, что он не христианин.

– Хм. – Тоби не очень понимал, что говорить дальше. – Значит, вам нельзя с ним разговаривать?

– Нет, можно, просто он не хочет. Он вообще никуда не выходит с тех пор, как умер мистер Арбели.

– А кто это?

– Его друг. Они с ним вместе купили Амхерст. А теперь он только мистера Ахмада.

Тоби негромко присвистнул.

– У него, видать, денег куры не клюют, – сказал он, ощущая приятную тяжесть монеты в кармане.

Мальчик пожал плечами, но выражение его лица говорило о том, что он разделяет эту теорию.

Тоби немного подумал, потом спросил:

– А ты никогда не слышал имя Хава Леви?

Мальчик вскинул на него глаза.

– Я ее один раз даже видел, – сказал он.

Тоби ушам своим не поверил.

– Ты ее видел?! Где?

Мальчик ткнул палкой куда-то вверх, в направлении неба, и Тоби не сразу понял, что он имеет в виду крыши.

– С мистером Ахмадом. Они раньше все время гуляли по крышам и разговаривали на разных языках, прямо на всех сразу. Мой брат говорил, они это начали еще до того, как я родился. По ночам сначала гуляли, потом шли в квартиру к мистеру Ахмаду, а утром она уходила.

Тоби вскинул брови. У миссус Хавы было тайное любовное гнездышко в Маленькой Сирии?

– Но все это было до того, как мистер… тот, другой парень умер.

Мальчик кивнул.

– После этого она больше тут не появлялась. И все люди, которые работали в Амхерсте, тоже куда-то подевались.

– Когда это было? Ты не помнишь?

Мальчик задумался.

– Мамка тогда как раз была беременная. А сейчас Ханне уже почти что три.

– Выходит, он сидит там в одиночестве уже целых три года?

– Ну да, наверное.

– Хм.

Ему очень хотелось показать мальчишке телеграмму и спросить, что он о ней думает, но он удержался. Показывать кому-то чужие телеграммы было еще худшим прегрешением, чем их читать. Тоби сунул руку в карман, мимо золотого, и выудил один из десятицентовиков, заработанных в мэрии.

– Вот, держи. – Он протянул монетку мальчику. – Сходишь в кино.

Мальчишка расплылся от счастья и, поблагодарив его, убежал.

Тоби озадаченно посмотрел на конверт. Он не мог просто оставить телеграмму себе; она была адресована тому мужчине, пусть даже он и не захотел ее брать. Несмотря на глубокое разочарование в «Вестерн Юнион», в саму работу Тоби все еще верил. Послание должно было дойти до адресата.

Он подкатил велосипед обратно ко входу, быстро просунул телеграмму в щель почтового ящика, запрыгнул на велосипед и помчался прочь, напряженно думая.

Джинн стоял среди осколков, в которые превратились несколько дней его работы, и ругал себя последними словами.

Зачем он вообще открыл дверь? Надо было не обращать внимания. Но абсурдная мальчишкина дразнилка – да еще, кажется, и на идише – отвлекла его. Он плюхнул стекло поверх общей кучи, и они все разбились. Четыре дня работы пошли псу под хвост в одну секунду, и не успел он опомниться, как распахнул эту злосчастную дверь…

И мир ворвался внутрь.

Солнечный свет, такой яркий, почти ослепляющий. Мальчишка-посыльный в мундире и с жетоном на фуражке. Ребятишки, в страхе разбегающиеся в разные стороны. Аптека на другой стороне улицы – там, где всю жизнь была бакалейная лавка. Коническая крыша Вулворт-билдинг – когда ее новенькое медное покрытие успело позеленеть? Шок на лице мальчишки, когда конверт вспыхнул у него в руках.

Он провел дрожащей ладонью по глазам и посмотрел на осколки, потом на Амхерст – его маленький идеальный мирок.

Что-то не так.

Нет. Все так. Он просто еще не завершен. Джинн переплавит битое стекло и начнет все заново.

Он подмел осколки, постоял у горна, разогреваясь, и погрузился в работу. Это было незадолго до того, как он прошел мимо входной двери и увидел на полу обугленный конверт. На ходу, не позволив себе ни на миг задуматься, он поднял его и превратил в пепел.

* * *

– Голландский соус, или голландез, – рассказывала Шарлотта Леви, – самый сложный в освоении из пяти базовых соусов.

Девочки из кулинарного класса третьего года обучения слушали ее, ловя каждое слово.

– Честно говоря, учитывая капризный состав этого соуса, вполне оправданно было бы готовить его в химической лаборатории. Но, поскольку для наших целей это неудобно, придется нам удовольствоваться нашим классом.

Это, пожалуй, следовало признать самым близким подобием шутки, которое они когда-либо слышали от мисс Леви. Она улыбнулась им, и они улыбнулись в ответ – все, кроме новенькой, Крейндел Альтшуль, которая стояла в углу стола, ощущая себя пятым колесом в телеге. Если бы директриса предупредила ее заранее, мисс Леви могла бы подготовить для Крейндел отдельное задание, чтобы ей проще было освоиться на занятиях. С другой стороны, возможно, девчонка воспримет сложное задание как вызов, справиться с которым для нее будет делом чести. Пока что, впрочем, ее, похоже, больше всего возмущало то, что ее заставили обрядиться в белый халат и поварской колпак.

Мисс Леви, все больше увлекаясь, продолжала свою лекцию: процесс эмульгирования, роль яичного желтка и связывающие свойства лецитина, необходимость приготовления соуса на небольшом, но постоянном огне, чтобы не свернулся. Поскольку тут это пришлось к слову, она напомнила ученицам об опасности размножения бактерий и симптомах сальмонеллеза. Когда девочки наконец зажгли горелки и приступили к разбиванию яиц, все были до такой степени преисполнены осознания ответственности момента, словно собирались варить гремучий студень.

Мисс Леви начала обход, наблюдая за действиями своих учениц. У четырех девочек соус немедленно свернулся; они стояли над кастрюлями, отчаянно пытаясь взбить водянистую комковатую жидкость.

– Если соус просто расслоился, можно вбить туда еще один желток, чтобы улучшить эмульгирование, – сказала она. – Но если он свернулся, единственное, что можно сделать, это выловить комки.

Девочки, повздыхав, взялись за шумовки.

Она подошла к углу, где Крейндел стояла рядом с Сарой Розен, к которой ее, к явному неудовольствию последней, поставили в пару. Крейндел сбивала содержимое кастрюли. На лице ее отчетливо читалось крайнее раздражение.

– Он сейчас свернется, – прошипела мисс Розен.

– Не свернется.

Крейндел принялась сбивать соус с удвоенным усердием.

– Девушки, – произнесла мисс Леви.

Крейндел вскинула на нее сердитые глаза, и мисс Леви едва не отшатнулась: гнев девочки обрушился на нее с такой силой, что ощущение было сродни физическому удару.

– Прошу прощения, – услышала она собственный голос и, развернувшись, вышла из класса и направилась в учительскую уборную, расположенную в конце коридора.

Время вдруг замедлилось, а весь мир отступил куда-то далеко-далеко. Дверь уборной закрылась за ней с негромким стуком, который, казалось, доносился сквозь толстый слой ваты. Она подошла к раковине, вцепилась в ее края и посмотрела на себя в зеркало. Обострившееся зрение различало мельчайшие частички глины, из которых было сделано ее лицо, каждую крупинку румян, размазанных по ним, как краска по щекам деревянной куклы. Под пальцами что-то хрустнуло. Она отпустила края раковины и увидела тонкую паутинку, которая змеилась по фаянсу – как те трещины, которые разбежались в разные стороны от ямы в бетоне, в переулке, когда они с Джинном…

«Нет, – твердо сказала она себе. – Ты – не она. Ты Шарлотта Леви».

Она несколько раз согнула и разогнула пальцы. Мало-помалу мир в зеркале вновь обрел свой привычный вид. Время возобновило нормальный ход.

Она недовольно посмотрела на треснувшую раковину и вышла из уборной.

В классе, когда она вернулась, было очень тихо. Некоторые из девочек, разумеется, решили, что ее затошнило, и гадали, уж не беременна ли она. Крейндел больше не сбивала соус, а, скрестив руки на груди, стояла и смотрела на свернувшиеся в кастрюле желтки.

– Я же говорила, – сказала Сара.

– Какая разница, это всего лишь соус. Какое он вообще имеет значение? – буркнула Крейндел, но не рассчитала, и ее слова прозвучали слишком громко.

Девочки потрясенно замерли. «Какая разница»? Только у Крейндел мог повернуться язык заявить такое! Это было оскорбительно для их преподавательницы, не говоря уж об их собственных достижениях. И все же она произнесла это с такой небрежной убежденностью, что девочек внезапно охватила неуверенность. А может, Крейндел права? Может, и в самом деле соус не имеет никакого значения? В конце концов, есть ведь вещи и поважнее?

Мисс Леви сделала глубокий вдох.

– Верно, – произнесла она, – может показаться, что отдельно взятый соус не имеет никакого значения, как ты только что заметила. – Она обернулась ко всему классу. – Но скажите-ка мне, пожалуйста: на что чаще всего жалуются все воспитанники приюта?

– На еду, – хором простонали девочки.

Она улыбнулась.

– Вот именно. И я сейчас ни в коем случае не хочу принизить тех, кто работает на нашей кухне. Пожалуй, перед ними стоит самая сложная и ответственная задача в приюте. Им приходится планировать полноценное меню более чем на тысячу детей в условиях ограниченного бюджета, используя при этом ингредиенты, которые могут быть закуплены в больших количествах и должны выдерживать длительное хранение, а вдобавок ко всему они обязаны еще и соблюдать диетические правила. Удивительно, что в условиях такого количества ограничений они вообще как-то умудряются готовить для вас хоть сколько-нибудь разнообразные блюда. Но давайте представим, что в один прекрасный день кухонные работники решат не соблюдать никаких правил. Вы приходите на завтрак и обнаруживаете на каждом столе миску с ванильным соусом с бренди, которым вам предлагается полить ваш обычный тост с яйцами. Или на ужин к отварным овощам вам подают бешамель с тертым мускатным орехом. Как бы вы на такое отреагировали, как думаете? Наверное, удивились бы?

Широко раскрытые глаза девочек сказали ей, что удивились бы, и еще как.

– Возможно, это не самый честный пример, но вы понимаете, что я хочу сказать. Какое-то отдельное блюдо само по себе может и не иметь большого значения, но качественно приготовленная пища в целом, ее разнообразие и достаточное количество имеют огромнейшее значение.

Девочки согласно закивали: пошатнувшаяся уверенность была восстановлена. Крейндел, надутая, все так же скрестив руки на груди, стояла в одиночестве.

Прозвонил колокол, и девочки, торопливо скинув халаты и колпаки, потянулись к выходу.

– Всем спасибо, – произнесла мисс Леви. А потом добавила: – Мисс Альтшуль?

Девушка остановилась; ей явно хотелось поскорее уйти. Преподавательница дождалась, когда остальные окажутся на достаточном расстоянии, потом сказала:

– Насколько мне известно, ты попала в мой класс против своего желания. Я могу понять твое недовольство, но, пожалуйста, давай договоримся, что ты хотя бы попробуешь.

– Да, мисс Леви, – отвечала Крейндел; но в голосе ее звучало глухое негодование.

16

Обнаженная, София стояла посреди бального зала, в котором было полно людей.

Она в ужасе попыталась прикрыться. На ней ведь было платье, шелковое, бордового цвета, но оно каким-то образом исчезло, и теперь все гости на нее пялились. Ей следовало бы уйти с бала, но она не могла: нужно было дождаться одного человека, вот только она никак не могла вспомнить его имя… Ох, ее мать будет вне себя от ярости. Она попыталась сделать вид, что ее это ни в малейшей степени не волнует. Ее нагота – это ее выбор, ей так хочется, это они зачем-то явились на бал в одежде – но ей холодно, так холодно…

«Следующая станция – Пенсильванский вокзал», – объявил кто-то.

Вся дрожа, София проснулась. Она находилась в поезде, который шел из Балтимора в Нью-Йорк. И к своему облегчению, была полностью одета.

Она протерла глаза. Голова у нее раскалывалась; это путешествие уже вымотало из нее всю душу. Она бросила взгляд на чемодан, лежавший на багажной полке; ей страшно было даже думать о том, в каком состоянии духа будет джинния, когда они приедут. Они даже поспорили об этом на «Канзане»: джинния заявила, что лучше утопится в океане, чем снова согласится ехать в чемодане. Однако София твердо стояла на том, что не готова ходить с какой-нибудь зверюшкой на плече, как ведьма с фамильяром, и, если Дайма и впредь намерена отказываться носить одежду, другого выхода у них нет. Так что джинния, поворчав, в конце концов согласилась на чемодан. София в глубине души испытала облегчение. Во-первых, так за ней проще было приглядывать, во-вторых, они экономили на лишнем билете.

За окном мелькали виды Нью-Джерси. Сплошная зелень мало-помалу сменялась улицами, домами, сортировочными станциями – а потом они нырнули в темноту туннеля под Гудзоном. Поезд замедлил ход, плавно подкатил к платформе и остановился.

«Я вернулась», – подумала София.

Вагон начал пустеть. Один из проводников снял с полки ее чемодан и предложил донести его до стоянки такси. Она поблагодарила его, задавшись вопросом, заметил ли он, как она дрожит, или проводники просто всем помогали поднести багаж. Она двинулась за его широкой спиной на платформу, поднялась по лестнице и очутилась…

В огромном зале из стали, мрамора и сверкающего стекла, чьи рвущиеся ввысь арки, казалось, упирались прямо в облака.

Она остановилась, словно громом пораженная. Глаза у нее расширились, рот раскрылся.

– С ума сойти, – пробормотала она.

Проводник заметил и улыбнулся.

– В первый раз здесь, мисс?

Она кивнула, не переставая восхищенно смотреть по сторонам.

– Я надолго уезжала. Какая красота!

– Тут некоторое время постоянно сидел один мужчина. – Он указал на одну из скамей. – Просто приходил, садился и часами смотрел по сторонам. Ни разу не видел, чтобы он сел в поезд. Ему просто нравилось находиться здесь, на вокзале.

– Могу его понять, – отозвалась София.

Он довел ее до зала ожидания, где она купила карту города, а оттуда – до стоянки такси. Она дала ему чаевые и поблагодарила, пока шофер привязывал чемодан к багажнику – София убедилась, что он надежно закреплен, – и они тронулись в путь.

До Вашингтон-сквер ехать было всего ничего. Шофер вилял по всей дороге и на каждом перекрестке жал на клаксон – София переживала за чемодан, но он крепко держался на багажнике, – и вот они уже остановились перед отелем «Эрл». София расплатилась с шофером, потом долго смотрела на деревья, дорожки и белую мраморную громаду Вашингтонской арки чуть поодаль, чувствуя себя так, как будто очутилась в собственных воспоминаниях. Пятнадцать лет прошло – а казалось, что несколько дней, всего ничего.

Она вошла в вестибюль – панели темного дерева на стенах, бархатные диваны, – и София записалась в журнал на стойке портье. Жаль только, рука подвела: вторая половина слова «Уильямс» получилась практически неразборчивой.

– Для меня нет никаких писем?

Портье проверил ячейки за спиной.

– Боюсь, что нет, мисс.

Что ж, расстраиваться было рано. Возможно, его мастерская куда-нибудь переехала. Или он просто пока не ответил. Завтра они отправятся в Маленькую Сирию и попробуют его отыскать. Она выполнит свою часть сделки. И тогда…

«Как будет, так и будет, – сказала она себе. Обещание обещанием, но она все равно вынуждена была полагаться на милость джиннии. И тем не менее трудно было не думать: – Скоро я перестану трястись. Скоро мне будет тепло».

Номер, который ей отвели, находился на верхнем этаже. Он был небольшой, но со всеми удобствами, с радиатором и – к огромной радости Софии – с ванной. Она дала коридорному чаевые, заверила его, что у нее есть все, что нужно, закрыла дверь и открыла чемодан.

Джинния материализовалась в воздухе и тут же уселась на пол. Вид у нее был совершенно больной.

– Клянусь шестью направлениями, – процедила она сквозь сжатые зубы, – чтобы я еще раз на такое согласилась! – Она обвела номер сердитым взглядом. – Да и тут тоже немногим лучше.

София вздохнула.

– Тут, по крайней мере, есть ванна.

Дайма передернулась.

– Мне-то от нее какой толк?

София пропустила ее слова мимо ушей. Она устала и проголодалась. Но первым делом ванна! Она уже привыкла раздеваться перед джиннией – та явно не видела в этом ровным счетом ничего предосудительного – и вскоре лежала в горячей воде, окруженная ореолом длинных волос, которые плавали на поверхности. Она прямо-таки чувствовала, как освобождается от пыли, которая, казалось, намертво въелась в кожу за бесконечные недели пути. Дрожь начала понемногу утихать. Вскоре глаза ее сами собой стали слипаться.

Джинния тем временем принялась летать по маленькой комнатке, пытаясь избавиться от ощущения, что ее заперли в клетке. Просто поразительно, до чего люди ненавидят открытые пространства! Они строят дома, а потом делают в них комнаты, а в комнатах у них чемоданы, а в чемоданах шкатулки и коробочки.

Она подлетела к окну, дуновением ветра отбросив в сторону занавеску. За стеклом сумерки понемногу превращались в вечер. До нее донесся рев – она знала, что это автомобиль, – потом цокот копыт по камням. Дальше виднелись верхушки деревьев, потом пустое место без домов – а посередине этого места…

Огромная, белая, точно обглоданные кости, арка до самого неба.

Она шарахнулась от окна. Проклятый город! Он тут! Но как такое возможно? Неужели он каким-то образом последовал за ней? Выходит, демоны на самом деле существуют? Или… может, она вообще никогда не покидала пустыни? София вечно прятала ее в какие-то коробки; она ни разу не видела ни одного доказательства того, что они направляются туда, куда должны направляться, приняв на веру слова этой женщины…

В ужасе она подняла ветер, чтобы бежать. Шторы взвились, и она запуталась в них.

– Дайма!

Перед ней стояла София, наспех замотавшаяся в полотенце. С нее ручьями текла вода, одной рукой она прикрывала глаза от ветра, который бушевал в комнате.

Джинния обрела человеческий облик, и ветер улегся.

– Ты меня обманула! Мы все еще в Проклятом городе!

Она двинулась на женщину, гневно сверкая глазами.

– Что?! – Совершенно ошеломленная, София посмотрела в окно. – Погоди… ты про арку?

– Да!

Женщина вскинула руки.

– Дайма, пожалуйста! Посмотри хорошенько еще раз. Мы не в Пальмире. Это другая арка.

Может, и это тоже обман? Джинния пробуравила ее взглядом, но вернулась к окну – и поняла, что женщина права. Арка была не старая и осыпающаяся, а новая и целая. Стороны ее украшала резьба, не тронутая временем.

– Надо было мне тебя предупредить, – сказала София. – Это Вашингтонская арка. Ей всего сто лет.

Джинния внимательно посмотрела на нее.

– Но… она так похожа…

– Она построена по образцу римских триумфальных арок, как и арка в Пальмире. Вот – погоди минутку, сейчас я кое-что тебе покажу. – София сменила полотенце на халат, который вытащила из чемодана, потом порылась в сумке и достала оттуда толстенький бумажный прямоугольник. Она развернула его, потом еще раз, и еще, пока он не стал таким большим, что его невозможно было держать в руках. София разложила его на кровати. – Это карта Манхэттена, – пояснила она. – Как карта железных дорог, которую я показывала тебе в Дамаске, только на ней изображен всего один город, зато гораздо более подробно. Мы сейчас вот здесь, в Гринвич-Виллидж, на площади Уэверли-Плейс.

Джинния пригляделась. На карте в самом деле была надпись Уэверли-Плейс, с краю маленького квадратика, обозначенного как Вашингтон-сквер-парк. Внутри квадратика создатель карты нарисовал силуэт миниатюрной арки. Джинния посмотрела в окно на настоящую арку, возвышавшуюся над кронами деревьев.

– Я хочу посмотреть на нее собственными глазами, – заявила она.

София немного подумала, потом кивнула.

– Конечно. – Она открыла защелку и потянула вверх скользящую створку. – Вперед.

Джинния была поражена. Неужели София настолько ей доверяет, что предлагает в одиночестве лететь в город? Нет. Она доверяла слову, которое взяла с нее, когда заставила поклясться горой Каф.

Снаружи потянуло зеленой листвой и горящим деревом, а еще темным маслянистым запахом человеческих машин. Нет, это не пустыня. Бросив настороженный взгляд на Софию, джинния дематериализовалась и вылетела в темноту.

Отель готовился к вечеру. По вестибюлю плыли запахи супа из спаржи и ростбифа, напоминая портье о том, что сам он поесть сможет лишь поздно вечером, после того как ресторан закроется и повара подадут то, что не съедят гости, работникам. Он бросил взгляд на часы, потом оглянулся на ячейки на стене, по числу номеров. В некоторых висели ключи – это означало, что гости вышли в город. Вскоре они начнут возвращаться обратно и обнаруживать, что за время их отсутствия в номере стало слишком жарко или, наоборот, слишком холодно. Они будут требовать место в ресторане за пять минут до закрытия кухни, расспрашивать о том, куда можно сходить поблизости, а закончится все походом в кино на те же самые фильмы, которые они могли преспокойно посмотреть у себя дома. Портье терпеть не мог вечернюю смену. Эх, сейчас бы газету или хотя бы сэндвич!

Входная дверь открылась. В вестибюль вошел парнишка в форме «Вестерн Юнион» c картонной коробкой с китайской едой в одной руке. Он подошел к стойке, поставил коробку и вытащил из сумки конверт.

– Письмо для Софии Уильямс, – сказал он, протягивая конверт.

Портье взял его и посмотрел на имя, потом заглянул в журнал регистрации. Уильямс, Уильямс… Коробка своим запахом мешала ему сосредоточиться. Ага, вот она: Уильямс, номер 812. Он сунул конверт в ячейку 812-го номера, а когда вернулся к стойке, парнишка спросил:

– Послушайте, вы любите чоп-суи?

– Ну да, люблю. А что?

Парнишка кивнул на коробку.

– Одна женщина послала меня на Пелл-стрит купить ей это, а когда я вернулся, сказала, что передумала и не хочет есть. Так что я не знаю, что мне теперь с ним делать.

– Так сам бы съел?

– Нет, мне еще почту развозить, а оно за это время остынет. Я холодное терпеть не могу. Хотите?

Портье покосился на коробку. Потом на часы.

– Хочу, – сказал он. – Спасибо.

– Не за что. Эй… а туалета у вас тут нет, случайно?

Портье махнул рукой.

– В ту сторону по коридору, за рестораном.

Парнишка поблагодарил его и удалился в направлении туалета, а портье, подхватив коробку с чоп-суи, скрылся в задней комнате.

Арка оказалась ближе, чем джинния себе это представляла.

Она стояла на пустом овальном пятачке твердой земли, вокруг которой бежали дорожки. Джинния подлетела поближе, чтобы как следует разглядеть мрамор, и с арки во все стороны порхнули испуганные голуби. Она отлетела немного назад, чтобы посмотреть, что там дальше, за границами парка. Там не оказалось ни поваленных колонн, ни далеких гор, лишь лес прямоугольных башен, утыканных стеклянными квадратиками, – их было так много, что они полностью заслоняли горизонт. Она взлетела повыше – и ее взгляду стала открываться панорама городских улиц. Под фонарями желтели круглые пятна света; освещенные окна и прожектора озаряли небо. Она поднялась еще выше – там даже воздух был холоднее – и увидела край острова и корабли, которые плыли вдоль берега и покачивались на воде у пристаней. Внизу во все стороны простирался город: пестрое лоскутное одеяло парков и зданий, построек всех возможных форм и размеров, повозки с лошадьми и без, железные мосты, железные дороги, железные ограды и шпили….

И люди. Повсюду были люди. Они спешили куда-то по улицам и заходили в здания, они управляли повозками, они ехали на поездах и вели корабли. Они были за каждым окном каждого здания. Они потоками поднимались по лестницам, ведущим на поверхность из подземных нор, точно муравьи в муравейнике. Их были тысячи и тысячи – она даже не представляла себе, что их может быть столько. Они покрывали сушу и океаны, они устремлялись в небеса и забирались под землю. Они подчинили себе каждую стихию и каждое направление.

Внезапно на нее накатило одиночество такой силы, что оно граничило с отчаянием. Весь этот пейзаж, казалось, отторгал ее. Она была здесь чужой, не такой, как они. Здесь очень просто было поверить, что никаких джиннов не существует. Интересно, скованный железом джинн тоже так себя чувствовал?

Пожалуйста, взмолилась она про себя, пусть он окажется здесь и живой.

Стоя за дверью туалета, Тоби терпеливо ждал.

Минута. Вторая. Пусть портье ест свой ужин. Если Тоби повезет, он закрутится и не обратит внимания на то, что мальчишка-посыльный не выходил через вестибюль. Телеграмма, которую он отдал портье, была пустышкой, чистым бланком – и за это он вполне мог вылететь с работы. Но ему необходимо было увидеть эту женщину, которая знала что-то такое, чего не должна была знать Хава Леви.

Он вышел из туалета и отыскал лестницу, устланную мягкой ковровой дорожкой. На каждом повороте он останавливался, чтобы прислушаться, но за все время подъема на восьмой этаж ни разу никого не встретил. Его расчет оправдался: вечерняя суматоха еще не успела начаться.

Номер 812. Он с колотящимся сердцем достал из сумки еще один конверт и постучал в дверь.

София, дрожа, стояла у открытого окна.

Джиннии не было уже минут пять. Разумеется, Дайма не могла не захотеть осмотреться; жаль только, София не сообразила предварительно вытереться и переодеться во что-нибудь более теплое. Еще минута, затем другая – и она начала замерзать и тревожиться. А вдруг Дайма не вспомнит, какое из зданий их отель? А вдруг она заблудилась там, в темноте? Вряд ли ей раньше доводилось перемещаться по городу. Ну конечно, не доводилось. София совершенно ее не подготовила. Она просто открыла окно и сказала: лети. Ее страшно колотило, недели путешествия и морская болезнь высосали из нее все силы, но она сама виновата; она сглупила и теперь не могла даже отойти от окна – вдруг Дайма будет ее искать?

В дверь постучали. А вдруг это она? Вдруг она влетела не в то окно и теперь голая стоит в коридоре? Превозмогая дрожь, София поплотнее запахнула халат, на подламывающихся ногах подошла к двери и негнущимися пальцами повернула ручку.

– «Вестерн Юнион», мисс, – сказал Тоби появившейся на пороге женщине с мокрыми волосами и в халате. – Вы, – он бросил взгляд на конверт с вымышленным именем, – Анна Смитфилд?

Он ожидал, что она скажет ему: «Нет, молодой человек, вы ошиблись номером» и выругает его за то, что выдернул ее из ванны, вместо того чтобы просто оставить конверт на стойке портье. Но она лишь побелевшей рукой вцепилась в дверную ручку. Ее страшно трясло. Губы у нее были синие.

– Мисс, вам нехоро…

Глаза у нее закатились, колени подогнулись.

Тоби бросился вперед и успел подхватить ее, случайно скользнув рукой по холмику груди. Смутившись, он передвинул руку, внес женщину в номер и усадил на диванчик у входа в ванную. Она сжалась в комочек, по-прежнему дрожа.

– Я вызову доктора, – сказал он и потянулся к телефону.

– Не надо! – Стук зубов почти заглушал ее слова, но умоляющие глаза были понятнее всяких слов. – Одеяло. Пожалуйста. И грелку. У меня в чемодане.

Он принес с постели одеяло и закутал ее, подоткнув края под диванные подушки. Потом, отчаянно краснея от смущения, принялся рыться в чемодане – где, к его изумлению, помимо нижнего белья и прочих женских штук, обнаружился еще и пистолет с инкрустированной жемчугом рукояткой, – пока наконец не нашел грелку. Он налил в нее горячей воды из-под крана и отнес женщине. Она была миниатюрная и изящная, хотя под глазами у нее змеились тонкие морщинки, как будто она долгое время вынуждена была щуриться на солнце. Он снова покосился в сторону телефона, думая, что, может, все-таки стоит вызвать врача, несмотря на ее возражения.

– Мне не нужен врач, – произнесла она, перехватив его взгляд. Похоже, за это время она успела немного отогреться; губы у нее, по крайней мере, были уже не такие синие. – Это что-то вроде анемии. Она у меня с юности. Иногда… иногда у меня случаются такие приступы. Когда я этого не ожидаю.

– Я могу сбегать в аптеку, если что-нибудь…

– Не нужно, спасибо. Все будет в порядке, честное слово. Как только я отдохну. – Она немного помолчала. – Вы, кажется, искали… кого?

Ой. Телеграмма. В суматохе он где-то ее выронил. Тоби огляделся по сторонам, заметил развевающиеся шторы – окно было открыто, ну еще бы она не замерзла… Ага, вот она, на полу. Он поднял конверт – и замер от знакомого ощущения.

Сзади на него надвигался паровоз.

Все его инстинкты кричали об этом, хотя он понимал, что это невозможно: он находился в номере отеля на Вашингтон-сквер, а не мчался на велосипеде по авеню Смерти. Но ощущение было именно такое: мощный поток воздуха со спины, от которого закладывает уши. Он стремительно накатывал на него, что-то надвигалось….

Давление ослабло, ветер улегся, и Тоби вдруг с абсолютной уверенностью понял, что в номере за спиной у него находится кто-то еще. И этот кто-то наблюдает за ним. Ждет.

Глаза женщины широко раскрылись. Взгляд ее был устремлен поверх его плеча, на окно. Она оставила его открытым… нарочно.

«Не оборачивайся», – приказал он себе.

Он сглотнул, потом опустил глаза на конверт.

– Я принес телеграмму для Анны Смитфилд, – произнес он неестественно тонким, чужим голосом. – Это вы?

– Нет, – сказала женщина. – Я не Анна Смитфилд.

– Ой. Простите. Я, наверное… – Ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. По коже побежали мурашки, ему хотелось закричать. «Не оборачивайся». – Это, наверное, какая-то ошибка. Пойду уточню у портье. Извините за беспокойство.

– Ничего страшного, – сказала женщина. – И спасибо вам за помощь. Простите, что напугала вас.

Он посмотрел на нее.

– Ну, когда чуть не упала…

– А. Ничего страшного. Вам точно ничего не….

– Не нужно. Спасибо, но ничего не нужно.

Он сделал вдох, потом выдох. Дверь была слева. Чтобы выйти, ему придется повернуться.

Он повернулся.

За спиной никого не оказалось. Гостиничный номер, открытое окно, шторы, развевающиеся на ветру. Тоби подошел к двери, положил ладонь на ручку, открыл ее. Глаза женщины отслеживали каждое его движение.

– Доброй ночи, – сказала она.

– Доброй ночи, – ответил Тоби.

Он закрыл за собой дверь и со всех ног помчался к лестнице.

Иврит девочкам из Воспитательного дома преподавали мисс Перл и мисс Франк, две молодые женщины, которые настолько были похожи между собой как внешностью, так и темпераментом, что даже мисс Леви с трудом их различала. Она нашла их в учительской: они пили кофе, обсуждая планы уроков.

– Я хотела спросить вас о Крейндел Альтшуль, – сказала она.

Женщины дружно поморщились.

– Она сорвала урок? – спросила мисс Перл.

– Да нет, не то чтобы. Но меня… удивила ее горячность.

– Боюсь, это из-за нас вам теперь приходится с ней мучиться, – сокрушенным тоном произнесла мисс Франк. – Она редкостная умница, но характер! В жизни не видела такого упрямства. Жаль, что она не смирилась c новой программой. Просто отказалась продолжать, и все тут. Заявила, что это кощунство! Можете себе представить?

– У нее было тяжелое детство. Она настоящая сирота, вы же знаете? – произнесла мисс Перл таким тоном, как будто этот факт все объяснял, хотя, возможно, он действительно все объяснял. – Матери не было с рождения, а отец погиб, когда ей было восемь. Он был раввином, и очень традиционного толка, насколько мы поняли.

– Значит, когда она здесь оказалась, ей было восемь? – спросила мисс Леви.

– Да, и обычно детей такого возраста к нам не берут. Но штат настоял, и мы ничего не могли сделать.

– А какие у нее планы на то, чем она будет заниматься после приюта?

Обе как по команде покачали головами.

– Мы предлагали ей пойти в колледж, но она даже слышать об этом не хочет, – сказала мисс Франк. – Я думаю, она в конце концов снова окажется в Нижнем Ист-Сайде.

– Очень жаль, – вздохнула мисс Перл. – Из нее мог бы получиться блестящий филолог. И я думаю, ей бы этого хотелось, но она не позволяет себе даже думать об этом.

– Для этого ей необходимо избавиться от правил, которые внушил ей отец, – сухо заметила мисс Франк.

Мисс Леви поблагодарила обеих и ушла, забежав по пути в канцелярию, чтобы взять ключ от хранилища крупногабаритных вещей. Она сунула его в карман, лениво подумав о том, как бы ей впихнуть уборку в свое расписание, и отправилась домой.

Очутившись у себя в квартирке, она набрала ванну и разделась, сняла с шеи медальон и положила его на полочку. Потом погрузилась под воду и, закрыв глаза, вдохнула и выдохнула.

Крейндел застала ее врасплох, вот и все. Девчонка злится, она считает, что у нее отобрали что-то, что она любила. Ничего удивительного, что она восприняла уроки кулинарии как наказание. Но постепенно Шарлотта завоюет ее доверие.

А может, она не хочет, чтобы ее доверие завоевывали.

Она нахмурилась. Голос, который прозвучал в ее голове, принадлежал не ей.

Хава, ты не можешь контролировать других людей, потому что тебе так удобно.

Это больше не мое имя, сказала она ему.

Он фыркнул. Он стоял на краю крыши Амхерста, и снег кружился вокруг него, точно пыльный вихрь.

Я вовсе не хочу никого контролировать, сказала она. Я хочу лишь…

Помочь им. Ну да, ну да. А если она откажется от твоей помощи?

Тогда нам придется просто терпеть друг друга столько, сколько нужно.

А что будет со следующей девочкой, которая откажется от твоей помощи? А со следующей за следующей?

Хватит, Ахмад.

А не то что? Он забрался на невысокий парапет крыши и повернулся к ней лицом, спиной к переулку.

Давай, вперед, сказала она ему. Если тебе так этого хочется.

Ты точно уверена?

Она некоторое время молчала. Нет. С тобой никогда нельзя ни в чем быть точно уверенной.

Он улыбнулся и принялся раскачиваться вперед-назад. У нее закружилась голова, как будто это она сама стояла на краю крыши и могла упасть.

Не делай так, пожалуйста, попросила она.

Ты не можешь изменить тех, кто не хочет меняться, сказал он и отклонился назад еще сильнее.

Ахмад, не надо!

А ты попробуй мне помешай, и с этими словами он закрыл глаза и полетел вниз.

Она вынырнула на поверхность, отплевываясь.

Ванная медленно кружилась вокруг нее – хотя нет, это была просто вода, всколыхнувшаяся от ее рывка. Она ухватилась за край ванны и дождалась, пока вода не утихомирится, потом осторожно вылезла и вытерлась.

Медальон поблескивал на полочке, запотевший от пара.

Она взяла его и некоторое время держала на ладони, жалея, что не может выкинуть в окно, но потом, как обычно, надела на шею. Затем накинула халат, налила себе вечернюю чашку чая, поставила ее на стол и приготовила все, что нужно для работы. Сегодняшний день был аномалией. Завтра она подготовится получше.

– Он что-то заметил, бедняжка. Но наверное, с этим ничего не поделаешь. В любом случае спасибо тебе. За то что… не стала появляться.

София, сидя на диванчике, плела косы. Она все еще куталась в одеяло. Джинния наблюдала за ней из-за угла, не понимая, зачем она тратит на это время, зная, что джинния не боится стали. Наверное, это просто вошло у нее в привычку.

– Дайма, ты не принесешь мне шпильки? – попросила София. – Они у меня в сумке, в серебряной шкатулочке.

Джинния повернулась к ней, готовая язвительно отрезать «Я тебе не служанка», но потом увидела и ее бледность, и запавшие глаза, обведенные темными кругами. После непродолжительной внутренней борьбы она все-таки неохотно подошла к сумке и принялась рыться в ее содержимом. В глаза ей бросилось слово «Ахмад», нацарапанное на обрывке бумаги, который откуда-то торчал.

Она помедлила, потом отодвинула его, нашла серебряную шкатулочку и принесла ее Софии.

Та приколола косы к голове, потом сказала:

– Я сейчас позвоню вниз на стойку портье и попрошу прислать в номер какой-нибудь еды и еще одно одеяло. Прости, Дайма, я знаю, что тебе наверняка не терпится найти его. Но если я что-нибудь не съем и не высплюсь, толку от меня в поисках будет мало.

– Я понимаю, – кивнула джинния. – Давай я положу эти твои штуки обратно.

– Ой. Спасибо. – София отдала ей серебряную шкатулочку и поплотнее закуталась в одеяло, потом взяла штуковину, стоявшую на столе, и произнесла в нее: – Да, это София Уильямс из восемьсот двенадцатого. Вы не могли бы прислать мне в номер чайник чая? И скажите, пожалуйста, в меню ресторана сегодня есть суп?

Джинния вернула серебряную шкатулку обратно в сумку и вытащила обрывок бумаги из паспорта Софии.

Арбели и Ахмад

Вашингтон-стрит, 116 (пересечение с Карлайл-стрит)

Она внимательно прочитала адрес, потом вернула бумажку в сумку, пока София заканчивала разговор. Женщина ничего не говорила ей о том, каким образом она намеревалась отыскать скованного железом джинна. Она что, с самого начала знала, где он? Почему тогда скрывала это? Джинния подошла к карте, по-прежнему разложенной на кровати, нашла Уэверли-Плейс с крохотной нарисованной арочкой. Столько улиц, и у каждой свое название…

София заметила интерес ее спутницы к карте.

– Хочешь, я покажу тебе кое-какие места? – спросила она.

– Хочу.

Женщина подошла к кровати и указала на длинный прямоугольник посередине острова:

– Это Центральный парк. Когда я была маленькой, это было мое самое любимое место во всем городе. И я проводила там много времени, в музее Метрополитен, хотя, наверное, тебе это неинтересно. А это Бродвей, он тянется через весь остров, ну или почти через весь…. Это Риверсайд-парк, там чудесно весной. Так, дай-ка я посмотрю… – Она принялась разглядывать карту, явно растерянная, а потом печально рассмеялась. – Ты знаешь, а я ведь толком города никогда и не видела. Сначала я была слишком мала, чтобы гулять в одиночку, а потом мне просто не позволяли.

– А где ты жила? – поинтересовалась джинния.

– Вот здесь. – София ткнула в точку, расположенную к востоку от Центрального парка, неподалеку от его нижнего края. – В фамильном особняке.

Она произнесла это с легкой горечью в голосе.

Внутри стены что-то задребезжало, как будто пришли в движение какие-то колесики или что-то тащили наверх. От неожиданности джинния вздрогнула, но вскоре дребезжание прекратилось и прозвонил звонок. София подошла к небольшой дверце в стене, которую джинния заметила только сейчас, открыла ее и вытащила поднос, на котором стояла накрытая крышкой миска и чайник. Кроме этого, там обнаружились одеяло и какой-то конверт. София вскрыла его.

– Странно, – пробормотала она.

– Что такое?

– Там ничего не написано. Внутри просто пустой бланк. – Она умолкла и ненадолго задумалась. – Тот мальчик-посыльный, но он думал, что я… Ох, я так устала, что у меня мысли путаются. – Она потерла лоб ладонью, потом уселась за стол и принялась за еду. И лишь доев, наконец-то заметила, что джинния молчит. – Все в порядке?

Ничего не в порядке, мрачно подумала джинния. Но вслух ответила:

– А с чего вдруг такой вопрос?

– Просто у тебя немного… ошеломленный вид.

Ну разумеется. Вы же повсюду. Это ошеломляет.

– Этот город похож на какую-то сказку, – произнесла она вслух вместо этого. – У вас в стенах волшебные коробки, которые привозят вам вещи.

София фыркнула.

– Да, это ужасно удобно. По ночам в пустыне я не раз думала, что отдала бы что угодно за волшебную коробку с одеялом внутри.

Она вернула миску обратно в коробку, захлопнула дверцу и нажала на кнопку. В стене вновь послышалось дребезжание.

– Ну ты же могла вернуться, если бы хотела, – сказала джинния.

София подошла к чемодану и вытащила флакон с настойкой опия.

– А я и не хотела, – ответила она. – Я кое-что искала.

Она опустилась на диванчик, налила в ложку настойки и проглотила ее.

– Нет. Ты пряталась.

Вздрогнув от неожиданности, София вскинула на нее глаза.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видела это в твоем сознании. Ты переезжала с места на место, держалась особняком, почти не заводила знакомств и не искала любовников. Твой недуг был твоим секретом, ты хранила его, как я когда-то хранила свой – только меня прогнали всего однажды. Ты же гонишь сама себя снова и снова.

Молчание. София судорожно вздохнула.

– У меня не было особого выбора, – пробормотала она.

– Я знаю, – сказала джинния.

На глазах у женщины выступили слезы. Она посмотрела на джиннию.

– Ты меня вылечишь? – спросила она. – Правда?

– Когда придет время, – отвечала джинния.

София кивнула и отвела взгляд. Она утерла глаза, но слезы продолжали бежать из уголков. Она откинулась на спинку дивана. Глаза у нее закрылись, и дыхание стало равномерным.

Джинния вернулась к карте. Времени на это у нее ушло немало, но в конце концов она все же нашла Вашингтон-стрит, а потом и Карлайл-стрит: тонюсенькие пересекающиеся ниточки. Она поставила палец на Уэверли-Плейс, потом провела им до места назначения. Точнее всего повторяла ее маршрут улица под названием Западный Бродвей, и вдоль нее на карте тянулась прерывистая линия, которая, если джинния правильно понимала, означала железнодорожные пути. Она сможет лететь над ними по воздуху, главное – держаться на достаточной высоте и быть осторожной. Она запомнила все повороты и основные ориентиры, потом сложила карту и убрала ее.

София все еще спала на диванчике, дрожа, но не просыпаясь. Джинния сняла с ее плеч одеяло, разложила на кровати, затем постелила поверх второе и аккуратно откинула край в сторону. Когда с этим было покончено, она с легкостью подняла Софию с дивана, перенесла ее на кровать и укутала. София немного поворочалась под одеялами, потом затихла.

Джинния погасила лампы и немного подождала, чтобы убедиться, что София крепко уснула. Волосы ее сияли в свете фонарей, который лился из окна, косы, оплетавшие голову, походили на череду сменявших друг друга холмов и долин. Прямо как в сказках про гору Каф, подумала джинния, если бы не стальные шпильки.

Она осторожно приоткрыла окно, ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть. Потом, бросив последний взгляд на спящую на кровати Софию, дематериализовалась и вылетела наружу.

Найти Западный Бродвей оказалось легче легкого; она полетела над ним, не забывая про поезда. Вскоре один из них промчался под ней. Он был меньше своих пустынных собратьев, но точно такой же шумный. Она догнала его, а затем улетела вперед, пока он стоял у платформы. Вскоре улицы начали сходиться, а остров сузился. Внизу поблескивала бухта с черными точками кораблей, такая же широкая и пугающая, как океан в Яффе. Наконец Западный Бродвей, вильнув, плавно перетек в Гринвич-стрит, и железнодорожные пути тоже. Первый перекресток, второй, третий – и она очутилась на углу Вашингтон- и Карлайл-стрит.

Уже стемнело, и людей на улице почти не было. Джинния снизилась и, зависнув в воздухе, оглядывалась по сторонам до тех пор, пока не увидела номер 116, краской написанный на здании, которое слегка возвышалось над своими соседями. У них столько коробок, что им приходится давать номера, чтобы не путать друг с другом, подумала она с отвращением.

Она подлетела к крыше и огляделась. В одном углу стояла приземистая остроконечная башенка на тонких ножках. В другом была дверь, которая вела вниз, в само здание. Из щели под дверью тянуло теплым воздухом.

Джинния зависла над крышей, собираясь с духом.

Джинн стоял перед горном, чувствуя, как ветерок щекочет ему затылок.

Крик на идише, звон бьющегося стекла. Они не шли у него из головы. Все это теперь казалось человеческим сном, вот только, как говорили, сновидения утрачивали свою яркость и четкость, когда человек просыпался, его же память безжалостно подсовывала ему все новые и новые подробности, показывая каждый его промах. Кстати, где он видел того мальчишку-посыльного? Это лицо, это ошеломленное выражение…

Джинн нахмурился, распрямился, попытался успокоиться. Не для того он столько лет вкалывал без продыху, чтобы позволить миру в один миг взять над ним верх. Ни телеграммы, ни принесшего ее мальчишки больше не существовало; значение имел только Амхерст. Если он действительно упускает что-то важное, если внутренний голос пытается предупредить его о критической ошибке, Джинн послушает его.

Он вдохнул горячий воздух, прижал раскаленные руки к глазам, как будто это могло помочь ему проникнуть взглядом сквозь то, что есть, и увидеть то, как должно быть. Дело не только в этих проклятых стеклах, тут что-то еще…

Ощущение ветра на затылке стало сильнее.

Да что же это такое, что не так? – подумал он. Чего я не вижу?

Джинния проскользнула в щель под дверью и поплыла вниз по лестнице, навстречу горячему воздуху.

Снаружи здание выглядело ничем не примечательным, и она ожидала обнаружить внутри комнаты, коридоры, мебель – но все оказалось совершенно не так. Она очутилась внутри открытого металлического каркаса, чего-то вроде скульптуры. Повсюду пахло железом. Она спустилась еще ниже и проплыла сквозь железную арку, которая тянулась в обе стороны, странно извиваясь. А под ней…

Стальная луна, висящая в воздухе.

Джинния остановилась, потом отлетела немного назад. Под ней обнаружились другие стальные круги, расположенные один под другим, но не парящие в воздухе, как ей показалось сперва, а отходящие, подобно листьям, от центрального столба, который тянулся от крыши до пола. Может, это какое-то человеческое оружие, как тот корабль в Яффе? Джинния медленно полетела вниз, мимо края первого гигантского круга, потом следующего и следующего за ним, надеясь, что в какой-то момент предназначение этой конструкции прояснится, но не увидела ничего такого – только сталь, сталь и еще больше стали.

Что-то светилось в темноте внизу – и теперь до нее донесся приглушенный рокот, знакомый шум бушующего пламени. Она различила красный прямоугольник печи, рдеющие угли, переливчатые языки огня. Рядом стоял мужчина. На нем было какое-то кожаное одеяние, свисавшее с шеи, и рваные штаны. Он стоял, прижимая к глазам ладони. На одном запястье его светился раскаленный докрасна широкий железный браслет.

Это был он! Скованный железом джинн! Но…

Джиннию одолели сомнения. Она знала, что он обречен оставаться в человеческом обличье и не способен изменить его; она видела его образ в сознании Софии – и тем не менее, как это было и со зданием, он оказался не таким, каким она ожидала его увидеть. Он казался… каким-то маленьким. Усталым, измученным. Человеческим. И если это здание принадлежало ему, значило ли это, что он живет здесь, с этим зловещим стальным деревом?

– Чего я не вижу? – пробормотал он.

Видимо, она издала какой-то звук или шевельнулась. Он рассеянно провел рукой по затылку, как будто ощутил дуновение ветерка, а потом замер.

Он медленно-медленно повернул голову…

…и различил в воздухе бесформенное видение, ослепительное и прекрасное.

Его чувства поняли правду еще до того, как ее поняло его сознание. Это было невозможно – и тем не менее она не могла быть ничем иным, кроме того, чем была. Ни одно воспоминание не могло излучать такой теплоты, ни одна иллюзия не могла взирать на него с такой смесью страха и надежды. Это была джинния.

– Кто, – произнес он, потом снова повторил: – Кто, – не спросил даже, но выдохнул, словно получив удар под дых.

Давно дремавшие в его теле инстинкты стремительно пробуждались, требуя от него: Изменись! Прими такую же форму, как у нее, поднимайся в воздух и лети!

Его тело содрогнулось, пытаясь побороть власть железа. Он пошатнулся, сделал шаг в ее сторону – и рухнул ничком.

Она изумленно отпрянула.

Что произошло? Он ранен? Почему у него закрыты глаза? Это потому, что ему отвратителен ее вид? Шесть направлений, неужто он больше не может даже видеть своих соплеменников? Нет, не этого она хотела! Она полетела вверх, обратно к выходу.

Он с трудом поднялся на ноги.

– Постой, не улетай! – закричал он – но, когда он добрался до колонны с лестницей, она была уже высоко. – Постой! – Он бросился вверх по ступеням, но она была быстрее; увернувшись от стального края одной из лун, она устремилась вверх, вверх, через арки к двери, просочилась в щель…

…и к тому моменту, когда он, взбежав по лестнице, пробрался через арки и рывком распахнул дверь, ведущую на крышу, единственным, что напоминало о ее появлении, было переливчатое облачко, быстро удалявшееся в северном направлении.

* * *

Джинния прилетела обратно к Вашингтонской арке, розовевшей в лучах восходящего солнца, и зависла над ней в воздухе, ругая себя последними словами. Что она наделала?

Да, он представлялся ей совсем другим; и она даже вообразить себе не могла, что он живет в этом кошмарном железном здании с лунами, арками и спиралями. Но неужели она проделала весь этот дальний путь, рискуя абсолютно всем, только ради того, чтобы увидеть его и улететь обратно?

Его история дала мне столько силы, поняла она вдруг, что я даже не задумывалась о том, что он может оказаться слабее меня.

Но это несправедливо с ее стороны! Кто знает, какую историю слушал он все эти годы, на протяжении которых вынужден был скрываться в этом кошмарном человеческом городе, думая, что он один на всем свете? А теперь, когда она тоже здесь, когда она поняла…

Возможно, она сможет рассказать историю, которая даст силы ему?

Жила-была джинния, которая не боялась железа. Изгнанная из своего племени, она решила отыскать скованного железом джинна и спасти его. Одна, без посторонней помощи, не убоявшись ни океанов, ни кораблей, ни городов, она отправилась на поиски его тайного убежища в мире людей, чтобы научить его снова быть джинном.

Это был хороший зачин. Она вернется и сделает вторую попытку. Но сначала…

Она посмотрела на крышу отеля «Эрл», видневшуюся за вершинами деревьев.

София никак не могла проснуться. Это что, уже утро? Сколько же она проспала? Она находилась в номере, но совершенно не помнила, как легла…

Она снова сощурилась, глядя на свет, просачивавшийся сквозь щелку в шторах. Джинния сидела на диванчике, подтянув колени к груди, и наблюдала за ней.

– Ты проснулась? – спросила она.

– Да, проснулась.

София потянулась и уселась в кровати. Она чувствовала себя неизмеримо лучше, хотя позавтракать бы точно не помешало.

– Вот. – Джинния взяла со стола чашку с блюдцем и принесла Софии. – Я подогрела его для тебя.

Она указала на стоявший на столе металлический чайник – тот самый, который прислали ей с кухни вчера. Из носика поднимался пар.

София улыбнулась.

– Спасибо тебе, Дайма. Я бы до такого не додумалась. – Она сделала глоток чая, стараясь не морщиться; за ночь он перестоялся и сильно горчил. Но джинния, казалось, была счастлива, что она пьет его, поэтому София выпила всю чашку. – Нам нужно спланировать день, – сказала она.

Джинния подлила ей еще чаю.

– Что ты предлагаешь?

– Я отправлюсь в Маленькую Сирию и попробую что-нибудь разузнать. Не хочу давать тебе ложную надежду, но я нашла в одном старом справочнике его адрес. Возможно, он до сих пор там. А если даже нет, может быть, мне удастся найти кого-то, кто сможет нам помочь.

Джинния напряженно ловила каждое слово. София задумчиво пила чай.

– Мне нужна будет какая-нибудь история, которую я могла бы им рассказать, причина, по которой я его разыскиваю. Может, ты все-таки согласилась бы одеться? Тогда я могла бы выдать тебя за его двоюродную сестру или…

Она медленно моргнула. Чашка вдруг стала необыкновенно тяжелой. Она попыталась поднять ее повыше, но собственная рука показалась ей ужасно далекой. Ее вдруг придавило страшной усталостью…

Джинния подошла к ней и забрала чашку у нее из руки.

– Дайма?

Язык не слушался ее. Что-то было не так, джинния что-то с ней сделала… Она качнулась в сторону, пытаясь бежать, но лишь свалилась с кровати и перевернула свой чемодан. Ее шали, нижнее белье, пистолет – все вывалилось на пол вместе с флаконом настойки опия, в котором не осталось ни капли.

Теплые руки подняли ее и уложили обратно в постель, на подушки. София попыталась сопротивляться, но сил не хватило даже на то, чтобы сжать кулаки. В голове у нее все плыло, сознание ускользало… «За что?» – попыталась выговорить она, но губы лишь безмолвно шевельнулись.

– Это твое лекарство, – мягко произнесла джинния. – Спи. Я скоро.

Она находилась в бальном зале в особняке своих родителей, одетая в платье из бордового шелка.

Здесь были все друзья и знакомые ее юности, все важные лица, на которых ее родители когда-либо требовали у нее произвести впечатление. Она пыталась улыбаться, но ужас был слишком силен. Никто и никогда не должен узнать ее постыдную тайну. Они прогонят ее, объявят сумасшедшей; она ни в коем случае не должна дрожать, иначе они всё узнают…

Подруга детства, стоявшая в толпе гостей, обернулась к ней и произнесла: «Всё в порядке, София. Мы и так всё знаем. И не думаем о тебе из-за этого хуже, ни капельки».

София уставилась на нее во все глаза. Правда?

Одна из знакомых ее матери, женщина, чьи прищуренные глаза всегда наводили на Софию страх, вдруг сочувственно улыбнулась ей и ласково сказала: «Конечно правда. Как же иначе? На твоем месте могла бы оказаться любая из нас!»

Все согласно закивали, дружно бормоча слова сочувствия и поддержки. Ее подвели к камину и усадили на диван, мягкий, точно облачко. Кто-то принес ей шаль, еще кто-то – чашку чаю. Они сгрудились вокруг нее, как будто надеясь, что она может рассказать им сказку. На мгновение Софии почудилось в задних рядах какое-то движение – мелькнула обнаженная кожа и длинные темные волосы…

«Как тебе жилось в Дамаске?» – спросил брат, стоявший в переднем ряду. В руках у него был деревянный меч, который она послала ему в подарок.

«Расскажи нам про пирамиды», – сказал отец, стоявший рядом с ним.

София посмотрела на мать, неуверенно, но с робкой надеждой. Мать ободряюще кивнула и произнесла: «Мы так гордимся тобой, дорогая. Расскажи нам все-все».

Она нерешительно заговорила, рассказывая им истории, которыми всегда хотела с кем-то поделиться: о своих странствиях, исканиях и трудностях, о своих победах и потерях. Всю правду, без прикрас и без утайки. Даниэль Бенбасса и Нед Лоуренс сидели, подперев головы, и слушали, совершенно поглощенные ее рассказом. Абу-Алим и Умм Сахир кивали, подтверждая каждое ее слово. Они никогда не знали настоящую Софию, и теперь, когда она могла все им рассказать, насколько лучше все себя почувствовали! Не было больше ни секретов, ни осуждения. Она могла снова быть самой собой, быть Софией Уинстон, и это не значило ни отвержения, ни стыда, ни трагедии – лишь целостность.

А позади толпы джинния была занята строительством. Это было несложно; мысли Софии были медленными и тягучими, ее защита ослабла. Ничья рука не потянулась перехватить джиннию, когда та отыскивала самые потаенные желания женщины и воплощала их, точно дом, полный прекрасных комнат для ее услады, каждая из которых была свободна от тайн и стыда. Закончив работать над постройкой, джинния обнесла ее круглой стеной, сферой из мыльных пузырей, призванной удержать мечту на месте и не дать ее обитателям разбрестись. Она замуровала ее за собой…

…и внимательно посмотрела на Софию, крепко спавшую на гостиничной кровати. Женщина мерно дышала, ее гладкий лоб не прорезала ни одна морщинка тревоги. Она даже почти не дрожала.

Удовлетворенная, джинния подошла к столу, на котором стояло переговорное устройство, некоторое время изучала его, а потом взяла и поднесла к уху, как это делала София.

– Стойка портье, – послышался мужской голос.

– Это София Уинстон из номера восемьсот двенадцать, – произнесла джинния, подражая голосу своей спутницы. – Я очень устала, и мне нужно поспать. Не тревожьте меня. Пожалуйста.

– Вы хотите, чтобы горничная…

– Нет! Не надо никого присылать. Я должна быть одна.

– Хорошо, мисс. Как прикажете.

Мужчина, похоже, был слегка ошарашен; возможно, она сказала это как-то не так. Ну и ладно, это не важно, главное – чтобы он подчинился.

Джинния вернула трубку на место, открыла окно и вылетела наружу.

17

Шарлотта Леви закрыла ручку колпачком и со вздохом отложила ее.

На часах было без малого пять утра. Впереди был учебный день, распланированный и подготовленный. Классу начинающих предстояло познакомиться со свойствами яиц; продолжающим – с различными свойствами растительных масел. Продвинутый класс ждал урок по изготовлению пирогов, а мисс Альтшуль – упражнение на составление бюджета, которое остальные девочки делали в начале семестра. Мисс Леви очень надеялась, что девочке с ее тягой к точности оно придется по вкусу.

На углу стола аккуратной стопкой лежали недописанные характеристики на учениц. Она подумала, не заняться ли ими, потом вспомнила про неразобранную кладовую и про ключ у нее в сумке. Лучше не откладывать это на потом; нужно, по крайней мере, оценить состояние помещения и разработать план действий.

Ночное небо понемногу начинало светлеть, становясь из чернильного сапфировым. Час, конечно, для прогулок в одиночестве был не самый подходящий, но до калитки на 136-й улице было два шага, к тому же все местные патрульные знали ее в лицо. Тут она могла передвигаться без оглядки на окружающих.

В подвале Воспитательного дома было темно, тишину нарушали непонятные шумы и шорохи: то звук капающей где-то воды, то пение труб. Мисс Леви бывала здесь крайне редко, если не считать еженедельных походов в прачечную, чтобы лично проследить за тем, как стирают и отбеливают поварские халаты и колпаки ее учениц. Ей не нравился подвал с его постоянной затхлостью и неэффективными полумерами, которые принимались против влажности и грызунов. Она почувствовала, как мимо нее по полу с шуршанием что-то пробежало, и подумала, что, хотя затеянная директрисой «весенняя уборка» и могла быть шагом в сторону улучшения положения дел, все равно в какой-то момент потребуются более решительные действия.

В коридоре становилось все теплее и теплее; до нее начал доноситься рокот котла в котельной. Она дошла до двери и вставила ключ в замочную скважину, но ключ оказался не нужен: когда она с усилием нажала на дверную ручку, дверь со скрипом приоткрылась. На нее пахнуло бумагой, плесенью и затхлостью. Нащупав на стене выключатель, она была вознаграждена неожиданным «дзиньк» и звоном стекла лопнувшей лампочки. Мисс Леви поспешно выключила ее. Однако этой короткой вспышки хватило, чтобы она успела охватить взглядом состояние помещения: заваленные хламом полки, штабеля каких-то коробок, покосившиеся башни из составленных друг на друга как попало стульев, театральные задники из мятого папье-маше. Ее охватило раздражение. Кому вообще может понадобиться это старое хламье? Лучше снести это все на свалку и начать с чистого лис…

кто

Она замерла, прислушиваясь.

кто

кто это был

Это не могла быть его хозяйка, потому что она спала в своей постели и ей снилась проверочная работа, которую она писала в классе, но стоило ей отвлечься, как все слова смешались в кучу. Тогда, может, это кто-то из преподавателей? Или уборщик? Кем бы ни был этот нежданный гость, он стоял у двери, не издавая ни звука, даже не дыша.

Он замер и прислушался.

кто

Прикосновение к ее чувствам. Это не было сознание кого-то из воспитанников, спящих наверху, – их беспокойные мысли всегда полнились сложными сновидениями. Это же сознание находилось поблизости и было простым, если не сказать примитивным, как одинокая нота, пробивавшаяся сквозь симфонию. Смутный вопрос, тихий, но настойчивый. Он казался очень… знакомым.

Нежданный гость не уходил. Он молча стоял в темноте.

Такого никогда прежде не случалось, и Йосселе не знал, что это означает. Его хозяйка все еще спала; он не мог обратиться к ее разуму в поисках ответа. Но он ни в коем случае не мог допустить, чтобы его обнаружили; он должен прятаться, прятаться так, чтобы его никто не нашел.

Его охватила тревога. Кто? Кто это был?

Нота —

кто —

звучала все настойчивей и настойчивей. Теперь это была потребность, отчаянная потребность понять, кто здесь. Кто она такая. Эта потребность обволакивала ее тонюсенькой, но в то же самое время необычайно крепкой паутинкой, искусом, скроенным точно по ее персональным меркам, словно она была создана исключительно ради того, чтобы в какой-то миг уловить в этом подвале эту потребность.

Она сделала шаг вперед. Потом другой. Впереди громоздились штабеля коробок, преграждавшие путь, а, нет, между ними был узкий просвет, проход в лабиринте. Не в силах остановиться, она скользнула туда и очутилась в чаще растопыренных в разные стороны металлических кроватей с проржавевшими ножками и пружинами. Вешалка для шляп зацепилась за ее жакет, и она удержала ее за секунду до падения, продолжая вслушиваться в настойчивую одинокую ноту —

кто —

которая вела ее вперед по этому узкому проходу.

Теперь теплый воздух донес до нее другой запах. Запах «причала», чистый и терпкий, перекрывал дух пыльной бумаги и гниющего дерева. Это был запах соли и донного ила, запах глины с городской окраины.

И тогда она каким-то глубинным, нутряным знанием поняла.

Стоп, сказала она себе. Развернись. Уходи домой. Но с таким же успехом она могла бы приказать себе уснуть.

Она завернула за последний угол. Перед ней был захламленный закуток, единственным источником света в котором служило крохотное мутное окошечко. У самой стены, накрытая куском брезента, сидела человеческая фигура, похожая на старую ненужную статую.

Сквозь брезентовое покрывало Йосселе различил, как в его закутке появилась женщина. Она была высокая, в темном платье, испачканном пылью. Она направлялась прямо к нему. Ее взгляд был устремлен точно на него.

Он напрягся, охваченный тревогой, и женщина мгновенно остановилась. Она ничего не сказала, лишь медленно, очень медленно опустилась на пол на расстоянии вытянутой руки, отделенная от него одним лишь брезентом.

Йосселе пришел в замешательство. Это что же, значит, его… обнаружили? Если так, то он не ощутил ничего похожего на ужас и страх, которых ожидала его хозяйка.

Женщина протянула руку…

…и отвела брезент в сторону.

Он оказался громадным: намного выше ее самой и вдвое шире, с бочкообразной грудью и плечами, которые занимали половину закутка. У него было грубо вылепленное лицо с плоским лбом, зазубренным носом и неровными губами. Глазами служили два стеклянных шарика: один темно-фиолетовый, второй голубой. Щеки, точно оспинами, были покрыты отпечатками пальцев.

Его тревога сменилась замешательством. Он наблюдал за ней, изучал ее; в его мыслях она видела свое лицо. Она не уловила в нем никакой враждебности, во всяком случае пока; но и никакой подлинной разумности тоже. Лишь слепой инстинкт повиновения, преданность своему хозяину – и вот теперь-то она смутно различила отголоски человеческого сознания, принадлежавшего одному из тех, кто спал наверху. И этому кому-то снился сон про невыполненную проверочную работу.

Его хозяином был ребенок. Ребенок из их приюта!

Лицо у этой женщины было какое-то странное.

Он смотрел на нее, точно завороженный, сам не понимая почему…

Какой-то потаенный инстинкт подсказал ему переместить фокус его стеклянных глаз с ее внешности внутрь, на ее суть. Безупречно вылепленное лицо. Немигающие глаза. Неподвижная грудь. Она такой же…

голем…

Как и он.

Она увидела себя – его глазами. Почувствовала, как он понял, кто перед ним —

голем —

и отшатнулась. Нет.

Она отпустила брезент, поднялась и отступила назад. Он даже не шелохнулся, по-прежнему внимательно глядя на нее своими стеклянными глазами, которые были скрыты в тени.

Пятясь, она отступила в проход, потом развернулась и принялась пробираться обратно – мимо вешалки для шляп, каркасов кроватей и коробок, которые царапали ей ноги, пока наконец не очутилась у выхода. Рванув на себя дверь, она выскочила в коридор и захлопнула ее за собой – и в тот же миг над Воспитательным домом грянул колокол, возвещая о начале нового дня.

* * *

Мариам Фаддул сновала по залу кофейни, улыбаясь, слушая, мотая на ус и в глубине души понимая, что всего этого недостаточно.

На душе у всех скребли кошки. Ситуация в Ливане ухудшалась; новости, которым удавалось просочиться сквозь цензуру, говорили о нехватке продовольствия, спекулянтах, которые втридорога перепродавали украденное на черном рынке, складах, забитых гниющим шелком. Но хуже всего было то, что деньги, которые они посылали домой родным, в большинстве случаев не доходили по назначению. «Почему Соединенные Штаты не вступают в войну, – все чаще и чаще звучали вопросы. – Неужели Вильсон не видит, что происходит? Неужели жизни сирийских детей в глазах американцев ничего не значат?» Все качали головами и пытались как-то отвлечься – пока Мариам сновала от столика к столику, без конца подливая своим посетителям кофе в отчаянной надежде услышать что-нибудь новенькое, что-нибудь такое, что помогло бы ей совершить волшебство и…

Звякнул колокольчик над дверью. Все как по команде посмотрели на Сэма Хуссейни, который вошел в зал.

Мариам чуть не расплакалась от облегчения. Сэм, весельчак и балагур, был прирожденным рассказчиком; где бы он ни появлялся, все тут же в предвкушении устремляли на него взгляды. Более того, его универсальный магазин давным-давно стал местом притяжения для эксцентричных манхэттенцев, считавших модным носить причудливые «восточные» наряды и готовых покупать самые невообразимые вещи за самые безумные деньги. Историй, которые Сэм рассказывал о своих покупателях, хватало на целое утро, а потом всю следующую неделю никто просто не мог говорить ни о чем другом.

Мариам повела его к столику; уже сидевшие с готовностью потеснились, чтобы ему хватило места. Даже Саид вышел из кухни, чтобы поприветствовать своего друга, и они обнялись как братья. Мариам налила Сэму кофе и принялась расспрашивать о здоровье детей.

– Спасибо, неплохо, неплохо, – отвечал он и принялся в красках расписывать проделки, которыми досаждали ему сын и дочь, любимым занятием которых было валять дурака и бездельничать, вечерами пропадая в кино, вместо того чтобы помогать отцу в магазине. Все с улыбками закивали: ну да, ну да, их отпрыски тоже этим грешили, и если уж Сэм находил такое поведение несносным, то им-то сам бог велел. А как поживает дорогая Лулу, его жена?

Сэм помрачнел.

– Неплохо, только очень переживает.

На мгновение настроение у него испортилось. Все закивали, думая о Лулу Хуссейни, кроткой и нежной душе. Ну разумеется, ей, бедняжке, с такими-то новостями с войны приходилось особенно нелегко. Мариам приняла решение навестить ее в самое ближайшее время и выругала себя за то, что не подумала об этом раньше. Отвлеклась на другие вещи.

Она уже собиралась спросить у Сэма, не было ли у него за последнее время интересных покупателей, когда тот, просияв, произнес:

– Да, кстати, у меня есть одна новость. Если бы я не видел этого собственными глазами, ни в жизнь не поверил бы!

Все придвинулись поближе, чтобы не упустить ни слова.

– Я вчера забежал к Рамзи, за таблетками от несварения…

Лукас Рамзи был владельцем аптеки, которая находилась прямо напротив Амхерста. Мариам почувствовала, как внутри у нее зазвучал сигнал тревоги.

– …и, когда выходил, кого, как вы думаете, увидел? Бедуина собственной персоной! Он нависал над мальчишкой-посыльным, которому не повезло постучаться в его дверь. Я уже подумывал вмешаться, чтобы защитить бедолагу…

По кафе пробежал изумленный шепот.

– …но тут он вернулся к себе в берлогу и захлопнул дверь прямо у парнишки перед носом. Да, и это еще не самое удивительное! Как думаете, что на нем было надето?

Никто не отважился даже высказать догадку.

– Кожаный фартук на шее, драные штаны, место которым разве что на помойке, – и все! И это на виду у всего квартала! Ну как вам, а?

Все разом принялись восклицать. Нет, это определенно уже ни в какие ворота не лезет! Не пора ли принимать меры? Ведь это как минимум вопрос общественной нравственности!

– А вы что скажете, Мариам? – спросил один из мужчин, сидевший рядом с Сэмом. – Сдается мне, что-то странное там творится, в этом здании.

Все притихли, дожидаясь от Мариам благословения, которое развязало бы им руки. И не дать его она не могла, ибо теперь защищать Джинна значило навредить самой себе, подвергнуть риску свой авторитет и даже более того – свое доброе имя. И чего ради? Даже если она пожертвует всем, что у нее есть, это никак не помешает им ворваться в Амхерст и вытащить секреты его владельца на свет божий. Она проиграла эту битву, все кончено.

Пальцы ее, сжимавшие ручку медного кофейника, ослабели. Послышался оглушительный звон – и Сэм Хуссейни вскочил, морщась и отряхивая мокрые от кофе брюки.

Мариам ахнула и наклонилась подобрать кофейник.

– Сэм, простите, пожалуйста!

– Ничего страшного, ничего страшного, – отозвался он, с опаской отодвигаясь в сторону.

Саид побежал за тряпкой, а Мариам укрылась в кухне и позволила себе немножко поплакать над раковиной. Потом она взяла себя в руки и снова наполнила кофейник. На боку его красовалась длинная неровная вмятина. Жаль, не было у нее теперь друга Бутроса, который выправил бы эту вмятину так, что от нее не осталось бы и следа, да еще и почти не взял бы с нее за это денег. Однажды она отнесла ему доставшийся от матери старый медный кувшин и попросила взглянуть – не сможет ли он убрать вмятины и подновить узор. Иногда она задавалась вопросом, как поступила бы, знай она, что скрывалось в этом кувшине, терпеливо дожидаясь своего часа.

* * *

Джинн сидел спиной к печи, обхватив голову руками.

Джинния. Здесь, прямо в Амхерсте. И она улетела от него в – страхе? В ужасе? В ее чертах он прочитал и то и другое. Хотелось бы ему верить, что все это ему привиделось, что он не отпугнул единственную свою соплеменницу, которую ему довелось увидеть за эти пятнадцать лет…

В вышине что-то замерцало.

Он вскинул голову, потом медленно встал на ноги, глядя, как она спускается вниз через арки и мимо платформ. Она не касалась железа – но оно было повсюду вокруг; она должна была в ужасе умчаться отсюда без оглядки.

Неужели железо на нее почему-то не действует? Неужели она такая же, как он?

Он замер, страшась снова спугнуть ее. В бледном утреннем свете тело ее сияло, точно драгоценный камень. Она зависла в воздухе прямо перед ним, на расстоянии всего нескольких футов. Он смотрел на нее во все глаза, не осмеливаясь заговорить.

Я приношу тебе свои извинения, произнесла джинния.

От звука ее голоса он едва не зарыдал. Как же давно он не слышал слов их воздушного языка!

Я испугалась, продолжала она. Но я не должна была улетать вот так.

– Испугалась… меня?

Его собственные слова по сравнению с мелодией ее речи показались ему неуклюжими и плоскими.

Немного. И я не ожидала увидеть тут… такое. Но больше всего я боялась, что ты обо мне можешь подумать.

– Ты невосприимчива к железу, – произнес он, не до конца осмеливаясь в это поверить.

Да. Так было всю мою жизнь.

У него голова шла кругом.

– Теперь это обычная вещь среди наших соплеменников?

Вовсе нет. Я считала, что одна такая, – пока не услышала историю о скованном железом джинне.

– О ком?!

Она улыбнулась при виде его недоуменного выражения.

Неужели ты думал, что мы не будем рассказывать твою историю, когда ты уйдешь? Во всей пустыне не найдется ни одного живого существа, которое не слыхало бы о скованном железом джинне, который закопал в землю кувшин с колдуном, а потом вернулся в свое изгнание среди людей.

Его история? О нем сложили историю?

Говорили, продолжала она, подплыв к нему немного ближе, что отыскать его может только другой такой же изгнанник… или изгнанница. Как только я услышала это предание, я поняла, что в нем говорится обо мне.

Он силился переварить услышанное.

– Другой такой же изгнанник или изгнанница? Тебя изгнали из твоего племени?

Да, когда моя тайна была раскрыта. Они изгнали меня в Город Сулеймана.

– И ты осталась в живых? – ахнул он.

Она рассмеялась: никогда в жизни не слышал он звука прекраснее.

Значит, ты помнишь наши предания?

– Помню ли я их? Да они были проклятием моего детства! Я боялся их до ужаса: гулей, служивших Сулейману, и кровожадных демонов, которые охотились за джиннами и разрывали их на части, пламя за пламенем…

Все они оказались неправдой, сказала она мягко, как будто боялась разочаровать его. В Проклятом городе нет никого, кроме камней и бедуинов. Я жила в страхе много сезонов подряд, прежде чем смирилась с правдой. А потом Проклятый город стал моим домом, пока я пыталась придумать способ отыскать тебя.

Весь его мир стремительно менял очертания. Совершенно растерянный, Джинн покачал головой.

– Но как же тебе удалось добраться сюда? Как ты отыскала меня, руководствуясь одним только преданием и больше ничем?

Это оказалось легче, чем я думала, сказала она. Сначала мне нужно было преодолеть земли джиннов, и я спряталась в седельной сумке бедуина рядом с его саблей и вместе с ним добралась до окраин Хомса. Там один крестьянин, которого я повстречала на пшеничном поле, рассказал мне о знахарке с Дамасского рынка, обладавшей способностью отыскивать любого живущего под небесами, будь он из плоти и крови или из пламени. Я прилетела из Хомса в Дамаск, следуя за железной дорогой, и отыскала на рынке ту знахарку. Я проникла в ее сны и велела ей: найди мне скованного железом джинна.

Он слушал ее повествование, затаив дыхание и рисуя в своем воображении это все: седельную сумку, пшеничное поле, спящую знахарку.

Знахарка сказала: «Он называет себя Ахмад аль-Хадид. Он живет за морем и за океаном, в городе, где вздымаются к небу сияющие коробки, высотой соперничающие с горой Каф, а среди зеленых деревьев стоит арка Пальмиры». Много спящих сознаний пришлось мне посетить, прежде чем я поняла, какой город она имела в виду. А потом из-за войны и блокады…

– Из-за войны? – переспросил он, изумленный. – Там что, война?

Да, одна из обычных человеческих стычек, только очень большая и неудобная. Я прилетела в город Порт-Саид и спряталась на корабле, который пересек море, а потом на другом, который переплыл через океан. Я прибыла сюда… а потом…

Она замялась.

«А потом?» Он с трудом удержался от того, чтобы подогнать ее, как юный джинн в нетерпении подгоняет сказителя.

Я нашла твой адрес в старом… Она нахмурилась, словно силясь что-то вспомнить. Потом лицо ее медленно озарилось сияющей улыбкой. В старом справочнике.

Она произнесла это слово по-английски, использовав самые близкие звуки языка джиннов, и эффект получился такой странный и неожиданный, что Джинн расхохотался. Он сразу же испугался, что она неверно это истолкует, но она уже и сама смеялась, и смех ее мешался с пламенем в печи у него за спиной.

– Клянусь шестью направлениями, – воскликнул он, – это поразительная история!

Ты клянешься на старый манер, прямо как я, заметила она, все еще улыбаясь.

– Я много лет этого не делал, – отозвался он, изумленный.

Эти слова вырвались у него совершенно естественно и непринужденно, словно ее присутствие развязало ему язык. Не нужно было ни объяснять что-то, ни комментировать. Неужели все это происходит наяву? Это казалось невозможным. И тем не менее она парила в воздухе перед ним, так близко, что он всей кожей чувствовал исходящий от ее тела жар. Что-то вдруг всколыхнулось внутри него, пробуждаясь к жизни.

Она внимательно наблюдала за ним, и во взгляде ее появилась какая-то задумчивость, которой не было прежде. Потом она вихрем закрутилась в воздухе и обрела облик молодой темноволосой женщины, высокой и гибкой. Ее лицо горело изнутри, черты казались тончайшей маской, за которой бушевало пламя.

– Ты и впрямь проделала весь этот путь ради того, чтобы найти меня, – произнес он, все еще не в силах в это поверить.

У меня не было другого выбора, отозвалась она. Как только я осознала, что лишь я одна способна добраться до тебя, я поняла, что должна попытаться – ради нас обоих. Когда я жила в одиночестве, вдали от сородичей, я чувствовала, что с каждым днем словно бы угасает какая-то маленькая частичка меня.

– Да, – кивнул он, изумляясь ее словам. – Да, именно так я себя и чувствовал.

Она улыбнулась.

Вот видишь? А это наша награда.

Она приблизилась к нему почти вплотную – солнце, пылающее всего в нескольких дюймах от него. Протянув сияющую руку, она взяла его за запястье, закованное в железный браслет, и принялась внимательно рассматривать железо, робко касаясь пальцами цепи и защелки – как будто боялась, что если она будет обращаться с браслетом слишком грубо, он может поработить и ее тоже.

Теперь, когда я тебя нашла, я хочу видеть тебя всего, целиком, произнесла она и потянулась снять кожаный фартук с его шеи. Затем пальцы ее скользнули к поясу его брюк; в следующий миг и они тоже лежали на полу.

«Слово, – промелькнула в его сознании смутная мысль. – Когда-то давно я дал слово». Но это было в другой жизни. Здесь и сейчас была лишь печь у него за спиной и пламя перед ним. Он закрыл глаза, чувствуя, как подгибаются у него колени, внезапно совершенно уверенный, что разочарует ее, что она будет им недовольна – еще бы, учитывая…

Ее рука скользнула в его руку. Он понял, что и она тоже дрожит.

Пожалуйста, прошептала она, и слово было нарушено.

– Мисс Леви, – произнес кто-то из девочек, – кажется, что-то горит.

Шарлотта Леви метнулась к плите и вытащила из духовки поднос с успевшими уже обуглиться сверху булочками.

– Откройте кто-нибудь окно, пожалуйста, – попросила она, разгоняя дым рукой.

Ее ученицы из класса продолжающих наперегонки бросились выполнять просьбу. В окно ворвался свежий весенний ветер; дым начал развеиваться.

– Пусть это будет всем вам уроком, девочки, – сказала мисс Леви делано бодрым тоном. – Женщина может сколько угодно считать себя искусной поварихой, но, если она не будет смотреть на часы, булочки у нее все равно сгорят.

– Да, мисс Леви, – нестройным хором отозвались девочки.

Послышалось даже несколько робких смешков.

Прозвонил колокол, и они, повесив свои поварские халаты и колпаки на крючки, высыпали в шумный коридор. Мисс Леви взяла поднос со сгоревшими булочками и поставила их на подоконник остывать. Если их склюют птицы, тем лучше.

Она выглянула в окно и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Через несколько минут должны появиться ее ученицы из продвинутого класса. Она должна быть их учительницей, должна посвящать им все свое внимание без остатка – но – как такое вообще могло случиться? Голем, здесь, в Воспитательном доме! Он что, все это время находился там, в кладовке, всего в двух этажах под ее классом? Но кто мог спрятать его там? И… что ей с ним делать?

Она нахмурилась, пытаясь думать рационально. Правда заключалась в том, что сейчас не имело никакого значения ни сколько он там уже находится, ни при каких обстоятельствах был создан. Голему такого рода – не обладающему подлинным разумом, созданному явно исключительно ради грубой силы – не место в сиротском приюте. Не говоря уж о том, что его хозяин – ребенок! Просто чудо, что он все это время прятался в подвале, а не вырвался из своего убежища на свободу, чтобы защитить своего хозяина во время какой-нибудь стычки на школьной площадке. Теперь, когда она знает о его существовании, она не может попросту игнорировать опасность и позволить этому продолжаться. Ей придется его уничтожить.

Она вытащила из-за пазухи медальон, погладила пальцами холодную сталь. Сегодня же ночью она отправится в подвал и сделает все как можно быстрее, чтобы он не успел сообразить, что происходит. Что же касается его хозяина… возможно, он или она даже не догадывается о его существовании. В конце концов, ребенку едва ли под силу привязать к себе голема. Ей представилось, как какой-то отчаявшийся родитель, вынужденный отдать собственное дитя в приют, создает незримого охранника, чтобы тот защищал его издалека. Побуждение вполне понятное, хотя и глубоко ошибочное. Она исправит эту ошибку, и все будет так, как будто никакого голема никогда и не существовало.

В кабинет начали заходить девочки из продвинутого класса. Шарлотта Леви поспешно спрятала медальон обратно в вырез платья и обернулась.

– Добрый день, девушки. Сегодня я подготовила для вас особенное задание. Мы с вами вместе будем печь лимонный пирог с меренгой. Подобные пироги требуют владения множеством разнообразных техник, и мы разделимся на бригады, чтобы освоить их. А, Крейндел! – улыбнулась она девочке. – Для тебя у меня будет отдельное задание. Будь так добра, подойди к моему столу.

Йосселе в подвале наблюдал за кулинарным уроком глазами Крейндел. Мысли о том, другом големе отступили куда-то далеко на задний план.

Это не было результатом сознательного выбора, ибо утренняя встреча стала самым поразительным событием в его жизни. Но его хозяйка бодрствовала, а это означало, что он должен наблюдать за ней, защищать ее. Ночью, как только Крейндел крепко уснет, он попытается осмыслить произошедшее, насколько сможет.

Он наблюдал за тем, как Крейндел недовольно читает задание, жалея, что не может вместо этой ерунды заняться ивритом. Ее преподавательница, мисс Леви, подошла к ней и спросила, все ли ей понятно; Крейндел вскинула на нее глаза…

И что-то всколыхнулось в памяти Йосселе, не давая покоя. Он пристально вгляделся в ее лицо, и увидел… и узнал…

Голем. Мисс Леви, преподавательница его хозяйки, – тот самый голем, который приходил в его закуток сегодня утром! Ошибки быть не могло – и тем не менее, глядя на нее глазами Крейндел, он видел всего лишь самую обычную женщину, ничто в облике которой не выдавало ее истинной природы.

Мисс Леви – голем… а его хозяйка даже не подозревает об этом.

Сознание Йосселе было медленным и неповоротливым, но перед ним встала проблема, которую невозможно было игнорировать. Все свои знания, весь опыт Йосселе приобрел через Крейндел. Она была его жизнью, его смыслом. Без нее он не мог существовать. И тем не менее мисс Леви пришла в подвал и сидела с ним – не с Крейндел, а с ним, – и он понял, что она такое. Крейндел же смотрела на эту женщину и видела… просто женщину и ничего более.

Эта мысль безостановочно крутилась у него в голове. Он знает, что мисс Леви – голем и что Крейндел не видит правды. И что это значит – это значит, что…

Его пронзило озарение. Это значит, что он – не просто продолжение Крейндел. Он – нечто отличное от нее. Да, он служит ее воле, но он – другое, отдельное от нее существо, с собственными мыслями и собственным знанием.

Он не знал, что ему делать с этими сведениями. Смысл их был ему не особенно понятен, и тем не менее это была правда. Но его внимание было разделено слишком долго, им начинало овладевать беспокойство. Поэтому он отбросил эти мысли и снова сосредоточился на наблюдении за Крейндел, а все сегодняшние откровения задвинул в дальний угол сознания, чтобы вернуться к ним когда-нибудь позднее.

* * *

СОСТАВЛЕНИЕ БЮДЖЕТА

Ваш семейный бюджет позволяет тратить на питание не более 10 долларов в неделю. Используя приложенный сборник рецептов и таблицу цен на продукты, составьте недельное меню для вашей семьи, которая, кроме вас, состоит из вашего мужа, сына (12 лет) и дочери (9 лет). Кроме того, в воскресенье вы даете обед для шести женщин из женского клуба при вашем приходе и должны спланировать меню не менее чем из трех блюд. На эти цели клуб выделил вам средства в размере 15 долларов. Все расходы сверх этой суммы могут быть покрыты за счет вашего семейного бюджета, однако вы не должны расходовать средства клуба на питание для вашей собственной семьи.

У Крейндел начало ломить виски. Она взяла сборник рецептов, надеясь, что он внесет какую-то ясность, но рецепты оказались не похожими ни на одно блюдо, которое ей доводилось пробовать. Тут были рыбные кнели и многослойные террины, миндальные рогалики и картофель «Франкония». Не были забыты и соусы: винегрет для листового салата и еще какой-то, именовавшийся соусом «Фигаро», который полагалось подавать к рыбе. Крейндел пролистала сборник до конца, все больше и больше хмурясь. А где простые повседневные рецепты? Почему нельзя заменить террин печеночным паштетом, а кнели фаршированной рыбой? Обязательно ли посыпать кнели петрушкой или можно обойтись без нее? В сознании Крейндел петрушка была связана с Песахом: нежные зеленые листочки, вымоченные в соленой воде, их терпкий вкус. Зачем тратить деньги на петрушку, если речь не идет о Седере?[11]

Она вскинула голову. Остальные девушки усердно трудились: взбивали яичные белки для меренг, смешивали начинки, раскатывали тесто. Преподавательница неторопливо расхаживала вокруг них – судя по всему, это была ее привычка, – наблюдая за их действиями и при необходимости подсказывая что-нибудь то одной, то другой. Одна из девочек взбивала белки так яростно, как будто хотела за что-то их наказать. Мисс Леви, проходя мимо, что-то шепнула ей, и та немедля умерила рвение. Они улыбнулись друг другу, и мисс Леви двинулась дальше.

Крейндел подавила дрожь. Казалось, эта женщина обладала практически сверхъестественной способностью воздействовать на своих учениц. Этот ее шепот, каким уговаривают норовистую лошадь, это одинаковое выражение восхищенной благодарности, с каким девочки на нее взирали…

Мисс Леви посмотрела на Крейндел.

Та покраснела и уткнулась в свое задание. Она позволила себе отвлечься на посторонние размышления, а время между тем уходило. Она кормила бы детей на завтрак яйцами всмятку; из расчета по одному яйцу на каждого в день за неделю выходила дюжина плюс еще две штуки…

Послышались шаги, преподавательница остановилась рядом с ней.

– Ну, Крейндел, как успехи? Задача тебе ясна?

«Не вступай в разговоры, – сказала она себе. – Просто скажи „да“».

Однако вместо этого спросила:

– А зелень в блюда добавлять обязательно? Или можно обойтись без нее?

– С этой задачей вполне можно справиться, не выбрасывая зелень из рецептов.

– Но… эти блюда все такие дорогие. Почему нельзя приготовить на воскресный обед женского клуба селедку и кугель[12], а остаток денег пожертвовать приходу?

Мисс Леви улыбнулась.

– Если бы это был твой личный бюджет и твой личный обед, тогда, разумеется, ты была бы вольна так поступить, если бы сочла нужным. Но для целей нашего упражнения мы не будем рассматривать такую возможность. – Она немного помолчала. – Но не могу не похвалить тебя за этот вопрос, Крейндел. У тебя цепкий ум.

Крейндел, которую этот комплимент застал врасплох, почувствовала, что краснеет.

– Спасибо, – пробормотала она.

– Я воспользовалась возможностью поговорить с твоими преподавательницами иврита, и обе они очень тебя хвалили. Если я правильно поняла, твой отец был раввином?

Крейндел кивнула.

– И он вырастил тебя один?

– Пока я была маленькой, за мной приглядывали соседки. А потом я заботилась о себе сама. – Не удержавшись, она добавила: – И готовить тоже сама выучилась. Главным образом картошку с капустой. И куриную печенку, если удавалось купить ее со скидкой. – Она слабо улыбнулась, вспоминая. – Отец называл это йешивной едой, потому что так он питался, когда учился в йешиве[13].

– Должно быть, для такой маленькой девочки это было нелегкое бремя, – заметила мисс Леви.

– Да не особенно, – пожала плечами Крейндел. – Это было нетрудно.

– Я имею в виду не саму работу. Ты ведь взяла на себя ответственность за благополучие твоего отца – в таком возрасте, когда большинство детей приходится уговаривать что-то сделать.

Крейндел снова залилась краской, польщенная и смущенная одновременно.

– Я просто хотела ему помочь, – пробормотала она.

– Должно быть, ты очень его любила.

К горлу Крейндел неожиданно подступили слезы. Сколько времени она ждала, чтобы кто-то, хоть кто-нибудь сказал ей эти слова? Она вскинула глаза на эту женщину в белом накрахмаленном халате – и внезапно снова очутилась в общем коридоре их старого дома, среди тех женщин в белых платьях с корзинами с молоком и яйцами. «Лучше умереть с голоду, – прозвучал у нее в ушах голос отца, – чем проглотить наживку, болтающуюся у них на крючке».

Глаза преподавательницы расширились – и Крейндел на мгновение испугалась, что произнесла это вслух.

– Мисс Леви? – Одна из девочек, занятых приготовлением пирога, с умоляющим видом подняла руку. – Моя начинка выглядит как-то не так.

Женщина, извинившись, отошла, и Крейндел заставила себя вернуться к заданию. Вскоре и недельное меню, и план обеда были готовы. Она никогда не думала, что для уроков кулинарии ей понадобится знание арифметики, но, пожалуй, в этом был определенный смысл.

Она оставила задание на парте и присоединилась к остальным девочкам ровно в тот момент, когда мисс Леви объявила:

– А теперь готовое изделие. Я взяла на себя смелость испечь несколько пирогов заранее, чтобы мы успели их попробовать.

Из холодильника один за другим появились три пирога. Девочки взирали на них, восторженно разинув рты. Меренги были концентрическими кругами посажены поверх начинки; каждая белая лепешечка, подрумяненная до золотистой корочки по бокам, инеисто поблескивала. Сгрудившись вокруг преподавательницы, девочки внимательно наблюдали за тем, как она нарезает пироги ровными ломтиками, каждый раз предварительно ненадолго окуная нож в воду, чтобы не примять воздушные облачка меренг. Девочки разобрали пирог, но есть его не спешили, восхищенно глядя на искристые белковые пики, сочную начинку и рассыпчатое тесто.

– Он такой красивый, что даже жалко есть, – прошептала одна из них.

– Вздор, – с улыбкой произнесла преподавательница. – Пироги пекут для того, чтобы их ели. Так что, пожалуйста, угощайтесь.

Они принялись поедать пирог, блаженно постанывая от удовольствия – все, кроме Крейндел, которая стояла и смотрела на свою тарелку. Она не могла начать есть, не произнеся полагающегося благословения.

В классе стало очень тихо. Она обвела взглядом ухмыляющиеся в предвкушении лица. Все ждали, когда она начнет произносить благословение. Выставит себя на посмешище.

Крейндел медленно и демонстративно отодвинула пирог. Тарелка проскребла по столешнице. Некоторое время все молчали.

– Глупая, – пробормотала вполголоса рядом с ней Сара Розен. – Он ведь даже не трефный.

Вокруг послышались смешки. Крейндел почувствовала, как щеки у нее запылали. Кажется, ее ни разу еще не дразнили в классе. В столовой – да, хихикали в кулачки, но в классе такого не было. Она ждала, что мисс Леви вмешается и отругает своих подопечных. Но преподавательница молчала. Лицо ее было непроницаемо.

Прозвонил колокол, но никто не сдвинулся с места. Наконец мисс Леви стряхнула с себя оцепенение.

– Мисс Альтшуль, – произнесла она, – можно вас на пару слов, прежде чем вы уйдете?

И она принялась складывать грязные тарелки и миски в раковину в углу.

Девочки, пряча самодовольные ухмылки, повесили на крючки свои халаты и гуськом потянулись к выходу. Крейндел ждала, когда все уйдут; что бы ни собиралась ей сказать мисс Леви, посторонние уши ей точно были не нужны. Когда они наконец остались одни, она подошла к преподавательнице, которая стояла у раковины.

– Да, мисс Леви?

– Я приношу тебе извинения, – сказала женщина. – Я не хотела ставить тебя в неловкое положение. Если хочешь, можешь в будущем выходить в коридор, чтобы там спокойно произнести благословения. Устраивает тебя такое?

«Нет, не устраивает», – подумала Крейндел.

Как вообще кого-то могло устраивать предложение украдкой читать молитву подальше от глаз всех остальных, как будто это что-то постыдное? С другой стороны, мисс Леви совершенно не была обязана что-то ей предлагать. По меркам Воспитательного дома она проявила неслыханное великодушие.

– Наверное, – пробормотала она.

По крайней мере, это было лучше, чем произносить благословения на глазах у всех.

– Спасибо, Крейндел, – сказала мисс Леви. – Можешь идти.

Крейндел подошла к вешалке и, сняв белый халат и колпак, повесила их на крючок, хотя больше всего ей сейчас хотелось скомкать их и зашвырнуть в угол в знак протеста. Глаза жгло от злых слез – но она не позволит им пролиться. Не позволит. Крейндел обратилась внутрь себя и представила его в своем закутке, черпая стойкость в его силе, в его терпении. Ее опора, ее любимый Йосселе.

Внезапно послышался звон стекла.

Она едва не подпрыгнула от неожиданности. Мисс Леви стояла над раковиной, низко опустив голову и вцепившись в ее фаянсовые края.

– Мисс Леви? – встревожилась она. – Вам нехорошо?

– Нет-нет, все в порядке. Миска из рук выскользнула, вот и все. – Преподавательница повернулась к ней и с виноватым видом улыбнулась. – В следующий раз постараюсь быть аккуратней.

– Может, вам помочь?

– Нет! Не нужно, не хватало только, чтобы ты порезалась. Пойду возьму резиновые перчатки. Иди, пожалуйста. Не годится опаздывать на следующий урок.

И с этими словами мисс Леви вышла из кабинета.

София… Уинстон.

Это имя весь день не выходило у портье отеля «Эрл» из головы. Постоялица из восемьсот двенадцатого забронировала номер на имя «София Уильямс», и мальчишка-посыльный из «Вестерн Юнион» тоже сказал «Уильямс». Но сегодня утром, когда она звонила с просьбой не тревожить ее, она произнесла «Уинстон», он совершенно отчетливо это слышал.

Разумеется, в самом факте того, что кто-то остановился у них в отеле под вымышленным именем, не было ровным счетом ничего необычного. Всем было на это наплевать при условии, что они не причиняли проблем и полностью оплачивали счета. Но у портье имелась зазноба, Мэйзи, а Мэйзи была просто помешана на истории «Титаника». Она знала о его крушении буквально все, и у нее даже была коробка, в которой она хранила всякую сувенирную ерундистику: газеты, ноты, томики памятных стихов, дешевенький кружевной веер, который, по ее словам, был точной копией веера Мадлен Астор. Но самой большой одержимостью Мэйзи был Джордж Уинстон, «галантный юный кавалер», как пелось в песне. Мэйзи обнаружила, что их с Джорджем даты рождения различаются ровно на один день, и это в ее глазах было признаком некоторой мистической связи между ними или даже неслучившегося романа – даром что Джордж Уинстон был отпрыском миллионера, а отец Мэйзи служил простым слесарем в местном управлении коммунального хозяйства.

Но зато портье припоминал, что Мэйзи говорила что-то такое про сестру Джорджа Уинстона, Софию, которая то ли сбежала, то ли сгинула где-то за много лет до кораблекрушения. «Про нее писали во всех колонках светской хроники, но потом она уехала за границу и больше не возвращалась. Даже некролог не был опубликован. Ее судьба до сих пор остается загадкой». Он тогда, помнится, еще фыркнул, уязвленный тем, что Мэйзи сохнет по какому-то мертвому юнцу. «Сбежала небось твоя София с каким-нибудь заезжим морячком, да и вся недолга, – сказал он. – Тоже мне загадка».

Он придвинул к себе журнал регистрации постояльцев и еще раз вгляделся в подпись женщины. Уильямс, Уинстон: ее каракули с легкостью могли означать как одно, так и другое. Номер она забронировала телеграммой из Египта – это совершенно несомненно была заграница. А высокомерный тон, которым она разговаривала с ним по телефону сегодня утром, был в точности таким, каким, в его воображении, полагалось разговаривать богатой наследнице с Пятой авеню.

Он направился в заднюю комнату, открыл телефонный справочник и отыскал номер «Нью-Йорк геральд».

18

– Ты назовешь мне свое имя?

Он лежал на раскаленных углях, вытянувшись в полный рост, и слушал, как бушует вокруг него пламя. Она парила в воздухе лицом к нему, почти его касаясь. Пламя под ним, пламя над ним. Никогда еще он, наверное, не был так отчаянно счастлив.

У меня нет больше имени, отозвалась она.

– Тебя же изгнали, – вспомнил он.

Да.

– И я тоже не могу назвать тебе свое имя.

Значит, мы с тобой оба будем безымянными, сказала она, улыбаясь.

Он улыбнулся в ответ. Неужели все это происходит на самом деле? – хотелось спросить ему. Как все могло в один миг так измениться? А впрочем – разве не так все случалось в жизни у них, джиннов? Случайная встреча, порыв, побуждающий к действию, – и все опять становилось новым. Он просто забыл.

Она слегка повернулась в воздухе, глядя на стальные конструкции над ними.

Джинн, спросила она. Что это за место?

– Это мой дом, – сказал он. – Я сам его построил.

В ее чертах отразилось сомнение.

Но… зачем?

– Чтобы убить время. И чтобы доказать себе, что я могу.

Она еле заметно передернулась.

Я не понимаю. Прикасаться ко всему этому железу…

– Мне это не вредит.

Я знаю. И все равно это кажется чем-то…

– Непристойным? – улыбнулся он.

Да.

– Я много лет работаю с железом. Меня случайно выпустил из кувшина один жестянщик, и, чтобы выжить, мне нужно было ремесло. Это показалось мне удобным выбором.

Но… почему ты говоришь, что тебе нужно было ремесло, чтобы выжить? Даже скованный железом, ты все равно могущественнее любого из них.

Это был простой вопрос, заданный на языке, который взывал к самым потаенным его инстинктам. Почему он решил стать жестянщиком, скрывать свою истинную природу за тем, что его соплеменники считали непристойным?

– Тогда я не чувствовал себя могущественным, – сказал он. – Прошла тысяча лет. Я понятия не имел, где нахожусь, и не помнил, что со мной случилось. Я… мне было страшно.

Значит, они воспользовались твоим страхом, произнесла она, словно подытоживая эту историю за него.

Действительно ли это было так? Это ведь он, а не Арбели предложил партнерство, но тот без долгих раздумий согласился и благодаря этому разбогател. И Голем тоже настаивала на том, что он должен скрываться. Все это произошло с их подачи.

Он покачал головой, и угли, на которых он лежал затылком, немедленно захрустели. Ему хотелось оправдать свой выбор в ее глазах, но он понимал, что любые попытки что-то объяснить превратятся в жалобное перечисление собственных слабостей. Почему он так цеплялся за Арбели, вместо того чтобы работать на себя?

«Потому что Арбели был ко мне добр», – промелькнула у него смутная мысль.

Словно заскучав в молчании, джинния отстранилась от него и принялась медленно кружить над тем, что осталось от мастерской. Он приподнялся на локтях над углями, наблюдая за тем, как она разглядывает наковальню и молот, стойки с инструментами с деревянными рукоятками.

– Осторожней, – предупредил он, когда она приблизилась к вытяжной трубе горна. – А не то оглянуться не успеешь, как окажешься на крыше.

Джинния удивленно покосилась на него, потом заглянула в трубу.

Это больно?

– Не думаю. Но ты будешь чумазей, чем гуль весной, – ухмыльнулся он.

Она засмеялась – смех ее был похож на солнечный свет – и поплыла дальше, внимательно разглядывая трубу, прикрепленную к стене.

– А вот это может быть больно, – сказал он. – Она идет к водонапорному чану.

Джинния попятилась, как будто труба могла схватить ее.

Это такое маленькое здание на крыше?

Он кивнул.

– Это резервуар.

Зачем эта штука вообще тебе нужна? Для защиты?

– Нет, она прилагалась к Амхерсту.

А что это – Амхерст?

Она так забавно произнесла это название, что Джинн улыбнулся.

– Так называется это здание. Это не я его так назвал.

Она презрительно фыркнула.

Они что, дают своим коробкам не только номера, но еще и названия?

Джинн вскинул брови.

– «Коробкам»?

Ну да, этим своим коробкам, которые они так обожают. Они живут в них, складывают в них вещи. Наверное, они весь мир обнесли бы стенами, если бы могли. Меня от этих коробок уже тошнит.

Он подумал про свою модель речного голыша.

– Я разделяю твои чувства. Отчасти потому я все это и построил. – Он махнул рукой вверх, на свое творение. – Чтобы показать, что может быть по-другому.

Но это же все тоже находится внутри коробки, с сомнением в голосе произнесла она.

– Это правда.

Но Джинну не хотелось об этом думать, не хотелось ни спорить, ни придираться к словам. Ему хотелось лишь блаженствовать в ее присутствии.

Она подплыла обратно и зависла над ним, теплая и прекрасная. Он протянул руку, и его пальцы защекотали ласковые языки пламени.

Рассказать тебе какую-нибудь историю? – прошептала она.

– Я с радостью бы послушал.

Старую или новую?

Он улыбнулся.

– Расскажи мне о скованном железом джинне.

О, у этой истории множество вариаций.

– Так расскажи мне их все.

Она одобрительно засмеялась.

Конечно. А потом – если мы не придумаем себе никакого более интересного занятия…

Языки пламени снова защекотали его, и потолок Амхерста поплыл перед его глазами.

…ты сможешь рассказать мне, какая из них наиболее близка к правде.

Тоби стоял на углу Аллен- и Деланси-стрит, глядя на витрину пекарни Радзинов.

Внутри он не бывал ни разу. Когда они с мамой шли куда-нибудь по делам мимо, она всегда торопилась поскорее оставить пекарню позади, мрачнея от застарелой обиды. Даже просто стоя на тротуаре перед витриной, Тоби чувствовал себя так, как будто совершает предательство. Он прекрасно знал, что мама сейчас у себя в прачечной, но все равно поймал себя на том, что то и дело озирается по сторонам. Впрочем, по сторонам он сегодня озирался весь день – с тех пор, как выбежал из отеля «Эрл». При воспоминании о 812-м номере по спине у него начинали бежать мурашки; оно не давало ему покоя, делая его улыбку нервозной и неискренней, по причине чего чаевых он сегодня получил вполовину меньше обычного. В другой жизни он мог бы прийти домой и сказать: «Мам, я сегодня носил телеграмму в отель „Эрл“, и, по-моему, у них там живет нечистая сила!» Но он ни слова не сказал ей ни об отеле, ни о том высоком мужчине из Маленькой Сирии, ни о чем бы то ни было еще. Она просто заявила бы, что все это вздор, полным напряжения голосом.

Мало-помалу все начинало складываться в стройную картину. Сирийский мальчик, который говорил о миссус Хаве с выражением моряка, увидевшего русалку. Ее бывший любовник, замуровавший себя в пустом здании, которого вытащило на свет оскорбление на идише. Нечистая сила в отеле «Эрл». Его мать, захлопнувшая дверь в квартиру перед носом у миссус Хавы. Его отсутствующий отец. Злой ухмыляющийся старик из его ночных кошмаров. Все это вместе намекало на нечто такое, что он не в состоянии был ни увидеть, ни облечь в слова, но постоянно ощущал рядом, сколько себя помнил, – нечто, лежавшее за пределами познаваемого мира и опутывавшее его жизнь темной липкой паутиной. И если он сейчас бросит попытки понять, что это такое, то упустит шанс узнать правду. Поэтому он пойдет в пекарню Радзинов, туда, где берет начало вся эта история, и попытается разузнать все, что сможет.

Он вошел внутрь и встал в конец длинной очереди, которая змеилась по залу. Близился вечер пятницы, всем нужны были халы к Шаббату. «С изюмом или без?» – как заведенные, повторяли девушки за кассами. Очередь, впрочем, двигалась быстро, и вскоре он очутился перед прилавком. Девушка по другую его сторону выглядела всего года на два-три старше его. Судя по безмятежному выражению ее лица, пятничный наплыв покупателей был для нее делом давным-давно привычным.

– Дюжину печений, пожалуйста, – сказал он.

– Каких вам?

– Гм. Даже не знаю. – Он сощурился на сверкающую витрину с бесконечными рядами подносов. – А вы какие любите?

Девушка поджала губы.

– Хоменташен сегодня очень неплохо удались, – обронила она наконец[14].

– Тогда я возьму два с маком, два чайных, – он принялся более-менее наугад указывать пальцем, – два миндальных и еще парочку вон тех рогаликов.

– Это десять, – заметила она. – Осталось еще два.

– Тогда еще два чайных. – Он начинал задаваться вопросом, что будет делать со всем этим богатством.

Девушка взяла из стопки коробку и начала складывать заказанное.

– Кстати, тут у вас раньше моя мама работала, – произнес он таким тоном, как будто только что сам об этом вспомнил. – Анна Блумберг.

Девушка нахмурилась и потянулась за миндальным печеньем.

– Никогда про нее не слышала.

– Про кого никогда не слышала, милая?

За прилавком появилась женщина средних лет с подносом штрейзеля с грецкими орехами в руках. От нее исходило почти физическое ощущение безапелляционной уверенности в том, что здесь ей дозволено все. Это, решил Тоби, не кто иная, как Тея Радзин.

– Про женщину по имени Анна Блумберг.

Глаза Теи сузились.

– Анна? Она уже сто лет как у нас не работает. – Она вперила подозрительный взгляд в Тоби. – Она что, опять вляпалась в какие-нибудь неприятности? Ничему-то ее жизнь не учит.

Тоби почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

– Это ее сын, – кивнула на него девушка.

На лице Теи отразилось потрясение.

– Нет, – сказала она, – быть того не может, вам для этого слишком много лет – сколько же с тех пор прошло времени…

– Пятнадцать лет, – подсказал он с вымученной улыбкой.

Женщина быстро оправилась от шока.

– Пятнадцать лет! Неужели так давно? Боже, я совсем скоро стану старухой. Ну, и как поживает твоя мать?

«Она изработалась и едва не умерла».

– У нее все в порядке, – произнес он вслух. – Работает в прачечной, у нее под началом дюжина девушек.

– В прачечной, подумать только!

Миссис Радзин произнесла это таким преувеличенно восторженным тоном, что Тоби отчетливо представилось, как она станет рассказывать эту историю своим подругам. «Она до сих пор работает прачкой. Да, я собственными ушами слышала это от ее сына».

Покупательница, стоявшая в очереди следом за ним, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

– Я тут вспомнил про одну ее подругу, которая тоже у вас работала, – сказал Тоби. – Хава Леви.

– О да! – При упоминании этого имени в глазах женщины вспыхнуло нечто сродни благоговению. – Хава была нашей лучшей работницей! Она заплетала халу вдвое быстрее любой из этих копуш…

Продавщица, которая перевязывала коробку Тони бечевкой, метнула в ее сторону уязвленный взгляд.

– …но она ушла от нас… когда же это было… да, наверное, в восьмом году, как раз после того, как мы расширились. Мы были просто убиты, умоляли ее остаться, но она пошла учиться в колледж, и я не могу ее винить. Такая умная девушка.

Тоби навострил уши.

– А вы знаете, в какой колледж она пошла?

– Ну конечно, знаю! Это был Учительский колледж – который при Колумбийском университете, разумеется, – на курс по домоводству. – Она произнесла это с такой гордостью, как будто миссус Хава была ее родной дочерью. – Только она уже, наверное, давно закончила. В последний раз мы что-то про нее слышали, пожалуй… Знаешь, я уже даже и не вспомню. Столько всего происходит, что за всем и не уследишь. – Она вздохнула, а потом произнесла: – Погоди-ка. Я сейчас кое-что тебе покажу.

Тея подошла к дальней стене, сняла с гвоздя фотографию в рамке и принесла ему. Снимок был сделан на улице перед пекарней; в углу карандашом было выведено «1901». На фоне витрины стояли несколько более молодая Тея с мужем, мальчик и девочка – судя по всему, их дети, – и три женщины, одна из которых была…

– Вот это Хава, – сказала миссис Радзин, указывая на женщину, которая слегка сутулилась, как будто стеснялась того, что ее снимают. Она была в точности такой, какой Тоби ее помнил. Ни одна черточка в ее лице не изменилась.

Тысяча девятьсот первый год. Тоби в недоумении свел брови. Если бы кто-нибудь задал ему этот вопрос, он сказал бы, что миссус Хава моложе его матери – и тем не менее…

В очереди позади него кто-то возмущенно кашлянул. Продавщица протянула ему коробку с печеньем, а миссис Радзин в лучших своих традициях, не моргнув даже глазом, велела Тоби передавать матери ее самые теплые пожелания.

Коридоры Воспитательного дома кишели ребятишками, спешащими в синагогу. Их мысли омывали мисс Леви, которая торопливо прокладывала себе сквозь эту толпу дорогу к боковой двери: если я снова опоздаю, надзирательница меня прибьет… до чего же есть хочется… зачем нас вообще заставляют высиживать эти службы… вот было бы здорово, если бы раввин хоть раз пропустил проповедь…

Йосселе – так, кажется, назвала его девчонка. Видимо, его создал ее отец, раввин. Она подумала о ее упрямстве, ее упорном нежелании ни на йоту изменяться в угоду приютским обычаям. «Ей необходимо избавиться от правил, которые внушил ей отец», – сказала мисс Франк, но с чего бы девочке это делать, если благодаря отцу у нее сейчас есть ее единственный друг и компаньон?

– А, Шарлотта, вот вы где! У вас есть минутка? – На ее пути выросла директриса. Она отвела мисс Леви в сторонку и сказала: – Я хотела узнать, как дела у мисс Альтшуль. Такие резкие перемены всегда даются непросто.

Мисс Леви пришлось сделать над собой значительное усилие, чтобы оформить ворох панических мыслей в удобоваримый ответ:

– По правде говоря, все оказалось несколько сложнее, чем я ожидала. Хотя, как вы и говорили, ума и целеустремленности девочке не занимать.

– Что есть, то есть, – сухо отозвалась директриса.

– Боюсь, мне пока что не удалось произвести на нее впечатление, но, надеюсь, нам с ней удастся достичь взаимопонимания.

Удовлетворится директриса этим или нет? Ребятишки уже набились в синагогу, которая находилась поблизости, и их скучающие голодные сознания, сконцентрированные в одном месте, ощущались Големом как неприятное давление, наподобие ноющей головной боли.

– Я знаю, что вы сделаете все возможное, Шарлотта. Но не удивляйтесь, если она так к вам и не потеплеет. Эта девочка, кажется, задалась целью довести нас всех до белого каления. – Женщина вздохнула, потом посмотрела на мисс Леви. – Вам известно, как она здесь оказалась?

– Я знаю, что она настоящая сирота, – осторожно выбирая слова, сказала мисс Леви, – и что ее отец был раввином.

– Да, и весьма традиционного толка. Она попала к нам в восьмом году, когда сгорел их дом. Ужасная трагедия. Крейндел сама едва выжила в том пожаре. Ее отец заведовал синагогой на Форсит-стрит, напротив их дома. Не думаю, что за первые восемь лет своей жизни Крейндел когда-либо выбиралась за пределы их улицы… Шарлотта? Что-то не так?

– Нет-нет, все в порядке, – слабым голосом отозвалась она. – У меня просто голова разболелась. Что ж. Я постараюсь сделать все, что будет в моих силах, чтобы заинтересовать девочку моим предметом.

– Едва ли можно ожидать от кого-либо из нас чего-то большего. О – чуть не забыла, на следующей неделе я хотела бы вместе с вами взглянуть на кладовую в подвале. Учитывая состояние помещения, лучше не откладывать. В понедельник после занятий вас устроит?

И что она должна была ответить? Какие у нее могли быть неотложные дела в понедельник после занятий, чтобы в глазах директрисы это было уважительной причиной для отказа? Она не смогла с ходу придумать ни одной отговорки.

– Да, устроит, – отозвалась она.

– Тогда я внесу это в свой календарь. А сейчас, если позволите дать вам добрый совет, отправляйтесь-ка домой и хорошенько отдохните. Вид у вас – краше в гроб кладут.

Джинния наблюдала за тем, как ее любовник одевается.

Надевать ему, впрочем, было практически нечего – только штаны да кожаный фартук. Это было меньше, чем носили бедуины, и уж определенно меньше, чем носила София, вечно кутавшаяся в сто одежек, – и все равно джиннии было не по себе. Зачем ему вообще понадобилось что-то на себя напяливать?!

Он перехватил ее взгляд и вполне однозначно истолковал содержавшийся в нем вопрос.

– Наверное, это привычка, – сказал он, пожимая плечами. – Ну и карман на фартуке иногда бывает очень кста… – Он запнулся. – Очень полезен.

Джинния улыбнулась, хотя этот ответ ничуть ее не успокоил. Страсть на некоторое время вытеснила все сомнения, но теперь они начинали закрадываться вновь. Необходимость столько лет скрывать свою истинную природу явно подорвала его дух; она чувствовала, что не стоит ни задавать слишком много осуждающих вопросов, ни наседать на него с требованием разом изменить все свои привычки. Она помнила, как сильно ослабела сама за то время, пока жила в пещере, и как быстро ожила, когда ее заточение закончилось. Вот и с ним будет точно так же. Ей просто нужно запастись терпением.

Джинния устремила взгляд на потолок в вышине, на железные арки, зловещей волной расходящиеся наружу от центральной колонны.

Эти арки, спросила она. Они были тут с самого начала, как этот твой водонапорный чан?

– Нет, это я их соорудил, – ответил он.

А-а.

– Они поддерживают крышу, но одновременно служат украшением. Я хочу остеклить их, но дело продвигается очень медленно.

Он указал на одну из арок в самом углу, и джинния заметила квадратики полупрозрачного голубого стекла. Выглядело это так, как будто джинн поймал кусочек неба и затащил его под крышу. Она подавила дрожь.

Это… трудно?

– Ужасно. Мне с этим стеклом просто страшно не везет. А вчера я угробил результат почти четырех дней рабо… – Он осекся и нахмурился, как будто в голову ему неожиданно пришла какая-то мысль, потом сказал: – Джинния, ты, случайно, не посылала мне телеграмму? Ну, это такое послание, – пояснил он в ответ на ее озадаченный взгляд, – которое отправляют издалека, а потом приносят на листке бумаги.

Она задумалась. Может, это сделала София? Но она ничего не говорила ни про какое послание. А если джинния скажет, что это сделала она, то потом может сама запутаться в собственной лжи.

Нет, джинн. Я не отправляла никаких посланий. Я прилетела сама.

Он кивнул, продолжая хмуриться.

Расскажи мне еще про это свое стекло, попросила она.

Его лицо просветлело.

– Мне приходится делать по одному листу за раз, в железной форме – вот, идем, я тебе покажу.

Она последовала за ним в угол мастерской, где рядом с большим плоским железным лотком на полу высилась груда каких-то голубых камней. Джинния приняла человеческий облик и, взяв один из них, принялась крутить его в руках, пока он объяснял ей, откуда они взялись, используя слова вроде «смальта», «шлак» и «побочный продукт». Какой-то голосок в дальнем углу ее сознания нашептывал ей: Это противоестественно. Она заглушила его. Ей ли говорить о противоестественности. Она попытается понять.

– Но извлечь лист стекла из формы так, чтобы не разбить его, очень сложно, – говорил джинн. – Мне нужно найти какой-то способ заставить его оторваться, как бы всплыть…

Он осекся и замер с раскрытым ртом.

Джинния смотрела на него, не очень понимая, что происходит.

Джинн?

– Всплыть, – повторил он – и, внезапно отвернувшись от нее, бросился к большим деревянным коробкам с дверцами на петлях, стоявшим в ряд в углу мастерской. Он принялся открывать все подряд и рыться в их содержимом. – Интересно, а у меня больше совсем не осталось – можно, конечно, заказать еще – ах да, я же выкинул все каталоги – а, вот они!

Он вытащил большой ящик и поставил его на пол. Внутри лежали стопки продолговатых металлических кирпичей странного серебристо-белого цвета. Джинния протянула руку и взяла один из них – и ее пальцы немедленно стали омерзительно склизкими. Она бросила кирпич и нахмурилась при виде сероватых следов на коже.

– Не бойся, – сказал он. – Это всего лишь олово. Металл, не вода.

У меня хватит ума спрятаться от дождя, огрызнулась она.

– Не сомневаюсь. Прости. Я просто радуюсь. Эта проблема отравляла мне жизнь много дней. – Он порылся в ящике и вытащил оттуда перчатки – кожаные, как и фартук, – затем уложил на дно неглубокого металлического лотка серебристые кирпичи и взгромоздил его поверх горна. Бруски немедленно начали оплывать и пузыриться; не прошло и нескольких секунд, как они полностью расплавились и стали жидкими. Он поставил лоток обратно на пол и, присев на корточки, принялся внимательно разглядывать. – Стекло легче олова, оно будет всплывать на поверхность. Арбели, ты не мог бы подать мне…

Он осекся.

Джинния стояла неподвижно, не понимая, что делать. Он словно окаменел, она не видела его лица.

Джинн? – произнесла она.

Голос ее в этом гулком помещении казался очень тонким.

Он медленно уселся на пол и обхватил голову руками.

– Зачем я все это делаю? – пробормотал он.

Она опустилась на корточки рядом с ним, осторожно приподняла его лицо, чтобы он посмотрел на нее.

Потому что ты слишком долго был один среди них, произнесла она. Но теперь с этим покончено. Летим обратно вместе со мной.

Его взгляд недоуменно остекленел.

– Обратно – это куда?

В Проклятый город. Его лицо исказила гримаса страха, и она поспешила добавить: Нет, не забывай, бояться там совершенно нечего. Теперь это мой дом, и он может стать и твоим тоже.

Эти слова он, похоже, услышал.

– Но… что я там буду делать?

Узнавать новое. Любить меня. Да что угодно.

Он некоторое время обдумывал ее слова, потом вскинул глаза на все это стальное великолепие, спиралью уходящее под потолок, – дерево, опоясанное множеством лун.

– Я так долго об этом мечтал, – проговорил он.

О чем были его слова? О ее предложении или о его металлическом творении? Уточнять ей не хотелось. За заклеенными окнами уже почти стемнело. Пожалуй, лучше было дать ему время.

Я полечу к себе, а ты пока подумай, сказала она ему.

Вид у него стал озадаченный.

– Но куда ты полетишь?

К арке, про которую я узнала от той целительницы. Там я чувствую себя почти как дома.

Он кивнул.

– Во всяком случае, больше, чем здесь.

Она улыбнулась, но произнесла лишь:

Я вернусь завтра.

С этими словами она вновь приняла свой истинный облик и взвилась в воздух, глядя, как он уменьшается, пока не исчез из виду совсем.

* * *

В своей квартирке над кофейней Мариам положила Саиду на тарелку фаттуш и муджаддару[15] и, усевшись за стол, молитвенно сложила руки и попросила Отца, Сына и Святого Духа благословить их пищу. Некоторое время они ели в угрюмом молчании.

– Я могу завтра сходить к Сэму, – произнес наконец Саид. – Поговорю с ним. Попрошу не разносить слухи.

Аппетита у Мариам совершенно не было; она ковыряла еду вилкой, надеясь, что Саид ничего не заметит.

– Да, пожалуй, пускай лучше все идет так, как идет, – сказала она. – У всех свое мнение по поводу того, что с ним делать. Может, они поговорят-поговорят, да и забудут.

Саид с сомнением покачал головой – да она и сама в глубине души тоже очень в этом сомневалась. Возможно, она только еще больше усугубила проблему. Любопытство ее соседей копилось слишком долго. Теперь они дадут ему волю – а чем может на это ответить он? Она вспомнила темную заплату на бетоне в переулке и поежилась.

– Мариам?

Перед глазами у нее все на мгновение поплыло; она снова поежилась, ее вдруг начал бить озноб. Саид пощупал ее лоб и нахмурился. Мариам поняла, что обливается потом.

– Иди-ка ты в постель, любимая, – сказал он твердо. – Нет, оставь в покое посуду, я сам вымою.

Она позволила мужу отвести ее в спальню. Голова у нее по-прежнему кружилась.

– Кажется, к мессе ты завтра не идешь, – сказал Саид.

Едва голова Мариам коснулась подушки, как ее придавило свинцовой усталостью.

– Я пообещала отцу Стивену провести завтра чтение розария, – пробормотала она, когда Саид выключал лампу.

– Я ему все объясню.

«Надо же было так некстати заболеть», – подумала она – и в следующее мгновение уже крепко спала.

Возвращаясь вечером с собрания суфражисток, Анна с удивлением увидела, что в окне их квартиры горит свет.

Странно, подумала она. Обыкновенно в это время Тоби не было дома – он гонял по улицам на велосипеде. Иногда она готова была проклясть тот день, когда разрешила Голему купить ему этот злосчастный велосипед. Прихрамывая, она медленно поднялась по лестнице и открыла дверь.

Тоби сидел за кухонным столом, занятый разборкой и смазкой велосипедных деталей. Она отметила, что он не забыл застелить стол ветошью. И даже свою одежду собрал с пола.

– Привет, мам, – поздоровался он, не поднимая глаз.

Анна повесила пальто на крючок и обвела кухню взглядом. На плите стояла кастрюля с томатным супом и кипел чайник. На ее обычном месте на столе стояла тарелка с сардинами на кусочке поджаренного хлеба, миска с супом, чашка с блюдцем и лежал последний выпуск журнала «Избирательница». Пахло в кухне изумительно: рыбой, поджаренным хлебом, помидорами и чем-то еще – чем-то сладким.

Анна настороженно оглядела эту картину.

– Так, сынеле. Что происходит?

– Ничего, мам.

– Ты что-нибудь сломал? Или, может, тебя уволили?

– Нет! – вспыхнул он. – Я просто хотел сделать для тебя что-то приятное, вот и все. Богом клянусь.

Анна поглядела на ужин, потом на сына, который по-прежнему упорно не смотрел на нее. Она могла устроить допрос с пристрастием и вынудить его признаться. А могла хотя бы на этот раз оставить его в покое.

Она подошла к шкафчику над раковиной – здесь сладкий запах становился сильнее – и достала припрятанную бутылочку шнапса. От души плеснув в чашку прозрачной жидкости, она до краев долила ее чаем. Потом достала еще одну чашку с блюдцем, налила еще чая и понесла обе чашки к столу. Поставив одну перед сыном, она уселась напротив него, раскрыла журнал и откусила кусок тоста. Тоби немного поколебался, потом осторожно пригубил свой чай и вернулся к работе – он промазывал велосипедную цепь чем-то из металлического шприца. «Из него вполне мог бы выйти доктор, – подумала Анна, наблюдая за ним. – Или ученый, экспериментатор». Ее взгляд упал на сизую тень щетины у него на подбородке, и она с некоторым потрясением осознала, что ее сын начал полноценно бриться. Когда это он успел? И как она могла это пропустить?

– Тоби, – произнесла она.

Он вскинул на нее глаза.

– Что, мам?

– Ты же не делаешь там никаких глупостей, да?

Он внимательно посмотрел на нее, потом сказал:

– Да, мам. Не делаю.

– Вот и хорошо.

Она уткнулась в свою чашку, пытаясь проглотить тугой комок, внезапно застрявший в горле.

Они сидели так за столом примерно час: она ела, а он работал. Наконец она поднялась, перемыла посуду и сказала:

– Спасибо тебе за ужин, сынеле. Я иду спать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мам.

Она пошла в спальню, переоделась в ночную сорочку и, выключив свет, стала ждать, когда Тоби разложит свой тюфяк. Потом, приоткрыв дверь, прислушивалась до тех пор, пока он не начал похрапывать, – и лишь тогда на цыпочках пробралась в кухню, вытащила из-под раковины мусорное ведро и открыла крышку. Сладкий запах стал сильнее, но в ведре не было ничего, кроме обычного мусора: жестяных банок из-под супа, спитой заварки, жирной оберточной бумаги, склизких картофельных очисток. Поморщившись, она сунула руку в ведро и принялась ворошить мусор, пока не наткнулась на что-то большое и остроконечное.

Она медленно достала находку. Это была картонная коробка, смятая, чтобы влезла в ведро. Внутри оказались печенья – чайные, миндальные и хоменташен – дюжина, судя по всему, разломанные и раскрошившиеся от грубого обращения. На коробке не было ни названия, ни печати, но Анна до сих пор способна была узнать радзиновскую выпечку по одному запаху. Она отломила у хоменташа уголок и сунула в рот, чтобы удостовериться. Ну да, так и есть, радзиновские. Они всегда клали в тесто слишком много цедры.

Она вернула коробку обратно в ведро, завалила мусором и вернулась в постель, гадая, что побудило ее сына зайти к Радзинам – и что именно он там узнал.

* * *

Окно в отеле «Эрл» было все еще открыто.

Джинния влетела внутрь и обвела номер взглядом. С виду все было на своих местах: и раскрытый чемодан ее спутницы, и его разбросанное содержимое, и остывший металлический чайник на столе. И София, посапывающая в своей постели, погруженная в сон, который создала для нее джинния.

Она посмотрела на женщину, на улыбку, игравшую на ее губах, и ощутила укол зависти. Она собралась с духом и проскользнула в ее сознание.

В Иерусалиме стоял теплый и прекрасный день, как и все дни в последнее время. София с Даниэлем прогуливались по Еврейскому кварталу, беседуя об истории, когда посреди улицы внезапно появилась обнаженная женщина.

– Дайма! – воскликнула София и замахала рукой. – Мы как раз идем в кафе! Пойдешь с нами?

– Спасибо, с радостью, – ответила та.

Официант усадил их за столик в залитом солнцем уголке кафе, рядом с фикусом в кадке. Они заказали хлеб и заатар[16], а еще нарезанный ломтиками инжир в меду. София повернулась к Даниэлю, чтобы спросить, будет ли он пить кофе – но где же он? Ах да, у него же важная встреча, благотворительные дела. Она покачала головой, поражаясь собственной забывчивости, потом отправила в рот спелую, пропитанную медом инжирину.

– Кажется, ты счастлива, – заметила Дайма.

София улыбнулась.

– Да, я счастлива. Я счастлива, как никогда в жизни. Иногда я думаю, что все это не может быть настоящим. Я все время жду, что произойдет что-нибудь плохое, что моя удача изменится. Я неблагодарная?

– Наверное, – отозвалась Дайма.

София рассмеялась.

– Ох, я несу вздор. А у тебя как дела? Когда мы с тобой в прошлый раз виделись, ты искала что-то… или кого-то… – София нахмурилась, пытаясь вспомнить.

– Я нашла его, – сказала Дайма. – Но он оказался совершенно не таким, каким я его себе представляла.

– В каком смысле? – София подалась вперед, внимательно слушая.

– Я думала, он окажется сильнее, – сказала Дайма. – Ни в одной из историй не было ни слова о том, как сильно он изменился за годы, когда вынужден был скрываться. Впрочем, возможно, все считали, что это слишком очевидно, чтобы об этом говорить. Возможно, я одна этого не понимала.

– Ох, Дайма, мне так жаль, – сказала София. Но что-то в словах ее подруги, какие-то горькие нотки в ее голосе не давали ей покоя. Наверное, ей было бы проще, если бы она вспомнила, о ком они говорят, но имя ускользало от нее.

– Ты тоже ввела меня в заблуждение, – сказала Дайма, – хотя теперь я понимаю, что ты сделала это не намеренно.

София нахмурилась.

– Я ввела тебя в заблуждение? Каким образом?

– Я видела его в твоих воспоминаниях. И в нем было все, что я искала, потому что в нем было все, что искала в нем ты. Я не понимала, какой юной ты была в то время, какой слабой и доверчивой – в точности такой же, какой была когда-то я сама. А потом ты едва не уничтожила собственное сознание, пытаясь избавиться от меня, и я подумала: она всего лишь человек, но при этом серьезный и достойный противник.

В душу Софии начал закрадываться страх. Почему Дайма так говорит, когда они с ней многие годы были друзьями? Или… А были ли?

В памяти ее вдруг прозвучали слова, словно океан донес их до нее откуда-то издали: у джиннов нет друзей. Джинны могут быть союзниками, врагами, любовниками – но не друзьями.

София встала из-за стола. Нет, все было не так – не было ни солнечного дня, ни зрелого инжира, ни ее подруги Даймы, прекрасной и обнаженной, в иерусалимском кафе. И Даниэль – он женился на другой, она видела их вместе на рынке… Она находилась вовсе не в Иерусалиме…

– Видишь? – На лице Даймы играла улыбка. – Ты сопротивляешься мне даже сейчас.

– Выпусти меня! – потребовала София. – Ты обещала исцелить меня! Ты поклялась…

– Да, горой Каф, – усмехнулась джинния. – Только, София, гора Каф существует лишь в детских сказках. Я никогда в нее не верила.

Кафе исчезло…

Джинния высвободилась и приняла человеческое обличье. София все еще спала, но выражение ее лица больше не было безмятежным. И ее снова била дрожь.

Джинния заправила обратно прядь ее волос, выбившуюся из косы, и вернула на место шпильку, которая ее держала. И все равно ты сопротивляешься, подумала она. Жаль, что это не тебя я искала.

* * *

И Мариам Фаддул, которая спала в своей постели на Вашингтон-стрит, тоже снился сон.

Она стояла на пирсе в порту Бейрута, у трапа корабля, который должен был увезти ее в Америку. Ее мать тоже была там, но солнце светило ей в спину, и Мариам едва могла разглядеть ее лицо. В руке она держала прощальный подарок, который приготовила для дочери. Это был ничем не примечательный медный кувшин, украшенный затейливой вязью. Воздух вокруг него мерцал и плавился от жара.

– Оставь его себе, мама, – взмолилась Мариам.

– Это трусость, – мягко заметила ее мать.

– Но я так устала, – сказала Мариам. – И лихорадка снова вернулась.

Она удивилась собственным словам: вернулась? Но потом, прямо во сне, вспомнила, как мать не раз рассказывала ей об ужасной лихорадке, которой Мариам страдала в детстве.

Ее мать кивнула и сказала:

– Я возила тебя в бухту Джуние, в пещеру Святого Георгия, где он омыл свое копье от крови змея. Я окунула тебя в целительные воды, и ты выздоровела. Запомни это хорошенько.

– Но зачем мне это помнить, мама? – воскликнула Мариам. – Я не святая, а он не чудовище, которое я должна умертвить…

Она осеклась и снова повторила, уже медленнее:

– Он не чудовище.

– А ты не святая, – сказала ее мать с улыбкой.

– Что же тогда мне делать?

– Нести свое дежурство, – ответила ей мать…

И тут Мариам проснулась.

Чай в кружке на углу письменного стола Шарлотты Леви давным-давно остыл. Посередине высилась стопка бланков ученических характеристик, которые нужно было заполнить.

Затянутый дымом коридор. Маленькая девочка впереди нее, где-то там, в этой дымной темноте. Ее крик, утонувший в реве пламени. Ощущение чего-то оживающего где-то поблизости, чего-то пробуждающегося.

Она встряхнулась. Это были чужие воспоминания, не ее. Она – Шарлотта Леви, преподавательница кулинарии в Воспитательном доме для еврейских сирот. Ученицы обожают ее, а она ежедневно понемногу делает их жизнь лучше. Она учит их читать рецепты, варить прозрачные, как слеза, бульоны, отделять яичные белки от желтков. У нее скучная упорядоченная жизнь, и она ни разу за все время не сдала ученические характеристики с опозданием.

Она взяла из стопки верхний лист и сняла с ручки колпачок.

Мисс Бернштейн за этот семестр продемонстрировала заметный прогресс. Она по-прежнему легко отвлекается, но я убеждена, что она очень старается. Более того, насколько я могу судить, она была совершенно правдива со мной после злополучного инцедента.

Она нахмурилась, заметив ошибку.

инцедента инцидента, имевшего место в прошлом семестре, и я подозреваю, что урок был надежно усво

Ее рука, слишком сильно сжимавшая ручку, дрогнула – и у «о» отрос длинный некрасивый хвост.

– Porca miseria![17] – прорычала она вслух, а потом, ужаснувшись себе самой, швырнула ручку на стол и закрыла глаза руками, пытаясь выкинуть из головы непрошеные воспоминания. Какое значение имеет то, что Хава Леви когда-то давно вбежала за девочкой в горящее здание или почувствовала пробуждение голема? Какая теперь разница, если факты остаются фактами? Он представляет угрозу для детей, и его привязанность к хозяйке ничего не меняет. И если она проигнорирует эту опасность – если она позволит всему остаться как есть, – она и только она одна будет виновата, если случится самое худшее.

Ничего не изменилось. Она должна его уничтожить.

19

Я мог бы вернуться домой.

Джинн извлек тяжелый стеклянный лист из расплавленного олова. К искреннему его изумлению, его идея сработала, и с тех пор ни одно стекло не разбилось. И все равно это была операция, требовавшая огромной осторожности; необходимо было поставить стекло вертикально, чтобы вытереть расплавленное олово, а этот процесс сам по себе был не для слабонервных. Джинн уже начал представлять себе что-то вроде движущейся ванны, в которую с одного конца заливалось бы расплавленное стекло, а затем в процессе движения охлаждалось. Возможно, он мог бы каким-то образом переоборудовать горн…

Или, подумал он опять, я мог бы вернуться домой.

Но что именно за этим скрывалось? Все его воспоминания о пустыне были совершенно из другой жизни. Джинния, похоже, считала, что для него это не должно составить никакого труда, – но сможет ли он жить там как ее «скованный железом джинн»? Ходить между колоннами Проклятого города, вместо того чтобы летать в вышине, избегая бедуинов из опасения, что они примут его за своего?

Проклятый город, сказочная страна чудовищ. Наверное, он обладал определенной зловещей притягательностью. И что, они там будут только вдвоем? Наверное, нашлись бы и другие желающие присоединиться к ним, если бы они знали о том, что это возможно. Он представил себе это: город изгоев, объединенных своим положением. Будет ли этого достаточно, чтобы сплотить их, или они перессорятся? И сколько такое сможет продлиться? Он уже и так чувствовал, что джинния с трудом его терпит, что ему придется измениться, чтобы соответствовать ее ожиданиям. Но, с другой стороны, возможно, она была права в отношении него. Возможно, он действительно слишком сильно отступил от своей природы, настолько, что это уже вышло за границы своеобразия и превратилось в извращение, непристойность.

Он поставил стекло вертикально и, аккуратно придерживая, принялся вытирать потеки расплавленного олова. А как же Амхерст? Что с ним будет, если Джинн все бросит и вернется домой? Он только что придумал, как решить проблему стекла, нужно сделать еще столько панелей… В прошлой жизни он бросил бы подобное начинание, даже не задумываясь, как только оно стало бы требовать от него слишком больших усилий. Теперь же мысль об этом вызывала у него внутреннее сопротивление. Может быть, ему удастся уговорить джиннию подождать здесь, вместе с ним, до тех пор пока Амхерст не будет готов… но…

Что-то не так. Эта мысль покалывала, как туман. Он что-то упускает, и это что-то у него прямо перед носом, а он этого никак не видит…

Хава бы знала, мелькнула у него непрошеная мысль, и он сразу понял, что это так. Ей хватило бы одного взгляда на его несовершенное творение, чтобы понять, что не так. А если он покинет Нью-Йорк и вернется обратно в пустыню, он никогда больше ее не увидит…

Мир внезапно ушел у него из-под ног, и он закрыл глаза.

Ты сказал, что мы не подходим друг другу, сказала она ему, когда они вместе падали с крыши. Это была неправда?

Нет. Пауза. Возможно. Не знаю.

Ты хотел причинить мне боль, сказала она.

Да.

Чтобы я в ответ причинила боль тебе. Чтобы это я положила конец нашим отношениям.

Что-то все равно рано или поздно обязательно положило бы им конец. Возможно, еще одно горящее здание.

Она покачала головой:

Это трусость, Ахмад.

Не имеет никакого значения. Я нарушил наше обещание.

Он ждал ее гнева, но она лишь покосилась на Амхерст, глядя на мелькающие за окнами арки и платформы.

У тебя получилось почти идеально, сказала она. Но есть одно упущение.

Он нахмурился.

Какое именно?

Она ничего не ответила, лишь молча улыбнулась. Переулок несся им навстречу, притягивал к себе…

Стекло выскользнуло у него из рук.

Было глубоко за полночь, когда Мариам Фаддул, которой не спалось, встала с постели, накинула пальто прямо поверх ночной сорочки, застегнула его и пошла по Вашингтон-стрит к Амхерсту.

Никогда в жизни Мариам не была на улице в одиночестве в столь поздний час. Вокруг не было ни души. Она нервозно оглядывалась по сторонам. У нее было такое чувство, что все соседи смотрят на нее из-за закрытых ставнями витрин и зашторенных окон спален. И, по правде говоря, она сама не знала, что будет делать, когда придет в Амхерст. Она знала лишь, что должна туда пойти.

Как обычно, при виде заклеенных бумагой окон Мариам пробрала дрожь. Выглядело это так, как будто здание ослепили. Она хотела уже постучать в дверь, но потом передумала. Она не собиралась ни бросать Ахмаду вызов, ни в чем-то его упрекать. Она понятия не имела, что за сила привела ее сюда, но эта сила явно хотела чего-то другого.

Она немного постояла на пороге, чувствуя себя глупо и неуверенно, потом уселась на крыльце, прислонившись спиной к стене, рядом с дверью. Оставалось только надеяться, что если кто-нибудь заметит ее здесь, то примет за бездомную. Между тем сидеть на крыльце оказалось удобнее, чем она ожидала, – и значительно теплее. Исходивший от двери жар наводил на мысли о бессонных летних ночах и о стенах домов, которые отдавали накопленные за многие часы на солнце тепло. Может, это был жар от горна?

Латунная крышка почтового ящика находилась всего в нескольких дюймах от ее руки. Мариам нерешительно приподняла ее. Разумеется, до нее немедленно донесся рев пламени в горне, странный, чем-то похожий на человеческий шепот. Воздух внутри тоже казался намного теплее, чем снаружи.

Потом послышалось сдавленное ругательство…

И оглушительный звон.

Похожий на канонаду грохот бьющегося стекла; хрустальный перезвон разлетающихся по полу осколков. Низкий стон, полный досады и гнева. Долгая пауза. Затем шаги, все ближе и ближе – и он опустился на пол по ту сторону двери, всего в нескольких дюймах от нее, прижавшись спиной к стене.

Мариам замерла, не зная, что делать. Она все еще придерживала открытую крышку почтового ящика. Если она сейчас закроет ее, он услышит; а если не закроет, это будет грех.

Он энергично потер лицо и издал протяжный усталый вздох. Мариам стало стыдно. Неправильно шпионить за ним вот так. Наконец она собралась с духом и произнесла:

– Ахмад?

От неожиданности он вскрикнул и отскочил от двери. Потом нагнулся и посмотрел на нее сквозь узкую щель.

– Мариам. – Его лицо потемнело от гнева. – Что вам надо?

– Я не знаю, – ответила Мариам.

Он озадаченно посмотрел на нее. Потом фыркнул и, поднявшись, пошел прочь.

Она сидела на крыльце, придерживая крышку почтового ящика, и слушала, как он подметает битое стекло.

– Уходите, Мариам, – крикнул он.

Она улыбнулась, но не двинулась с места. Прошло еще несколько минут. Потом он вернулся и снова нагнулся к щели почтового ящика.

– Я не смогу работать, – сказал он преувеличенно терпеливым тоном, – если буду знать, что вы там.

– Почему? Вы же многие годы работали за этими окнами на глазах у всего квартала.

– Это другое. Это было до того, как…

Он умолк. Мариам смотрела на него сквозь щель. Она была уверена, что он скажет: «До того, как умер Арбели», – но он лишь сложился пополам, обхватив голову руками, как будто готов был вот-вот потерять сознание. Мариам уже собиралась спросить у него, как он себя чувствует, но тут он распрямился и снова ушел.

Минут десять за дверью ничего не происходило. Раз или два ей показалось, что он что-то бормочет себе под нос, хотя, возможно, это был просто шум горна. Она привалилась к двери, одной рукой продолжая придерживать крышку почтового ящика, чтобы не закрылась. Жаль, у нее под рукой не было какой-нибудь палки, чтобы подпереть ее.

Она почти уже задремала, как вдруг сквозь щель послышался его голос.

– Мариам, – произнес он коварным тоном. – А Саид знает, что вы здесь? Может, мне стоит позвонить и сообщить ему об этом?

Она фыркнула.

– Попробуйте. Он предложит вам выслушать меня, а потом повесит трубку и вернется в постель.

– Значит, он так сильно вам доверяет?

– У вас ничего не выйдет, Ахмад. Можете говорить что хотите, я все равно никуда не уйду.

Он раздраженно засопел.

– Все, чего я хочу, – это чтобы меня не трогали. Неужели я многого прошу?

– Вообще-то, да, – ответила она. – И боюсь, вас не трогали слишком долго.

Повисла подозрительная пауза.

– Что вы хотите этим сказать?

– Весь квартал только о вас и говорит, Ахмад. О вас и об Амхерсте. Люди хотят знать, чем вы там занимаетесь – в одиночестве в пустом здании. Очень скоро они соберут комитеты и начнут устраивать заседания, чтобы обсудить, что с вами делать. А потом постучатся в вашу дверь.

Он издал гневный отрывистый смешок.

– А им-то какое до этого дело? Кому вообще какое до меня дело? Это вы их науськали?

– Ахмад, я три года не позволяла Маленькой Сирии явиться к вам на порог. – За дверью повисло изумленное молчание. – Но больше я не могу это делать, – продолжила она. – Вы слишком большая загадка. Они убедили себя в том, что вы представляете опасность, что любой, кто прячется от людей, наверняка должен иметь на то вескую причину.

– Я не прячусь, Мариам. Я… – Он умолк, потом глубоко вздохнул и уткнулся головой в дверь почти рядом с ее ухом. Мариам поморщилась. – Эти комитеты, – произнес он усталым тоном. – Что они будут говорить на своих заседаниях?

– Они сделают из мухи слона, – сказала Мариам. – Скажут, что владельца Амхерста никто толком не видел уже много лет. Начнут возмущаться, что он отказывается сдавать помещения в аренду, в то время как многим сирийским бизнесам хотелось бы расшириться. Будут интересоваться, почему это в здании заклеены все окна, хотя внутри ничего нет. Не преминут и обсудить его характер в целом, а также вспомнят, что когда-то он любил по ночам гулять по крышам со странной женщиной, которая не была его женой.

Он фыркнул, выведенный из себя.

– И это все? Меня попытаются выставить проходимцем и мизантропом?

– Нет. Бутроса тоже вспомнят.

– А что с Бутросом?

В его голосе прозвучали резкие нотки.

– Они поставят под сомнение его выбор партнера по бизнесу.

– Вполне обоснованно.

– Они припомнят, что вас не было на его похоронах и что после его смерти вы стали единоличным владельцем Амхерста.

Она помолчала, пытаясь понять, дошло до него или нет. Он молчал, думая. Она продолжила:

– Но они могут пойти и дальше. Мы все были уверены, что Бутрос уже пошел на поправку, но потом болезнь вернулась. Возможно, найдутся такие, кто задастся вопросом, все ли возможное сделали доктора – или, быть может, кто-то убедил их, что это излишне.

Молчание.

– Мариам, – проговорил он медленно, – вы хотите сказать, что меня обвинят в убийстве Арбели?

Она вздохнула.

– Честно, я не знаю. Такое случалось раньше. Кто-то сболтнет какую-нибудь гадость, и вот уже все подхватили и пересказывают друг другу. А потом в газетах начинают писать про «слухи, которые ходят в квартале». Если вы хотите знать мое мнение… да, я считаю, что рано или поздно это случится. Людям страшно, они хотят на что-то отвлечься.

– Страшно? Чего они боятся?

– Войны. – Потом, в ответ на его молчание: – Вы слышали про нее?

– Нет. Расскажите мне, пожалуйста.

– Вся Европа в огне. И он расползается. Такое впечатление, что каждый день какая-нибудь новая страна присоединяется к боевым действиям. Америка пока ни о чем таком не объявляла, но мало кто сомневается в том, что это случится. А дома, в Ливане, неурожай, и те крохи, что есть, до последнего уходят солдатам. Люди в деревнях практически голодают. Наши семьи… Выживут не все.

Повисла долгая пауза – он пытался переварить услышанное.

– А нельзя просто… привезти их сюда?

Мариам покачала головой.

– Это слишком опасно. На море тоже сражения, и все порты в блокаде. Мы посылаем деньги, но они не всегда доходят. Поэтому мы ждем и сходим с ума от беспокойства – и ищем, чем бы еще таким занять свои мысли.

– Например, мной, – заметил он.

– Вы вините нас? В том, что нам любопытно – и страшно? За то, что мы гадаем, чем вы тут занимаетесь?

– Наверное, нет, – пробормотал он. Затем, помолчав: – Относительно того, чем я тут занимаюсь… У меня возникла одна идея. И мне почти удалось ее воплотить. Но чего-то не хватает. Я не понимаю, чего именно… – Он со вздохом умолк, потом продолжил: – Мне просто хотелось, чтобы у меня тоже был свой дом. Что-то постоянное.

Они некоторое время сидели в молчании, разделенные глухим полотном двери.

– Ахмад, – произнесла она наконец, – вы когда-нибудь слышали про гору Каф?

Он в изумлении повернул голову.

– Вы про нее знаете?

– Да, это изумрудная гора, которая когда-то была домом для джиннов. – Она помолчала. – Прошу прощения за вопрос, но… вы когда-нибудь там бывали?

Он фыркнул.

– Нет, конечно. Это же предание, легенда. Как ваш сад, откуда были изгнаны Адам и Ева.

– А… Жаль. Такая красивая легенда.

– Вы расскажете мне, что слышали?

Мариам задумалась, припоминая.

– В моей деревне был сказитель, который любил говорить про гору Каф. Он никогда не повторялся в своих рассказах. Однажды он сказал, что у нее восемь вершин и на каждой стоит город джиннов. В другой раз он сказал, что до нее можно дойти пешком, но идти придется четыре месяца, босиком, в кромешной темноте. А, да, и еще что там живет знаменитая птица феникс, но она откладывает яйца только на самой высокой вершине горы.

– Рух, а не феникс, – поправил Джинн.

– Однажды, – продолжала Мариам, – он сказал нам, что сама земля держится на вершинах горы Каф, как тарелка на кончиках пальцев. Мы спросили его, как такое возможно, ведь люди изъездили весь мир вдоль и поперек и пересекли все океаны, но никто и никогда не видел ничего подобного. И тогда он ответил нам вполне серьезно, что это потому, что гора Каф – не просто гора, но проход между двумя мирами – зримым и скрытым. И для того чтобы перейти из одного мира в другой, необходимо нечто вроде превращения.

Джинн нахмурился.

– Превращения… во что?

– Он не уточнил.

– Весьма непредусмотрительно с его стороны.

– Похоже это на ваши легенды?

– Отчасти, – ответил он уклончиво, но вдаваться в подробности не стал.

Они снова умолкли. Мариам слушала, как гуляет вдоль улицы ветер и ревет пламя в горне. Из открытых окон доносились ночные шумы: кашель и скрип кроватей, пение водопроводных труб, плач младенцев, которых, впрочем, быстро убаюкивали. Так вот что значило быть им? Вечно бодрствовать среди спящих, проводить ночи на крышах и на ступенях чужих крылец? Спина у Мариам начинала ныть от сидения в неудобной позе, но она не шевелилась, настороженно вслушиваясь в тишину.

– Мы с вами не стали друзьями, Мариам, – произнес наконец Джинн. – Я не хочу быть вашим другом.

Она улыбнулась.

– А я – вашим. Но и вашим врагом я тоже быть не хочу. Я с самого начала сказала себе, что никогда вас не пойму, поэтому никогда и не пыталась. Я испытывала к вам неприязнь и делала все для того, чтобы отвлечь от вас внимание других. Я думала, что защищаю их. Теперь мне за это стыдно. – Она вздохнула. – Простите меня, Ахмад. Мне следовало вам помочь.

– Мне не нужна помощь, – пробормотал он. – Я же вам сказал: единственное, чего я хочу, это чтобы меня никто не трогал.

– Вы уже пробовали так жить. И ничего путного из этого не вышло.

Он некоторое время обдумывал ее слова, потом фыркнул, то ли насмешливо, то ли признавая ее правоту.

– Что бы вы сказали на предложение, когда они явятся к вам на порог, просто впустить их внутрь?

– Нет, – отрезал он, и его голос прозвучал в ночной тишине неожиданно яростно. Потом повторил, на этот раз менее жестко: – Нет. Дверь останется закрытой.

Он произнес это каким-то таким тоном, что Мариам почему-то показалось – это не полностью его выбор.

– Тогда вам придется принимать решение, что делать, и очень скоро, – произнесла она. – Это только ваш выбор. Но помните, что я рядом. И я помогу вам всем, чем смогу.

С этими словами она поднялась и, отряхнув одежду от пыли, пошла домой, легла в постель и крепко уснула.

Джинния парила в воздухе над аркой.

Она приняла решение не возвращаться в Амхерст до рассвета; ей хотелось дать своему любовнику время не только на то, чтобы хорошенько обдумать ее предложение, но и на то, чтобы успеть по ней соскучиться. Но ждать было тоскливо и неинтересно, а парить на промозглом ветру неприятно. Раздосадованная, она полетела над парком в поисках воздушных течений, которые пришлись бы ей более по вкусу. Здания по периметру площади были погружены в тишину и темноту; лишь кое-где светились одинокие окна. Джинния подлетела к одному из них и, заглянув внутрь, увидела мужчину, который сидел за столом с бутылкой в одной руке и пустым стаканом в другой. Он долго смотрел перед собой в пустоту, потом поднял бутылку, наполнил стакан и залпом осушил его. Когда стакан опустел, он продолжил бессмысленно таращиться в пустоту.

Она принялась заглядывать в другие окна. В одном двое мужчин сидели рядом на диване; голова одного покоилась на плече другого. Во втором мужчина сидел перед странным, похожим на коробку приспособлением, нажимая пальцами на круглые кнопочки, которыми оно было утыкано. Каждое нажатие сопровождалось громким щелчком, который джинния слышала даже через стекло. В следующем окне она увидела спящих детей, а в соседней комнате на кровати без сна лежала женщина, и по щекам ее медленно катились слезы – джинния так и не поняла почему.

Казалось бы, это было примерно то же самое, что подглядывать за бедуинами в их полуразрушенной цитадели, – и в то же время совершенно не то. В Проклятом городе она могла появляться и исчезать, донимая их как ей заблагорассудится. Здесь же они были надежно от нее спрятаны. Нет, если бы ей очень захотелось, она, наверное, смогла бы пробраться внутрь и устроить какую-нибудь каверзу, но какой в этом был бы толк? Ни один из них не стал бы ни восклицать «Отведай-ка железа, несчастный!», ни размахивать амулетом, ни раскладывать клубки шерсти, чтобы умилостивить ее. Ей не было здесь места – даже в качестве их противника.

Растревоженная джинния полетела вверх, прочь от окон. Точки уличных фонарей слились в светящиеся линии, тянувшиеся вдоль и поперек. Особенно выделялась широкая яркая река, пересекавшая их наискосок. Это, должно быть, Бродвей, подумала она, вспомнив карту Софии, и тут же разозлилась на себя за эту мысль, как будто женщина внедрила это название в ее память исключительно ради того, чтобы досадить ей. Но заняться ей все равно было нечем – и вскоре она уже летела вдоль этого самого Бродвея на север. Острия крыш тянулись к ней, а широкая улица между тем плавно свернула на запад, пересекая одну авеню за другой. Потом внизу показалось огромное неосвещенное пятно с квадратными границами, внутри которых виднелось что-то темное и неоднородное. Джинния смутно различила деревья, холмы, дорожки, воду. Центральный парк, поняла она. Одно из любимых мест Софии. Она подумала про Гуту, населенную поедателями джиннов, и решила, что пока что в парк не полетит. Но он навел ее на мысль еще об одном месте, которое София показала ей на карте: о коробке, в которой эта женщина когда-то жила. «Особняк» – так, кажется, она ее назвала.

Джинния оставила Бродвей позади и полетела к юго-восточному углу парка, считая поперечные улицы и облетая каждое здание по очереди. Она не очень понимала, как отличит то, в котором жила София, от остальных…

Вот оно! Балкон с изогнутой мраморной балюстрадой, двустворчатые стеклянные двери, спальня за ними. Она видела все это во сне Софии.

До рассвета оставалось еще несколько часов. В этом доме точно было где порезвиться, чтобы убить время.

Джулия Хамильтон Уинстон лежала в постели. Сна у нее не было ни в одном глазу.

Бессонница давным-давно стала для нее делом привычным. В последнее время она если и спала, то лишь краткими урывками, перемежавшимися нескончаемыми часами бодрствования. «Бессонница – частая спутница горя», – сказали ей доктора, когда она впервые спросила их, могут ли они что-то с этим сделать, посоветовать ей какое-то средство. Теперь, впрочем, они, кажется, полагали, что пора бы ей уже двигаться дальше. Они говорили о психической устойчивости, о необходимости научиться успокаиваться и регулировать собственные мысли, как будто она просто прикладывала к этому недостаточно усилий. «Вы склонны чрезмерно поддаваться эмоциям? – спросил ее один специалист. – Вы считаете себя восприимчивой к внушению?» В ответ она намекнула, что, если он осмелится объявить ее истеричкой, она добьется, чтобы департамент здравоохранения устроил проверку его деятельности и лишил его лицензии. Она все еще была Джулией Уинстон, и горе не поглотило ее целиком и полностью.

В ту ночь, однако, ее беспокойные мысли были заняты более насущными делами. Один сочувствующий редактор из «Нью-Йорк геральд» позвонил ей после обеда, чтобы сообщить, что в некоем отеле на Вашингтон-сквер замечена женщина, выдающая себя за Софию Уинстон. «Я не смогу помешать им написать об этом, если это сообщение подтвердится, – сказал он ей. – Интерес публики к этой теме по-прежнему не утих».

Джулия пришла в ярость. Когда-то фамилия Уинстон значила богатство, положение в обществе, влияние. Теперь же она служила синонимом слова «катастрофа». Не было больше ни светских раутов, ни благотворительных обедов. Бо́льшая часть прислуги уволилась, не желая, чтобы их имена вечно ассоциировались с кораблекрушением. Даже корпорация Фрэнсиса больше не носила его имя. Теперь, когда во главе ее не стоял один из Уинстонов, основные акционеры растащили ее на куски, поставив над каждым своего управляющего. Каждый из них отстегивал часть годового дохода в пользу семьи, воздавая ритуальную дань ушедшим богам. А теперь еще какая-то наглая самозванка осмелилась назваться Софией Уинстон и втянуть их имя в скандал! Разве такое было бы возможно, будь Фрэнсис жив?

Джулия перевернулась на другой бок и взглянула на часы. Половина четвертого. Она снова перевернулась. Мысли не давали ей покоя. В запертом на ключ ящике письменного стола лежала стопка открыток из Сирии, несколько десятков штук. Кроме адреса, ни на одной из них не было ни слова. Не одну бессонную ночь Джулия провела, пытаясь нарисовать в своем воображении жизнь, скрывавшуюся за этими безмолвными посланиями: где София находилась, с кем водила компанию, что делала, чтобы выжить.

«Она не вернется ко мне, пока я жива, – сказала себе Джулия. – Она скорее умрет с голоду, чем будет моей дочерью».

В темноте послышался какой-то шум.

Джулия уселась в постели. Сквозь щелку в плотных шторах почти не проникал свет уличных фонарей, но в дальнем конце спальни она различила фигуру женщины, стоящую во мраке.

– София? – спросила она зачем-то.

Фигура исчезла. Только что была – и нет. Джулия была совершенно уверена, что не моргала. Она включила ночник. В комнате никого не было.

Она снова выключила ночник, улеглась на подушку, подумала о Фрэнсисе и о мужчине в камине. «Вы считаете себя восприимчивой к внушению?» Вскоре после кораблекрушения одна из подруг Джулии предложила ей устроить спиритический сеанс, чтобы она смогла снова поговорить с Фрэнсисом и Джорджем. После этого Джулия с этой женщиной больше не разговаривала.

Она неподвижно лежала в темноте. Потом перевернулась на другой бок. Глаза ее медленно закрылись.

Она находилась в бальном зале, в окружении утопленников.

Там были они все, полторы с лишним тысячи, с посиневшими обындевелыми лицами. С бальных платьев и смокингов стекала морская вода. Разбившись на группки, они вели друг с другом беседы; некоторые танцевали. Джулия расхаживала между ними, заставляя себя улыбаться. Она не могла вспомнить, это она пригласила их, или они явились без приглашения. София… где София?

Среди нарядов мелькнуло бордовое платье. Ее дочь танцевала с мужчиной, высоким и темноволосым. Из одежды на нем были только рваные штаны и ремесленный кожаный фартук. Джулия мгновенно его узнала. У нее на глазах он прижал Софию к себе и что-то зашептал ей на ухо. Взгляд его упал на Джулию. София улыбнулась и повернулась к нему лицом.

Разъяренная, Джулия попыталась пробиться к ним сквозь толпу, но утопленники были слишком холодными на ощупь, они сгрудились вокруг нее, так что она мгновенно заледенела до костей. Ее затрясло; казалось, она никогда больше не сможет согреться…

– Убирайтесь! – завизжала она.

Мертвые исчезли, зал преобразился. Теперь она находилась в спальне – нет, это был гостиничный номер. За спиной у нее ветер, влетавший сквозь открытое окно, трепал полупрозрачные шторы. На постели, дрожа, лежала София. Лицо ее было искажено гримасой. Тот мужчина склонялся над ней, словно хотел внимательно осмотреть. Потом он распрямился и превратился в женщину – обнаженную, с длинными темными волосами.

– Что ты с ней сделала? – закричала Джулия.

Женщина лишь молча улыбнулась…

Джулия проснулась с бешено колотящимся сердцем. Она уселась в кровати, зажимая рот дрожащей рукой и думая, что, наверное, заболевает. Теплый ветерок скользнул по ее коже – и унесся прочь.

* * *

Облаченная в плащ и шляпу, Шарлотта Леви быстрым шагом шла по 136-й улице по направлению к калитке Воспитательного дома.

Ночь была ветреная и прохладная, спящие сознания ребятишек из приюта тяжкой массой маячили где-то на границе восприятия. Шарлотта мысленно прощупала улицу впереди на предмет патрульных или беглецов, стремящихся перелезть через забор, но все было тихо. Она отперла калитку и, проскользнув внутрь, направилась к лестнице. Темный подвал приветствовал ее. Дойдя до самого конца южного крыла, она положила руку на ручку двери. «Ты – Шарлотта Леви, – напомнила она себе, – не забывай», – и резко повернула ручку.

Йосселе сидел в закутке, медленно перебирая в памяти все открытия этого дня, в то время как Крейндел мирно спала в своей постели наверху.

Мисс Леви – преподавательница кулинарии. Мисс Леви – тоже голем. Его хозяйке она не нравится, но его хозяйка не знает, что она голем. Он, Йосселе, отдельное от Крейндел существо. Он знает правду об истинной природе мисс Леви, а она – нет.

Мысли были большими и неповоротливыми. Он пытался собрать их в кучку, чтобы увидеть всю картину целиком, но они ускользали от него. Он не понимал, каким образом мисс Леви может быть одновременно преподавательницей кулинарии и големом. Он не понимал, почему она утром так неожиданно ушла от него, хотя опознал в выражении ее лица смятение. Он не понимал, как могло так получиться, что Крейндел не знает про нее всю правду. Ему казалось неправильным, что он знает, а она нет.

До него донесся звук поворачивающейся дверной ручки.

Йосселе насторожился. Лишь сейчас, когда дверь открылась, он осознал, что все это время в глубине души ждал и надеялся, что она вернется.

Она закрыла за собой дверь и сняла с шеи медальон. Скудного света должно было хватить, чтобы она смогла разобрать слова. Она быстро прочитает их вслух в воздух и забудет все как страшный…

Мисс Леви?

Эта мысль и вложенная в нее надежда пронзили ее, словно копье.

Это мисс Леви?

Ее палец, лежавший на защелке медальона, дрогнул. Ну разумеется, он не может не знать ее имени. Он видит всю жизнь Крейндел – и ее тоже должен был видеть. Ей хотелось разрыдаться. Если он останется жить, все, чего она добилась, будет под угрозой. Она должна это сделать, должна — но…

Мисс Леви?

голем?

Но здесь, в подвале, она не могла притворяться. Каждый ее потаенный импульс, каждая мелочь, которая делала ее непохожей на других и которую она тщательно скрывала за лощеной маской Шарлотты Леви, – все, что она изо всех сил пыталась оставить в прошлом, – все это сейчас отчаянно рвалось на поверхность. Он – единственный другой голем, которого она знает, и он находился всего в нескольких шагах от нее. Ей хотелось снова его увидеть. И внезапно это желание превратилось в потребность.

Она уже знала дорогу, знала, где расположены самые серьезные препятствия: частокол кроватных ножек, угол, угрожавший ее икрам. Должно быть, этот проход проделала Крейндел. Ей представилось, как полная решимости маленькая девочка в кромешной темноте двигает мебель, чтобы организовать убежище для своего защитника.

Он сидел в закутке, за занавесом из брезента, на том же месте, где она его оставила. Она уселась на пол, приподняла занавес и заправила его в щель между штабелями коробок.

Здравствуй, Йосселе, произнесла она негромко.

Его глаза не могли расшириться, но она почувствовала его изумление: откуда она знает?

Я услышала твое имя в мыслях Крейндел, пояснила она.

Но – как? Это ведь он голем Крейндел, так каким образом мисс Леви удалось…

Я обладаю такой способностью, произнесла она. Мой хозяин умер вскоре после того, как меня оживили. Я не могла больше чувствовать его мысли, поэтому стала чувствовать мысли всех остальных людей.

Его замешательство только возросло. Хозяин может умереть? Но это же немыслимо! Это все равно как если бы исчез сам мир! Он попытался представить это себе, но не смог; тогда он потянулся мыслями к Крейндел, ища поддержки, но она спокойно спала в своей постели этажом выше, и ничто ей не угрожало. Но сколько еще это продлится? Да, люди умирают. Он знал это. Ему представился отец Крейндел, распростертый на полу гостиной, его невидящие глаза. Это воспоминание вызвало у него тревогу. Он не будет об этом думать.

Это удивило Шарлотту. Его разум казался более острым, чем утром, а мысли более оформленными. Неужели она его недооценила? Или за это время что-то изменилось? Она сосредоточилась на его сознании и увидела себя его глазами: нечеловеческая женщина с лицом, вылепленным из глины, чья природа не оставляла у него никаких сомнений. Именно такой она видела себя сама, когда позволяла себе вглядеться, только он, в отличие от нее, считал, что она —

красивая.

Она отстранилась, изумленная этой мыслью. Он видел ее такой, какой она была на самом деле, и считал красивой. «Неужели я и вправду красивая?» – подумала она ошарашенно. Она никогда бы так про себя не сказала, даже в мыслях. Шарлотта внимательно посмотрела на него в ответ, вглядываясь в грубые черты, в стеклянные глаза, в следы пальцев, отпечатавшиеся на коже, а ведь они двух видов, поняла она вдруг, побольше и поменьше. Одни отпечатки принадлежали Крейндел, вторые – ее отцу. Он появился на свет совсем в иных обстоятельствах – не тайное приобретение какого-то проходимца, как она, но плод совместных усилий отца и дочери. Красив он определенно не был – этого о нем сказать она не могла, – но в следах рук его создателей она видела вложенные в него любовь и душу. В этом смысле в нем не было ничего зловещего.

Она почувствовала возникшее у него желание прикоснуться к ней и поэтому не удивилась, когда он медленно протянул руку и взял ее руку в свою.

Она закрыла глаза, до странности ошеломленная этим ощущением соприкосновения с землей, такой простой и надежной. Она подняла вторую руку, коснулась его щеки – и ощущение удвоилось. Какая-то радостная сила пробуждалась в ней, разбегаясь по всему телу. Теперь она чувствовала его – не только его мысли, но его целиком, каждая частичка его тела оживала в ее сознании. Она была собой, но в то же самое время и им тоже; они сливались друг с другом, точно слои ила. Она крепче сжала его руку, представляя, как границы между ними истончаются и исчезают совсем…

И, ахнув, провалилась внутрь него – и обнаружила там Крейндел.

Сон Крейндел изменился.

Теперь она была в лесу, босиком шла по теплой, усыпанной хвоей земле. Рядом с мелодичным журчанием бежала прозрачная речушка. На берегу стояла покосившаяся от старости хижина. Ее ветхие стены были увиты цветущим плющом. За ней высилась опорная башня для строящегося моста. Незавершенное дорожное полотно висело в воздухе, удерживаемое толстыми стальными канатами. Или, возможно, мост был построен давным-давно, а теперь на него, как и на хижину, заявлял свои права лес.

Дверь в хижину болталась на одной-единственной петле. Внутри оказалась кровать, перепачканная грязью; на ней лежал тот мужчина, которого она видела в ночь пожара и который намертво врезался в ее память. В руках он сжимал смятый женский плащ.

Она аккуратно высвободила плащ и накрыла его, как делала всегда. Мне жаль, что ваша подруга погибла, сказала она ему. Да будет благословенна ее память.

Она не погибла, произнес чей-то голос.

Это была мисс Леви. Она стояла неподалеку у стола, облаченная в поварской халат с колпаком, и проворными, ловкими движениями раскатывала тесто для пирога.

Крейндел нахмурилась. Что значит – не погибла?

Мисс Леви ничего не ответила. Ее пальцы подняли тесто и принялись заплетать его в косу. Это не пирог, поняла Крейндел, а хала. Накрахмаленный белый халат с колпаком исчезли; теперь на мисс Леви была блузка и темная юбка из грубой хлопчатобумажной ткани – такие носили замужние женщины из их прихода. На шее у нее поблескивала золотая цепочка. Она отправила халу в печь, а когда распрямилась, в руке у нее оказался кусок материи.

Вот, сказала женщина. Отдай это ему, когда проснется.

Это оказался квадратик муслина, на котором золотым шнуром был вышит силуэт женщины – нет, девочки в коротком, по колено, платьице. За спиной у нее разгоралось пламя, взметая золотистые языки в небо.

Это я? спросила Крейндел, но мисс Леви уже таяла, и на лице ее было написано замешательство…

…И тут вдруг в ее сон вторгся звон колокола.

Крейндел пыталась запомнить сон, удержать, пока он не изгладился у нее из памяти. Она гуляла по лесу и наткнулась на хижину, а внутри оказалась мисс Леви, и она, Крейндел, должна была передать кому-то… кусок ткани? Это почему-то казалось очень важным, но сон уже почти ускользнул.

Вздохнув, она встала с кровати, взяла мыло и зубную щетку и поплелась вместе со всеми остальными в уборную.

Шарлотта Леви заморгала и увидела, что над ней возвышается башня из коробок.

Она лежала навзничь на полу в подвале, там же, где и упала. На мгновение ей показалось, что идет снег, но это были всего лишь пылинки, танцующие в бледных лучах солнечного света, который пробивался сквозь мутное стекло.

Она уселась на полу. Йосселе неподвижно сидел на своем обычном месте, всецело сосредоточенный на Крейндел. Приют уже просыпался, ребятишки наверху, зевая, вставали с постелей.

Что произошло? Сколько времени она провела тут, в подвале? Йосселе взял ее за руку, а потом… Что это было такое? Каким словом это вообще можно было назвать? Она вовсе не собиралась вторгаться в сон Крейндел, она даже не подозревала, что такое возможно. Она действовала, поддавшись порыву и ведомая желанием, не задумываясь о том, куда это может привести, – и это просто… произошло. Она не была даже уверена в том, что ей следует испытывать стыд.

Шарлотта медленно поднялась, оправила платье, подняла с пола шляпу.

Йосселе? – произнесла она негромко, но тот едва замечал ее. Крейндел проснулась, и ему нужно было быть бдительным. На мгновение она даже ему позавидовала.

Она пробралась обратно к двери – в утреннем свете сделать это оказалось неизмеримо легче. На ее счастье, в коридоре ей никто не встретился. Она вышла из приюта и пошла домой.

Тоби вынырнул из ночного кошмара, хватая ртом воздух.

Он вскочил со своего тюфяка, готовый схватить велосипед и бежать на улицу, и увидел, что мать сидит на диване напротив него, одетая для выхода на работу. Ее измученные глаза свидетельствовали о бессонной ночи.

– Мам? Ты не опоздаешь?

Его тело требовало движения, он готов был выскочить из собственной кожи, но одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять: что-то не так.

– Сядь, сынеле, – произнесла она странным голосом. Он подчинился, стараясь не дергаться, и безо всякого предисловия его мать сказала: – Твоего отца зовут Ирвинг Вассерман. Он начал за мной ухаживать, когда мне было семнадцать.

В первый миг Тоби даже не понял, что происходит. А потом сердце у него заколотилось как сумасшедшее.

– Он жил в соседнем доме, – продолжала она. – По вечерам я видела его на крыльце с друзьями. Все девушки были от него без ума. Я была так горда, что это мне удалось его заарканить. Мы с ним все время ругались, но я была молодая и глупая и ничего не понимала. Я думала, что так и должно быть, когда любишь. – В ее голосе прозвучала горькая усмешка. За все это время она ни разу не подняла на него глаз, старательно разглядывая собственные руки, как будто читала по их линиям историю собственной жизни. – Потом я забеременела. Когда я набралась мужества и сказала ему об этом, он сделал мне предложение. Я была совершенно ошарашена, но он же хотел на мне жениться, строил планы, как мы будем жить – все вместе. Семьей. – Она помолчала. – Через несколько дней мы должны были вместе идти вечером на танцы, где собирались рассказать эту новость нашим друзьям.

На танцы? В танцевальный зал? Перед глазами Тоби встала картина из его ночных кошмаров: высокие окна, зеркальные колонны.

– Я пришла, но его все не было и не было. Когда через несколько часов я наконец нашла его, он был в стельку пьян, а на шее у него висела какая-то девица. Я вытащила его в переулок, и мы принялись выяснять отношения. Он сказал, что я все это подстроила специально, чтобы женить его на себе, что… что ты на самом деле не от него. Я назвала его обманщиком, ну и вообще в выражениях не постеснялась. Тогда он меня ударил. Я упала. Он никогда раньше меня не бил, только грозился, раз или два. Но я была уверена, что он никогда не перейдет от слов к делу. – Она сглотнула, с трудом перевела дух. – В это время кто-то проходил мимо, и этот кто-то, видимо, увидел, как Ирвинг меня ударил. Он набросился на него и избил до полусмерти. Полицейским так и не удалось выяснить, кто это был… Я лежала на земле, наполовину обезумевшая от страха, и не понимала, что происходит. А потом все было кончено. – Ее била дрожь. Тоби очень хотелось наклониться и взять ее за руку, но он удержался, опасаясь, что, если он пошевельнется, она прервет свой рассказ. – Он долго лежал в больнице, а потом уехал из города. С той ночи я ни разу больше его не видела. Если хочешь, можешь попытаться поискать его в Бостоне. У него там была родня.

Она умолкла, потом нерешительно подняла на сына глаза, как будто ожидая взрыва. Но он молча сидел на своем тюфячке, переваривая услышанное. Она снова уткнулась взглядом в собственные руки.

– Я просто подумала, что пора тебе узнать об этом, – еле слышно выдавила она.

Никогда еще он не видел ее такой жалкой и маленькой. Глаза у него защипало от подступивших слез. Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Спасибо, мам, – пробормотал он. – Я очень тебе признателен.

Она некоторое время смотрела на него. Потом утерла глаза, шмыгнула носом и поднялась.

– Ладно, – произнесла она неуверенным тоном. – Пойду я, пожалуй. Потом поговорим. Или заезжай ко мне на работу. Девочки про тебя спрашивали.

– Хорошо, мам. Я тебя люблю.

– И я тоже тебя люблю, сынеле.

Дверь за ней закрылась.

Он еще некоторое время сидел на своем тюфячке, раздумывая. Ирвинг Вассерман. Всю свою сознательную жизнь он хотел узнать, кто был его отец, его имя, его историю. И вот все это у него в руках. Он ждал, что сейчас в мозгу у него что-то щелкнет и вся жизнь как по волшебству разложится по полочкам… Но ничего не происходило. И он вдруг осознал, что на самом деле на это и не надеялся. Возможно, его отец и часть головоломки, но точно не вся картина целиком. И никогда ею не был.

«Она знает, что я был у Радзинов, – подумал он внезапно. – Потому и рассказала про отца. Она пытается отвлечь меня, дать ровно столько, чтобы я прекратил поиски». От этой мысли по спине у него пробежал холодок. Где-то там в прошлом его матери скрывались и миссус Хава, и мистер Ахмад, и София Уильямс, и злой старик из его ночных кошмаров. Это они, а не Ирвинг Вассерман были тем секретом, который его мать не могла раскрыть. Придется ему разузнать все остальное самостоятельно.

Он подошел к телефону на материнском столе – ему разрешалось пользоваться им только в самых экстренных случаях – и поднял трубку.

– Оператор, – произнес женский голос в трубке.

– Могу я узнать номер Учительского колледжа?

Пауза.

– Морнингсайд четыре пять восемь пять. Соединить вас?

– Спасибо, не надо.

Он повесил трубку и переоделся в свою униформу.

Анна, все это время стоявшая в переулке, смотрела, как ее сын, вскочив на велосипед, покатил прочь.

Он в форме, хотя сегодня суббота, его выходной. И сумка тоже при нем. Или он без ее ведома набрал дополнительных смен – что было бы скверно, – или что-то задумал.

Она поднялась обратно в квартиру, отодвинула от стены диван и приподняла съемную половицу. Рулончик долларовых купюр лежал на месте, с виду точно такой же, как прежде. Но вот золотая монета с профилем Свободы – это было нечто новое и пугающее.

Она вытащила монету из тайника, повертела ее в пальцах. Ее мальчик не был ни любителем карточных игр, ни завсегдатаем ломбардов. Она не могла придумать этому никакого правдоподобного объяснения, как не могла придумать объяснения коробке с печеньем. Что она найдет в тайнике в следующий раз? Железный зуб Бабы-яги? Стакан воды из колодца Мириам?

«Останься здесь, со мной, – взмолилась она безмолвно в пустоту. – Перестань доискиваться вещей, которые никто не может объяснить. Неужели мир и без того недостаточно жесток?»

Корзина для шитья стояла в дальнем углу шкафа. Шарлотта не прикасалась к ней ни разу с того дня, как поселилась в этой квартире.

Она откопала ее, взгромоздила на стол и, вытащив все коробочки, выставила на столешнице ровными рядами. Ножницы в виде аиста она на мгновение задержала в руках, глядя на когтистые лапы и изящный клюв, потом отложила в сторону. На дне корзины остались сложенные квадратики ткани. Она перебирала их до тех пор, пока не нашла тот, который искала.

Она достала его, развернула – и поняла, что Крейндел была права. На тонком муслине была вышита не крылатая женщина и не женщина вообще, а худенькая девочка в висящем на плечах платье. Языки пламени не были ее частью, они рвались ввысь по обе стороны от нее: это был горящий дом у нее за спиной. Теперь, когда Шарлотта поняла, что это на самом деле за портрет, она поражалась, как вообще могла принять его за что-то другое.

Ну, они же тогда поругались, разве не так? «Была бы ты джиннией…» Задетая за живое, она увидела в этом изображении силуэт женщины, о которой, как ей казалось, он мечтал, а не девочку, которую она пыталась спасти. Если бы она не сунула вышивку на дно корзины, если бы спросила о ней у него самого… Но возможно, он и сам не понимал, что вышил. Его мысли были заняты другим – он рассказывал ей предание о горе Каф. Об изумрудной горе, потерянном рае, в который он бы и хотел, но не мог верить.

Она разгладила муслин, провела пальцем по золотому шнуру. Он играл с ней в молчанку, а она в ответ плакала. И возможно, то, что он сказал ей тогда на крыше, было правдой – они просто не подходят друг другу и никогда не подходили.

«Но мы могли бы постараться получше, – подумала она. – Мы оба».

20

Тоби ехал на велосипеде по кампусу Колумбийского университета, чувствуя себя так, как будто очутился на садовой вечеринке.

Мимо по дорожкам прогуливались хорошо одетые юноши и девушки, увлеченно о чем-то беседуя и смеясь. Повсюду вокруг были увитые плющом здания из красного кирпича и белого гранита, позеленевшие от времени бронзовые статуи и мраморные скамейки. Центральная площадь была вымощена брусчаткой, с геометрической точностью уложенной в виде черно-белых концентрических квадратов. Даже ободрительные возгласы, доносившиеся с игрового поля, казались интеллигентными и упорядоченными. Тоби затормозил наверху лестницы университетской библиотеки, почти ожидая, что земля под ним сейчас вспучится и выплюнет его обратно на Бродвей, точно устричную икринку. Но никто даже головы не повернул в его сторону. Его униформа и велосипед делали его невидимкой, как и в любом другом месте.

Он спустился на велосипеде по ступенькам и, проехав мимо изумрудно-зеленой лужайки, по которой группа молодых парней лениво гоняла мяч, наконец оказался перед комплексом зданий Учительского колледжа. «Канцелярия», гласила деревянная табличка со стрелкой, которая указывала на здание, выходившее фасадом на 120-ю улицу. Застанет ли он там кого-нибудь в субботу? Он знал, что у секретарш и клерков выходными нередко бывали и суббота, и воскресенье, что в глазах Тоби было прямо-таки воплощением неслыханной роскоши. Он пристегнул велосипед к перилам, повторил про себя свою легенду, сделал глубокий вдох и открыл дверь.

Вестибюль был облицован панелями темного дерева внизу и мраморными плитками вверху. Убеленные благородными сединами мужчины в черных мантиях неодобрительно взирали на него с портретов на стенах. Дверь с надписью «Канцелярия» была приоткрыта; он заглянул в щелку и увидел, что за секретарским столом сидит женщина. Она внимательно просматривала бухгалтерскую книгу и делала пометки, фальшиво напевая что-то себе под нос. На стене за спиной у нее были аккуратно развешаны многочисленные фотографии, на которых были запечатлены ряды молодых мужчин и женщин в одинаковых черных мантиях. Оторвавшись от своего занятия, женщина трубно высморкалась. Было совершенно очевидно, что она пришла сюда поработать в одиночестве.

Отступать было некуда. Тоби зажал кепку под мышкой, чтобы прикрыть жетон с номером, и вошел в кабинет.

– Телеграмму заказывали, мисс?

– Боже мой! – взвизгнула женщина, прижимая руку к груди. – Как вы меня напугали!

– Прошу прощения, – произнес Тоби поспешно, – я не хотел. Я пришел принять телеграмму, мисс. Меня послали сюда, по этому номеру телефона, забрать телеграмму.

Он покосился на угол ее стола, словно ожидал увидеть там бланк телеграммы в конверте.

Женщина нахмурилась.

– Я никого не вызывала.

– В самом деле? – Он оглянулся по сторонам, изображая замешательство. – Это Морнингсайд четыре пять восемь пять?

– Да, но по телефону никто не звонил. Я тут одна.

Тон у нее был настороженный, и она смотрела на него с таким видом, как будто опасалась, что он может ее укусить. И тут до него дошло: она считала, что он нарочно ей досаждает в надежде, что она даст ему монетку, чтобы он ушел.

– Очень странно, – произнес он. Больше всего ему сейчас хотелось выскользнуть за дверь и скрыться. – Наверное, провода перепутались. Простите, что побеспокоил вас, мисс.

Он уже развернулся было, чтобы идти, но потом заколебался. Это его единственный шанс. Если он не использует его, то может прямо сейчас отправляться домой. Он вскинул глаза на фотографии в рамках.

– Не хочу досаждать вам, – произнес он, – но одна из подруг моей мамы училась в вашем колледже.

Ее глаза сузились.

– Неужели?

– Кажется, на факультете домоводства? Ее зовут Хава Леви.

И снова это имя оказало магическое воздействие. Женщина оживилась, всю ее подозрительность как рукой сняло.

– О! Вы знакомы с миссис Леви? Молодой человек, я уже несколько месяцев пытаюсь ее отыскать! Мы готовим к публикации новый справочник выпускников, и о ней у нас нет совершенно никаких сведений. Я пыталась навести справки у ее квартирной хозяйки, но, похоже, миссис Леви съехала несколько лет назад и никому не оставила своего нового адреса. Вы, случайно, не знаете, как я могу с ней связаться?

Она с надеждой во взгляде взяла ручку.

Тоби, которого этот вопрос застал врасплох, покачал головой.

– Боюсь, что нет, мисс. Мама уже давно ничего о ней не слышала.

Женщина слегка поникла.

– Ах, как жаль.

– Но я могу передать маме, что вы ее ищете, на тот случай, если она вдруг зайдет в гости.

– Спасибо вам, молодой человек. Мы так гордились ее успехами в обучении. – Как и Тея Радзин, женщина, похоже, не могла удержаться. – Такая умная и учтивая молодая женщина. И – ну, в общем, должна признаться, что мне пришлось замолвить за нее словечко, но она оказалась более чем достойна этого. – Она улыбнулась Тоби. – Да, кстати, вы стоите рядом с ее портретом.

Она указала на фотографию на стене сбоку – и, разумеется, в самом верхнем ряду обнаружилась миссус Хава в мантии и шапочке. И на этом снимке она тоже слегка сутулилась и не смотрела прямо в камеру – и каждая черточка ее лица была в точности такой, какой Тоби ее помнил. И хотя бронзовая табличка на рамке гласила «Группа Кулинарии, 1912», она выглядела не старше остальных женщин на фотографии, ни одной из которых, на его взгляд, не могло быть больше двадцати пяти лет.

– Гм, – только и сказал он и поежился.

– Что-то не так?

Тоби поспешно улыбнулся.

– Я обязательно передам маме, что вы разыскиваете мисс Леви. И простите за путаницу. Такого больше не повторится.

Она поджала губы.

– Ну, вообще говоря, я собиралась отправить телеграмму, только после обеда. Но раз уж вы все равно здесь… – Она открыла ящик, вытащила оттуда стопку бланков, нацарапала что-то на одном и протянула ему вместе с монеткой в десять центов. – По дневному тарифу, пожалуйста.

Тоби катил на велосипеде обратно в сторону Бродвея, напряженно думая.

В январе 1912 года миссус Хава пропала из Нижнего Ист-Сайда. Несколько месяцев спустя она окончила колледж – и снова исчезла. Своего нового адреса она не оставила ни квартирной хозяйке, ни бывшей нанимательнице, которая так ею гордилась, ни университету, который дал ей образование. Все, что после нее осталось, это две фотографии.

Живот у него заурчал, напоминая о том, что он выскочил из дома, не позавтракав. Но сперва нужно было отправить телеграмму. Где у них тут ближайшее отделение? Наверняка должно быть где-нибудь на Бродвее…

Тоби покатил на север, высматривая знакомый знак. Он обнаружился на перекрестке со 134-й улицей, между бакалейной и табачной лавками. Тоби подъехал к перекрестку и остановился на углу. Он не мог просто войти в отделение и отдать телеграмму: управляющий как пить дать позвонит Джулиусу и поинтересуется, почему это посыльный из Мидтауна собирает телеграммы в Морнингсайде. Значит, надо найти другого посыльного, который сделает это за него. С этим не должно было возникнуть никаких затруднений: стояло солнечное субботнее утро, и, если у местных мальчишек-посыльных есть хоть что-то общее с их коллегами из Мидтауна, они сейчас должны под любыми предлогами ошиваться на улице, а не сидеть в душном отделении. Иногда управляющие позволяли им между вызовами пойти поиграть в переулке, чтобы не путались под ногами.

Он покатил свой велосипед по 134-й улице до переулка, который тянулся позади здания «Вестерн Юнион». И, разумеется, стену подпирал парнишка в униформе с недоеденной сосиской в одной руке и цветным журналом в другой.

– Привет, – сказал Тоби.

Вздрогнув от неожиданности, парнишка с набитым ртом вскинул на него глаза.

– Это тебе, – сказал Тоби и протянул ему телеграмму и десять центов. – Морнингсайд четыре пять восемь пять. Если быстро сдашь, придет вовремя.

Парнишка сглотнул.

– Спасибо, э-э…

– Тоби. – Сосиска неудержимо притягивала к себе его голодный взгляд. – М-м, аппетитно выглядит.

Парнишка наморщил нос.

– Едал я и повкуснее.

Тоби ухмыльнулся.

– В самом деле? И где тут у вас поблизости продают самые вкусные?

– На углу Сто сорок пятой и Сент-Николас-авеню.

– Тащиться за одиннадцать кварталов ради сосиски? Да тут наверняка на каждом углу по лотку.

Парнишка пожал плечами:

– Да ради бога.

– Гм. – Впрочем, а чем еще ему было заниматься? Прокатится одиннадцать кварталов, а заодно и подумает. – Спасибо, попробую, – сказал он и поехал прочь.

Субботняя служба в синагоге сегодня утром казалась еще более нескончаемой, чем обычно. Раввин монотонно бубнил одну молитву за другой. Младшие ребятишки от скуки толкались и пинались, надзирательницы только и успевали предупреждающе шипеть и шлепками по рукам вразумлять желающих поковыряться в носу. Крейндел сидела среди соседок по дортуару, но мысли ее были далеко. О чем же ее сегодняшний сон? Она все забыла, но он все равно не давал ей покоя. Жаль, нельзя спросить у Йосселе, он все равно не смог бы ничего ей рассказать.

Она вскинула голову. В переднем ряду началось какое-то шушуканье. Ребятишки возбужденно перешептывались, передавая от одного к другому:

– Сегодня экскурсионный день!

Погодите, кто это сказал? Кто услышал это первым? Судя по всему, это был мальчик, сидевший близко от директрисы: он заметил у нее в руках планшет и прочитал на прикрепленном к нему листе бумаги заветные слова: «Расписание экскурсий». Экскурсионный день, первый в сезоне!

Новость разлетелась по рядам, и в считаные секунды вся синагога пришла в неописуемое возбуждение. Раввин на мгновение растерялся, но потом все же взял себя в руки и довел службу до конца, несмотря на то что ему пришлось почти кричать. Явно раздраженный, он уступил возвышение директрисе, которая поспешила прийти ему на выручку.

– Потише, пожалуйста, – рявкнула она самым зычным своим голосом.

Шум несколько утих, превратившись в возбужденный гул.

– Поскольку, похоже, наконец наступила весна…

Гул стал громче.

– …мы решили устроить сегодня экскурсионный день.

Немедленно началось светопреставление. Зал огласился ликующими криками и топотом. Младшие воспитанники приюта всегда с нетерпением ждали этих дней, когда им представлялась возможность выбраться в какой-нибудь из местных парков или на пляж, где они до отвала объедались хворостом и обпивались лимонадом до такой степени, что становились неуправляемыми и обратно в приют их приходилось загонять силой. Старшие же дружно скрежетали зубами. Для них экскурсионные дни были кошмарным упражнением во взрослости, поскольку надзирателей, чтобы приглядывать за такой оравой детей, никогда не хватало и их тоже привлекали к этой задаче, возлагая на них ответственность за благополучие младших. По приюту ходили страшные истории о мальчиках, которые сбежали в экскурсионный день и потом никто никогда их больше не видел, и о девочках, которые отбились от группы и бесследно исчезли. Скорее всего, эти истории были всего лишь страшилками, и тем не менее они подогревали нервозность.

– Списки групп у ваших надзирателей, – продолжала между тем директриса. – Также хочу напомнить вам всем о необходимости вести себя достойно и не забывать о том, что вы – лицо…

Ее наставления пропали втуне: синагога в считаные секунды опустела. Ребятишки спешили узнать, в какую группу они попали. Девочки из дортуара Крейндел сгрудились вокруг надзирательницы, с трепетом ожидая назначений.

– Альтшуль и Винкельман, вы ведете третью комнату второго дортуара в Колониал-парк.

Крейндел внутренне застонала. Ну надо же, какое невезение! Рейчел рядом с ней точно так же закатила глаза, демонстрируя свое отвращение. Крейндел задалась вопросом, так ли уж случайно их поставили в одну пару. Может, от нее ожидалось, что она будет следить за поведением не только младших, но еще и Рейчел? Она почувствовала себя наказанной, использованной.

Девочки из третьей комнаты второго дортуара уже ждали в коридоре, выстроившись в пары и дрожа от нетерпения. Крейндел и Рейчел встали в голове колонны. Рейчел, как обычно, тут же принялась вплетать в волосы желтую ленту.

– Не вздумай улизнуть с каким-нибудь парнем и свалить весь присмотр за мелочью на меня, – процедила Крейндел.

– А ты пойди и помолись за это, Альтшуль, – прошипела в ответ Рейчел.

Группы одна за другой организованно покинули территорию приюта через главные ворота на Амстердам-авеню и направились каждая в сторону своего пункта назначения: одни на юг и на запад в Риверсайд-парк и к могиле Гранта, другие, кому добираться пешком было слишком далеко, на ближайшую трамвайную остановку. Крейндел, поразмыслив, решила, что, пожалуй, относительно легко отделалась. Путь до Колониал-парка, расположенного всего в десяти кварталах от Воспитательного дома, проходил мимо жилых домов и расположенных в первых этажах магазинов, не представлявших для ее подопечных девочек особого интереса, так что можно было не опасаться, что какая-нибудь отобьется от группы по дороге. Она представила себе, как будет изводиться Йосселе в своем закутке в подвале, дожидаясь ее возвращения.

Это недалеко, мысленно утешила она его. Не волнуйся. Я скоро вернусь.

Лоток с сосисками оказался в точности там, где сказал парнишка. Тоби взял две, навалил между половинками булочек гору кислой капусты, от души полил горчицей и откусил первый кусок. Сосиски и впрямь оказались чертовски хороши, он не пожалел, что тащился ради них в такую даль.

Поставив велосипед на подножку, он принялся с полным ртом оглядываться по сторонам. Жилые дома здесь не выглядели какими-то особо более просторными, чем в его районе, и тем не менее впечатление производили совершенно иное – как будто в их окна попадало больше солнечного света, а над крышами было больше неба. День обещал быть теплым и погожим, и мимо него по тротуару ручейком текли ребятишки – мальчики в шортах, девочки в ярких клетчатых платьицах, – направлявшиеся в Колониал-парк. В кулаках они зажимали пятицентовики, выданные родителями на фруктовый лед и кока-колу. Выглядели они совсем не такими чумазыми, как их ровесники из района Тоби; но, возможно, несколько часов в парке должны были поправить такое положение дел.

Когда он уже доедал свои сосиски, к нему приблизилась небольшая процессия. Возглавляли ее две девочки приблизительно его возраста: одна высокая и светловолосая, вторая маленькая и темненькая. За ними, точно выводок утят, шли парами двенадцать девочек помладше. Все были в одинаковой форме, состоявшей из застиранных до сероватого оттенка белых блузок, стоявших колом коричневых юбок, ветхих чулок и башмаков со сбитыми носами. Ни каких-либо шевронов, ни других опознавательных знаков на них не было, но и без них совершенно понятно: девчонки приютские.

В мозгу у Тоби тренькнул какой-то звоночек: кажется, кто-то когда-то говорил что-то про какой-то приют? Он напряг память, но так ничего и не смог вспомнить. У одной из двух старших девочек, той, что повыше, волосы были повязаны желтой лентой, ярким пятном выделявшейся на фоне унылой формы. Когда они проходили мимо лотка с сосисками, девчонка с лентой перехватила взгляд Тоби – и так кокетливо ему улыбнулась, захлопав ресницами и тряхнув волосами, что он против воли ухмыльнулся.

Девчонка немедленно покраснела и отвернулась. Ее темноволосая напарница раздраженно покосилась на нее, а потом, когда они уже прошли мимо, обернулась и просверлила Тоби гневным взглядом.

Тоби аж съежился под этим испепеляющим взглядом. Он вовсе не имел в виду ничего такого, просто та девчонка с желтой лентой очень уж старалась произвести на него впечатление. Но может быть, черненькая решила, что он над ними насмехается? Он проводил их взглядом, думая, что, может, стоит догнать их и извиниться, но, наверное, это только разозлило бы ее еще больше…

Со стороны парка внезапно послышался громкий влажный «шмяк», а следом за ним – вопль ярости.

Многоквартирные дома к западу от Колониал-парка были обиталищем компании мальчишек, известных на всю округу непревзойденным умением устраивать разнообразные проделки. Они играли в переулке за домами на 145-й улице и уже успели изрядно заскучать, когда кто-то из них заметил двойную колонну приютских девчонок, направлявшихся прямо к ним.

Такую удачу грех было упускать. План родился немедленно. Они сбегали к помойному баку, стоявшему за бакалейной лавкой на Эджком-авеню, и вернулись с полными ящиками снарядов: жухлых кочанов капусты, гнилых картофелин и заплесневелых луковиц. Давя смешки, они водрузили ящики один на другой, выбрали оружие по вкусу и затаились в засаде в ожидании жертв.

Рейчел, шедшая в переднем ряду и к тому же самая рослая, была легкой мишенью. Первый же бросок – и гнилой кочан врезался ей прямо в щеку и разлетелся, покрыв волосы и желтую ленту капустными ошметками. Она отскочила в сторону, визжа от ужаса.

Это послужило сигналом к началу битвы. На девчонок обрушился град гнилых овощей. Они бросились врассыпную, рыдая и спотыкаясь, прикрывая головы руками. Давясь злорадным хохотом, мальчишки выскочили из-за ящиков и толпой двинулись к выходу из переулка, собираясь прогнать девчонок туда, откуда те пришли.

Крейндел оказалась единственной, кто не потерял головы. У нее нет никаких причин паниковать: у нее же есть Йосселе. Нужно только позвать его на помощь. Она обернулась к мальчишкам, яростно стискивая кулаки…

Йосселе в подвале насторожился и привстал. Глиняные мускулы напряглись, готовясь к…

…и тут мимо нее пронесся какой-то парнишка на велосипеде.

Нападавшие поспешили спрятаться за ящиками, но велосипедист уже на полной скорости завернул в переулок и резко затормозил, перегораживая им выход. Он соскочил с велосипеда и двинулся на них, на ходу засучивая рукава форменного мундира. Крейндел узнала посыльного – того самого, который так грубо ухмыльнулся Рейчел.

Потасовка закончилась довольно быстро. Все нападавшие были младше и мельче; большинство предпочло дать стрекача, вместо того чтобы драться. В переулке остались только двое самых рослых – и Крейндел, как завороженная, наблюдала за тем, как посыльный отметелил обоих, а потом погнался за ними по переулку и скрылся за углом.

Брошенный велосипед остался валяться на земле.

Йосселе замер, не понимая, как быть.

Его хозяйка почти позвала его. Он был уже готов, совершенно готов, но тут на помощь ей пришел кто-то другой. Это вызвало у него неудовольствие, хотя он сам не мог понять точно почему. Крейндел ничто не угрожало, все остальное не должно было иметь никакого значения – и тем не менее он испытывал негодование, чувствуя себя незаслуженно забытым. Он вновь опустился на пол, внимательно следя за происходящим.

Крейндел нагнулась и осторожно подняла велосипед за руль. Она никогда раньше не имела дела с велосипедами и была удивлена тем, каким он оказался тяжелым. Резиновая оплетка руля до сих пор хранила тепло рук мальчишки.

Послышались шаги. Из переулка показался посыльный. Одна бровь у него была разбита. При виде Крейндел, державшей его велосипед, он, похоже, удивился.

– Я не пыталась его украсть, – произнесла она торопливо. – Просто хотела убрать с дороги. Вдруг бы они вернулись.

Ее щекам вдруг стало горячо.

– Спасибо.

Он взял у нее руль.

Смущенная, Крейндел огляделась по сторонам. Приютские девочки, к которым уже успела присоединиться толпа местных ребятишек, молча стояли у входа в переулок и смотрели на них. Даже продавец сосисок пришел поинтересоваться, что происходит.

– С тобой все в порядке? – спросил ее мальчишка.

– Наверное.

Она безуспешно попыталась отряхнуть испачканную форму, потом вспомнила про свои обязанности и принялась пересчитывать младших. В наличии оказалось множество зареванных лиц и несколько ободранных коленок, но сильнее всех досталось Рейчел. Скула у нее уже опухла и начинала потихоньку багроветь.

– Я хочу обратно, – хлюпая носом, произнесла она.

Крейндел вздохнула.

– Наверное, так будет лучше всего.

– А вдруг они увяжутся за нами? – пискнула одна из младших девочек.

– Я провожу вас, – без заминки заявил мальчик.

Колонна приютских девочек двинулась в обратную сторону, только теперь мальчик-посыльный шел рядом с Крейндел, катя велосипед за руль.

– Спасибо тебе, – запоздало поблагодарила его Крейндел, сама не понимая, почему вдруг испытывает такую неловкость. – За то, что помог нам.

– Не за что. – Он немного помолчал. – Меня зовут Тоби.

– А меня Крейндел.

– А я Рейчел, – подала голос Рейчел, шедшая с другой стороны от Крейндел.

– Крейндел, – повторил Тоби, удивленный ее старомодным именем. – Ты еврейка?

– Ну да, – с некоторой опаской ответила Крейндел. – Мы из ВДЕС.

– Это что такое?

– Воспитательный дом для еврейских сирот. На сто тридцать шестой улице.

– А. Я про него слышал, – кивнул он.

– Ты, наверное, не здешний.

– Да, я из Нижнего Ист-Сайда. Родился на Кристи-стрит. – Он помолчал. – Когда я был маленьким, на нашем этаже жил один мальчик, который потом вдруг куда-то исчез. Я спросил маму, куда он подевался, и она ответила: его отдали в приют. Наверное, это как раз и был ваш Воспитательный дом.

– Как его звали?

Тоби задумался.

– Не помню.

– Ему все равно наверняка сменили имя, – сказала Крейндел с горечью в голосе.

– Так со всеми бывает, кто к вам туда попадает? Им меняют имя?

– Если оно кажется им недостаточно… недостаточно американским.

– Ясно.

Интересно, его собственное имя прошло бы проверку?

– Я не позволила им изменить мое, – сказала Крейндел.

– Я бы мое тоже не позволил, – немедленно отозвался он.

Может, он так над ней издевается?

– Почему?

– Ну, имя – это важно. Нельзя взять и просто его поменять, потому что кому-то так захотелось.

– Ну, женщины ведь меняют, когда выходят замуж, – заметила Крейндел.

Тоби на некоторое время задумался.

– Ну, это все-таки немножко другое. Это же ради семьи.

– Когда выходишь замуж, фамилию менять обязательно. Это закон, – вставила Рейчел, чувствовавшая себя не у дел.

– Нет, это не обязательно, – сказала Крейндел.

– А вот и обязательно. Все так делают, – возразила уязвленная Рейчел.

– Но это просто традиция, а не закон, – сказала Крейндел. – Это разные вещи. Все посыпают картошку солью, но законов, которые обязывали бы кого-то это делать, не существует.

Тоби ухмыльнулся.

– Что такое? – нахмурилась Крейндел.

– Да просто мне нравится, как ты разговариваешь. Прямо как раввин.

Это был комплимент; польщенная, Крейндел так его и восприняла.

– Наверное, это у меня от отца. Он был раввином.

Рейчел закатила глаза.

– Она этим уже уши всем прожужжала.

– Ты его знала? – спросил Тоби, проигнорировав Рейчел.

Крейндел кивнула.

– Мне было восемь, когда он погиб, – сказала она, жалея, что не может рассказать ему правду.

– Значит, это мама отдала тебя в…

Он умолк, не очень понимая, как говорить о таких вещах.

– Нет, она умерла, когда я родилась. Больше никаких родственников у меня не было, поэтому меня отправили в Воспитательный дом.

– Ох. Мне очень жаль.

– Спасибо, – произнесла Крейндел тихо.

Пока они шли по Амстердам-авеню, младшие девочки старались держаться как можно ближе к старшим, чтобы не упустить ни единого слова. По приютским меркам это происшествие обещало стать событием легендарного масштаба, из разряда тех, о которых потом ходили разговоры на протяжении еще нескольких месяцев. Крейндел так и представляла себе, как рассказ об этом будет передаваться из уст в уста: нападение из переулка, юноша, неожиданно примчавшийся к ним на выручку на велосипеде. И она тоже будет частью этой истории. Об этом ей говорило каждое мгновение внимания, с которым он слушал ее, каждый шаг, который они делали бок о бок, разделенные только велосипедом.

– Повезло тебе, что ты знала своего отца, – повинуясь какому-то порыву, произнес Тоби; ему хотелось как-то уравнять их между собой. – Я своего никогда не видел. У меня даже фамилия мамина, не его. – Он умолк, крутя в голове имя «Тоби Вассерман». Кто это вообще такой? Кем бы он вырос с фамилией этого человека?

– Ты бы согласился ее поменять? – отважилась спросить Крейндел. – Если бы она вышла за кого-то замуж?

– Нет, – ответил он без заминки. – Меня моя фамилия вполне устраивает.

Она кивнула, довольная его ответом.

– А сколько тебе лет? – спросил он.

– Почти шестнадцать, – ответила она, помня о том, что нужно говорить неправду.

– А-а. А мне пятнадцать, – сказал Тоби, хотя на самом деле до пятнадцати ему было еще далеко.

– В самом деле? А с виду ты старше.

– Я знаю. Мне все время это говорят.

– А тебе это не нравится? – предположила она.

– Да мне все равно. Просто обычно в представлении людей посыльный – это мелкий шкет. – Он вздохнул. – Думаю, я еще с годик самое большее этим позанимаюсь, а потом придется искать себе какое-нибудь другое занятие.

– Тебе нравится быть посыльным? – спросила она.

– Раньше нравилось. Да и теперь иногда тоже нравится. Это, – он указал на свою фуражку, – что-то вроде ключа, который открывает перед тобой любую дверь в городе. Хоть на Пятой авеню, хоть в городской администрации, где угодно. И все смотрят как будто сквозь тебя.

– Гм, – только и сказала Крейндел.

Она попыталась представить, каково это – иметь возможность проникнуть куда угодно, оставаясь при этом незамеченной.

Он покосился на нее.

– А ты? Когда они разрешат тебе уйти?

– Когда мне исполнится восемнадцать, – ответила Крейндел, мрачнея. – К восемнадцати каждый из нас должен освоить какое-то ремесло, чтобы иметь возможность содержать себя самостоятельно.

– А ты чем планируешь заниматься?

– Не знаю. Я вообще не хочу заниматься ничем из того, чему они нас там учат. Я просто хочу… – Она осеклась. «Я просто хочу стать раввином, как мой отец», – едва не вырвалось у нее. Но это была нелепица. Для женщины стать раввином настолько же невозможно, как для мужчины стать матерью. – Я просто хочу изучать иврит, – произнесла она вместо этого.

– Серьезно? – удивился Тоби.

Он никогда не думал, что девочки могут изучать иврит.

– Да, чтобы еще больше молиться, – ехидно вставила Рейчел. – Она только и делает, что молится. Просто смех какой-то. – Ее негодование росло с каждым словом, которым обменивались эти двое. Они совсем не обращали внимания на ее опухшую скулу, а ведь это она, Рейчел, первой заметила Тоби, а вовсе не Крейндел. – Она хотела самостоятельно изучать иврит, а ее вместо этого заставили пойти на кулинарию. И я слышала, получается у нее из рук вон плохо.

«Кулинария?» – промелькнуло в мозгу у Тоби.

– Заткнись, Рейчел, – процедила Крейндел.

– Что, правда глаза колет? Вот увидишь, рано или поздно мисс Леви вышвырнет тебя из класса.

От неожиданности Тоби оступился и едва не полетел кувырком. Велосипед врезался в Крейндел, та дернулась в сторону и потеряла бы равновесие, если бы Тоби не удержал ее за локоть.

– Прости, – пробормотал он. – Я задумался и не смотрел под ноги.

– Ничего страшного, – полушепотом отозвалась она.

Младшие девчонки у них за спиной захихикали.

Впереди по улице показалось здание Воспитательного дома, похожее на самую большую и старую школу, какую только Тоби доводилось видеть в своей жизни, или, может быть, даже на исправительное заведение. Он думал довести их до главных ворот и там оставить, но младшие, словно почувствовав это, сгрудились вокруг него и почти втолкнули во двор, забрасывая вопросами: а сколько времени у него ушло на то, чтобы научиться ездить на велосипеде? А их он может научить? Ой, да у него же бровь рассечена, как это он не заметил! Сейчас они сбегают за медсестрой! Они возбужденной гурьбой бросились по дорожке к крыльцу, готовые вывалить свою историю первому же взрослому, который попадется на их пути.

Так уж вышло, что этим взрослым оказалась директриса собственной персоной, которая в блаженном одиночестве пила чай у себя в кабинете, радуясь возможности хотя бы на час получить передышку от своих обязанностей. Девочки ворвались в ее убежище и разом затараторили, перебивая друг друга: Вы представляете, они швырялись в нас гнилыми овощами, а потом один мальчик на велосипеде прогнал их! Его зовут Тоби, он работает посыльным, и он еврей! Ничего не понимая, директриса выглянула в окно. По дорожке, катя за руль свой велосипед, в самом деле шел мальчик-посыльный в форме «Вестерн Юнион» рядом с красной до корней волос Крейндел Альтшуль.

Директриса поспешила навстречу и завела их внутрь, ахая и охая из-за испачканной одежды девочек и разбитой брови Тоби. Ему предложили умыться в туалете при директорском кабинете – такой чести до него не удостаивался никто. Рейчел продемонстрировала опухшую скулу, надеясь получить свою долю внимания, но вместо этого ее отправили в лазарет за льдом и бинтами.

Несколько минут спустя Тоби вышел из кабинета, чисто умытый и наскоро причесанный. За это время на шум успели подтянуться другие сотрудники приюта, и всю историю пришлось рассказывать заново. Затем появилась сестра-хозяйка в сопровождении надутой Рейчел и собственноручно перевязала рану Тоби.

Никогда еще Тоби не оказывался объектом такого количества женского внимания сразу. Надо сказать, это ему понравилось, хотя голова у него слегка шла кругом от попыток слушать девчонок, которые что-то говорили ему все сразу наперебой, в то время как сестра-хозяйка обрабатывала его рану. Все это время он не упускал из виду Крейндел, которая стояла в сторонке, тихо отвечая на расспросы директрисы. Его очень волновало, удастся ли ему перед уходом поговорить с ней. Почему-то ему вдруг стало очень важно, чтобы ему дали с ней поговорить.

Крейндел закончила свой рассказ и попыталась раствориться в толпе, но это было невозможно. Толпа просто заново смыкалась вокруг нее, подталкивая ее к Тоби, центру всеобщего внимания. Но почему все это было так ужасно? Ей ведь понравился Тоби. Она никогда прежде не разговаривала с мальчиками и не подозревала даже, что с ними, оказывается, можно говорить вот так: честно и открыто о действительно важных вещах. Он между тем присел на корточки перед одной из младших девочек, чтобы та могла получше разглядеть его фуражку с медной кокардой, в то время как сестра-хозяйка повторяла:

– Какая удача, что ты оказался рядом, а не то кто знает, что могло бы случиться!

Но Крейндел знала. Она представляла себе эту картину: Йосселе, спешащий ей на подмогу, в бархатном занавесе, развевающемся у него на плечах, точно знамя, его громоподобные шаги. Мальчишки в переулке, с воплями ужаса разбегающиеся в разные стороны. Не подоспей так вовремя Тоби, задержись он хотя бы на несколько секунд… Да, она бы это сделала. И разве это было бы неправильно с ее стороны? Йосселе создан защищать, именно для этого он и был ей дан. Он дар Всевышнего, источник всей ее силы, который ничего не просит в ответ. А если бы она рассказала о Йосселе Тоби или любому другому мальчику… понял бы он? Или ей пришлось бы выбирать между ними?

Но как тут можно выбирать? Йосселе принадлежал ей, навсегда. Ни о каком выборе и речи быть не могло.

Спектакль между тем подходил к заключению. Сестра-хозяйка потрепала Тоби по щеке и удалилась. Рейчел было поручено отвести младших девочек в дортуар; пыхтя от негодования, она подчинилась. Директриса пожала Тоби руку и скрылась в своем кабинете.

Наконец Тоби с Крейндел остались в вестибюле одни.

– Да уж, – произнес Тоби, и губы его дрогнули в ухмылке, – надо же было устроить такой переполох.

Крейндел очень хотелось улыбнуться ему в ответ, рассмеяться и согласиться. Но она ничего не сказала, лишь обхватила себя руками за плечи и уткнулась взглядом в пол.

– Крейндел, – начал он, – ты…

– Спасибо тебе, Тоби, – не дав ему договорить, произнесла она. – За то, что помог нам.

И, не поднимая глаз, она двинулась мимо него к лестнице. На глазах у нее блестели слезы.

Тоби некоторое время стоял в одиночестве посреди вестибюля, пытаясь понять, что он сделал не так. Ответа на этот вопрос он так и не нашел.

Велосипед стоял там, где он его и оставил, прислоненный к стене. Он взял его и, выехав за ворота, покатил по 136-й улице. Он пересек Бродвей и, остановившись на тротуаре, достал из сумки лист бумаги, который стащил из шкафчика с надписью «Личные дела персонала», когда все были уверены, что он в туалете.

Леви, Шарлотта

3352 Бродвей № 508

Манхэттен, Нью-Йорк

Он устремил взгляд на многоквартирный дом на противоположной стороне улицы. Над входной дверью был виден номер 3352.

Под ложечкой у него похолодело. Ну и что ему теперь делать? Он представил себе, как за ужином говорит маме: «Я нашел миссус Хаву», – и она в ответ давится чаем. Если он прокричит это в щель почтового ящика в Маленькой Сирии, может ли он рассчитывать на еще одну золотую монету? Секретарша Учительского колледжа будет благодарна ему до небес. Тея Радзин завалит его печеньем.

Но во всем этом не было никакой логики. Безусловно, женщина может исчезнуть по своим причинам, оставив ненавистное прошлое позади. Но тут крылось что-то большее. Ему вспомнились фотографии, горящий конверт. Страх в глазах его матери, когда она запирала дверь на засов с таким видом, как будто была уверена, что отгоняет от них верную смерть.

Он вытащил из сумки карандаш и чистый бланк, немного подумал и написал записку.

Содержимое старой корзины для шитья по-прежнему было в беспорядке разбросано на столе Шарлотты Леви, которая сидела, бесцельно сжимая в руках вышитый квадратик муслина.

«Возьми себя в руки, – твердила она себе. – Убери все это в шкаф. Сегодня суббота. У тебя уйма дел».

Но заниматься делами у нее не было никакого желания. Все, чего ей хотелось, все, чего требовали ее тело и душа, – это вернуться обратно в кладовку, к Йосселе, и снова почувствовать себя целой.

«Ты должна была уничтожить его, – упрекнул ее внутренний голос. – А ты даже не попыталась».

Но неужели он представляет такую опасность? В конце концов, он столько лет просидел там в своем закутке, и ничего. А теперь, когда она знает о его существовании, она может приглядывать за ним, возможно, даже регулярно его навещать. Шарлотта улыбнулась, представив себе, как будет днем преподавать своим ученицам тонкости кулинарии, а ночи проводить с ним в его закутке, в блаженстве единения…

«А как же Крейндел? Ты собираешься каждую ночь проникать в ее сны, возможно повреждая тем самым ее рассудок, только ради того, чтобы удовлетворить собственные желания? И это после того, как ты столько раз обвиняла Ахмада в высокомерии и пренебрежительном отношении к людям?

Это было в жизни Хавы Леви. Не в моей.

Так вот в кого ты превратилась теперь?»

Она посмотрела на муслин, на вышитую девочку, на языки пламени. Ее рука потянулась к цепочке на шее, она глубоко и прерывисто вздохнула. Почему у нее не получается мыслить ясно? Почему ее же собственные аргументы ничего больше для нее не значат? Ей нужна помощь, ей нужно…

Она замерла. Кто-то приближался по коридору к ее квартире, и в мозгу этого человека, точно флаг, трепетали слова «Хава Леви».

Сквозь щель под входной дверью проскользнул небольшой бумажный прямоугольник.

Она дождалась, когда шаги вновь удалятся по коридору, и лишь тогда подняла листок. Это оказался бланк «Вестерн Юнион», на котором карандашом было нацарапано:

Я хочу просто поговорить. Буду на пересечении 136-й и Риверсайд-драйв до часу дня. Обещаю ничего не говорить маме

Т. Б.

* * *

Риверсайд-парк в этой части представлял собой лишь немногим более чем крутой зеленый склон, который отделял нарядные дома из бурого известняка наверху от железнодорожных путей и угольных складов далеко внизу.

Тоби сидел на скамейке на краю парка и смотрел на реку, на жемчужные пенистые следы, которые тянулись за баржами. Он решил, что не будет крутить головой по сторонам, высматривая ее. Он будет просто сидеть и ждать, хладнокровно и терпеливо, как будто каждый день только этим и занимается. Скамейка была холодная, и он с трудом сопротивлялся желанию начать покачивать ногой. Интересно, как он узнает, когда будет час дня? Часов-то у него нет. Надо, наверное, купить со своей заначки. Хотя нет, мама сразу спросит, откуда они у него. Можно, конечно, спросить время у кого-нибудь из прохожих. Тут-то наверняка у всех есть часы. Да сколько же можно сидеть на одном месте?!

– Здравствуй, Тоби.

Она опустилась на скамейку чуть поодаль от него и устремила взгляд на реку. Тоби показалось, что он заметил в ее глазах нечто похожее на нервозность. Выглядела она теперь совершенно по-другому. Темно-синее драповое пальто вместо плаща, лайковые перчатки, модная шляпка. Она выглядела как одна из тех, кто жил здесь, в этом богатом районе.

Она посмотрела на свою юбку, сняла с нее невидимую ворсинку, сложила руки на коленях.

– Как поживает твоя мама?

Тоби сглотнул; в горле у него неожиданно пересохло.

– У нее все в порядке. По-прежнему работает в прачечной, по-прежнему ходит на собрания суфражисток. По-прежнему прихрамывает, немножко.

Она кивнула, как будто ожидала это услышать.

– А ты как?

– Я хорошо. В прошлом году закончил школу.

Она вскинула бровь.

– Решил не учиться дальше?

– Не видел в этом особого смысла. Во всяком случае, тогда. – Он помолчал, потом спросил: – Как мне теперь вас называть?

Она улыбнулась и суховатым тоном произнесла:

– Если честно, я и сама не очень знаю. – Она посмотрела на свои руки, потом снова вскинула глаза на него. – Как ты меня нашел?

– Главным образом благодаря везению.

– Но не только. Ты меня искал. – Она произнесла это так, как будто хотела просто подтвердить то, что уже и так знала. – Зачем?

Сначала он собирался ответить, что из любопытства или просто для того, чтобы посмотреть, получится у него или нет. Но она смотрела на него с этим своим серьезным выражением, которое он так хорошо помнил и которого его так редко удостаивали взрослые.

– Потому что всю свою жизнь я чувствовал, что есть что-то… что-то такое, что от меня скрывают. Я думал, что это как-то связано с моим отцом, но теперь понимаю, что это не так, что это скорее секрет про мир вообще. Время от времени мне попадаются какие-то его кусочки, но я понятия не имею, на что вообще смотрю. – Он покосился на нее. – Я разыскал вас потому, что совершенно уверен: вы понимаете, о чем я говорю.

Ее пронзительный взгляд вновь устремился на реку; похоже, она пыталась переварить его ответ.

– А твоя мама знает, что ты меня разыскиваешь?

Он подумал про их утренний разговор, про тревогу на лице Анны.

– Я ей не говорил… но не исключено, что она все равно знает.

На лице женщины отразилась борьба чувств.

– Тоби, я не могу рассказать тебе все, что ты хочешь знать, – в конце концов произнесла она. – Я должна уважать желания твоей матери, а некоторые из этих секретов не мои, и я не вправе их раскрывать. Но если ты задашь мне свои вопросы, я дам тебе ответы, какие смогу. Такое тебя устроит?

Тоби обдумал ее слова и кивнул. Это было хоть что-то.

– Хорошо.

Женщина распрямилась в ожидании.

Солнце, стоявшее высоко в небе, изгоняло дымку, окутывавшую холмы Нью-Джерси, и припекало Тоби затылок. Он наклонился вперед, опершись локтями на колени, и свел брови на переносице, напряженно думая.

– Первый вопрос, – произнес он наконец. – Кто такой на самом деле Ахмад аль-Хадид?

Она вздохнула, как будто все это время сдерживала дыхание.

– Он долгое время был моим другом и даже больше, чем другом.

Он ждал продолжения, но она молчала. Неужели это все, что она готова ему рассказать? Неужели все, что касается его, это не ее секрет, который она «не вправе раскрывать?» Ладно, поехали дальше.

– Когда вы пришли к нам в квартиру и мама захлопнула дверь у вас перед носом – это случилось в ту ночь, когда умер мистер Арбели?

Он был совершенно уверен, что сформулировал это правильно.

Она взглянула на него и нахмурилась.

– Откуда ты… – Она не договорила и опять вздохнула. – Да.

– Почему тогда мама захлопнула дверь?

Она снова сняла с юбки воображаемую ворсинку.

– Она думала, что я… что я себя не контролирую. И что я могу случайно причинить вам вред. Вам обоим.

– Почему она так думала?

– Потому что такое случалось прежде. – И прежде чем он успел задать следующий вопрос, добавила: – Подробности я тебе рассказывать не стану, Тоби. Просто ты должен знать, что у твоей мамы были основания поступить так, как она поступила.

Он на мгновение опешил, но почти сразу же задал следующий вопрос.

– А вы действительно могли причинить нам вред?

– Нет. Я была расстроена, но не… не представляла опасности. Но она не могла этого знать.

– Почему тогда вы исчезли?

– Потому что давным-давно я обещала твоей матери защищать тебя. В ту ночь мне показалось, что я сама превратилась в угрозу, которой боялась твоя мать. И я решила, что лучше будет мне исчезнуть. Оборвать все связи ради твоего блага.

Тоби некоторое время обдумывал ее слова. С одной стороны, это казалось вполне разумным и обоснованным решением. С другой стороны, обычно взрослые говорили такие вещи, когда на самом деле думали: «Я был в ужасе, поэтому решил сбежать». Он решил пока что оставить это соображение при себе.

По ее лицу промелькнуло огорченное выражение, и у него возникло крайне странное ощущение, что она догадалась, о чем он думает.

– Следующий вопрос, пожалуйста, – сказала она.

Была не была, решил он.

– Почему вы не стареете?

Она закрыла глаза и издала беспомощный смешок.

– Тоби.

– Только не говорите, что мне это кажется.

– Не буду. Честное слово. Просто… Я приложила очень много усилий ради того, чтобы скрыть это все. – Она немного подумала, потом сказала: – Я не старею, просто потому что не старею. Я… не могу.

– Почему?

Молчание. Тоби не спешил прийти ей на помощь и прервать его, но она все так же продолжала рассматривать свои колени. Ему вспомнились фотографии: ее ссутуленные плечи, неуверенное выражение лица.

– Ладно, – пробормотал он. – Видимо, надо переходить к следующему вопросу. Что это за злой старик в танцевальном зале?

При этих словах она вскинула на него глаза – изумленные, даже встревоженные. У него возникло пугающее ощущение, что она пытается заглянуть внутрь него.

– В детстве тебя преследовали ночные кошмары, – произнесла она.

– Они до сих пор меня преследуют, – ответил он.

– Так это его ты в них видишь? Этого злого старика?

Он кивнул.

– Мне каждый раз снится одно и то же. Он держит меня за запястья, и я не могу пошевелиться. Он ничего не говорит, только злобно ухмыляется. И это тянется и тянется.

При одной мысли об этом коленка у него задергалась. Ему пришлось придержать ее руками.

– В этом твоем сне ты – это ты? – спросила она. – Или кто-то другой?

Тоби нахмурился. Как он мог быть в своем сне кем-то другим, кроме себя самого? Эти сны всегда были настолько неотъемлемой частью его жизни, что он никогда не задумывался… И тут очередной кусочек головоломки встал на свое место, да так, что его до костей пробрала дрожь. Это был никакой не сон. Сны изменяются, хотя бы в мелочах. Не может каждую ночь сниться в точности то же самое. Но если это не сон, тогда что? Воспоминание? Чье?

И только теперь до него вдруг дошло с такой очевидностью, что сердце готово было выскочить из груди: это мамино воспоминание. Все это произошло с ней.

Она внимательно наблюдала за ним, но он решил ничего не говорить ей о своих подозрениях. Она никогда не подтвердит их, и потом, это было настолько чудовищно, что он просто не смог бы заставить себя произнести это вслух. Боялся, что расплачется.

– Так что это за старик? – повторил он вместо этого.

– Просто… злой старик, как ты и сказал.

– Он до сих пор жив?

Она задумалась.

– Да, но не в том смысле, какой обычно вкладывают в это слово.

– Это как?

Но она лишь покачала головой.

– Послушайте, – сказал он, выведенный из себя, – возможно, это случилось с… с кем-то другим, но он сидит у меня в голове всю мою жизнь, сколько я себя помню. По-вашему, это недостаточно веская причина?

– Прости, Тоби. Мне правда жаль, что я не могу тебе этого рассказать.

Он снял фуражку и с раздражением запустил руку в волосы. Эти ответы были немногим лучше, чем их отсутствие, но он был уверен, что, если он попытается надавить на нее, она попросту встанет и уйдет.

– Ладно. Кто такая София Уильямс?

Этот вопрос, похоже, ее озадачил.

– София… Уильямс?

– Так она себя называет.

– Можешь ее описать?

– Женщина лет тридцати с небольшим. Пониже меня, глаза голубые, волосы каштановые, заплетены в косу и уложены вот так. – Он изобразил у себя над головой круг. – Она страдает каким-то заболеванием. Анемия, так она его назвала. А еще в ее номере в гостинице был призрак.

Ее глаза расширились.

– Кто был?

Тоби описал свои ощущения: открытое окно, нарастающее давление в ушах, уверенность в том, что за спиной у него кто-то есть – и мисс Уильямс тоже это знала.

– Если это не призрак, то даже не знаю, как это называть.

– Где это было?

– В отеле «Эрл» на Вашингтон-сквер, вчера вечером. Я думаю, она только что приехала. Несколько дней назад она отправила с корабля телеграмму вашему другу Ахмаду.

Она немного подумала.

– С корабля… из трансатлантического рейса?

– Думаю, да. Судя по названию, это было торговое судно, а сейчас они в основном ходят через Атлантику.

Она кивнула. На лице ее появилось странное выражение: встревоженное, но в то же самое время и… уязвленное? Ревнивое?

– У меня есть предположение относительно природы этого призрака. Но это всего лишь предположение, – сказала она твердо, – и озвучивать его я не стану.

– Но какова бы ни была его природа…, – отозвался Тоби, – он не может представлять опасность для вашего друга?

Она нахмурилась.

– А почему ты спрашиваешь?

– В той телеграмме мисс Уильямс писала, что ей нужно его увидеть, но вы не должны об этом знать. Там было сказано: «Хава Леви не должна знать». Ну, я и задумался, почему она не хочет, чтобы вы были в курсе. Решил, что, может быть, она не хочет, чтобы вы могли его защитить. И, учитывая, что с тех пор, как мистер Арбели умер, он никуда из того здания не выходит… – При виде ее лица он осекся, внезапно поняв, что наговорил лишнего. – Простите, – сказал он, кляня себя за болтливость. – Но это правда. Он действительно никуда не выходит. Я думаю… думаю, что он в плохом состоянии.

Выражение лица у нее стало совершенно потрясенное. На мгновение ему показалось, что она вот-вот расплачется. Она некоторое время молча смотрела на воду, потом, овладев собой, произнесла:

– Тоби, я не стану тебя спрашивать, каким образом ты все это узнал. И ругать за то, что ты прочитал чужую телеграмму, влез не в свое дело и вообще повел себя крайне неосмотрительно, тоже не стану. Ты поступил совершенно правильно, и это моя вина, что ты оказался в таком положении, когда тебе пришлось это сделать. – Она покачала головой. – Я думала, что, если я исчезну из твоей жизни, все это исчезнет вместе со мной. Кто же мог знать… – Она умолкла, в глазах ее плескалась тревога. – Похоже, ты нашел меня очень вовремя. Ты передашь Ахмаду записку от меня? Думаю, мне понадобится его помощь.

Он молча вытащил из сумки пустой телеграммный бланк и карандаш и протянул ей. Она что-то написала, потом сложила листок пополам и еще раз пополам – он никогда не видел, чтобы кто-то таким образом складывал бланки, это казалось до странности продуманным – и отдала ему. Он не очень понимал, что ему делать с этим маленьким, аккуратно сложенным бумажным квадратиком, но потом сунул его в нагрудный карман.

– Думаю, на этом нам лучше остановиться, – произнесла она. – На сегодня.

Тоби хотел возразить, сказать, что он практически не узнал ничего нового, что на каждый ее туманный неохотный ответ у него возникло по десятку новых вопросов, но по ее лицу было ясно, что это ничего не даст. Он молча кивнул, признавая поражение.

– Тоби, – произнесла она неожиданно. – Я понимаю, как тебе нелегко. Но я хочу, чтобы ты знал, что у твоей мамы были свои причины, и очень веские.

– Я знаю, – пробормотал он. – Просто мне трудно это проглотить, вот и все.

Она кивнула, потом вгляделась в его лицо.

– Можно спросить, что у тебя с бровью? Или я лезу не в свое дело?

Он ухмыльнулся, внезапно застеснявшись. Он уже и забыл о потасовке в переулке.

– А, ерунда. Какие-то придурки обижали девочек из вашего Воспитательного дома, у Колониал-парка. Я прогнал их, а потом разговорился с одной из девочек. Собственно, через нее я вас и нашел. Она ходит к вам на уроки кулинарии.

Все это время она слушала его с загадочной полуулыбкой, но потом вдруг улыбка сползла с ее лица.

– Крейндел, – сказала она. – Ты познакомился с Крейндел.

– Ну да… погодите, откуда вы знаете?

Но она лишь нетерпеливо покачала головой:

– Расскажи мне, что именно произошло. На нее кто-то напал?

– Да мелюзга какая-то швырялась гнилыми овощами, – ответил Тоби, ошарашенный ее внезапной настойчивостью. – Они в нее, считай, даже и не попали, больше всего досталось другой девочке. Рейчел, так, кажется, ее зовут.

– И что произошло? – спросила она, напряженно вглядываясь в его лицо. – Никто больше не… не пришел им на помощь?

– Только я, – произнес он, слегка озадаченный.

Она с явным облегчением кивнула. Потом поднялась, и он тоже последовал ее примеру.

– Боюсь, мне пора идти, – сказала она. – Но я рада, что ты меня отыскал, Тоби.

– Я тоже, – отозвался он.

Они пожали друг другу руки; его почему-то совсем не удивило ее крепкое прохладное пожатие. Потом он запрыгнул на велосипед и покатил по Риверсайд-драйв отвозить ее записку.

21

Джинн сидел на верхней платформе в Амхерсте, поджав под себя ноги, и смотрел вниз.

После ухода Мариам он уже несколько часов ничего не делал. Это было совершенно ему не свойственно, но то лихорадочное желание все успеть, которое двигало им все эти годы, внезапно куда-то исчезло. Интересно, в чем заключалась причина такой перемены? В том, что так или иначе, но годы его затворничества подходили к концу? Или все дело было в открытии, что это затворничество стало возможным благодаря Мариам? Да, он запер двери и заклеил окна, но это Мариам обратила взгляды соседей в другую сторону. «Какая разница?» – твердил он себе. И тем не менее разница была. Это означало, что все построенное им было в той же мере ее подарком ему, в какой и делом его собственных рук.

Интересно, что бы она сказала, если бы он поделился с ней предложением джиннии? Какой совет дала бы ему? Он попытался представить, как сидит в ее кофейне, среди игроков в нарды и курильщиков наргиле, изливая ей душу. Как ему быть? Остаться и принять все, что произойдет после того, как соседи взломают дверь и ворвутся в Амхерст? Или бросить все и отправиться в пустыню, в Проклятый город?

Но воображаемая Мариам в его мозгу безмолвствовала. Наверное, он недостаточно хорошо ее знал для того, чтобы представить, что она могла бы сказать. А может, она уже дала ему все советы, какие могла.

Он вскинул голову. Под сводом за арками забрезжило золотистое сияние.

Он поджидал ее, сидя на краю самой верхней платформы.

Ну, джинн, приветствовала она его, ты скучал по мне?

– Да, – отвечал он.

Она повисла в воздухе рядом с ним, над самой платформой.

Я понимаю, почему тебе тут так нравится. Воздушные потоки просто несравненные. Ну что, любовник мой, вернешься ли ты вместе со мной в пустыню, как говорится в сказании?

Он протянул руку, она обвилась вокруг нее.

– Я быстро тебе надоем, – сказал он с легкой улыбкой.

Джинния приняла человеческий облик и притянула его к себе.

Возможно, промурлыкала она ему на ухо. А может, я надоем тебе первой, и ты пересоблазняешь всех бедуинок по очереди.

Он покачал головой.

– Этого никогда не будет.

Ее пальцы потянулись к завязкам его кожаного фартука.

Возможно, ты передумаешь, когда увидишь их. Среди них есть такие…

Он отвел ее руку.

– Я не об этом.

Изумленная, она отстранилась от него. Казалось, он некоторое время боролся с собой, потом произнес:

– Однажды я взял человеческую любовницу. Это случилось вскоре после того, как я появился здесь. Я увидел ее в парке и решил соблазнить. Я не думал… я был недостаточно осмотрителен. Из-за меня она заболела, неисцелимо. Я не очень понимаю, как это произошло, знаю лишь, что это я был причиной. После этого она уехала из страны. Я не знаю даже, жива она еще или нет. Но после этого я поклялся, что такое больше не повторится.

Значит… с тех пор у тебя не было больше ни одной человеческой женщины?

– Нет. И не будет.

Она изобразила на лице мимолетный интерес.

Но это же слишком жестокое наказание. Ты не желал зла той женщине, это было всего лишь неудачное стечение обстоятельств. И потом, если ты не знаешь, что с ней случилось, как ты можешь быть уверен в исходе? Возможно, в конечном итоге ты изменил ее жизнь к лучшему.

Он нахмурился.

– Это каким же образом?

Недуг мог закалить ее волю, даже если ослабил тело.

Он задумался над ее словами, потом покачал головой:

– Она была совсем ребенком, а я сломал ей жизнь. Даже если это каким-то образом закалило ее волю, не думаю, чтобы она была мне за это благодарна.

Он устремил взгляд мимо джиннии, словно ожидал увидеть парящую рядом с платформой Софию, дрожащую в потоке восходящего воздуха.

Джинния приблизилась к нему вплотную, вновь завладев его вниманием.

Ты столько времени отказывал себе в удовольствиях, и все из-за одного неудачного случая. Ты всегда был так… так к себе строг?

Он улыбнулся и лениво запустил руку в ее волосы.

– Не всегда. Было время, когда подобные вещи совершенно меня не заботили. Иногда я жалею, что оно осталось в прошлом.

Пустыня поможет тебе, прошептала она. И я тоже. Ты снова станешь тем, кем был раньше, когда покинешь этот город.

Его лоб прорезала морщинка.

– В определенных вещах – да. Но я навсегда останусь закованным в железо.

Да, разумеется, но необходимость скрываться калечит тебя вдвое сильнее! Я это тебе не в укор, уж кто-кто, а я понимаю, каково тебе приходится. Но представь себе только, какая это свобода, какое облегчение – не думать с каждым рассветом: а что, если сегодня кто-нибудь из них узнает, что я такое?

Он притянул ее к себе, его пальцы скользили по ее коже, но теперь они остановились.

– Вообще-то, за эти годы несколько человек узнали мой секрет. Более того, они помогали мне скрываться.

Арбели, произнесла она, вспомнив имя с клочка бумаги из сумки Софии. Он был жестянщиком?

– Да. И еще… была одна женщина. Пекарь. Ее звали Хава.

Джинния нахмурилась.

У жестянщика была причина защищать тебя, ты был для него источником заработка. Но та женщина? Почему она хранила твой секрет?

Он смущенно улыбнулся.

– А что, для этого обязательно должна быть какая-то причина?

Причина есть всегда.

Неужели он настолько наивен?

– Наверное, мы просто были друзьями.

Джинния фыркнула.

Ага. Друзьями. И где они все теперь, эти твои друзья?

– Арбели умер, – сказал он. – А Хава… ушла. Мы поссорились и разошлись много лет назад. Я был ей не слишком хорошим другом. Да и Арбели тоже.

Ну разумеется, отозвалась она. Ты пытался совершить невозможное. Люди и джинны… мы не можем быть друзьями. Мы вообще никем не можем быть.

Он вскинул на нее глаза.

– Но мы же с тобой друзья?

Ну да. Неужели ты сам не видишь?

Она взяла его за запястье, сомкнув пальцы на железном браслете.

Он некоторое время молчал, не сводя глаз с ее руки. Потом сказал:

– Джинния, ты должна знать, что если я вернусь с тобой в пустыню, я, конечно, изменюсь. Но и ты изменишься тоже.

Она нахмурилась.

Что ты имеешь в виду? Почему я должна измениться?

– Я буду влиять на тебя, даже сам того не желая. Я буду употреблять всякие дурацкие человеческие обороты, и они укоренятся в твоем сознании, хотя ты будешь клясть меня за это – и однажды, вместо того чтобы сказать мне, что ты «злющая, как мать гуля», ты, сама того не желая, скажешь, что у тебя «кровь вскипает при одной мысли об этом». Это неизбежно произойдет.

Она издала нервный смешок.

Но это же глупость какая-то. Я никогда бы так не сказала.

– Поначалу – да. Но со временем…

Тогда просто не делай этого, с возрастающим раздражением сказала она. Забудь эти свои «дурацкие человеческие обороты», и мне не придется меняться. Все будет хорошо.

Он покачал головой.

– Но тогда я просто снова буду скрываться.

Скрываться? – возмутилась она. Только потому, что я прошу тебя разговаривать как джинн, насколько это в твоих силах?

– Я понимаю твой гнев, – сказал он. – Когда-то я тоже думал, что смогу жить в этом теле, среди этих людей и никак не измениться. Что у меня получится, как они выражаются, выйти сухим из воды.

Она представила себе эту картину и передернулась.

– Вот видишь? – улыбнулся он.

И ты не испытываешь неприятных ощущений, когда произносишь вслух такие вещи?

– Испытываю, но я научился с ними жить.

И теперь, произнесла она, вместо того чтобы вернуться к нормальной жизни, ты требуешь от меня сделать то же самое?

– Джинния, ты, возможно, считаешь, что я могу взять и вот так разом избавиться от всех моих человеческих привычек, но это не так. Я никогда больше не буду прежним. А если даже и попытаюсь, то единственное, чего добьюсь, это стану несчастным. Так что – да, я вернусь вместе с тобой обратно в пустыню. Но ты должна смириться с тем, что я всегда буду в какой-то мере человеком, а со временем и ты тоже станешь.

Довольно долгое время она молча смотрела на него. Потом произнесла:

Нет. Она отстранилась от него – его руки соскользнули с ее талии, – а затем дематериализовалась и отплыла за край платформы. Ты ошибаешься. Я проделала такой путь не для того, чтобы слабеть, превращаться в непонятно что и бояться собственной природы, как это делаешь ты. Я не какая-нибудь трусливая предательница! Если бы я знала, что так будет, когда впервые увидела эту треклятую…

Она осеклась.

Он нахмурился.

– Когда ты впервые увидела кого, джинния?

Ту знахарку на базаре, сказала она. Женщину, которая сказала мне, где тебя искать.

Но неуверенный тон выдал ее, джинн впился в нее взглядом.

– Да-да, – кивнул он, – ту самую знахарку, которая рассказала тебе про сверкающие коробки высотой с гору Каф и арку Пальмиры среди деревьев. Какая прекрасная история, джинния. Не расскажешь мне еще что-нибудь?

О чем рассказать? Я не знаю…

– О том, как ты меня нашла. В твоей прошлой версии было недостаточно подробностей. Ты сказала, что тебе пришлось проникнуть в множество спящих сознаний, прежде чем ты узнала, что за город знахарка имела в виду. Чьи это были сознания? Что им снилось?

Это были люди, молодые и старые, небрежным тоном ответила она. Им снилась всякая ерунда, я почти ничего из нее не поняла.

– А корабли? Ты сказала, что долетела до Порт-Саида и села там на корабль, который перенес тебя через море, а потом на другой, который шел через океан. Но каким образом? Ты прочитала расписание рейсов в газетах? Купила билет в кассе в порту?

Нет, разумеется, нет!

– Тогда каким же образом ты до меня добралась?

Там рядом с каждым кораблем были люди. Я превратилась в птичку, устроилась неподалеку и подслушала их разговоры. Она произнесла это независимым тоном, чтобы реабилитироваться за свою нерешительность. Ну, ты будешь продолжать допрос или я прошла испытание?

Он сложил руки на груди.

– Скажи-ка мне, джинния: что такое справочник?

Она понятия не имела, что это такое. Как же тогда сказала София? «Я нашла адрес в старом справочнике». Это было все.

Это такое место, где хранят адреса, произнесла она.

Он улыбнулся, но взгляд у него был колючим, точно кремень.

– А как выглядел этот справочник? Он был большой или маленький? Круглый? Плоский? Вытесанный из камня? Написанный кровью?

Ты меня оскорбляешь, прошипела она.

– А ты, любовница моя, лжешь. Ты никогда в жизни не смогла бы добраться сюда без посторонней помощи.

Да? По-твоему, я такая глупая или такая беспомощная?

– Не то и не другое. Ты слишком сильно презираешь людей и слишком сильно боишься осквернить себя изучением их обычаев.

Я? Боюсь? Это ты заперся от всех, как крот, который боится солнца! И все это время женщина, которую ты…

Она замолкла на полуслове.

Джинн некоторое время непонимающе смотрел на нее, потом лицо его помрачнело.

– София, – произнес он. – Ну разумеется. Она приехала в Пальмиру, да? Ты увидела ее там, увидела, что я с ней сделал… Это в сны Софии ты проникла, а никакой не знахарки с базара. Ох, дурак я несчастный. Ты причинила ей зло, джинния?

Разумеется, нет!

– Где она сейчас?

Джинния ничего не ответила.

Его глаза сузились. Он отвернулся от нее и двинулся вниз по лестнице. Мгновение поколебавшись, она последовала за ним по воздуху.

Но это же смешно! Ты больше не ее любовник, и она тебе не родня и не союзница. Так почему ее судьба тебя заботит?

– Потому что это из-за меня ваши пути пересеклись.

Он добрался до низа и принялся обшаривать шкафчики, пока наконец не вытащил из одного грязную, всю в пятнах, рабочую рубаху. Недовольно нахмурившись, он снял кожаный фартук, натянул вместо него рубаху и заправил ее в рваные штаны.

Что ты делаешь? – спросила она. Ты куда-то уходишь?

– Угу. И ты тоже. Ты отведешь меня к Софии.

Он посмотрел на свои ноги, наклонился и снова принялся рыться в шкафчике.

Она презрительно фыркнула.

И с чего ты взял, что я это сделаю?

– А с того, что иначе я не поеду с тобой в Проклятый город.

Он извлек из шкафчика пару грубых рабочих башмаков и сунул в них ноги.

А может, ты мне там больше не нужен, сказала она ему.

– Еще как нужен, – бросил он, завязывая шнурки. – Я же скованный железом джинн, ты не забыла? Я часть твоей драгоценной истории. Ты притащишь меня обратно, как беса в бурдюке, если придется.

Она снова презрительно фыркнула.

Мог бы сказать мне спасибо за то, что предложила тебе дом, когда у тебя нет ничего, кроме этого… этого убожества в коробке!

Эти слова заставили его остановиться. Он распрямился и со странным выражением устремил взгляд мимо нее на металлическую махину.

– Убожество в коробке, – повторил он – а потом вдруг, к изумлению джиннии, расхохотался.

Ты осмеливаешься смеяться надо мной?!

– Нет, джинния, я смеюсь над собой. До сих пор я никогда этого не замечал. – Он поочередно ткнул в углы Амхерста, начертив в воздухе куб. – Это же заключенное внутри неизменной привязанной к земле формы, – а теперь он указал на спиралью уходящую под потолок лестницу, повторив в воздухе ее контуры, – воспоминание о полете. – Недоуменное выражение на ее лице вызвало у него улыбку. – Неужели ты не видишь? Я-то думал, что создаю нечто такое, чего мир никогда еще не видел, а построил в очередной раз всего-навсего самого себя. Ахмада аль-Хадида, недоджинна. Убожество в коробке. – Он усмехнулся, качая головой. – Когда они придут, пусть забирают его себе, если захотят, – произнес он, словно разговаривая сам с собой. – Они найдут ему какое-нибудь применение. Да хотя бы детскую площадку для ребятишек сделают.

Он что, спятил?

Для каких ребятишек? Кто «они»?

– Мои соседи, люди, которые живут рядом. По всей видимости, я скрывался слишком долго, и теперь они готовы вышибить дверь Амхерста. Представляю себе их лица.

Он ухмыльнулся.

И ты просто… просто позволишь им сделать это? Ты не станешь драться за свой дом?

Улыбка сползла с его лица.

– Нет, – сказал он. – Не стану. Я не хочу драться с ними. Во всяком случае, не за это. Ты была права. Это всего лишь коробка.

Она подлетела ближе.

А если Проклятому городу будет грозить опасность? Если люди и наши сородичи двинутся на восток, к нашим границам – ты будешь бороться? Тогда ты станешь драться?

– Джинния, – произнес он, – я знаю, что ты хочешь от меня услышать. Но…

Договорить она ему не дала.

Перехватив восходящий поток нагретого воздуха от горна, она закрутила его в циклон, который оторвал джинна от пола и заодно взметнул вверх вихрь пыли и золы. Джинн барахтался, пытаясь освободиться. Она подняла его высоко в воздух, чтобы взглянуть ему в лицо, и увидела ровно то, что хотела увидеть: страх.

Ну что, хочешь полетать? спросила она и швырнула его о платформу.

От удара завибрировало, кажется, все здание. Джинн упал; она снова подняла его в воздух. Он морщился от боли, глаза его были полузакрыты. Джинния улыбнулась. У нее не было намерения расправиться с ним. Она лишь хотела освежить его память.

Она заставила его перевернуться в воздухе и швырнула в стену за горном. По штукатурке побежала трещина – и труба, шедшая к водонапорной башне, лопнула пополам.

Из стены фонтаном хлынула вода, заливая горящий горн. Над углями с оглушительным хлопком, от которого задрожал даже воздух, расцвело облако пара. Полуоглушенная, джинния потеряла ветер. Что произошло? В воздухе было полно воды, она не могла понять, где находится, нигде не было видно неба – где же небо?

Ослепленная, насмерть перепуганная, она полетела прямиком в поток воды.

Боль привела Джинна в чувство.

Он лежал у стены в луже воды. Лужа была неглубокая, но вода постоянно прибывала. Он усилием воли заставил себя подняться, радуясь, что успел натянуть ботинки. Из лопнувшей трубы футах в десяти над его головой по-прежнему хлестала вода. Прорыв был выше вентиля, так что остановить воду, пока водонапорный чан не опустеет, было невозможно.

В дальнем конце горна в облаке водяной пыли парила джинния, оглушенная и израненная.

– Джинния! – закричал он.

В ее бесформенном теле там и сям зияли дыры, мерцавшие по краям. Он хотел броситься к ней, но чем это помогло бы, если он не мог даже прикоснуться к ней?

Он посмотрел на бьющую фонтаном воду, потом стиснул зубы, обхватил трубу и полез по ней вверх.

Он поднимался все выше и выше, точно вор-домушник, цепляясь за трубу пальцами и помогая себе ногами и вопреки всему надеясь, что труба выдержит его вес. Из прорыва хлестала вода, окатывая его облаком брызг. Все его тело светилось от боли.

Он преодолел последние несколько футов, собрался с силами – и, сделав рывок, обхватил трубу над прорывом.

Вода хлынула на него, но он принялся закручивать трубу вокруг своей оси. Ноги у него тряслись, руки начинали неметь. В глазах было темно, но его работа была уже почти закончена, оставалось всего несколько дюймов…

Труба под ним зашаталась. Мир померк.

Бесформенное тело джиннии превратилось в клочья.

Она плыла вверх, пытаясь сосредоточиться. Каждая частичка ее существа исходила криком от боли. Горн темнел внизу квадратом мертвой золы, но из скрученной узлом трубы больше не била вода. Лишь тоненький ручеек сбегал с рваного края.

Закованный в железо джинн лежал на полу под ней.

Она камнем полетела вниз, воя от ужаса. Неужели он мертв? Это все ее вина, она не нарочно… ох, надо же было, чтобы все пошло настолько наперекосяк…

В дверь внезапно заколотили, так что джинния вздрогнула от неожиданности.

– Эй! – послышался чей-то голос. – Мистер Ахм… э-э… мистер аль-Хадид?

Она посмотрела на своего любовника, потом подлетела к двери и из последних сил приняла человеческий облик, едва не закричав от боли, пронзившей все тело. Дрожащими пальцами она повернула замок, надавила на ручку и потянула ее на себя.

На пороге стоял юноша – или мужчина? – в фуражке с блестящей металлической кокардой. При виде джиннии он потрясенно разинул рот.

– Помогите ему, – взмолилась она и исчезла в воздухе.

* * *

Очень скоро историю Крейндел Альтшуль и ее спасителя на велосипеде знал весь Воспитательный дом.

Ее с порога рассказывали ребятишкам, группа за группой неохотно возвращавшимся из своих вылазок. Она курсировала по дортуарам наряду с контрабандным уловом дня: шоколадками и жвачкой, коллекционными карточками от сигаретных пачек, игральными костями и крадеными апельсинами. С каждым пересказом история обрастала все новыми и новыми впечатляющими подробностями, пока не оказалось, что Тоби одной левой разделал под орех десяток ирландских молодчиков, а Крейндел поклялась ему в вечной любви у ворот Воспитательного дома.

Девочки из третьей спальни второго дортуара не могли говорить ни о чем ином: все до единой торжественно поклялись, что когда-нибудь выйдут замуж за посыльного из «Вестерн Юнион». Сгрудившись в кучку, они в очередной раз по кругу обсуждали произошедшее, когда дверь распахнулась и вошла Рейчел Винкельман. Улыбнувшись, она продемонстрировала примолкшим девочкам блестящий четвертак.

– Кто хочет подзаработать? – спросила она.

* * *

Шарлотта Леви шла по Двенадцатой авеню под виадуком Риверсайд-драйв под аккомпанемент монотонного шороха шин наверху. Отправив Тоби с посланием к Ахмаду, она поняла, что не может сейчас вернуться в квартиру. Ей нужно было пройтись и подумать.

Тоби Блумберг. Повзрослевший, вытянувшийся, явно уже начавший бриться – и с полной головой мыслей о том, что она попыталась навсегда оставить в прошлом. И Крейндел! Ее образ, сияющий в его сознании: худенькая темноволосая девочка, идущая рядом с его велосипедом. Напал бы Йосселе на тех мальчишек, если бы не вмешательство Тоби? Сколько жизней Тоби спас сегодня, сам того даже не подозревая?

На 129-й улице виадук заканчивался, и дальше дорожное полотно шло через парк на холме. У подножия насыпи там и сям виднелись кучки прелой слежавшейся листвы, оставшейся с осени. Повинуясь какому-то порыву, Шарлотта стянула перчатки и набрала несколько влажных пригоршней в карманы, потом двинулась вверх по лестнице, огибавшей холм, и, пройдя мимо могилы Гранта и таверны Клермонт-инн, очутилась в парке.

Справа серебрилась река. Постепенно лужайки сменились деревьями: кленами, вязами и вишнями; листва уже радовала глаз яркой свежей зеленью. Она двинулась между ними, глядя на кроны, потом протянула руку и погладила одно из них по шершавой коре. Шарлотта Леви никогда себе такого не позволяла. Она построила себе новую жизнь, но жизнь эта, точно растение, лишенное корней, была хилой и чахлой и, кажется, засыхала на глазах. С чем она останется, когда этой жизни придет конец?

Она опустилась на корточки перед деревом, выгребла из карманов прелые листья и пальцами закопала в землю. Какая-то девочка, шедшая по дорожке, остановилась и с удивлением на нее посмотрела. Шарлотта улыбнулась девочке, потом поднялась и отряхнула грязь с ладоней. А ведь в подвал хочешь не хочешь придется вернуться, подумала она: инспекция назначена на понедельник. Глупо надеяться на то, что директриса просто не заметит его тайного обитателя. Но, если она сделает в комнате перестановку, возможно, ей удастся замаскировать нишу так, чтобы ее было не видно. Тогда у них всех будет некоторое время на то, чтобы придумать решение получше, как только ее послание дойдет до адресата.

«Хава Леви не должна знать». Интересно, она правильно догадалась, что это был за призрак, которого Тоби почувствовал в гостиничном номере? У нее не было ровным счетом никакого права на ревность, которая охватила ее при этой мысли, как не было и права просить его о помощи – после всего, что между ними произошло. Но она боялась, что никогда не сможет сама открыть медальон и уничтожить Йосселе. Она будет колебаться, изобретать всевозможные отговорки, оправдывать в нем все то, чего не выносила в себе. В ее руках медальон был бесполезен – необходим был тот, кто его создал.

«Это был всего лишь сон», – твердила себе Джулия Уинстон.

Несмотря на головную боль, которая не проходила с самого утра, она сидела в кабинете, пытаясь заниматься обычными субботними делами: инспекцией приходо-расходных книг и написанием писем дальним родственникам, которые исправно писали ей в надежде, что она упомянет их в завещании. Придуманные дела, призванные чем-то заполнить пустые часы ее пустой жизни.

Головная боль меж тем становилась все сильнее и сильнее. Джулии очень хотелось прилечь, но перспектива возвращения ночного кошмара слишком пугала. Он неотступно преследовал ее весь день с самого утра, и страшнее всего было воспоминание о женщине, склонившейся над Софией, точно какой-то вампирский призрак, готовый высосать из нее жизнь.

«Это был всего лишь сон, – повторила она себе в очередной раз. – Это все было не по-настоящему».

В дверь постучали, и в комнату вошла горничная с конвертом.

– Только что принесли, мэм. Сказали, что дело очень срочное, но ответа дожидаться не стали.

Джулия распечатала конверт и прочитала:

Дорогая миссис Уинстон!

Прошу прощения за то, что пишу Вам подобным образом. Управляющий отеля «Эрл» на Уэверли-Плейс сообщил мне, что одна из постоялиц использует имя Вашей дочери. Она заперлась у себя в номере и уже довольно долгое время оттуда не выходит. Управляющий имеет законное право войти в номер и намеревается воспользоваться им сегодня в четыре часа дня в моем присутствии. Возможно, это просто недоразумение, но все газеты послали в отель репортеров, и они не побрезгуют ничем, чтобы раздуть эту историю. Я пишу исключительно с целью предупредить Вас, чтобы Вы могли предпринять любые действия, какие сочтете обоснованными.

Искренне Ваш,

лейтенант Оскар Галлоуэй, 15-й полицейский участок

Джулия бросила взгляд на часы. Они показывали четверть четвертого.

– Распорядитесь, чтобы подали машину, – велела она горничной. – Мне необходимо выехать как можно скорее – и в полном траурном туалете, не в полутрауре.

Ошеломленная горничная поспешила прочь.

Возможно, подумала Джулия, газетчики посмеются при виде знаменитой вдовы в черном вороньем наряде. Но если она собирается вступить на вражескую территорию, ей необходима самая надежная ее броня. Пусть эта нахалка, кем бы она ни была, посмотрит Джулии Уинстон в глаза и попробует что-то сказать в свое оправдание.

* * *

Йосселе в своем закутке силился следить за своей хозяйкой, но события дня крутились в его голове, настойчиво требуя осмысления.

На его хозяйку напали. Она почти позвала его на помощь, если бы не помешал тот мальчишка на велосипеде. Даже сейчас, когда Крейндел в одиночестве сидела в дортуаре, какая-то часть его по-прежнему настороженно прислушивалась в ожидании призыва. Кроме того, был еще тот факт, что мисс Леви оказалась големом, и это обстоятельство приводило его в восторг ровно в той же степени, в какой неосведомленность о нем его хозяйки приводила в растерянность; и все это вместе настолько обескураживало, что ощущалось как независимая боль.

Осознание того, что он – отдельное от хозяйки существо, всколыхнуло в нем бурю возмущения. Почему Крейндел не знает, что мисс Леви – голем? Почему он не может сказать ей об этом? Почему она который уже час после возвращения в приют думает об этом мальчишке, который украл место Йосселе? Она даже сейчас о нем думала. Он не хотел этого видеть. Но и не смотреть не мог.

Негромкий стук в дверь хранилища заставил его вскинуть голову.

Ручка двери повернулась, и внутри него всколыхнулась надежда. Да, это она! Он уже начал узнавать ее манеру движения, ее шаги. Два шага внутрь, потом за ней закроется дверь. Глубокий вдох на пороге, несмотря на то что ей не нужно дышать. Подойдет ли она к нему? Возьмет ли снова за руку?

Прости, произнесла она негромко, не приближаясь. Я не могу подойти к тебе. Мне очень бы этого хотелось, но я не могу. Я пришла только потому, что мне нужно переставить…

Но надежда его уже превратилась в горькое разочарование. Зачем она вообще пришла, если не собиралась сидеть с ним? Его одолевало такое множество вопросов! Он представления не имел, что с ними всеми делать, и если так будет продолжаться дальше, в конце концов что-то произойдет – он не знал, что именно, но чувствовал, как нарастает напряжение….

Ох, Йосселе, прошептала она и начала пробираться сквозь завалы к нему.

Парты, кровати, вешалка, последний угол. Она преодолела этот лабиринт так быстро, как только смогла. Ему плохо, и это опасно. Она должна сделать все, что в ее силах, чтобы помочь ему.

Он сидел на полу в косых лучах мутного дневного света, пробивавшегося сквозь окошечко под потолком, и ерзал, точно человек, одолеваемый роем насекомых. Едва она приблизилась, как он потянулся, взял ее за руку и привлек к себе.

И вновь ее накрыло лавиной их единения. Она ощутила, как его разум изнемогает под грузом знания. Оно было непомерно велико для него, он не понимал смысла, он не хотел ничего этого знать…

Все хорошо, сказала она ему. Я здесь. Вдвоем мы справимся.

Она принялась разбирать запутанный клубок его мыслей, подбирая их одну за одной и бережно держа в руках. Некоторые были отрывочными и неполными – такие она дополняла новым знанием и придавала им завершенность. Крейндел теперь девушка. То, что она испытывает подобные чувства по отношению к мальчику, совершенно естественно. Это вовсе не означает, что она стала любить тебя меньше. Я расскажу Крейндел о себе, как только смогу. Вместе мы придумаем, что делать дальше. Затем, когда все его мысли пришли в спокойное состояние, она медленно вернула их обратно, находя для каждой подходящее место, словно наводила порядок в кладовой, следя за тем, чтобы все было аккуратно разложено по полочкам и находилось на виду. И наконец отстранилась, оценивая свою работу.

Ну вот, сказала она. Так лучше?

Крейндел в одиночестве сидела на кровати, прижав колени к груди.

Лицо Тоби весь день не давало ей покоя. Она снова и снова проигрывала в памяти каждое мгновение их прогулки, словно сознательно нажимая на больное место: то, как она незаметно для самой себя перешла от застенчивого немногословия к непринужденному разговору, как он вдруг заполнил собой все ее поле зрения, хотя они шли рядом друг с другом. Его теплая ладонь на ее локте, когда он не дал ей упасть. Он ничего не знал о настоящих сиротах. Он говорил с ней и даже прикасался к ней, как будто она была самой обычной девочкой.

Скрип входной двери заставил ее вскинуть голову. На пороге стояла одна из девочек из третьей комнаты второго дортуара. Торопливо пробравшись между кроватями, она подбежала к Крейндел, сунула ей в руку сложенную записку – и с хихиканьем снова скрылась за дверью.

Крейндел развернула записку.

Мне понравилось с тобой разговаривать. Я жду тебя в оркестрантской. Ты придешь?

Тоби

Это был какой-то розыгрыш, иначе и быть не могло. Откуда он вообще мог знать о том, что у них есть оркестрантская и где она находится? Да, почерк, твердый и угловатый, походил на мальчишеский. Но любая девчонка тоже могла так написать, если бы захотела.

И тем не менее в душе ее затеплилась крохотная упрямая надежда. Ей вспомнились его слова про униформу – про то, что она была ключом, способным открыть перед ним любые двери в городе. Проникнуть в приют он мог без особого труда, возможно, даже через калитку на 136-й улице, а оттуда до входа в подвал было всего два шага. Оркестрантская располагалась практически напротив лестницы. Возможно, это просто была первая дверь, в которую он ткнулся.

А вдруг это и в самом деле был Тоби?

Она никогда не прокрадывалась в подвал в дневное время, слишком велика была опасность, что ее застукает уборщик или даже кто-нибудь из учителей. Но в экскурсионные дни колокол не звонил, а правила смягчались. Если она отправится туда прямо сейчас, то будет всего лишь одной из множества воспитанниц в коридоре, спешащих воспользоваться временной вольницей. А если станет думать, то никогда не решится.

Так лучше? – спросила его мисс Леви.

Это было как будто Йосселе всю жизнь провел, скорчившись в тесной каморке, а потом мисс Леви пришла и подняла потолок, чтобы он мог распрямиться. Он изумленно огляделся по сторонам, радуясь своему спокойному и упорядоченному сознанию. Теперь он все видел и мог в свободное время сколько угодно рассматривать свои мысли. Ни одна из них не скрывалась в темном углу, настойчиво требуя, чтобы ее тоже заметили. А в центре всего этого находилась его любимая Крейндел, и его связь с ней была прочна как никогда.

Спасибо, сказал он мисс Леви.

Она по-прежнему присутствовала в его мыслях золотистым сиянием. Он потянулся к ней, и она заискрилась вокруг него, точно облако пылинок в солнечном свете, каждая пылинка – отдельная ее часть. Он восторженно смотрел, как они проплывают мимо, и каждая была каким-то человеком, местом, воспоминанием. Бруклинское кладбище, горящее здание. Ее руки, заплетающие халу. Высокий мужчина, которого он уже видел в снах Крейндел, лежащий почему-то не на кровати, а в переулке на мерзлой земле, которая разошлась под ним. Серебряная цепочка и подвешенный к ней стальной медальон – а внутри него… внутри…

Смерть, у нее на шее…

Она пыталась его уничтожить. Она вошла в эту комнату, и стояла всего в нескольких футах от него, и пыталась его уничтожить.

Его сознание потемнело от гнева.

Погоди, сказала она, отстраняясь. Йосселе, пожалуйста. Это была всего лишь мера предосторожности, я…

Он окружил ее. Дремлющие инстинкты стремительно поднимали голову, все мысли отступили, заглушенные потребностью защитить себя. Но и она тоже была сильна; она противостояла его гневу, удерживая его в узде таким образом, чтобы не дать вспыхнуть собственному. Ни один из них не мог получить преимущества, они застыли на одном месте, и лишь его связь с Крейндел сияла между ними. А Крейндел…

Стоп. Чем занята Крейндел?

Знакомый запах сырости приветствовал Крейндел на входе в подвал.

В прачечной – ни души, в обувной мастерской не горит свет, и она заперта. До Крейндел доносились крики с площадки, где доигрывали младшие, спеша насладиться последними минутками вольницы, – но в самом подвале, судя по всему, никого не было. Если Тоби и в самом деле ждет ее здесь, они будут только вдвоем. Она скажет ему, что ему не следовало приходить сюда, что она не может встречаться с ним вот так, тайком. Что такое никогда больше не повторится.

Света в оркестрантской не было, но кто-то оставил дверь приоткрытой. Крейндел на цыпочках подошла к ней, положила руку на дверную ручку.

– Тоби? – прошептала она.

Где-то в глубине зала послышалось какое-то шевеление, потом раздался ответный шепот:

– Крейндел?

Она медленно открыла скрипучую дверь…

Големы, безнадежно застрявшие в мертвой точке, могли лишь беспомощно наблюдать из своего закутка за тем, как…

…на Крейндел сверху обрушился поток мутной соленой воды, воняющей потом.

Ослепленная и задыхающаяся, она выскочила обратно в коридор, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Из оркестрантской донеслись взрывы хохота и лязг упавшего на пол металлического ведра. Она смутно узнала Рейчел Винкельман, Гарриет Леб и еще нескольких девочек. Глаза щипало, мир окутала красная пелена. Она упала на колени, давясь тошнотой, ее начало выворачивать.

Ею овладела ярость.

Йосселе, подумала она. Покажи им.

…и Голем вырвалась из разума Йосселе за мгновение до того, как он полыхнул, точно костер.

Девчонки поначалу ничего не замечали, продолжая давиться хохотом. Потом Рейчел вдруг насторожилась.

– Чш-ш, – прошипела она, и теперь уже и другие тоже услышали это: грохот стеллажей, которые один за другим валились набок, точно костяшки домино, засыпая пол своим содержимым, расшвыриваемым в стороны чьими-то гигантскими ногами.

– Это еще что такое? – растерянно произнесла Рейчел.

Крейндел, стоявшая на полу на четвереньках, мрачно улыбнулась.

– Это Йосселе.

Дверь распахнулась, но на пороге показался не Йосселе. Это была женщина, и она мчалась к ним быстрее, чем Крейндел когда-либо доводилось видеть.

«Мисс Леви?» – подумала она ошеломленно.

И тут стена за спиной женщины разлетелась на куски.

Сквозь серую пыль к ним, громоподобно топая, приближалась исполинская серая фигура. Угловатая бесформенная голова по-бычьи висела между громадными плечами, бугрящиеся горами мышц руки были увенчаны похожими на кувалды кулаками. Рот походил на великанскую утробу, разверстую в безмолвном рыке, как будто он намеревался проглотить всех их разом.

Девочки, парализованные ужасом, стояли остолбенев, а потом Крейндел завизжала.

– Уходите, живо! – крикнула мисс Леви.

Колдовство рассеялось. С громким криком Рейчел и остальные девочки бросились по лестнице вверх, но Крейндел, точно примерзнув к месту, стояла и ошеломленно смотрела на голема. Это не мог быть ее Йосселе, который баюкал ее на руках, когда она плакала. Это было попросту невозможно – и тем не менее это он. Это существо, которое задумал и создал ее отец, а она оживила его и спрятала здесь, среди детей, – и теперь он обагрит стены их кровью…

Мисс Леви встала перед Крейндел, заслоняя ее собой.

– Крейндел, прикажи ему остановиться, – сказала она, силясь перекрыть грохот шагов Йосселе.

Девочка всхлипнула. На лестнице за спиной у нее послышался какой-то шум, потом кто-то вскрикнул.

– Крейндел! – закричала мисс Леви. – Ты его хозяйка, возможно, он тебя еще послушается! Прикажи ему остановиться!

Господи, так она знает? Только этого еще не хватало!

– Йосселе, – прошептала она. – Остановись.

Он даже не замедлил шаг.

Она сделала еще одну попытку. Голос у нее дрожал:

– Не трогай их, Йосселе. Остановись. Пожалуйста.

Он наморщил лоб, потом медленно остановился, по-прежнему не спуская глаз с лестницы, по которой убежали девочки.

– Этого недостаточно, – сказала мисс Леви и, сорвав что-то с шеи, выставила вперед руку: в ней был зажат медальон на цепочке.

Йосселе! – крикнула она.

Громадная голова медленно повернулась в ее сторону. Стеклянные шарики глаз увидели медальон.

Попробуй-ка отбери его у меня! – закричала мисс Леви и бросилась к двери.

День клонился к вечеру, нагретый асфальт струил весеннее тепло. Ребятишки на площадке Воспитательного дома уже собирались закругляться с играми и идти внутрь, когда дверь в подвал внезапно распахнулась и оттуда выскочила их преподавательница кулинарии. Путаясь в подоле темно-синей юбки, она бросилась к калитке, выходившей на 136-ю улицу. А за ней, точно гора, вздымающаяся из земных недр, показался… какой-то громадный зверь? Шутник в карнавальном костюме? Или, что казалось совершенно невероятным, человек? Впоследствии свидетели расходились во мнениях по этому вопросу, но поступь его, звучавшую так, как будто в землю паровым молотом вбивали бетонные сваи, запомнили все.

Она добежала до калитки, сорвала замок и помчалась по направлению к Бродвею. Ярость Йосселе, точно волна, преследовала ее по пятам. На перекрестке 136-й и Бродвея, как обычно субботним вечером, было не протолкнуться от транспорта. Она без раздумий бросилась в этот поток и принялась лавировать между таксомоторами и повозками, страшась обернуться назад и увидеть его посреди улицы. Но где он сейчас? Послышался крик, потом женский вопль, потом визг тормозов. Голем прибавила ходу.

Она пересекла Риверсайд-драйв, вихрем пронеслась мимо скамеек, перескочила через балюстраду и съехала по травянистому склону к отвесной подпорной стене. В двадцати футах внизу лежала Двенадцатая авеню и железнодорожные пути, дальше начинались угольные склады и пакгаузы, а за ними была река. Наверху собравшиеся на тротуаре зеваки в ужасе взирали на безумную женщину, стоящую на стене. У нее в голове промелькнула мысль, что возврата к прежней жизни для нее теперь быть не может и с Шарлоттой Леви придется попрощаться навсегда, – а потом послышался крик, и в следующее мгновение у балюстрады вырос Йосселе. Туча его гнева, опережая его самого, покатилась на нее по склону. Он был такой огромный, что заслонял собой все небо.

Голем улыбнулась и бросилась со стены вниз.

Йосселе ни на мгновение даже не сбился с шага. Он перемахнул через балюстраду, промчался по склону и прыгнул следом за ней.

Его прыжок перенес его разом через Двенадцатую авеню и железнодорожные пути, так что приземлился он уже на угольном складе с другой стороны. Земля вздрогнула. По-прежнему пылая яростью, он выбрался из кучи угольной пыли и принялся озираться по сторонам в поисках мисс Леви. Она бежала по направлению к близлежащему пирсу.

Он бросился за ней, не обращая ни малейшего внимания на крики, доносившиеся из парка наверху. Единственное, что имело значение, был его гнев. Мир сузился до туннеля с мисс Леви в конце; даже его хозяйка теперь занимала в его сознании место размером с булавочную головку. Промчавшись между кучами угля, он побежал по пирсу, чувствуя, как трещат у него под ногами доски, но видя только ее – он почти уже ее нагнал, она была все ближе, ближе, а потом вдруг куда-то исчезла, а от пирса осталась самая последняя доска…

Он ухнул в воду и погрузился в зеленоватую мглу, которая в считаные мгновения стала непроницаемо-черной.

22

– Я… тебя… помню, – выдохнул умирающий мужчина. – Ты приносил мне телеграмму.

Тоби поднимался по спиральной лестнице, одной рукой придерживаясь за центральную колонну. Второй он поддерживал мистера Ахмада, который висел у него на плече. Тоби сосредоточенно переставлял одну ногу за другой по узким ступеням, практически волоча мистера Ахмада на себе. Тот оказался легче, чем можно было предположить по его виду, – настолько, что это даже пугало, как будто он полый изнутри. Когда Тоби вытащил его из воды, голова у него безжизненно болталась на шее, и он застонал при виде залитого горна. «Наверх», – велел он Тоби и тут же потерял сознание. Поэтому они сейчас поднимались по лестнице. Тоби очень хотелось остановиться и осмотреться, но он боялся, как бы мужчина не умер прямо у него на руках. Ему казалось, что он забирается в гигантский стальной домик на дереве.

– Мистер Ахмад? – Живой он вообще или нет? – Это вы построили всю эту красоту?

Мужчина так долго молчал, что Тоби уже начал беспокоиться, но потом послышалось тихое:

– Да.

– Это потрясающе. Для чего оно?

– Я теперь… сам… не знаю.

Это было очень странно, но Тоби решил не уточнять.

– Кто была та обнаженная дама? – спросил он вместо этого. – Ваша подруга?

Слабый смешок.

– Нет… не… подруга.

– Ну, в общем, она исчезла. Прямо у меня на глазах.

– А-а.

– И часто она так делает?

– Когда… необходимо.

Они все шли и шли, круг за кругом. Тоби пытался подниматься так быстро, как только мог, хотя не знал ни зачем они туда идут, ни что там, наверху. Жаль, нельзя просто перекинуть мужчину через плечо, но лестница была очень узкой, не дай бог, кто-нибудь из них свалился бы. Вниз он пока ни разу не посмотрел, эта идея казалась не очень хорошей. Впереди медленно показалась очередная платформа, серебристо поблескивавшая в мутном свете.

– Ступенек тут у вас многовато, вот что я вам скажу, – произнес он исключительно ради поддержания разговора. – Не думали установить лифт?

Снова слабый смешок.

– Раньше… я… каждый день… на крышу поднимался…. С Арбели… Чтобы размяться.

– Арбели. Он же был вашим партнером, да?

Мужчина напрягся.

– Откуда ты… знаешь?

– О, я навел о вас справки. – Они были уже почти наверху. Он что, соорудил там, за арками, что-то вроде мостков? – Кстати, я должен кое в чем вам признаться.

– Да?

– Я подсмотрел. В вашу телеграмму.

– О. И от кого… она была?

– От Софии Уильямс.

Подозрительная пауза.

– …Уильямс?

Тоби издал смешок, больше похожий на пыхтение.

– Вот и миссус Хава точно так же сказала.

Голова вскинулась, мужчина впился взглядом в Тоби.

– Кто… ты… такой?

– Тоби Блумберг. Я сын Анны.

Мужчина переварил услышанное, потом усмехнулся.

– А ты… подрос.

– Да, я знаю. Люблю удивлять людей.

Они прошли через стальную волну у вершины колонны – и за ней в самом деле оказались мостки, ведущие к старой двери.

– Туда? – уточнил Тоби.

– …Туда.

Тоби поудобнее примостил своего пассажира на плече и двинулся к двери, изо всех сил стараясь не думать о том, что никакого ограждения, по сути, у мостков нет, если не считать двух натяжных тросов на уровне его пояса. «Не смотри вниз, не смотри вниз, не смотри вниз…»

К небольшому его разочарованию, за дверью оказалась самая обыкновенная крыша, обитая рубероидом с обильными следами голубиного помета.

– Куда? – спросил он.

– Куда… угодно. На солнце.

Тоби выбрал местечко на восточном краю крыши и усадил мистера Ахмада у стены. Солнце начинало сползать за реку – рыже-золотое пятно в пелене облаков. Глаза мужчины были закрыты, он не шевелился. Дышит ли он вообще? А до этого дышал? Тоби настороженно наблюдал за ним, пока тот вдруг, напугав его, не спросил:

– Значит, ты видел Хаву?

Тоби кивнул, потом, вспомнив, зачем пришел, вытащил из кармана записку.

– Она просила меня передать вам это, – сказал он, протягивая сложенный в несколько раз листок.

Мистер Ахмад взглянул на маленький бумажный квадратик. На лице его отразилась тревога, быстро сменившаяся замешательством. Он кое-как уселся повыше и развернул послание. При виде того, что было внутри, глаза его расширились.

Он устремил взгляд на Тоби.

– Она показала тебе, что внутри?

– Нет. И я не подглядывал.

Мужчина снова сложил листок и сжал его в руке. Из его стиснутого кулака пошел дымок. Тоби почувствовал себя задетым за живое. Да, эти двое были любовниками, и это было личное послание, но в то же время – часть головоломки, скрытая от него.

Мистер Ахмад внимательно наблюдал за ним.

– Сколько тебе известно?

О нет, только не очередной раунд игры в угадайку.

– Давайте так, – произнес Тоби. – Вы расскажете мне все, что известно вам, а я скажу вам, что стало для меня неожиданностью.

Мистер Ахмад сокрушенно улыбнулся.

– Боюсь, твоя мать меня за это не поблагодарит. И Хава тоже. – Тоби отметил, что его голос успел немного окрепнуть. Мужчина некоторое время смотрел на заходящее солнце, потом сказал: – Та телеграмма, которую ты подглядел. Я так ее и не прочитал. Что там было?

Тоби дословно воспроизвел текст, завершив его словами «Хава Леви не должна знать». Мужчина ненадолго задумался, потом сказал:

– Ты же видел Софию, так ведь?

Тоби кивнул, слегка ошарашенный. Признаваться миссус Хаве в том, что он решил немного пошпионить, почему-то было легче.

– Я пошел в отель, – сказал он. – И там был… Погодите. – Он некоторое время молчал, напряженно думая. – В номере был кто-то еще, только я его не видел. Мне показалось, что это призрак. Это и была ваша исчезающая дама, да?

– Да, почти наверняка. – Он нахмурился. – Как София себя вела? Тебе не показалось, что… что она подчиняется чьей-то воле или что кто-то удерживает ее силой?

– Да вроде бы нет… хотя наверняка утверждать я не могу. Но она плохо себя чувствовала и сильно дрожала. Едва не грохнулась в обморок прямо у меня на глазах. Это ваша исчезающая дама такое с ней сделала?

Мистер Ахмад отвел взгляд.

– Нет. Это был кое-кто другой. – На мгновение выражение лица его стало невыразимо печальным. Потом он спросил: – Ты не против доставить кое-кому записку?

Тоби вытащил чистый бланк и карандаш и протянул ему.

– Куда нести?

Мужчина написал несколько слов и вернул бланк с карандашом Тоби.

– Здесь недалеко, на этой же улице. В кофейню между Ректор- и Моррис-стрит. Я не знаю точного адреса.

– Ничего, я найду.

– Передашь ее Мариам Фаддул или ее мужу, Саиду. Больше никому. А потом иди домой, Тоби.

– Как, и просто бросить вас здесь?

– Мне скоро станет лучше.

Тоби фыркнул:

– Ага, держите карман шире. Ваша печка сломана, а солнце уже садится. – А потом, к изумлению мужчины, сказал: – Послушайте, конверт загорелся у вас в руке у меня на глазах, помните? Я в состоянии сложить два и два. Вам нужно тепло, или свет, или то и другое вместе. – Он немного помолчал. – Вы демон?

Мужчина улыбнулся.

– Нет. Я не демон. И нет, я не могу тебе рассказать. Твоя мать никогда меня не простит. А теперь ты обещаешь мне сходить к Фаддулам, а оттуда прямиком домой?

Тоби сунул бланк в карман и поднялся. Потом с беспокойством посмотрел на мужчину.

– Отнеси записку, – сказал мистер Ахмад, – а со мной все будет в порядке.

Вся израненная, джинния медленно летела на север.

Она сражалась с воздушными потоками, с трудом удерживая себя в целости и упрямо рисуя передо собой Вашингтон-сквер, отель «Эрл» и открытое окно. Если ей удастся добраться туда, она сможет исцелиться – но что дальше? Скованный железом джинн умирает, возможно, уже умер. А даже если он и останется в живых, то все равно теперь никогда уже не вернется с ней в Проклятый город. Зачем ему любовница, которая сотворила с ним такое?

Она упорно летела дальше. Солнце немного помогало, хотя уже и клонилось к горизонту. Наконец впереди показались парк и знакомая арка, и она вздрогнула от облегчения. Ей представилась спящая София, отчаянно пытающаяся найти выход из своего сна, – и, к изумлению своему, она вдруг ощутила совершенно несвойственный ей и пугающий укол совести. Пожалуй, она слишком жестоко обошлась со своей спутницей. Она освободит женщину, решила джинния, а потом, когда София соберется назад через океан, тайно за ней последует. Таким образом она сможет найти обратный путь в Проклятый город и остаться в живых.

София в одиночестве блуждала по пустыне.

Сколько времени она уже пыталась найти выход? Несколько дней? Несколько недель? Вода кончилась сто лет назад. Иногда пустыня превращалась в бальный зал в особняке ее родителей, только паркетный пол почему-то был занесен песком. Иногда она оказывалась на рынке в Дамаске, но, кроме нее, там не было ни одной живой души, пустые лотки заброшены. Иногда она вспоминала, что все это ей снится, что Дайма заперла ее внутри ее собственного сознания, но потом все вокруг затуманивалось, и она вновь куда-то брела лишь затем, чтобы осознать, что она уже где-то в другом месте, но по-прежнему что-то ищет и не может найти, и конца этому не видно, так что, судя по всему, здесь ей и суждено было умереть…

Неожиданно перед ней возникла обнаженная женщина, державшаяся за бок, как будто зажимала рану. Поморщившись, женщина потянулась, схватила небо и рванула его вниз. Весь пейзаж начал облезать клочьями, точно апельсиновая кожа…

За последние сутки градус интриги в атмосфере вестибюля отеля «Эрл» заметно вырос.

Портье исчез, уволенный разъяренным управляющим за неосмотрительный и неблагоразумный звонок в «Геральд». Но молва все равно распространилась, и к репортеру «Геральда» за это время успело присоединиться в вестибюле еще с полдюжины других газетчиков, охочих до сенсаций. Никаких веских доказательств того, что постоялица из номера 812 и в самом деле назвалась фамилией Уинстон, не обнаружилось, но это обстоятельство было отброшено в сторону как несущественное. Она была или наследницей собственной персоной, или самозванкой, выдающей себя за нее; и то и другое вполне тянуло на материал в газете.

Управляющий ломал руки и поглядывал на часы, слабо улыбаясь проходящим мимо гостям. Лейтенант из полицейского участка сидел рядом, начищая шляпу обшлагом рукава. Лишь они с управляющим вдвоем имели право войти в номер 812 и призвать к ответу его обитательницу, прежде чем вернуться в вестибюль и дать репортерам полный и правдивый отчет о представшей их глазам картине. Газетчики пытались возражать, но безрезультатно. Теперь они, оккупировав диваны, строчили черновики, оставляя место для подробностей, которых пока не знали.

Дверь распахнулась, и в вестибюле появилась вдова собственной персоной.

Управляющий со всех ног бросился к ней, рассыпаясь в извинениях. Она удостоила его ледяным взглядом из-под широкого черного чепца из crepe anglaise. Черные агатовые бусины, украшавшие его ленту, поблескивали ослепительно и остро, точно бриллианты.

– Давайте не будем терять времени, – обронила она.

Кто-то грубо тряс Софию за плечо, пытаясь растормошить.

Что происходит? Она все еще спит? Она попыталась высвободиться, но все ее тело окоченело от холода. Она с трудом разлепила глаза и увидела перед собой бледнокожую женщину, которая нетерпеливо хмурилась.

Дайма.

Собрав остатки сил, София отпихнула ее – и была ошеломлена, когда джинния отлетела назад, морщась и держась за бок. София попыталась сесть, бежать, но ее плотно укутывало одеяло…

Джинния толкнула Софию обратно на постель. На ее лице гнев мешался с раздражением…

В замочной скважине заскрежетал, поворачиваясь, ключ, скрипнула дверная ручка…

…и мир ушел у Джулии Уинстон из-под ног, потому что она очутилась в своем ночном кошмаре.

…А ну отойди от нее!

Лежа на кровати, София смотрела, как ее мать, облаченная в роскошный траурный плащ и шляпу, набросилась на обнаженную джиннию и вцепилась ей в горло. На пороге застыли двое мужчин, один из которых был в полицейском мундире. Их ошеломленные лица выглядели прямо-таки комично.

«Я все-таки еще сплю», – подумала София.

Она выпуталась из одеяла и выскользнула из кровати. Потом попыталась встать, но споткнулась о перевернутый чемодан и рухнула на пол – ровно в тот миг, когда джинния вырвалась из рук ее матери и сшибла ту с ног. Траурный чепец отлетел в сторону, черные бусины раскатились по ковру.

Напряжение, похоже, не прошло для джиннии даром: морщась, она согнулась пополам. Мать Софии лежала у ее ног, прижав пергаментную, в старческих коричневых пятнах руку к запавшей щеке. Волосы, выбившиеся из тугого узла, полупрозрачным серебристым венчиком окружали ее голову – и тут София поняла, что она не спит. Никогда, даже в своих кошмарах, она не могла бы представить себе, что ее мать может выглядеть такой хрупкой, такой старой.

Протянув обе руки, София ухватила джиннию за лодыжку и что было силы дернула на себя. Джинния, выругавшись, рухнула поверх чемодана.

Джулия с трудом поднялась на ноги.

– Сделайте что-нибудь! – рявкнула она на мужчин, по-прежнему бестолково стоявших на пороге, потом обернулась к дочери…

И очутилась нос к носу со здоровенным тигром, который стоял там, где только что была обнаженная женщина, не сводя с нее взгляда суженных желтых глаз.

Она остолбенела от ужаса. Горячее дыхание тигра обожгло ей лицо, и он, обнажив клыки, зарычал так, что в окнах задребезжали стекла.

Крики, визг. Джулия упала и поползла назад, путаясь в плаще. Ночник полетел на пол и разбился, прикроватная тумбочка опрокинулась. Где же София? Она не может потерять еще одного ребенка, она просто не…

На полу рядом с ее рукой блеснуло что-то серебристое. Это был дамский пистолет, миниатюрный, с инкрустированной жемчугом рукояткой.

Джулия трясущимися руками схватила его, прицелилась тигру в пасть и спустила курок.

Грянул выстрел, оглушительно громкий в наступившей тишине. В глазах тигра появилось удивленное выражение – а потом он исчез.

Джулия выронила пистолет. На полу с недоуменным выражением на лице лежала София, и по животу у нее расползалось красное пятно.

* * *

Тоби мчался по Грин-стрит в направлении прачечной «Уэверли Стим».

Он, как и обещал мистеру Ахмаду, доставил записку Мариам Фаддул, которая оказалась кареглазой женщиной с доброй улыбкой и кофейником в руках. Когда он отдал ей записку, она сначала удивилась, но потом, прочитав, кивнула с таким видом, как будто с самого начала ее ждала.

Доехав до прачечной, он завернул в длинный узкий проулок, который вел к служебному входу. Одна из девушек, видимо, заметила его, когда он подъезжал, потому что, едва он успел соскочить с велосипеда, как на пороге показалась его мать. Лицо у нее было встревоженное.

– Тоби? Что случилось?

Он бросил взгляд поверх ее плеча на девушек в прачечной, потом отвел ее подальше от входа, где их не могли услышать.

– Мам, – сказал он. – Мне нужно задать тебе один вопрос. Про мой кошмар.

Тревога на ее лице сменилась настороженным недоумением.

– Про твой кошмар? Тоби, сейчас не…

– Мам, просто выслушай меня. Мне каждый раз снится одно и то же. Я стою в огромном помещении, залитом солнечным светом, с хрустальными люстрами и зеркалами повсюду. Передо мной стоит какой-то старик. Он отвратительно ухмыляется и держит меня за запястья, и я не могу пошевельнуться. И даже вздохнуть не могу.

С лица его матери мгновенно схлынула вся краска.

– Этот сон снится мне всю мою сознательную жизнь, – сказал он. – Но это твое воспоминание, так ведь? Это случилось с тобой.

Анна зажала рот ладонью, давя рыдание. По ее раскрасневшимся от пара щекам покатились слезы.

– Ох, Тоби, мне так жаль… милый мой мальчик…

– Все в порядке, мам. Это же не твоя вина. – Он сглотнул внезапно подступившие к горлу тугим комком слезы. – Но мне нужно знать все остальное. До конца. Потому что я отыскал миссус Хаву.

Она немедленно встревожилась еще больше и осмотрела его с ног до головы, как будто проверяя, не ранен ли он.

– И мистера Ахмада тоже. Ему нужна помощь. Я не знаю, что случилось, но есть одна женщина, которая исчезает, и еще одна, которая нездорова, и что-то едва не убило его, так что мне пришлось вытащить его на крышу…

– Что тебе пришлось сделать? Тоби…

– Но они не стали ничего мне рассказывать, – упрямо продолжал он, полный решимости выложить ей все до того, как она его остановит. – Про то, кто они такие, или… или, наверное, точнее будет сказать, что они такое. Они пытаются не вмешивать меня во все это, потому что знают, что ты будешь в бешенстве. Но им нужна помощь, а я понятия не имею, что делать. – Он взял ее за руки. – Пожалуйста, мам. Я очень тебя прошу. Расскажи мне.

Все это время она смотрела на него с ошеломленным видом, но сейчас ее лицо закаменело.

– Тоби, – произнесла она. – Они правы. Послушай их. Послушай меня. Иди домой, сынеле. Они опасные люди, все трое.

– Мам, ты что, не слышала, что я сказал? Происходит что-то ужасное, и если я не….

– Что-то ужасное уже произошло, – рявкнула она, отнимая у него руки. – Твоя драгоценная миссус Хава у меня на глазах едва не убила человека.

Он смотрел на мать во все глаза – и тут часть головоломки встала на место.

– Это был мой отец, – произнес он. – Тогда в переулке.

Она коротко кивнула.

– Ахмад тоже там был. Он оттащил ее от Ирвинга, но у него еле хватило сил совладать с нею. Ему пришлось причинить ей боль, чтобы привести в чувство, – он жег ее голыми руками…

– Она пыталась защитить тебя?

Ее глаза гневно сверкнули.

– Какая разница? Она чудовище, Тоби! Она голем!

Эти слова, похоже, стали неожиданностью для нее самой. Она сжала губы и сердито посмотрела на сына.

Голем? Он, разумеется, знал про големов, хотя главным образом из бранных выражений. «Сэмми тупой, как голем. Что стоишь столбом, как голем?» Он всегда воображал их себе как огромных неповоротливых великанов. Мать никогда не рассказывала ему сказок про големов – но, с другой стороны, она вообще никаких сказок никогда ему не рассказывала.

– Она не может быть чудовищем, – твердо произнес он. – Она спасла мне жизнь. И тебе тоже.

– А могла с легкостью нас обоих убить.

Он покачал головой.

– Ты же сама как-то сказала мне, чтобы я шел к миссус Хаве, если когда-нибудь окажусь в беде. Я так и поступил. Это был неправильный совет?

– Нет… но и не слишком умный. За защиту приходится платить, Тоби, и то, что происходит сейчас, и есть расплата. То, что ты носишься как угорелый по всему городу и суешь свой нос в такие вещи, которые могут стоить тебе жизни.

– Нет, это им они могут стоить жизни, – уже начиная сердиться, возразил он. – Они стараются не вмешивать меня во все это.

– Так, может, тебе стоит к ним прислушаться?!

Он скрестил руки на груди.

– Можешь кричать на меня сколько душе угодно, но я всегда думал, что миссус Хава – твоя подруга.

Он ожидал, что она взорвется, и на мгновение ему показалось, что она близка к этому. Но Анна лишь покачала головой.

– Это не те люди, с которыми можно дружить, сынеле.

– Ну и ладно, – пробормотал он, разворачиваясь. – Хочешь так считать – пожалуйста. А я собираюсь им помочь.

– Не смей! – закричала она ему в спину. – Ты думаешь, я это все тебе ради своего спокойствия говорю? Это тебе не сказки! Это все по-настоящему!

Он снова повернулся к ней, совершенно озадаченный.

– Я знаю, мам. Я каждую ночь ложусь спать, и тот злой старик уже поджидает меня. Я всю свою жизнь знал, что это все по-настоящему.

Повисло долгое молчание. Потом она отвела измученный взгляд в сторону.

– Ох, Тоби. Лучше бы мне было никогда не видеть той пекарни.

Они некоторое время стояли друг против друга в напряженном молчании. Потом Тоби спросил:

– И как ты тогда спаслась от него?

Она немного помолчала, потом нехотя ответила:

– Это Хава меня спасла. Она пришла за мной – нет, они пришли вдвоем. Я не очень четко все помню. Но тому старику нужна была она, а не я. Так что он взял ее, а меня отпустил.

– Выходит, она поменялась с тобой местами?

Его мать кивнула, но, увидев выражение его лица, поспешно добавила:

– Но это же из-за нее я вообще там очутилась! Если бы она не… – Не договорив, она вздохнула. – Ох, я вообще уже ничего не знаю. Я была совсем молоденькой и случайно оказалась замешана в их делах. После этого все в моей жизни пошло наперекосяк. – На глазах у нее выступили слезы. – Я просто хотела для тебя лучшей доли, милый.

– Я знаю, мам, – тихо отозвался он. – Но думаю, теперь все это часть моей жизни тоже. Я не могу просто делать вид, что ее нет.

Молчание. Потом Анна утерла глаза и произнесла:

– А теперь расскажи-ка ты мне кое-что, раз уж у нас с тобой пошел такой разговор. Откуда у тебя взялась золотая монета, которую ты хранишь под диваном вместе со своей заначкой?

Так она все это время знала про его тайник?! От смущения Тоби бросило в краску.

– Мне ее дал… ну, в общем, мне ее дал мистер Ахмад. Это были чаевые за телеграмму! – поспешил добавить он, видя, что глаза у нее округлились. – Так это все и началось! Я принес ему телеграмму, а он дал мне на чай эту монету. Он даже не знал, кто я такой. И думаю, особенно не смотрел, сколько именно мне дает.

Она фыркнула.

– Ну да, это очень в его духе. – Потом, в ответ на его умоляющий взгляд: – Ладно, хорошо, сынеле. Так где сейчас Хава?

Тоби охватило невыносимое облегчение; ему хотелось расцеловать ее, губы сами неудержимо расплывались в улыбке.

– Она преподает кулинарию в сиротском приюте, на севере, в Гамильтон-Хайтс. Только теперь она называет себя Шарлоттой.

Анна скривилась.

– Чем, интересно, ей не угодило имя Хава? Ладно, это не важно. А Ахмад? Он все еще в Маленькой Сирии?

Тоби кивнул.

– Он в одиночку живет в целом здании. В Амхерсте. Ты не представляешь себе, во что он его превратил.

– Думаю, что как раз представляю. – Она помолчала, испытующе глядя на сына. – Когда ты разговаривал с Хавой… ты думал о чем-нибудь таком, о чем тебе не хотелось бы, чтобы она знала?

Тоби почувствовал, что бледнеет.

– Ты хочешь сказать… она умеет…

Он указательным пальцем постучал себя по лбу.

– Да, и к этому не сразу привыкаешь. – Она вздохнула, напряженно соображая. – Ты доберешься до Гамильтон-Хайтс быстрее, чем я. Найди ее и расскажи, что произошло. Но ради бога, будь осторожен. А я пока поеду в Маленькую Сирию и посмотрю, как там Ахмад. Встретимся там. Проводи меня до таксомотора – остальное я расскажу тебе по дороге.

Приходите на крышу. С огнем. Дверь открыта. А.

Мариам в одиночестве идти в Амхерст среди бела дня на глазах у всех соседей было рискованно, поэтому вместо нее туда отправился Саид, прихватив с собой штабель ящиков из-под сельтерской, как будто намеревался вернуть их в бакалейную лавку. Дойдя до Амхерста, он поспешно юркнул внутрь – а потом, придя в себя от зрелища, которое открылось его глазам, потащил ящики по винтовой лестнице наверх, к мужчине, который сидел на крыше, ловя последние лучи заходящего солнца.

Джинн молча наблюдал за тем, как Саид опустил ящики. В одном из них обнаружился большой керамический таз из кухни Мариам. Ни слова не говоря, Саид поставил таз на рубероид и принялся ломать один из ящиков на растопку. Потом вытащил из кармана лист бумаги – Джинн узнал в нем свою записку – и, смяв его, бросил в таз, разложил вокруг обломки ящика и поднес спичку к бумаге. Через мгновение в тазу уже пылал огонь.

Джинн протянул руки к пламени и тут же почувствовал себя лучше.

– Спасибо, – сказал он.

Саид кивнул. Джинн думал, что он уйдет, но он лишь молча уселся рядом и устремил взгляд на огонь. Джинн вдруг понял, что никогда раньше не оставался с ним один на один. Да что там, он не помнил, обменялись ли они за все это время хотя бы парой слов.

Несколько минут они сидели в молчании, потом Саид произнес:

– Я все пытаюсь уговорить Мариам перебраться в Бруклин.

Удивленный, Джинн вскинул на него глаза.

– Зачем?

– Из-за вас, – сказал Саид.

Джинн некоторое время обдумывал его слова, потом спросил:

– Но она отказывается?

Медленный кивок.

– Из-за меня?

– Из-за вас.

– Саид, можно задать вам один вопрос? – сказал Джинн. – Как она делает… все то, что она делает? Как это ей удается?

Саид задумчиво поскреб подбородок.

– Она слушает людей, – ответил он наконец. – И помнит то, что они ей говорят. Она часто молится. Она верит в Христа и в спасение.

Джинн вздохнул.

– Ну да, я боялся, что услышу в ответ что-то в этом роде.

– Никакой магии тут нет, если это то, что вас интересует. И никакого фокуса тоже. Это просто ее качество и ничего больше.

– А вам не бывает сложно, – сказал Джинн, – жить с такой женщиной?

Он ожидал, что Саид оскорбится или выругает его. Но тот лишь глубоко задумался.

– Бывает иногда, – произнес он наконец. – Она постоянно побуждает меня стараться быть лучше, чем я есть.

– И вас никогда это не раздражает? – спросил Джинн. – И никогда не возникает желания, чтобы она хоть раз позволила вам побыть хуже, чем вы есть?

– Конечно, возникает. – Саид покосился на него со смешинкой во взгляде. – Но мы с вами очень разные, вы и я.

– Я и не утверждал, что мы одинаковые.

Солнце уже почти совсем скрылось за горизонтом; дерево потрескивало в огне. Джинну подумалось, что такой могла бы быть его выдуманная бедуинская жизнь: костер после захода солнца, неспешные разговоры.

– То, что вы построили там, внизу… – произнес Саид. – Это просто поразительно.

Джинн криво усмехнулся.

– Но?

– Но что вы скажете людям, когда они это увидят?

– Не знаю. Я никогда не планировал никому это показывать.

Саид, похоже, был неподдельно изумлен.

– Но почему?

Джинн пожал плечами, не зная, что сказать.

– Арбели умер, – произнес он. – А Хава ушла. Кому еще я мог бы это показать?

Саид не нашелся, что на это ответить.

Они долго сидели молча, исчерпав все темы для разговора. Саид время от времени подбрасывал деревяшки в огонь. Джинн некоторое время боролся с собой, потом произнес:

– Хава сегодня прислала мне записку.

– Я все гадал, что с ней сталось, – отозвался Саид.

– Я много лет с ней не разговаривал. Не знал даже, в городе она все еще или нет. А потом, ровно в тот день, когда… – Он умолк, вспомнив, что мужчина ничего не знает ни про джиннию, ни про то, что вызвало катастрофу внизу. – Там было написано: «Я не одна такая. Вынуждена просить тебя о помощи».

Саид задумался.

– И что это, по-вашему, означает?

Джинн нахмурился, глядя на свои руки в огне.

– Что она просит меня сделать за нее кое-что такое, что она сама себя заставить сделать не в состоянии.

– И вы это сделаете?

– Да, если решу, что это мой долг. Но… неужели это то, кем она меня считает? Палачом, которого вызывают, когда возникает такая необходимость? Неужели она считает меня таким черствым?

– Вы сами только что это сказали. «Если решу, что это мой долг». Вы сделал бы это, не размышляя, просто потому что она этого захотела?

– Нет, конечно же, нет!

– Тогда, наверное, она именно поэтому вас об этом и попросила.

Джинн некоторое время молчал, обдумывая его слова, – и тут с улицы донесся крик на идише, который заставил его вздрогнуть:

– Ахмад аль-Хадид! Если ты еще жив, сию же минуту спускайся сюда и объяснись!

Саид вскинул голову.

– Что это было?

Джинн вздохнул.

– Еще одна женщина, которой я никогда не нравился. Вы не поможете мне встать?

На тротуаре у Риверсайд-парка по-прежнему толпились зеваки.

На реке две лодки обследовали береговую линию в поисках тел. Полицейские, которых вызвали на происшествие, читали свидетельские показания и только качали головами. «Мужчина в сером костюме». «Мужчина, с ног до головы облепленный грязью». «Огромный зверь». «Да это наверняка студенты резвятся, как пить дать».

Йосселе между тем преодолел все течения и коснулся дна.

Он находился на самом краю фарватера, и русло реки здесь усеивал всякий мусор: цистерны из-под мазута, лодочные остовы, был даже целый проржавевший товарный вагон. Йосселе пытался найти среди всего этого мисс Леви, но после нескольких минут, проведенных в непроглядной темноте, гнев его начал утихать. Где его хозяйка? До сих пор в Воспитательном доме? Да, там – она сидела на полу в уборной, как была, в промокшей вонючей одежде и с прилипшими к голове волосами. Из глаз ее текли слезы. Она плакала, а его не было рядом. Кто теперь ее утешит?

Подавленный, он уселся на гнилую доску. Крейндел была смыслом всего его существования. Она позвала его на помощь – а потом, когда он повиновался, отреклась от него. Когда-то это просто опечалило бы его, как опечалило Крейндел. Теперь же его разума хватало на то, чтобы задуматься о том, как им жить дальше. Он ведь ее голем, он должен защищать ее, хочет она того или нет, – и тем не менее память о ее ужасе тяжким грузом висела над ним. И что ему делать?

Вода вокруг него заколыхалась, как будто где-то неподалеку что-то двигалось. Он протер глаза от ила и мазута и вгляделся в придонную муть. Сквозь толщу воды к нему по дну приближался темный силуэт, аккуратно обходя обломки. Это была мисс Леви.

Ему хотелось бы по-прежнему испытывать гнев на нее – за то, что пыталась уничтожить его, за то, что сделала его тем, чем он стал. Но гнев куда-то исчез, уступив место печали. Мисс Леви остановилась в нескольких метрах от него, внимательно за ним наблюдая. Перед ней плыл на цепочке медальон. Йосселе посмотрел на него, потом на нее.

Она протянула ему руку.

Полицейские закончили бесплодный опрос свидетелей в Риверсайд-парке и прибыли в Воспитательный дом.

Их отвели в подвал и продемонстрировали изначальное место происшествия: пробитую стену, разгромленную кладовую, скрытую нишу. Они поднялись в канцелярию, где в кресле сидела рыдающая Рейчел Винкельман, и попросили девочку описать то, что она видела. Она рассказала им, и они, повздыхав, не стали ничего записывать.

«Видимо, бродяга какой-нибудь, – сказали они директрисе. – В нашей практике такое бывало. Они забираются в какое-нибудь теплое местечко и начинают там с котлом баловаться. Возможно, дружок этой вашей учительницы, про которую вы говорили, – Леви, так, кажется?»

Представить себе Шарлотту Леви устроившей любовное гнездышко с каким-то бродягой в кладовой директрисе было крайне сложно – но, с другой стороны, какое еще могло быть этому объяснение? Она выслушала сбивчивые рассказы Рейчел и Гарриет, но ни один из них толком картину не прояснил. Эта парочка также категорически отрицала какую-либо свою причастность к плачевному состоянию Крейндел Альтшуль, что, впрочем, ни в малейшей степени им не помогло. Но хуже всего было то, что новость об этом происшествии распространилась по приюту с такой быстротой, что теперь было совершенно невозможно сказать, кто был его свидетелем. Если верить разговорам в коридорах, то половина приюта присутствовала в подвале вместе с Крейндел, а вторая в это время слушала с лестницы.

Настало время, решила директриса, восстановить порядок. Она поблагодарила полицейских за помощь и начала мягко их выпроваживать. Уже поздно, ребятишкам пора ужинать, она непременно сообщит, если вскроются какие-нибудь новые обстоятельства… Да-да, разумеется, полицейских из участка пригласят на ежегодное ревю Марширующего оркестра, как всегда… Она проводила их до двери и поднялась наверх.

Крейндел по-прежнему находилась в уборной, время от времени из одной из кабинок доносились рыдания. Группка перешептывающихся девчонок околачивалась снаружи, явно подстерегая ее с целью забросать вопросами. Директриса непререкаемым тоном велела им идти ужинать, а сама негромко постучала в дверь кабинки.

– Крейндел? Тебе что-нибудь нужно?

Рыдания превратились во всхлипывания.

– Спасибо, ничего не надо, – прошептала Крейндел.

Директриса вздохнула. Ей тоже очень хотелось расспросить девочку о том, что та видела в подвале, – никаких больше небылиц, только правда – и о том, какую роль сыграла во всем этом Шарлотта Леви, если сыграла. Но для одного дня ей уже и так пришлось пережить более чем достаточно. Все вопросы могут подождать до утра, решила директриса.

– Почему бы тебе не принять душ, спокойно и без спешки? – сказала она Крейндел. – А потом, если хочешь, можешь поужинать в лазарете. Я скажу сестре-хозяйке, чтобы ждала тебя.

Душ немного помог.

Крейндел всегда мылась только по утрам, когда все краны в приюте были открыты и чуть теплая вода текла тонкой струйкой. Сейчас же воды было много и она была по-настоящему горячей. Ее грязные волосы отлепились от шеи, соль, пленкой присохшая к коже, смылась. Голова у нее раскалывалась от долгого плача. В желудке было пусто, но она знала, что не сможет проглотить ни кусочка. Она только что потеряла своего единственного друга. Он напугал ее до полусмерти, и она прогнала его. Она хотела, чтобы он вернулся. И в то же самое время надеялась, что никогда больше его не увидит.

Она хлюпнула носом, закрыла глаза, подставляя лицо струям воды… и на мгновение испытала какие-то другие ощущения. Вода, но только холодная и много, а не струи из душевой лейки… Ну вот, опять. Она сосредоточилась, пытаясь нащупать их снова. Сама не очень понимая, что делает, она потянулась мыслями в темноту —

и ухватила его за руку.

Он шел по илистому речному дну, преодолевая вихрящиеся вокруг течения, теплые и холодные, пресные и соленые. Здесь, в тишине, ему было до странности уютно. Он вскинул голову и увидел далеко вверху рассеянный мутный свет, просачивающийся сквозь толщу воды. Мисс Леви шла рядом, держа его руку в своей, в точности такой же, как его собственная, не из плоти и костей, а из глины, прохладной и крепкой. Она тоже всю свою жизнь вынуждена была скрываться, и это глубоко ее ранило. Вопреки всему, он в этот миг был счастлив тем, что идет рядом с ней. Она вела его по дну на юг, в конец реки, в какое-то место, которое она знала…

Крейндел ахнула и пришла в себя.

Мисс Леви тоже голем.

В отеле «Эрл» царил хаос.

Постояльцы толпились в коридорах, спрашивая друг у друга, слышали ли они выстрел. В номере 812 они обнаружили сцену из бульварного романа: залитый кровью ковер, пистолет с инкрустированной жемчугом рукояткой и пустой флакон из-под настойки опия. Газетчики едва ли могли пожелать чего-то большего – но все они высыпали на Уэверли-Плейс следом за лейтенантом, который с бледным лицом промчался через вестибюль, лепеча что-то про тигра.

София тем временем понимала лишь, что кто-то на руках несет ее вниз по лестнице.

Где она находится? Она повернула голову и увидела мясистую мужскую щеку и жесткие усы. Отельный управляющий. Он вошел в ее номер за мгновение до того, как… Что случилось? Живот у нее ужасно болел. Она попыталась приподнять голову, но сил не хватило. Стены вокруг были серые и некрашеные, а шаги управляющего звучали гулко, не приглушенные ковровой дорожкой. Видимо, это служебная лестница, догадалась София. Кто-то шел следом за ними; до нее донесся стук каблуков, тяжелое, выдающее едва сдерживаемые рыдания женское дыхание. Ее мать.

Мир вокруг постепенно начинал меркнуть; она увидела в воздухе золотистое мерцание. Дайма? Она попыталась прищуриться, сфокусироваться, но боль становилась сильнее. Зато ей было тепло. Почему ей так тепло?

«Наверное, я умираю», – подумала она.

Незримая джинния парила над ней, глядя, как лицо Софии становится все бледнее и бледнее, а кровь из раны в животе капает на ступени. Она не очень разбиралась в человеческой анатомии, но выглядело это довольно пугающе. София умрет? Она содрогнулась при воспоминании о пуле, которая прошла сквозь ее тело; даже сейчас она ощущала внутри себя какую-то ужасную неправильность, как будто там неким образом до сих пор находился тот крохотный кусочек металла.

Они добрались до низа лестницы и вышли в переулок. Шофер, который из соображений конфиденциальности ждал хозяйку в машине у черного хода, не глуша мотор, при виде них выскочил из-за руля и бросился на помощь. Они вместе погрузили Софию на заднее сиденье, уложив ее голову на колени к Джулии и заткнув рану на животе скомканным траурным плащом. После непродолжительного спора, куда лучше ехать – больница Сен-Винсент была ближе, зато Дом вспоможения лучше, – «Олдсмобил», набирая скорость, выкатился из переулка.

Они помчались по Западному Бродвею на юг, в направлении Дома вспоможения. Шофер непрерывно жал на клаксон и проскакивал перекрестки на опасной скорости, в то время как Джулия смотрела на потерявшую сознание дочь. За это время она стала совсем взрослой женщиной, черты ее утратили девическую мягкость, косы были уложены вокруг головы, как у древних скандинавских королев. На висках уже серебрилась первая седина, в уголках глаз змеились тонкие морщинки. «Господи, – взмолилась Джулия про себя, – пожалуйста, только пусть не окажется, что я ее убила».

Джинния, не оправившаяся еще от собственных ран, с трудом поспевала за «Олдсмобилом» по воздуху, страшась, что если упустит Софию из виду, то больше никогда ее не найдет. Только не умирай, думала она. Не оставляй меня одну в этом кошмарном городе. Это не должно было иметь никакого значения – подумаешь, всего-навсего одна человеческая жизнь, крохотная капля в море других таких же жизней, – и тем не менее при мысли о том, что София может умереть, джиннию пронзала мучительная боль…

Стоп.

Она замедлилась, чувствуя, как ощущение неправильности становится все сильнее.

«Олдсмобил», взвизгнув шинами, свернул на Джей-стрит и остановился перед Домом вспоможения.

Санитары подняли Софию с колен матери, бережно уложили на носилки и понесли внутрь. Врачей оповестили заранее, и ее уже ждали в операционной. Пуля застряла в брюшной полости пациентки; ее необходимо было извлечь и остановить внутреннее кровотечение. Медицинская сестра аккуратно сняла с Софии одежду, чтобы обследовать рану, – и джинния в воздухе над Западным Бродвеем закричала от боли. Она встряхнулась, попыталась сделать глубокий вдох, потом вспомнила, что джинны не дышат.

Шесть направлений, да что с ней такое?

Пуля и в самом деле застряла у Софии в брюшной полости, но перед этим она насквозь прошила джиннию.

Тело джиннии должно было с легкостью расступиться вокруг нее, как огонь свечи вокруг пальца. Но раны ослабили ее, и пуля вместо этого оторвала крохотную частичку ее существа и перенесла ее прямиком в тело Софии, где она засела рядом с маткой. Пламя должно было угаснуть, не в состоянии существовать внутри человеческого организма. Будь на месте Софии кто угодно другой, именно так и произошло бы.

Но тело Софии уже когда-то было вместилищем пламени джиннов.

И крохотный уголек, мельчайшая частичка пепла так и осталась в нем.

За последующие годы тело Софии наращивало вокруг этого крохотного уголька рубец за рубцом, обволакивая его со всех сторон, точно жемчужница песчинку. И теперь, когда новое пламя заметалось у нее внутри, отчаянно силясь выжить, оно почувствовало поблизости потухший уголек, надежно укрытый внутри своей маленькой норки. Место, где оно могло существовать.

Из последних сил пламя собралось и прорвалось туда.

Уголек вспыхнул – и тонюсенькая ниточка огня протянулась по позвоночнику Софии вверх.

Джинния слепо перевернулась в воздухе. Что-то происходило где-то вдалеке, но одновременно и внутри нее. Внизу лежал Западный Бродвей и надземка, а там, в соседнем квартале, мороженщик катил куда-то тележку с фруктовым льдом вроде тех, что она видела, когда ходила гулять с тетушкой в Центральный парк. Она всегда просила купить ей фруктового льда, но тетушка говорила…

Словно споткнувшись, джинния застыла прямо в воздухе. Ее скрутил спазм. Она изменялась.

На долю секунды в воздухе возникла обнаженная женщина и камнем полетела вниз.

Она мгновенно дематериализовалась опять и, заново поймав ветер, взлетела выше. Там, внизу, лежали Юнион-сквер и Медисон-сквер, разделенные Грамерси-парком. С одной стороны Ист-Ривер, с другой – Гудзон. Улицы и проспекты, городские кварталы, паромы, лотки с горячими сосисками. Торговцы арахисом. Старьевщики. Астор-Плейс, Вашингтон-Mьюз, рекламные щиты, навесы кафе, китайские фонарики, продавцы прецелей, разносчики газет, табачники…

Джинния завизжала от ярости.

* * *

Дорогая директриса,

строго говоря, мой уход не является бегством, поскольку мне давно уже следовало покинуть Воспитательный дом. Мне восемнадцать, а не пятнадцать, что означает, что я не могу больше находиться на попечении штата. Свидетельство о смерти моей матери подтвердит, что Малка Альтшуль умерла после родов в январе 1897 года. Я не должна была говорить вам неправду, но потом уже ложь стала слишком большой, чтобы ее возможно было исправить.

Не так давно вы предупредили меня, что мир не сможет соответствовать моим требованиям. Возможно, вы правы. И все же я надеюсь отыскать в нем маленький уголок, где смогу быть самой собой.

С уважением,

Крейндел Альштуль.

Записку она оставила на подушке.

Ужин должен был скоро закончиться, времени в обрез. Она открыла свой сундучок, вытащила оттуда казенный плащ и маленький мешок на завязках и ссыпала в него два доллара мелочью, которые ей удалось насобирать за время прогулок и которые составляли все ее достояние. Потом, немного подумав, схватила свою тетрадь, вырвала оттуда страницы с переводами псалмов и сунула в мешок и их тоже.

Все воспитанники были в столовой, персонал разошелся по домам, и в коридорах пусто. Она вышла из приюта через боковую дверь, как будто просто направлялась в лазарет – но миновала его, открыла сломанную калитку и вышла на вечернюю улицу.

Она ожидала криков, свистков, толпы полицейских – но так их и не дождалась. Она ушла из приюта, и ни одна живая душа не остановила ее. С каждым шагом это становилось все более и более реальным. Наконец-то она уходит! Но куда ей идти? Она подумала, что пойдет на реку, следом за той парочкой, и попытается каким-нибудь образом их отыскать…

Завернув за угол, она очутилась на Бродвее – и ее немедленно ошеломило зрелище широкой улицы с ее стремительным дорожным движением и толпой спешащих куда-то пешеходов. Внезапно она почувствовала себя совершенно потерянной и маленькой, как мышка. Она представления не имела о том, как пользоваться метро и надземкой, и ни разу в жизни не ездила одна даже на трамвае. Она была беглянкой, что бы там ни написала в своей записке, напуганной девочкой, одинокой на улице после захода солнца. Она уже привлекала к себе внимание, прохожие косились на ее казенную одежду, явно задаваясь вопросом, не следует ли им вмешаться…

В нарастающей панике она принялась озираться по сторонам и едва не пропустила посыльного в форме «Вестерн Юнион». Он стоял перед многоквартирным домом на углу, держа за руль велосипед, и смотрел на прохожих, как будто надеялся увидеть кого-то знакомого. При виде нее глаза у него расширились от изумления.

– Крейндел?

– Тоби? – сказала она. – А ты что здесь делаешь? – И, тут же, ошеломленная собственной бестактностью, принялась оправдываться: – Я ничего такого не имела в виду… я просто думала, что ты уже должен быть у себя в центре. Ты что, разносишь телеграммы?

Он улыбнулся ей со странным выражением, как будто она застукала его за чем-то предосудительным.

– Нет, мне просто нужно кое-кого найти, – сказал он. – Послушай, ты вашу учительницу кулинарии, случайно, не видела?

– Мисс Леви? – переспросила она озадаченно. – Так это ее тебе нужно найти?

– Да, она старая подруга моей мамы. Когда мы с тобой говорили, я не был уверен, что это та самая мисс Леви. Но как выяснилось, это именно она.

– Мисс Леви… подруга твоей матери, – произнесла она медленно.

– Ну, что-то вроде. Я просто хотел кое о чем с ней поговорить. Но ее нету дома. Так, значит, не видела, да? Я имею в виду – мисс Леви. – Тут он умолк, осмотрел Крейндел с ног до головы, и, похоже, до него наконец дошло, что она на улице одна. – Эй… ты что, сбежала?

Она вызывающе посмотрела на него.

– А если и сбежала?

Он ухмыльнулся.

– Ну и славно. Я очень рад. Кошмарное место. Тебе есть куда пойти?

– Не особенно, – призналась она.

– Не волнуйся, моя мама пустит тебя к нам. После того, как я ей все объясню. Только… э-э… – Он снова покосился на дверь. – Сперва мне нужно найти миссус… мисс Леви. Это важно.

На его лицо вновь вернулась та же странная улыбка.

Крейндел делано небрежным тоном поинтересовалась:

– Ты не находишь, что мисс Леви сделана из более крепкого материала, чем большинство женщин?

Улыбка сползла с его лица. Он внимательно посмотрел на нее.

– Да. Это точно. Хотя… она колосс на глиняных ногах, тебе так не кажется?

Крейндел с облегчением рассмеялась.

– О, еще как.

– Боже правый. Как ты узна…

– Тоби, – перебила она его, – твоя мать в самом деле ее подруга?

Неужели такое возможно? Неужели у кого-то вроде мисс Леви могла быть подруга – самая обыкновенная человеческая подруга?

Он посмотрел на нее, не зная, что ответить.

– Раньше была. Хотя я не уверен, что она назвала бы это таким словом. А что?

– Потому что я знаю, где мисс Леви. – Она торопливо перевела дух. – И она там не одна. С ней еще один голем. Его зовут Йосселе.

* * *

Врачи из Дома вспоможения приводили в порядок тело Софии.

По счастливой ли случайности, по воле ли Провидения, но пуля не затронула расположенную совсем рядом артерию, объяснил Джулии хирург. Кровопотеря оказалась минимальной. Однако сепсис все еще возможен, и, даже если она полностью выздоровеет, все равно еще некоторое время будет слаба…

Джулия, слушавшая его краем уха у постели Софии, утерла слезы. Ее не отпускало тошнотворное ощущение дежавю, словно она никогда не покидала парижской больницы, где и началась эта кошмарная глава их жизни. Она посмотрела на спящую Софию – на ее подрагивающие веки, на сведенные к переносице брови.

– Ей больно? – спросила она.

Врач тоже поглядел на лицо Софии, потом взял ее за запястье и пощупал пульс.

– Нет, действие анестезии еще не прошло, – сказал он. – Пожалуй, увеличу-ка я дозу.

Он опустил ее руку обратно на постель и вышел.

Глазами джиннии, которая летела над городом, София видела мелькавшие внизу газетные киоски, ателье, подводы, вымощенные брусчаткой мостовые, молочные фургоны, здания фабрик…

Что ты со мной сделала?! – закричала джинния.

Ничего, отозвалась София. Это ты нарушила наш уговор.

Лучше бы я никогда тебя не видела, сказала джинния – и София осознала, что они говорят на языке джиннов и она понимает каждое слово. Джинния употребила слово «видела» в женской форме, которую использовали для обозначения врага.

Ты с самого начала считала меня своим врагом, сказала София. Возможно, это была ошибка.

До чего же вы оба мерзкие с вашей снисходительностью, что ты, что тот, скованный железом!

Так, значит, ты его нашла? – сказала София – и немедленно увидела все, что произошло между ними, с начала до конца. Воспоминания джиннии были теперь ее собственными воспоминаниями.

Убирайся! – рявкнула джинния. Они только мои!

Ох, Дайма, что же ты натворила, прошептала София.

Я не хотела! Богом клянусь… ой, что это со мной, откуда эти слова…

Вернулся доктор с хлороформной маской, и Софию снова затянуло в темное небытие.

23

Крейндел обеими руками держалась за пояс Тоби и молилась, чтобы они не убились.

Она примостилась на седле его велосипеда, неловко свесив ноги по сторонам заднего колеса. Тоби, стоя перед ней, крутил педали. Она умирала от ужаса при мысли, что сейчас потеряет равновесие, но он гнал велосипед по Риверсайд-драйв на юг достаточно быстро, чтобы их не болтало из стороны в сторону, и вскоре она уже приноровилась слегка наклоняться в сторону поворотов, как это делал он. С одной стороны мимо тек поток повозок и автомобилей, с другой стороны тянулись темные деревья и река – а посередине был Тоби, крепко держащийся за руль и поворачивающий голову в фуражке то вправо, то влево. Влажные волосы развевались у нее за спиной, ветер проникал сквозь тонкий плащ и чулки. Она поежилась и крепче вцепилась в его ремень.

– У тебя там все в порядке? – крикнул он через плечо.

– Наверное, – крикнула она в ответ.

На самом деле ее переполняло ликование. Воспитательный дом остался позади, она никогда туда больше не вернется – а уж чего стоило то, каким образом она его покинула!

Вода в реке стала непроницаемо темной, сквозь нее не просачивалось ни намека на солнечный свет.

Держа Йосселе за руку, Голем вела его вперед, в то время как он наблюдал за Крейндел. Его переполняло ее счастье, что она наконец-то покинула приют, ее восторг от поездки на велосипеде. Пара на улице нагоняла пару в реке; скоро Тоби и Крейндел обгонят их и уедут вперед. К облегчению Голема, присутствие Тоби не привело Йосселе в ярость – он испытывал лишь щемящую тоску оттого, что мальчишка может находиться с его хозяйкой на открытом воздухе, а он, Йосселе, – нет.

Они шли на юг по течению вдоль фарватера. Над ними проплывали паровые катера и баржи. Они шли мимо паромных пристаней и грузовых складов на берегах, мимо плавной луки пирсов Челси. Тут я впервые вышла на берег, сказала она Йосселе и показала воспоминание: ясный летний день, пароход, входящий в гавань, ее прыжок за борт. Как она выбралась из воды и пошла бродить по этому непостижимому городу.

А он в ответ поделился с ней воспоминаниями о долгих неделях, на протяжении которых прятался на мелководье под недостроенным мостом в ожидании, когда его позовет Крейндел. О густых запахах водорослей и моторного масла, о том, как свистит ветер в камышах. О пронзительных криках перелетных птиц, о первых заморозках, когда лето перетекает в осень.

Жаль, что я про тебя не знала, грустно сказала она ему. Она нарисовала эту картину в своем воображении, и он тоже увидел ее: как она пришла бы к его убежищу в глине на краю реки, как сидела бы с ним, разделяя его бдение, пока он ждал…

И внезапно Йосселе почувствовал, что не в силах больше это выносить.

Он развернулся, пытаясь заставить картины, проплывавшие перед его внутренним взором, померкнуть. Он не хотел этой тоски по тому, что не случилось и никогда не случится! Что толку от всех этих ах, если бы!, если единственная его реальность – это бесконечное сейчас, наполненное неусыпным бдением и служением? Что толку в этом новом сознании, которое она подарила ему, если все, что оно показывает, для него недостижимо?

Йосселе, сказала она, не надо…

Он вырвал руку из ее руки, и их связь разорвалась.

Йосселе!

Он был сгустком душевной муки в темноте, быстро удаляющимся от нее. Она бросилась обратно против течения, перелезая через бочки из-под мазута и сплетения проволоки в отчаянной попытке угнаться за ним, но его размер и масса под водой давали ему преимущество. Он оторвался от нее и исчез.

Она осталась одна посреди обломков, пытаясь не паниковать. Делать было особо нечего. Она могла укрыться здесь, в реке; могла повернуть обратно и вернуться в приют. Теперь единственным, что связывало ее с ним, была Крейндел, а Крейндел вместе с Тоби мчалась на велосипеде в Амхерст.

Ей оставалось лишь продолжать свой путь.

– Ну, – сказала Анна, со скрещенными на груди руками обводя взглядом внутренности Амхерста, – не знаю, что это такое, но масштабы определенно впечатляют.

Джинн вздохнул и зачерпнул ведром очередную порцию влажных углей из горна. Саид ушел помогать Мариам закрывать кафе; Анна же, похоже, была исполнена решимости не позволить Джинну выскользнуть из поля ее зрения. «Скоро подъедет Тоби», – сообщила она ему будничным тоном – и он на мгновение даже дар речи потерял от той скорости, с какой от его одиночества ничего не осталось. Так вот как это бывает, когда у тебя есть соседи и знакомые? Ты позволяешь другим обсуждать тебя и приглядывать за тобой? От всего этого ему было несколько… не по себе. Саид даже оставил на верстаке таз с наломанными кусками досок, «на всякий случай, вдруг понадобится». Таз был глазурованный, в яркую желто-белую полосочку, с жизнерадостными лимонами на боках; выглядела вся эта красота на щербатом грязном верстаке до странности неуместно, как ножовка в лотке для выпечки. Интересно, кто-нибудь из Фаддулов придет за тазом? Или предполагается, что он сам вернет его?

Анна наблюдала за тем, как он чистит горн.

– Тоби сказал, ты едва не умер. Он преувеличил?

– Ни капли. Он спас мне жизнь.

– Что ж. Значит, нам всем повезло.

Джинн поставил ведро на пол.

– Анна, я вовсе не собирался втягивать твоего сына ни во что такое. Я даже не знал, кто он.

– Да, я знаю. Он все мне рассказал. Он принес тебе телеграмму, и все закрутилось.

– Так ты злишься на меня за что-то конкретное? Или просто из принципа?

Она сжала губы и с каменным лицом отвела взгляд в сторону.

– Ты знаешь, в детстве я никогда не рассказывала ему сказок. Никаких големов, диббуков, старых ведьм в избушках на курьих ножках. Я не хотела, чтобы он верил в вещи, которых не могло существовать.

Озадаченный и задетый за живое, он сказал:

– Но ты же прекрасно знала, что мы существуем?

Она бросила на него сердитый взгляд:

– Вот что я тебе скажу, Ахмад. К таким, как Тоби, мир жесток. Мальчик с добрым сердцем, растущий без отца, с матерью, которой вечно нет дома, без гроша за душой – так вот, такому мальчику стоит с детства усвоить некоторое количество простых истин. И одна из них заключается в том, что если кто-то демонстрирует тебе волшебство, то это обман, а тебя собираются надуть. А вы – ты, Хава и бог знает кто еще – вы способны вот на такие вещи. – Она махнула рукой вверх, на сияющую сталь. – Вы нарушаете правила и переворачиваете правду с ног на голову, и он начинает верить в невозможное. И что произойдет, когда он выйдет в мир? Да его облапошит первый же проходимец, который попадется ему на жизненном пути. А если даже и нет, что тогда? Думаешь, он удовольствуется тем, что будет до конца жизни горбатиться на какой-нибудь фабрике? Или пойдет гоняться за мистером Ахмадом и миссус Хавой – женщиной, которая, как я думала…

Ее лицо закаменело. По щекам покатились слезы. Она отвернулась.

Ахмад стоял столбом, чувствуя себя беспомощным.

– Анна. Мне очень жаль. Ты пыталась его защитить.

Она сердито хлюпнула носом, утерла слезы.

– А теперь он где-то там на севере ищет голема. Хорошо же у меня получилось его защитить.

– Мам?

Оба как по команде обернулись. На пороге стоял Тоби. Из-за спины у него выглядывала незнакомая девушка с испуганным лицом и в бесформенном сером плаще.

– Мам, мистер Ахмад, – произнес Тоби. – Это Крейндел.

Крейндел не знала, куда смотреть.

Она никогда в жизни не видела такого огромного помещения, даже в отцовской синагоге. Как завороженная, она разглядывала платформы, словно парящие в воздухе, спиралью уходящую вверх колонну, раскинувшиеся во все стороны арки, утопающие в полумраке под потолком, – все это гигантских размеров, но при этом очень изящное, словно исполинский волчок, раскрученный порывом ветра.

– Крейндел, – прошептал Тоби, – скажи им про Йосселе.

Она с трудом оторвала взгляд от металлической скульптуры и с опаской покосилась на женщину, которая, подбоченившись, с подозрением и любопытством рассматривала Крейндел. А за ней стоял мужчина, который…

– Боже мой, – прошептала Крейндел. – Это вы.

Это был тот самый мужчина, которого она видела на пожаре. Высокий и красивый, с темными глазами и резкими чертами лица. За это время он ни на день не постарел и выглядел в точности таким, каким она видела его в своих снах.

– Вы, наверное, меня не помните, – сказала она дрожащим голосом. – Но я видела вас в тот день, когда сгорел мой дом. Ваша подруга вбежала туда следом за мной, а вы стояли на тротуаре и держали в руках ее плащ… – Ее сердце вдруг бешено заколотилось. – Погодите. Ваша подруга… Это была мисс Леви? Это была она, да?

– Ты – та девочка из пожара, – с изумлением в голосе произнес мужчина.

– Ахмад, о чем она говорит? – спросила мать Тоби.

На глазах Крейндел выступили слезы облегчения.

– Ох, слава богу! Все это время я думала, что она погибла, что я убила ее. Вы так часто мне снились…

А потом она вспомнила. Портрет, вышитый золотыми нитками. «Отдай это ему, когда он проснется». Она засмеялась, не переставая плакать.

– Мне даже приснилось, что вы вышили мой портрет, представляете?

– Но я действительно его вышил, – озадаченно произнес он. – Он остался у нее в квартире. Я совершенно об этом забыл. – Он внимательно посмотрел на Крейндел. – Как ты могла увидеть это во сне?

Крейндел задумалась.

– Из-за мисс Леви, – сказала она. – И из-за Йосселе.

Скорчившись под проржавевшим козловым краном, Йосселе сидел на дне реки и слушал свою хозяйку.

– Есть еще один голем? – настороженным тоном спросила мать того мальчика с велосипедом.

– Он не как мисс Леви, – сказала Крейндел. – Он… другой. Мой отец создал его из-за погромов. Мы должны были уехать в Литву… но случился пожар. И все пошло не по плану.

– Значит, он был создан как оружие, – сказал мужчина с пожара.

– Он мой защитник и мой друг, – возразила его хозяйка с беспокойством в голосе. – Но… да. И это тоже. Он… – Она поморщилась, и Йосселе увидел в ее сознании коридор в подвале и свое искаженное гневом лицо. – Сегодня кое-что произошло. Несколько девочек решили сыграть со мной злую шутку, и… Но он не причинил никому зла! – поспешила добавить она при виде того, как они встревожились. – Он хотел, но мисс Леви остановила его. И вообще, это все из-за меня. Я так разозлилась на них… я хотела, чтобы он… Но я не думала… – Она снова заплакала.

Йосселе обхватил голову руками. Она винит себя в том, что он едва не совершил!

– Крейндел, – спросил мужчина, – каким образом мисс Леви его остановила?

– У нее была… цепочка с подвеской, – пояснила Крейндел. – Она показала ее ему и побежала прочь, а он погнался за ней.

– Ее старый медальон, – произнесла мать Тоби, с удивлением посмотрев на мужчину.

– Это новый, – пробормотал он.

Тоби, который все это время молча стоял рядом с Крейндел, подал голос:

– Что в этом медальоне такого особенного? Она его им загипнотизировала, что ли?

– Там внутри хранится листок бумаги с записанной на нем командой, – пояснил мужчина, очень внимательно наблюдая за Крейндел. – Она способна уничтожить голема.

– Уничтожить? – пискнула Крейндел.

Ее охватило смешанное с потрясением облегчение, а следом пришли ужас, вина и боль – и она внезапно разрыдалась. Повернувшись к мальчику, она уткнулась лицом в его плечо. Йосселе почувствовал, как тот слегка вздрогнул от неожиданности, но потом крепко обнял ее и не отпускал, пока она плакала.

Они усадили Крейндел в деревянное вращающееся кресло от старого стола с выдвижной крышкой, который был задвинут под самую нижнюю столешницу. Это, судя по всему, было единственное оставшееся во всем здании кресло. Тоби дал ей свой носовой платок – он, что ли, тоже шел в комплекте с униформой, на мгновение задумалась Крейндел, – а сам пошел помогать тому мужчине, которого он называл «мистер Ахмад», вычерпывать из длинного высокого лотка грязную воду. Мистер Ахмад, похоже, не очень твердо держался на ногах. Это не укрылось от матери Тоби, которая подошла к нему и сказала:

– Сядь-ка ты лучше и посиди. Не хватало только, чтобы ты облился.

– Мне станет лучше, – с раздражением в голосе отозвался мужчина, – когда я смогу снова разжечь горн.

– Сядь и посиди, Ахмад, – твердым тоном повторила мать Тоби. – Живо. Составь Крейндел компанию. А мы с Тоби тут закончим.

И, не дожидаясь его согласия, она забрала у него ведро.

Он некоторое время постоял, явно не очень понимая, что ему делать, потом, всплеснув руками, направился туда, где почти у самой платформы сидела Крейндел. Она вскочила было с кресла, но он лишь покачал головой и опустился на пол рядом с ней, привалившись спиной к деревянному столу и упершись локтем в колено. При его росте их глаза оказались практически на одном уровне. Повисло неловкое молчание.

– Ну, – произнес он некоторое время спустя, – когда же ты познакомилась с Тоби?

– Сегодня утром.

Неужели все это произошло только сегодня утром? Как столько событий могло уместиться всего в один день?

Мужчина с удивлением покосился на нее, как будто и ему тоже это казалось невозможным.

– А с… с мисс Леви?

– Несколько дней назад. Меня отправили в ее кулинарный класс.

– Ясно. Ну и как она, хорошая учительница?

Он спросил это с деланой небрежностью.

– Наверное. Все ученицы ее обожают.

Повисла пауза, он вскинул бровь.

– А ты нет?

Она подумала о том, чтобы сказать неправду, но потом покачала головой.

– А я нет. Но, по правде говоря, я не дала ей ни единого шанса мне понравиться. И возможно, я стану лучше к ней относиться… теперь, когда я знаю.

Он задумался над ее словами, потом кивнул.

– Она всегда была учительницей? – спросила Крейндел.

– Хава? Нет, она много лет проработала в пекарне, – ответил он.

Крейндел нахмурилась.

– Я думала, ее зовут Шарлотта.

– Шарлотта? – Он поморщился. – Это… что-то новенькое.

Крейндел принялась теребить платок Тоби. Потом спросила:

– Можно задать вам один вопрос? Только я боюсь, что он покажется вам невежливым.

– Давай.

– Что вы такое?

Сухой смешок.

– А что, я обязательно должен быть чем-то конкретным?

Она устремила взгляд на стены здания и его стальное детище.

– Ну, в общем, да, наверное.

Некоторое время он, казалось, боролся с собой, потом сказал:

– Вы называете таких, как я, джиннами. – Он покосился на нее. – Вот, смотри. – Он взял ее руку в свои, и в считаные секунды ей стало почти нестерпимо горячо.

Он поспешно выпустил ее руку.

– А, – сказала она, изумленно потирая ладонь. В голове у нее роилась масса вопросов, но при виде выражения его лица она прикусила язык. – Извините. Я не хотела вас смущать.

Он покачал головой.

– Я многие годы скрывался от людей, – произнес он тихо. – А теперь… наверное, я просто разучился не скрываться.

Она кивнула: это было ей совершенно понятно.

– Я тоже никому никогда не рассказывала про Йосселе. До сегодняшнего дня.

– Он видит все, что происходит с тобой, твоими глазами?

– Да. И знает, что я думаю.

Мужчина поразмыслил.

– Даже когда ты думаешь о нем?

Она кивнула.

Они умолкли, наблюдая за тем, как Тоби с матерью работают. Крейндел почувствовала, что проголодалась и очень устала. Сколько же сейчас времени? Свет в приюте уже погасили, это точно. Она вдруг с изумлением поняла, что за многие годы впервые провела столько времени, не слыша звона приютского колокола.

Входная дверь распахнулась, и они как по команде вскинули головы. Вошли мужчина и женщина. В руках у обоих были деревянные ящики. У женщины были большие темные глаза и кудрявые волосы, в которых уже там и сям поблескивала седина. В ее внешности было что-то такое, отчего Крейндел вдруг мгновенно почувствовала себя лучше, словно к ее постели подошла добрая медсестра. Мужчина быстро закрыл дверь, как будто боялся, что кто-нибудь может их увидеть.

Мистер Ахмад рядом с Крейндел издал негромкий возмущенный звук.

– Да-да, заходите, конечно, почему бы и нет, – пробурчал он себе под нос.

Вид, впрочем, у него был вполне довольный.

Чета опустила ящики на пол – и тут женщина явно впервые увидела интерьер здания. Глаза у нее расширились, рот потрясенно раскрылся.

Крейндел увидела, что мистер Ахмад улыбается.

* * *

София медленно очнулась ото сна.

Она лежала в чистой белоснежной постели. В комнате было темно и пусто, если не считать стола и стула, и резко пахло мылом. Значит, она в больнице.

Она осторожно уселась. Ее переодели в тонкую хлопковую сорочку; живот ее был туго перевязан. Она ощупала то место, где в нее вошла пуля, и почувствовала под бинтами многочисленные швы. Они слегка побаливали, но далеко не так сильно, как можно было бы ожидать.

Откинув в сторону одеяло, она спустила ноги с края кровати. Плитки пола приятно захолодили ступни. Она поднялась, ожидая, что ее пронзит боль или швы разойдутся, – но ничего не случилось. Сознание у нее было совершенно… ясное. К ней вернулись силы. И ей было тепло.

София, послышался шепот в ее мозгу.

Джинния была где-то поблизости. София нащупала связующую ниточку, тянувшуюся между ними, точно тонкая огненная линия, и, ориентируясь по ней подобно стрелке компаса, поворачивалась вокруг своей оси до тех пор, пока не оказалась лицом к окну. Она протянула руку и отдернула занавеску.

За окном в воздухе парила джинния: полупрозрачная огненная пелена, находящаяся в постоянном движении, беспрестанно изменяющаяся.

София приложила руку к стеклу.

Дайма.

Она видела себя глазами джиннии, словно двойным зрением: человеческое лицо за стеклом, слабо сиявшее изнутри каким-то новым светом.

Они долго смотрели друг на друга.

Мне следовало бы проникнуть внутрь и вырвать себя из тебя, сказала джинния.

На мгновение София испугалась, что она сейчас так и сделает, но потом покачала головой.

У тебя все равно остались бы мои знания. Мои слова, мои воспоминания. Узнав что-то, невозможно больше перестать это знать.

Хватит злорадствовать! – закричала джинния.

Я не злорадствую, Дайма. Просто это так и есть.

Колыхание в воздухе, точно рыдание. Ты разрушила мою жизнь.

Мне жаль. Мне правда жаль. Но ты это сделала с собой сама.

Джинния поникла в воздухе. Потом развернулась, глядя на запад, в сторону реки, до которой был всего квартал лету. Тогда я сама и положу этому конец.

Дайма, начала было София, но джинния уже улетела.

* * *

Женщина с добрыми глазами принесла в Амхерст ужин.

Крейндел смотрела, как она разбирает ящики и выгружает их содержимое на верстак: лепешки, квадратики запеченного мяса, смешанного с крупой и специями, салат из хрустящей зелени и огурцов, кофейник кофе с кардамоном. Ни одно из этих блюд не было ей знакомо, но пахли они божественно. Тоби, кажется, знал эту женщину, потому что он представил ей свою мать, и женщины пожали друг другу руки. Потом ее муж присоединился к Тоби у горна, а женщины принялись раскладывать еду по тарелкам, которые кареглазая женщина тоже принесла с собой.

Крейндел тем временем сидела в своем кресле в уголке, не зная, что ей делать. У мистера Ахмада вид был в точности такой же озадаченный.

Женщина с добрыми глазами приблизилась к ним с двумя тарелками.

– Хочешь чего-нибудь поесть? – спросила она у Крейндел по-английски с заметным акцентом.

– Да, спасибо вам большое, – ответила девочка.

Женщина протянула ей тарелку.

– Меня зовут Мариам, – сказала она. – А это мой муж, Саид.

Она махнула в сторону мужчины, который помогал Тоби у горна.

– А я Крейндел. Очень приятно с вами познакомиться.

Эти слова показались ей чужими, непривычными. Когда ей в последний раз доводилось знакомиться с таким количеством новых людей сразу?

Мариам улыбнулась и обернулась к мистеру Ахмаду с вопросительным выражением на лице.

Тот поколебался, явно чувствуя себя неуютно, потом вскинул руку.

– Нет, спасибо, – сказал он.

Мариам невозмутимо кивнула и отнесла тарелку Тоби.

Крейндел вполголоса произнесла полагающееся благословение и внимательно осмотрела лепешку. Она была пышной по краям и более тонкой в центре, с аппетитной золотистой корочкой. Крейндел оторвала кусочек и отправила его в рот. Хлеб был еще теплым, только что из печи, и под глянцевой корочкой оказался ноздреватый душистый мякиш. Крейндел не ела в своей жизни, наверное, ничего вкуснее. На глаза у нее снова навернулись слезы, она и сама не могла понять почему. Она утерла их рукавом и отправила в рот еще кусок лепешки.

Мистер Ахмад искоса наблюдал за ней с выражением, очень напоминавшим сожаление. Ни слова не говоря, Крейндел отломила кусок лепешки и протянула ему. Он откусил и с интересом начал жевать.

– Мисс Леви пекла такой же вкусный хлеб? – спросила она.

Она думала, что это совершенно невинный вопрос, но он перестал жевать и медленно посмотрел на кусок хлеба, который держал в руке.

– Я не знаю, – сказал он. – Я никогда его не пробовал.

– Правда не пробовали?

Это было очень странно. Он ведь сказал, что она много лет проработала в пекарне…

– Правда не пробовал. А она славилась своими халами. Но я ни разу их не попробовал.

Его губы свело судорогой. Внезапно он поднялся и отошел в сторону, за колонну, где его никто не мог видеть.

Тоби, который уплетал за обе щеки, оторвался от своей тарелки и с вопросительным видом посмотрел на Крейндел, потом кивнул в том направлении, куда удалился мистер Ахмад. Она торопливо замотала головой. Пожалуй, лучше было сейчас оставить его в покое. И действительно, всего через несколько минут мистер Ахмад вернулся с ведром угля. Он молча высыпал уголь в вычищенный горн и отправился за следующей порцией. Тоби закончил есть и присоединился к нему. То же самое сделали и мать Тоби, и Саид – и вскоре горн был доверху наполнен углем. Тогда мистер Ахмад снял с крючка кочергу на длинной ручке и принялся разравнивать уголь в соответствии с каким-то понятным одному ему замыслом. Заинтригованная, Крейндел отставила в сторону тарелку и подошла посмотреть вместе с остальными, как он проворными движениями разравнивает уголь. Потом он отложил кочергу и принялся озираться по сторонам, как будто что-то искал.

– Крейндел, – попросил он, – ты не могла бы принести мне вон тот таз?

Он указал на большой, веселой расцветки таз, разрисованный лимонами, который стоял на верстаке рядом с ней. В тазу оказались наломанные деревянные дощечки вроде тех, из каких делают ящики или что-то подобное. Она принесла ему таз и стала смотреть, как он складывает из дощечек поверх углей что-то вроде небольшой пирамидки.

Он вскинул глаза, и Крейндел проследила за направлением его взгляда. Тоби с Анной и Фаддулами тоже сгрудились вокруг горна, стоя на почтительном расстоянии от края и с интересом, хотя и не без некоторой опаски, глядя на него. Все не очень понимали, чего ожидать, и словно бы затаили дыхание, как будто перед тем, как произнести благословение.

Мистер Ахмад поднес руку к щепкам.

Дерево мгновенно начало потрескивать. Он подержал руку еще немного, потом убрал ее и нажал кнопку на стене у себя за спиной. Загудел вентилятор, нагнетая воздух, и по углям разбежалось пламя. В считаные мгновения вся печь занялась, распространяя вокруг тепло.

Крейндел закрыла глаза и одними губами произнесла молитвы Хавдалы об окончании субботы. Это была не настоящая церемония: у нее не было ни коробочки со специями, ни витой свечи, ни чаши с вином. Но пожалуй, именно сегодня это не имело никакого значения.

Йосселе, подумала она, я знаю, что ты где-то там. Я все равно тебя люблю. На мгновение она почувствовала вокруг холодную темную воду и ответный импульс любви и печали – а потом ощущение исчезло.

Йосселе сидел под ржавым краном в реке и думал.

Он никогда не знал – потому что этого не знала Крейндел, – что в мире могут быть такие люди. Самые обычные люди вроде Тоби, Анны и Фаддулов, которые могут узнать ее секреты и все равно принимать и понимать ее. Люди, которые могут защищать ее, если в этом возникнет необходимость, и обнимать ее, когда она будет плакать.

Его хозяйке, похоже, больше не нужно скрываться. Он, Йосселе, был отдельным от хозяйки существом – и она больше не нуждалась в големе.

Это должно было бы вызвать у него гнев. Вместо этого он испытывал одно лишь облегчение. Он мог принять за нее это решение, он мог снять с ее плеч это бремя.

Он выбрался из-под крана и снова зашагал по дну на юг, к хозяйке.

На порт опустилась ночь.

Вдоль пирсов расхаживали сторожа, освещая фонарями штабеля ящиков под навесами. Груженные тяжелыми товарными вагонами баржи бились о причалы. Стивидоры, чьи смены уже закончились, шли через Вест-стрит в таверны или несли свой недельный заработок в подсобки, где грузчики, сидя на ящиках, резались в «пьяницу».

Голем вынырнула из воды в дальнем конце грузового пирса.

Она нашла лестницу, прибитую к сваям, и поднялась наверх, убедившись предварительно, что поблизости никого нет. Перед ней высился навес для хранения грузов, оставляя сбоку узкий проход. У пирса стояли две пришвартованные баржи, волны с шелестом бились об их борта.

Она выбралась на деревянный настил и утерла мокрое лицо. Где она находится? Приглядевшись, она увидела написанные белой краской на здании терминала в конце пирса слова «Балтимор-Огайо». Значит, она где-то возле Джей-стрит. До Карлайл-стрит и Амхерста оставалось всего несколько кварталов.

Она выкрутила свой жакет, как могла, отжала юбку от грязной воды. Ботинки и чулки безнадежно испорчены: мусор, валявшийся на дне, превратил их в клочья. Она сняла их и положила на настил рядом, потом устремила взгляд на воду, гадая, где сейчас Йосселе. Надо было попытаться его удержать… А теперь ей придется сказать Крейндел, что он исчез. Они с Тоби должны были уже добраться до Амхерста.

Она встала и, нырнув в тень, попыталась обдумать возможные варианты. Она могла вернуться в воду и пройти остаток пути до Карлайл-стрит по дну, считая пирсы, но если она промахнется, то окажется в бухте, а иметь дело с тамошними течениями ей не хотелось. Может, лучше рискнуть и пойти по Вест-стрит? Время было ночное, но это не означало, что на улицах никого нет, – а она одна, вымокшая до нитки и грязная, не говоря уж о том, что босиком.

По затылку у нее забегали мурашки. Что-то приближалось – чье-то сознание, дух.

Она обернулась и увидела в небе какое-то свечение.

* * *

Скрестив руки на груди, Джинн стоял перед горном и смотрел на пылающие угли.

Непродолжительная дискуссия о том, как им быть дальше, едва не переросла в спор. Саид, решили они, пойдет в отель «Эрл» вместо Джинна и попробует разыскать Софию. Когда Джинн стал возражать, что он уже достаточно оправился, чтобы предпринять это путешествие, они напомнили ему, что, если верить Крейндел, по дну реки в Маленькую Сирию направляются два голема и для всех причастных лучше будет, если, когда они появятся, он будет здесь. Все это звучало очень разумно – но при таком раскладе Джинну оставалось сидеть на месте и ждать, а он именно этого и хотел избежать.

«Я сам во всем виноват, – подумал он удрученно. – Я открыл дверь, и они вошли».

Он огляделся вокруг. Крейндел дремала в кресле Арбели; Тоби, сидевший рядом с ней на полу, тоже спал, прислонившись головой к столу. Мариам с помощью Анны собирала со стола остатки ужина. Он перехватил взгляд Мариам; она подошла, и он отдал ей таз.

– Спасибо, – сказал он.

Она улыбнулась – как всегда, одними губами, – потом нахмурилась при виде его выражения.

– Что-то не так?

– Нет, все нормально. Я просто хотел сказать вам… я уезжаю из Нью-Йорка.

Как это ни странно, его слова не вызвали у нее ни радости, ни облегчения, только замешательство.

– Уезжаете? Но… куда вы поедете?

– Обратно в пустыню. Я получил… предложение, так это можно назвать. От моей соплеменницы, такой же изгнанницы, как и я. Она хочет, чтобы я вернулся в пустыню и жил с ней, чтобы ни один из нас не страдал от одиночества.

– А-а. Ясно.

Его губы изогнулись.

– Конечно, это случилось до того, как она едва меня не прикончила. Но я думаю, что она это не нарочно, – поспешил добавить он при виде потрясенного выражения на лице Мариам. – И что ее предложение все еще в силе. А даже если и нет… Мариам, мне здесь больше нет места. А может, и никогда не было. Может, пока Арбели был жив, просто легче было притворяться. – Он покосился на стол и кресло; Крейндел и Тоби продолжали мирно посапывать. – Я думаю, Ахмад аль-Хадид тоже умер в ту ночь, – сказал он негромко. – Просто я тогда этого не понимал.

– Если это то, чего вы действительно хотите, я за вас рада, – отозвалась Мариам. – Но что вы будете делать там, в пустыне?

Он фыркнул:

– Понятия не имею. Возможно, построю себе новый Амхерст – там, где его никто не сможет увидеть.

Мариам явно была слегка ошарашена.

– Но… Ахмад, такой талант, как у вас, нельзя скрывать от людей.

– Я не знаю, что еще я могу делать, – сказал он. – Не буду же я следующие шестьсот лет просто скитаться по свету, как про́клятый дух. Я удовлетворен, только когда делаю что-то новое, но кто, посмотрев на Амхерст, поверит, что я человек?

Глаза Мариам расширились.

– Шестьсот лет? Это вы еще столько проживете?

– Если не паду жертвой злого умысла, несчастного случая или собственного идиотизма, то да.

Она засмеялась, прижав ладонь ко рту. Всю ее сдержанность как рукой сдуло.

– Ох, Ахмад. Простите меня, но – сколько лет вы прожили здесь, с нами?

– Летом будет шестнадцать.

– А сколько изменений произошло за эти шестнадцать лет? Сколько было сделано изобретений, сколько появилось новых чудес?

Он нахмурился.

– Я… я не очень вас понимаю.

– Вы помните первые автомобили? Или когда открылось метро?

– Конечно, помню, – ответил он. – Я все это отлично помню. Телефоны. Вулворт-билдинг.

– Вот именно. И все это за шестнадцать лет. А у вас впереди еще шестьсот. Сколько, по-вашему, пройдет времени, прежде чем самые обычные люди начнут строить наши собственные Амхерсты? Сколько пройдет времени, прежде чем на каждом углу вырастет по Амхерсту?

Он долго смотрел на нее, потом вскинул глаза к потолку.

– Мы нагоним вас, – с улыбкой сказала она ему. – И гораздо быстрее, чем вы думаете. А если зазеваетесь, то и перегоним. Вот увидите.

* * *

Джинния летела к реке.

Некоторые утверждают, сказала она себе, что скованного железом джинна в последний раз видели, когда он пытался попасть в Гуту, вероятно, для того чтобы утопиться и тем самым положить конец своей несчастной жизни.

Река тянулась с севера на юг, изрезанная поперек прямоугольными пирсами, похожими на упавшие пшеничные колосья. Паромы, баржи, грузовые терминалы, мелькнула у нее мысль. Она ощущала, как София пытается перехватить ее внимание, умоляя ее остановиться; не обращая на женщину внимания, она полетела дальше над ближайшим пирсом. Целью ее была середина реки. Джерси-сити, подумала она в отчаянии, глядя на противоположный берег. Хобокен. Ей не хотелось умирать – но и жить не хотелось тоже. Не такой жизнью. Она собралась с духом, содрогаясь от страха…

Постой! – прокричал женский голос.

Изумленная, она замерла в воздухе, обернулась – и увидела на краю пирса темный силуэт.

Голем была настолько потрясена, что могла думать только о золотой вышивке Джинна. Она бы никогда не подумала, что он вышил портрет джиннии, если бы видела ее раньше. Это была не девушка с огненными крыльями, но живое, переливчатое сияние, пелена пламени, струившаяся в воздухе.

Джинния спустилась вниз и начала медленно кружить над ней, рассматривая ее с таким острым любопытством, что оно было почти невыносимым. Ее мысли налетели на Голема роем жалящих пчел, образы и эмоции фонтаном вырывались из ее сознания и снова исчезали, слишком быстро, чтобы Голем могла их уловить.

Ты не человек, сказала джинния. Ты – нечто иное. Существо из земли, созданное человеческими руками. Что ты такое?

И ее огненный язык тоже не походил ни на что слышанное доселе Големом. Слова были короткими, но в каждом крылся океан значений: язык, глубины которого хватило бы на многие века исследования, так что при помощи него можно было описать скалу, закат, любовника – в самых мельчайших подробностях.

Ох, Ахмад, подумала Голем, пораженная. Я вижу, что ты потерял. Я понимаю.

Джинния по-прежнему кружила над ней, внимательно ее рассматривая. А потом вдруг отстранилась.

Ты – автоматон какого-то колдуна, сказала она. В преданиях Проклятого города много говорилось о чудовищах вроде тебя. Кто тобой управляет?

Но Голем настороженно молчала. Она едва справлялась с потоком образов, одновременно знакомых и чуждых. Древние развалины в знойной пустыне. Арка на Вашингтон-сквер, вид сверху. Горн в Амхерсте и Джинн, лежащий на углях в объятиях джиннии…

Голем вздрогнула.

А в больничной палате София, наблюдающая все это своим новым вторым зрением, изумленно подумала: Хава?

Хава? – произнесла джинния недоверчиво. Та женщина-пекарь, о которой говорил скованный железом джинн? Его «подруга»? Но из его слов у меня создалось впечатление, что ты человек, а не какая-то треклятая…

Дайма, торопливо подумала София. Осторожно. Не нужно делать из нее врага.

– Дайма, произнесло чудовище.

Джинния вздрогнула.

Так тебя называет София Уинстон.

Откуда ты можешь это знать? – вскрикнула джинния.

Я вижу ее в твоих мыслях, озадаченным тоном произнесло чудовище. Хотя сама не очень понимаю, каким образом.

Мое сознание теперь что? Обглоданный труп, которым может поживиться каждый проходящий мимо шакал? Убирайся…

Она не договорила, содрогнувшись от боли, которую причинил ей влажный ночной воздух, попавший в ее раны.

И София тоже, морщась, прижала руку к животу. Боль, которую она чувствовала, была не только ее собственная, но и Даймы тоже.

Ты ранена, сказало чудовище. Вы обе ранены.

Хватит, рявкнула джинния. Почему он ее обманул? Чтобы защитить это существо? Но зачем ему это делать? София сразу же ее узнала…

И тут к ней пришло воспоминание.

Обеденный зал с высокими потолками, огонь, пылающий в камине. В дверь врывается высокая женщина с бесчувственным мужчиной на руках, на лице ее застыло выражение отчаяния и… любви?

Шесть направлений, прошептала джинния. Вы с ним… но он же сказал, что после Софии поклялся… Ах, ну да. «Больше ни одной человеческой женщины». И как это я не подумала про исключение? Видимо, ему и в самом деле было одиноко, раз он опустился до такого.

В глазах чудовища вспыхнул гнев, но оно быстро совладало с ним. Вот и хорошо, подумала джинния: это было лучше, чем жалость и беспокойство, с которыми оно смотрело на джиннию еще миг назад. Интересно, зачем оно закричало, когда увидело ее? Почему просто не позволило ей утопиться?

Потому что тебе было больно, отозвалось чудовище. И это не поле битвы. Мы не враги, пусть даже ты в этом уверена.

Разумеется, мы враги, сказала джинния. Как мы можем быть кем-то еще?

Мы можем просто выбрать не быть врагами. Я могу помочь тебе, Дайма. Что бы ни произошло между вами с Софией, мы вместе сможем справиться с этим. Ты не обязана быть одна.

Дайма, пожалуйста, мысленно взмолилась София. Ни ты, ни я этого не хотели. Но возможно, она права, и можно найти выход.

Что София такое говорит? Что они все трое должны стать союзницами? Друзьями?

Я знаю, подумала София. У джиннов нет друзей. Но вдруг хотя бы в этот раз ты сможешь это изменить.

Но… она же не знает, что я сделала, подумала джинния.

Чудовище замерло.

Что ты сделала? Что произошло?

Джинния заколебалась…

…но Голем в ошеломляющей вспышке ее воспоминаний уже увидела все с начала до конца: их битву, лопнувшую трубу, затопленный горн. Джинна, лежащего в воде.

Голем пошатнулась.

– Ахмад, – прошептала она, а потом развернулась и побежала к берегу.

Стой! – крикнула джинния, но чудовище уже преодолело половину длины пирса.

От топота ее босых ног дощатый настил дрожал.

Джиннию переполняли стыд и ярость. Она потеряла слишком многое, но хуже всего было то, что на мгновение она позволила себе проявить слабость и поверить, совсем как люди. Стать чуточку более человеком.

Все, хватит. Она приняла решение загасить огонь своей жизни – и она умрет как джинния. Она превратит этот пирс в поле боя, хочет чудовище этого или нет.

Она взлетела выше и начала собирать ветер.

Подул легкий бриз.

Вывески на заведениях на Джей-стрит начали раскачиваться. Пешеходы схватились за свои шляпы; ветер погнал по брусчатке пыль и мелкие камешки.

Голем неподвижно стояла на пирсе, пытаясь вырваться из вихря, который взял ее в плен.

Ветер полетел дальше.

Окна многоэтажек, выходившие на Вест-стрит, задребезжали, помои в сточных канавах заколыхались. Грузчики в порту бросились укреплять ящики с грузом на борту барж, которые било о сваи.

В десяти кварталах к югу на железнодорожном пароме, пришвартованном к пирсу в конце Карлайл-стрит, Йосселе проскользнул между вагонами.

Он двигался так быстро и тихо, как только мог, стараясь не потерять равновесие при качке. Вскоре он уже был на носу парома. Для него не составило бы никакого труда одним прыжком перескочить с парома на причал, но он привлек бы к себе внимание; а потом еще нужно было преодолеть широкую Вест-стрит, на которую выходили сотни окон многоэтажек.

Он немного подумал, а потом вернулся обратно к вагонам. Все они были пустыми, некоторые были открыты. Во втором же, куда он заглянул, обнаружилась стопка серых брезентовых покрывал.

Впервые за всю свою жизнь Йосселе широко улыбнулся.

Хозяйка, подумал он. Я иду.

Крейндел, спавшая в кресле в Амхерсте, зашевелилась и села прямо.

– Он здесь, – сказала она.

* * *

На волнах на реке появились белые барашки. Бакены, обозначавшие фарватер, заливались звоном, как ненормальные. Ветер срывал вывески магазинов и кувырком гнал их по пирсу.

Голем стиснула зубы и поставила одну ногу перед другой. Один шажок. Так, хорошо. Теперь другой. Продолжай, не останавливайся. Брызги летели ей в лицо; пирс вибрировал под ней, точно камертон. Джинния парила высоко в воздухе, направляя штормовой ветер, так что Голем не ощущала ни гнева, ни ненависти своей противницы – один лишь равнодушный ветер.

Еще шажок. С навесов на пирсах летела дранка. Рекламный щит сорвался с крыши одного из домов и взмыл в высоту, точно воздушный змей. Еще один. И еще. Но с каждым шагом идти становилось все труднее и труднее. Теперь она находилась в центре урагана, с трудом удерживаясь босиком на скользких досках настила. Порыв ветра – и она, поскользнувшись, упала на одно колено.

Ветер ярился, пытаясь пригвоздить ее к доскам.

Живот у Софии болел уже почти невыносимо.

Обхватив его руками, она смотрела из окна палаты, как по Вест-стрит кувырком летит телега. Пешеходов на улице уже давным-давно не осталось – все укрылись от непогоды в домах.

Дайма, мысленно взмолилась она. Не надо.

Но джинния проигнорировала ее, всецело сосредоточившись на ураганном ветре, который грозил разорвать ее на части, вкладывая в эту битву последние остатки своего существа…

Включая и тот, что находился внутри Софии.

Пламя внутри нее затрепетало, грозя угаснуть, и женщина согнулась пополам от невыносимой боли.

Дайма! – мысленно закричала она, стуча зубами от холода. Ты меня убьешь!

София!

Джиннию пронзила боль Софии. А следом накатила волна озноба хуже всякого горного ветра. Шесть направлений, она же этого не переживет…

Это не имеет никакого значения, сказала себе джинния. Она всего лишь человек! Одна из тысяч, миллионов…

И тем не менее она вдруг стала значить очень много.

София, видимо, закричала, потому что вокруг нее мгновенно материализовались женщины в белом, заговорили строгими голосами. Ее перенесли на кровать, натуго прикрутили ремнями руки и ноги. София пыталась сопротивляться, но сил не было. В глазах у нее начало темнеть.

Дайма, пожалуйста, подумала она…

И джинния с криком отчаяния отступилась.

Вой ветра утих; страшная тяжесть, пригвождавшая ее к настилу, начала понемногу отпускать.

В наступившей тишине Голем кое-как поднялась на ноги. Над ее головой безжизненно висела джинния, изорванная в клочья, почти угасшая. Она заколыхалась в воздухе и полетела вниз…

– Дайма! – закричала Голем.

Пожалуйста, позволь ей помочь тебе, подумала София…

…и в самый последний миг джинния приняла человеческий облик и рухнула на настил.

Голем подхватила ее на руки и помчалась по пирсу к берегу.

* * *

Джинн открыл дверь, ведущую в переулок, и вышел в ночь. Крейндел по пятам следовала за ним.

Дул сильный ветер, улицы казались вымершими. Крейндел, дрожа, поплотнее закуталась в свой тонкий плащик. Они с Джинном дошли до входа в переулок и остановились, глядя на Карлайл-стрит в направлении реки.

– Я пойму, что это он, когда его увижу? – пробормотал Джинн.

И тут на Вест-стрит показался исполинский темный силуэт, перебежками перемещавшийся из тени в тень. Джинн почувствовал, что земля у него под ногами подрагивает. Шесть направлений, это что, шаги?

– Это он, – прошептала Крейндел.

Через мгновение силуэт уже бежал по Карлайл-стрит, закутанный в бесформенный темный плащ – нет, это был брезент вроде того, каким в порту укрывали грузы. Силуэт приближался, с каждой секундой становясь все больше и больше, пока не стало понятно, что это громадная человеческая фигура…

Крейндел всхлипнула – и бросилась ему навстречу.

Голем опустился на колени и подхватил ее на руки. На пугающее мгновение Джинну показалось, что от девчонки сейчас и мокрого места не останется, но Йосселе лишь бережно держал ее, пока она плакала у него на плече. Внутри у Джинна что-то тревожно всколыхнулось. Это что, то самое существо, которое он должен уничтожить? И где Хава?

– Крейндел, – прошептал он, – нам нужно вернуться в переулок.

Йосселе донес хозяйку до входа в переулок и опустил перед дверью. Джинн окинул улицу коротким взглядом, потом последовал за ними.

– Йосселе, – прошептала Крейндел, – это Ахмад.

Джинн вскинул голову и поглядел в широкое бугристое лицо, полускрытое складками брезента. Разноцветные стеклянные глаза присмотрелись к нему, а потом Йосселе вздрогнул от изумления. Он поглядел на Крейндел, потом снова на Джинна. Великанские ручищи поднялись…

Джинн напрягся.

…лишь для того, чтобы помахать короткими прямоугольными пальцами в воздухе между ними.

– Йосселе? – не очень понимая, что он делает, сказала Крейндел.

– Мое лицо, – догадался Джинн. – Он видит пламя. Хава… то есть мисс Леви тоже видит его, когда смотрит на меня. А все остальные – нет.

– Правда? – недоверчиво спросила Крейндел.

Гигантская голова медленно кивнула.

Я думал, мисс Леви будет с тобой, сказал Джинн.

В ответ Йосселе наклонился и взял Крейндел за руку, а потом медленно отпустил ее. Потом вопросительно посмотрел на Джинна – понял тот или нет?

Джинн кивнул, уже начиная беспокоиться. Она что, до сих пор в воде? А вдруг она где-то застряла и не может выбраться?

– Я уверена, что она скоро появится, – произнесла Крейндел, хотя в голосе ее особой уверенности не было.

– Идите внутрь, – сказал им обоим Джинн. – Я присоединюсь к вам через минуту.

Йосселе пришлось пригнуть голову и наклониться вбок, чтобы протиснуться сквозь дверь.

– Погоди, Йосселе, – остановила его Крейндел, уже успевшая войти, но пока еще невидимая для остальных.

Он загадочно посмотрел на нее, склонив голову набок, как будто хотел сказать: Что такое? Она не помнила, чтобы он когда-либо раньше вел себя так эмоционально. Возможно, это влияние мисс Леви? Он все еще был в брезентовой накидке, Крейндел стянула ее у него с плеч.

– Так-то лучше, – сказала она. – Здесь тебе не от кого прятаться.

Он устремил взгляд мимо нее на остальных.

– Они могут поначалу тебя бояться, – предупредила она. – Это вполне естественно. Отец создал тебя для устрашения. Но он надеялся, что ты сможешь быть и нежным тоже.

Она нервно кашлянула, прочищая горло. По правде говоря, она сама была вовсе не так спокойна. А вдруг что-нибудь пойдет не так, вдруг она подумает что-нибудь неправильное и это заставит его напасть на кого-нибудь? «Нет, только не думай об этом, не вспоминай, как он выглядел тогда в коридоре в подвале, не нужно!» Подбородок у нее задрожал, усталые покрасневшие глаза снова наполнились слезами.

Он стоял и печально смотрел на нее.

– Прости, – прошептала она.

Он покачал головой и приложил руку к груди. Нет. Это ты меня прости.

Она сквозь слезы улыбнулась.

– Это мисс Леви тебя такому научила?

Он кивнул.

– Я очень рада. – Она утерла глаза платком Тоби и сказала: – А теперь давай представим тебя остальным.

– Тоби?

Тоби вскинул голову от верстака, где рылся в ящике с инструментами. В нескольких шагах от него стояла Крейндел, а за спиной у нее высилось самое огромное создание, какое Тоби только доводилось видеть.

– Тоби, это Йосселе, – сказала Крейндел.

«Ёлки-палки», – подумал Тоби.

Голем таращился на него стеклянными глазами. Насмерть перепуганный, Тоби в свою очередь смотрел на него. Его мать стояла поблизости с Мариам; лицо у нее стало белее мела. Казалось, она сама готова то ли наброситься на Йосселе, то ли схватить Тоби и убежать.

«Все в порядке, – сказал себе Тоби, преодолевая страх. – Он сейчас спокоен. Крейндел его контролирует».

– Йосселе, – произнес он, стараясь, чтобы его голос не дрожал. – Приятно познакомиться. Я Тоби.

И он протянул голему руку.

Анна за спиной у него сдавленно ахнула.

Йосселе некоторое время смотрел на руку Тоби. Потом очень осторожно взял ее в свою огромную ручищу, легонько потряс и отпустил.

– Ха, – с изумлением произнес Тоби.

Крейндел рядом с ним сияла, как гордая мать.

Мариам ободряюще сжала локоть Анны, потом подошла к тому месту, где стоял Тоби.

– Привет, Йосселе, – сказала она, улыбнувшись бугристому серому лицу. – Я Мариам.

И она тоже пожала ему руку.

Тоби повернулся к матери. Она стояла неподвижно, в глазах застыл страх.

Йосселе вскинул ладонь: Ничего страшного. Потом медленно склонил перед Анной голову.

«Пожалуйста, мам», – подумал про себя Тоби.

Немного помедлив, Анна скованно кивнула в ответ.

Тоби бросил на нее взгляд, полный горячей благодарности. В ответ она посмотрела на него так, что у него не осталось никаких сомнений: дома она устроит ему такую взбучку, которую он запомнит надолго.

* * *

Джинн стоял на Карлайл-стрит у входа в переулок и думал.

По Амхерсту на каждом углу. Неужели Мариам права и ему нужно только запастись терпением и подождать, когда человечество догонит его? Это была интересная мысль, он не мог этого не признать. Его скрытые способности станут банальными. Обычными. Интересно, как это – снова стать обычным, одним из многих?

Сырой ночной воздух неприятно щипал кожу. Он знал, что нужно вернуться к горну, пока не дали о себе знать последствия ран, но ему хотелось еще несколько минут побыть наедине с собой, подальше от невероятной компании, которая собралась внутри. Проведя столько времени в полном одиночестве, он чувствовал себя неуютно в обществе людей. Их было слишком много. Интересно, когда все это закончится, он будет сожалеть о том, что успел наговорить вслух?

Сквозь свист утихающего ветра откуда-то издалека донесся быстрый топот, как будто кто-то бежал по улице.

Джинн прошелся по Карлайл-стрит туда-сюда, вглядываясь в темноту. Никого не было. Но шаги приближались, и очень быстро.

Он дошел до перекрестка с Вест-стрит и посмотрел по сторонам. По безлюдной улице в его направлении быстро бежал какой-то человек. Это была высокая женщина, которая кого-то несла на руках.

Джинн замер.

Он был жив. Жив и стоял посреди Вест-стрит, как будто все это время ждал ее там.

Ее охватило такое облегчение, что она едва не влетела с разбегу прямо в него, но потом вспомнила про джиннию. Она замедлила шаг, крепко прижимая к себе свою ношу, и увидела, что он понял, кого она несет.

Она остановилась в нескольких шагах от него, держа на руках его любовницу.

«Хава», – почти произнес он, но голос у него пресекся.

Она посмотрела на джиннию, потом подошла к нему.

– Она сильно изранена. Ей нужен огонь.

Он машинально взял у нее джиннию. Ее черты были едва различимы, глаза полузакрыты. Он задумался, как это все могло произойти, но решил отложить все вопросы на потом. Голем в нерешительности переминалась с ноги на ногу, как будто не была уверена, что теперь, когда она доставила свой груз, ей будут тут рады.

– Зашла бы внутрь, – сказал он ей. – Там Йосселе.

Она вздрогнула – то ли из-за его слов, то ли из-за присутствия Йосселе, то ли из-за всего сразу.

– И Крейндел тоже?

– И Тоби, и Анна, и Фаддулы.

Его ответ стал для нее неожиданностью. Она посмотрела на него со странным выражением во взгляде – и он немедленно увидел в нем все вопросы, которые ей хотелось задать, все разговоры, которые неминуемо должны были последовать, все их старые обычаи и привычки, которые только и ждали, когда к ним вернутся, точно к старой знакомой одежде. Но она лишь спросила:

– Огонь в горне горит?

Он кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова.

– Тогда давай занесем ее внутрь, не нужно ей находиться на холоде.

В дверь Амхерста постучали.

Это был Саид, который вернулся из отеля «Эрл». Мариам поспешила ему навстречу, что-то зашептала на ухо. Он посмотрел поверх ее головы на Йосселе, сидевшего на полу рядом с Крейндел. Тот увидел новопришедшего и поднялся. Саид сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем приветственно кивнуть. Йосселе кивнул в ответ.

– Ну как, удалось что-нибудь разузнать в отеле? – спросила Анна.

– И да, и нет, – ответил Саид, с трудом отведя взгляд от Йосселе. – Управляющий был не в духе и пригрозил вышвырнуть меня из вестибюля, но я слышал, как один из гостей сказал, что…

Тут послышался шум открывающейся боковой двери и быстрые шаги. Из-за центральной колонны показался Джинн в обществе Голема и…

– Это еще что такое? – пробормотала Анна, глядя на обнаженную женщину, которую Джинн нес на руках.

Она покосилась на Тоби, раздумывая, не потребовать ли у него, чтобы закрыл глаза, но тот уже стоял рядом с Джинном и смотрел на женщину с таким выражением, как будто знал ее.

– Что произошло? – спросил он. – С ней все будет хорошо?

– Я не знаю, – пробормотал Джинн.

Он осторожно уложил джиннию на горящие угли. Недвижимая, со всех сторон окруженная языками пламени, она напоминала принцессу фей в заколдованном будуаре. Мариам при виде этого зрелища перекрестилась.

Голем, на которую в суматохе никто не обращал внимания, остановилась в центре помещения и, запрокинув голову, изумленно разглядывала Амхерст. Она повернулась, чтобы взглянуть на создателя этого великолепия, и увидела, что он в окружении остальных стоит у горна и все они внимательно смотрят на женщину на углях. Она поколебалась, потом подошла к горну с другой стороны и встала там в одиночестве.

Что-то в выражении ее лица заставило Анну смягчиться. Это было лицо любой девушки из прачечной, которая увидела, как ее бывший ухажер прогуливается мимо окон с новой любовью, а теперь должна работать на глазах у всех, как будто ничего не произошло. Анна перехватила взгляд Голема, потом посмотрела на Джинна с потемневшим от тревоги лицом. Голем еле заметно кивнула. Анна вздохнула и только покачала головой.

От Йосселе тоже не укрылся ни печальный вид мисс Леви, ни то, что она встала поодаль от остальных. Крейндел, стоявшая рядом с ним, сжала его руку. Всё в порядке, сказала она ему. Ты можешь подойти к ней.

Он посмотрел на лицо своей хозяйки, потом выпустил ее руку и пошел к тому месту, где стояла мисс Леви. Она вскинула на него глаза…

И тут лежавшая на углях джинния зашевелилась.

Мир медленно обрел четкость. Она в человеческом теле лежала на пылающих углях. В вышине над ней парила зловещая стальная луна. Амхерст, поняла она, содрогнувшись. Она устроила битву с автоматоном и едва не изорвала себя в клочья в процессе, но потом…

София. Она выжила?

Я все еще здесь, Дайма, прозвучал в ее сознании ответ, слабый, но вполне отчетливый.

Джинния уселась на углях. На нее смотрели человеческие лица. Ее любовник тоже был среди них – настороженный, но полный надежды. Все остальные были люди, молодые и старые. Она смутно узнала в одном парнишку, которого видела в гостиничном номере у Софии, он стоял рядом с девочкой примерно такого же возраста. А куда делся автоматон? Джинния не могла чувствовать себя спокойно, пока не получит ответа на этот вопрос.

Внезапно ее любовник сказал:

– Погоди. Не оборачивайся. Я должен тебя предупредить, что тут присутствует кое-кто…

Джинния обернулась – и завизжала.

Господи, закричала в ее сознании София, что это такое?

Чудовище было огромным и жутким, живое воплощение демона из каждой страшной сказки, которую ей доводилось слышать в жизни. Охваченная ужасом, джинния отползла назад, потом дематериализовалась и полетела к своему любовнику, который стоял рядом с детьми…

Йосселе взревел.

Это было извержение, лавина звуков, как будто многие годы сдерживаемой ярости наконец вырвались наружу через его горло. Все остальные в ужасе бросились врассыпную, когда он, потемнев от гнева лицом, пошел на них, но его взгляд был прикован к переливчатой пелене пламени, которая подобралась так опасно близко к его хозяйке.

Джинния отлетела назад, к центральной колонне с обвивающей ее спиральной лестницей. Йосселе, размахивая громадными кулачищами, двинулся за ней.

Йосселе, постой! – закричала ему вслед мисс Леви. Это джинния, она такая же, как Ахмад!

Но даже с учетом всех новых способностей, которые он получил благодаря мисс Леви, Йосселе не под силу было осмыслить это. Это был живой огонь, он летал по воздуху, Йосселе мог его увидеть, а его хозяйка – нет. Ничем другим, кроме угрозы, это быть не могло.

– Крейндел! – закричал Джинн. – Останови его! Ты ее не видишь, а он видит!

Йосселе! – крикнула Крейндел. Прекрати сейчас же!

Все было бесполезно. Джинния забилась между двумя стальными платформами; он бросился на нее и грохнул кулаком по нижней, оставив глубокую вмятину. Потом ухватился за край и подтянулся, пытаясь добраться до нее, – и перемычка, соединявшая платформу с колонной, мгновенно согнулась под его тяжестью. Он начал сползать вниз, но удержался и, взбежав по наклонной поверхности диска, бросился на джиннию.

Его кулак прошел сквозь нее. Потеряв равновесие, он рухнул со спиральной лестницы и, падая, задел плечом центральную колонну.

Раздался звук, похожий на гул великанского колокола. Крыша Амхерста содрогнулась. С арок посыпалась пыль.

– Выводите всех на улицу! – крикнул Джинн Мариам.

Крейндел рыдала на полу, закрыв лицо руками. Тоби бросился к ней, но Саид оказался проворнее: подхватив девочку на руки, он поспешил к боковой двери. Мариам с Тоби и Анной побежали за ним.

Джинния взлетела выше, туда, где Йосселе не мог до нее дотянуться. Но Йосселе не собирался сдаваться: подтянувшись на обломках лестницы, он запрыгнул на следующую платформу. Она, разумеется, немедленно погнулась, как и ее соседка, точно цветок на сломанном стебле.

Джинн наблюдал за големом, лихорадочно соображая.

Конструкция недостаточно прочная, подумал он. Она не в состоянии выдержать никакую тяжесть. Я никогда не рассчитывал на то, что ей придется выдерживать чей-то вес. Только свой собственный. Вот что я упустил.

Он посмотрел на свое прекрасное творение и вспомнил соседей, которые готовились явиться к нему с вопросами. И детей, которым как пить дать захотелось бы поиграть на такой замысловатой конструкции.

Он бросился к боковой двери, где Мариам торопливо выпроваживала всех за порог.

– Мариам, – выпалил он, – Амхерст… он опасен, а я никогда не отдавал себе в этом отчета. Его необходимо снести. Вы можете сказать всем, чтобы не подходили близко?

Ее глаза расширились от страха, но потом она кивнула:

– Да. Разумеется.

Он закрыл дверь и бросился обратно.

Голем умоляла Йосселе остановиться, и на мгновение гигантская серая голова повернулась в ее сторону, как будто он мог послушаться…

Но джинния уже успела оправиться от испуга. Чудовище было сильным, но, пока она оставалась бесформенной, оно не могло причинить ей вреда. Она посмотрела на своего любовника и на существ, на чью сторону он встал, потом на здание, которое она так ненавидела, на искореженные и помятые платформы.

Пусть оно превратится еще в одни развалины, подумала она.

Она подлетела поближе к Йосселе и сразу же отпрянула, дразня его. И он тут же погнался за ней.

– Прекрати! – снова закричала Голем в отчаянии.

– Нет, постой, – сказал Джинн, который стоял рядом с ней. – Не мешай им, Хава.

– Не мешать? – изумленно переспросила она.

– Мариам предупредит соседей. К утру все это должно быть разрушено.

– Но… – Она обвела взглядом здание, которое не успела даже толком рассмотреть. На то чтобы создать всю эту красоту, у него ушли годы. – Ахмад, ты уверен?

Он кивнул:

– Я уверен.

Она повернула к нему голову, и с губ ее явно был готов сорваться рой вопросов, но тут Йосселе снова врезался в колонну.

Джинния в очередной раз увернулась от его кулака, и с арок дождем голубых осколков посыпалось стекло. Тогда Йосселе бросился на нее – и в этот раз, когда он столкнулся с колонной, что-то сместилось.

Послышался треск рвущегося металла. Центральная колонна накренилась набок, увлекая за собой арки и с корнем выдирая их из креплений. Верхняя секция колонны с оглушительным скрежетом оторвалась.

Арки просели – и крыша провалилась внутрь.

Кирпич и балки, рубероид и сигаретные окурки дождем хлынули вниз. Джинн схватил Голема и потащил ее под укрытие колонны, которая стояла точно сломанная секвойя с поникшими ветвями. Над головой у них темнело ночное небо. Сквозь завесу пыли просачивался лунный свет.

С медленным странным изяществом одна из верхних платформ ребром рухнула в горн.

Фонтаном брызнули во все стороны горящие угли. Металл скукожился, точно салфетка, и начал плавиться. Языки пламени побежали вверх по оконной бумаге, занавескам демонстрационного зала. Под остатками колонны Голем с Джинном, цепляясь друг за друга, пытались укрыться от летящих вниз обломков: Йосселе с джиннией над ними продолжали сражаться, только теперь уже обоими двигали не страх и не самозащита, а лишь одинаковый хмельной восторг, темная разрушительная радость.

Здание снова вздрогнуло, и дыра в крыше стала больше. Над краем ее нависало цилиндрическое сооружение, готовое вот-вот рухнуть.

– Это же… – начал Джинн.

Голем схватила его за руку и выбежала из-под колонны ровно в ту секунду, когда водонапорный чан перевернулся и разлетелся.

По колонне хлынул поток воды. Он не задел джиннию лишь чудом – она с воплем отлетела в сторону – и всей своей мощью обрушился на Йосселе. Тот опрокинулся назад, пролетел три этажа и с грохотом рухнул на пол. В считаные секунды он с головой оказался под водой, а она все прибывала и прибывала, стремительно растекаясь в стороны, пока не докатилась до Голема. Та схватила Джинна на руки и еле успела швырнуть его в горн, прежде чем волна сбила ее с ног. Он приземлился на угли, они зашипели и затрещали. Вода сомкнулась вокруг станины горна и покатилась к стене, врезалась в нее и, отхлынув, превратилась в легкую рябь, которая в конце концов улеглась.

Джинния висела в воздухе.

Под ней расстилалось неглубокое море погнутого, искореженного металла. Двое чудовищ лежали в воде, которая покрывала их с головой. Ее любовник стоял в горне, обводя взглядом картину разгрома. Он с угрюмым видом посмотрел на нее.

Глиняная женщина поднялась, отлепила от лица мокрые волосы. Она тоже огляделась вокруг с сокрушенным выражением и увидела, что ее кошмарного товарища придавило одной из рухнувших балок. Она подошла к нему и убрала балку. Он уселся в воде, явно не испытывая больше гнева, но не стал ни на кого смотреть, а просто сидел неподвижно.

Вода уже начинала убывать, уходя в сливные отверстия в полу. Ее любовник осторожно выбрался из горна и подошел к глиняной женщине. До джиннии донеслось негромкое бормотание, слова беспокойства. «С тобой все в порядке?» – «Да, думаю, да, а с тобой?»

Джинния словно вдруг снова очутилась у парка на Вашингтон-сквер, глядя сквозь стекло на жизни, которые ей никогда не дано понять. Ей не было здесь места, да она его и не хотела.

Она посмотрела на дыру в крыше, на темное небо в вышине. Она вернется в пустыню. Теперь она сможет справиться с этим самостоятельно. Расписание пароходов в газетах. Билетные кассы в порту. Она воспользуется всеми этими проклятыми знаниями ради того, чтобы вернуться назад, а потом найдет способ выкорчевать из себя человеческую заразу, даже если на это у нее уйдет вся жизнь.

Дайма, взмолилась София.

Дайма, позвала Голем.

Дайма? – озадаченно подумал Джинн.

Но джинния уже улетела.

Голем и Джинн остались стоять внизу в растерянности. Снаружи доносился гул толпы и голос Мариам: она велела будить соседей и выводить всех на улицу.

– И что дальше? – со страхом в голосе сказала Голем.

Джинн огляделся вокруг себя. Даже сейчас развалины Амхерста выглядели величественно, словно разрушенный город какой-то невиданной расы. Йосселе с джиннией сделали за них значительную часть работы – но этого было недостаточно. Останавливаться рано.

Он посмотрел на пылающий горн, на деревянные обломки основания водонапорной башни, очень удобно лежавшие кучкой у подножия колонны. Где-то в шкафчике у него должно стоять ведро магнезии, которую он купил когда-то давно, собираясь поэкспериментировать со сплавами. Дерево было влажное, но магнезия способна была быстро впитать влагу.

– А дальше мы расплавим все это, – сказал он ей. – Все, что сможем.

На Вашингтон-стрит толпились зеваки, привлеченные новостями о том, что в Амхерсте творится что-то странное. Они слонялись туда-сюда, перешептываясь и строя самые невероятные предположения. Многие были в плащах прямо поверх пижам и тапочках на босу ногу. Никто толком не знал, что происходит, но изнутри доносились какие-то кошмарные звуки: грохот, крики, нечеловеческие вопли. Мариам с Саидом подрядили нескольких крепких мужчин следить за тем, чтобы никто не подходил к зданию. «Может, попробовать постучать? – перешептывались в толпе. – Или взломать дверь. Вдруг Бедуин все еще там?»

Внезапно из заклеенных бумагой окон вырвались языки пламени.

Толпа закричала и отхлынула назад. Огонь был странного, ослепительно-белого цвета, он перемещался по зданию, перескакивая с этажа на этаж и пожирая все, что попадалось на пути. Вскоре пылало уже, похоже, все здание изнутри.

Толпа застыла в потрясенном молчании, хотя нельзя было сказать, что люди не испытывали удовлетворения. Это был не случайный пожар. Внешние стены упорно не желали загораться; искры даже не думали сыпаться с крыши, подвергая опасности соседние дома. Впоследствии люди будут вполголоса рассказывать друг другу, что незадолго до пожара видели, как Фаддулы входили и выходили из здания с какими-то ящиками в руках. Что бы ни было внутри Амхерста, какая бы угроза там ни скрывалась, с ней было покончено.

Когда прибыли пожарные, тушить было уже нечего. Огонь угас сам собой. Здание изнутри выгорело дотла. От обстановки остались лишь груды искореженного расплавленного металла под открытым небом вместо рухнувшей крыши. И никто не видел, как Саид Фаддул в суматохе ускользнул за угол, на Карлайл-стрит и, сделав трем фигурам, одна из которых, просто гигантская, была закутана в брезент, знак выходить из переулка, торопливо повел их в направлении Вест-стрит, подальше от толпы.

Кладовка в кофейне Фаддулов была тесная и темная, и, когда в нее набились сразу трое, места практически не осталось. Блумберги сидели рядом, привалившись к холщовым мешкам с кофейными зернами и клюя носом. Крейндел сидела напротив и, несмотря на то что страшно устала, уснуть не могла. Краем сознания она до сих пор чувствовала ярость Йосселе. В его понимании, а следовательно, и в ее тоже, это была ярость пугающе праведная: мстительный гнев, оправдывающий себя собственным существованием.

Задняя дверь открылась, в коридоре послышались шаги. Это были Фаддулы в сопровождении трех беглецов из Амхерста. Анна и Тоби, встрепенувшись, увидели на пороге Джинна в обгорелых лохмотьях. Глаза Анны расширились.

– Уже всё? Никто не пострадал?

– Уже всё, – подтвердил Джинн. – И никто не пострадал.

– Слава богу, – выдохнула Анна. Потом осторожно спросила: – А где… та, вторая? Твоя подруга?

«Никакая она не подруга», – подумал Тоби.

– Ее больше нет, – тихо ответил Джинн.

– А, – только и сказала Анна.

Ни слова больше не говоря, Джинн ушел. Снова послышались чьи-то шаги – и в коридоре показался Йосселе, блестя стеклянными глазами из-под брезента.

Блумберги оцепенели.

Йосселе посмотрел на дверной проем: слишком маленький для него, и комнатка слишком тесная. Все внутри боялись его, и не без причины. Он двинулся мимо, в кофейню.

Крейндел вышла в темный коридор и отыскала мисс Леви. Ее одежда и лицо были покрыты копотью, отчего глаза казались глубоко запавшими.

Девочка думала, что она слишком устала, чтобы плакать, но на глазах у нее снова выступили слезы.

– Мисс Леви, – сказала она. – Я не знаю как… я не смогу. Я даже подумать об этом не могу, не то что…

Голем кивнула:

– Я знаю, Крейндел. Ничего страшного. Я сама.

Йосселе сидел на полу в помещении кофейни, обхватив голову руками.

Они уже обсудили то, что должно было произойти. Саид с Мариам стояли у входной двери, Тоби с Анной – в коридоре. Они могли убежать, если бы захотели. Но всем казалось неправильным просто развернуться и уйти.

Крейндел стояла рядом с Джинном, пытаясь сохранять мужество. Она представляла себе подвал, закуток за бархатным занавесом. Руки, тянущиеся друг к другу в темноте.

Джинн сбоку от нее напряженно наблюдал за тем, как Голем приближается к Йосселе. В руке у нее был медальон. Она посмотрела на Джинна – лицо его было непроницаемо – и нажала на защелку.

Медальон раскрылся. На ладонь ей выпал плотно сложенный бумажный квадратик, сухой и невредимый. «Он единственный твой сородич, – настойчиво крутилось у нее в голове. – Вы даже почти не успели побыть вместе. Только подумай, сколько времени у вас может быть впереди». Она усилием воли отогнала эти мысли. Это ее ответственность. Она положит конец опасности, в которую превратился Йосселе, как положила бы конец самой себе, если бы возникла такая необходимость.

Она отогнула первый сгиб квадратика – и там, перед последним сгибом, Джинн написал:

Но ты заслуживаешь того, чтобы жить.

Она выронила листок и зажала рот рукой. Из горла у нее вырвалось нечто похожее на рыдание. Она слепо отвернулась – и Джинн подошел к ней и крепко обнял. Она закрыла глаза и уткнулась лицом ему в плечо.

Громадная ручища подняла листок с пола.

На мгновение Крейндел показалось, что Йосселе сейчас разорвет его в клочки. Но он лишь бережно держал его на ладони, как что-то драгоценное: цветок или яйцо. А потом повернулся к Крейндел и протянул его ей.

– Нет, Йосселе, – прошептала она. – Только не я.

Вся дрожа в объятиях Джинна, Голем чувствовала, как Йосселе сопротивляется воле хозяйки. Гигантская серая голова медленно кивнула. Да. Ты.

Девочка утерла слезы. Она обвела взглядом комнату, глядя на Тоби и его мать, на Фаддулов. На людей, которых она едва знала, но от которых за последние несколько часов увидела столько добра, сколько не видела за много лет. И сейчас эти люди верили в то, что она сделает единственно правильный выбор.

Девочка взяла листок из руки Йосселе, развернула первый сгиб, затем второй. Прочитала написанные на иврите слова – Джинн до сих пор помнил, как писал их тогда, писал, словно вытягивая каждое из своей души клещами. Голем по-прежнему стояла, уткнувшись лицом ему в плечо, но он знал, что она почувствует все с начала до конца. У нее не было выбора. Она не могла уклониться от этого бремени. И он решил, что тоже не станет уклоняться. Он должен научиться выносить то, что ему по силам вынести.

Крейндел снова сложила листок и сунула в карман. На ресницах у нее все еще блестели слезы, но выражение лица было собранное, почти деловое. Казалось, вся печаль досталась Йосселе, который сидел, повесив угловатую голову, и смотрел в пол. Она подошла к нему и обняла за плечи. Потом поднесла губы к его уху, и он склонил голову набок, как будто выслушивал какой-то секрет.

Послышался звук, похожий на шелест опадающих листьев, и Йосселе развалился на куски. Каждый кусок тоже начал рассыпаться, постепенно превращаясь в то, чем когда-то был. В считаные мгновения от Йосселе осталась лишь куча земли, от которой остро и терпко пахло весной.

Крейндел стояла рядом и плакала.

Эпилог

Пятница, 7 мая 1915 года Наррагансетт, Род-Айленд

Крики. Человеческие голоса. Звук хлещущей воды.

Мир накренился и стал заваливаться набок.

Охваченная паникой, джинния вырвалась из коробки, в которой пряталась, и, взвившись в воздух, полетела от подбитого корабля прочь. Влажный океанский воздух покалывал ее, пока она отчаянно озиралась по сторонам в поисках суши, горизонта, хоть чего-нибудь. Ага – вдали тонкой полоской зеленел скалистый берег. Она полетела в его сторону, не оглядываясь на идущий ко дну корабль позади…

София с криком проснулась и подскочила в постели, зажимая рот рукой. По лицу потекли горячие слезы. Сердце колотилось, как будто это она сама, а не джинния только что чудом избежала смерти; она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться.

Дайма? – позвала она. Но ответа не было. Джинния научилась лучше отгораживаться от нее, но, когда София спала, их связь была сильнее.

Некоторое время спустя она утерла слезы, встала с постели и накинула поверх тонкой ночной сорочки шелковый халат. Подойдя к письменному столу, она взяла чистый лист бумаги и написала:

«Лузитания» затонула у берегов Ирландии. Попадание торпеды в правый борт.

Сложив листок пополам, она сунула его в конверт, запечатала, написала поверх дату и время и отнесла вниз.

Было позднее утро; она не спала до трех часов, гуляла вдоль утеса на берегу океана, слушая шум волн. В детстве она ненавидела летние месяцы, которые вынуждена была проводить вместе с семьей тут, в Наррагансетте, изнывая от тоски на уроках игры в бадминтон и садовых вечеринках. Сейчас же это место нравилось ей куда больше: оно напоминало ей об отце.

«Вы не были созданы для неволи, – казалось, нашептывает прибой аккуратно подстриженным кустам самшита и ухоженной лужайке. – Вы тоже были бы свободными, если бы не дело человеческих рук».

Мать она обнаружила на террасе – та смотрела на водную гладь, а на столике рядом с ней стыла нетронутая чашка с чаем. При виде дочери она вскинула на нее глаза, потом вновь устремила взгляд на океан. София наотрез отказалась разговаривать с матерью – ни о пустяках, ни обсуждать меню или здоровье – до тех пор, пока Джулия не признает реальность того, что с ними произошло. Поэтому в доме с момента их прибытия царила тишина.

София положила конверт на столик.

– Откроешь завтра вечером, – произнесла она. – А потом можешь рассказывать мне, что все это гипноз и самовнушение.

Новость пришла в кофейню Фаддулов волной ахов и шепотков, которая началась у двери и быстро добралась до задней комнаты. Все склонили головы в знак скорби по погибшим и пропавшим без вести. Вскоре потрясение уступило место спекуляциям. Многие утверждали, что теперь, самое большее через месяц, Америка вступит в войну; при мысли о том, что боевые действия скоро закончатся и их семьи будут в безопасности, а тяготы войны наконец останутся позади, все воспрянули духом. «А кто тогда будет править Сирией, когда турки уйдут? Французы, русские, англичане? А почему не мы сами?» – прозвучало несколько голосов – и вскоре в зале уже шла оживленная дискуссия.

Мариам расхаживала между столиками, подливая кофе, и больше помалкивала. С той ночи, когда сгорел Амхерст, прошло уже несколько недель, и тем не менее, снуя по залу с кофейником, она нет-нет да и улавливала рвущий душу запах весеннего суглинка.

Посетители спорили, вздыхали и цедили свой кофе, а потом наконец разошлись, оставив газеты. Мариам подмела пол, собрала газеты и обнаружила среди них экземпляр «Бруклин Дейли Игл». Она немного поколебалась, а потом подумала обо всех друзьях и соседях, приходивших в ее кофейню в поисках подсказки, маленького знака свыше, который указывал бы в сторону лучшего будущего. «Пожалуй, – подумала она, – пришло время последовать собственному совету».

Она открыла газету и нашла список выставленных на продажу помещений под кафе на Атлантик-авеню.

Новость о том, что «Лузитанию» торпедировали, пришла в Воспитательный дом для еврейских сирот во время церемонии Хавдалы. Примолкшие ребятишки слушали, как директриса хриплым от слез голосом зачитывает c возвышения газетную заметку. Затем она принялась пространно говорить о патриотизме американских евреев, уходящем корнями еще во времена Революции, и об обязанности каждого достойного гражданина противостоять распоясавшейся тирании. Старшие мальчики поеживались, думая о снарядах, окопах и подводных лодках.

Служба закончилась, и директриса, промокнув глаза платочком, вернулась к себе в кабинет, где ее ждал десяток заявлений от претенденток на место новой преподавательницы кулинарии. Она рассеянно проглядела их и со вздохом положила обратно на стол. Стену в подвале заделали; сундучок и койку мисс Альтшуль убрали из дортуара. Наем новой преподавательницы был последним шагом к уничтожению всех следов того, что произошло в тот день, – вот только невозможно было ничего поделать с самой историей, которая теперь существовала в сотне разнообразных вариаций, одна нелепей и безумнее другой. Некоторые преподаватели предлагали применять дисциплинарные меры к тем, кто попадется на рассказывании этой истории, но директриса была мудрее. Она знала, что вскоре эта история приестся и станет всего лишь еще одним призраком в приютских коридорах, еще одной страничкой местного фольклора, который ребятишки впитывали вместе с утренними тостами и тушеным черносливом. «Осторожнее в подвале, а не то чудовище мисс Леви выскочит из шкафа, схватит тебя и обглодает до косточек!»

Пустая оболочка Амхерста стояла на углу и разрушалась.

Теперь само здание превратилось в источник некоторой озабоченности. Владелец его, судя по всему, погиб при пожаре, про возможных наследников никто никогда не слыхал, а это означало, что по закону оно должно перейти в собственность штата Нью-Йорк, и процесс этот обещал затянуться на многие месяцы. А строение тем временем продолжало идти трещинами и осыпаться. Местным ребятишкам было строго-настрого запрещено к нему приближаться, и тем не менее матери регулярно обнаруживали у них в карманах странные находки: блестящие комки стали, оплавленные квадратики матового голубого стекла.

А потом пришли новости. Участком заинтересовалась какая-то инвестиционная компания, изъявившая желание выкупить его у штата по хорошей цене. Шестеренки бюрократической машины закрутились, и вскоре развалины Амхерста перешли в собственность некоей «Трой Инвестмент Компани», зарегистрированной в городе Уилмингтон, в штате Делавэр. Никто никогда про такую не слышал, но в этом не было ничего необычного: половина зданий в Маленькой Сирии принадлежали далеким владельцам, которых никто и в глаза не видел. Все переговоры вел посредник. Имя владельца ни в каких документах не фигурировало.

Не успели еще на договоре о передаче права собственности высохнуть чернила, как на место прибыла бригада чернорабочих. Им было поручено просеять обломки на предмет стали, после чего всю ее свезли на склад куда-то на севере города. Откопали также деревянный письменный стол с выдвижной доской и кресло от него, совершенно целые и невредимые, если не считать нескольких подпалин.

Вскоре Амхерст был разобран до основания, и от него остались одни лишь воспоминания. Однако «Трой Инвестмент» почему-то утратила к своему приобретению всякий интерес. Пустой участок выставили на аукцион и продали какой-то ничем не примечательной фирмочке, одной из множества, возводивших десятки домов в нижнем Манхэттене. Вскоре на углу выросло другое квадратное и невыразительное фабричное здание пяти этажей в высоту, настолько похожее на своего предшественника, что случайный прохожий не заметил бы разницы.

Одни лишь ребятишки оплакивали свою утрату. По ночам они доставали из сокровищниц драгоценные комочки стали и голубые стеклышки и загадывали желания, пытаясь убедить себя в существовании магии, в которой когда-то у них не было ни малейшего сомнения.

Джинн сидел за столиком уличного кафе; перед ним стыла чашка кофе, который он даже не пригубил.

Вскоре подошла женщина и устроилась в кресле напротив. Он не узнал бы ее, если бы сам не пригласил на встречу. Вместо теплой одежды темных тонов на ней было летнее платье из голубого хлопка; венок из кос исчез, уступив место модной стрижке под каре. На щеках играл нежный румянец. Она попросила у официанта стакан чаю со льдом и откинулась на спинку кресла, глядя на своего визави.

– Ахмад.

– София. Ты выглядишь просто… великолепно.

Она вскинула бровь.

– Ты тоже это видишь?

Джинн кивнул, любуясь ее кожей, которая теперь словно светилась изнутри, подобно фосфоресцирующим морским созданиям. Он вдруг поймал себя на том, что откровенно таращится на нее, и смущенно отвел взгляд.

Она достала из сумочки конверт и протянула ему. Он открыл его и изумился при виде суммы на чеке: это была цена стали, собранной на обломках Амхерста и проданной на металлолом.

– Тут больше, чем я ожидал, – сказал он.

– Когда ты в последний раз покупал сталь?

– Года три с лишним тому назад, наверное. Ах да. Война.

Она кивнула.

– Это теперь прибыльный бизнес. В особенности если мы «слишком горды, чтобы сражаться»[18].

В ее голосе прозвучала нескрываемая горечь.

– Ты не согласна с Вильсоном?

– Я думаю, – сказала она, – что сохранять нейтралитет легче, если ты никогда не жил среди людей, которых вот-вот убьют. – Она вздохнула. – Ладно, мы сейчас не об этом. Деньги от продажи участка скоро придут. Ты точно уверен?..

Он кивнул.

– Половину зарубежным благотворительным организациям на твой выбор. Вторую половину Хаве. – Он ничуть не сомневался, что Арбели захотел бы помочь соотечественникам деньгами от продажи своей доли Амхерста. Что же до его собственной доли, это казалось совершенно справедливым. И Шарлотта Леви, и Ахмад аль-Хадид бесследно сгинули в день пожара, но сбережения Голема были вложены в банк, а не в здание и теперь были для нее недоступны. – Она так и не отказалась от своего плана?

София покачала головой.

– Завтра мы с ней едем смотреть дом. Официально она будет значиться смотрительницей. По документам дом будет принадлежать «Трой Инвестмент».

– Но «Трой Инвестмент» – это и есть Хава, – произнес он озадаченно. – При твоей финансовой поддержке.

– Совершенно верно. Но она незамужняя женщина и потому не имеет права владеть собственностью на свое имя.

Джинн откинулся на спинку кресла.

– Ясно. Это очень неудобно.

– Это еще слабо сказано.

Повисло молчание.

– Как джинния? – наконец спросил он.

София вздохнула.

– Напугана и несчастна. Обвиняет меня в том, что я украла ее частицу, а потом отгораживается от меня, когда я пытаюсь защитить себя. Она видит то, что произошло, исключительно как мое приобретение и свою потерю. А когда я сплю, мне снятся сны на языке, слов которого я никогда не могу воспроизвести, когда просыпаюсь. – Она посмотрела на него, и в ее взгляде промелькнуло что-то вроде сочувствия. – Это очень красивый язык, Ахмад. Ты, наверное, ужасно по нему скучаешь.

Он кивнул. Внезапно ему стало невыразимо грустно. Это очень красивый язык. Я ужасно по нему скучаю. Почему он никогда не говорил так с Големом? Почему никогда не признавался ей в таких простых вещах? Он отбросил сожаления в сторону и сказал лишь:

– Она добралась до Касабланки?

– Да, на прошлой неделе. Она попыталась попасть внутрь страны, на территорию джиннов, но джинны, которых она там встретила… Они чувствуют, что она другая. Они что-то такое видят – видимо, какие-то проблески меня. Это пугает их, и они от нее улетают. Так что она пока остается на побережье, ей так проще.

Взгляд женщины стал отсутствующим, и он задался вопросом, не пытается ли она увидеть джиннию. Он вообразил ее себе: переливчатую пелену огня, плывущую вдоль края пустыни в полном одиночестве, если не считать мыслей Софии.

Она перехватила его взгляд, и ему показалось, что он видит в глубине ее глаз отблески пламени.

– А ты? Решил уже, куда отправишься?

– Нет. Пока нет. Но тянуть уже некуда. Официально я мертв – мне даже показываться нельзя на Манхэттене.

Она фыркнула. Потом, посерьезнев, спросила:

– Хаву так и не видел?

Он покачал головой.

– Я поговорю с ней. Перед отъездом. А пока… мы с ней решили, что нам лучше не встречаться. Она пытается строить что-то новое. А я могу ее… отвлечь. Это лишнее. – Он помолчал, потом спросил: – Ты думаешь, у нее получится сделать то, что она затеяла? Нет, это исключительно благородная идея. Но мне она кажется чересчур… оптимистичной. Учитывая недавние события.

София кивнула:

– Я знаю. Но она считает, что должна попробовать. Чтобы быть готовой, если Дайма вдруг передумает. А еще она собирается искать других. Не можем же мы быть единственными в своем роде.

Дом находился в Бруклине, восточнее Клинтон-Хилл. Построенный в стиле королевы Анны, изначально он был подарком некоего финансиста своей дочери по случаю ее замужества. Не удовлетворившись размерами выставленных на продажу участков, он купил два соседних и построил дом на границе между ними – подальше от улицы и посторонних глаз. К дому вела подъездная дорожка, огибавшая его и уходившая к большому каретнику на заднем дворе.

Бруклин рос, в округе стало появляться все больше и больше семей среднего класса, и престижный район стал менее престижным. Дети выросли и разъехались, и дочь финансиста выставила дом на продажу. Сам дом был в достаточно хорошем состоянии, а вот огромный участок требовал внимания. На нем росли хорошие крепкие липы и клены, а рядом с подъездной дорожкой зеленел раскидистый ясень, летом дававший густую тень, но за годы небрежения лужайка захирела, а огород зарос крапивой и молочаем.

Однажды утром к дому подъехал таксомотор, и оттуда вышли две женщины – одна высокая и рослая, вторая пониже, с подстриженными под каре волосами. Женщины обошли спальни и гостиные, кухню с двойной плитой, маленькую застекленную веранду. Потом заглянули в каретник и пришли к выводу, что его несложно переоборудовать под жилые помещения. Вернувшись по подъездной дорожке обратно, они остановились под ясенем и стали совещаться.

– Ну, что скажешь? – спросила София.

Голем обвела взглядом дом и деревья, запущенную лужайку, подъездную дорожку, которую, по ее мнению, стоило бы вместо асфальта засыпать мелким гравием. Наклонившись к корням ясеня, она набрала пригоршню земли и пропустила ее между пальцами, потом положила ладонь на ствол и почувствовала под шершавой корой биение жизни.

– Думаю, я его возьму.

* * *

На строительной площадке в Мидтауне этаж за этажом рос небоскреб со стальным каркасом, одно из высотных зданий нового поколения, которые как грибы начали расти по всему городу. Архитектор, спроектировавший его, частенько наведывался на стройку, чтобы проинспектировать, как идет строительство, и вскоре начал обращать внимание на высокого импозантного мужчину, который каждый день стоял на тротуаре и тоже наблюдал за работами. Особенно, казалось, мужчину интересовала проблема элементов жесткости в конструкциях и механика нагрузок и напряжений. Он внимательно следил за тем, как каждую балку поднимают и устанавливают на место, повторяя ее положение при помощи руки и стараясь угадать угол, под которым она будет закреплена. Если его догадка оказывалась неверна, он задумывался и нередко принимался чертить в воздухе какие-то схемы до тех пор, пока не находил правильный ответ. Как-то раз он, казалось, пребывал в особенном затруднении – и архитектор, подойдя к забору, сказал ему:

– Тут дело в разнонаправленных силах, действующих на балку. Здесь нужны диагональные подкосы.

Мужчина нахмурился.

– Но зачем? Она же перпендикулярна земле. Силы сжатия должно быть более чем достаточно.

– Если только вы не строите на насыпи. Тогда нужно принимать во внимание сдвиг грунта.

Мужчина на некоторое время задумался, потом широко улыбнулся.

– Спасибо вам большое. Этот вопрос не давал мне покоя.

– Вы работаете в строительстве?

– Не в таком, – ответил мужчина, кивнув на здание.

Они оба некоторое время наблюдали за работами, потом тот, что стоял на тротуаре, спросил:

– Если бы кто-то сказал вам, что хочет научиться проектировать такие здания и может отправиться ради этого в любое место на земле, что бы вы ему посоветовали?

– Я бы посоветовал ему ехать в Чикаго, – не задумываясь, ответил архитектор. – Там сейчас передний край архитектурной мысли. Они такие чудеса со сталью творят, что я половины просто не понимаю.

– В Чикаго, – удивленным тоном произнес мужчина, как будто ему только что дали ключ к разгадке мучившей его тайны. – Очень интересно. Спасибо вам большое.

Он улыбнулся и зашагал прочь. Больше архитектор его никогда не видел.

* * *

Не в силах пошевелиться, Тоби Блумберг стоял в залитом солнцем танцевальном зале. На губах старика, державшего его за запястья, играла злая ухмылка.

Я знаю твое имя, сказал ему Тоби.

Ухмылка на лице старика померкла.

Ты Иегуда Шальман. На самом деле тебя здесь нет, ты в медном кувшине, который закопан в землю на другом краю света. И все это произошло с моей матерью, еще до моего рождения. Скажи, ты хочешь узнать, что будет дальше?

В глазах старика мелькнуло замешательство.

Всего через минуту Хава Леви и Ахмад аль-Хадид войдут в зал и спасут меня, а тебя запихнут в кувшин навсегда.

Старик в бессильной ярости оскалился, признавая свое поражение…

И Тоби проснулся на своем тюфячке.

Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Даже теперь, несколько месяцев спустя после того, как мама все ему рассказала, ему непривычно было просыпаться по утрам, не испытывая привычной отчаянной тяги куда-то бежать или ехать на велосипеде. Теперь он по утрам любил немного понежиться в постели, пока Анна с кухни не кричала ему, чтобы заканчивал бездельничать и шел завтракать.

Но сегодня было воскресенье, и Анна уже ушла на работу, так что Тоби был в квартире один. Он еще немного повалялся, больше из принципа, потом умылся и нашел чистую рубаху и комбинезон. Из «Вестерн Юнион» он уволился, так что теперь его униформу, наверное, носил какой-нибудь другой мальчишка. Вместо этого он записался в школу Стюйвесант-Хай с прицелом на то, чтобы после нее поступить в колледж Купер-Юнион. Все лето он просидел в библиотеке, усердно штудируя геометрию, алгебру и начала химии. Для него стало потрясением, каким усидчивым он стал теперь, когда отпала потребность находиться в постоянном движении.

Наскоро проглотив несколько кусков халы с изюмом, он закинул за спину тяжелый рюкзак и понес свой велосипед по лестнице вниз.

За это время дорога в Бруклин стала для него настолько привычной, что он проделывал ее, особо не задумываясь. Преодолев площадь с колоннами, он вырулил на Манхэттенский мост, как обычно, чувствуя, что еще чуть-чуть – и взмоет в воздух. Сделав на съезде круг, он выехал на набережную и покатил мимо канала Уоллабаут и военно-морских верфей, затем повернул на юг и поехал вдоль кварталов многоэтажек из бурого известняка и каркасных домов в направлении восточной оконечности Клинтон-Хилл и дома на двойном участке.

Прислонив велосипед к крыльцу, он позвонил в дверь. Открыла ему женщина в строгом платье экономки и белоснежном фартуке, завязанном на талии.

– Доброе утро, Хава, – сказал он.

– И тебе доброе утро, Тоби, – улыбнулась она. – Крейндел у себя наверху.

Крейндел сидела за письменным столом с ручкой в руке и, хмурясь, смотрела в тетрадь.

Ее комнатка была самой маленькой в доме. Ей предлагали занять ту, что была намного больше, но ее пугала идея в одиночку жить в таком огромном пространстве, точно горошина, катающаяся в жестяной банке. Даже ее маленькая комнатушка казалась ей слишком большой, пока не привезли книжные шкафы и не расставили их по местам. Она забила их разномастной коллекцией книг на иврите и идише, купленных с лотков в Уильямсбурге и Боро-парке. Тут была и талмудическая литература, и труды Маймонида, и современная теология, и сефардская поэзия – и даже один любовный роман. По утрам и вечерам Крейндел занималась, разбирая языки и изучая, как они сконструированы. Она даже начала робко подумывать о том, чтобы пойти учиться в колледж или когда-нибудь вообще уехать на Святую Землю, чтобы разговаривать с тамошними поселенцами на иврите. Слова отца до сих пор звучали у нее в ушах: кощунство, святотатство. Она ежедневно с ними боролась. Как это ни странно, после того как она покинула стены Воспитательного дома, жить по строгим отцовским заветам, которые она в приюте противопоставляла тамошним порядкам, стало заметно сложнее. Квартирная хозяйка позволяла Крейндел приходить и уходить когда вздумается, молиться сколько захочется, искать работу в городе или жить праздной жизнью. Крейндел сама вольна была решать, как ей распоряжаться своим временем, и после семи лет подчинения ритму приютского колокола эта свобода была пугающей.

Она все еще скучала по Йосселе. Иногда, забывшись, она в поисках утешения представляла его в закутке за бархатным занавесом. Бывали дни, когда она горько сожалела о том, что сделала, и чувствовала глухой гнев на Голема за то, что у той не хватило мужества сделать это самой. А порой просыпалась по ночам со стоящей перед глазами картиной, как Йосселе вырывается из кладовки, готовый убивать по ее велению, – и вспоминала, как Голем заслонила ее собой в коридоре, вскинув вверх руку с медальоном.

Она рассеянно погладила цепочку на шее. Вместо того чтобы попросить Крейндел вернуть листок со словами, Голем отдала ей медальон. Теперь они присматривали друг за другом – Крейндел и ее квартирная хозяйка.

Снизу донесся звонок в дверь. Через мгновение Крейндел услышала на лестнице знакомые шаги. Потом в дверь постучали, и в щель просунулась голова Тоби.

– Привет, – поздоровался он. – Как продвигаются переводы?

Крейндел швырнула ручку на стол.

– Это все никому не нужно, – сказала она. – Понятия не имею, зачем я этим занимаюсь. Все равно их никто читать не будет.

– Я буду, – возразил он. – И миссу… и Хава тоже.

Крейндел фыркнула.

– Ей не нужно их читать, она и без того постоянно слышит, как я о них думаю.

– Бьюсь об заклад, что она все равно их прочтет.

– Потому что хочет этого? Или потому что я хочу, чтобы она их прочла?

Тоби поежился и бросил взгляд на полуоткрытую дверь.

– Ой, хватит, – огрызнулась Крейндел. – Она мне не надзирательница и не мать. И потом, она сама сказала мне, что постоянно задает себе тот же вопрос.

Тоби все равно считал, что это грубо, но не стал ничего говорить вслух. Непростые отношения между Крейндел и Голем беспокоили его, но он бессилен был что-то изменить. Он верил Крейндел, когда та говорила, что его детские воспоминания о миссус Хаве мешают ему видеть ее объективно. Но и Хаве, когда та говорила, что то, что Крейндел сейчас злится, не просто естественно, но и благотворно для нее, он тоже верил. «Главное – что мы разговариваем друг с другом, – сказала она. – Споры – это неприятно, но молчание еще хуже».

– Что там у тебя? – спросила Крейндел, кивнув на его набитый рюкзак. – Всякие штуки для твоего беспроводного телеграфа?

Он кивнул.

– Я собираюсь сегодня его закончить. Хочешь помочь?

– Конечно, – сказала она.

Он ухмыльнулся.

– В самом деле? Или ты так говоришь просто потому, что я хочу, чтобы ты этого хотела?

Она закатила глаза, но оторвалась от своих переводов и пошла за ним на чердак.

Несмотря на все имеющиеся в их жилище удобства, только на чердаке Крейндел чувствовала себя по-настоящему дома. Мансардная крыша доходила почти до самого пола, образуя две большие треугольные стены с круглым окошком в каждой. Крейндел любила сидеть у низенькой стеночки под слуховым окном в скате крыши и, закрыв глаза, вдыхать чердачные запахи пыли и полироли для дерева. В первые недели в доме она пробиралась на чердак по ночам с плисовым одеялом, которое нашла в одной из комнат, заворачивалась в него и представляла, что рядом с ней сидит Йосселе. Но в последнее время этот прием перестал действовать; он казался слишком простым, слишком поверхностным для такого сложного и многогранного переживания, каким было ее горе.

Она посмотрела на Тоби – тот, высунувшись из круглого окошечка, возился с проводом, который протянул к антенне на крыше. Как и со временем, которым она не знала, как распоряжаться, она теперь не очень понимала, чего хочет от Тоби. В свои восемнадцать в сравнении с его пятнадцатью она не могла не думать о нем как о ребенке, несмышленыше, но при этом отдавала себе отчет в том, что это несправедливо. Он тоже отличался от сверстников благодаря секретам и невероятным событиям своей жизни. Возможно, им было предначертано присутствовать в жизни друг друга, и выбирать они были вольны лишь форму этого присутствия. Возможно, это и означало иметь друзей или семью.

Но ей и в самом деле нравилось наблюдать за тем, как он сооружает свой беспроволочный телеграф. Он занимался этим уже несколько недель: ходка за ходкой перевозил в Бруклин необходимые детали, установил на крыше антенну, разбросал по всему чердаку какие-то инструкции и чертежи. Она не имела ни малейшего представления о том, как работает телеграф, но Тоби разложил ей все по полочкам. Сам он изучил принцип его устройства по книгам, методом проб и ошибок, и, когда она хвалила его, бросал в ответ что-то вроде: «Ой, да в этом любой ребенок разобраться может». Крейндел, впрочем, очень сильно в этом сомневалась. Она не могла не признать, что без униформы, в обычной одежде, он выглядел совершенно по-другому. Как самый обычный человек. Как кто-то, кого она могла узнать поглубже.

Он оторвался от своего занятия и увидел, что она за ним наблюдает. Смутившись, она отвела глаза, а когда снова посмотрела на него, он вернулся к своим проводам, но щеки у него отчаянно пылали.

«Ага, – подумала Крейндел. – Так, значит, мальчишки тоже способны краснеть».

Внизу, в кухне, Голем мыла и нарезала морковь для салата, попутно отслеживая разнообразные эмоции, просачивавшиеся с чердака. Она предпочитала предоставлять этой парочке как можно больше приватности, зная, что ее присутствия в доме вполне достаточно для того, чтобы, как выражалась Анна, «не позволить им наделать глупостей». И тем не менее ей приходилось время от времени напоминать Крейндел, что она будет выполнять просьбы, высказанные исключительно вслух, а не мысленно, и что если Крейндел захочет на ужин чего-то конкретного, она должна прийти на кухню и попросить, а не думать об этом как можно громче со второго этажа.

Они все до сих пор были уязвимы друг перед другом, до сих пор не оправились от событий весны. Ночные вылазки Крейндел не были для Голема секретом, да девчонка никогда и не пыталась делать из них тайну. Она настояла на том, что, раз уж ее новая квартирная хозяйка осведомлена обо всех самых ее сокровенных страхах и желаниях, она в ответ имеет право узнать все то же самое о Големе. Во время последовавших за этим разговоров Голем чувствовала себя так, как будто она раскладывает свою жизнь на прилавке мясника, демонстрируя самые лакомые кусочки. Теперь едва ли осталось что-то такое, чего Крейндел о ней не знала бы. Видимо, просить девчонку вернуть ей медальон не имело никакого смысла: с медальоном или без, Крейндел держала ее жизнь в своих руках.

Голем закончила готовить салат, накрыла миску вощеной бумагой и убрала в холодильник, потом взяла корзину и отправилась в огород.

За лето ее усилиями когда-то запущенный огород вырос в размерах в два раза. Она принялась обходить грядки, складывая в корзину спелые помидоры и баклажаны, душистый базилик, глянцевые пузатые перцы и кабачки. Для них с Крейндел урожай был слишком обильным; бо́льшую его часть она планировала вручить Тоби, когда он поедет домой, вместе с халой, голубцами и несколькими банками борща.

Она выдернула несколько сорняков, потом погрузила пальцы в землю, ощущая жизнь, которая текла из земли в корни. Здесь, зарытый в бруклинский глинозем между грядками, лежал Йосселе. Иногда, вскапывая огород, Голем переворачивала полную терпко пахнущей земли лопату и переносилась обратно в подвал Воспитательного дома – и в блаженство их единения. Порой у нее мелькала мысль, что и она тоже, как и Джинн, нарушила свое обещание. А может, обещать, что «у меня не будет больше никого, кроме тебя», было неправильно.

«Я люблю тебя». Она так и не сказала ему этого, ни единого разу. В своих нескончаемых спорах они обменялись таким количеством слов, что очень сложно было поверить в то, что одна короткая фраза, всего три простых слова, могла бы что-то изменить. Но возможно, это было единственное, что могло бы.

Вернувшись в кухню, она мелко нарубила помидоры и базилик, нарезала ломтиками и посолила баклажан. В холодильнике ждал своего часа говяжий фарш, а на круглой деревянной палочке сушились домашние папарделле. Голем быстро закончила приготовления – теперь она могла работать так споро, как ей самой того хотелось, не опасаясь вызвать ни у кого подозрения, убрала заготовки дожидаться обеда, сняла фартук и снова вышла из дома. На этот раз она прошагала мимо огорода и направилась в отремонтированный бывший каретник.

Он теперь принадлежал ей одной. Внизу у нее была гостиная с камином для зимних вечеров. Наверху – маленькая спаленка, из всей обстановки которой использовался главным образом гардероб; ванная комната с роскошной ванной на ножках, в которой она могла вытянуться в полный рост, даже лежа под водой, и просторный светлый кабинет со старым столом с выдвижной доской, заново ошкуренным и покрытым лаком. Она, как и Крейндел, начала собирать библиотеку, хотя ее коллекция книг была куда более разномастной. Труды по мировой истории перемежались в ней с собраниями народных преданий и волшебных сказок. Книги по финансовой грамотности и справочники по домоводству соседствовали с путевыми заметками, антропологическими журналами и полным собранием томов Британской энциклопедии. Были там и мифы на десятке языков, и сомнительные отчеты исследователей о суевериях первобытных народов и необъяснимых происшествиях. Бездонная память Голема вмещала каждое предание и легенду, а разум без устали выискивал подсказки, совпадения, крохотные ниточки. То было обязательство, добровольно взятое ею на себя: она будет держать ухо востро, разыскивать тех, кого сможет найти, и предлагать помощь тем, кому она нужна.

Усевшись за стол Арбели, она принялась рассматривать разложенную перед ней карту, помеченную там и сям стрелочками и крестиками: первый был на южном побережье Ирландии, следующие в Саутгемптоне, Касабланке, Фесе и Алжире. Она провела пальцем от крестика около Алжира до Триполи, Александрии, Каира, Иерусалима, Дамаска. «Она сейчас старается держаться поближе к городам, – сказала ей София, когда они в последний раз разговаривали. – Она не желает этого признавать, но ей не так одиноко, когда она может слышать человеческие голоса». Интересно, сколько времени у джиннии уйдет на то, чтобы добраться до Пальмиры? Возможно, к тому времени она изменится и будет способна терпеть общество тех, кто не похож на нее? Несмотря на все произошедшее, на все те многообразные раны, которые джинния ей нанесла, Голем надеялась, что когда-нибудь она согласится стать кому-то если не другом, то хотя бы союзницей. И что, даже если она не желает иметь ничего общего ни с кем из них, она никогда не будет по-настоящему одинока.

* * *

Погожим сентябрьским утром Голем доехала на метро до Юнион-сквер, а оттуда пешком дошла до отеля на углу 15-й улицы. Она сосчитала окна и нашла то, которое искала, а потом встала под ним на тротуаре, рядом с фонарем, и стала ждать, глядя по сторонам на козырек театра, на модно одетую толпу. Мягкая погода казалась прощальным даром лета перед наступлением осени. Она чувствовала, как земля обращается внутрь себя, сохраняя летнее тепло, пока ехала в вагоне метро.

Не прошло и нескольких минут, как из вестибюля отеля вышел Джинн и направился прямо к ней. На нем был темно-синий костюм в тонкую полоску. В руке он нес чемодан. После секундной заминки он предложил ей руку: церемонно, почти робко. Этот намек на отчуждение болезненно кольнул ее, но она все же взяла его под руку.

Ей хотелось возразить, спуститься с ним вместе в метро, увезти его в Бруклин, в ее переделанный из каретника дом, чтобы там надышаться им, насмотреться на него, чтобы не было таким невыносимым его отсутствие, чтобы этого запаса хватило на ночь, на неделю, на год. Но они вместо всего этого решили, что она его проводит.

Они почти не разговаривали, идя рука об руку по Бродвею на север. Они прошли мимо парка на Медисон-сквер, и Джинн поймал себя на том, что пытается запомнить каждую статую, каждый вяз, каждый силуэт здания на горизонте, бережно складывая каждое воспоминание, словно редкую жемчужину. Хотелось бы ему знать, когда он увидит все это снова и что приведет его обратно. Хотелось бы ему знать, кем он будет, когда вернется.

На 31-й улице они свернули на запад, и их взглядам открылись монументальные колонны. Они прошли между ними и двинулись по узкой высокой галерее, ловя свои отражения в витринах магазинов. Потом очутились под величественными сводами зала ожидания – и она замедлила шаг, чтобы лучше разглядеть все это поистине царское великолепие, не упустить ни единой детали, ни квадратного дюйма резьбы на мраморе и травертине.

Они дошли до атриума – и у Голема возникло странное чувство, что она уже видела это место, хотя никогда прежде здесь не бывала. Ей были смутно знакомы эти устремленные ввысь колонны и арки, этот запах угольного дыма, эта ослепительная роскошь. И толпа путешественников тоже казалась знакомой: незнакомцы, одинокие и чужие друг другу, они тем не менее на краткий миг очутились в одном и том же месте в одно и то же время, чтобы отправиться дальше каждый своим маршрутом.

Они спустились на платформу, где уже ждал поезд. Джинн поставил чемодан и наконец-то обнял ее.

– Я столько всего сделал неправильно, – пробормотал он.

– Не ты один, – отозвалась она. – Возможно, когда-нибудь у нас будет шанс попытаться сделать все по-другому.

Он кивнул.

– А пока, – произнес он, – ты позволишь мне повторить мое обещание?

– Нет, – ответила она. – Я хочу дать тебе вместо него другое.

Он отстранился и в замешательстве посмотрел на нее.

– Я люблю тебя, – сказала она ему. – И всегда буду любить.

Он замер от неожиданности. А потом закрыл глаза и притянул ее к себе.

– Я люблю тебя, – прошептал он. – И всегда буду любить.

Они долго стояли, обнявшись. Потом медленно отпустили друг друга. Он подхватил чемодан, вскинул руку, прощаясь, и сел в поезд.

Отыскав свое место, он поставил чемодан на багажную полку наверху. В проходе показался кондуктор, требуя предъявить билеты; Джинн достал свой билет из кармана пиджака. Щелчок компостера – и кондуктор двинулся дальше.

Джинн сунул билет обратно в карман, к маленькому блокнотику с карандашом, которые у него вошло в привычку брать с собой на прогулки. Внутри была коллекция зарисовок: архитектурные детали и грубые схемы, здания, которые попадались ему на глаза, и здания, которые он воображал. Все это перемежалось короткими записями, по одному-два предложения. «Незадачливый джинн, попавший под дождь, решил обогреться в костре, на котором бедуинка готовила еду». Или: «Давным-давно жил-был маленький джинн, который как-то раз на прогулке нашел принадлежавший колдуну сундук с серебром и золотом, спрятанный в глубине пещеры». Многие из этих строчек были зачеркнуты, переписаны на других языках и снова зачеркнуты. Ни один из этих кратких переводов не удовлетворял его, и он сомневался, что когда-либо удовлетворит. Он сам даже не очень понимал, для кого все это пишет. И тем не менее не мог не писать.

Он откинулся на спинку сиденья и глянул в окно. Поезд дернулся, а потом медленно отошел от платформы.

Голем стояла на перроне, пока последний вагон не скрылся из виду.

Тогда она вернулась на верхний этаж атриума и долго любовалась застекленными арками и изящным стальным кружевом. Потом прошла через зал ожидания и нашла справочный киоск, угнездившийся за мраморной колонной. В киоске имелась стойка с аккуратно разложенными буклетиками с расписанием поездов, и она просматривала их, водя по рядам пальцем, пока он не уперся в тот, на котором значилось «Нью-Йорк – Чикаго». Она вытащила буклетик из пачки, положила в сумочку и отправилась в город.

От автора

Прежде всего я должна поблагодарить моих читателей. Между первой и второй книгами прошло немало времени, и я благодарна всем, кто прочитал «Голема и Джинна» и готов был ждать продолжения. И в особенности я благодарна всем тем книгоиздателям, библиотекарям, учителям и членам книжных клубов, которые помогли «Голему и Джинну» найти свою аудиторию.

Как и в прошлый раз, я очень признательна моему агенту Сэму Столоффу за руководство и ободрение, которые были мне так необходимы. Терри Картен, моему редактору, – за то, дала «Тайному дворцу» достаточно пространства и времени, чтобы он мог обрести законченный вид. Корали Хантер – за блестящие замечания и советы. И разумеется, всему фантастическому коллективу «Харпер Колленз» за упорную работу, терпение и преданность делу.

Как и предыдущая, эта книга потребовала основательной подготовки, прежде чем я смогла приступить к ее написанию. Мой «Воспитательный дом для еврейских сирот» отчасти списан с существовавшего в действительности Приюта для еврейских сирот, через который с его основания в 1884 году до закрытия в 1941-м прошло множество еврейских детей Манхэттена. Задокументированная Хайманом Богеном в книге «Сироты, которым повезло» история приюта стала для меня неоценимым подспорьем в написании моей собственной истории. Все, что мне известно о преподавании современного иврита в начале двадцатого столетия, я почерпнула из книги Джонатана Краснера «Братья Бендерли и американское еврейское образование». Описывая эскапады Тоби, я полагалась на исследования Грегори Дауни, посвященные жизни посыльных-велосипедистов, в особенности на книгу «Мальчики с телеграммами: труд, технология и география, 1850–1950». Путешествия и встречи Софии потребовали знакомства со множеством источников, включая собранный Джереми Уилсоном на сайте telstudies.org архив документов Томаса Эдварда Лоуренса, труд Скотта Андерсона «Лоуренс Аравийский: история войны, обмана, имперской авантюры и создания современного Ближнего Востока», биографию Гертруды Белл под названием «Королева пустыни» авторства Дженет Уоллак и собственную книгу Белл «Пустыня и посевы». Все ошибки, натяжки и нестыковки, разумеется, лежат исключительно на моей совести.

Большое спасибо Шейне Хаммерман, Каре Леви, Рут Гам, Мишель Эйделман, Клер Бимс, Джулианне Дуглас, Ким Маккой, Келли Брукс, Тодду Фиглио, Ребекке Маклафлин, Мелани Гроссхайдер, Адаму Монковски, Кари и Джеймсу Уилкоксам за дружбу, которая греет душу. Джейсон Снелл из подкаст-сети «Несравненные» великодушно позволил мне присоединиться к его веселой компании создателей подкастов, и они быстро стали для меня группой неоценимых единомышленников. Кэти Кэмпбелл, Лиза Шмейзер и Алин Симмс оказали мне огромную поддержку и помогли замечательными советами. Энтони Джонстон, Скотт Макналти и Дэн Морен стали моими проводниками в мир фэндома, сюжетов и писательского мастерства в целом.

Я никогда не устану повторять, как сильно мне повезло с семьей. Никаких слов не хватит, чтобы выразить мою благодарность родителям; надеюсь лишь, что я смогу быть такой же несокрушимой опорой для собственных детей. Мой брат с женой, семья моего мужа, наши племянники и племянницы, вся моя ближняя и дальняя родня: благодарю вас за все, в особенности за возможность посмеяться, когда мне было это жизненно необходимо. Мои дети, Майя и Гэвин, ежедневно дают мне повод для гордости, и, надеюсь, когда станут старше, они прочтут эту книгу и поймут, ради чего были все эти «Тише, мама пишет».

Большая часть «Тайного дворца» была написана и отредактирована в 2020 году – году, когда вся наша нормальная и привычная жизнь полетела под откос. Если мне и удалось закончить эту книгу, то лишь в немалой степени благодаря моему мужу, который взял на себя хозяйство и дистанционное обучение детей, в то время как я уединялась для работы над рукописью. Карим, мой первый и самый главный читатель, я буду вечно благодарна судьбе за тебя.

Примечания

1

Гомер, гимн «К Артемиде». Перевод В. Вересаева. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Швинновский велосипед, «Швинн байсикл компани» – старейшая американская компания по производству велосипедов, основанная в Чикаго в 1895 г.

3

Бундовцы – члены еврейской социалистической партии Бунд, всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России.

4

Хавдала – в талмудическом иудаизме благословение, произносимое во время вечерней молитвы на исходе субботы, а также специальная церемония «отделения» субботы от будней.

5

Паника, Банковская паника, – кратковременный финансовый кризис в США, имевший место в октябре 1907 г.

6

Бялы – традиционная еврейская выпечка, вид ватрушки с несладкой начинкой. Название происходит от города Белосток, где, как считается, эта выпечка появилась.

7

Кафеклатч – болтовня за чашкой кофе (идиш).

8

«Макколз» – ежемесячный женский журнал, выходивший в США с 1873 г. по 2002 г.

9

Мэри Шелли (Мэри Уолстонкрафт Годвин, 1797–1851) – английская писательница, автор «Франкенштейна» (1818), жена поэта-романтика Перси Биши Шелли.

10

Школы французского языка (фр.).

11

Седер Песах – ритуальная семейная трапеза, проводимая в начале праздника Песах (еврейской Пасхи).

12

Кугель – традиционное блюдо еврейской кухни, род запеканки.

13

Йешива – высшее религиозное учебное заведение, предназначенное для изучения Талмуда.

14

Хоменташен (уши Амана) – традиционное еврейское печенье треугольной формы с маковой начинкой.

15

Фаттуш – блюдо ближневосточной кухни, салат из свежих овощей с кусочками поджаренного хлеба. Муджаддара – плов из риса или пшеничной крупы с чечевицей.

16

Заатар — ближневосточная приправа из смеси трав с солью и кунжутом.

17

Porca miseria (ит.) – ругательство, примерно соответствующее «черт побери». Буквально – «свинья несчастная».

18

Несмотря на всеобщие ожидания, гибель «Лузитании», торпедированной немецкой подводной лодкой, не повлекла за собой вступление США в Первую мировую войну. Вудро Вильсон, который тогда занимал пост президента США, в своей речи 10 мая 1915 г. уподобил Америку человеку, который слишком горд, чтобы сражаться.

Content

Хелен Уэкер
Тайный дворец: Роман о Големе и Джинне

Пролог

Часть I. 1900–1908

Часть II. 1911–1914

Часть III. 1915

Эпилог

От автора

Примечания