Мария Грюнд

Девочка-лиса

Maria Grund

DÖDSSYNDEN

© Maria Grund 2020

First published by Modernista, SwedenPublished by arrangement with Partners in Stories, Sweden and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

В коллаже на обложке и во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: © Elina Li, GaliChe, FGraphix / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Братова Н. В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Скандинавский нуар в лучших традициях жанра — кровавая серия убийств, неугасающая динамика, жуткие события, произошедшие в прошлом, в которых предстоит разобраться детективам, ну и конечно, беспощадный, не оставляющий следов убийца, движимый местью. История, которая держит в напряжении до самого финала.

Ольга Нестерова, редактор

Его окутывает туман. Мягкий мох подталкивает мальчика вверх, вперед. Помогает продираться сквозь царапающие кожу колючки и тянущиеся к глазам и кудрям ветки. Голые ноги и босые ступни насквозь продрогли. Если бы его не защищала хлопковая ткань кальсон, хлесткие удары побегов давно свалили бы его с ног.

Он ускоряется, перескакивая через поваленные коряги и продираясь сквозь бурелом сосновых веток и гниющих ясеней. Он спешит, торопится вперед. Сердце стучит все сильнее, пока стук его не заглушает боль и голоса прячущихся в тени охотников.

Не будь той ямы, что разверзлась перед ним, ухватила его за ногу и повалила на землю, он бы, может, и сумел ускользнуть. Но в тот момент, когда лицо его ударяется о затянутый мхом камень, распростертое, словно крест, тело замирает, а глаза закатываются, он слышит их голоса совсем близко:

«Смерть волку, смерть волку, смерть волку…»

1

Санна Берлинг оглядывается по сторонам, стоя в пустой выгоревшей комнате. Коричневатый грязный свет просачивается сквозь покрытое соляной коркой пыльное окно. Запах въевшегося дыма и плесени проникает глубоко в носоглотку. Комната кажется темнее с каждым ее новым приходом. Может, это все деревья, свободно разросшиеся вокруг дома, а может, оптическая иллюзия, виной которой невероятная усталость.

Она аккуратно проводит пальцами по стене, покрытой слоем копоти. Там, где слой тоньше, проступают потертые обои детской. Она зажмуривается, опускает руку и следует вдоль стены до двери. Достигнув дверного проема, она, как и всегда, останавливается перед процарапанной на дереве надписью. Пальцы ощупывают выведенное детским почерком слово: «КЫШ».

Когда она выскальзывает наружу сквозь двойные входные двери дома, стайка птичек вспархивает с раскидистого гибнущего дерева в саду. Дерево-оберег, призванное защищать дом от сглаза. Воздух наполняется шелестом крыльев, словно пташек преследует надвигающаяся буря.

Она стоит перед открывающимся взору простором. Вся эта часть острова, от близлежащих полей и лугов, тянущихся вниз к дороге, церкви и дальше к голым прибрежным скалам, совершенно безлюдна. Звонит телефон. Она отвечает, слушает голос на том конце.

— Я сейчас здесь, — произносит она. — Передайте: «Спасибо, но нет». Я не буду продавать. Пока не буду.

В ответ слышатся бурные протесты, но выражение ее лица остается безучастным. Санна возвращается обратно к своему черному «Саабу». Когда она выруливает на дорогу, дом проплывает в зеркале заднего вида, словно рассматривает ее выгоревшими глазницами окон.

По радио в машине заходится какой-то представитель регионального правления: «…суровые ограничения и жесткие меры последних лет поставили регион перед необходимостью решения крупных социальных проблем и пошатнули нашу защищенность сразу по нескольким позициям. И все же они до сих пор не помогли нам привести бюджет в равновесие… Все вместе мы должны прибегнуть к еще более жесткой экономии, не позволив при этом закрыть еще хоть один дом престарелых или какое-либо иное значимое заведение или организацию из тех, что оказывают поддержку все возрастающему числу людей, принадлежащих к наиболее уязвимым и социально не защищенным слоям населения…»

Она выключает радио, врубает старенький CD-проигрыватель и набирает скорость. Пока мимо проплывают отдельно стоящие усадьбы и торпы [1], из динамиков льется Rabbia Fuori Controllo в исполнении Роберта Джонсона и «Панчдранкс». За окном пробегают луга, поля и темные участки леса. Потом ненадолго выныривает центр города, и под конец она въезжает в промышленную зону. Перед ней растрескавшийся асфальт, а вдоль обнесенного колючей проволокой забора тянутся ряды контейнеров.

Молодой человек в коротком платье-рубашке с рукавами-«фонариками», внушительных размеров воротником и массивными накладными плечиками стоит, судорожно подергиваясь, у светофора. У него нет одной брови, другая выведена черным фломастером слишком высоко над надбровной дугой. На ногах у него грязные шлепанцы, и всякий раз, ставя на землю правую ногу, он дергается как подбитая псина. Когда она проезжает мимо, он, кажется, расслабляется на несколько секунд. Робко поглядывает на нее, и в его взгляде читается узнавание. Она сбавляет скорость, роется на заднем сиденье, опускает стекло и кидает ему шерстяную кофту. Он быстрым движением закутывается в нее и бормочет что-то, наверное, благодарит.

Санна сворачивает на гравиевую дорожку и проезжает мимо земельного участка, на котором стоят трейлер и палатка. Где-то в темноте заливается лаем собака, когда она выворачивает руль вправо у невзрачной вывески «Склад и гараж».

Дверь скрежещет, задевая бетонный пол. Санна включает лампу в углу, и мягкий свет падает на раскладушку, застеленную пледом, с кинутой поверх него подушкой. Потолок в этой части гаража ниже, остальное пространство теперь занимает наискосок припаркованный «Сааб». Ключи так и остались в замке зажигания.

Она скидывает на стул пару счетов и рекламные листовки, стягивает с себя черное шерстяное полупальто, которое падает прямо на пол, потом снимает брюки. После этого берет обшарпанные звукоизолирующие наушники и натягивает их на голову.

Ключи от гаража и полицейское удостоверение она кладет на складной столик, который выполняет роль прикроватной тумбочки. Они звякают, ударившись об уже лежащий там предмет — маленькое круглое ручное зеркальце, на котором написано «Эрик». Потом она берет блистер с мелкими сиреневыми таблетками. Выдавливает себе на ладонь сразу три и закидывает в рот.

Взгляд ее затуманивается, делается отстраненным, почти мертвым, когда она ложится на раскладушку. «Я скоро», — шепчет она, проваливаясь в темноту.

Дверной звонок в маленькой дежурной аптеке дребезжит, едва Эйр Педерсен переступает через порог. Она движется стремительно, чуть подавшись вперед, тело ее напряжено, а в настороженном взгляде чувствуется напряженная энергия. Когда она расстегивает плотно сидящую кожаную куртку и засовывает руку во внутренний карман, то видит, что стоящая за прилавком аптекарша внимательно за ней наблюдает. Неявно, но озабоченно. Эйр знаком этот взгляд, она к нему привыкла. Она почти уверена, что к этому моменту женщина в белом халате уже успела протянуть руку к тревожной кнопке. Она могла бы сказать ей что-нибудь, чтобы разрядить обстановку, но сил на это не осталось, она просто подходит к прилавку и выкладывает на него два удостоверения личности. Потом легонько стучит пальцем по одному из них.

— Вам должен был прийти рецепт на таблетки и раствор. Мне нужен раствор.

Аптекарша изучает ее удостоверение личности и вбивает что-то в компьютер, исподтишка поглядывая на Эйр.

— Не можете найти? — интересуется Эйр. — Что-то не так? Потому что в таком случае вы можете позвонить…

— Нет, все в порядке, — быстро отвечает женщина и исчезает где-то в глубине за шкафами.

Эйр осматривает маленькое помещение. На полках все в идеальном порядке. Красивый старый каменный пол намыт и отполирован до блеска, а освещение непривычно мягкое и нерезкое для аптечного. Те аптеки, к которым она привыкла на материке, похожи на гигантские стерильные контейнеры с холодным освещением ламп дневного света и продезинфицированными, забитыми до отказа стеллажами и крутящимися стойками. А здесь чувствуется лоск и атмосфера старинного магазинчика сладостей.

— Ну вот, — прерывает аптекарша течение ее мыслей. — Еще что-то?

Она запихивает в пакетик пузырек метадона и протягивает его Эйр.

Эйр смотрит на высветившуюся на экране сумму и расплачивается.

— А как можно покороче пройти до Корс-парка, не через ипподром?

— Вы имеете в виду Корс-сквер? — поправляет ее аптекарша.

— Да, именно.

— Пройдите по холму, вы его сразу увидите, как выйдете на площадь. За городской стеной выходите на главную улицу и идите по ней, а потом срежьте угол у стадиона, там, где крытая ледовая арена.

— Хорошо, спасибо.

Эйр направляется к дверям.

— Хотя я бы пошла через ипподром, — добавляет аптекарша. — В такое-то время.

Маленький городок, обнесенный каменной стеной, затих в осенних сумерках. Переулки змеями обвивают отлогую площадь. Булыжники на мостовой блестят от влаги, а на поникших розовых кустах в темноте поблескивает несколько упрямых уцелевших листьев.

Начинается дождь. Эйр всегда любила непогоду, находила в ней освобождение и умиротворение. Гармония исходит откуда-то изнутри, из самых недр ее существа. Но на этот раз ощущение покоя задерживается всего на пару секунд и тотчас испаряется.

В паре шагов от нарядно подсвеченных крепостных стен городской пейзаж резко меняется. Большинство магазинов здесь уже закрыто на ночь, и чем дальше она идет мимо брошенных машин и исписанных граффити дорожных знаков, тем более пустынными становятся улицы. Эйр срезает немного, пройдя через участок незавершенных дорожных работ, потом минует стадион и оказывается в захудалом районе, где ютятся таунхаусы старой застройки и втиснутые по соседству с ними низенькие многоквартирные дома. Неубранная уличная мебель виднеется то тут, то там в палисадничках, а стоящие у домов помойные контейнеры набиты доверху. Чуть подальше по улице две девчонки малюют что-то баллончиками на гаражной двери.

Одна из них бросает взгляд на Эйр, когда та подходит ближе, потом равнодушно отворачивается и возвращается к своему занятию. На гаражной двери уже красуется слово «СДОХНИ», выведенное жирными буквами кислотно-розового цвета.

— Вы тут живете? — миролюбиво интересуется Эйр.

— Чё? — переспрашивает одна. У нее иссиня-черные кудри, в ушах золотые серьги, а на шее татуировка с черепом. Эйр убирает пакетик с метадоном во внутренний карман и застегивает куртку.

— Это ваш гараж?

Девчонки смотрят друг на друга, мысленно оценивая ситуацию.

— Да, наш, — отвечает одна.

Эйр достает из кармана мобильный, но когда включает его, батарейка разряжается окончательно. Она разочарованно вздыхает.

— И что, если я пойду позвоню в дверь, то мне ваша мамочка откроет?

Вторая, поджарая и мускулистая, с бритой башкой и большим драконом на толстовке, начинает нарезать вокруг нее круги. Боковым зрением Эйр замечает, что она вытащила нож и спрятала его в руке.

— А ты бы не лезла не в свое дело, если не хочешь получить, хренова… — шипит девица и делает выпад вперед.

Эйр не дает ей закончить фразу, врезав локтем прямо в лицо. Та валится навзничь, теряет нож и хватается за нос. Тогда та, что с черепом, набрасывается на Эйр и тянет ее назад. Эйр достает до ее руки и перебрасывает через себя, так что девица ударяется головой о тротуар.

— Ты мне, блин, нос сломала, — хрипит девчонка с драконом с противоположной стороны улицы. Эйр оборачивается к ней, та стоит склонившись вперед и прижимает рукав толстовки к носу.

— Совсем, на хрен, сдурела, — скулит она.

Эйр крепко хватает ее за руку и уже собирается оттащить на тротуар, когда сзади налетает девица с черепом. На этот раз она бешено размахивает зажатым в руке баллончиком с краской. За это время девица с драконом успевает подобрать с земли нож, но Эйр хватает ее за запястье, нож снова падает, и ей удается отпихнуть его подальше, под одну из припаркованных машин.

Она бросает девицу с драконом рядом с гаражной дверью, но замечает, что за ней наблюдают. За занавеской в темном доме, стоящем рядом с гаражом, стоит девчонка того же возраста, что и те две, с которыми она только что дралась. Зажигается свет, и в окне появляется женщина постарше в накинутом на плечи халате.

Женщина оттирает девчонку от окна и начинает звонить по мобильному, движение губ выдает, что она просит соединить ее с полицией. В ожидании ответа она пугливо поглядывает на улицу.

Эйр потягивается, делает глубокий вдох и пытается вернуться в состояние равновесия. Она стирает кровь с треснувшей губы, засовывает руки в карманы и идет дальше.

2

На следующее утро, когда Санна отправляется на машине к старому известняковому карьеру в восточной части острова, земля покрыта тонким налетом инея.

Гигантский кратер наполнен стоячей водой бирюзового оттенка. У кромки воды уже примостились машина «Скорой помощи», пикап спасательной службы и полицейский автомобиль с распахнутыми дверями. Спасатели возятся со своими резиновыми комбинезонами, пытаясь сложить их на ветру, чтобы потом запихнуть в багажник пикапа. На носилках в открытом мешке для трупов лежит тело девочки. Кто-то осторожно поправляет, убирая в чехол, ее длинные рыжие волосы.

Санна припарковалась и вылезла из машины. Земля кажется онемевшей под ее сапогами, повсюду меж корней и булыжников виднеются кроличьи норы. От летних купальщиков остался разбросанный по земле мусор. Пластмассовые столовые приборы, обертки от мороженого и треснувшая бутылка из-под вина. До нее доносится шум моря, накатывающего волны на прибрежные камни в нескольких километрах отсюда. На этом острове ты слышишь его повсюду, где бы ни находился.

Карьер — излюбленное место для купания. В отличие от мелководных бухточек, где всегда толчея, в него с легкостью можно занырнуть в поисках приятной прохлады. Впрочем, в остальное время года это место заброшено и пустынно. Кроме лежащего на земле мусора о присутствии людей напоминают лишь мостки с ржавой лесенкой и две крошечные кабинки для переодевания, притулившиеся за рощицей.

Санна понуро смотрит на тело, лежащее на носилках. Издалека девочка выглядит маленькой и совсем худой, ее ноги раскинуты, как у мертвой птички.

Комиссар криминальной полиции Бернард Хельквист вылезает из своего автомобиля, взглянув на нее лишь мельком. Санна вспоминает, как раздраженно звучал его голос по телефону. По утрам он всегда в дурном настроении, и сегодняшнее утро исключением не стало. Высокий, мускулистый, широкоплечий комиссар переминается с ноги на ногу, обхватив себя руками, чтобы хоть немного согреться. В уголке рта торчит сигарета, зажатая меж тонких губ. Только высосав весь никотин до капли, он небрежно роняет окурок на землю. Сузив глаза, он щурится на нее и коротко кивает в знак приветствия.

— И надо же этому было в воскресенье случиться, — произносит он. — Я сегодня матч собирался смотреть.

— А где остальные? — интересуется Санна.

— Йон был здесь, но уже уехал. Делать-то особо нечего. Не стоило тебе звонить, могла не приезжать. Но нам надо было вытащить ее из воды, чтобы убедиться, что это самоубийство.

— Я все равно ничего особенного не делала.

Он улыбается ей, потом проверяет время, взглянув на мобильный.

— Нам известно, кто она? — спрашивает Санна.

— Зовут Мия Аскар. Четырнадцать лет, скоро должно было пятнадцать исполниться. Официально мы ее еще не опознали, но мама приходила в управление несколько дней назад. Заявила об исчезновении дочери. У нее при себе было фото, и описала она ее очень подробно. В общем, я не сомневаюсь, что это она. Черт бы подрал этих современных подростков-эгоистов.

Санна резко вскидывает на него взгляд.

— Ладно, ладно, — бормочет он. — Прости. Но хоть немножко я могу позлиться. Это же младший внук, да еще его первый выездной матч.

— Совсем скоро сможешь смотреть футбол целыми днями. Всего две недели осталось.

— Знаю я. Вряд ли они так уж быстро пролетят.

Санна вздыхает.

— А как же криминалисты?

— Так ведь самоубийство.

— Но они приедут?

— Они сейчас в северной части острова. Проникновение со взломом в одно из зданий старой военной базы. Но даже если б они не были заняты, ты не хуже меня знаешь: на такое дерьмо они больше не ездят.

Санна старается подавить раздражение: Бернард всегда называет самоубийства дерьмом. Может, потому, что они становятся все привычнее на острове, а может, потому, что полиция на такие вызовы приезжает теперь с единственной целью — прибрать и вывезти мусор.

— Нет, ну если ты настаиваешь на том, чтобы мы с ними ссорились и требовали, чтобы они приехали… — начинает он недовольно.

— Перчатки дашь? — она не глядя протягивает руку.

Он достает из машины коробку, кидает ей и ухмыляется:

— Черт, что ты без меня делать-то будешь?

Санна ничего не отвечает. Бернард поправляет потертый ремень на широченных вельветовых брюках и следует за ней к мосткам.

— Ее один собачник заметил, когда своего пса тут выгуливал, — поясняет он. — Лежала на поверхности воды в самом глубоком месте. Бедняга до полусмерти напугался. Решил, что озерную деву [2] увидал.

— Он что, живет где-то поблизости?

— Нет. Тут никто поблизости не живет. Он сказал, что вывозит иногда сюда собаку на прогулку.

На девочке, лежащей на мостках, из одежды одни только поношенные джинсы. Волнистые рыжие волосы липнут к щекам, плечам и груди и похожи скорее на еще один слой кожи. Во всем ее облике чудится какой-то покой. Если бы не посиневшие губы и не растопыренные, застывшие в окоченении пальцы ног, можно было бы подумать, что она забылась глубоким сном.

Санна натягивает перчатки, обходит тело и начинает осматривать руки девочки. Ни царапины, ногти чистые и аккуратно подстрижены. Она осторожно разворачивает кисти запястьями вверх и видит следы порезов.

— Эй, я слыхал, ты опять отказалась от завидного предложения, — произносит вдруг Бернард.

— У Йона просто сестра работает в том новом агентстве недвижимости, — поясняет он, не дождавшись от нее ответа. — Так что все в курсе, что ты опять отказалась от нескольких миллионов за участок…

— Люди вообще много болтают.

— Может быть. Но разве это так уж плохо? — Санна вскидывает на него раздраженный взгляд. — В смысле, отпустить прошлое.

— Я отпустила.

— Да, но ты же до сих пор…

— У меня есть все, что мне нужно, — обрывает она его на полуслове.

Бернард щурит глаза на ярком солнце.

— Ну да, ты знаешь, что я об этом думаю, — отзывается он.

Порезы на запястьях девочки ровные и глубокие. В один из них забилось что-то вроде ржавчины, но когда Санна прикасается к ней, та осыпается, как песок.

— Скоро день рождения Эрика, — произносит она и замечает, как Бернард сразу скис.

— Да, точно. Ему бы сейчас четырнадцать исполнилось?

— Пятнадцать.

Бернард криво улыбается. Санна аккуратно кладет руки вдоль тела девочки.

— Мы ему всегда обещали, что будем учить его водить мопед там, на дорожке, которая ведет к дому, и в этот день рождения он сможет сдать на права — продолжает она. — Патрик даже купил «Дакоту», когда он родился, и сам ее усовершенствовал.

— «Пач Дакоту»? Классика.

Санна молчит.

Бернард заговаривает снова:

— Знаю я, это чертовски ужасно. Но он не вернется, ты же понимаешь. Ни он, ни Патрик. А ты не старуха и не страшилище, еще могла бы кого-то встретить. Неужели ты думаешь, что твой парнишка был бы против? Чтобы ты двигалась дальше?

Санна продолжает молча обследовать тело девочки.

— Одно я, во всяком случае, точно знаю, — не сдается Бернард. — В том доме его уже точно нет. И, держась за все это в попытке сохранить ощущение их близости, ты врешь сама себе. Если хочешь моего совета, так окажи себе услугу и продай дом. Двигайся дальше.

Она осматривает лицо девочки, но не находит никаких признаков насилия. Далее взгляд ее начинает блуждать по сторонам, исследуя землю вокруг тела. Ничего, даже ни одного насекомого.

— А бритву нашли? Или то, чем она это сделала?

Бернард принимает враждебный вид.

— Здесь больше делать нечего. Осталась одна бумажная работа и разговор с семьей. Если только ты сама не хочешь понырять и поискать бритву.

Подходит один из спасателей и останавливается рядом в нерешительности, не зная, к кому из них следует обратиться.

— Что там еще? — поторапливает его Санна.

— Просто хотел сказать, что вот это мы трогать не стали, — он указывает на волосы девочки. В рыжих локонах запутался кусок толстого шнура из туго сплетенных хлопковых волокон. Он обвивается вокруг чего-то, по виду напоминающего черную резинку. Хотя длиной шнурок всего пару десятков сантиметров, каким-то образом он смог накрепко запутаться в волосах на затылке.

— Я это просто к тому, что обычно вся дрянь типа водорослей, мусора и всего такого, что прилипает к ним, пока они в воде, обычно сразу отваливается, когда мы их вылавливаем, — продолжил он. — Но эта штука крепко прицепилась. А никого из криминалистов не было, так что…

— Да-да, вам не о чем беспокоиться, — успокаивает его Бернард.

— Вы там ничего такого не видели, от чего это могло оторваться? — спрашивает Санна.

— Нет, — отвечает спасатель. — Но в этом карьере какой только сор не плавает. Это может быть от чего угодно.

— Спасибо, — благодарит его Санна. — А санитарная машина уже едет?

— Да.

— Вскрытие — пустая трата сил и времени, — ворчит Бернард, когда спасатель убегает дальше.

— Ты же знаешь, что в таких случаях оно всегда делается.

Он косится на талию девочки. Там, над самым поясом джинсов, кто-то вывел на коже число 26. Синие чернила потускнели, как будто надпись была сделана давно. Или как будто кто-то пытался ее стереть.

— Тебе это о чем-то говорит? — интересуется Санна.

Бернард мотает головой.

— Но похоже на фломастер. У меня внуки себя фломастерами разрисовывают, как только они им в руки попадают. Потом никакими силами не ототрешь. Даже если стирать при 95 градусах. Так что она наверняка чем-то таким себя разрисовала.

Санна вновь разворачивает к себе руки девочки.

— Она это не сама сделала.

— Конечно, сама, — устало возражает он. — Она себе вены порезала. Ты же видишь. Хватит уже.

— Я не про это. Я говорю, что она не сама на себе вот это написала. У нее ни пятнышка ни на пальцах, ни на ладонях. И…

Она переходит на другое место и встает у девочки в ногах. Бернард следует за ней.

— Это кто-то другой написал. Кто-то, кто стоял напротив нее.

— Ну хорошо-хорошо, — сдается Бернард. — У нее наверняка был парень или приятель какой-нибудь, вот он это и сделал. Но это все равно остается самоубийством.

— Ну так что, мы закончили? — спрашивает он, не дождавшись ее ответа.

— А Экена поставили в известность? — отвечает она вопросом на вопрос.

— Да, — Бернард изображает на лице безрадостную улыбку. — Он так обрадовался, когда я его разбудил, чтобы рассказать о самоубийстве девочки-подростка.

— Ты же знаешь, мы должны ему сообщить.

— У него последняя неделя отпуска. Он, блин, в десятках тысяч километров отсюда.

— Я думаю, телефоны есть даже там.

— Он уже через пару дней вернется. Все равно сейчас он ничего сделать не может.

Санна понимает, что он прав, она препирается просто потому, что может. Эрнст Экен Эрикссон — это их шеф. Его любят. Побаиваются. Уважают. Год назад у него начался артроз, потом он снова вернулся к работе, но некоторые движения ему все еще даются с трудом. Отпуск в теплых странах, где он может поправить себе здоровье, — это первый для него за последние десять лет настоящий перерыв в работе. Вообще-то на время его отсутствия им надо было прислать кого-то с материка, но так никто не делает.

— Ладно, — произносит Бернард, устало улыбнувшись. — Я понял. Ты пошутила. Но как по-твоему, может, закончим уже со всем, чтобы хоть остаток воскресенья провести нормально?

Вид у него прискорбный, думает Санна. Глаза мутные, щеки обвисли. Ему лишь бы смыться отсюда, и так уже несколько лет продолжается. Он потерял азарт и интерес.

Окинув взглядом местность, она замечает морского ястреба, взлетевшего с крупного, похожего на банку предмета, который установлен на высоком деревянном столбе по ту сторону карьера.

— Это же камера наблюдения.

Бернард щурится в сторону камеры.

— Кто-нибудь с нее номер списал? — спрашивает Санна. — Проверил, что там на записи?

— Что? Это, наверно, с купального сезона, вряд ли она сейчас работает.

— А если вдруг работает? Тогда по ней можно увидеть, как именно все произошло.

— Да что за… Ты что, шутишь?

— И кстати, вы какую-нибудь предсмертную записку или сообщение нашли? Если она с собой покончила, то могла что-то такое оставить в надежде, что это найдут.

— Ничего.

— И мобильного нет?

Бернард со вздохом мотает головой.

— А ты или кто-то другой ее «Фейсбук»[3] проверяли? Инстаграм? Еще что-нибудь?

— Мы все соцсети прошерстили, когда ее мать к нам пришла. Вообще-то она нам их и показала. Никаких обновлений за последние пару дней, никаких зацепок. И друзей-то толком почти нет. Печально.

Санна замолкает и задумывается о чем-то.

— А у кого-то из членов семьи судимости были? Это вы проверили?

Бернард снова вздыхает, еще более раздраженно и подавленно. Потом отдает ей свой блокнот, складывает руки на груди и направляется к камере на столбе. Приблизившись к ней, он останавливается и рассматривает приделанную к столбу ржавую лесенку, потом наконец берется за нее и ползет вверх.

— Фу-ты, черт, как же хорошо будет от тебя избавиться, — ворчит он с кривой ухмылкой, вернувшись обратно. А потом шлепает Санне на ладонь металлическую табличку с комбинацией цифр.

— Простите?

Оба оборачиваются, позади, чуть ссутулившись, стоит женщина лет тридцати со вспухшей разбитой губой и вопросительно смотрит на них.

— Санна Берлинг? — женщина протягивает руку. — Я Эйр Педерсен. Ваша новая напарница.

Женщина, которой предстоит занять место Бернарда после его ухода на пенсию, выглядит совсем не так, как того ожидала Санна. Она представляла себе лощеного, ухоженного бюрократа. А у Эйр вид такой, словно она ночевала под мостом на драной картонке. В передрягах она точно бывала. Эйр стоит перед ними, переминаясь с ноги на ногу, словно от нетерпения. В ней сквозит какая-то излишняя самоуверенность.

Ее взгляд изучает местность, пока тело Мии Аскар грузят в машину и та трогается с места. Бернард на своем автомобиле пристраивается сразу позади санитарной машины. Санна собирается спросить у Эйр, что она делает тут сегодня, ведь первый рабочий день у нее только завтра, но в итоге оставляет эту идею, чтобы избежать лишних разговоров. Когда они общались по телефону недели две тому назад, Эйр говорила очень спокойно и взвешенно, но сейчас, при личной встрече, впечатление производит прямо противоположное. Походка у нее дерганая, стоптанные ботинки кое-как завязаны, а на одежде пятно, как будто она на себя что-то пролила, а может, это брызги морской воды так высохли.

Бывший ее начальник на материке и правда говорил, что Эйр «никогда не сбавляет ход», вот только забыл добавить, что вид у нее такой, как будто по ней смирительная рубашка плачет. Вместо этого он сообщил, что Эйр — дочь известного юриста и дипломата. Скорее всего, чтобы немного сгладить впечатление, когда она к ним лично заявится. Как будто можно сгладить впечатление от этого недоразумения, если у тебя перед глазами уже нарисовался образ благовоспитанной девочки в кабинете с тяжелыми шторами и дорогой темной мебелью из красного дерева.

— Надеюсь, вы не против, что я заявилась сюда, — произносит Эйр. — Я заехала в управление, и мне сказали, что вы здесь. Мне разрешили взять одну из машин, ну я и подумала, а почему бы и нет. Ну, вы понимаете…

— Я думала, вы прибыли вчера с вещами на грузовике.

— Ну да, и что?

— Странновато заступать с воскресенья, ну то есть почему вам было не дождаться понедельника?

Эйр ничего не отвечает.

— Вы разве не должны сначала пройти вводный курс в управлении? — добавляет Санна.

— Завтра с утра пораньше и пройду. А криминалистов, значит, нет? — отмечает Эйр. — Самоубийство?

— Вероятно.

— В управлении сказали, что это девочка-подросток.

Санна кивает вместо ответа.

— От меня что-то требуется? — интересуется у нее Эйр.

— Можем этим завтра заняться.

— По правде, я бы с удовольствием сделала что-нибудь прямо сейчас. Чувствую, что меня энергия переполняет, — отвечает она, чертя полосы по земле краем ботинка. Санна предпочитает проигнорировать ее слова.

— Или, может, дадите мне доступ к документам, чтобы я посидела с другими делами, которые вы ведете? — продолжает настаивать Эйр.

Санна вздыхает, утомившись от этого непростого, фонтанирующего энергией и слегка непонятного существа, неотрывно следующего за ней по пути к машине.

— Что такое? — язвительно усмехается Эйр. — Боитесь, что влезу и сделаю все лучше вас, что ли?

— Нет. Но у меня нет времени развлекать вас сегодня.

— Что, простите?

— Я справилась о вас, когда узнала, что вы замените Бернарда. Высшее общество. Школа-интернат. Избалованная, неуправляемая. Полицейская академия. Своенравная, тяжело идет на контакт, хотя результаты блестящие. Национальный отдел расследований. Избалованная, сложно срабатывается в команде.

Эйр вздыхает с унылым видом.

— Да ладно вам, — начинает она. — Мы же можем пойти кофе вместе выпить, поговорить, познакомиться поближе…

— Завтра увидимся.

— Вот ведь стерва, — бормочет Эйр Санне вслед, когда та направляется к своей машине.

— Что вы сказали?

— Ничего.

Открывая дверцу, Санна прокручивает в уме все обещания, которыми начальник Эйр ее осыпал. Будь что будет, решает она.

— Мне просто интересно, а чего вы тогда меня выбрали? — выпаливает Эйр, догнав ее. — Раз уж знали вот это все?

— У меня выбора не было.

— То есть?

— Выбора у меня не было.

— Не было?

— Нет. Больше никто не подал заявку.

Эйр хихикает.

— Это что, очень смешно?

— Да, потому что я ни хрена не собиралась у вас тут работу искать. Это мой босс за меня сделал. Просто сказал, что послал заявку. Да, я этому козлу никогда не нравилась.

Она почти сразу жалеет о сказанном. Лицо Санны озаряет довольная улыбка.

— Не нравилась? — повторяет она. — Как же это вы могли ему не нравиться?

Эйр легонько барабанит пальцами по бедру.

— Я тут вот чего подумала, — произносит она.

— Что же?

— Если это самоубийство, как она сюда добралась? Тут ни велика, ничего другого, а до шоссе отсюда хрен знает сколько.

Санна кивает. Лес, стоящий кругом карьера, кажется вдруг дремучим и темным. Прежде всего он густой и непролазный. А единственная лесная дорога, которая сюда ведет, такая длинная, что идти по ней пешком пришлось бы слишком долго. Она вытаскивает свой мобильный.

— Да, это я, — произносит она, как только Бернард отвечает. — Мне очень жаль, но тебе придется развернуться и приехать сюда снова. Нам нужно тут все обыскать. Девочка должна была как-то сюда попасть. Бери Йона или кого найдешь. Потом позвони мне.

За время телефонной беседы у Эйр напрягаются плечи, а щеки успевают раскраснеться от холода.

— Пошли.

— Куда мы? — удивленно спрашивает Эйр и улыбается ей.

— Я сама собиралась это сделать. Но ты садись в машину и поезжай за мной.

Это словно выстрел в упор. Ее тело будто распадается на части в нарядной прихожей, когда Санна и Эйр просят Лару Аскар сопроводить их на опознание тела дочери. Это высокая женщина с красивыми чертами лица. Волосы такие же огненно-рыжие и волнистые, как у Мии, а глаза темно-синие. Но она вся поблекла от новости. Она опускается на пол, и до приезда врачей они не в состоянии вытянуть из нее ни слова. Когда ее выводят на улицу, она шепчет: «Только не они».

3

Около пяти утра звонит телефон. Еще не до конца проснувшись, Санна слышит собственный крик «Нет!».

Телефон все не замолкает, она нащупывает его в темноте и сонно произносит в трубку:

— Да? Хорошо, еду туда.

Она встает, впотьмах пробирается к стойке с одеждой и зажигает покосившийся торшер. На стойке висят три пары черных брюк, каждая на своей вешалке, а рядом на полу выставлены три пары черных ботинок. Она вытаскивает полиэтиленовый пакет и достает оттуда новую, даже не распакованную, черную футболку.

На стуле лежат вскрытые счета и уведомления, одно из них прислано муниципалитетом. Она уже знает, о чем там речь. Первое пришло пару месяцев назад. Запрещается использование гаража в качестве жилого помещения, ей необходимо представить доказательства того, что в данном случае нет нарушения.

Она обнаруживает, что уже какое-то время сидит, уставившись в зеркальце Эрика. Это одна из немногих вещей, которые остались у нее после пожара. Огонь сожрал почти все. Дом, который они с Патриком отремонтировали ценой огромных усилий, превратился в выгоревшую скорлупку. Для виновного в случившемся пиромана Мортена Унгера это был отнюдь не первый поджог дома, в котором жили дети.

Она трет лицо рукой и переворачивает зеркало, чтобы оно лежало как надо, обратной стороной вверх. Когда она прикасается к нему, боль утраты застывает комом у нее внутри. По Патрику она тоже тоскует, но с ним все иначе. Скорбь померкла уже спустя несколько месяцев. К тому моменту, когда она узнала, что он оставил после себя гараж, его лицо почти стерлось у нее из памяти. Она никогда прежде не слышала ни о старом «Саабе», ни о гараже.

Придя сюда впервые, она обнаружила, что двери заставлены помойными контейнерами. Ржавый замок она срезала болторезом, потом открыла двери, и навстречу ей выпорхнуло целое облако моли, облеплявшей стены гаража изнутри.

Пахло здесь бензином и сыростью. По стенам он намалевал лозунги вроде No gods, no masters [4] и «Анархия — это порядок». А рядом изобразил черного кота, закольцованного в форме круга, — спина выгнулась дугой, клыки оскалены. Она его сразу узнала: Патрик изрисовал им не один листок бумаги и не одну салфетку.

На обшарпанном рабочем столе лежали эскизы, рисунки, заметки и письма к единомышленникам, да еще несколько длинных жалоб в разные инстанции, все бумаги истлели от влаги или были изъедены то ли мышами, то ли насекомыми. Как и лозунги на стенах, их пропитывала ненависть к власть имущим.

Ей никогда не нравился его анархизм. Не помогали даже попытки отнестись к этим его взглядам с юмором или представить, что это та забавная непохожесть, которая их сближает. Тем более что его ненависть к государству окрепла в тот период их жизни, когда он остался без работы, а она только-только забеременела Эриком. В общем, именно тогда, когда он был ей особенно нужен. В итоге все это становилось причиной крупных ссор.

Но вскоре после того, как Эрику исполнился год, Патрик в одночасье прекратил рисовать и писать по ночам и больше не вел политические диспуты за ужином. Она просто приняла это как данность, решив, что новая работа помогла ему оставить все в прошлом.

Обнаружив гараж, она поняла, что на самом деле он просто нашел себе убежище вдали от семьи, где мог спокойно предаваться своим фантазиям. По крайней мере, она называла это именно так — фантазии.

Конечно, она могла бы огорчиться, что у Патрика были от нее тайны, что у него был укромный уголок, о существовании которого она не догадывалась. Но вместо этого она просто переехала сюда жить. Всего за сутки она отмыла стены мойкой высокого давления, убралась, свозила старенький «Сааб» на техосмотр, а потом продала свою машину, в которой жила с тех пор, как случился пожар. Она разместила в гараже свои скромные пожитки, обзавелась кроватью и стойкой для одежды. Унитаз уже был установлен в углу гаража — наверное, Патрик сам постарался, он же был сантехником — а в стену была вмонтирована раковина-нержавейка с краном. Если ей нужно было принять теплый душ, она делала это в полицейском управлении.

Сначала она решила, что останется здесь, пока не доконает автомобиль Патрика. Но тот никак не хотел ломаться. И она осталась насовсем. Так было проще. А теперь надеялась, что у нее есть еще хотя бы пара месяцев до того момента, как муниципалитет пришлет кого-нибудь выселять ее отсюда силой. Еще совсем немного времени, чтобы успеть со всем разобраться. А потом она и машину сдаст в утиль.

В памяти всплывает отрывок вчерашнего дня. Она думает о Мие Аскар. О шнурке, который запутался у нее в волосах. Он обвивался вокруг какой-то резинки, которая, видимо, придавала ему эластичность. Она думает, для чего бы мог служить такой прочный и эластичный шнур, но ей ничего не приходит в голову. Заброшенный карьер очень глубок, прав спасатель: там, на дне, может скрываться все что угодно.

Телефон снова начинает вибрировать, она пускает воду в раковине. Брызгает себе немного на лицо, стягивает футболку и швыряет ее прямиком в мусорное ведро, где уже валяется несколько таких же.

Эйр лежит на кровати без сна, глядя в потолок, на который кто-то наклеил несколько пластмассовых флуоресцентных звездочек. Это наводит на мысль, что до нее квартиру снимала семья с детьми. Эйр крутится с боку на бок, но никак не может уснуть. Она садится в кровати и проводит рукой по жестким взъерошенным волосам.

Чуть в стороне от кровати стоит картонная коробка с ее вещами и гора одежды, высыпавшаяся из большого черного мешка для мусора. Из-под нее выглядывает заляпанный кетчупом бумажный пакет из киоска с уличной едой. Сквозь единственное в этой комнате окно видно дерево с раскидистой кроной. Одна из его веток всю ночь била в окно, впрочем, спать ей не давало нечто совсем другое. Это скорее можно расценить как отвлекающий маневр от всех остальных звуков, которые идут в довесок, когда снимаешь квартиру у частника.

Гораздо более назойливый шум исходит из соседней комнаты, где поселилась сестра. Она знает, что вполне может попросить Сесилию выключить синтетическое треньканье телефона, но оставляет все как есть. Если сравнивать с тем, что происходило несколько лет назад, когда Сесилия могла исчезнуть на несколько месяцев, а потом объявиться в холодном поту, с до крови расчесанными руками, и просить у нее денег, уж эту головную боль Эйр в состоянии перетерпеть. Лучше бессонный призрак в завязке, который попискивает в соседней комнате, чем пробуждение в ночи от приставленного к горлу ножа, когда младшей сестренке с расширенными зрачками срочно понадобилась наличка.

Никто не виноват в том, что Сесилия стала такой. Что-то пошло не так, когда она была еще маленькой, может, она лишилась точки опоры после того, как мама погибла в автокатастрофе. Эйр размышляет о девочке в известняковом карьере. Ей примерно столько же, сколько было Сесилии, когда та начала принимать тяжелые наркотики: много есть способов спрятаться от внутренних демонов.

Потом она думает о той фотографии, которую показала ей Санна. Той, которую Лара Аскар принесла в управление, когда заявляла об исчезновении дочери. Увеличенная школьная фотография. Ярко-рыжая грива Мии Аскар сияет, контрастируя с традиционным унылым сизым фоном школьной фотографии. Очень миловидная девочка, но вид у нее отстраненный, а улыбка какая-то безжизненная. И все же больше всего поражало, пожалуй, то, как она одета на этом снимке. Зеленое боа, светло-коричневый замшевый жилет на меху, песочного цвета панама, ковбойские сапоги, солнечные очки с синими стеклами и массивные украшения на шее, руках и в ушах. Как будто только что с киносъемок. Человек из другой реальности.

Она начинает вбивать имя Мии Аскар в поисковике, но находит не так много. В основном ссылки на одну и ту же статью. В ней говорится о школьном математическом конкурсе, в котором Мия, ей тогда было десять, одержала безоговорочную победу. В интервью она отвечает на все очень коротко. У нее есть только мама, Лара, у мамы своя фирма. На вопрос, есть ли у нее примеры для подражания в мире математики, она отвечает: «Нет, Гипатия [5] умерла». Интерес к наукам и математике ей привил папа Джонни. Он был энтомологом, занимался апиологией, то есть пчелами. На вопрос, гордится ли папа Мией сегодня, она ответила: «Нет, папа умер». На вопрос, собирается ли она участвовать в конкурсе в следующий раз, через четыре года, она ответила отрицательно.

Эйр ищет страничку Мии Аскар в соцсетях. Пролистывает фотографии. Их немного. Да и те, что есть, ни о чем не говорят: водные пейзажи, морские в основном, но есть и несколько с озерами и болотами. Почитав комментарии, она понимает, что друзей у девочки было негусто. Из тех, кто на нее подписан, большая часть — случайные знакомые из сообществ любителей природы и никого из категории настоящих друзей. В комментариях они восхищаются пейзажами на ее фотографиях, пишут, как хрупок окружающий нас мир и как пустынно на этих кадрах. Пустынно. Эйр быстро прощелкивает одну фотографию за другой. С позиции созерцателя она понимает, что перед ней открывается ландшафт пустынных вод, сомкнувшихся вокруг острова. Пустынных вод, таящих смерть.

Треньканье в соседней комнате внезапно обрывается, и она слышит шлепанье шагов по квартире. На кухне включается кран. Эйр дотягивается до окна и приоткрывает его. Прохладный воздух влетает в комнату, и она делает глубокий вдох. Она в одной футболке и трусах, так что кожа быстро покрывается мурашками, когда Эйр высовывается из окна. Правой рукой она чувствует касание какого-то предмета, лежащего на карнизе, мягкого и нежного как пух. Черный дрозд с ярко-желтым клювом и такими же ободками вокруг глаз, видно, разбился о стекло. Она не может побороть желание дотронуться до него. Тельце ссохлось и затвердело. Словно он и не был никогда живым.

На кухне Сесилия разбирает посудомойку, доставая из нее непарные чашки и тарелки. Сестра красива, но ее отличает излишняя худоба и бледность. Волосы коротко подстрижены, почти ежиком, что очень идет ее миленькому кукольному личику. У ног Сесилии разлегся Сикстен, здоровенный мощный ирландский волкодав с косматой коричневой шерстью с черными подпалинами.

— Как ты? — спрашивает Эйр, заходя на кухню.

Сесилия испуганно вздрагивает, а Сикстен поднимается со своего места.

— Прости, я думала, что меня слышно.

Сесилия демонстрирует одну из тарелок, треснувшую, с зазубриной на краю.

— Неужели мы не могли привезти хоть что-то свое из кухонных принадлежностей? Даже если ты считаешь, что мы тут долго не задержимся, уж пару чашек и тарелок-то можно было упаковать.

— Ты хоть сколько-то поспала? — спрашивает Эйр с зевком.

— Не знаю. Не особо. А ты?

— Где-то часок.

Они улыбаются друг другу. Такими репликами они обменивались не раз.

— О мое окно разбился черный дрозд, — говорит Эйр.

Сесилия вздыхает.

— Я тоже вчера видела мертвого дрозда, у входной двери. Я думала, они улетают на зиму.

— Там моя одежда? — Эйр указывает на стиральную машину, в которой крутятся мокрые джинсы.

— Да, вся ванная провоняла. Никогда не понимала тех, кому нравится запах моря. От него несет дерьмом.

— Прости, надо было сразу, как вернулась, кинуть их в машинку.

— Тут бассейн всего в двух километрах. Работает допоздна. Даже по твоим меркам.

Эйр пропускает ее слова мимо ушей, включает воду и дожидается, пока не потечет совсем холодная. Потом склоняется над раковиной и делает несколько глотков, после чего отирает рот и подбородок. Сесилия со стуком ставит рядом с ней треснутый стакан.

— Как все прошло вчера? — спрашивает она. — Видела ее, эту комиссаршу? Разыскала?

— Да.

— Ну и как она?

Эйр пожимает плечами.

— Не знаю. Усталая. Вымотанная.

— И что вы делали? — продолжает расспрашивать Сесилия. — Ну то есть, вы же там обе были в воскресенье.

— Да ничего особенного.

— Ну да…

— Просто кто-то утонул. Ну не то чтобы утонул, технически она себе перерезала…

Эйр останавливается на полуслове, заметив, с каким ужасом Сесилия уставилась на нее.

— Да, — произносит Эйр, смутившись под взглядом сестры, — в мире полно тех, кому охота расстаться с жизнью. Что тут скажешь?

— Может, пропустишь ту часть, в которой утверждаешь, что там не было ничего особенного?

Эйр передергивает плечами, у нее нет сил ни на поучения, ни на ссоры. На столе лежит нетронутый пакетик из аптеки, она открывает его и достает бутылочку с метадоном.

— У меня от этой дряни раздражение, — протестует Сесилия. — Всю ногу обсыпало. Смотри!

Она задирает одну штанину и показывает Эйр расчесанную экзему. Краснота тянется по всей голени.

— Полный отстой.

— Я знаю, — отвечает Эйр и обнимает ее.

— Ненавижу все это.

— Но ты знаешь, что тебе нужно его принимать, — произносит Эйр.

Сесилия высвобождается, шмыгает носом и снова принимается разбирать посудомоечную машину. Телефон Эйр, лежащий на кухонном столе, начинает вибрировать. Сесилия подскакивает от неожиданности, роняет тарелку, та падает и разбивается вдребезги.

Санна осторожно вылезает из машины и расправляет одежду. Беззвучно мигающие синие огоньки пляшут по ее лицу, пока она пишет Эйр очередное сообщение: «Это снова я. Где ты?»

Квартал, в котором она находится, расположен у самых городских стен. Роскошные виллы, сады, за которыми ухаживает рука профессионала. Все пропитано единым духом благополучия, несмотря на то что дома построены в разные периоды и принадлежат разным архитектурным стилям. От них веет процветающей и безмятежной защищенностью. Большие окна, красивые двери, широкие подъездные дорожки и величавые деревья с идеально подстриженными кронами притягивают взгляды в довольно заурядном во всем остальном городишке с крошечными домиками и тесными улочками.

Ближайший к ней дом выглядит как настоящая вилла мечты, окруженная изумительным зеленым газоном. Впрочем, сейчас он огорожен сигнальной лентой, а по саду расхаживает несколько ее коллег. В другое время она поспешила бы к ним, но сегодня чувствует себя уставшей. Мысли о девочке в карьере терзали ее с самого пробуждения. И у нее нет никакого желания прерывать их и отправляться в благополучный дом в элитном районе города, где произошло непредумышленное убийство богатой пенсионерки.

В ожидании Эйр она пьет кофе, купленный на бензоколонке. У дежурного, который звонил ей, был осипший голос, он прокашлял, что ей нужно срочно прибыть на место. Кража со взломом и что-то про труп. Йон Клинга и еще кто-то из коллег уже на месте.

Йон неожиданно оказывается рядом с ней. У его одеколона резкий запах. Спиртовой, с нотками лимона, он накатывает на нее удушливой волной.

— Там просто жуть какая-то, — пыхтит он так, словно ему не хватает воздуха. — Ты чего здесь стоишь? Почему внутрь не заходишь?

Подтянутый, с зачесанными, как сегодня, волосами, он выглядит довольно стильно. И ему это хорошо известно. Он ниже ее по рангу, но ведет себя с ней начальственно. По-доброму. С позиции более сильного. Такими все и представляют себе полицейских, надеясь, что они защитят их от маньяков в белых фургонах, которые только и ждут, как бы кого похитить и убить.

Блестящие охотничьи сапоги — единственный намек на его склонность к крайним мерам в отношении закона и порядка. Мало кто знает, что под полицейской формой на груди у него вытатуирована красная свастика. Он уже пытался свести эту старую татуировку, сделанную в юности. Она видела ее как-то раз, когда он переодевался в управлении, думая, что рядом никого нет. Он заметил, как она таращится на его грудь, но не успел ничего сказать, прежде чем она снова вышла из кабинета. На следующий день он сделал вид, что ничего не произошло, и поприветствовал ее, как всегда широко улыбаясь.

И теперь вот стоит и улыбается. Непринужденно и доброжелательно, но без теплоты. В руке у него фонарик, который кажется совсем тусклым в брезжащем свете утреннего солнца.

— Бернарда ждешь? — интересуется он.

— Нет, мою новенькую. Сегодня у нее первый день, но я решила, что неплохо, если она будет со мной. Так что я позвонила Бернарду и предупредила, что мы сами с ней отработаем здесь.

— Вот как. Кожаная куртка, нечесаные волосы, это, случайно, не она?

Санна оглядывается, но Эйр все еще нет.

— Я ее, кажется, видел в управлении, — поясняет он с небрежной снисходительностью.

— Стояла у стойки дежурного, чем-то там занималась.

По телу Санны пробегает судорога отвращения. Его интонации ясно дают понять, куда он клонит, и Санна знает, что его уже не заткнешь.

— Я о ней мечтаю с того момента, как прилег отдохнуть перед ночным дежурством, — продолжает он, опустив руку на бедро. — Уж я ей показал бы, что значит настоящий мужик.

— Ну хватит!

— Забавно, — протягивает он с ухмылкой. — В моих мечтах она повторяла то же самое. Несколько раз.

— Так что, — одергивает его Санна, — у нас тут кража со взломом? Один труп?

— Убийство, — откашлявшись, отвечает Йон. — Точно убийство.

— Убийство? Дежурный по телефону сказал про взлом.

— Это я поначалу, пока не осмотрелся. Думал, что чистая кража со взломом. Место такое, ну и вообще, но…

— Но?

— Сама увидишь. Настоящая резня.

Санна смотрит на дом и начинает жалеть, что не взяла с собой Бернарда.

— И кто жертва?

— Зовут Мари-Луиз Рооз. 74 года.

— Семья есть?

— Детей нет. Мужа не было дома. Мы уже послали людей на поиски.

— Мари-Луиз Рооз, — бормочет Санна себе под нос.

— Да, ты ее знаешь, что ли?

— Имя знакомое.

— Ну о ней писали немного в газетах. В основном потому, что она кучу денег отвалила на благотворительность и всякие там проекты. Например, оплатила строительство нового хосписа, помнишь, там еще история была скандальная с этим новым зданием у лесопилки, когда они получали разрешение.

Санна помнит. Мари-Луиз Рооз была основным благотворителем в составе группы частных жертвователей. Благодаря их усилиям новое современное здание возвели на территории старой усадьбы, имевшей статус культурного наследия.

— У этой денег завались было, — говорит Йон.

— Точно. Антикварные книги. У нее же до недавнего времени был магазин редких книг в центре, да?

— Деньги она зарабатывала в основном на первых изданиях, рукописях и всяком таком, продавала их толстосумам по всему свету.

— Но недолго?

— Нет, вышла из дела, когда все сделки стали заключаться в сети. Но наверху у нее осталась небольшая библиотека.

— Так это могла быть кража со взломом? Ради книг?

— Может, и так, только я в этом не уверен.

— Ее не тронули? Комнату с книгами?

— Похоже на то. Но страховое агентство нам подскажет, если это не так.

— А супруг?

Йон листает свой блокнот, читает что-то, снова листает.

— Франк Рооз. Рано вышел на пенсию.

— А до этого?

— Был геологом.

— Ученым?

— Да, в молодости. Потом консультантом. В основном в музее Форнсален. — Он читает дальше свои записи. — Немного даже в промышленности поработал. Очевидно, на компании, которые пытались получить разрешение на разработку известняка.

Санна задумывается ненадолго.

— В последние годы ведь с этими разрешениями было много протестов и скандалов.

— Да, но тогда он уже на них не работал. Ушел на пенсию лет десять назад.

Санна чешет в затылке и снова смотрит на дом. Краем глаза она видит, что лицо Йона снова приобрело безразличное выражение, как обычно бывает, когда ему больше нечего добавить.

— Пойдем внутрь? — спрашивает она и понимает, что ее ужасно раздражает, что Эйр до сих пор нет на месте.

— А твоя новенькая?

— Да ладно, попросим отправить ее обратно в управление, когда придет. Пусть проходит сегодня вводный курс. Заходим.

Она сминает бумажный стаканчик и засовывает его в карман.

— Хорошо, — отвечает он. — Слушай, а когда она на остров приехала? Забыл, что ты там говорила.

— Ничего не говорила. А зачем тебе?

— Да нет, просто интересно, она уже была тут в субботу вечером?

— Она приехала на пароме утром в субботу. Почему ты спрашиваешь?

— Да нет, ничего такого, скорее всего. Но ты слышала про двух девиц, которых мы на днях забрали?

— Любительниц малевать граффити, что ли? — переспрашивает Санна. — Тех, которые подрались и попали в больницу?

— Они утверждают, что дрались не друг с другом, а с бабой в кожаной куртке, которая на них напала и чуть до смерти не забила.

Санна смеется:

— Я так понимаю, они пришли разукрасить дом девочке, которую до этого травили. Нанюхались, наверное, потом достали ножички и полезли друг на дружку, когда кровь взыграла.

Йон застывает на месте.

Она такое и раньше видела: у него в лице всегда появляется холодок, если кто-то позволяет себе над ним посмеяться. Особенно если этот кто-то женщина.

— Это случилось в Тальдунгене, — говорит он. — А где, кстати, твоя новенькая живет?

Именно в этот момент к ним подходит Эйр. В лучах утреннего солнца она кажется крупнее и мощнее, чем вчера.

— Ты опоздала, — произносит Санна.

— Знаю, — бросает Эйр, проводя рукой по своей взъерошенной шевелюре.

— Йон, — он протягивает руку для приветствия. Она берет ее и настороженно смотрит на него. Ищет какой-нибудь проблеск тепла во взгляде, но так и не находит. — Вы тут новенькая, легко, наверное, заблудиться? Вы откуда шли?

— От Корс-парка.

— Вы хотели сказать Корс-сквера, — поправляет он со смешком и оборачивается к Санне. — Это же прямо рядом с Тальдунгеном. Мы с Санной как раз говорили про Тальдунген.

— Да? — непонимающе отвечает Эйр.

— Ну что, пошли? — обрывает его Санна и направляется в сторону большого огороженного дома.

Остальные следуют за ней. Видно, как в нескольких окнах сверкает фотовспышка. Эйр косится на Йона.

— Когда именно вы получили вызов?

— Примерно в 04:30, — отвечает он. — Соседка вышла за газетой, увидела, что дверь нараспашку, и зашла проверить, все ли в порядке.

— А когда объявили мужа в розыск?

— В 05:00. Я лично это сделал, как только прибыл на место.

Эйр резко оборачивается к Йону.

— Подождите-ка… У вас что, полчаса ушло на то, чтобы добраться сюда? У вас тут такой маленький городок, что за тридцать минут его можно кругом объехать.

— Мне кажется, в данном случае это большой роли не играет. Она уже была холодной, когда ее нашла соседка, — отвечает он жестко.

— Это играет огромную роль. Если у тебя ночное дежурство и тебя вызывают на убийство, обычно ты бросаешь недосмотренной порнуху и бегом бежишь на вызов. Или как?

В ее голосе слышен вызов. Опять эта ее горячность, думает Санна. Какая же она брутальная, агрессивная и абсолютно бесстрашная. Может, Йон и прав? Что, если это и правда она избила тех девчонок?

— Мы сверимся с тобой еще раз, если понадобится, когда закончим там, — произносит она вслух, обращаясь к Йону. — Вы там ничего не трогали?

— Мы там даже окна не открывали и руками воздух не разгоняли. Хотя удержаться было сложно, потому что воняет сильно. Судден со своими криминалистами провел только предварительный осмотр, насколько я понял.

— Судден все еще там?

— Нет, но он собирался попозже сегодня с тобой связаться. Наверное, стоит тебе рассказать сначала о том, что там случилось…

— Что ты имеешь в виду?

— Соседка, которая ее нашла, все там перетрогала и наследила. Как я понимаю, это сильно усложнило задачу Суддену и его ребятам.

Санна вздыхает.

— А Фабиан?

— Скоро будет на острове. Он уезжал на материк наблюдать за каким-то важным вскрытием, но его самолет вот-вот должен приземлиться, — говорит Йон, демонстративно встав спиной к Эйр. Вместо ответа она вытаскивает у него из руки фонарик.

— Можно я пойду внутрь? — спрашивает она Санну и после короткого кивка напарницы скрывается за дверью.

— У нас здесь раньше бывали дела? — спрашивает Санна, безуспешно роясь в карманах пальто в поисках перчаток. Ей делается немного грустно при мысли, что у Бернарда наверняка нашлась бы для нее запасная пара. Она будет по нему скучать.

— Нет, — отвечает Йон, глядя на дверной проем, в котором исчезла Эйр.

На тротуаре в окружении двух полицейских стоит пожилая женщина в домашнем халате.

— Соседка? — уточняет Санна.

— Ага, — отвечает Йон и бросает взгляд на часы.

— Я скоро вернусь, — говорит Санна и делает шаг в сторону женщины. — А ты пока раздобудь мне перчатки, ладно?

Соседку трясет мелкая дрожь. Она робко сморкается в носовой платок. Ее движения замедленны, на шее и руках хорошо видны синеватые выступающие вены. Санна отзывает одного из полицейских в сторонку.

— Она так у вас скоро совсем закоченеет, проследите, чтобы ей выдали плед, и отведите в тепло. Врачи ее уже осматривали?

— Я не знаю, где они.

— Как это?

— Вот так. Не знаю.

— Ну ладно, — она со вздохом поворачивается к женщине. — Санна Берлинг. Комиссар уголовной полиции. Насколько я понимаю, это вы нашли тело Мари-Луиз Рооз?

Женщина отвечает кивком и пытается улыбнуться. На верхней челюсти у нее зубной протез, но он держится неплотно, и когда она приоткрывает посиневшие губы, кажется, что у нее во рту три ряда зубов.

— Вы не заметили что-то необычное этим утром, помимо распахнутой двери?

Женщина мотает головой.

— А муж Мари-Луиз?

— Франк? — отвечает женщина, пытаясь при этом зафиксировать вставную челюсть языком и не шепелявить слишком сильно. — Вы нашли его?

— Мы отправили патрульные машины на поиски.

— А почему не вертолет?

— Мы редко используем вертолеты. Сверху не так хорошо видно.

Женщина кивает, ее взгляд беспокойно блуждает вокруг.

— У вас нет никаких предположений о том, где он может быть? — спрашивает Санна. — Может, он у кого-то из друзей или родни, кто живет поблизости?

— О чем вы? Франк с трудом может передвигаться самостоятельно!

Минуту спустя Санна вновь оказывается рядом с Йоном. Она без слов берет у него из рук блокнот и что-то записывает туда.

— Вы знали, что муж жертвы прикован к инвалидному креслу и страдает диабетом? — со злостью произносит она.

— Что?

— Отправьте дополнительных поисковых собак и прочешите все кусты и соседние участки по всей округе. У него может быть шок, он может лежать где-то раненый.

Йон кивает с холодной предупредительностью.

— И еще, кто разносит утренние газеты в этом районе, вы с ним или с ней разговаривали?

— Да, он ничего не видел и не слышал.

— Вы знаете, когда в последний раз кто-то видел мужа?

— Нет.

— Выясните. И немедленно отследите его мобильный.

— Хорошо.

— Перчатки?

Она нетерпеливо протягивает руку и оборачивается, чтобы посмотреть на людей в саду, встав при этом прямо перед ним. Из-за этого он может разглядеть, на что она смотрит, только вытянув шею, при этом он еще и должен вручить ей две пары латексных перчаток.

— Я спросила у одного из ребят, успели ли они записать имена и телефоны всех, кто стоит здесь и глазеет на происходящее, но ни у кого даже блокнота при себе не оказалось, — произносит она.

— Хорошо. Я об этом позабочусь.

— И вызови сюда врачей как можно скорее.

Он бормочет, что постарается. Она разворачивается и идет к дому, чувствуя, что спиртовой запах его лосьона после бритья глубоко засел у нее в горле. Она делает глубокий вдох и прокашливается, но это не помогает.

Прихожая в доме выкрашена в теплый голубовато-серый цвет. На одной из стен висят картины в рамах, написанные маслом. На другой — большой барельеф из керамики. Почти у самой двери стоит изящная напольная ваза, которая служит подставкой для зонтиков, а рядом с ней пара измазанных глиной резиновых сапог.

Блестящий мраморный пол отражает все эти предметы искусства. После воя сирен на улице здесь непривычно тихо.

У стены на столике выставлена серебряная чаша. Из нее выглядывает деревянная ручка, на конце которой закреплен испещренный мелкими отверстиями серебряный шар. Кропило. Санна удивляется, зачем держать дома такую странную церковную утварь, видимо, это тоже предмет из их коллекции. Почти сразу она замечает конверт, который лежит прямо под кропилом. Он набит купюрами. Она различает медного цвета оттиски с портретом Дага Хаммаршёльда [6] — там, наверное, несколько тысяч крон. Она натягивает перчатки и аккуратно приподнимает конверт, чтобы посмотреть, не написано ли на нем что-нибудь, но он абсолютно чистый. Под конвертом, на дне серебряной чаши, лежит несколько сложенных вдвое сотенных банкнот, на которые наклеен желтый стикер с выведенной на нем буквой «В» и нарисованным цветком.

Она так же аккуратно кладет конверт на место и пишет эсэмэску Суддену с просьбой, чтобы он или еще кто-то из криминалистов изучил все это.

Стоит только переступить порог гостиной, как в нос ударяет спертый тяжелый запах крови. Санна протягивает Эйр вторую пару перчаток.

— Спасибо. Ты там с соседкой говорила? Я через окно видела.

— Да. Ничего особенного она не сказала. Только что муж жертвы прикован к инвалидному креслу.

— Я так и поняла, — говорит Эйр, поправляя бахилу на одной ноге и указывая кивком на фото супружеской четы в рамочке. Мужчина сидит в инвалидном кресле.

Санна окидывает комнату внимательным взглядом. Все предметы аккуратно разложены по местам.

Никто здесь не рыскал, не рылся в ящиках комода, не искал спрятанных за картинами сейфов. Йон прав, это не обычная кража со взломом. Да и был ли вообще взлом?

Беспорядок в комнате сосредоточен в том месте, где стоит диван. На нем лежит тело, а под телом расползлась огромная темно-красная лужа. По всей комнате расставлены прозрачные пластиковые панели, которыми пользуются криминалисты, чтобы не наследить на месте преступления. Но между панелями отчетливо видны отпечатки ног, оставленные в крови рядом с телом жертвы, их цепочки ведут то в один, то в другой угол комнаты, от двери к дивану и обратно. Мелкие следы, беспорядочные, торопливые.

— Йон Клинга упоминал, что соседка ходила тут до вашего прибытия, — говорит Санна, обращаясь к молодому криминалисту в белом комбинезоне, который собирает оборудование. — Вы полностью уверены, что все следы принадлежат одному и тому же человеку?

Криминалист кивает в ответ, он почти не смотрит на нее.

— Она запаниковала и носилась по всей комнате. Бедняжка… — продолжает Санна. — Что вы еще нашли?

— Много чего. Но, скорее всего, ничего пригодного к работе. Все испачкано или переставлено.

— Ясно, — вздыхает Санна. — Я потом еще пообщаюсь с Судденом.

Криминалист забирает свои вещи и выходит из комнаты. Фотограф из бригады криминалистов роняет штатив. Это девушка невысокого роста, она тоже собирается уходить. Санна ее, кажется, раньше не встречала, но сил знакомиться у нее сейчас нет. Девушка робко улыбается, прежде чем забрать аппаратуру и оставить их одних в комнате.

— Можешь дать короткую версию того, что нам известно на этот момент? — спрашивает Эйр.

— Ее зовут Мари-Луиз Рооз, пенсионерка, в прошлом владела известным в городе букинистическим магазином, скупала по всему миру старинные дорогие книги. Много тратила на разные проекты, например пару лет назад на строительство хосписа рядом с городом. Много делала для детей, как я слышала. Из того, что я о ней читала: она сама родилась на острове, но с мужем своим, Франком Роозом, познакомилась на материке. Детей нет. Муж сейчас пропал, и мы его разыскиваем. Как я сказала, он инвалид-колясочник и диабетик. По профессии геолог, до выхода на пенсию работал с разрешениями на добычу известняка здесь на острове, но в основном в качестве консультанта на Форнсален [7].

— Форнсален?

— Культурно-исторический музей.

Эйр задумывается.

— Каменный век, викинги и прочее дерьмо? — уточняет она.

— Да.

— Значит, старые камни и старые книжки. Вряд ли их часто звали на вечеринки.

— Мари-Луиз Рооз наверняка приглашали не на одну вечеринку. Она была миллионершей. Не один миллион сколотила.

— На старых книжках?

— Да, на старых книжках.

— То есть она была богата. И ее деньги могут быть мотивом?

— Возможно. Собрание книг хранится где-то в доме. Но Йон утверждает, что ничего, похоже, не пропало.

— На двери не было никаких следов взлома. Я проверила, когда входила, — произносит Эйр сквозь стиснутые зубы.

— Дверь могла быть не заперта. Не такая редкость в этом районе.

— Или она впустила в дом кого-то, кого знала.

Эйр вполне может быть права. Тот факт, что ничего не украдено и дверь не повреждена, указывает на одно — преступника надо искать среди близких знакомых жертвы. Есть надежда, что выяснить, кто же здесь побывал, удастся сравнительно быстро.

— С другой стороны, все ведь случилось поздней ночью? — продолжает Эйр свои рассуждения. — Кому, блин, придет в голову навещать старушку-пенсионерку посреди ночи?

— Дама, живущая по соседству, сказала, что часто видела по ночам синий отсвет у них в окнах. Мари-Луиз подолгу не ложилась и смотрела телевизор сильно за полночь. Может, это был тот, кто знал, что она не спит в такое время?

— Хорошо. Но эта ее соседка ничего не видела и не слышала сегодня ночью?

— Не больше того, что сейчас видим мы. И никаких других свидетельских показаний у нас пока нет.

Санна медленно подходит к дивану. Перед ее глазами чудовищная картина произошедшего. Мари-Луиз Рооз, тщедушная семидесятичетырехлетняя старушка, лежит, свесив одну руку с дивана, другая ее рука вытянута вдоль тела. На ней синее кимоно, которому, похоже, много лет. Шелковая ткань с вышивкой нарядным покрывалом укутывает тело. Лишь на груди кимоно грубо порвано: некий острый предмет насквозь продрал ткань и человеческую оболочку. Кимоно стало сосудом, наполненным темной жижей.

На горле зияют две раны. Одной, глубокой и протяженной, жертве перерезали горло. Другая, покороче, пересекает первую под углом. Крестом.

Серо-сизые волосы Мари-Луиз обрамляют лицо. Кожа бледная и бескровная. Лоб высокий, изборожденный мелкими морщинами. Щеки ввалились, словно из нее выкачали весь воздух. Волевой подбородок отбрасывает острую тень на израненное горло. Глаза плотно сомкнуты.

Санна бросает взгляд на телевизор, стоящий напротив дивана. Рядом с ним лежит раскрытая коробка от диска. Документальный фильм о певице Алис Бабс «Алис и я».

— Я не стала осматривать ее без тебя, — поясняет Эйр и направляет свет фонарика на лежащее тело. — Приступим?

Санна кивает. Эйр осторожно подходит к дивану, переставляет одну из пластиковых панелей и встает на колено перед свисающей с дивана рукой Мари-Луиз Рооз. Склонившись над ней, она светит фонариком на кисть руки. Кожа совершенно чистая, без единой царапины. Но продолжение осмотра показывает, что выше рука покрыта порезами.

— Она даже не успела оказать сопротивление, — произносит Эйр. — Только попыталась защититься.

Санна кивает. Эйр поднимается на ноги и указывает на горло жертвы.

— Мы можем предположить, что сначала он сделал вот это. А потом начал ее кромсать.

Порезы на руках. Глубокие колотые и резаные раны на груди. Их слишком много. Жертва подверглась зверскому нападению. Кто-то бил, кромсал, колол Мари-Луиз Рооз в неистовом безумии, стремясь лишить ее жизни.

— Детей у нее нет, муж инвалид. Блин, кто же мог ее настолько сильно ненавидеть, чтобы такое сотворить? — произносит Эйр.

Санна сокрушенно мотает головой и делает глубокий вдох. Единственный человек, который мог бы ответить на этот вопрос, исчез без следа.

— Мы должны найти ее мужа, — отвечает она.

Она звонит по телефону. Когда на том конце отвечает Йон, Санна отдает ему распоряжение привлечь к поискам самую крупную добровольческую поисковую организацию. Чтобы найти Франка Рооза, им нужно задействовать любую возможную помощь.

Закончив разговор, она некоторое время стоит молча и рассматривает лицо Мари-Луиз. Посеревшие морщинистые губы. Прямой нос, который из-за проступивших с одной стороны бурых пигментных пятен кажется искривленным, как будто сломанным. Воспоминание о вчерашнем дне, о юном безжизненном лице Мии Аскар, внезапно кажется ей бесконечно далеким.

Она оборачивается, уловив небольшой сквозняк, и замечает коридор, ведущий куда-то из гостиной.

— Пойду поищу книги, — бросает она Эйр.

Коридор узкий, там совсем нет дневного освещения. Его заменяет несколько тусклых настенных светильников. На стенах темно-зеленого цвета висят многочисленные картины. Что-то в золоченых рамах, но по большей части рамы красного дерева и довольно старые с виду. Коридор такой длинный, что, кажется, он никогда не кончится.

Когда Санна наконец доходит до конца коридора и готова ступить в следующую комнату, она вдруг замечает на стене написанную маслом картину. Она висит чуть ниже уровня глаз и легко могла бы затеряться среди остальной коллекции. На первый взгляд в ней чудится некий налет романтизма. Семеро босоногих ребятишек выстроились в ряд на летней лужайке или чем-то вроде того. Окружающий их пейзаж выглядит загадочным, почти сказочным. Но лица детей говорят о чем-то ином. Все они в масках разных животных. Здесь есть свинья, павлин, осел, собака, коза, лиса и волк.

От вида лисьей маски ее охватывает омерзение. Она до неприятного подробно прорисована и, как и некоторые другие животные на картине, мерзко ухмыляется. Глаза глубоко посажены и подведены черным. Ее поражает, что морды животных выглядят состаренными и огрубевшими, тогда как детские тела изображены нарочито пухлыми, с розовым младенческим румянцем. Разглядывая картину, она обращает внимание и на то, как на ней выписан свет. Он кажется жгучим и ярким, как если бы небо, нависшее за детскими спинами, пылало огнем.

В маленькой библиотеке, которой оканчивается коридор, стоит мрак. Ей приходится на ощупь искать на стене выключатель. Все здесь в идеальном порядке. Переводы псалмов, которые точно насчитывают несколько сотен лет, первые издания знаменитых романов и масса других книг. Корешки многих из них выглядят блеклыми и невзрачными. Не будь защитных стекол с цифровыми замками и сигнализацией на каждой полке, вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову, что эти книги стоят немалых денег.

Темно-зеленая штора скрывает один из углов комнаты, свисая от потолка до самого пола, и оттуда чуть тянет ветерком. За ней скрывается французское окно, ведущее прямо в сад. Кто-то в округе рано встал и разжег костер из листьев и веток, Санна чувствует сухой затхлый запах и слышит потрескивание близкого костра.

Она выходит в сад на пожухлую лужайку. В отличие от парадной части сада, примыкающей к фасаду дома, эта совсем невелика. По периметру она обсажена туями и кустистой сиренью, которые скрывают этот участок сада от посторонних глаз. Но кое-где из-за засохших ветвей в живой изгороди успели образоваться дыры, достаточно большие, чтобы сквозь них смог пробраться взрослый мужчина. Она стоит прямо на линии отступления преступника.

Сверху слышится скрип открываемого окна. Единственный дом, из которого виден этот кусок сада, — соседский, и вот теперь соседка стоит у окна и смотрит на нее.

— Вы не могли бы попросить их перестать палить листья? — кричит она.

Она смотрит на ее лицо против света. Плечи опущены, шея теряется в складках кожи.

— Вы точно совсем ничего не заметили утром в саду? — спрашивает Санна.

— Нет, — отвечает соседка.

— Может, что-то слышали? Хоть что-нибудь?

— Нет. Ничего. А не то я бы вам рассказала.

Санна кивает и идет обратно к двери в сад.

— У меня бронхи слабые. Скажите им, чтобы затушили костер.

В гостиной Эйр стоит перед большим букетом цветов. На изящном столике рядом с вазой лежит небольшая стопка глянцевых журналов. Эйр изучает воткнутую в букет карточку.

— Что там написано? — спрашивает Санна, заходя в комнату.

— Она отдала в дар все свои книги. Это открытка из местной библиотеки.

— Надо проверить. Выясни, с кем она общалась в библиотеке и был ли кто-то недоволен фактом дарения.

Глядя на Санну в этом туманном утреннем свете, Эйр думает, что ее ледяной взгляд и светлые волосы отлично дополняют друг друга. Она поражает какой-то холодной, отстраненной красотой, когда стоит вот так, замерев на месте, и разглядывает Мари-Луиз.

— Ну, так это. Что тут за фигня стряслась, как думаешь? — интересуется Эйр.

— Кто бы это ни сделал, он постарался гарантировать, чтобы в ней не осталось ни капли жизни. Никогда не видела ничего подобного. Одного-двух ударов ножом было бы достаточно, а здесь… Такая злоба…

Санна умолкает на полуслове.

— И? — настаивает Эйр, машинально проводя пальцем по корешкам журналов. — Что ты обо всем этом думаешь?

— Это журналы о садоводстве?

Эйр берет в руки один, поворачивает к себе обложкой и читает название.

— Скорее, какие-то каталоги.

— Чего?

— Всяких заграждений. Вот этот про доски и ограды. — Она подцепляет еще один. — А тут про каменные стены.

Против своей воли Санна вдруг вспоминает те бессчетные выходные, которые они с Патриком провели в поисках надежных ограждений, когда Эрик был маленьким.

— Я так понимаю, им нужен был новый забор для внутреннего дворика, — подытоживает Эйр. — Дома тут, конечно, красивые, но расположены охренеть как близко друг к другу.

Самый верхний каталог в стопке распахнут на странице, где сравниваются преимущества заграждений из стекла и плексигласа. Внезапно Санна вспоминает резиновые сапоги, которые заметила при входе в дом. Они были все в грязи. Вот только лужайка перед домом покрыта ровной бархатистой травкой. И никаких грядок, требующих ухода, она тоже нигде не приметила.

— Заграждения против ветра, — произносит она. — Им не забор был нужен, а заграждение против ветра.

Она набирает еще один номер и прислоняет трубку к уху.

— Бернард? Мне нужно выяснить, есть ли у Мари-Луиз и Франка Рооз еще какая-то собственность помимо дома в квартале Сёдра Виллурна.

4

Черный «Сааб» сворачивает с сельской дороги на широкую гравийку. Санна косится на сидящую рядом Эйр.

— Что, укачивает?

Эйр кивает и судорожно сглатывает. Очень скоро тошнота заставит ее выскочить из машины, но пока она старается сосредоточиться на чем-то другом. Она мучает ее с самого отъезда из Сёдра Виллурна, откуда они отправились в заповедник на юго-западном побережье острова. Там у супругов Рооз летний домик.

Всего в паре километров перед ними открывается вид на море. Йон Клинга следует позади на своем автомобиле. Дорога сюда из города заняла не меньше получаса, и за все время им встретилось не больше десятка машин, причем половина из них трактора или еще какая-то сельскохозяйственная техника.

Окрестности по большей части заросли кряжистым прибрежным лесом. Голые узловатые стволы деревьев изогнулись в сторону от береговой линии. Хруст гравия под колесами напоминает Эйр о том давно прошедшем дне, когда она вдруг осознала, что мир обманул ее, что он совсем не так надежен, как она думала.

Она только недавно сдала на права, и в тот день они с Сесилией отправились в гости к папе. Он тогда снимал загородный домик километрах в двадцати от города, где они с сестрой выросли. Было лето. Стояла жара. Оставшийся кусок гравиевой дороги проходил через участок заболоченного леса с такими же голыми стволами деревьев, как здесь. Она помнит, как зашуршали под колесами мелкие камушки, когда на повороте ее ослепило внезапным светом. Ощущение, что стряслось что-то непоправимое, охватило ее даже раньше, чем она поняла, что это за синий мерцающий свет. Вдоль дороги выстроилось несколько полицейских автомобилей, а в воздухе она заметила приближавшийся вертолет.

Недолго думая, Эйр остановилась у обочины и попыталась понять, что здесь произошло. Наверное, ей казалось тогда, что она могла бы как-то помочь, она уже не помнит.

Вокруг никого не было видно. Она вылезла из машины и углубилась в лес. Занятые своим делом полицейские не заметили ее приближения, наверное, они и сами только что прибыли на место.

Ей никогда не забыть увиденного там, в лесу, на земле между деревьями. Крохотные ножки, вывернутые ступнями вверх, к небу. Обнаженное тельце кажется совсем бесцветным. Маленькая девочка, похожая на тусклую пластмассовую куклу, у которой кто-то отломал руки. На вид ей не больше четырех или пяти лет.

Эйр стояла в нерешительности среди деревьев, ее захлестывала ярость, она чувствовала, как на теле проступает холодный пот. Полицейский в форме попытался увести ее оттуда, но она не могла разобрать его слов. В ушах они звучали невнятным шумом. Она не помнила, как оттолкнула его, как материлась, позже ей сказали, что ее поведение было совершенно недопустимо.

Месяц спустя руки девочки нашли в мусорном контейнере вместе с одеждой. Вскрытие показало содержание хлора и героина в крови, сосуды были сильно повреждены. Но на этом все кончилось. Опознать ребенка так и не смогли, как и выяснить, где было совершено убийство, прежде чем тело бросили в лесу, как сломанную игрушку. Не нашлось ни одной зацепки, которая вела бы к тому или к тем, кто был повинен в этом преступлении.

В течение нескольких недель Эйр не могла думать ни о чем другом, кроме судьбы девочки. Она думала о бессмысленности произошедшего. О том, как мир предал эту малышку и до, и после смерти. В какой-то момент она дошла до мысли, что и сама причастна к этому предательству, потому что только и может, что читать в газетах о том, как продвигается дело. В конце концов Эйр не выдержала и подала заявление на учебу в полиции.

Перед машиной открывается панорама побережья.

— Спасибо, — благодарит Санна кого-то по телефону. — Да, мы будем держать вас в курсе.

— Прокурор?

— Лейф Лильегрен. Вы с ним еще познакомитесь. У него кабинет в полицейском управлении. Мы продолжаем расследование, но он просил держать его в курсе происходящего.

Мобильный снова звонит, теперь это Йон.

— Мы припаркуемся у причала и остаток пути проделаем пешком, — говорит Санна в трубку.

Йон отвечает что-то в том духе, что Франк Рооз скоро будет у них в руках.

— Если он в летнем домике, — раздраженно отвечает Санна. — Если он провел там всю ночь, он, видимо, понятия не имеет о том, что случилось. В худшем случае преступник мог уже добраться и до него. Всем соблюдать осторожность. Ты слышал, что я сказала?

— В чем там дело? — спрашивает Эйр, когда Санна заканчивает разговор.

— Дело в том, что Франк Рооз пропал с места преступления. В голове Йона это значит, что он и есть преступник.

Они съезжают с пригорка и добираются до бухты, расположенной в небольшом заливе. Залив окружен со всех сторон крутыми прибрежными скалами. Одинокая проржавевшая рыбацкая лодка пришвартована у одного из причалов. В нескольких километрах от берега из воды, словно лишенные скальпа черепа, торчат два известняковых островка. Эйр с Санной минуют запертый киоск мороженщика и пару рыбацких сарайчиков. Чуть в стороне расположились в ряд несколько летних домиков.

— Третий домик, — поясняет Санна, когда они вылезают из машины.

— Сейчас мы его возьмем, — Йон подходит к ним в сопровождении еще двух полицейских.

— Никто не делает ничего необдуманного, когда подойдем к дому, — говорит Санна. — Мы рассредоточимся по периметру, и никто не зайдет внутрь, пока я не дам сигнал.

Они подходят к дому почти в полной тишине. Холодный соленый воздух щиплет Эйр щеки, но она, не отрываясь, смотрит на домик. С моря раздается крик чайки.

Домик из состаренной древесины красивого серого оттенка напоминает рыбацкие лачуги благодаря своей простой форме и покрытой дранкой крыше. Окна, рамы и ставни недавно реставрировали, они выкрашены серебристо-серой краской, а узкая старинного вида дверь сияет ярким ультрамарином.

Санна толкает Эйр в плечо и указывает на окно. На видной в окно кухоньке кто-то включил духовку и поставил туда противень.

— Вот черт, — еле слышно произносит Эйр.

Санна вытаскивает служебный пистолет, Эйр делает то же самое. Они медленно продвигаются боком вдоль стены дома, а Йон вместе с остальными полицейскими прячутся за домом. Напарницы замирают ненадолго у входной двери. Кто-то проложил простенький пандус поверх бугристых, покрытых мхом неровностей при входе. Похоже, его сколотили из остатков деревянной обшивки дома. Пандус чисто выметен, на нем не видно ни листика, хотя склон рядом с домом весь усыпан сухой листвой.

Санна стучится в дверь.

— Полиция, — кричит она. — Все на выход!

Ничего не происходит. Они ждут еще немного. Санна осторожно берется за ручку двери, которая оказывается не заперта. Она приоткрывает дверь, на секунду задерживается на пороге, кивком головы показывает Эйр следовать за ней и исчезает в проеме.

В полутьме комнаты можно различить деревянный кухонный диван и сделанный в пару к нему стол на козлах. Вдоль стены стоят две кровати, на которые накинуты простые хлопковые покрывала. На современного вида полке в небольшом кухонном уголке выставлены чашки, тарелки и разные консервы. Столовые приборы хранятся в стеклянном стакане рядом с конфоркой. Из духовки доносится аромат шафрана.

— Что за черт, — произносит Эйр за ее спиной, окончательно убедившись, что это единственное помещение в доме и в нем нет ни души.

Санна жестом показывает стоящему за окном Йону, чтобы тот вошел в дом. На его лице читается явное разочарование, когда он понимает, что здесь никого нет.

— Обыщем окрестности? — предлагает Йон. — Не мог же он далеко уйти. Духовка ведь включена, да?

Санна уже готова ответить, но вдруг замечает кое-что любопытное на кухоньке. Она приподнимает стакан. Под ним лежит аккуратно сложенный листок бумаги.

— Сомневаюсь, что он здесь вообще был.

— Что это? — спрашивает Эйр.

— Счет от товарищества лодочной станции, — отвечает Санна, затем набирает номер и представляется тому, кто ответил на звонок. — Так я и думала, — произносит она, завершив разговор. — Товарищество за небольшую плату оказывает владельцам домиков мелкие услуги…

— Типа подмести дорожку перед их приездом, — подхватывает Эйр.

— Вот именно. Франк звонил им неделю назад сказать, что они с Мари-Луиз прибудут сегодня в районе обеда. У них годовщина свадьбы, и они хотели отпраздновать ее здесь. Он попросил испечь шафранный пирог [8] и оставить духовку чуть теплой до их приезда, чтобы пирог не остыл.

— Может, он это все специально спланировал, чтобы никто не догадался, что он собирается ее убить. Прямо в день свадьбы, — предполагает Йон.

— Давайте осмотрим все вокруг дома, прежде чем возвращаться, — произносит Санна.

Ощущение, что они упускают что-то важное, буквально висит в воздухе.

Йон открывает единственный в комнате шкаф и достает оттуда кресло-каталку. Он раскладывает его с громким щелчком. Кресло довольно компактное, с узенькими колесами, и сверхманевренное благодаря изготовленным на заказ пружинам.

— Специально, наверное, заказывали для этой каморки, — произносит он. — Вот скажи мне, если у тебя целый дворец в Сёдра Виллурна, зачем так напрягаться, чтобы залезть в эту тесную холодную кроличью нору?

— Ради любимой, — отвечает Эйр. Она присела на корточки рядом с одной из кроватей, сдвинув в сторону покрывало, и вытащила из-под нее обувную картонку, набитую бумагами и фотографиями.

— Ее отец построил эту хижину лет сто назад, — говорит она, не отрываясь от чтения замусоленной поздравительной открытки. — Потом семья лишилась ее, и она перешла кому-то другому, пока Франк не выкупил домик несколько лет тому назад. Он подарил его Мари-Луиз на ее семидесятилетие.

Она показывает старую фотокарточку, на которой запечатлен мужчина с грязной лопатой в руках. У его ног на земле лежит розовый куст, а на заднем плане видна хижина.

— Это, наверное, ее отец, — произносит она. — Франк Рооз купил это место для нее. Может, потому, что она хотела вернуться к детским воспоминаниям. По мне, вряд ли кто-то будет делать такое для человека, которого собирается убить.

Санна вновь вспоминает грязные сапоги в доме Роозов. Она выглядывает в одно из окошек хижины. Снаружи она различает пару пригнувшихся к земле сосен, в остальном растительность здесь очень скудная. Трава пробивается сквозь мох маленькими островками. Тут и там торчат кустики колючника. Немного в отдалении виднеется какое-то чужеродное вкрапление в местный ландшафт, похожее на кусок возделанного сада. Почва там черная, совсем недавно ее перекапывали. Там, на фоне грязной земли, выделяются высаженные рядами розовые кусты. Они завернуты в шерсть и сетку, но кое-где ветер истрепал защитную оболочку и содрал ее с колючих стеблей. Один куст почти выдрало из земли с корнем и того и гляди окончательно сдует.

Рядом с кустами она замечает сложенные стопкой доски и цементные основания. Наверное, именно здесь должен был быть установлен забор, которым Мари-Луиз и Франк хотели отгородиться от моря и ветра. Ее переполняет странное ощущение бессилия, а потом охватывает паника.

— Что теперь будем делать? — интересуется Йон.

Они стоят в нерешительности. Санна пытается взять мысли под контроль, но не может перестать думать о том, что Франк Рооз, вполне вероятно, лежит сейчас где-то и истекает кровью.

5

Полицейское управление представляет собой неприметное серо-коричневое здание в два этажа высотой. Через большие двустворчатые стеклянные двери посетитель попадает в светлый холл с информационным табло во всю стену, под которым установлен телефон для внутренних вызовов. Справа от него длинный стеклянный коридор. Он проходит через внутренний двор и ведет к камерам предварительного заключения.

Санна и Эйр минуют еще одни стеклянные двери, открыть которые можно только при помощи магнитной карточки с кодовым ключом, а потом заходят в лифт. Дежурный поднимает на них взгляд без особого интереса, когда двери лифта открываются этажом выше. Уши у парня проколоты, на нем гарнитура, и он бормочет в свою гарнитуру что-то про Трента Резнора из Nine Inch Nails и фоновую музыку к какой-то игре.

— Нам нужно выделить комнату для опергруппы. Расследование по делу об убийстве Мари-Луиз Рооз, — поясняет Санна.

— Большой зал, — коротко отвечает парень. — Бернард уже начал там все расставлять.

Его шею обвивает вытатуированный линдворм [9] с коронообразной гривой и торчащими клыками.

— Пошли, — командует Санна и легонько толкает Эйр локтем в бок.

Они проходят оупен-спейс — целое поле рабочих столов в гигантском квадратном зале с бежевыми стенами. Огромные окна зала выходят на городскую стену и море. В самом углу находится отгороженный кабинет начальника полиции Эрнста Экена Эрикссона. За пределами кабинета ровными рядами стоят рабочие столы. На этом порядок заканчивается. В остальном здесь царит откровенный бардак. Большинство столов завалено бумагами. А еще ручками, степлерами, бланками и папками, неизменно черного или коричневого цветов, вперемешку с разномастными кофейными чашками.

В комнате отдыха Санна наливает себе кофе.

— Тебе налить?

Эйр отрицательно мотает головой и пьет воду прямо из крана. Утерев губы рукой, лезет в холодильник посмотреть, чем там можно поживиться. Несколько контейнеров с ланчами и банок колы. Кто-то запихнул поглубже на полку кулек булочек с корицей. Она замечает начатую упаковку с нарезанной салями и приканчивает ее, сунув все ломтики разом себе в рот.

— Проголодалась? — спрашивает Санна.

Эйр закрывает дверцу.

— Нет, уже сыта, — отвечает она, дожевывая, и широко улыбается. Дальше по коридору рядом с комнатой отдыха находится несколько комнат для допросов. Дверь в одну из них открыта нараспашку. Санна кивком предлагает Эйр последовать за ней. Комната большая и светлая. На столе лежит свежий блокнот и несколько карандашей, а на белой доске закреплены два фото, Мари-Луиз и Франка Рооз. Фотография Франка — это увеличенный фрагмент их совместного снимка, стоявшего у супругов в гостиной. Это смуглый мужчина с блестящими волосами, тронутыми сединой. Глаза у него зеленые.

Бернард пишет на доске рядом с фото Франка слово «не найден» и подчеркивает его.

— Ну что там с летним домиком, тупик и разворот вышел? — обернувшись, спрашивает он.

— Прежде всего, Бернард, — отвечает Санна, присаживаясь на один из стульев, — должна сказать, что Лейф просил меня держать его в курсе событий. Проследи, пожалуйста, чтобы это делалось должным образом. Меньше всего мне нужен недовольный прокурор в довесок к остальному.

— Да, конечно, — отвечает Бернард, пожав плечами.

— А здесь как дела? — спрашивает Санна. — Давайте вместе пройдемся по всему, что знаем на этот момент.

Он кивает.

— Я начну, — продолжает Санна. — Из библиотеки ничего не похищено. К книгам никто не притрагивался.

— Вряд ли у нас было время это проверить, — возражает Эйр.

— Полки за защитным стеклом и под сложной системой сигнализации, я сама видела. Охранное предприятие через пару секунд бы узнало, если бы кто-то начал что-нибудь там трогать.

— Кто-нибудь из вас связывался с Судденом и узнавал, что показали предварительные результаты экспертизы? — спрашивает Бернард.

— Ничего, — отвечает Санна. — Но они с командой продолжают работу.

Бернард садится на стул, закидывает в рот сразу две жвачки и начинает шумно чавкать.

— Хорошо, — продолжает Санна и подходит к фотографии Мари-Луиз Рооз. — Кто-то атаковал ее с особой жестокостью. Вряд ли она застала врасплох вломившегося в дом грабителя. Кто-то хотел уничтожить ее. И наиболее вероятно, что это сделал кто-то из ее знакомых. У кого-то она вызывала настолько сильные эмоции, что они потребовали такой разрядки.

— Из дома можно выйти тремя путями, — добавляет Эйр. — Входная дверь на улицу была открыта, следов взлома на ней не обнаружено, в дом никто не врывался. Дверь, ведущая из гостиной на террасу за домом, была заперта, и ее никто не трогал. На двери в библиотеке, через которую, как мы думаем, преступник и покинул место преступления, тоже никаких повреждений, кроме того, ее можно открыть только изнутри. Так что в дом преступник вошел через парадную дверь.

Санна кивает.

— Что подкрепляет теорию о знакомом жертвы, которого она сама впустила в дом. Крупная ссора, которая привела к насилию.

— Ну не знаю, меня вы не очень-то убедили… — откликается Бернард, — что это кто-то из ее знакомых…

Он продолжает со вздохом:

— Обход соседей ничего не дал. Все говорят одно и то же. Что чета Роозов ни с кем не общалась. Во всяком случае, общение было довольно поверхностным. Если отбросить обязательные коктейльные вечеринки и церемонии, связанные с ее благотворительной деятельностью, они держались в стороне от всех. В доме не нашлось ни одного компьютера, а на почту в телефоне Мари-Луиз, похоже, получала одну рекламу и счета за покупки. Мы запросили детализацию звонков, но ничего не обнаружили, в большинстве случаев они перезванивались с мужем.

— А телефон Франка? Его местоположение? Тоже ничего? — спрашивает Санна. Бернард отрицательно мотает головой.

— Компьютера не было? Если брать в расчет ее бизнес и счета, все их финансы, это как-то странно, разве нет?

— Я тоже об этом подумал, — соглашается Бернард. — Но у них адвокаты, аудиторы и управляющий на материке, эти люди и вели большую часть их дел. Может, в таком случае компьютер и не нужен?

— Что нам о них известно? — спрашивает Санна. — О тех, кто на них работает?

— Мы пообщались с адвокатской конторой и с банком, где работает их управляющий, там ничего подозрительного. С аудиторами то же самое. Указанное ими время последнего общения с супругами Рооз совпадает с детализацией звонков Мари-Луиз, все они готовы открыть доступ к любой необходимой информации. Так что у нас нет причин считать, что они что-то скрывают. Нам предоставят доступ ко всем счетам Роозов и готовы в любое время ответить на все наши вопросы.

— Хорошо, — говорит Санна. — Когда получим доступ к их счетам, нужно сразу начать расследование по активам, все проанализировать и проследить денежные потоки.

Эйр и Бернард одновременно отводят глаза. Санна продолжает со вздохом:

— В доме не было ничего особенно необычного, кроме конверта в прихожей. В нем лежало несколько тысяч крон. Я попросила Суддена изучить его. Да еще этот стикер, который я нашла под конвертом… Нам нужно проверить всех в ее телефоне, кто записан на букву «В».

— Я уже посмотрел. У нее в мобильном нет никого, чье имя начиналось бы на «В», — отвечает Бернард.

— Тогда надо проверить соседей…

— И соседей с такими инициалами нет, — перебивает он ее.

Эйр приподнимает одну бровь и насмешливо смотрит на Бернарда.

— Блин, если бы я была не в курсе, я бы решила, что вы уже пожалели, что уходите на пенсию, и очень хотите остаться.

— Да ни за что, — отвечает Бернард.

— Ладно. Мы знаем что-нибудь про условия ее страховки или мне это выяснить? — предлагает Эйр.

— Мы выяснили. В случае ее смерти все получает муж, — отвечает Бернард.

— О нем есть какие-то новости? — интересуется Санна.

Бернард мотает головой.

— Ничего, ни одной зацепки. Он не пользовался ни телефоном, ни банковской карточкой со вчерашнего дня. Я созвонился с аэродромом и портом, но это ничего не дало. Так что варианта два: или лежит где-нибудь в канаве, или его увезли куда подальше, потому что он видел лишнее. Это гораздо вероятнее версии о том, что он убийца.

Санна отпивает кофе.

— Я попросила Йона созвониться с местным поисковым отрядом, от них что-то есть?

— Они соберутся через пару часов с собаками.

— Хорошо.

— Я пытался связаться с лечащим врачом Франка. Чтобы мы всё знали о состоянии его здоровья.

— Хорошо. Сообщи, как только узнаешь больше, и проследи, чтобы эту информацию получили все, кто прочесывает местность.

— А пресса? — спрашивает Бернард. — С ними что будем делать?

— С этим пусть Экен разбирается, когда вернется. Зачем еще нужны начальники?

— Мне позвонить в библиотеку? — предлагает Эйр. — Узнать, с кем Мари-Луиз там общалась, когда передавала им пожертвование. Может, там случилось что-то такое, что требует нашего внимания.

— Они вообще не общались напрямую, — говорит Бернард. — Все было улажено через адвокатов и аудиторов. Библиотека только послала Мари-Луиз букет с открыткой.

Эйр начинает барабанить пальцами по столу.

— Судден, — произносит Санна с улыбкой, когда дверь вдруг распахивается и на пороге появляется мужчина в вязаном исландском свитере. Свитер кажется почти нарисованным поверх его мускулистых рук. Густые седые волосы небрежно зачесаны назад. Во всем его облике чувствуется какая-то усталость и в то же время пленительный шарм. У него огромные глаза и крючковатый нос с горбинкой. Эйр не раз слышала о Свене Суддене Свартё, прославленном криминалисте с многолетним опытом работы и блестящим образованием. Один из лучших криминалистов в стране. Но она и представить себе не могла, что он такой здоровяк. Она-то ожидала увидеть тщедушного профессора.

Судден кладет на стол перед ними фотографию. На ней нож в пакете для вещдоков. Широкое лезвие из нержавеющей стали вдоль обуха густо измазано кровью.

— Ты была права, Санна, — произносит он. — Преступник вышел через заднюю дверь. Вот это лежало под живой изгородью между их садом и соседским.

Санна светится от радости.

— Сколько времени займет экспертиза?

— Надеюсь, не больше пары дней.

— Знаешь, что это за нож? Что можешь о нем сказать?

— Охотничий нож. Нержавеющая сталь. Ручка деревянная.

— Модель? Марка? Можем проверить по магазинам.

— Магазины вам не помогут. Тем более что он не новый. Я бы предположил, что ему лет пятнадцать-двадцать, если не больше.

Эйр рассматривает фотографию. Под подтеками крови она различает какой-то черно-зеленый налет.

— Так ты и есть новый Бернард? — Судден с улыбкой протягивает ей руку.

— Эйр Педерсен, — отвечает она, не поднимая на него глаза. — А это что?

Эйр указывает на фото.

— Водоросли, я так думаю, — отвечает Судден. — Посмотрим, какой ответ даст экспертиза, но подозреваю, что он долго хранился на улице, прежде чем им воспользовались.

— Если это водоросли, значит, преступник держал его где-то рядом с морем?

— На этом острове все рядом с морем, — отвечает Судден с улыбкой.

Бернард берет фотографию и закрепляет ее на доске под фотографией Мари-Луиз Рооз.

— А больше хороших новостей у меня нет, — добавляет Судден. — Мои ребята собрали отпечатки, образцы тканей и волоски. Но по большей части там все загрязнено. Совершенно непригодно для экспертизы.

— Это мы слышали, — говорит Санна. — Мы столкнулись с одним из твоих ребят, когда прибыли на место.

— Но должно же там быть хоть что-то полезное? — спрашивает Эйр. — Даже если соседка везде потопталась.

— Увы. Мы нашли только ее следы, да еще супругов Рооз. Все остальное было испорчено.

— Черт, — произносит Эйр.

На лице Санны написаны разочарование и досада.

— Санна, ты меня знаешь, — серьезно добавляет Судден. — Ты знаешь, что обычно я такого не говорю. Но на этот раз у меня такое чувство, что вам попался призрак.

Он делает паузу.

— Вы не думали запросить помощь с материка, из Национального отдела расследований?

— Да, но никто из НОР не мечтает здесь оказаться, — говорит Санна. — Хотя Экен же знает кого-то из начальства там?

— Нам на хрен не надо никакого НОР, — внезапно взрывается Эйр. Тот знакомый Экена как раз и отправил ее на этот остров, уж она-то знает.

Санна и Судден пристально смотрят на нее, удивленные такой реакцией.

— Знаете что, — произносит Судден, посмотрев на часы, — мне пора идти. Я дам знать, как только мы узнаем что-то про нож.

Санна идет с ним к двери и внезапно замечает, что у него что-то прилипло к подошве.

— Подожди-ка, — произносит она и наступает на торчащий край того, что оказывается оберткой от конфеты с красной физиономией клоуна. Она подбирает обертку, чтобы выкинуть ее.

— Хорошо, я сам не заметил, — шутит Судден. — Терпеть не могу клоунов.

— Я помню эти карамельки, — проговаривает Санна. — У Эрика никогда не получалось управляться с этой клешней…

Она обрывает себя на полуслове и смотрит на Суддена:

— Но те игровые автоматы уже несколько лет как не работают?

— Какие? — спрашивает Эйр. — О чем вы?

— В парке аттракционов у скалы. Конфета оттуда. Только он уже несколько лет как закрылся.

— На меня не смотри, — говорит Судден. — Я не из тех, у кого пульс зашкаливает при виде комнаты страха и все такое.

— Когда ты их в последний раз надевал, туфли эти?

Судден задумывается ненадолго.

— Дай-ка подумать… У Роозов на мне были мои обычные рабочие ботинки, а потом…

— Но ты ездил обратно к Роозам, чтобы осмотреть живую изгородь? После первого визита?

— Да.

— И в тот раз на тебе были эти туфли? Не рабочие ботинки?

— Да…

— Хорошо, хорошо, — произносит Санна. — А после этого где ты был?

— Нигде.

Санна достает мобильный. Она звонит диспетчеру и спокойным голосом сообщает, что ей понадобится подкрепление у скалы.

— Да что вы делаете-то? — спрашивает Эйр.

— Заброшенный парк аттракционов — это же идеальное укрытие.

Эйр криво усмехается.

— Вы думаете, что преступник…

— Пришел оттуда, — обрывает ее Санна. — Я думаю, что он пришел из закрытого парка развлечений.

6

Въезд в парк аттракционов преграждают железные ворота. На проржавевшей вывеске нарисованы двое детей, которые держатся за руки. Под вывеской громоздкий навесной замок, а от ворот в обе стороны тянется высокая ограда, вдоль которой поверху натянута колючая проволока.

— И что теперь будем делать? — интересуется Эйр.

Санна ждет, пока Йон, Бернард и остальные припаркуются и подойдут к воротам. Ограда очень старая. Ни у кого с собой нет никаких инструментов, но Бернард звонит какому-то смотрителю, который может им открыть. Санна берется за ограду и пытается потрясти, но ограда крепкая. Она вытирает руку о штаны, на них остается коричневое маслянистое пятно ржавчины и грязи.

— Идем, — командует она Эйр и направляется обратно к машине, на ходу выкрикивая Бернарду, чтобы он поторопился с поисками того, кто может открыть ворота. — А если это займет слишком много времени, — кричит она, прежде чем захлопнуть дверцу машины, — набери Лильегрена и все-таки попроси его выдать разрешение на проникновение.

Они проезжают несколько километров на юг вдоль забора, пока Санна не останавливает машину. Развесистый куст шиповника вжался в ограду. Она выходит из машины и некоторое время возится с ним, и наконец отводит ветки в сторону.

— Бинго.

Эйр с удивлением смотрит на открывшуюся дыру в земле, лаз выходит по ту сторону ограды.

— В дни моей юности тут проводили очень неплохие концерты, — поясняет Санна. — А ограду с тех пор, видно, не меняли.

Когда они проползают на ту сторону, Эйр поднимается с изумленным видом. Перед ними открывается ландшафт из пластика и металла, покрытый слоем грязи и поросший травой. Заброшенные карусели и пустые киоски с вывесками «Мороженое» и «Лимонад». Чуть в отдалении свалены в кучу выставленные сушиться водяные горки.

— А это не слишком притянуто за уши? — произносит Эйр. — В смысле, эту обертку же кто угодно мог потерять. Или ветром могло пригнать к Роозам, хрен его знает…

— Если боишься, можешь вернуться к ограде и подождать там с парнями, — произносит Санна, не глядя на нее.

— А ты хоть помнишь, где стоял тот автомат с конфетами? С него же начнем? — отвечает Эйр язвительно.

Она идет следом за Санной мимо площадки с гигантскими чайными чашками, которые словно застыли в бешеном круговороте. Они проходят мимо карусели с цирковыми животными и еще одной с качелями на цепях. Пройдя мимо пирамиды для лазания, составленной из улыбающихся лошадей, Эйр прибавляет ходу. От вида этого места ей становится не по себе.

Санна останавливается у сцены. Краска задника облезла, а сквозь пол пробивается упрямая березка.

— Что такое? — спрашивает Эйр, когда Санна достает оружие и жестами показывает ей не шуметь.

Слышен какой-то звук. Похоже на звук игрового автомата. До них доносится тихая музыка. Она звучит где-то совсем близко. Санна кивает в сторону домика с выключенной магазинной вывеской.

Когда они проникают в заброшенный магазин, Эйр сразу попадается на глаза автомат с конфетами. Небольшая клешня висит над морем леденцов, завернутых в фантики, на которых красуется физиономия клоуна. Одно из стекол автомата разбито и по полу раскиданы фантики из-под конфет. На полке рядом с автоматом стоит динамик. Музыка доносится из него. Эйр проводит рукой по проводу от динамика, пока не доходит до стены, в которой он исчезает. Никакой двери нет, так что она предполагает, что музыку могут включать дистанционно. Или, может быть, эта старая аудиосистема включается и выключается по таймеру, который и вовсе никогда не прекращал работать.

Санна вдыхает затхлый магазинный воздух. На пустых полках остались ценники на купальники и надувные круги. Она вспоминает, как они покупали здесь нарукавники для Эрика как-то летом, красные с дельфинчиками. Он их обожал почти так же, как автомат с конфетами, хотя у него совсем не получалось справляться с клешней. Он мог стоять там до бесконечности.

Эйр натыкается спиной на стойку со старыми газетами. Раздается грохот, а потом все стихает. Музыка исчезла. Они один за другим осматривают проходы между полками и встречаются в центре магазина. Ничего. Эйр выскальзывает из магазина с поднятым служебным пистолетом, чтобы проверить, нет ли здесь другого выхода, который они не заметили.

Вернувшись к автомату с конфетами, Санна скользит взглядом по облупившимся стенам, и до нее внезапно доносится какой-то стук. Он звучит глухо, как будто кто-то бьет рукой или ногой по толстому пластику. Она вспоминает, что в первом проходе, который она осматривала, стояла старая морозильная камера. Звук исходит оттуда.

Она медленно подходит к морозильнику.

Слышно, как кто-то дышит.

Санна успевает подумать, что это похоже на дыхание животного в панике, а затем кто-то сильно бьет ее в спину. Она пытается ухватиться за морозильник, но рука соскальзывает. Звук шагов торопливо удаляется к дверям. Что-то вспыхивает в воздухе. Какой-то крошечный предмет падает на пол и, сверкнув, исчезает из поля ее зрения, а потом в глазах окончательно темнеет. Она ударяется головой о морозильник и падает на пол, пытается пошевелиться, встать на ноги, но тело не слушается.

Звон телефона возвращает ее из забытья. Голоса. Прежде чем она успевает увидеть, кто здесь, она слышит собственный голос. Она спрашивает, поймали ли его.

Зрение возвращается понемногу, Эйр помогает ей встать на ноги.

— Ты была права, — говорит Эйр.

Она показывает старую квитанционную книжку, в которой кто-то нацарапал адрес Роозов.

Обратная сторона книжки влажная, она лежала где-то в сырости и скоро будет непригодна для криминалистов.

— Где он? И где вы все были, черт вас возьми? — шипит Санна Йону, Бернарду и молоденькой женщине-полицейскому, одновременно счищая с одежды пыль. Все трое стоят за спиной Эйр.

— Мы его не видели, — отвечает Бернард.

Снаружи мигают синие огни. Они вызвали подкрепление.

— Неужели так сложно пригнать сюда кого-нибудь, кто может открыть ворота? — восклицает Санна. — Если бы вы были здесь, он бы мог уже быть у нас в руках. А теперь у нас ничего нет. Ничего.

— А ты где была? — обращается она к Эйр, у которой во взгляде появляется какая-то злость.

— Так ведь не моя, блин, вина, что кое-кто на ногах не держится.

Бернард пытается оправдаться тем, что местность оцеплена и начаты поиски, но Санна не слушает его. Она знает, что уже слишком поздно, что он уже сбежал, и посылает Бернарду злобный взгляд, под напором которого он пятится к дверям. Боль пронзает затылок. Очень медленно в памяти всплывает какая-то деталь. Предмет, который упал на пол.

Санна бросается на землю и начинает ползать, шаря руками в пыли и грязи на полу.

— Что ты за фигню творишь? — спрашивает Эйр.

— Он что-то уронил. Оно блеснуло.

— Если бы это был нож, мы бы его не пропустили, — отвечает Эйр.

— Нет, не такое большое. Меньше, что-то типа колечка для ключей или вроде того. — Она ранит ладони о неровный дощатый пол. Грязь и пыль въедаются в кожу. Дойдя до самой двери и так ничего и не отыскав, она начинает думать, что возможно ошиблась. Санна уже почти встает на ноги, когда вдруг замечает несколько старых газет, которые торчат из-под одного из стеллажей, страницы трепещут от сквозняка, который создает приоткрытая дверь.

— Перчатки, — взволнованно произносит Санна.

Потом протягивает руку к лежащему рядом со стеллажом предмету, подцепляет его и выуживает на свет.

Это украшение. Золотая цепочка с тремя подвесками в форме крохотных плоских сердечек. Они тоже из золота, чуть шероховатые, так что свет мягко поигрывает, отражаясь от рифленой поверхности. В ней чувствуется какая-то невинность, а когда Санна выпускает цепочку так, чтобы она свисала у нее в пальцах, становится очевидно, что она очень короткая.

— Она детская, — произносит Санна.

7

На часах ровно десять утра, когда вывеска ювелирного магазина загорается мягким светом и зарешеченная дверь отпирается изнутри. Санна и Эйр стоят и дрожат снаружи.

Дверь им открывает владелица магазина. Она узнает клеймо на украшении сразу же, как только Санна вынимает цепочку из пакета для вещдоков и кладет на прилавок. Хозяйка магазина берет несколько папок, туго набитых бланками заказов, и начинает перелистывать.

Эйр смотрит по сторонам, разглядывая эксклюзивный бутик. Целая стойка увешана поблескивающими кольцами, ожерельями и браслетами, копирующими исторические украшения. Она видела уличных торговцев в центре, которые торговали подобными вещицами, и понимает, что это все реплики местных украшений, археологических находок.

— Что ж, посмотрим, — бормочет владелица магазина. — Я помню эту цепочку.

Она достает заполненный от руки формуляр.

— Оплату производили наличными. Выглядеть это должно было вот так.

Она переворачивает формуляр и показывает Санне прикрепленную с обратной его стороны вырезку из журнала. На ней Джоди Фостер в образе Айрис из фильма «Таксист». Айрис лет одиннадцать-двенадцать. Она сильно накрашена, волнистые волосы выбиваются из-под широкополой белой панамки. Блузка с рисунком из крупных красных цветов завязана узлом на талии, коротенькие красные шорты опоясаны белым ремнем с заклепками. В руке актриса держит желтые очки от солнца. На шее у нее точно такая же цепочка с тремя сердечками.

— Кто ее заказал? — спрашивает Эйр.

Владелица магазина углубляется в свои записи.

— Странно, имени у меня тут не указано.

Она колеблется некоторое время, потом поднимает взгляд и произносит:

— Простите, но я не могу справиться со своим любопытством. Что-то, наверное, произошло, раз вы здесь и украшение упаковано как улика?

Санна улыбается ей милой дежурной улыбкой и обменивается с Эйр быстрым взглядом.

— Вы можете описать того, кто делал заказ? — спрашивает она. — Давно это было?

Женщина недовольно вздыхает и вновь возвращается к своим записям.

— Судя по дате, это было три года назад. Я мало что помню. Только что мы получили это фото. Девочка, для которой заказывали украшение, очень любила этот фильм. Кажется, ей тогда исполнялось двенадцать лет.

Булыжная мостовая перед магазином блестит от дождя, в воздухе пахнет дизелем. Фургончик доставки стоит перед пивной по соседству с магазином, не глуша мотор.

— Ты этот фильм, «Таксист», смотрела? — спрашивает Эйр.

Санна отвечает кивком.

— Я тоже. Тогда ты в курсе, что та девочка в фильме, она…

— Проститутка.

— По-твоему, это ничего не значит?

Санна пожимает плечами.

— А у тебя разве не было в детстве героев из фильмов, на которых хотелось быть похожей? Так же выглядеть, разговаривать? Например, потому что они увереннее или потому что одеваются, как тебе бы хоте-лось?

— Ну хорошо, — отвечает Эйр, подняв руку, чтобы прервать Санну. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. И все-таки тебе не кажется немного неправдоподобным, чтобы «Таксист» был любимым фильмом у какой-нибудь малолетки? В смысле, там же сплошной жесткач, да и он древний как хрен знает что, годов семидесятых…

Санна еще раз пожимает плечами.

— Да, конечно, но я пересмотрела кучу фильмов Чаплина, когда была маленькой, а я вроде не в двадцатые родилась.

— Значит, ты не считаешь, что эта цепочка нам хоть как-то поможет? — спрашивает Эйр со вздохом.

Санна отрицательно мотает головой.

— Если нам повезет отыскать девочку, которой она принадлежала, тогда мы, может, и придем к чему-то. А так…

— Покажи-ка ее, — говорит Эйр. — Цепочку, покажи ее!

Санна с непонимающим видом извлекает пакетик из кармана и протягивает ей.

— А теперь отогни в сторону уголок с надписью, — командует Эйр. — Чтобы видно было только украшение, чтобы не было понятно, что оно в каком-то полицейском пакете лежит.

Санна делает, что велено. Эйр снимает цепочку на телефон. Потом звонит Бернарду и просит его выставить анонс в местной газете в разделе находок.

Санна одобрительно кивает, когда Эйр заканчивает беседу. Она устала, в глазах появился блеск, в голове легкий туман. Она засовывает пакетик обратно в карман пальто.

— Поехали оставим это Суддену, чтобы он мог провести экспертизу как можно быстрее? — спрашивает Эйр как раз в тот момент, когда телефон Санны тихо тренькает.

— Это Фабиан. У него все готово для судмедэкспертизы.

Дребезжание каталки смешивается со скрипом резиновых шлепок в коридоре отделения судебно-медицинской экспертизы. Эйр слышит, как захлопывается дверь, потом снова наступает тишина. Зевнув, она принимается рассматривать большое полотно, висящее на бледно-васильковой стене. На нем изображена девушка в кринолине и черном капоре. Она стоит босая на каменистом пляже на берегу моря. Выложенные широкими кругами рыбьи кости создают колоколообразную клетку вокруг ее ног.

Картина наводит Эйр на размышления о Мие Аскар. Фотографии водной глади в ее соцсетях, такие холодные и безлюдные. Как может на одном острове быть так много недоступных мест, думает Эйр.

— Будешь?

Санна стоит у нее за спиной с двумя бумажными стаканчиками кофе и запечатанной упаковкой фалафеля. Она протягивает Эйр стаканчик, но та морщит нос.

— Как ты можешь пить эту дрянь? — спрашивает она и тянется за упаковкой.

— Нет, — отвечает Санна и отводит руку. — Это Фабиану.

Потом залпом выпивает содержимое своего стаканчика.

— Я только что говорила с Бернардом, он наконец дозвонился до лечащего врача Франка.

Телефон Эйр начинает вибрировать, она отходит в сторону, чтобы ответить. А когда возвращается, Санна удивленно приподнимает бровь.

— Я думала Бернард проверяет контакты Франка и Мари-Луиз Рооз, — говорит она.

— Да, знаю, но я решила, что могу помочь.

— И?

— И позвонила в Форнсален чуть раньше сегодня, чтобы спросить, кто работал с Франком последним. Сейчас этот человек перезвонил. Это палеонтолог, который тоже консультировал музей одновременно с ним.

— Но это ничего не дало?

— Никакой подсказки о нынешнем местонахождении Франка. Но вот что он сказал. В последний раз они вместе работали над какой-то выставкой, это было одиннадцать лет назад. Выставка была по находкам, которые обнаружились при эрозивном разрушении клифа. Всякие там ископаемые, которых находят при размывании породы. В один день они, как обычно, работали вдоль края клифа, надев страховочные пояса. Потом Франк вдруг начал кричать что-то нечленораздельное и размахивать руками в своем снаряжении. Он задел в нем что-то, выпал из страховочной системы и грохнулся вниз. Похоже, довольно сильно. Его счастье, что вообще выжил.

— Бернард говорил о каком-то несчастном случае, из-за которого он сломал обе ноги и повредил спину, но я думала, речь об автомобильной аварии.

— Ладно. Но это не самое печальное во всей этой истории. Когда он пришел в сознание, то был убежден, что видел в пещере на кромке клифа Деву Марию. Он только об этом и говорил. Что она сидела там и смотрела прямо на него и что у нее был хвост. Врубаешься, хвост, блин!

— Видение?

— Ну да, или как там эту хрень называют, только он на этом повернулся. Ни о чем другом говорить не мог. Он заперся у себя дома и после этого почти совсем не появлялся на людях. Ходили слухи, что Мари-Луиз в какой-то момент перестала водить его к психиатру и пробовала прибегнуть ко всевозможным альтернативным методам лечения, даже экзорциста приглашала, чтобы муж перестал болтать о том, что видел.

— Экзорциста?

— Поди знай. Этот палеонтолог сказал, что это все слухи. Но Франк после этого, судя по всему, принялся дистанционно изучать теологию, отказался от общения со всеми, с кем раньше работал, и нашел новых друзей.

— Каких новых друзей?

— Этого он не сказал. Он не особо вдавался в детали. Сказал, что столько лет прошло и он с тех пор с Франком не общался.

Санна кивает. Все, что касается Мари-Луиз и Франка, кажется все более и более странным. Она раздумывает над тем, что говорил Судден по поводу Национального отдела расследований. Похоже, этого не избежать, сама она не знает, куда им двигаться дальше.

— Сообщи об этом Бернарду, — произносит она тихим голосом в тот самый момент, когда дверь секционного зала внезапно распахивается. Запах дезинфекции разносится по коридору, и на пороге показывается высокий осанистый мужчина лет тридцати. Взъерошенная пышная шевелюра нависает над пронзительными синими глазами.

— Хорош по стенкам жаться, — произносит он и жестом приглашает их войти.

— Эйр, — говорит Эйр и протягивает ему руку.

Он пристально смотрит на нее.

— Фабиан Гардель. А вы, наверное, новый Бернард?

Он одаривает Санну улыбкой, когда та протягивает ему пакет с фалафелем.

Все в зале выглядит стерильным и холодным. Белый кафель и нержавеющая сталь поверхностей. Пол покрыт прорезиненным паласом. На широком секционном столе лежит Мари-Луиз Рооз. Она без одежды. Ее тело абсолютно лишено цвета, только на груди ярким пятном зияет большой кратер.

— Сразу к делу? — спрашивает Фабиан и смотрит вниз на Мари-Луиз, как будто ловит ее взгляд.

— Да, — отвечает Эйр с излишней энергией.

— Как вы знаете, я еще очень далек от завершения экспертизы, — отвечает он и улыбается ей.

— Знаем, — говорит Санна.

Фабиан проводит рукой вдоль шрамов на шее жертвы.

— Вот причина смерти.

— Мы о них говорили, — говорит Эйр. — Из них какой-то гребаный крест получается.

Фабиан чуть заметно улыбается.

— Первая моя мысль, что эти разрезы и удары в грудную клетку сделаны одним и тем же охотничьим ножом, который нашла команда Суддена. На теле есть частички тех водорослей, которые были на рукоятке ножа. Конечно, нам нужно дождаться точного анализа, но я подозреваю, что его результаты подтвердят мое предположение.

— Что еще? — спрашивает Санна.

— Раны были нанесены с применением силы. Раневые каналы глубокие.

— То есть можем считать, что мы ищем кого-то сильного? Мужчину?

Фабиан раздумывает, прежде чем ответить.

— Ее убили, когда она лежала на диване. Так что даже человек с умеренными физическими данными смог бы нанести ей такие раны.

— А под каким углом? Сверху?

— Именно так.

Эйр пробирает дрожь — в зале холодно. Похожее на изваяние лицо Фабиана излучает такую же мужественность, как и его руки, а гладкая кожа в свете больничных ламп кажется слепленной из ледяных кристаллов.

Она замечает, что он опустил взгляд вниз на ее ногу, которой она нервно отбивает чечетку по полу, и она немедленно останавливает себя, сразу вспомнив про свои потрепанные кеды. Они еще и грязные, и видно, что шнурки порваны, по крайней мере в одном месте.

Пока его синие глаза изучают ее, ей хочется одного — свалить отсюда. Она чувствует себя серой и унылой по контрасту с энергией, которую излучает этот человек.

— А вы можете еще что-то сказать об обстоятельствах убийства? — спрашивает она, краснея.

— Судя по тому, с какой агрессией преступление было совершено, мы склоняемся к мысли, что это кто-то из ее знакомых, — добавляет Санна. — Агрессия, с которой преступник повалил ее на диван и набросился на нее. Что скажешь? Согласен с этим?

Фабиан хмурится. Он встает рядом с головой Мари-Луиз, достает фонарик и направляет его свет ей на волосы.

— Не совсем. Нападение произошло в любом случае не спереди.

Он отводит в сторону волосы по пробору около макушки и освещает синяк на коже головы.

— Он крепко схватил ее за волосы. Судя по отметине, сзади. И сильно и резко потянул голову назад.

— Вы хотите сказать, что он напал на нее неожиданно? Застал врасплох? — уточняет Эйр.

Фабиан кивает.

— Потом, видимо, какое-то время удерживал, минуты две, не меньше, прежде чем ударить ножом по горлу.

— У меня тут что-то не сходится, — говорит Эйр. — Зачем кому-то нападать на пенсионерку и делать с ней такое?

— Итак, если суммировать первичные выводы, — нетерпеливо обрывает ее Санна, — все указывает на то, что Мари-Луиз атаковали сзади, схватив за волосы и потянув голову назад. Убийца крепко удерживал ее некоторое время, пока не полоснул по горлу, а потом перешел к окончательной расправе, нанеся удары ножом в грудную клетку, в легкие, в сердце и так далее.

Фабиан кивает. Он потягивается, отводит плечи назад и непроизвольно зевает. Под халатом проступают мышцы, и Эйр прячет глаза.

— Еще что-то? — спрашивает Санна.

— Я же сказал, мне тут еще работать и работать.

Эйр прикусывает губу и засовывает руки в карманы.

— Это какой-то чертов кошмар, — бормочет она под взглядом Фабиана.

— А большинство кошмаров, — произносит Фабиан мягким голосом, — заканчиваются встречей с монстром. Рано или поздно он объявится, вот увидите.

8

Прочесывать местность начинают от жилья Роозов в квартале Сёдра Виллурна. Около шестидесяти добровольцев принимают участие в поисковой операции, кое-кто с собаками, натренированными брать след и разыскивать людей. В месте общего сбора атмосфера хоть и напряженная, но дружелюбная. Женщина в светоотражающем жилете одалживает у другой резиновые сапоги, двое мужчин заняты на раздаче бутылок с водой, фруктов, шоколадок и протеиновых батончиков. Еще одна дама ходит среди добровольцев и проверяет удостоверения личности и возраст участников операции, а заодно выясняет, у кого при себе есть пауэрбанки, чтобы те, у кого садится аккумулятор на телефоне, могли своевременно подзарядить его. Здесь же несколько журналистов, но они стараются оставаться в тени.

К наступлению сумерек все приоритетные зоны поисков уже прочесаны без каких-то результатов. Проверены все улицы одна за другой, все сады, канавы, детские площадки, парки, гаражи, склоны, мусорные контейнеры и живые изгороди. Франк Рооз исчез без следа. Санна и Эйр встречаются с мужчиной средних лет, который возглавляет поисковую операцию, у него большой опыт такого рода. Он подтверждает, что сделано все возможное.

— Какие ресурсы все-таки были задействованы в первые сутки? — интересуется он у них.

— Все возможные. Мы обошли все дома по соседству, привлекли к делу несколько патрулей с собаками… — отвечает Санна.

— Вам нужно было обратиться к нам раньше.

— Понадобилось время, чтобы разбить территорию на сектора. У нас мало ресурсов, вы и сами знаете.

Мужчина удрученно вздыхает.

— Что?

— Ваше описание — передвигается на инвалидном кресле, но может обходиться и без него, было немного туманным.

— Как я уже вам объясняла, несколько лет назад он стал жертвой несчастного случая, но проходил реабилитацию…

— Это я знаю, — прерывает он ее. — Я только хотел сказать, что если он и правда мог ходить самостоятельно, то может быть уже очень далеко отсюда.

— Только вот если он ранен… — нетерпеливо перебивает его Эйр.

— Это неважно. Эндорфины могут помочь телу. Когда ты тяжело ранен, они могут даже подействовать как обезболивающее. Он может быть уже где угодно на острове.

— Если он вообще может сейчас передвигаться на своих двоих, — возражает Эйр.

— Во всяком случае, это более вероятно, чем то, что он сквозь землю провалился.

Вечером Эйр болтает немного с Сесилией и они выводят Сикстена на прогулку. Парк рядом с квартирой, которую они снимают, ничем не отделен от окружающих его улиц. Никакой отграничивающей ограды, а в самом парке никакого освещения. Мимо торопятся прохожие, кто-то домой, кто-то быстро выгулять собаку. Сесилия говорит что-то вроде того, что мир, кажется, разваливается на части, но у Эйр нет сил ее утешить. После прогулки она уединяется на кухне и углубляется в чтение интернет-статей о пожертвованиях, сделанных Мари-Луиз и Франком Рооз. Она не может выкинуть из головы фотографии с места преступления, и ей трудно сосредоточиться.

А затем она вбивает в поисковом окошке имя Санны Берлинг. Первые результаты поиска сплошь о ее работе в полиции. Только в одной статье говорится о другом — там речь идет о пожаре, в котором десять лет назад погибли ее муж и сын. Эйр уже читала об этом, когда только узнала, что ее отправляют сюда и искала в сети информацию о Санне. Тогда, еще до их личной встречи, она с увлечением прочла эту статью. Теперь же, перечитывая ее, чувствует себя так, словно влезает в чужую жизнь. Надев куртку, она выходит на улицу, ей нужна передышка от всего, что связано с этим расследованием, работой и новыми коллегами.

Дорога до побережья занимает всего несколько минут, ей не встречается почти ни один прохожий. Уже за полночь. Она останавливается у городских купален. Она тут совсем одна, впрочем, от стены купальни отделяется силуэт какой-то женщины. Она берет деньги у костлявого парня, смахивающего на аиста с поникшим клювом. Тот протягивает ей пачку купюр, но она продолжает упрямо выставлять руку вперед. Он нехотя выдает ей еще одну пачку, а потом замечает Эйр. Его тощие ноги набирают скорость, он торопится поскорее убраться отсюда.

Женщина утрамбовывает банкноты в свою сумочку. Она сверлит Эйр взглядом, а потом скрывается в сумраке у стены. О том, что она все еще стоит здесь, вжавшись в стену, говорит только рдеющий огонек сигареты.

За купальней лежит полоса пляжа. Эйр зарывается ступнями в песок и бредет, пока не доходит до сгнивших мостков. Широкие доски держатся на гигантских бетонных дисках. Там она скидывает ботинки, стягивает одежду и идет к воде. Сейчас прилив, и она едва успевает отойти от берега, как волны вскипают вокруг тела. Их тяжелый, маслянистый, сам себя разрушающий пояс то захлестывает, то утягивает ее все дальше.

Она ныряет в волну. Ее охватывает холод, он иглами впивается в кожу. Эйр начинает плыть, вкладывая всю волю в движения, ей нужно пробиться сквозь грохочущую тьму и бушующие в ней силы. Лицо, уши и веки немеют. Кисти и пальцы сводит так сильно, что ей начинает казаться, что она гребет неуклюжими клешнями. Но она продолжает упорно грести, и постепенно тепло и силы возвращаются. Она входит в ритм, адреналин толкает ее вперед, гребок за гребком. Здесь она чувствует себя уверенно. Море принадлежит ей. Так было всегда, с самого детства.

Все началось много лет назад, когда они с папой и Сесилией вышли в море на лодке. Она расхулиганилась, и наказание не заставило себя долго ждать. В ее любимого папу словно что-то вселилось. Когда он высадил ее на маленькой скале в заливе, Эйр до смерти испугалась. Когда стемнело и поднялись волны, она решила добираться до берега вплавь.

Через несколько часов она выползла на берег победительницей и рухнула к ногам Сесилии и рыдающего отца. В отчаянии он отправился на лодке разыскивать ее, но вернулся ни с чем. Одежда висела на ней мокрым тряпьем, глаза жгло, ее трясло с интенсивностью небольшого землетрясения. Но никогда еще ей не было так хорошо.

Все были уверены, что она больше никогда не осмелится снова зайти в воду, но она сделала это уже на следующее утро. Рано утром, пока все еще спали, она ушла на море. С этого дня оно принадлежало ей.

Как-то раз кто-то предположил, думая, что она не слышит, что она плавает, чтобы заглушить отчаяние и агрессию. Что это все из-за матери. Из-за того, что она так рано умерла. В другой раз она услышала, как отец винил себя в том, что она остервенела с того самого дня и ее тянет в воду вновь и вновь.

Сама она не особо задумывалась над этим. Знала только, что этот холод успокаивал ее, изо дня в день, и все остальное становилось неважно.

Звук, исходящий из бетонной стены гаража, повторяется шесть-семь раз, потом следует пауза, и снова слышится писк. Иногда паузы бывают длиннее, как будто существо, которое живет в стене, пытается вспомнить забытую мелодию.

Санна сидит на кровати, водка в стакане теплая. Она держит в руке бутылку, отпивает большой глоток из стакана, наполняет стакан снова, выпивает, снова наливает и выпивает до дна.

Она думает о поисковой операции. По пути домой она развернулась и снова поехала в Сёдра Виллурна. Долго бродила по кварталу в одиночестве, надеясь, что ей придет в голову что-нибудь стоящее. Потом направилась к Суддену, который тоже предпочитал работу днем и ночью всему остальному. Он осмотрел украшение, но не смог сказать ей ничего определенного, впрочем, обещал продолжить и ничего не упустить, если она, в свою очередь, пообещает ему отправиться домой и лечь спать.

Она ложится в одежде. Веки тяжелеют, но она борется со сном. Желтые всполохи мелькают перед глазами, так всегда бывает, прежде чем она срывается в бездонную пропасть, которая разверзается под ней. В темноте она летит вниз, пытаясь уцепиться хоть за что-то. Воздух вокруг становится все жарче, она ударяется обо что-то твердое и раскаленное, спина и колени начинают болеть. Прошлое превращается в пылающее настоящее и бежать от него некуда.

— Идем, Братец Кролик, идем, — слышит она чей-то голос.

Существо, которое выступает вперед, которое всегда выступает вперед, когда она проваливается в этот ад, кажется мягким, круглым и податливым. У него по-детски дружелюбная физиономия, розовые щечки и далеко расставленные друг от друга глаза. Только густая коричневая борода выбивается из этого образа и не светится невинностью, но и от нее исходит свое особое сияние. Напомаженная и расчесанная, она имеет столь же ухоженный вид, как и его подтяжки, брюки цвета хаки и тщательно выглаженная рубашка.

Внезапно мир раздается вширь и наступает день. Она видит того же человека, Мортена Унгера, стоящего у широких стеклянных дверей полицейского управления. Рядом с ним пожилой адвокат, который обращается к толпе журналистов.

— Если Мортен Унгер не пироман, то кто же тогда? — выкрикивают журналисты.

Адвокат откашливается и поднимает руку, чтобы заставить всех умолкнуть.

— Мой клиент рад, что расследование наконец прекращено и он отпущен из заключения и больше не является подозреваемым. Спасибо.

Он замечает Санну в людском море и улыбается с отвращением и триумфом. После этого препровождает своего шарообразного клиента к автомобилю сквозь напирающую толпу.

Прежде чем открыть дверцу машины, Мортен Унгер оборачивается к ней. Он достает из кармана сигарету и коробок спичек. Потом улыбается, не отрывая от нее взгляда, поджигает спичку и роняет на землю. Пламя срывается вниз, ударяется об асфальт и рикошетом отлетает в сухую траву у парковки. Огонек разгорается, по лицу Мортена Унгера пробегает судорога возбуждения. Садясь в машину, он шевелит губами и произносит предназначенные ей одной слова:

— Идем, Братец Кролик, идем.

За ее спиной напирает толпа, еще чуть-чуть, и ее роняют на землю, безучастно топчут сапогами, кроссовками, острыми каблуками, пока автомобиль выруливает с парковки.

Санна кричит, но у нее перехватывает дыхание, и она вскакивает в реальности, в своем гараже. Комната вокруг нее погружена в тишину. Писк прекратился. Она крутит в руках бутылку, переворачивает ее вверх дном, но бутылка пуста, да и в блистере тоже не осталось ни одной таблетки.

Она швыряет бутылку об стену. Та дает трещину, но не разбивается. Стукнувшись о бетонный пол, бутылка укатывается в угол. Там, в углу, что-то шевелится.

Здоровенная крыса исследует треснувшую бутыль.

Санна машет рукой на совершенно не испугавшуюся тварь. Ее большой заостренный нос и раздвоенная верхняя губа шевелятся, но черные глазки абсолютно неподвижны. Крыса наблюдает за ней, потом злобно шипит, сгибает свой облезлый хвост и шмыгает в большую щель между полом и стеной.

Санна вздыхает, ей приходится прислониться к стене. В машине она отыскивает еще одну полупустую бутылку водки и свою сумку. Она опускается на водительское сиденье и оборачивается, чтобы взять новую упаковку таблеток. При этом на пол автомобиля летит папка, которую ей вручил Бернард. На ней написано «Мари-Луиз Рооз». Когда она подбирает ее, на колени Санне выскальзывает фотография.

Она заглядывает прямо в свинцово-серые глаза Мари-Луиз. Торжественная, церемонная и скованная Мари-Луиз сидит с прямой спиной, чуть развернувшись вправо. Причесанные волосы красиво ниспадают, с одной стороны она тщательно заправила прядку за ухо. Высокий воротник на блузке скрывает горло. Снимок не отличается от любого другого студийного официального фото.

Санна неловко поворачивает его оборотной стороной в поисках какой-нибудь надписи, но там ничего нет. Когда она снова всматривается в застывшее лицо, ее взгляд останавливается на уголках губ Мари-Луиз. Они чуть вздернуты вверх глубоко залегающими дугами. Изогнулись в едва заметной улыбке. С тенью коварства. Санна усиленно моргает, но налет цинизма в улыбке никуда не девается.

Она трясет папку, оттуда выпадает еще несколько фотографий. На одной из них Мари-Луиз, такая, какой ее нашли в доме. Ее лицо неподвижно, как и все кругом. Санна снова обращает внимание на одну деталь. На столике у дивана лежит обложка от фильма «Алис и я». Мысль о том, что Мари-Луиз сидела, ничего не подозревая, и смотрела фильм об Алис Бабс, почему-то кажется утешительной, практически внушает спокойствие. Может быть, звук был включен на полную мощность, может быть, Мари-Луиз не слышала, как преступник подкрался к ней. Все, наверное, произошло всего за минуту.

Санна пытается выбраться из машины, но ударяется коленом, сгибается, громко выругавшись, и задевает ключ зажигания, от чего врубается стереосистема. Сжав в руке блистер, она вдруг вспоминает о таблетках. С удрученным видом выдавливает себе на ладонь сразу несколько штук. Закидывает в рот и глотает, запив водкой, а после засыпает под Роберта Джонсона и «Панчдранкс». Музыка заглушает писк новорожденных крысят в пустотелых гаражных стенах.

Когда такси сворачивает в сторону полицейского управления, во рту у нее все еще чувствуется привкус водки. Утреннее солнце слепит глаза, на улице красиво. В ярко-синем небе ни облачка. Если бы не голые ветви деревьев и не засохшие клумбы вдоль парковки, можно было бы подумать, что на дворе весна.

В голове стучит, когда она заходит в светлое фойе, поднимается на лифте, кивком здоровается с дежурным и замечает прокурора Лейфа Лильегрена. Он переговаривается с дамой из социальной службы на выходе из своего кабинета.

— Берлинг, — кричит он ей и торопится ей на встречу, натягивая ветровку.

Вечно он куда-то бежит, думает Санна. Проносится мимо всего, как ветер. Ему лет пятьдесят, а на вид все семьдесят. Светлые глаза рассеянно смотрят из-за стекол очков без оправы, лицо покрыла сетка морщин, а вокруг рта залегли две глубокие складки.

— Привет, Лейф, — коротко здоровается она. — Надеюсь, Бернард сообщил тебе о последних новостях?

Он кивает в ответ.

— Но я хочу от тебя услышать, как идут дела с супругами Рооз. Что у вас происходит?

— Мы делаем все возможное…

Он громко шмыгает носом, вынимает носовой платок, который становится красным от крови. Несмотря на это, он быстро засовывает его обратно в карман.

— Что с тобой?

— Продолжай держать меня в курсе.

Он смотрит на нее так, словно чего-то ждет. Санна кивает.

— Ну ладно… — с этими словами Лейф торопится к стойке дежурного и к лифту.

Бернард уже на месте, в выделенной им для расследования комнате.

— А, ты уже тут, — произносит он, когда Санна входит в комнату.

Она без спроса берет со стола чашку с дымящимся кофе.

— Ну-ну, на здоровье, — обиженно реагирует Бернард. — Как ты?

Она пожимает плечами.

— А у Лильегрена все хорошо, ты не знаешь? У него сейчас кровь носом шла.

— Стресс, наверное.

Она ничего не отвечает и отпивает глоток кофе. Бернард начинает:

— Судден тебя искал. Он не нашел никаких отпечатков пальцев на цепочке, вообще ничего, — Бернард делает паузу в ожидании ее реакции и продолжает, не дождавшись: — Но объявление о находке уже опубликовано.

— Спасибо, — произносит она безжизненным голосом. — Еще что-то есть по Мари-Луиз? Или по Франку?

Бернард со вздохом мотает головой.

— Хорошо, — продолжает она. — Мне нужно немножко подумать. Закроешь дверь, когда выйдешь?

— Ладно. Конечно. Я только хотел сказать, что получил запись.

— Какую запись?

— Запись с камеры наблюдения у карьера.

Из-за убийства Мари-Луиз Рооз она почти забыла про Мию Аскар.

Теперь воспоминания о ней снова нахлынули. Этот грубый шнурок, запутавшийся в волосах Мии, а еще вопрос Эйр о том, как она туда попала и не мог ли ее кто-то подвезти.

— Теперь, наверное, отложим ее в долгий ящик, запись эту? — спрашивает Бернард. — Я так понимаю, ты хочешь сконцентрироваться на Мари-Луиз и Франке.

Санна смотрит на фотографию Франка на доске. Она отлично понимает, что он может все еще быть жив, даже если шансы найти его уменьшаются с каждой минутой.

— Да, — произносит она вслух. — Все остальное может подождать.

— Хорошо. Все равно это точно было самоубийство, с девочкой этой.

Санна кивает, Бернард вздыхает еще раз и выходит из комнаты.

— Ты сама знаешь, что я об этом думаю, — говорит он, прежде чем закрыть за собой дверь. — Мы не будем тратить силы на такую фигню.

— Погоди, — Санна слышит свой собственный голос как будто со стороны. — Я передумала. Я хочу посмотреть эту запись.

Она опускает гардины как раз в тот момент, когда в комнату входит Эйр.

— Ты опоздала, — упрекает ее Санна.

— Знаю, — холодно парирует Эйр. — Что вы делаете?

— Время убиваем, — отвечает Бернард, — которого у нас нет.

Он ждет, пока запись загрузится. Санна выдвигает стул из-под стола и садится перед экраном.

— И что мы смотрим? — спрашивает Эйр и тоже выдвигает себе стул.

Санна прокручивает запись, день за днем, ночь за ночью. Кадры с последними отдыхающими, которые окунаются в карьер, дрожат на ветру и отправляются домой. Потом человеческие фигурки в кадре появляются все реже, заброшенный пейзаж становится совсем безлюдным, лишь изредка мелькают лесные звери.

От этого скудного ландшафта веет неприкрытой брутальностью. Если бы не пожилой мужчина, выгуливающий на рассвете свою собаку, можно было бы запросто решить, что в эту глушь никогда не ступала нога человека.

Но вот опускаются сумерки, и на опушке леса показывается странное существо. Это девочка-подросток, она идет, ведя за руль старенький велик. Шея обмотана вычурным зеленым боа, из-под песочного цвета панамы выглядывают огненно-рыжие кудри. Девчонка увешана бижутерией, как елка, а из кармана замшевого жилета торчат солнечные очки. Санна прищуривается, силясь рассмотреть еще какой-то предмет у нее на шее, но ей так и не удается разобрать, что это.

Девочка подходит к кромке воды, кладет велосипед на землю и позволяет ему сползти в воду и скрыться под ее бирюзовой гладью. Потом она оглядывается по сторонам. Взгляд на несколько секунд замирает в одной точке, словно она смотрит прямо в камеру. Это Мия Аскар.

Солнце скрывается за лесом. С последними его лучами, пробивающимися из-за деревьев, девочка стаскивает боа с шеи и стягивает с себя всю одежду кроме джинсов. Солнце высвечивает ее худенькие бледные плечи.

Она смотрит перед собой пустым взглядом, снимает с ног ковбойские сапоги и скидывает их в воду вместе со всей остальной одеждой и украшениями, потом встает босая на краю карьера. Вода в каменоломне лежит ровной гладью. Постояв, девочка натягивает тот предмет, который болтается у нее на шее, себе на лицо.

Это старая треснувшая маска. Черты лица не похожи на человеческие. Широкий рот окаймляют черные губы, а прорези для глаз посажены так глубоко, что глаза самой девочки перестают быть видны, хотя она стоит довольно близко к камере. Заостренный нос придает маске какой-то безумный вид.

Санна понимает, что она видит лису. Мерзкую. Манящую. Унылую. Хитрую.

Мия поправляет тесемку за ушами и аккуратно садится у кромки воды. Прижимает, по всей вероятности, лезвие бритвы к правому запястью и дает ему погрузиться в кожу, потом проделывает то же самое с левым запястьем. После этого откидывает голову назад и как будто задерживает дыхание, пульсирующая кровь струится по рукам, а тело девочки потихоньку сползает в воду. Оно остается на поверхности и дрейфует в чаше карьера. Когда тело отплывает от крутого берега, по воде вокруг него расплывается сначала красное, потом ржаво-охряное, потом коричневое и наконец лиловое пятно.

Бернард ставит видео на паузу.

— Довольна?

Ее душат эмоции. Санна едва может здраво мыслить. Мозг работает как двухтактный мотор. К спертому воздуху в комнате примешивается что-то еще. Ощущение, что только что увиденное ими на экране ей почему-то знакомо.

— Вот же черт, — выдавливает Эйр.

— Теперь мы, по крайней мере, знаем, что шнурок у нее в волосах от этой маски и что она сама приехала к карьеру на велосипеде, — со вздохом произносит Бернард. — Что ж, оставим это и перейдем к тому, чем и должны сейчас заниматься.

Санна ничего не отвечает. На экране застыл кадр с невесомым телом девочки на поверхности воды. Картина невероятного уныния. Но есть там что-то еще, что-то неуловимое. Она пытается освободиться от этого ощущения, упорядочить мысли, но они спутываются и туманятся.

— Вот же черт, как это все грустно, — говорит Эйр.

Бернард поднимается с места и собирается уходить.

— Да уж, что может заставить молоденькую девчонку сотворить с собой такую глупость?

— А что ее от этого останавливает? — шепотом парирует Эйр.

Санна не слышит их, она склоняется к ноутбуку и начинает прокручивать запись назад. Дойдя до момента, где Мия натягивает на лицо маску, она останавливается.

— Что ты делаешь? — удивляется Эйр.

— Можно увеличить картинку?

Бернард склоняется над ней и показывает, как это сделать. Она нетерпеливо оттесняет его в сторону и регулирует размер и резкость, пока на экране не остается только изображение девочки.

— И что это за фигня? — спрашивает Эйр.

Осознание пронзает, как молния, хаос в голове рассеивается. Санна внимательно смотрит на экран. Она видит не Мию Аскар. Перед ней девочка-лиса. Она видела ее прежде. На стене в длинном узком коридоре, которому, казалось, не было конца.

9

Дом Мари-Луиз и Франка огорожен широкой сине-белой лентой, которая дрожит на ветру. Молодой полицейский в форме стоит за ограждением и сонно наблюдает за проезжающими машинами, велосипедистами и прохожими, пока Санна возится с замком на входной двери. Похоже, за ночь он замерз. Эйр нетерпеливо трясется от холода, стоя рядом с ней, и читает открытку, прикрепленную к букету, который кто-то оставил на ступеньках.

— На хрена писать «прощай», когда кто-то умер? Они уже умерли, какое может быть прощание?

В гостиной все так же, как было перед их уходом, только нет самой Мари-Луиз, пледа и нескольких подушек. Единственное бросающееся в глаза напоминание о случившемся — большое черное пятно засохшей крови на диване. Оно широко расползается, как паук, чьи лапки свисают вниз к полу и ползут прочь по дорогому ковру.

— Показывай, — нетерпеливо требует Эйр.

Она идет за Санной через гостиную, заходит в коридор, ведущий в библиотеку. Он все такой же длинный, тесный и мрачный. Санна нащупывает выключатель. Свет маленьких светильников падает на картины, которыми увешана темно-зеленая стена коридора. Санна останавливается у последней.

Эйр выглядывает из-за ее плеча. На картине семеро детей, они стоят на зеленеющем лугу. Лица скрыты масками животных. Свинья, павлин, осел, собака, коза, лиса и волк. Цвета на картине светлые, но в застывших гримасах масок затаился размытый сумрак.

— Вот же хрень, — выдает она, щурясь на картину.

— Видишь? — Санна достает фонарик и светит на девочку в маске лисы.

Лисья морда смотрит на них с картины. Никаких сомнений: это именно та маска, которую они видели на записи с камеры наблюдения у карьера. А у девочки на картине длинные огненно-рыжие волнистые волосы.

— Что за шутки? — произносит Эйр.

— Это Мия Аскар.

Эйр внимательно смотрит на картину. Деревянная рама блестящая и потертая, словно смазанная мылом. Подпись плохо читаемая и нечеткая, как будто ее вырезали ножом.

— Дорн? — спрашивает Эйр. — Здесь так написано?

— Ава Дорн.

Эйр достает мобильный и начинает искать по имени.

— Скорее всего, ты найдешь о ней всякие страшилки, — говорит Санна. — Она была художницей отсюда, с острова, но имя себе сделала на материке. Говорили, что она вернулась обратно на остров, а потом исчезла без следа. Кажется, это случилось на пароме. Никто не знает, что именно произошло. Ее вроде признали погибшей примерно через год после исчезновения.

— Здесь написано, что она работала художником-постановщиком на крупнейших театральных площадках по всей стране. Но ей пришлось отказаться от работы из-за наркотиков и скандалов.

— Да, кажется, ее погубил героин.

— Тут написано, что несколько человек видели ее после смерти.

— Я же говорю, о ней ходит масса дурацких слухов, она была знаменитостью на острове, а в таких случаях люди начинают всякое додумывать.

Санна фотографирует картину, отправляет снимок Бернарду и звонит ему.

— Да, это я. Можешь связаться с Ларой Аскар? Спроси, знает ли она что-то о картине, которую я тебе послала.

Бернард бормочет что-то в ответ. Потом спрашивает, действительно ли на картине изображена та же маска, что была на Мие Аскар у карьера.

— Да, мы считаем, это та же маска, — отвечает Санна. — И это Мия Аскар в образе девочки-лисы на картине. Спроси Лару, имелась ли какая-то связь между Мией и Мари-Луиз Рооз и знала ли Мия Аву Дорн. Да, художницу. Да, я знаю, что она умерла. И проверь мобильный Мии, можешь ли ты пробить ее номер, мне нужна детализация звонков, в общем, все, что сможешь достать. Сообщи, если получится.

Бернард на том конце возмущенно протестует.

— Просто сделай, как я говорю, — отвечает Санна, выключает фонарик и опускает его в карман пальто. — Мы скоро вернемся. Я только хочу еще раз здесь все осмотреть.

Вернувшись в гостиную, она набирает еще один номер.

— Фабиан, это я, — произносит она, когда на том конце включается автоответчик. — Это по вскрытию Мии Аскар. Нам нужна от тебя информация как можно скорее.

Она осторожно перемещается по комнате, внимательно глядя по сторонам и все еще держа в руке телефон.

— Что думаешь? — спрашивает Эйр.

На журнальном столике лежит пульт от DVD-проигрывателя. Кнопки сильно стерты. Санна представляет, как они сидели тут и смотрели что-нибудь. Вдвоем в свой обычный день. Теперь одна мертва, а другой пропал без вести.

— Эй, о чем думаешь? — не отстает Эйр.

Санна шарит взглядом по стенам комнаты. Большая часть пространства увешана картинами. Обои между ними кажутся почти новыми, разве что в нескольких местах заметны темные пятна, может, оставленные чьими-то пальцами или просто временем.

— Что дьявол прячется в деталях, — отвечает она.

Эйр закатывает глаза. Ее бесит медлительность и методичность Санны. Она бы лучше поехала с Бернардом и разобралась с Ларой Аскар, чем стоять здесь.

Санна подходит к столу-книжке. Над ним висит вышивка в рамке. По бежевой канве темно-синими нитками вышиты всего три слова: «Где же ты?» К вышивке привязана кроличья лапка, к которой крепится металлическое колечко.

— У меня была такая в детстве, — говорит Эйр.

Она протягивает руку и переворачивает кроличью лапку, так что белый мех у подушечки оказывается на свету. Застывший клей свидетельствует о том, что некогда здесь была этикетка.

— Этих брелоков, наверное, миллионы. Если бы я в детстве знала, что это настоящая лапка, наверное, не считала бы ее такой уж миленькой.

Что-то мелькает на улице за окном, но когда Эйр смотрит в ту сторону, там ничего нет. Только ограждающая лента дрожит на ветру.

— Здесь до сих пор пахнет мертвечиной, — говорит она вслух. — Но я гарантирую, что будет полно желающих купить этот дом, как только его выставят на продажу.

Санна продолжает методично осматривать стены комнаты, метр за метром. Произведения искусства, книги, красивые старинные лампы. Вещи в ожидании того, что скоро их упакуют и перевезут в криминалистическую лабораторию или в хранилище вещдоков. Она скользит взглядом по дивану. По мнению Фабиана, убийца схватил Мари-Луиз за волосы со спины, когда она сидела, запрокинул ей голову назад и приложил нож к горлу. Значит, она не видела, как он вошел.

Она встает сбоку от дивана, где лежала Мари-Луиз, и задается вопросом, через какую дверь он мог войти. Он пришел через прихожую. Именно так они решили, когда были здесь в первый раз: убийца воспользовался входной дверью, а потом через прихожую попал в гостиную. Она смотрит на проем, в прихожей царит кромешная тьма. Она удивляется, что не обратила на это внимание, когда пришла сюда.

Потом поворачивается в сторону телевизора. Выход в прихожую очень четко отражается на экране. Но если Мари-Луиз смотрела кино, то, наверное, никакого отражения не видела, во всяком случае, оно не могло быть таким четким. Убийца мог прокрасться внутрь и застать ее врасплох.

— Серьезно, ты скоро? — Эйр вдруг вырастает у нее за спиной. — Или я снаружи подожду, мне нужно на воздух.

Санна не отвечает, она пытается стряхнуть с себя навязчивое чувство, мысль о двери держит ее в напряжении. Что-то она упускает из виду.

— Блин, ты такая бледная, — восклицает Эйр. — С тобой все в порядке?

Внезапно где-то в доме раздается шорох. Звук тихий и осторожный, как будто кто-то или что-то перемещается по жесткой поверхности. Обе женщины застывают на месте и пытаются понять, откуда он исходит. Что-то звякает. Металлический лязг, который быстро стихает.

Санна знаками показывает, чтобы Эйр молчала, и взмахом руки зовет ее следовать за собой. Они проскальзывают в дверь.

В прихожей над серебряной чашей с кропилом стоит парнишка лет одиннадцати-двенадцати. Он что-то ищет, поднимает чашу одной рукой, другой шарит под ней.

— Деньги ищешь? — спрашивает Санна.

Мальчишка быстро оборачивается. Взгляд спокойный, уклончивый, он нервно проводит рукой по спутанным светлым волосам. Концы волос серо-голубого цвета.

— Да, — отвечает он, глядя ей в глаза. — Мари-Луиз сказала, что я могу зайти и забрать их. Даже если их нет дома.

— Мари-Луиз умерла.

— Я знаю. Но я решил все равно проверить. Ехал мимо на велике, дверь была открыта, а полицейский там на улице болтал по телефону, так что…

— Так что ты решил пробраться на место преступления? — заканчивает за него Эйр.

— Как тебя зовут? — спрашивает Санна.

— А тебя как зовут? — самоуверенно отвечает он.

— Санна Берлинг, я комиссар полиции.

Мальчишка стоит совсем тихо, но косится на дверь. Эйр встает сбоку, чтобы заблокировать ему выход, если он попытается смыться.

— Как тебя зовут? — повторяет Санна свой вопрос. — И откуда ты знаешь Мари-Луиз и Франка Рооз?

Он высокомерно смотрит на них.

— Это тебя зовут на В? — спрашивает она.

— Чего?

— Вместе с деньгами была бумажка с буквой «В». Я так понимаю, это ты.

Мальчишка сначала никак не реагирует. Потом кивает.

— На что были эти деньги?

— Ни на что.

— Несколько тысяч крон ни на что?

— Вот именно, — отвечает мальчишка и прищуривается.

Она пытается считать его мимику, найти лазейку в этом дерзком взгляде, которая помогла бы им продвинуться в расследовании. Мари-Луиз Рооз оставила в чаше внушительную сумму. Теперь у них появилась надежда выяснить, на что и кому эти деньги предназначались.

— Поедешь с нами в полицейское управление? Мы можем оттуда позвонить твоим родителям.

Мальчишка мнется. Но страха все равно не показывает.

— Да нет у нас времени на эту фигню, — вдруг встревает Эйр, хватает парнишку за ворот куртки и тащит к двери. Санна только успевает сделать движение, желая остановить ее, но мальчишка вдруг выпаливает:

— Я их должен был кое-кому отдать, вот и все!

Эйр ослабляет хватку.

— Кому?

Санна впивается в Эйр взглядом, но понимает, что теперь уже поздно ей что-то говорить.

— Я не знаю, как ее зовут, — раздраженно рычит парнишка. — Да и тетку эту с ее мужиком не знаю! До этого я такое один раз делал, забирал деньги и потом их передавал.

— Ты не знаешь, кому ты передавал деньги? Тебе не говорили имени? — тихо спрашивает Эйр. — Хочешь, чтобы мы в это поверили?

— Это была подработка. Я отозвался на объявление в газете о том, что Мари-Луиз нужна помощь в одном деле! Мы условились, что она оставит ключ под ковриком, а деньги в чаше, если их не будет дома.

Санна спокойно смотрит ему в глаза.

— Но ты же знаешь, где она живет, та женщина, которой ты должен отдать деньги? У тебя же есть ее адрес, так?

Он косится на Эйр, потом снова на Санну и нехотя кивает.

— Хорошо. Тогда ты можешь нас туда отвести, — подытоживает Санна.

При подъезде к Мюлингу [10] начинает моросить дождь. В эту многоэтажку полиция наведывается чаще, чем в любой другой дом на острове. Кучи листьев лежат на газоне и дорожках, ведущих к подъезду.

Санна открывает заднюю дверь машины. Парнишка со спутанными, голубоватыми на концах волосами, плотнее запахивает куртку на груди и недовольно смотрит на них.

— Четвертый этаж, третья дверь направо, — произносит он.

Санна бросает взгляд на Мюлинг. Здание возвышается, как гигантский грязный бетонный кинжал, воткнутый в землю.

— Хорошо. Жди здесь.

Она захлопывает дверцу машины и кивает Эйр, чтобы та следовала за ней. У боковой стены здания стоит группка подростков с сигаретами. Заметив Санну и Эйр, они накидывают на головы капюшоны и отходят подальше, к детской площадке.

Слышно, как за их спинами открывается дверь машины. Парнишка выпрыгивает наружу и бросается наутек.

— Мы его разыщем, если он нам понадобится, — спокойно реагирует на это Эйр и вытаскивает бумажник. На нем красуется наклейка с горным велосипедом. — Это я у него из кармана вытащила. В нем удостоверение личности.

Санна притормаживает и внимательно смотрит на Эйр. Ей хочется отчитать ее, но сейчас у них есть дела поважнее внутренних разборок.

— Не думаю, что он нам еще понадобится, — произносит она вслух.

— И ты веришь этому сопляку, который говорит, что больше ничего не знает?

— Да, — отвечает Санна и идет ко входу в здание. — Он просто ребенок.

Она подходит к раздолбанной двери, рукавом пальто берется за ручку и жестом поторапливает Эйр.

Внутри обнаруживается тесный лифт с пыльным плафоном под потолком, из которого торчат перепутанные провода. Все стены лифта изрисованы, а в углу желтеет засохшее пятно мочи. Эйр прикрывает нос и рот, пока лифт медленно тащится наверх. Когда они добираются наконец до четвертого этажа, она протискивается наружу вперед Санны и жадно хватает ртом воздух.

Лестничная клетка представляет собой узкий длинный коридор, двери расположены по обеим его сторонам. Сложно сказать, сколько их всего. Грубые обои из стекловолокна сморщились от влаги или плохо выровненных стыков несущих стен. Вентиляционные решетки и крышки мусоропровода выкрашены в ярко-красный цвет, как будто чтобы выделить их особое значение для дома. С лестничной клетки этажом ниже раздается детский смех и почти сразу звук отскакивающего от цементной стены мяча.

Санна выступает вперед, они идут направо, доходят до третьей двери, как сказал мальчишка. На ней висит гравированная табличка с надписью «Ребекка и Джек Абрахамссон. Просим не класть рекламу». Эйр стучит в дверь.

— Полиция! — кричит Санна. — Кто-нибудь есть дома?

Она ждет пару секунд, потом пробует открыть. Дверь не заперта. Они с Эйр обмениваются взглядами, и Санна открывает дверь.

Пронизывающий порыв сквозняка вырывается из квартиры. Санна проходит через прихожую и идет в сторону кухни, только потом машет Эйр. Дверь захлопывается за ними с громким стуком. Женщины проверяют гостиную. Мутно-серый свет пробивается сквозь немытые стекла. Им приходится переступать через валяющиеся где попало предметы. В углу комнаты стоит секретер с многочисленными следами стаканов на полировке. На нем миска с ключами. Там же лежит удостоверение медсестры с именем «Ребекка Абрахамссон». На журнальном столике красуется уродливого вида пепельница. Под столиком, на ковре, пустая винная бутылка. В другом конце комнаты на обеденном столе кто-то оставил недоеденный бутерброд и стакан какао. Там же валяется охапка рисунков.

Санна обращает внимание, что все они красивые, светлые и невероятно детально прорисованные. Чей-то портрет и несколько пейзажей. Единство стиля и точность композиции говорят о том, что их автор обладает опытом и многолетней практикой. Но выведенная печатными буквами подпись «Джек» как будто сделана ребенком.

— Это полиция. Кто-нибудь дома? — еще раз выкрикивает она.

Эйр скрывается в одной из двух спален, на которой висит табличка «Джек». Санна листает рисунки. Внезапно она слышит чье-то всхлипывание, а потом звук, словно кого-то выворачивает наизнанку.

С криком «Полиция!» Санна устремляется вслед за Эйр.

Комната ничем не отличается от любой другой комнаты подростка. Занавески на окнах задернуты. Окно открыто настежь, и ткань вытягивает на улицу как надутый ветром парус. Воздух в комнате ледяной. На стенах висят афиши из Форнсалена и Музея естественной истории. Карты, на которых показаны подземные горы, литосферные плиты, зоны расхождения и другие подземные структуры. А потом она замечает темно-красные брызги на полу, стенах и потолке. На кровати распростерто тело женщины.

Женщина лежит на спине, одна ее рука свисает с кровати, другая покоится на груди. Ладонь, которая почти касается пола, покрыта мелкими шрамами. Раны видны и выше по внутренней стороне свисающей руки. В нижней части шеи у нее такой же разрез, как у Мари-Луиз Рооз. Он крестом взрезает горло.

В районе груди кровь расползлась по простыням, излившись из многочисленных ран в сердце.

Лицо женщины совсем белое. На одной щеке видна рваная рана, она продолжается до самой макушки и выглядит как след когтей. Глаза широко распахнуты. Синие, большие, как у косули. Волосы зачесаны набок, в ушах блестят серьги в виде птицеподобных человечков, уродцев с тяжелыми крыльями и огромными клювами.

— Еще одна, — обессиленно выдавливает из себя Эйр. Она отодвигает занавеску немного в сторону и делает глубокий вдох.

Ее трясет от холода, но еще больше от мысли, что это уже не просто одно преступление. Возможно, они видят перед собой начало серии жестоких убийств.

— Мальчик… — произносит она. — Я обыщу вторую комнату.

Вернувшись, она мотает головой:

— Там никого.

— Нужно вызвать сюда команду криминалистов, — говорит Санна, — и сейчас же начать поиски ее сына. И Лейф должен…

— Я сейчас сразу позвоню…

— Ты здесь ничего не трогала, только?.. — она кивком показывает на угол, в котором Эйр вырвало. Та отрицательно мотает головой и отирает уголки губ.

— Видишь браслет? — шмыгнув носом, произносит Эйр.

Санна делает шаг вперед. На правой руке женщины она замечает тонкий серебряный браслет с выгравированной надписью «Ребекка».

— Да, наверное, это она, — отвечает Санна.

Потом переводит взгляд на лицо женщины. Безжизненные голубые глаза уставились куда-то вперед. Санна машинально переводит взгляд в ту сторону. Стена, на которую направлен взгляд женщины, почти пустая, на ней только немного покосившаяся потертая карта звездного неба. На полу под ней что-то чернеет.

Санна подходит, присаживается на корточки и лишь тогда улавливает запах дыма. На полу лежит кучка пепла. Кто-то сжег здесь какой-то предмет.

Эйр достает телефон:

— Говорит Эйр…

Не прикасаясь к пеплу, Санна рассматривает несколько тлеющих, наполовину сожженных бумаг. Похоже на выдранные из книги страницы.

— Что это? — спрашивает Эйр, закончив разговор.

— Ты можешь разглядеть, что там?

Эйр щурится, пытаясь разобрать обрывки текста. С трудом она прочитывает:

— …стремглав в пучину кинулись они с краев Отвора, а за ними мчался вслед — в бездонной хляби жгучий, вечный гнев… [11]

Санна задумывается ненадолго.

— Это Мильтон, — подавленно произносит она.

— Чего?

— Это из книги. Джон Мильтон «Потерянный рай».

— Так… Можешь съездить мне по морде, но я ни хрена не поняла…

— Это история о сатане, который…

Вдруг рядом раздается какой-то скрип. Странный глухой звук. Санна задерживает дыхание и выжидает. Кидает быстрый взгляд на Эйр, которая безмолвно снимает оружие с предохранителя.

Звук повторяется. На этот раз он тише и вслед за ним слышится неясное сухое шарканье. Как будто что-то волочится по полу. Словно где-то внутри стены передвигается человек.

Лишь тогда они замечают узкую дверцу гардеробной. Она такого же цвета, что и остальная стена. Дверца чуть приоткрыта. Санна кивком указывает на нее напарнице и начинает осторожно подходить ближе. Эйр следует за ней по пятам.

Неясный шаркающий звук повторяется снова. И еще раз.

Санна тянется к оружию. Она тихо делает последний шаг к гардеробной, а потом распахивает дверцу молниеносным движением.

Там внутри кто-то пытается вжаться глубже в стену, прячась за одеждой и всяким хламом. Маленькое существо припало к земле от страха. Как раненый зверек, оно поворачивается спиной к свету.

Мальчик. Ему не больше десяти или одиннадцати лет. На нем пижама и вязаная кофта, мальчик сжался в комок. Его руки, ноги, все тело дрожит мелкой дрожью. Он крепко держится за ручку светло-синего рюкзачка, кажется, что его руки свело судорогой. Санна опускает пистолет и жестами просит Эйр сделать то же самое.

— Мы из полиции, — мягко произносит она. — Теперь ты в безопасности.

Мальчик переводит взгляд с Санны на комнату за ее спиной. Она медленно протягивает к нему руку.

— Ты и есть Джек?

10

В три часа дня Бернард звонит Санне из больницы. Осмотр показал, что Джек Абрахамссон не получил никаких физических травм. Но его психическое состояние все еще неясно и оценивается как критическое.

Санна и Эйр не разговаривают по дороге туда. Уже вырулив на парковку, Санна пересказывает все, что сказал ей Бернард. Что Джек Абрахамссон, которому тринадцать лет, а не десять или одиннадцать, как она думала, крайне утомлен, но спит урывками. Врач и медсестра пробовали побеседовать с ним, но он не проявляет никакого желания общаться с кем-либо. Скорее всего, он пребывает в состоянии шока. Детско-юношеский психиатр, а также служба опеки уже подключены к работе. Мальчику определен юридический защитник, который будет следить за соблюдением его прав в ходе расследования. Они связались также с временным патронатным родителем из числа тех, у кого он оставался ранее: у мальчика в живых нет никого из кровных родственников.

В отделении перед палатой мальчика стоит полицейский в форме. Санна и Эйр обмениваются рукопожатием с врачом.

— На данный момент я могу только сказать, что состояние у него критическое, — начинает он.

Санна грустно вздыхает.

Доктор чешет себе за ухом и бормочет, что ему вообще-то пора к другим пациентам.

— Когда, по-вашему, он будет в состоянии общаться с нашим дознавателем по работе с детьми? — спрашивает она доктора.

— Не знаю.

Она оглядывается по сторонам в поисках Бернарда, который находится здесь с того момента, как мальчика привезли в больницу. Но его нигде не видно.

— Пойду найду столовую, — отвлекает ее Эйр. — Мне надо что-то съесть. Ты чего-нибудь хочешь?

Санна мотает головой в ответ. После ухода Эйр Санна обменивается парой слов с полицейским, стоящим чуть дальше по коридору. Он немного сдвигается со своего места, чтобы через стекло в двери ей было видно происходящее в палате.

Джек лежит на кровати лицом к двери. Он накрылся пледом и, похоже, сейчас спит. На руке закреплена капельница и тонометр, но монитор повернут от входа, так что Санна не видит показаний на экране. Босые ноги мальчика свисают за край кровати, в сравнении с его детским тельцем они кажутся особенно большими.

Краем глаза она замечает Бернарда, который подходит с чашкой дымящегося кофе.

— Я там Эйр встретил, — произносит он. — Она сказала, что ты решила тут подождать. Зачем? Я же тут буду, я тебе доложу, если вдруг что-то изменится.

Санна делает глоток кофе.

— Кто-нибудь приходил к нему? — спрашивает она. — Чтобы поговорить.

Бернард мотает головой.

— Я же тебе говорил, родственников у него совсем нет.

— Но, может быть, психиатр или еще кто-то из отделения детско-юношеской психиатрии?

— Визит психиатра ему назначили на завтра на утро, там какой-то специалист по шоковым и травматическим состояниям. Если ночь пройдет спокойно и состояние перестанет быть критическим.

— И больше никого?

— Ну еще соцработник.

Он кивает в конец коридора.

Там стоит, прислонившись к стене, женщина лет сорока. Она высокого роста, худощавая, у ее ног лежит вместительная дамская сумка. Она строчит что-то в своем мобильном. У нее длинные ногти цвета металлик. Когда она поворачивается к ним лицом, Санна замечает, что у женщины нет левой руки. Рукав блузки свободно свисает и болтается вдоль тела.

— Я так понимаю, она ждет, чтобы побеседовать с врачом и временной патронатной семьей, — поясняет Бернард.

— Ты говорил, там у них есть кто-то с большим опытом.

— Да, он бывал у нее иногда, по выходным, я так понимаю. Не один раз.

— Раз они уже связались с семейным приютом, это, наверное, значит, что они надеются, что его скоро выпишут из больницы. Во сколько к нему придет завтра тот врач?

— В девять. Ты Экену уже сообщила? Он же завтра рано утром прилетает, так?

Санна кивает. Ей очень не хватало начальника, хотя его не было всего несколько недель.

— Да уж, до хрена ты на себя взвалила, как только получила нового напарника, — замечает Бернард, расщедрившись на сострадание.

— Все в жизни может быстро перемениться, — отвечает Санна и кивком указывает на дверь в палату Джека.

— И не говори. Думаешь, он что-то видел?

Санна отпивает немного кофе.

— Хочешь надавить на него, чтобы получить описание преступника? — продолжает он.

— У меня нет выбора.

— Если он что-то и видел, то ты, получается, просишь его еще раз пережить эту резню. Даже с самым компетентным дознавателем по работе с детьми это может…

— Он потенциальный свидетель. И мы теперь расследуем не просто убийство.

— Ему тринадцать. Он же ребенок.

— Сейчас он — наша единственная надежда.

— Черт тебя побери, Санна…

— По крайней мере, допрашивать его буду не я, хоть этого он избежит, — парирует она с кислым видом и пытается выдавить из себя кривую улыбку, которая никак не действует на Бернарда.

К ним подходит медсестра.

— Это вы ухаживали за Джеком сегодня? — обращается к ней Санна, показывая полицейское удостоверение.

— Да.

— Верно ли, что вы пытались поговорить с ним?

— Да, — отвечает та взволнованно, — но он как будто не слышит нас.

— А он сам ничего не говорил? Бессвязные слова, что угодно?

— Нет. Он же не говорит.

— Понятно. Подождем до завтра.

— Нет же, вы не понимаете. Завтра он тоже не заговорит. Он страдает мутизмом.

— Мутизмом?

— С шести лет, так написано в его журнале. Он общается при помощи рисунков и записок. Я думала, вам рассказали об этом.

Она уходит в палату Джека. Сквозь окошко на двери Санна видит, как она обходит кровать мальчика и осторожно прикасается к его лбу.

— Немой, значит? — уточняет Бернард и так звучно откашливается, что Санна вскидывает на него неприязненный взгляд.

А потом вдруг раздается грохот, и в палате Джека срабатывает сигнал тревоги. В окошечко ей видно, как медсестра падает рядом с ним на колени. Он лежит на полу, тело его трясется, сведенное судорогой. Стойка с капельницей опрокинулась, и катетер, закрепленный с тыльной стороны кисти, выдернулся.

Санна не задумываясь влетает в палату и опускается на корточки рядом с медсестрой. Мальчика трясет все сильнее, голова с тихим стуком бьется об пол. Санна быстро стаскивает с себя пальто, подпихивает ему под голову и осторожно обвивает ее руками. Мальчик расслабляется.

В палату заходят другие медсестры и врачи. Внезапно Джек распахивает глаза и смотрит в упор на Санну. Он дышит спокойнее, мышечные спазмы отступают. Она хочет сказать ему что-то, но прежде чем успевает это сделать, кто-то оттесняет ее и выпроваживает из помещения.

Бернард кладет руку ей на плечо, но она ее стряхивает. Ей становится плохо от внезапного прилива адреналина. Взгляд Джека ядом проник ей под кожу. Ужас боролся в его взгляде с другими чувствами, когда он смотрел на нее. Словно он нашел способ вернуться к жизни, но жизнь оказалась недоступна его пониманию.

В столовой на первом этаже больницы Эйр остановилась у салат-бара и накладывает в контейнер шашлычки на шпажках под соусом хабанеро. Народу здесь немного. Несколько пенсионеров с подносами и больничными купонами на питание. Мама с кричащим младенцем на руках. В прилегающем к столовой магазинчике несколько школьников едят развесные конфеты прямо из лотков. Один из них засовывает конфету себе в рот, ухмыляется остальным, а потом выплевывает ее обратно в лоток. Заметив Эйр, он показывает ей средний палец.

Она идет к кассе, по дороге прихватив еще сэндвич. Расплатившись, отходит к стоячим столикам и принимается за еду. Внезапно кто-то кладет ей руку на плечо.

— Вы забыли вот это.

Женщина лет тридцати с приятным голосом улыбается Эйр и протягивает ее бумажник. Наверное, она оставила его на кассе. У женщины блестящие волосы ромашкового цвета, на глазах тени нежных оттенков. Она вполне могла бы сойти с обложки одного из модных журналов, которые выставлены на стенде у кассы. Поверх сливочно-белого костюма палантин из искусственного меха, имитирующего то ли песца, то ли зайца.

— Отрадно видеть, что не все еще превратились в веганов, — продолжает она, кивая с улыбкой в сторону шашлычков в контейнере Эйр.

— Да. Родители запрещали нам есть мясо, наверное, это стало для меня подростковым бунтом, — отвечает Эйр с неловкой улыбкой.

Она заталкивает в себя последний кусок и выкидывает контейнер в мусорное ведро. Потом распаковывает сэндвич.

— Подождите, — произносит женщина.

Она наклоняется вперед и перчаткой быстро счищает каплю соуса, упавшую Эйр на куртку. Пахнет от нее совсем как от той дамы, у которой Сесилия частенько воровала платки и аксессуары, чтобы расплатиться за наркоту. Запах въедался в ее одежду и волосы и не выветривался по несколько дней, особенно если она какое-то время носила платки, прежде чем сбыть их.

— Спасибо, — говорит Эйр.

Женщина улыбается.

— Бенджамин! — кричит она куда-то в сторону и резко оборачивается.

К ним подходит мальчик-подросток в громоздком желтом дождевике. В руке у него упаковка конфет. Сходство между женщиной и мальчиком невелико, но Эйр понимает, что это, должно быть, монструозный сынок этой красавицы. Может, дело в одинаковой пронзительности взгляда, несмотря на разный цвет глаз. В остальном между ними нет ничего общего. Он высокий, широкоплечий и упитанный. Ладони большие, округлые, похожи на два ковша. Настоящий гигант, но с какой-то детскостью во всем, а каждое его движение сопровождается чуть слышными вздохами. Эйр никак не может понять, откуда они берутся: то ли от соприкасающихся друг с другом при движении частей тела, то ли вылетают при дыхании из его широкого, чуть перекошенного рта.

Он протягивает матери упаковку конфет. Эйр замечает большое темное родимое пятно, протянувшееся у него над правым глазом до виска. Ее передергивает от отвращения. Она всегда с трудом переносила аномалии и на своей коже, и на коже других людей.

— Бенджамин, — повторяет женщина, — я же сказала, сегодня никаких конфет. Можешь взять сэндвич.

Он отдает ей пакетик.

— Я сюда идти не просился, — отвечает он на это обиженным тоном, после чего вытаскивает бутылку лимонада из стоящего рядом со столиком холодильника.

Женщина вздыхает и сдается.

— Давай быстрее.

Мальчик смотрит на нее с упрямым видом. А потом передразнивает неестественно высоким голоском: «Давай быстрее».

— Не делай так, — отвечает она. — Я же сказала, они попытаются найти для Джека новую, постоянную семью. Но до тех пор мы должны помогать ему и делать все, что в наших силах.

— Джека Абрахамссона? — переспрашивает Эйр.

Женщина смотрит на нее с изумлением, и Эйр быстро распахивает кошелек и показывает ей свое удостоверение. Полицейский значок поблескивает в холодном свете ламп дневного освещения.

— Я только что была у Джека, — поясняет она. — Значит, это вас вызвали к нему в качестве патронатного родителя?

Женщина протягивает ей руку.

— Метте Линд. Как он?

— Сложно сказать. Завтра утром его посмотрит врач, психиатр.

— Мне позвонили из службы опеки. Но они ни слова не сказали о его самочувствии. Несчастное дитя.

Эйр замечает, что Бенджамин пристально смотрит на нее. Его большие глаза изучают ее лицо. Эйр улыбается ему, ответом становится вялая неуверенная улыбка. Мальчик опускает глаза и натыкается взглядом на пистолет. Он сглатывает и проводит рукой по волосам, так что ей снова становится заметно его большое родимое пятно. Темно-красное, живое, отталкивающее. Оно похоже на пульсирующий мускул, втиснутый в кожу. Гигантский кроваво-красный коготь, вцепившийся в его правый глаз.

— Вы сейчас снова пойдете к Джеку? — интересуется Метте.

— Да. Пойдемте вместе?

Когда они проходят мимо прилавка с конфетами, тот же подросток снова показывает Эйр средний палец. Он медленно размахивает им, нарочно провоцируя ее. Его дружки прыскают со смеху, когда он еще раз сплевывает в один из лотков с конфетами.

Метте немедленно выхватывает пакетик с конфетами из рук Бенджамина и отставляет в сторону.

— Вы не подождете меня здесь вместе с Бенджамином? — просит она. — Я знаю кое-кого из этих ребят, мы принимали их у себя.

Она подходит к подросткам и останавливается перед тем, который только что сдабривал конфеты своей слюной.

— Как дела у мамы, Робан? — спрашивает она его.

— Нормально, трахается как по часам, а вот вас недотрах замучил.

— Давай-ка ты пойдешь на кассу и расскажешь там, что сделал с конфетами, а потом заплатишь за те, что взял.

Робан ухмыляется.

— Что вы мне за это дадите?

Его дружки начинают нервно хихикать. Эйр косится на Бенджамина. Он уже весь извертелся и сжал один кулак. Она осторожно кладет ему руку на плечо. Он стряхивает ее и отодвигается на пару шагов в сторону.

— Я попрошу Эдди позвонить твоей маме, чтобы она пересмотрела свои часы работы в отеле, — продолжает Метте, обращаясь к Робану. — Похоже, ей пора снова сократить нагрузку, чтобы получше присматривать за тобой.

— Вот уж не думал, что вы контачите со своим бывшим. Ну это, после того, как он оттрахал половину учительской у вашего психа в школе.

Метте делает глубокий сосредоточенный вдох. Робан мельком кидает взгляд на Бенджамина, с мерзкой ухмылкой кладет руку Метте на талию и резко притягивает ее к себе.

— Эй, слышь, а может, мы с тобой…

Она отталкивает его от себя, и одновременно с этим Бенджамин подается вперед. Он бы накинулся на Робана, если бы мать не схватила его за руку и не развернула лицом к себе.

— Не сейчас, — произносит она с ледяным спокойствием.

— Ну ты, фрик хренов, — Робан расплывается в улыбке, глядя на Бенджамина, — ты чего там придумал, насмерть меня забить собрался или еще чего?

Остальные смеются, стоя за его спиной.

— Ну тебя на хрен, надо было тогда еще в психиатричку позвонить, — продолжает он, — рассказать им, как ты меня до крови укусил, когда я твою мамашу рассмешил чутка, развеселил ее хоть раз в жизни, блин…

Бенджамин снова бросается на Робана, но Метте успевает ухватить его за воротник и оттащить в сторону. Эйр поражена тем, какая она сильная, ведь Бенджамин не просто высокий, он вообще довольно крупный. Метте толкает его перед собой по направлению к выходу, Эйр бежит за ними следом. Добравшись до лифтов в центральном холле больницы, Метте кладет руку ему на плечо.

— Что имел в виду Робан, когда сказал, что ты его укусил?

Бенджамин что-то бормочет.

— Эй! Ты меня слушаешь?

Эйр нажимает кнопку лифта. Бенджамин продолжает бормотать что-то, Метте делает шаг вперед и тянется к нему в попытке разобрать, что он говорит.

— Я тебя не слышу. А ну-ка отвечай. О чем таком он говорил, когда сказал, что ты его укусил?

— Да пошли все на хрен! — вопит Бенджамин ей прямо в ухо.

Она отскакивает, потом заискивающе улыбается Эйр. В воздухе повисает ощущение неловкости. Щеки у Бенджамина побледнели. Видно, что он погружен в собственные мысли.

— Я этому козлу башку оторву, — шипит он. — Я им всем башку оторву…

Наверху, в отделении, Эйр подводит Метте к Санне и представляет их друг другу.

— Как там Джек? — взволнованно спрашивает Метте. — С кем из врачей я могу поговорить?

— Думаю, вам надо подождать, пока кто-то придет, — отвечает ей Санна. — У него совсем недавно был припадок или что-то вроде того. Сейчас он стабилен. Но пока что никому нельзя видеться с ним, не побеседовав предварительно с врачом, и заходить в палату можно только по одному.

— А Инес Будин? Она где?

— Кто? — переспрашивает Санна.

— Социальный работник, она отвечает за Джека.

— Ах да, она была тут и ждала вас и врача, но теперь ее попросили посидеть с Джеком. Чтобы рядом было знакомое лицо, если он очнется.

Метте оборачивается в сторону палаты Джека. Санна мягко кладет руку ей на плечо, останавливая ее порыв войти внутрь.

— Входить можно строго по одному, я вам уже говорила. У вас что-то срочное к Инес Будин?

Метте отрицательно мотает головой.

— Нет, может подождать до завтра.

— Вы будете здесь завтра утром? — уточняет Санна.

— Да, с самого утра, как только разрешат войти.

— Хорошо. В девять у него встреча с психиатром. После нее, если его состояние улучшится, я бы хотела, чтобы с ним побеседовал наш дознаватель, который работает с детьми. Он попробует выяснить, может ли Джек описать преступника или нарисовать. Конечно, если он что-то видел на месте преступления. И это, разумеется, зависит от того, насколько Джек будет готов к этому.

— Но ведь еще слишком рано для такого, — восклицает Метте. — У него же шок, верно? Неужели вы заставите его пройти через это так скоро?

— Как я уже сказала, все будет проходит в предельно безопасной форме, его будет опрашивать опытный следователь, который умеет работать с детьми, оказавшимися в неблагополучной ситуации. При этом будут присутствовать врач из отделения детско-юношеской психиатрии, прокурор и его юридический защитник. Но только если лечащий врач даст нам согласие на это. И сам Джек, разумеется, тоже.

Во взгляде Метте читаются тревога и желание возразить.

— Простите, но что вы вообще здесь делаете? Вы разве не должны сейчас быть очень заняты опросом соседей и еще я не знаю чем?

— Работа на месте преступления ведется полным ходом, — спокойно отвечает ей Санна.

Метте кивает, некоторое время она колеблется, а потом произносит сдавленным голосом:

— Мне почти ничего не сказали, когда позвонили из службы опеки…

— К сожалению, пока что мы не можем сказать большего, — отвечает Санна.

— Но… убийство… Просто это так ужасно. Я видела в новостях про убийство в Сёдра Виллурна, оно ведь никак не связано с этим?

В ее взгляде читается заинтересованность, но она продиктована не злым умыслом или праздным любопытством, а скорее заботой о Джеке.

— Насколько хорошо вы были знакомы с Ребеккой Абрахамссон? — задает встречный вопрос Санна.

— Я с ней совсем не была знакома. Но я знаю Джека. Он раньше оставался у нас в патронатной семье. Вот почему они связались со мной. Ему нелегко пришлось в жизни. У матери были проблемы с психикой и все прочее.

Санна вскидывает брови. Такой информации о Ребекке она еще не получала.

— Какие проблемы?

Взгляд Метте застывает.

— Наверное, будет лучше, если вам об этом расскажет кто-то другой. Не мое дело вам об этом говорить. Я действительно не знала Ребекку.

Проходящий мимо лечащий врач Джека сообщает Метте, что она сможет повидать мальчика не раньше завтрашнего утра. Она начинает задавать ему вопросы, и в конце концов доктор предлагает им с Бенджамином побеседовать где-нибудь в более уединенном месте.

Через окошко в двери палаты Санна видит, что Джек сел на краешек кровати. Вид у него потерянный и напуганный, он весь сжимается, когда Инес Будин встает со своего стула в углу палаты. Она берет его за руку, наверное, предлагает сходить в туалет. Мальчик медленно поднимается на ноги.

Санна впервые видит его в полный рост. Когда они его нашли, он так и остался в гардеробной комнате до приезда бригады «Скорой помощи», которая препроводила его, укутанного в плед, из квартиры. Хотя она уже знает, что ему тринадцать, ей до сих пор кажется, что он на пару лет младше. Единственное, что выдает его сравнительную взрослость, — это руки, ноги и плечи, их мускулистая очерченность, которая заметна у подростков. А все остальное лишь усиливает ощущение, что перед ней совсем ребенок. Он медленно бредет, уткнувшись глазами в пол, и Санна думает о том, какое же безбрежное горе с этого момента и на всю жизнь станет неотъемлемой частью его существования.

По пути из отделения Санна пытается связаться с Судденом, чтобы узнать новости с места преступления в Мюлинге. Потом звонит прокурору Лейфу Лильегрену, чтобы обсудить, кого из дознавателей, работающих с детьми, лучше всего вызвать на допрос Джека. За это время Эйр успевает забежать в отделение неотложной помощи, чтобы выяснить, не поступал ли к ним кто-то по имени Франк Рооз. Но у них нет никого с таким именем, кроме того, у них не лежит ни один неопознанный пациент его возраста.

На улице в воздухе повисла дождевая взвесь. На подходе к машине Эйр дрожит от холода. Она с размаху плюхается на сиденье рядом с Санной.

— Ну тут, блин, и дубак все время.

Санна прикладывает к уху мобильный и благодарит кого-то, прежде чем закончить разговор.

— Это Йон? — произносит Эйр, стуча зубами. — У них что-то есть?

— Они еще раз все прочесали, обошли соседей, но никаких признаков присутствия Франка так и не обнаружили. И в Мюлинге тоже ни одного свидетеля.

— Вот черт.

Что, если Франк был дома, когда на Мари-Луиз напали, задумывается Санна. Могли ли его похитить из-за того, что он стал свидетелем? Ее охватывает волнение, ведь это значит, что то же может случиться с Джеком, если они не сумеют защитить его.

— Вот же хренотень! — восклицает Эйр. — У нас два трупа, оба с одинаково перерезанным горлом. Но мы при этом ни фига не знаем о том, как они друг с другом связаны. Кроме того, что Мари-Луиз давала Ребекке деньги на что-то. Только вот на что?

— Будем надеяться, что Судден с ребятами отыщут что-нибудь в квартире Ребекки.

— А пепел от той книжки?

— Это «Потерянный рай».

— Ну да, и к чему она?

— Я не знаю.

— И мы до сих пор считаем, что самоубийство в известняковом карьере имеет ко всему этому какое-то отношение?

Санна пожимает плечами.

— Водолазные работы в карьере продолжатся завтра, насколько я знаю. Если они отыщут маску, которая была на девочке, мы сможем провести более тщательное сравнение с картиной в доме Роозов.

Эйр вздыхает.

— У нас есть еще какие-то дела на сейчас?

— Не особо. Нужно ждать, что скажут криминалисты и Фабиан.

У Эйр звонит мобильный. Это Сесилия. Она сбрасывает вызов.

— По-моему, не так уж и странно, что никто ничего не видел в случае с убийством Мари-Луиз. Большие виллы, народ там только собой и занят, наверное. А вот с Ребеккой, в многоквартирном доме, наверняка кто-то обязан был увидеть или услышать хоть что-нибудь. Опрос соседей должен был дать хоть что-то.

— Сомневаюсь, что соседи там охотно общаются с полицией. В мире Мюлинга все работает по-другому.

— Даже из страха, что они могут быть следующими?

— Даже тогда.

— После такого зверства он явно выходил из квартиры весь перемазанный кровью. Кто-то же должен был его увидеть?

Санна выдерживает взгляд Эйр, в ее светло-голубых глазах сквозит усталость.

— Народ там редко что видит, — отвечает она. — К тому же он мог в душ сходить. Посмотрим, что они найдут в смыве в ванной.

Эйр снова вздыхает. Холодность в лице Санны кажется непроницаемой. С таким же лицом она проскользнула недавно в комнату Джека. Тогда помимо холодности в ее взгляде была некая покорность, ни один мускул на лице не дрогнул при виде гротескной сцены убийства. Но вот потом, когда она нашла Джека в гардеробной, в ней что-то переменилось, пусть даже всего на мгновение.

— Что такое? О чем ты задумалась? — интересуется она у Эйр.

— О том, что замерзла как хрен знает что, — огрызается та. — Поехали в управление.

Мотор не заводится с первого раза, Санна поворачивает ключ еще раз. Эйр удивленно смотрит на нее.

— Может, стоит подновить эту развалюху?

Задняя дверь машины вдруг распахивается. На сиденье влезает Судден. Его густые зачесанные назад волосы слегка взъерошены. Улыбчивости, запомнившейся Эйр по предыдущей встрече, как не бывало.

— Я-то собирался наверх к мальчику, чтобы отыскать вас, а пока парковался, гляжу — вы тут.

Эйр ловит его взгляд для приветствия, но он быстро отводит глаза.

— Как там у него дела, у этого парнишки?

— Завтра его посмотрит психиатр, — отвечает Санна, — а потом, надеемся, он сможет ответить на несколько вопросов.

Судден откашливается и энергично чешет свой большой мясистый нос.

— Ладно. Чудненько. Да, я…

Он вдруг замолкает.

— Вы ее знаете? — спрашивает Эйр, поняв, что он заметил Метте Линд. Та стоит на парковке и открывает свою здоровенную тачку.

— Бывшая Эдди Линда, — отвечает он ей.

— Что за Эдди Линд?

— Самый богатый человек на острове. Был, пока она с ним не развелась. Он переспал с половиной острова. А она с этого неплохо поимела потом.

— Она патронатный родитель, ей поручено заботиться о Джеке Абрахамссоне, — произносит Санна.

— Вот как. Ему могло и не так сильно повезти. Говорят, она неплохой человек.

— Только сынок ее — совсем другая история, — добавляет Эйр. — Офигеть можно, что за характер. Такой скандал закатил в столовке, когда какой-то парень его спровоцировал.

— Эти мне подростки… — бормочет Судден.

— Да нет, подростковая хрень ни при чем. Он реально взбесился. А тот парень, на которого он порывался напасть, он сказал, что…

Санна прерывает их нетерпеливым покашливанием.

— Тебе чего надо-то? Зачем ты приехал сюда, не мог просто позвонить?

— Пара мелочей. Мы нашли охотничий нож, которым убили Ребекку Абрахамссон, его выкинули в мусорный контейнер рядом с Мюлингом. Он сейчас на экспертизе.

— Хорошо, — отвечает Санна. — Еще что?

— Нож с места убийства Мари-Луиз, на нем обнаружилась не только ее кровь. Мы нашли на ноже кровь еще одного человека.

— Франка? — спрашивает Эйр.

В машине повисает тишина. За окном начинается дождь. Большие капли бьют по стеклу и размывают вид из окна.

— Пока что мы можем сказать только, что это мужчина…

— Это может быть кровь самого преступника, — отвечает Санна.

Судден неуверенно кивает.

— Этого мы не знаем…

Санна раздраженно вздыхает.

— То есть ни одного совпадения в картотеке? Ладно, чего ты еще хотел?

Судден расстегивает куртку и вытаскивает что-то из внутреннего кармана. Он кидает Санне на колени два пакета для вещдоков.

— Эти предметы мы нашли в квартире Ребекки. Я решил, что вы захотите сразу же на них взглянуть.

В одном из пакетов лежит упаковка таблеток. Широкая светло-голубая полоска с надписью «25 мг» поместилась лишь вдоль длинной стороны пакета.

— Что это? — спрашивает Эйр.

Санна берет пакетик в руки и читает надпись.

— Лергиган? — она оборачивается и смотрит на Суддена.

— Это антигистаминное, но кроме того…

— Знаю, — тихо отвечает она. — Его часто выписывают от тошноты у беременных.

— Что отлично сочетается с тем, что находится во втором пакете, — произносит Судден.

Эйр поднимает пакетик. Внутри его маленький белый прибор с жидкокристаллическим экранчиком и еще какой-то предмет, смахивающий на микрофон.

— Это допплер, — поясняет Судден.

— Что?

— Аппарат для контроля сердцебиения. УЗИ-аппарат. Их используют, чтобы прослушивать сердце плода.

Все молчат. Санна пытается осмыслить сказанное Судденом. Выходит, Ребекка Абрахамссон могла быть беременна. Она откидывает голову назад, чтобы собраться с мыслями. Но те неумолимо возвращаются к Джеку Абрахамссону, который сейчас там, наверху, лежит на больничной койке. Может статься, он потерял не только маму, но и еще одну родную душу. Она засовывает руку в карман и начинает теребить свою упаковку таблеток.

— Я уже поговорил с Фабианом, — добавляет Судден. — Он свяжется с нами завтра.

— Хорошо, — почти неслышно отвечает Санна.

— И еще кое-что.

Она поднимает глаза на его отражение в зеркале заднего вида.

— Один сосед утверждает, что кое-что видел.

— Слава яйцам! — восклицает Эйр. — Я же говорила, кто-нибудь начнет болтать!

— Да, но я не знаю, насколько ему можно доверять, — продолжает Судден. — Это старый дед, да еще, похоже, не совсем в себе. Он подошел, когда мы стояли там с одним из моих ребят, и заговорил с нами. Но как только его привезли в управление, сразу затих.

— Что он видел? — устало спрашивает Санна.

— Как кто-то выходил из квартиры Ребекки вчера вечером, руки у этого человека были в крови.

— Он смог бы описать того человека?

— Да, но как раз в этом месте история становится интересной.

Санна фыркает. Ей и раньше доводилось сталкиваться с ситуацией, когда жители Мюлинга врали или хамили полиции.

— Почему же? Он что, был зеленый и двухголовый?

Судден встречается с ней взглядом в зеркале.

— Нет. Это женщина. Очень высокая и худая. И он сказал, что у нее была только одна рука.

11

Инес Будин не оказала никакого сопротивления, когда ее взяли в палате Джека и отвезли в управление на допрос.

Войдя в маленькую, лишенную окон комнату для допросов, Санна и Эйр представляются ей. Сидящая на стуле Инес смотрит на них невидящим взглядом.

— Я знаю, почему я здесь, — произносит она.

Она сидит почти неподвижно. Во всей ее внешности и одежде чувствуется сдержанность. Волосы подстрижены под пажа и мягко ниспадают на плечи. В глазах светятся ум и проницательность.

— Как мы поняли, вы находились близ… — начинает Санна.

— Да, — Инес обрывает ее. — Я же сказала, что знаю, почему я здесь.

— Хорошо. Рассказывайте.

Инес откидывается на спинку стула. Делает глубокий вдох.

— Как-то раз, четыре-пять лет назад, мне позвонили из полиции. Они задержали женщину, взобравшуюся на крышу дома. Она стояла на крыше школы своего сына и думала, что она птица из «Алисы в Стране чудес», эта, как ее… Она стояла на самом краю и бормотала, собираясь спрыгнуть: «Победили все, и все получат призы», или что-то вроде того. Так я впервые встретила Ребекку.

Эйр нетерпеливо покашливает.

— Расскажите нам о вчерашних событиях, — просит ее Санна. — Вы были вчера вечером дома у Ребекки и Джека Абрахамссон?

Инес меняет позу.

— Ребекка страдала шизофренией, депрессией, и периодически у нее случались галлюцинации, — говорит она. — Она была одиночкой, выгоревшей от чрезмерной нагрузки. Обычно звонила мне, когда чувствовала, что может вскоре причинить себе вред.

— И вчера она позвонила?

— Да.

— И вы поехали к ним с Джеком домой?

— Джека там не было.

— Но Ребекка была?

Инес кивает.

— Она встретила меня в дверях, полностью обнаженная. Она была под наркотой. Сказала, что хочет умереть и мечтает о мучительной смерти. Несла какую-то бессвязную ерунду.

— Например?

— Ну не знаю… Кажется, что-то про Красную Шапочку.

— Красную Шапочку? — переспрашивает Санна. — Вы уверены?

— Да.

— Как по-вашему, что она пыталась сказать?

— Не представляю. Она говорила о Красной Шапочке, а потом о каком-то Луке.

— Луке? Каком еще Луке?

Инес начинает раздражаться. Она наклоняется через стол и бросает:

— Может, это родственник Красной Шапочки и Алисы?

Эйр подавленно вздыхает.

— В общем, — продолжает Инес, — она была сбита с толку и понять ее было сложно. И вела себя агрессивно.

— Агрессивно? И что случилось?

Во взгляде Инес сквозит негодование.

— Я не убивала Ребекку. Если вы об этом.

— Вас видели, когда вы покидали квартиру Ребекки Абрахамссон, вы были в крови.

— Хорошо. Послушайте. Ребекка была совсем не в себе, когда я пришла. С ней невозможно было говорить. И она была полностью раздета. Я попыталась накинуть на нее халат. Но она вырвалась из моих рук и начала избивать меня. В попытке защититься я случайно поцарапала ей кожу на лице. Царапины получились глубокие. Они начали кровоточить. На меня тоже попало. Вся рука была в крови.

Санна вспоминает глубокую рваную рану у Ребекки на щеке. Она была похожа на след от когтей. Потом она думает об острых ногтях Инес.

— Вчера вечером у меня было несколько встреч дома у подопечных, — продолжает Инес. — Проверьте, и вы поймете, что я пробыла у Ребекки от силы минут десять-пятнадцать. К тому же позже вечером она позвонила мне, когда я завершала последнюю встречу за день. Проверьте, и сами во всем убедитесь. Когда я от нее уходила, она была жива.

— И вы не вызвали подмогу? — интересуется Эйр. — Раз уж у нее были такие нелады с головой.

Инес Будин пожимает плечами.

— Это не в первый раз. В девяти случаях из десяти она успокаивалась и засыпала, а когда просыпалась, уже была в порядке.

Эйр выходит из комнаты, чтобы позвонить и проверить алиби Инес. Санна вспоминает о таблетках, которые нашли дома у Ребекки. Если она была беременна, то должен где-то быть мужчина, которого стоит опросить.

— У Ребекки был парень или вроде того?

Инес смеется в ответ.

— Навряд ли.

— А какие-то сексуальные партнеры, о которых вам известно?

— Нет, в ее жизни никого не было, насколько я знаю. Кроме Джека.

— А Джек, он много времени проводил в патронатных семьях?

— Об этом вы и сами можете прочесть. Раз уж потревожили меня, чтобы запросить его бумаги.

— Его ведь помещали в несколько разных патронатных семей, не только к Метте Линд?

— Нет. Обычно мы отсылали его именно туда, — отвечает Инес, при этом черты ее лица становятся жестче.

— Отсылали? — переспрашивает Санна. — Он что, сам не хотел ехать?

Инес выглядит смущенной.

— Его что-то не устраивало у Метте Линд? — снова спрашивает Санна.

— Джек плохо ладил с Бенджамином, сыном Метте.

— А отец Джека, о нем вам что-то известно?

— Он много лет не давал о себе знать.

— Не знаете почему?

— Он был то ли частный, то ли наемный военный, или как там это называется. Работал по всему миру. В последний раз уехал и больше не вернулся.

Санна удивленно вскидывает брови.

— При таком раскладе он, вероятнее всего, погиб, — холодно поясняет Инес. — Сомневаюсь, что Джек хоть что-то о нем слышал с тех пор, как ему исполнилось лет пять или шесть.

— А Джек? — продолжает Санна. — Что вы думаете о Джеке?

Эйр просовывает голову в дверь и машет Санне, чтобы та вышла. Снаружи она пересказывает, что начальник Инес подтвердил все, что она сказала, он был с ней на связи на протяжении всего вечера, пока она совершала обход.

— Теперь я могу идти? — спрашивает Инес, как только они входят в комнату.

Санна кивает.

— Но, скорее всего, нам понадобится побеседовать с вами снова.

Инес натягивает пальто.

— Дисмелия, — коротко поясняет она и холодно улыбается Эйр. — Я такой родилась. Так что можете больше не гадать, какая ужасная катастрофа меня постигла.

Санна задумывается ненадолго.

— А Ребекка, ее отклонения тоже были врожденными?

Инес отрицательно мотает головой.

— Ничего об этом не знаю. Но галлюцинации и аутоагрессия начались у нее примерно тогда же, когда я включилась в работу с ней. Я говорила, это было пять или шесть лет назад.

— Было ли что-то, что могло стать причиной этого?

Инес медленно мотает головой.

— Кто знает. Но моя бабушка, бывало, говорила: «Насилие всегда рождается из стыда. Даже то, которое мы направляем против нас самих», — уклончиво отвечает она.

На следующее утро возвращается начальник Санны и Эйр, глава местного управления Эрнст Экен Эрикссон. Они сидят напротив него, по ту сторону его аккуратно прибранного рабочего стола. В кабинете полно книг, бумаг и папок, и при этом здесь царит строжайший порядок. В своих мощных черных очках и с аккуратно зачесанными на пробор каштановыми волосами Экен выглядит бодрым и загорелым. Похоже, артроз больше не напоминает о себе, и если бы он не стискивал так сильно крупные кисти рук, ничто не выдавало бы его беспокойства.

Санна сжато пересказывает события прошедших дней, несмотря на то что они с Экеном почти все это уже обсудили в телефонных разговорах. Она докладывает о деньгах, которые были найдены в доме Мари-Луиз, и о том, как это вывело их на Ребекку. Описывая места преступления, она указывает на детали, которые говорят о том, что обе женщины столкнулись с одним и тем же преступником. Она описывает разрез на горле и колотые раны груди и сердца.

Экен молча слушает. Он потирает руки так, что костяшки белеют, но его загорелое круглое лицо не выражает никаких эмоций. Закончив, Санна делает глубокий вдох. Когда Экен начинает говорить, в его речи отчетливо звучит характерный островной диалект, тягучий и мелодичный, хотя тон при этом не теряет жесткости.

— Итак, у нас двое убитых. И, бесспорно, их ранения кажутся похожими. Но…

— Они связаны между собой… — перебивает его Санна.

Он только вздыхает.

— А супруг Мари-Луиз Рооз?

— Франк Рооз все еще числится пропавшим.

Он откашливается, чтобы ответить, но Санна опережает его:

— Помимо его пониженной способности к передвижению, следует также добавить, что, по нашему мнению, он испытывал нежную любовную привязанность к своей жене. Его разыскивают, но не как подозреваемого.

Экен потирает шею и размышляет, а Санна продолжает:

— Я считаю, что тот, кого мы ищем, имеет отношение к обеим женщинам: к Мари-Луиз и к Ребекке, пока только не знаем какое. И пока этого не узнаем, мы не сумеем понять, возможны ли новые жертвы.

— Серийный убийца? Ты ведь это пытаешься сказать? — спрашивает Экен.

— Я убеждена, что это дело крупнее, чем нам кажется.

— У тебя еще что-то припасено?

Санна раздумывает, она ловит взгляд Эйр, но та отводит глаза.

— На полу у кровати Ребекки мы нашли книгу, которую кто-то пытался сжечь.

— Вот как.

— Это был «Потерянный рай» Мильтона.

Экен взволнованно наклоняется вперед, опершись на ручки кресла.

— О Сатане, да?

— Но есть там еще одна странность.

— Что же?

— Та девочка, которую нашли мертвой в известняковом карьере. Она совершила суицид, надев на себя маску лисы. Эта же девочка в этой же, как я понимаю, маске изображена на картине в доме Роозов.

Экен снова прочищает горло.

— Так ты думаешь, тут какой-то оккультизм замешан? И серийный убийца?

Санна вслушивается в то, как это звучит. Но, может, она и права. В том, что между Мией, Марией-Луиз и Ребеккой существовала какая-то связь.

Экен, внимательно глядя на Санну, медленно откидывается обратно на спинку кресла.

— Вопрос времени, как скоро это просочится в прессу. Остров заполонят журналисты.

— Нам нужна помощь, — говорит Санна.

— Не пойдет, — отвечает он. — Чем больше полиции, тем больше прессы.

— Но ты же не хочешь сказать, что мы в состоянии справиться своими силами, с теми-то ресурсами, что есть у нас на острове?

— Думаю, придется попытаться.

— То есть мы должны чем-то пренебречь? — уточняет Санна.

Экен кивает. Эйр откидывается назад и складывает руки на груди, вид у нее обеспокоенный и скованный.

— При всем уважении, я действительно считаю, что эти убийства указывают на то, что этот кто-то только начал, — произносит Санна. — Все детали…

— Я хочу, чтобы мы сконцентрировались на том убийстве, из-за которого пресса будет атаковать нас в первую очередь, — обрывает ее Экен. — Второе может подождать. Главный подозреваемый в убийстве на вилле, без сомнения, муж убитой, но как обстоят дела с его поисками? Вот хотя бы сегодня?

— Это не он, — разочарованно возражает Санна.

— Мы не будем вычеркивать никого, пока не допросим, — отвечает Экен. — Как я понял, опрос соседей, объявление в розыск и поисковые операции ничего не дали. Пора переключить скорость. Подойдите к этому творчески. Найдите его.

— Но если мы не видим целостности и не ищем связи между этими убийствами, мы можем что-то упустить. Могут погибнуть еще люди, если мы не будем смотреть…

— Смотрите на что хотите, но найдите этого Франка, — резко перебивает ее Экен. — Мы не можем позволить себе скандал вокруг истории с привидениями. С наркоманами и карманниками, которые околачиваются у городской стены, мы еще можем смириться. Но никаких серийных убийц. И точка.

— Поверить не могу, — произносит Санна, качая головой.

Экен наклоняется вперед и смотрит ей прямо в глаза.

— Я слышал, ты послала водолазов, чтобы найти маску той девочки. Работы надо будет приостановить. Все силы будут брошены на расследование убийства Мари-Луиз Рооз.

— Ты серьезно хочешь, чтобы я закрыла глаза на возможность существования серийного убийцы? — взрывается она. — Чтобы в газетах не появилось страшилок, которые отпугнут туристов?

— Нет, я хочу, чтобы ты вспомнила, как я всегда смотрел сквозь пальцы на твое своеволие. Не упрямься на этот раз, пожалуйста. Не все должно превращаться в борьбу.

Костяшки на руках Экена белеют. Эйр замечает, что негодование Санны дошло до предела. Она впервые видит ее такой.

— Мы с тобой оба знаем, что насилие здесь самый ходовой товар, — произносит Санна, уставившись в упор на Экена. — Мы каждый день спокойно выходим на разбитую булыжную мостовую острова, шлепаем по нечистотам, которые просачиваются в наши задние дворики после экспериментов, устроенных безграмотными политиками. Мы ловим тех, кто кренится вправо, и тех, кто валится влево. Но здесь другое. Тут мы имеем дело с человеком, для которого мир не выглядит таким размытым, каким его уже почти привыкли видеть мы…

— Черт побери, Санна, — прерывает ее тираду Экен и оборачивается к Эйр. — Ну а вы? Вы что, говорить разучились? Сидите тут и выжидаете, пока вас снова не переведут в НОР? Вы ведь только об этом и мечтаете, так?

— Запроси сюда помощь из НОР, — произносит Санна. — Нам не справиться одним.

Эйр подскакивает на месте.

— Как? Неужели ты такая трусиха?

— Это слишком большая нагрузка для меня и для всех нас, — холодно отвечает ей Санна.

— Не желаю больше это обсуждать, — произносит Экен. — Мы не будем впутывать сюда НОР.

— Хорошо, — отзывается Эйр и делает Санне большие глаза.

— Мы сможем, пожалуй, держать ту женщину из Мюлинга вне поля зрения некоторое время, там ведь что ни день, то какой-нибудь наркоман помирает, — добавляет Экен.

У Санны темнеют глаза.

— У нас мальчик, который, возможно, видел, как убили его маму. Как ты считаешь, что с ним случится, если это дело не расследуют должным образом?

— Ты узнавала, есть следователь, который мог бы с ним поговорить, с этим малышом?

— Да. Ты же не планируешь и его отозвать?

Он мотает головой в ответ.

— Нет, но сосредоточьтесь на муже Мари-Луиз Рооз.

Санна подавленно вздыхает.

— Нам необходима поддержка из НОР, — настаивает она, не обращая внимания на злобные взгляды Эйр. Санна вспоминает, что Йон рассказывал про граффити, про девиц, которые утверждали, что на них напала тетка в кожаной куртке, и его утверждение, что это вполне могла быть Эйр. Что-то с ней не так, приходит ей на ум, но что именно, ей так и не удается уловить.

— Куда это ты? — спрашивает Экен, когда она порывается встать и уйти. — Сядь-ка.

— Я не могу так работать.

— Санна…

— Мне нужен тайм-аут.

Эйр тоже встает.

— Оставьте ее. Я одна продолжу, — говорит она Экену.

— Нет, — решительно произносит Экен. — Санна, садись.

— Я больше так не могу, — холодно бросает она и выходит.

В кабинете повисает тишина.

— Она это серьезно? — интересуется Эйр. — Она уйдет в отпуск, прямо посреди дела?

Экен кивает.

— Она это серьезно.

— Ладно, тогда дайте мне шанс продолжить дальше одной, — отвечает Эйр. — Мне же Бернард может помочь.

Экен выглядит взволнованным.

— Если разразится шторм…

— Если все пойдет хорошо, я хочу вернуться в НОР.

Он внимательно разглядывает ее.

— А ты и правда не желаешь тут оставаться, так ведь?

— Я вас прошу только об одном: если я хорошо проведу это расследование, можете рассказать моему бывшему начальнику об этом и проследить, чтобы меня взяли обратно?

— Ну что ж, — произносит Экен, и в этот момент раздается стук в дверь.

Это Бернард.

— Где Санна? — возбужденно спрашивает он.

— В чем дело? — интересуется Экен.

— Водолазы нашли кое-что на дне карьера.

12

Адреналин пульсирует у Эйр в груди, когда они с Бернардом выходят из машины. Заполненный водой карьер распростерся перед ними, как огромная открытая рана. У скалистой кромки воды стоят два трясущихся от холода криминалиста и водолаз со своим снаряжением. Они уже начали паковаться и грузить все в машину.

Эйр ждет, пока Бернард закурит сигарету. Она осматривается и думает о записи с камеры наблюдения. О том, как они сидели в кабинете и собственными глазами видели, как Мия Аскар вскрывает вены. Как погружается в воду без малейшего сопротивления. Предоставляет воде сделать за себя всю работу. Опустошить вены и высосать жизнь из тела. Мия Аскар была невероятно щедра к смерти.

Потом она вспоминает, как оказалась здесь впервые, как познакомилась с Санной. Даже несмотря на разногласия, которые проявились уже тогда, в одном они определенно были заодно — для обеих что-то не сходилось в самоубийстве Мии Аскар.

И вот она вновь вернулась на известняковый карьер, но теперь без Санны, ее место занял вечно настроенный возражать Бернард. Если Санна все это время была права, если они найдут лисью маску Мии Аскар и она окажется той же, что на картине в доме Роозов, то самоубийство этой девочки станет частью расследования убийства.

— Знаешь, я так с тех пор и не поговорил с мамой девочки, — прерывает Бернард ее размышления.

— О чем ты?

— Санна попросила меня показать маме, Ларе Аскар, ну, ты знаешь, фотографию той картины с детьми. На которой девочка в лисьей маске, из дома Мари-Луиз и Франка. Посмотреть, как она отреагирует. Что скажет.

— Но ты этого не сделал?

— Я позвонил, но мне никто не ответил. А потом началось все это с Ребеккой Абрахамссон и ее сыном, и я, в общем…

Бернард выглядит бледным и уставшим. Он глубоко затягивается наконец-то раскуренной сигаретой.

— Идем, — говорит Эйр в ответ, и они направляются к криминалистам и водолазу, которые стоят на краю карьера.

Эйр встречается взглядом с одним из криминалистов, женщиной, которая до этого работала на месте убийства Мари-Луиз Рооз. Женщина кивает ей в знак приветствия и коротко здоровается с Бернардом. Потом она взмахом указывает вправо и делает шаг назад.

— Во всяком случае, это маска, — говорит она им.

Эйр стискивает зубы. Бернард сипит что-то за ее спиной.

— Вот же черт, — шепотом выдыхает он.

На широком отрезе полиэтилена, расстеленном у их ног на земле, лежит маска лисы. Она отсырела и деформировалась. Одна щека отбита. Из-за этого широкая грубая улыбка маски приобретает еще более неприятные черты. Из дырочки со стороны виска торчит кусок грубого шнурка. Что-то черное, похожее на резинку, выглядывает из того места, где он оборвался, вокруг шнурка запуталось несколько длинных рыжих волосков. Выражение морды кажется гротескным, коварным и разнузданным. И хотя указаний на это никаких нет, не остается сомнений, что эта маска принадлежала Мие Аскар.

— Она из гипса, — поясняет молодая женщина-криминалист. — Но потом ее пропитали каким-то пластиком, поэтому она так неплохо выдержала пребывание в воде.

Бернард протягивает Эйр свой телефон.

— Вот фотография картины, которую мне Санна пересылала.

Дети в масках животных стоят нестройно, но в ряд. Кто-то уставился в землю. Один из мальчиков скрестил ноги и сжал руки у бедер, как будто хочет в туалет. Эйр сощуривается, чтобы получше разглядеть девочку в маске лисы. Ее взгляд обращен на что-то за пределами картины. Эйр увеличивает фото, поднимает телефон над лежащей на земле маской и отводит руку вправо. Теперь две маски расположены бок о бок друг с другом.

Несколько капель дождя заставляют всех, кроме Эйр, поднять головы и посмотреть на темнеющее небо.

— Давайте мы соберемся, а вы своими делами займетесь потом, у Суддена, например? — предлагает криминалистка.

— Подождите минутку, — отвечает Эйр. Она старается отрегулировать величину фотографии. Найти размер, который позволил бы ей сравнить маску на картине с той, что лежит сейчас перед ней на земле. Несомненно, они очень похожи, но та ли это самая маска, еще предстоит выяснить.

— Что скажешь? — спрашивает Бернард. — Дадим им допаковаться, а сами продолжим под крышей?

Эйр поднимает руку, чтобы он замолчал. Она начинает с прорезей для глаз. Пропорции абсолютно одинаковые, и на обеих масках вокруг прорезей прочерчены широкие красные контуры. Она рассматривает щеки и носы обеих масок, и они тоже выглядят идентично. И все же в этой похожести сквозит какая-то фальшь. Она возвращается к глазам. Вот оно. У лисы на картине от глаз расходятся оранжевые линии, изображающие мимические морщинки, которые появляются от смеха. На маске, лежащей перед ней на земле, эти морщинки отсутствуют.

— Может, мы все-таки продолжим у Суддена? — настаивает Бернард.

— Нет, не продолжим, — бросает в ответ Эйр.

Она упрямо присаживается на корточки перед лежащей маской. Ее взгляд исследует ухмыляющуюся гримасу. Растянутый в улыбке рот и широкую нижнюю губу. Во рту прорисовано даже несколько острых зубов. Она бросает взгляд на фото картины. Зубы точно такие же. А потом она наконец видит их. Тонкие оранжевые полосы. Мимические морщинки. Они почти смылись в воде, но все-таки они там были.

У одного виска она замечает маленький автограф. Неясный и неровный, тоже почти смытый, но нет никаких сомнений в том, что там написано. Дорн. Та же подпись, что и на картине. Написанные угловатым почерком буквы, отчего кажется, что они вырезаны ножом. Ава Дорн.

— Видишь? — Эйр оборачивается к Бернарду.

Он медленно кивает и одновременно тушит сигарету в ближайшей луже. Эйр набирает Санну. Никто не отвечает, и она наговаривает голосовое сообщение: «Ты была права насчет Мии Аскар. Она и есть девочка-лиса».

Санна слушает сообщение Эйр, лежа в кровати, но никакого триумфа при этом не испытывает. Вечер наступает мучительно медленно. Придется еще немного потерпеть, прежде чем можно будет принять таблетки. Таблетки, которые погрузят ее в сон и унесут к Эрику. Если принять их слишком рано, она рискует проснуться посреди ночи.

Она скрещивает руки на груди и закрывает глаза. Перед ее внутренним взором встает Мия Аскар, она спускается к краю карьера. Одежда падает на землю. Пушистое зеленое боа, панама песочного цвета, большие и яркие солнечные очки. Эйр сказала, что Мия выглядит так, словно вынырнула из другого времени или из другого мира. И ведь она права.

Панама, кричащие очки. Образ, который создают эти аксессуары. Джоди Фостер, вдруг приходит ей в голову.

Джоди Фостер в роли Айрис из «Таксиста».

— Цепочка, которую мы нашли в парке аттракционов, — быстро наговаривает она, дозвонившись до голосовой почты Эйр. — Она могла принадлежать Мие. Весь костюм Мии, он как будто позаимствован из «Таксиста». Одежда, панама, очки, это как оммаж Айрис. Свяжись с Ларой Аскар, покажи ей фотографию кулона, который мы нашли, и спроси, не принадлежал ли он Мие.

Она откладывает в сторону телефон, закрывает глаза и пытается расслабиться. По ту сторону век пробивается яркий желтый свет. Она пытается открыть глаза, нужно продержаться еще чуть-чуть, но усталость сильнее. До нее доносится клокотание, оно словно исходит из-под пола. Кто-то тихонько смеется. Она лежит не двигаясь. Потом громкий детский крик. Ребенок зовет маму, зовет снова и снова. Она вскакивает на кровати. Крик становится громче и превращается в судорожный вопль, молящий о помощи. Она встает, вопль тонет в рокоте и треске огня.

— Иди сюда, Братец Кролик. Иди сюда…

Из темноты появляется он, ее дорогой Эрик. На нем желтая футболка и зеленые пижамные брюки, его движения полны смятения и испуга. Волосы спутаны, как после сна, а на одной щеке виден след, оставленный носом старого застиранного плюшевого мишки. Он движется все быстрее и быстрее, прижимается к полу, как будто ищет что-то или кого-то.

— Мама? Мама?

Санна протягивает к нему руки, он оборачивается к ней, но глядит так, словно не видит.

— Мама? Он преследует меня… Мама?

И снова она слышит этот голос:

— Иди сюда, Братец Кролик. Иди сюда…

Эрик заходится в истерическом крике.

— Отвяжись, гадкая тряпичная кукла!

Она слышит звук автомобильной сигнализации и рывком стряхивает с себя сон. Когда вновь проступают серые стены и обшарпанная мебель реального мира, она протягивает руку к упаковке таблеток. Залпом заглатывает три штуки, снова откидывается на подушку и смыкает веки.

— Я скоро, — шепчет она, прежде чем нырнуть в черную пустоту.

— Так если эта художница, Ава Дорн, нарисовала лису на картине и изготовила маску, которая была на Мие, она наверняка должна была что-то знать про Мию, а может, и про Мари-Луиз?

Бернард и Эйр стоят в выкрашенном в кремовые тона подъезде дома Лары Аскар. Рядом с ними, у лифтовых дверей, стоит старичок с ходунками. Кнопка лифта горит красным, и, судя по звукам, кто-то то ли загружает, то ли выгружает мебель из кабины лифта несколькими этажами выше.

Бернард закидывает в рот жвачку.

— Ава Дорн умерла, — коротко отвечает он.

— Точно.

— И нечего верить в байки про привидения.

— Я и не верю.

— Отлично.

— Отлично.

Он жует так, будто у него во рту десять жвачек, а не одна. Эйр думает, что он сильно смахивает на полицейского из телевизора, в этом своем плаще, вельветовых брюках и с нервическим пережевыванием жвачки.

— Ты раньше тут бывала? — осведомляется он.

Эйр кивает и вспоминает лицо Лары Аскар, когда они с Санной сообщили ей, что нашли тело в карьере и что, вероятнее всего, это Мия.

— Дозвонилась до Санны? — спрашивает Бернард.

— Она не ответила и не перезвонила.

— Дело не только в расследовании, тут еще то самое время, — произносит он.

Эйр раздраженно давит на кнопку лифта.

— И что это, блин, за время такое?

— Эрик.

— И?

— У Санны был сын. Он…

— Знаю, — обрывает его Эйр.

— Завтра его день рождения. Точнее, завтра был бы его день рождения, если бы не…

— Так вот почему она такая взвинченная?

— Иногда она исчезает. Просто берет и испаряется. Ты привыкнешь.

Кнопка вызова гаснет, и Эйр жмет на нее с удвоенной силой.

Лицо Лары Аскар кажется совершенно лишенным цвета, как будто она несколько часов мылась в душе. Выпарила всю грязь, отдраила все живые краски. Одежда тщательно отглажена, а ворот рубашки, который выглядывает из-под свитера, аккуратно подогнут. Даже ногти в идеальном порядке: подстрижены педантично ровно и тщательно отполированы. Эйр засовывает поглубже в карманы куртки свои руки с обломанными ногтями.

Бернард протягивает руку для приветствия, но Лара не пожимает ее. Она как будто даже отшатывается назад, чтобы избежать прикосновения.

— Доброе утро, — произносит она сдавленным голосом.

Эйр обменивается взглядом с Бернардом. На улице не утро, а почти ночь. Они идут следом за ней на кухню. Интерьер кухни светло-серых тонов, здесь царит такой же порядок, а в воздухе витает запах лимона. На дверце холодильника висит детское фото. Девчушка, наверное, Мия, хотя младенцы все так похожи. Она широко улыбается, растягивая свои пухлые щечки. Фотография сделана где-то на природе.

Лара вытирает кухонный стол, хотя он и так сияет чистотой. Пока они рассаживаются, Эйр снова выражает ей соболезнования в связи со смертью Мии и поясняет, что им необходимо задать несколько вопросов. Лара возится со стоящим на подоконнике цветком в горшке и обрывает пожухлые листья. Те осыпаются коричневыми крошками в ее пальцах.

— Моя фирма тоже погибла, — неожиданно произносит она. — Я занимаюсь уборкой помещений. Но и этому конец. Все погибло.

Бернард аккуратно выкладывает на стол фото картины с детьми в масках.

— Что это? — спрашивает она, никак не показывая, что изображение ей знакомо.

— Мы считаем, что на этой картине под маской лисы изображена Мия, — поясняет Бернард. — Вам она прежде встречалась?

Лара мотает головой.

— Где вы ее нашли? Почему думаете, что это Мия? Это же просто картина, так?

Эйр достает фотографию лисьей маски, которую выловили из карьера. Фотография нечеткая, но на ней видно, что это маска.

— А ее вы видели раньше?

Лицо Лары меняется, и она медленно кивает в ответ.

— Но не знаю где. Зачем вы обо всем этом спрашиваете?

Бернард и Эйр снова обмениваются взглядами.

— Эта маска была на Мие, когда она… — начинает Эйр.

— Вы можете предположить, с чего бы Мия захотела надеть ее? — спрашивает Бернард.

Лара придвигает фотографию ближе. Видно, что ей дурно. У Эйр проносится мысль, что она действительно узнала ее, только не может понять откуда.

— Ее сделала известная художница. Ава Дорн. Может быть, вы были знакомы с ней или знаете что-то? — спрашивает она.

Лара бледнеет. Она прячет ладони на сиденье стула, подложив их под себя. Бернард встает, наливает стакан воды и ставит перед ней.

— Там дождь все еще идет? — спрашивает она.

— Нет, кончился, — отвечает Эйр. — Почему вы спрашиваете?

— Звук такой, как будто дождь идет.

Эйр замолкает. Стоит полная тишина. Взгляд Лары блуждает по стене за спиной Бернарда.

— Такое туканье. Со вчерашнего дня. Слышите?

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Эйр, но ей приходится извиниться, чтобы прочесть пришедшее сообщение. Оно от Бернарда, хотя он сейчас сидит здесь же, рядом с ней. Он предлагает ей выйти ненадолго, чтобы дать ему поговорить с Ларой с глазу на глаз.

Она спрашивает, можно ли воспользоваться туалетом. Выходя в гостиную, Эйр слышит, как Бернард говорит что-то о погоде и хвалит интерьер кухни. Она остается стоять у книжного шкафа, заполненного книгами о воспитании детей. Здесь есть все: от трудов детских психологов до публикаций известных журналистов. И каждая о том, как справляться с детьми, которым сложно отличить кошмары от реальности, или с детьми, которые систематически лгут. Склонность к манипулированию фактами у подростков. Патологическая лживость как симптом пробелов в воспитании. Фантазии, реальность, правда и ложь — вот основные темы этой книжной коллекции.

К гостиной примыкает спальня. Эйр проскальзывает туда. На кровати нет покрывала, но она тщательно застелена. Несколько предметов одежды аккуратно повешены на спинку выкрашенного в белый цвет стула. Стены комнаты холодного бежевого оттенка, который тяготеет к розовому, на них ни одной картины. На тумбочке у кровати маленький будильник, из тех, которые будят мерцающим светом, а не звуком, и пустой стакан, на дне его заметны остатки растворенной таблетки. Рядом два тюбика с кремом для рук, один ночной от сухости и пигментации, другой — дневной для защиты кожи от контакта с бытовой химией и другими раздражителями.

Эйр идет дальше, в комнату, которая, видимо, принадлежала Мие. Для комнаты ребенка или подростка она слишком чисто убрана и аскетична. Обезличена. Или тут недавно провели полную уборку и все вынесли, ей сложно понять, какой вариант более вероятный. Здесь тоже нет никаких картин, плакатов или чего-то еще на стенах. На маленькой книжной полке выставлены учебники и словари. А еще старенький справочник по морской биологии, совсем такой же, как был у нее когда-то в детстве. Не задумываясь, она вытаскивает его с полки и начинает листать до раздела о китах, его она больше всего любила, когда была ребенком. И тут она замечает, что книга выдолблена изнутри, кто-то вырезал страницы. Внутри лежит подростковый журнал.

Она открывает его. Это фэнтези о гидре, существе с восемью головами. Она пролистывает страницы, держа их между большим и указательным пальцами. Гидра живет на болоте с какими-то другими тварями, типа гигантского крылатого краба и двуногого лиса в наморднике. Вместе они сражаются с семейством злобных кентавров. Облачившись в плащи, которые оделяют их сверхсилой, противники стремятся завладеть пещерой гидры и прибегают при этом к разным злокозненным методам. На последней странице поверженные кентавры лежат у входа в пещеру и, когда из нее выходит лис и срывает с них плащи, вместе с плащами спадает и их плоть.

Эйр ежится, кладет журнал обратно в углубление и ставит книгу на полку. Ее мобильный начинает вибрировать. Пропущенный вызов и голосовое сообщение от Санны. Прослушав его, она отыскивает в телефоне фотографию цепочки с тремя сердечками.

По пути на кухню она вдруг различает смех Лары. В ее голосе слышится легкость. Они с Бернардом ведут умиротворенную беседу за кухонным столом.

— Мы как раз говорили о том, что Лара знала Мари-Луиз Рооз, — поясняет Бернард с натянутой улыбкой, когда она входит к ним.

— Да, она была так добра к нам, — подхватывает Лара.

— Как вы познакомились? — спрашивает Эйр, опершись на кухонную раковину.

— Мы встретились на одном из заказов по уборке помещений, который выполняла моя фирма. Они были очень щедры, и она, и Франк.

— Да, мы это поняли, — произносит Эйр, — что они были щедрыми людьми.

Лара смотрит на свои руки, атмосфера опять переменилась.

— Вы убирались у них дома? — спрашивает Эйр. — В тот раз, когда вы впервые встретились, это было в их доме?

Лара вдруг начинает подергивать плечами. Она пытается распрямить их и отвести назад, чтобы взять под контроль начавшийся спазм. Бернард бросает на Эйр предупреждающий взгляд, но она его игнорирует.

— Простите, но я чувствую такую усталость… — произносит Лара.

— Вы узнаете этот предмет? — вновь задает вопрос Эйр.

Она вытаскивает фото цепочки с сердечками и держит его прямо перед Ларой. У той глаза наполняются слезами. Она протягивает к фотографии дрожащую руку.

— У Мии было такое украшение? — продолжает настаивать Эйр.

Лара начинает плакать. Потом кивает.

— Вы нашли его под водой? — шепотом спрашивает она.

— Думаю, нам надо прерваться на время, — произносит Бернард и бросает на Эйр пронзительный взгляд. — Может, спустишься прогреть машину?

Уже стоя в дверях кухни, Эйр вдруг вспоминает кое-что. Когда они с Санной сообщили Ларе о смерти Мии, она произнесла нечто необычное.

— Помните, я приходила к вам сюда несколько дней тому назад с моей коллегой, — говорит она, обернувшись к Ларе, — и мы рассказали вам о Мие… Вы тогда сказали, «только не они». Что вы имели в виду? Мы рассказали вам о Мие, но вы говорили так, словно речь шла о нескольких погибших.

Взгляд Лары начинает лихорадочно бегать из сторону в сторону.

— Я так сказала?

— Да. Вы сказали, «только не они». Что вы имели в виду?

Губы Лары шевелятся, она что-то бормочет, словно разговаривает сама с собой.

— Что вы сказали? — спрашивает Эйр.

Ответа она не получает.

— Я не расслышала, что вы сказали.

Лара сидит, уставившись в стол, она вздыхает, и ее шея становится пунцовой.

— Она не была шлюхой, — ни с того ни с сего бормочет она.

Бернард встревоженно качает головой. Эйр делает глубокий вдох.

— Я не поняла, что вы…

Лара продолжает сидеть, уставившись в стол.

— Я сказала, что моя дочка не была шлюхой.

Голос звучит глухо. Эйр быстро обдумывает сказанное, взвешивает, что могло заставить Лару сказать такое, но никак не может понять. Ничто в ее вопросе не могло бросить ни малейшую тень на репутацию Мии.

— Простите, — произносит она вслух, — я совсем не хотела сказать…

Лара поднимает на нее глаза.

— Я так устала.

Эйр кивает. Бернард встает со своего стула и протягивает Ларе стакан воды. Руки у нее дрожат так сильно, что стакан потряхивает, когда она подносит его ко рту. Но губы сжаты, и вода течет мимо, по подбородку и по одежде. В замешательстве она начинает вытираться и стягивать свитер через голову. Свитер застрял и никак не хочет сниматься. Но она упорно пытается стащить его с себя и тянет все сильнее и сильнее.

А потом начинает визжать. Таким же нечленораздельным криком, как когда ей сообщили о смерти дочери. Но на этот раз он не стихает. Паническая атака.

Эйр пятится из комнаты, Бернард набирает номер «Скорой». Выскочив на лестничную клетку, Эйр все еще продолжает слышать визг Лары. Это истерика.

13

Лару Аскар оставляют на ночь в больнице. Утром ее выписывают. Бернард дозванивается до Эйр, как раз когда она выгуливает Сикстена. Он рассказывает, что Джек Абрахамссон стабилен и встретится с психиатром, который специализируется на шоковых и травматических состояниях.

Сикстен влетает в квартиру и стряхивает с себя на пол листья и комья влажной земли.

— Ты на улицу ходила? — интересуется Сесилия, выглядывая в прихожую. — Который вообще сейчас час?

Глаза у нее мутные, футболка, в которой она спала, измялась.

— Да, ты ради разнообразия вздремнула, а я вот решила прогуляться с Сикстеном, пока время есть. Чтобы тебе об этом не думать, когда встанешь.

— Спасибо.

— Кстати, с добрым утром.

— И что в нем такого доброго?

Потрепав Сикстена по голове и попрощавшись с Сесилией коротким кивком, Эйр выскакивает на лестницу. Когда шаги сестры стихают вдалеке, Сесилия быстро набирает номер на своем телефоне.

— Да, это я, — говорит она в трубку, потом замолкает ненадолго. — Я хочу вернуться. Мне нужно свалить отсюда. Сможешь мне помочь? Пожалуйста… Я все что хочешь сделаю… Окей. Перезвони.

Она плюхается на диван. И начинается бесконечное треньканье.

Эйр проделывает обычный путь через суету просыпающегося города. На улице прохладно, всего пара градусов выше нуля. Она заскакивает в пекарню, чтобы прихватить с собой несколько булочек к завтраку и пару сдобных рулетиков с корицей. Перед пекарней, рядом с продуктовым магазином стоит старичок в овечьем полушубке и меняет вывешенные у входа газетные страницы с главными новостями на свежие.

Заголовок гласит «Убийство в квартале Сёдра Виллурна», ниже подзаголовок «Полиция призывает общественность помочь в поисках главного свидетеля по делу». И совсем скромный заголовок внизу страницы: «В Мюлинге обнаружен труп женщины».

Эйр поплотнее запахивает куртку и по пути звонит Суддену. Тот подтверждает, что в квартире Ребекки Абрахамссон криминалисты также не обнаружили никаких пригодных для анализа следов. Ни четких отпечатков, ни ДНК. Что в доме Мари-Луиз Рооз, что в квартире Ребекки Абрахамссон. Она спрашивает про душ в квартире Ребекки, вдруг преступник пытался отмыться у нее в ванной. Но даже осмотр слива ничего не дал. Кровь на ноже принадлежит Ребекке, и на этом все.

Книга, которую некто поджег рядом с телом Ребекки, привела в библиотеку. «Потерянный рай» взяла почитать сама Ребекка за три недели до случившегося. В тот день она не взяла больше никаких книг, но прежде одалживала в библиотеке очень много всего.

Эйр пробует дозвониться до Санны, но та не отвечает.

— Это я, — сообщает она голосовой почте. — Просто хотела узнать, как ты. Иду сейчас к Фабиану. Перезвони.

Центральный вход в больницу залит солнечным светом. В кассу выстроилась длинная очередь, и в маленькой аптеке рядом с автоматическими дверями толпится народ с рецептами. Эйр проходит к лифту, который доставит ее в отделение судмедэкспертизы. В голове она прокручивает, что нужно спросить у Фабиана. Она впервые встретится с ним в одиночку и совершенно не представляет, как он будет держаться с ней.

Когда они встречались с Фабианом вместе с Санной, она сразу поняла, что он испытывает к той огромное чувство уважения. Большинство мужчин, окружающих Санну, больше похожи на диких псов. Без поводка. Иногда верны ей. Иногда нет. Они бегут следом за ней, но порой кусают, скулят и облаивают. Но не Фабиан. Было в его манере что-то невысказанное. Ни взглядом, ни словом. Но то, как он держался рядом с ней, как будто соблюдал дистанцию. Не дружба, но уважение. Почти забота. К себе она такого отношения не ждала.

Неожиданно из лифта навстречу ей выходит Метте. Эйр дергается, Метте улыбается натянутой улыбкой и бормочет что-то насчет того, что Джека скоро выпишут и что ей нужно в отделение психиатрии, чтобы быть там, когда он закончит.

— Уже? — удивляется Эйр.

— Он очнулся вчера поздно вечером, посмотрел немного телевизор. Съел бутерброд. Выпил капельку теплого какао. Утром хотел выйти на прогулку, но тогда у него была встреча с психиатром. Все прошло хорошо, но Джек заявил, что хочет поехать ко мне. А не оставаться тут. Да, ему ведь у меня отведена отдельная комната, еще с прошлых раз, так что ничего странного в этом нет. Во всяком случае, они сделали предварительное заключение и говорят, что он, возможно, скорее придет в норму у меня дома. Если только этот специалист по шоковым и травматическим состояниям не будет против. Тогда Джек сможет отправиться ко мне.

Эйр неуверенно кивает ей. «Домашняя обстановка творит чудеса», вспоминается ей выражение, которое она частенько слышала, когда Сесилию выписывали, как правило, слишком рано, хотя дело наверняка было в нехватке больничных ресурсов и экономии средств.

— Вам предоставят охрану, вам сообщили об этом? — обращается она к Метте. — Мы ведь не знаем, является ли Джек свидетелем, так что…

— Да, я понимаю, — отвечает Метте. — Мне нужно идти…

— Дайте знать, когда его выпишут, — кричит Эйр ей вслед.

Метте оборачивается.

— Нам нужно побеседовать с ним, — добавляет Эйр. — Если он готов, мы бы хотели сделать это как можно быстрее.

Метте кивает и торопится дальше. Эйр входит в лифт и нажимает на кнопку подвального этажа.

В дверях секционного зала она сталкивается с одним из ассистентов Фабиана, который катит перед собой каталку с накрытым телом. Ноги торчат наружу, по их виду понятно, что покойник был молод. Фабиан стоит в зале, он улыбается, едва заприметив ее.

— С добрым утром! — восклицает он.

На двух каталках лежат еще два накрытых тела.

— Это не ваши, — сразу говорит он, как будто умеет читать ее мысли. — Но если хочешь, можем привезти Ребекку.

Эйр отрицательно мотает головой.

— Позавтракаете? — предлагает она и протягивает ему пакет из пекарни.

— Спасибо, с удовольствием. Но этим вам, увы, новых улик не заполучить. Ни с Мари-Луиз, ни с Ребеккой.

Она пытается скрыть разочарование улыбкой, но ей это не удается.

— Что я могу сказать с достаточно большой долей уверенности, это что нож, которым убили Ребекку, скорее всего из того же сарая, что и тот, которым убили Мари-Луиз. Я нашел подобные фрагменты водорослей на теле Ребекки.

— Тоже охотничий? — спрашивает Эйр.

— Да.

— Причина смерти? Та же, что у Мари-Луиз?

— Да. Перерезана сонная артерия. Но на этот раз разрез глубже. Так что все случилось быстро. Быстрее, чем в случае с Мари-Луиз.

Он наблюдает за ней. Бороться с румянцем, который вот-вот зальет щеки, ей не под силу.

— Ребекку тоже держали?

— Я не нашел никаких следов этого.

Перед глазами вновь появляется образ Ребекки, лежащей на кровати в комнате Джека. Кровь. Безумие. Эйр знает, что должна задать еще один вопрос, но она не хочет. Ей страшно услышать ответ.

Фабиан рассматривает ее. Она знает, что он поймет: у нее есть что-то на уме.

— Те таблетки, которые мы обнаружили, и эта ультразвуковая штуковина… — наконец выдавливает она. — Она действительно была?..

Фабиан трясет головой.

— Я не знаю, зачем они ей были нужны, но нет, беременна Ребекка не была.

Эйр выдыхает весь воздух из легких.

— Полегчало?

Она кивает. Но при этом понимает, что это ведет к еще одному вопросу. Чьи же это таблетки, если не Ребекки?

Фабиан улыбается ей с теплотой.

— А Санну ты сегодня где оставила?

— Не знаю. Она сбежала вчера.

— Сбежала?

— Бернард говорит, сейчас «то самое время».

Фабиан понимающе кивает.

— Мы с ней поспорили, — продолжает Эйр. — Она считает, нам нужно запросить помощь из НОР.

— А ты с ней не согласна?

— Не знаю. Мне кажется, она слишком заморачивается.

Он приподнимает одну бровь и улыбается ей.

— Может, это как раз то, благодаря чему она так хороша в своей работе.

Она неуверенно улыбается ему в ответ.

— Я знаю почти все про судмедэкспертизу, — говорит Фабиан. — Есть даже те, кто утверждает, что я один из лучших специалистов в стране. Но Санна обычно отправляется на место преступления, чтобы прочувствовать случившееся. Иногда после того, как я закончу свою часть работы, мы подолгу обсуждаем с ней результаты, если они ведут к чему-то другому. Но всякий раз, без единого промаха, она оказывается права.

— Да, наверное, — произносит Эйр. — Но с ней охренеть как тяжело. И похоже, не только я так думаю. Наверное, поэтому и не было других желающих занять место Бернарда. Говорят же, что она странная. Друзей у нее нет. Все от нее устали. Бернард. Йон. Экен.

— Может быть. Но у нее есть то, чего нет у них, — он делает паузу. — Интуиция. Не самое страшное, что может приключиться с каждым из нас.

— Я даже не понимаю, что это значит.

— Это значит, что звездой коктейльных вечеринок ей не стать, — отвечает он с улыбкой.

Эйр теряется. Ей нечего ему ответить. Она машинально берет скальпель и начинает вертеть его в руке.

— Мне нужно обратно в управление, — смущенно произносит она. — Мы надеемся опросить сына Ребекки. Он сейчас встречается с психиатром, каким-то спецом по шоковым и травматическим состояниям. Если с ним все нормально, мы можем попробовать. У нас есть классный специалист по детям, надо только, чтобы все остальное сработало.

— Он точно справится? — спрашивает Фабиан.

Эйр пожимает плечами.

— Он наш единственный потенциальный свидетель. Кроме мужа Мари-Луиз, но тот, похоже, исчез с лица земли.

Фабиан берет пакет с булочками, достает одну и откусывает большой кусок. Мертвые тела не волнуют его и не мешают жевать с аппетитом. Эйр удивленно приподнимает брови.

— Чего? — говорит он и ухмыляется. — Я часто тут ем. Никто из них ни разу не жаловался на мои манеры.

И он вежливым и размеренным жестом обводит тела в зале. Она вдруг понимает, как это напоминает язык его тела, когда он общается с Санной.

Она вновь повторяет, что ей пора в управление. Подходя к дверям, она ощущает на себе взгляд Фабиана. Чувствуя одновременно теплоту и холод, она кладет руку на ручку двери, открывает ее и выскальзывает наружу. И, только пройдя порядочный кусок пути по коридору, вдруг замечает, что все еще держит в руке скальпель.

На залитой солнцем улице она чуть не сталкивается с пожилой, ярко одетой дамой. На лице у нее тонна макияжа, а на пергидрольных волосах начес. С ее ходунков на колесиках свисает сумка, раздутая, как шар для боулинга.

— Он, наверное, застрял, — обращается она к Эйр, хватая ее за руку.

— Что, простите?

Дама машет рукой куда-то в сторону.

— Мальчик, он запутался!

Она указывает на гигантскую детскую площадку чуть поодаль. На ней никого нет. Но с вершины огромного веревочного городка, натянутого в форме купола, свисает чья-то фигурка. Кажется, что человек застрял головой в переплетениях паутинообразной конструкции. Тело в ярко-желтом дождевике покачивается на ветру. Голова склонилась в сторону. Похоже, ему сломало шею веревкой, которая на таком расстоянии напоминает перекрученный электрический шнур.

— Твою мать! — вскрикивает Эйр.

Она кидается к площадке, и в голове у нее мелькает мысль, что у висящего там человека нет рук и ног. Голова выглядит маленькой и удивительно заостренной, она напоминает покачивающуюся на воде игрушку для купания. Это не человек. Кто-то набил плащ так, чтобы было похоже на тело, и повесил там.

Кипя от злости, она карабкается вверх по веревочной конструкции и срывает плащ, который перевязан шнурками для обуви. Из капюшона выпадает толстый свитер. Из рукавов и самого плаща вываливаются еще свитера, тренировочные штаны, носки и шарф. Дождевик кажется ей знакомым. Она понимает, что совсем недавно видела точно такой же. Сын Метте. Плащ, который был на нем, когда они встретились в больничном кафетерии.

Всего через несколько секунд она замечает Бенджамина. Он сидит чуть поодаль в машине Метте и наблюдает за происходящим.

— О, вы нашли его дождевик! — доносится до нее женский голос.

Это Метте, она подходит к ней сзади вместе с Джеком.

— Вечно он его теряет, — добавляет она, забирая плащ из рук Эйр.

Эйр хочет что-то возразить, но вид Джека, бредущего вслед за Метте, сбивает ее с толку. Он совсем худой, кожа бледно-серого оттенка. Веки у него опущены, все тело, плечи, руки обмякли. Метте идет к машине, открывает дверцу с пассажирской стороны и помогает ему усесться. Потом швыряет плащ на заднее сиденье, наградив Бенджамина недовольным взглядом, и возвращается к Эйр.

— Как все прошло у Джека? — спрашивает ее Эйр.

— Он не очень хорошо себя чувствует. Не стоит подвергать его никакому допросу.

— Это совсем не допрос, — возражает Эйр.

— Да, как бы то ни было. Мое мнение роли не играет.

— Что вы хотите сказать?

— Он сам хочет поговорить. Хочет вам что-то рассказать.

Эйр затаила дыхание.

— Вот здорово. Я попрошу нашего специалиста по работе с детьми побеседовать с ним…

— Нет, — перебивает ее Метте, — он хочет побеседовать с конкретным человеком. С вашей коллегой, той блондинкой, это же она его нашла?

— С Санной?

— Да.

— Да, но ее сейчас нет на месте. И у нас очень строгий порядок работы с детьми…

— Он хочет встретиться только с ней. И ни с кем другим.

— Хорошо. Мне сложно представить, насколько ему сейчас тяжело, как ему плохо. Но это очень важно. От него требуется совсем немножко поговорить с одним из наших специалистов по работе с несовершеннолетними, этим Джек нам чрезвычайно поможет.

— Тогда вам нужно сделать так, чтобы она оказалась на месте.

Эйр замечает, что ногти у Метте обломаны и вдоль края ногтевой пластины кровоточит открытая рана. Кроме того, с одной стороны на руке выделяется отметина, возможно, след зубов.

— У вас все в порядке? — спрашивает Эйр нерешительно.

Метте быстро засовывает руки в карманы.

— Да.

— Что-то произошло?

— Я все еще жду ответа от службы опеки по поводу другой семьи для Джека. До тех пор я буду стараться как могу.

— Я понимаю, что это должно быть сложно. Но если бы вы только могли уговорить Джека встретиться с кем-то другим вместо Санны. Я уже сказала, мы правда должны…

— Я знаю, что вы должны, — обрывает ее Метте. — Но если единственная семья, которая сможет принять Джека, окажется на материке, он отправится туда немедленно.

Она закрывает глаза и делает глубокий вдох. Ее длинные, остро торчащие черные ресницы блестят на солнце. Когда она вновь поднимает взгляд на Эйр, это словно другой человек, мягкий и улыбчивый.

— Что ж, мне пора вернуться к ним в машину, — произносит она. — Но если вы решите переубедить свою коллегу, чтобы она нашла возможность встретиться с Джеком, вам стоит поторопиться, пока он на острове.

Эйр достает телефон, тело покалывает от раздражения, вызванного словами Метте. Она набирает номер Санны. И снова нет ответа, включается голосовая почта.

— Это я. Позвони. У нас проблема, ты должна вернуться. Джек Абрахамссон хочет рассказать, что видел, но отказывается иметь дело с кем-то, кроме тебя. Свяжись со мной, обсудим.

Она проклинает себя за то, что ничего не сказала Метте по поводу дождевика, подвешенного в веревочном парке. Неприятная мысль: ведь он вполне мог сделать это нарочно, чтобы напугать кого-то, вероятно, свою мать, чтобы привлечь ее внимание. Чертов мальчишка, думает она. Видно, не слишком у него здоровые отношения с матерью. Так повестись, если кто-то унижает твою мать, как тогда в кафетерии, — в этом-то, пожалуй, нет ничего особенного, но во взгляде Бенджамина читалась не просто обида, а открытая ненависть. Вид у него был такой, словно он собирается порвать Робана на мелкие кусочки.

Эйр опять начинает мерзнуть и прибавляет шагу, удаляясь от больницы. Она думает, что нужно вернуться к началу. Единственное, что связывает по крайней мере два из трех трупов, — это лисья маска. А вместе с ней Ава Дорн.

Маленький рыбный ресторанчик гудит от многоголосья. Эйр постукивает пальцами по столу и нетерпеливо поглядывает на настенные часы. Стрелки застывают на каждом делении золотистого циферблата и нехотя перескакивают на следующее. Девушка в полицейской форме проходит мимо ее столика и направляется к выходу. Немного позади нее идет Йон с еще двумя полицейскими. Он оказывается почти вплотную к девушке, та пытается ускориться, но он не отстает. От омерзения Эйр начинает кусать ноготь.

Наконец она замечает в дверях Бернарда. Он щурится, подходя к ее столику, придвигает стул и садится прямо напротив.

— Заказала что-нибудь? — спрашивает он.

Эйр запихивает в рот кусок хлеба, густо намазанный маслом.

— У них тут что, только рыба?

— Нет, еще креветки есть, — ухмыляется Бернард. — Но жареная селедка с пряным маслом просто умопомрачительна.

Подходит официант, и они делают заказ. Как только стакан Эйр наполняется водой, она выпивает его залпом и просит налить еще.

— Так что, ничего не получилось с Джеком? — интересуется Бернард.

За окном девушка-полицейский склоняется над сиденьем машины и что-то от него отскребает. Йон тем временем делает поступательные движения бедрами за ее спиной. Остальные стоят с ухмылкой.

— Почему было просто не встретиться в управлении? — возмущается Эйр.

Бернард демонстративно поднимает пустую хлебную корзинку, оскорбленно потрясает ею и пальцем тычет в крошку, застрявшую в уголке губ Эйр. Она быстро облизывает губы.

— Ну так что? — настаивает она. — Почему?

Бернард делает большой глоток пива.

— Ты хотела поговорить об Аве Дорн.

— Да.

— Я тоже.

— Ну и?

— Мужик, который владеет этим заведением, не просто ресторатор. Он еще и коллекционер. А особую любовь он питает к гротеску.

Бернард кивает в сторону стены. Эйр чувствует приступ тошноты, вглядываясь в искаженные лица написанных маслом фавнов. Они истерично вопят, кровь хлещет у них из глоток. Фигуры набросаны резкими лихорадочными мазками. Словно скомканные обрывки колючей проволоки коричневого, фиолетового и черного цветов.

— Эту картину задорого продали с аукциона на материке еще до ее смерти.

Бернард достает телефон и дает Эйр прочитать сумму на экране.

— Ну и?

— Вчера вечером, когда мы поняли, что Ава Дорн была автором и маски, и картины Мари-Луиз, я пошел сюда перекусить и перекинуться словечком с этим мужиком, хозяином местным. Посмотреть, что он скажет. И узнал, что они общались.

— То есть он был с ней знаком?

Бернард кивает.

— Но сказать ему особо нечего. Он повторил то, что всем и так известно. Что несколько лет назад она заехала на паром в сторону материка на своей машине, но так никогда и не съехала с него.

— Упала за борт.

— Я показал ему фотографию картины Мари-Луиз, но он ее прежде не видел. Потом показал маску Мии. О ней он тоже ничего не знал.

— Ладно. И зачем же мы здесь?

— Из-за вот этого, — произносит Бернард и указывает на стену за спиной Эйр.

Там висит квадратная картина тех же тонов, что и большая, на которую они только что смотрели.

По периметру она увита рыбацкой сеткой со стеклянными поплавками и привлекает гораздо меньше внимания.

— Я обычно прихожу сюда пообедать пару раз в неделю. Так что стены эти я знаю. Так вот та, она новая.

— Ну и что? Он купил картину. Арестовать его за это?

Эйр снова смотрит на картину. Внизу под рамой белеет табличка.

— Да, смотришь, куда надо, — говорит Бернард. — Рама новая. Я сходил утром в багетную мастерскую. Они сказали, что иногда им приносят полотна Авы Дорн. Полотна, которые выглядят совсем новыми или, во всяком случае, не встречались прежде на рынке. Она же знаменита, эта Дорн. Парень в багетной мастерской много знал о ее творчестве и был очень озадачен.

— Погоди-ка, так ты веришь, что она…

— Я ни во что не верю. Но похоже, кое-кто из коллекционеров обрамляет новые полотна Авы Дорн.

Эйр снова оборачивается к большой картине. Нижняя часть тел у фавнов козлиная. Волосатая. Мускулистая. Горизонт за их спинами светится едким охряно-желтым светом. Такой же свет был на картине с детьми в масках животных: пронзительный, насыщенный и жгучий. Эйр пытается понять, на что же она на самом деле смотрит. Кажется, что фигуры не освещены, а скорее растворяются в желтом свете. На картинах Авы Дорн главное не дети или полулюди, главное — свет, который прикидывается задним планом.

— Что с тобой? — спрашивает Бернард. — У тебя такой вид, будто ты нечистого увидала.

14

Вечер обволакивает остров, уже почти семь, когда Санна садится в машину и направляется на юг, в сторону кладбища, где покоятся Эрик и Патрик. Она провалялась в постели весь день, тщетно заставляя себя подняться.

Телефон, лежащий на соседнем сиденье, начинает вибрировать.

— Да, — устало отвечает она.

— Едешь на кладбище? — спрашивает Экен.

— Чего тебе?

— Джек Абрахамссон. Я хочу, чтобы ты вернулась на работу завтра рано утром, попробуем со всем разобраться.

— У меня нет сил.

— Он хочет говорить только с тобой.

— Вы и сами разберетесь с этим.

— Но ты…

Санна больше не слушает. Она знает, что должна идти навстречу. Не быть неудобной и злопамятной. И что может потерять работу, если не соберется, не поедет назад и не поможет с расследованием. Она кладет трубку.

А еще она знает, что приедет на кладбище уже затемно. И все же, думает она, Вильгот Андерссон будет выхаживать взад-вперед по скрипучему деревянному полу у себя в гостиной пасторского дома, нацепив воротничок священника, который на самом деле сейчас совсем не нужен. Она представляет, как он то и дело будет поглядывать на небольшое кладбище, видное через окно с железным переплетом стекол. Она думает о его доме, заставленном столиками и этажерками. Повсюду громоздятся книги, старые диски и разномастные подарки, преподнесенные ему прихожанами. Чего тут только нет: безделушки, от фарфоровых кошек до трав в самодельных цветочных кашпо на шестиногих основаниях, украшенных крестом. Но лучший подарок, по словам самого Вильгота, он получил от нее: ее доверие к нему в том, что касалось Эрика.

Много лет прошло с тех пор, как Эрик появился на пороге его дома посреди ночи, сонный, ничего не понимающий, напуганный. Ни она, ни Патрик никогда не посещали службы Вильгота, к тому же вся округа знала, что Патрик атеист и неприкрыто выражает свою неприязнь к церкви. Но Эрик ходил во сне. Он самостоятельно пересек дорогу и очутился перед дверьми пасторского дома. Когда Вильгот позвонил, ей пришлось отвечать шепотом, чтобы избежать семейной ссоры. Еще через несколько минут она была у него, чтобы забрать сына, который все еще не проснулся окончательно.

Эрик не хотел идти домой, вместо этого он направился к дверям церкви. Когда она попыталась увести его, он стал упираться и плакать. Вильгот предложил им войти в церковь и немного посидеть там вместе с ним. Оказавшись внутри, Эрик тотчас пошел к крестильной купели. Увидев это, Вильгот предложил ей вернуться на следующее утро и поговорить о крещении сына.

Она помотала головой и, не раздумывая ни секунды, произнесла: «Нет, мы сделаем это прямо сейчас, пока мой муж не проснулся».

Ситуация странная, но она связала их на всю жизнь. Она знает, что тайну крещения Эрика той ночью Вильгот унесет с собой в могилу и не раскроет никому даже теперь, когда ни Эрика, ни Патрика нет в живых.

Она оставляет машину рядом с маленьким кладбищем и проходит за ограду. Присаживается на корточки у могилы, достает две свечи и коробок спичек. Она вглядывается в пламя двух свечей, блуждает взором по камню, на котором высечены имена, «Патрик и Эрик».

Чуть поодаль покоятся ее родители. Над их могильным камнем раскинулся розовый куст. Она думает, что его, должно быть, посадил здесь Вильгот.

С тех пор как она увидела, с какой заботой Вильгот отнесся к Эрику, она привязалась к нему. Ее завораживали кипучий темперамент священника, его громоздкая, плотно сбитая фигура и сам факт, что он переехал не просто на остров, а в самый маленький его приход и сделал его своим домом.

Она никогда не была религиозна, но когда Эрик был маленьким и только начал говорить целыми предложениями, у него вдруг появились какие-то странные игры с зеркалами. Он беседовал с ними. С кем-то или чем-то, что видел по ту сторону стекла.

Желая прекратить эти игры, она убрала прочь из дома все зеркала и запрятала их в чулан. Но в один из дней обнаружила сына в подвале. Он вытащил откуда-то зеркало, сидел и рыдал над ним.

В детской поликлинике ей сказали, что беспокоиться не о чем: «Все дети иногда что-то придумывают, и лучшее, что вы как родитель можете сделать, это оставаться спокойной».

Патрик тоже не воспринял всерьез ее страхи, так что она оказалась один на один с переменами, происходившими в сыне. Пока не встретила Вильгота. Спустя всего неделю после крещения игры Эрика с зеркалами стали более жизнерадостными, теперь зеркала заражали его смехом и улыбками, а возникшие между ней и Вильготом доверие и дружба становились все крепче. Во всем остальном Санна была рационалисткой, но если дело касалось Эрика, это отменяло любые правила.

В кладбищенской тишине есть особый покой. Она соскребает землю с маленького могильного светильника, чтобы открыть окованное заржавевшим железом стекло.

— Я прождал весь день.

Она узнает прокуренный голос Вильгота. Священник вдруг вырастает за ее спиной.

Она встает с колен, но не оборачивается.

— Сегодня ему исполнилось бы пятнадцать, — говорит она. — Мне нужно было собраться с силами, чтобы приехать сюда.

Вильгот делает еще один шаг к ней, теперь они стоят бок о бок. Свечи отбрасывают снизу свет на его кожу, матовую, как замша. Складки на его лице образуют причудливые лабиринты.

— Как ты? — спрашивает он.

Санна кивает в сторону поваленного могильного камня.

— Я думала, вандалов больше не осталось.

— Нет, временами случается. Но я воспринимаю это со смирением. Пока у меня есть силы поднимать камни, нет смысла ругаться и требовать возвести забор повыше и навесить засовы на калитки.

— Вы же можете установить камеру наблюдения.

— Господь наблюдает за всеми нами. И собственно говоря, наших средств хватает лишь на это наблюдение. Слышал, что у нас чуть не появились новые соседи, — помолчав, добавляет он.

— Да. Чуть.

— Но ты была не готова? Всему свое время, — продолжает он, не дождавшись от нее ответа. — Ты сможешь двинуться дальше, когда будет нужно. Давай зайдем ко мне ненадолго. Здесь слишком холодно и ветрено.

Под защитой спины Вильгота порывы ветра не кажутся такими сильными. Пока они идут по склону от кладбища к пасторскому дому, Санна рассматривает его спину и думает, что она уже не выглядит такой мощной, как прежде. Наверное, ничего странного в том, что годы берут свое и им подвластны даже эти широкие плечи.

— Слишком много времени проводишь в этой старой колымаге, — говорит он, голос его приглушает ветер. — И кстати говоря, сомневаюсь, что Патрик так уж хотел бы, чтобы ты ее берегла. Ездить на ней небезопасно.

Вильгот уже стоит на вершине холма. Он кажется силуэтом из театра теней. Стоит так и смотрит вниз на нее с широкой улыбкой. Она чувствует, как пот стекает у корней волос, пока она с трудом делает последние шаги к нему.

— Идем же, — со смехом произносит он и протягивает ей руку, чтобы помочь подняться оставшийся отрезок пути, — а то еще мертвых разбудим.

Кухня в доме священника теплая и уютная.

— Точно не хочешь хотя бы глоток холодной воды? — спрашивает Вильгот, кивком указывая на ее кофейную чашку.

Она мотает головой. Они сидят друг напротив друга за его стареньким раскладным столом. Он зажег свечи, а на одном из окон горит керосиновая лампа. Снаружи глухая темень, ни света в окнах соседей, ни звезд на небе.

Он поднимается и включает музыку. Светлые воздушные переливы фортепиано рассыпаются по дому.

— Мне на днях досталось жутчайшее расследование, — говорит Санна и отставляет чашку в сторону. — Девочка. В известняковом карьере. Не совсем расследование, никакого состава преступления. Она лишила себя жизни. Ей и пятнадцати не было.

— Мия Аскар?

— Да. Откуда ты знаешь?

— От знакомых, которые знали ее. Семья Аскаров жила тут по соседству, когда Мия только родилась. Неужели ты не помнишь Мию? Она ведь одних лет с Эриком.

Санна мотает головой.

— М-да, потом они переехали на север острова, — продолжает он. — Туго им пришлось. Дома у малышки Мии было неспокойно.

— Так вы были с ней знакомы?

— Она была совсем крошкой, когда они переехали. Но я старался помогать Ларе. Находил чем занять Мию летом, да вообще-то круглый год. Да, и здесь, кстати, она тоже бывала. Несколько раз приезжала с другими детьми. Эрик ее здесь тоже встречал.

— Вот как! Когда это было? Я как-то не припомню: ты когда-нибудь спрашивал разрешения, чтобы он играл с другими детьми?

— Это была всего лишь парочка ребятишек из города, — произносит он и успокаивающе улыбается ей.

— Так вы поддерживали контакт с Ларой Аскар все эти годы?

— Не совсем так. Со временем мы потеряли связь.

Он прикрывает глаза, и длинные пальцы начинают двигаться в воздухе в такт музыке.

— «Гольдберг-вариации» Баха, — произносит он с улыбкой. Потом открывает глаза и ласково смотрит на нее. — Ты хоть спишь теперь?

— Что у вас тут еще нового? — отвечает она вопросом.

— Да почти ничего. Только в дом рядом с маяком въехала новая семья. В тот небольшой служебный домик у самой дороги. У парня в той семье своя фирма. Судя по всему, умный малый.

Санна рассеянно кивает в ответ.

— Может, это и не такая плохая идея, — продолжает он после краткого молчания, — посмотреть, можно ли отремонтировать усадьбу, а? Вернуться домой?

— Это больше не мой дом.

— Насколько я знаю, этот парень как раз занимался подготовительными работами после пожара в порту несколько лет назад. Его фирма тогда отлично справилась…

Санна ничего не отвечает.

— Еще кофе? — предлагает Вильгот.

Она смотрит на часы.

— Пожалуй, мне пора ехать.

Вильгот гостеприимно распахивает объятия навстречу Санне.

— Я могу постелить тебе в гостевой комнате во флигеле. Там, конечно, дует из всех щелей, но, может, тебе хоть здесь удастся выспаться?

Она устало улыбается и мотает головой.

В прихожей она натягивает ботинки и пальто, но ненадолго замирает, услышав раскаты грома.

— Ты поосторожнее за рулем, на дорогах столько диких зверей, — напутствует ее Вильгот.

— Спасибо, — она неловко обнимает его.

— Да за что, только кофе попили. Увидимся через год?

Они улыбаются друг другу. Санна кладет руку на дверную ручку, колеблется, потом оборачивается к нему.

— Послушай, у Мии Аскар была на лице маска лисы, когда она покончила с собой. Это тебе о чем-нибудь говорит?

Вильгот мотает головой.

— Я просто подумала, что ты знаешь, есть ли у этого какое-то мифологическое значение.

Он задумывается.

— Мифологическое… Ну, животные ведь всегда использовались в качестве символов в самых разных контекстах. Впрочем, ни Мия, ни ее мама не были особенно верующими. Иначе это могла бы быть та самая лисица. Но нет, даже представить не могу…

— Какая лисица?

Он садится на маленькую скрипучую откидную табуретку, прикрученную к стене.

— Я уже сказал, что они были не слишком верующими. У Лары, кажется, были среди друзей приверженцы католической веры, а в католицизме животные в прошлом широко использовались в качестве символов. Как и во многих других религиях, что прежде, что сейчас.

— Символов чего?

— Грехов. Но я уже сказал…

— Семь смертных грехов?

Он кивает.

Санна вдруг отчетливо видит картину с изображенными на ней детьми в масках животных. Детей было семеро.

— Свинья, павлин, осел, собака, коза, лиса и волк? — спрашивает она. Вильгот колеблется некоторое время.

— Не знаю, наверняка это могут быть разные животные в зависимости от того, кого ты спросишь.

Он задирает подбородок.

— А с чего это все вдруг? В смерти Мии есть что-то, что заставляет вас сомневаться в версии самоубийства?

— Нет. Но мы пытаемся провести более тщательный анализ ее смерти в связи с другим расследованием.

Он дотрагивается до своего лба, трет пальцами висок.

— И у тебя хватает сил…

— Мне ничего другого не остается, — отвечает она. — Пропавшие охотничьи ножи и прочая жуть, вот она, моя новая семья.

— Охотничьи ножи?

— Забудь. Это просто одно из дел, над которыми мы сейчас работаем.

Она еще раз обнимает его перед уходом.

Он запирает за ней дверь. Когда огни ее машины исчезают вдали на проселочной дороге, он все еще стоит у окна с железным переплетом и смотрит ей вслед. Потом снова включает «Гольдберг-вариации» и медленно движется под музыку.

15

Два коротких, но сильных удара в дверь. Какое-то движение по ту сторону, потом дверь открывается на цепочке и в зазоре показывается женщина.

— Да? — настороженно спрашивает она.

Санна понимает, что это сестра Эйр. Она удивляется тому, какая она хрупкая на вид. Она сильно отличается от Эйр и больше всего напоминает маленькую беззащитную птичку.

— Эээ… Я ищу Эйр.

— Ее сейчас нет дома.

Санна быстро выуживает свое полицейское удостоверение.

— Вы, должно быть, ее сестра. Меня зовут Санна Берлинг, мы с Эйр работаем вместе. Я пыталась дозвониться до нее, но она не отвечает.

— Она, кажется, говорила, что собирается в библиотеку.

Санна кивает в знак благодарности.

— Тогда посмотрю, удастся ли найти ее там.

Она разворачивается и уже собирается уйти.

Сесилия снимает цепочку с двери и открывает ее нараспашку.

— Заходите, у вас же все волосы мокрые. Я вам полотенце дам, если…

Она проводит Санну на кухню и протягивает ей чистое кухонное полотенце, чтобы та смогла вытереться. Сикстен подходит к Санне и обнюхивает ее. Санна треплет его за ухом, и пес ковыляет обратно к дивану.

Сесилия внимательно рассматривает Санну.

— Вы теперь в библиотеку?

— А что?

— Можете подбросить меня?

Сесилия стоит в уличной обуви, как будто собиралась куда-то уходить. На полу в кухне валяется большая дорожная сумка. Санна припоминает, что Экен рассказывал о ней. Сестра Эйр лечилась от наркозависимости в нескольких реабилитационных центрах. Санна различает в глазах Сесилии голод и пустоту.

— А ваша сестра в курсе, что вы уезжаете?

Сесилия мотает головой.

— Ничего страшного. Я ей потом позвоню.

— Мне очень жаль, но я не смогу вас никуда подвезти, — говорит Санна и кивает ей со всей доброжелательностью, на какую способна. — Мне пора.

Эйр паркуется у больницы. Парковка почти пустая, на ней десяток машин, которые точно простояли здесь не меньше пары дней, судя по желто-красным листьям на ветровых стеклах.

Она проводит руками по волосам и смотрится в зеркало заднего вида, потом вытаскивает из кармана куртки тушь и аккуратно красится. После этого берет лежащую на пассажирском месте книгу и выскакивает из машины под дождь.

В секционном зале пусто и безлюдно. Она проскальзывает туда как раз в тот момент, когда Фабиан вешает свой халат на крючок за дверью. Он не замечает ее и начинает тщательно скрести руки у раковины. Она останавливается и рассматривает его.

Его движения полны уверенности. В то же время ей сложно не думать о том, что же за человек, вне зависимости от того, насколько он сильный и нормальный с виду, может захотеть посвятить свою жизнь разрезанию трупов. На другом крючке висит его сумка, коричневая кожа с красивыми следами потертостей выглядит почти живой. Рядом темно-зеленая парка.

— Зашла просто дождь переждать или по делу? — внезапно спрашивает он.

Она смущенно улыбается. Стаскивает с головы капюшон и замечает:

— Поздно работаешь.

— На твое счастье. Очевидно.

— Очевидно.

Он оборачивается и улыбается ей, но вид у него утомленный.

— На прошлой неделе закрыли последнюю ночлежку, — говорит он без особого выражения. — А за неделю до этого кто-то устроил поджог в доме с социальными квартирами недалеко от портовой зоны.

— Я слышала, — отвечает она.

— За последние недели я, кажется, получил годовой объем работы.

Он вытирает руки и бросает ей полотенце. Она быстро проводит им по волосам и швыряет в стоящую поблизости корзину для грязного белья.

— Что-то случилось? — интересуется он.

— Да, — отвечает Эйр и протягивает ему книгу.

Грязная вода капает на пол с книги. Она уронила ее в лужу по пути из библиотеки.

— Извини, — бормочет она и оглядывается в поисках чего-нибудь, чем можно было бы вытереть капли с пола. — Вот ведь черт. Это был единственный экземпляр, а мне нужно ее прочесть и разобраться, в чем там суть. Это ее мы нашли почти сожженной в квартире Ребекки. А Санны нет. Я просто хотела узнать, вдруг ты ее читал. Я тут, блин, вообще никого не знаю, а читать краткое содержание в интернете мне как-то не очень.

Фабиан раскрывает книгу. Страницы «Потерянного рая» Мильтона распадаются по полу.

— Да что ж за фигня, — Эйр в отчаянии взмахивает руками.

Фабиан со смехом подбирает с пола несколько страниц.

— Давненько она мне не попадалась.

— Так ты читал ее?

— Я по ней сочинение в старшей школе писал.

— Во даешь, — с облегчением выдыхает Эйр, — ну и о чем она?

— Не знаю, вспомню ли, столько лет прошло…

— Мне сейчас что угодно сгодится.

— Сколько у тебя времени?

— К сожалению, не слишком много. Можешь дать ускоренную версию?

— Да это нереально. Ну ладно, если только обещаешь не винить меня в превратном толковании, — соглашается он с улыбкой.

— Гони.

— Ты знаешь о творении и грехопадении? — начинает он.

— Адам и Ева и все такое?

— Да. Эта книга изображает как раз эти события, это была как бы попытка объединить представления о добром и всемогущем Господе с тем фактом, что в мире существует еще и зло.

— Типа как в защиту Бога? Так?

— Да, можно и так сказать.

— Я не поняла, это что, типа как Библия такая?

— Я не знаю, какую Библию ты читала, но в этом повествовании центральной фигурой становится Сатана.

— Ясно.

— Так вот, не знаю, верно ли я описываю все это…

— И что, Сатана там, типа, главный герой, но это все равно как бы оправдание Бога?

— Да, Сатана — фигура трагическая. Он существует лишь как функция Бога, с которым борется.

— Окей…

— Может, неправильно пересказывать все это так, но я бы, пожалуй, сказал, что «Потерянный рай» изображает трагическую борьбу Сатаны за независимость, за свободу, короче.

Эйр задумывается.

— А если преступник привел нас к этой книге и поджег ее, что он, по-твоему, пытался этим сказать?

Фабиан трет большим пальцем кожу поверх зубов, как будто у него там чешется. Эйр передергивает плечами. Потом он поднимает взгляд и смотрит на нее:

— Что дьявол больше не зависит от Бога?

Эйр уставилась в одну точку, но Фабиан не отводит от нее глаз. Наконец она тоже поднимает глаза и встречается с ним взглядом.

— Что дьявол свободен, — тихо отвечает она.

Она всматривается в его лицо, ей не хочется уходить отсюда, хочется раствориться в нем. Но в то же время она думает, что этого делать точно не стоит. Не стоит отдаваться притяжению того, кто большую часть жизни проводит под землей, в окружении мертвецов.

Ей нужно вернуть контроль над собой, нужно уйти отсюда. Она старается заставить себя сосредоточить мысли на том, как он препарирует трупы, но ей это не удается. Все предупреждающие знаки словно растворяются, и она видит перед собой лишь его бездонные темно-синие глаза, его крепкие руки и уверенные движения. А с ними озарение. Что дьявол, возможно, бродит сейчас где-то там, на улице, как бездомный пес. Свободный.

Она колеблется, потом медленно придвигается ближе к нему. Она оказывается совсем близко раньше, чем он успевает хоть как-то отреагировать. Когда ее губы касаются его, он сжимает ее запястья в своих руках. Потом отстраняется и заставляет ее ответить на его взгляд, ждет сигнала от нее. Она кивает ему и закрывает глаза, когда он резко и крепко заключает ее в свои объятия.

Санна уже на пороге библиотеки, когда навстречу ей выходит сотрудница с ключом в руках, собираясь запереть здание и включить охранную сигнализацию. Уже почти развернувшись, чтобы отправиться обратно к машине, Санна натыкается взглядом на объявление, закрепленное рядом со входом. Это просьба персонала о помощи. Из библиотеки похищены DVD-диски, и приветствуется любая информация.

— Приходите завтра, мы открыты с семи часов, — бодро обращается к ней сотрудница. Потом смущенно откашливается, увидев, что Санна изучает объявление о краже. — Хулиганство… Мы думаем, это подростки. Стащили целый ящик с дисками, потом побросали их в парке здесь рядом, а коробочки забрали. Наверное, думают, что это ужасно забавно и что никто не смотрит фильмы на DVD, раз все есть в сети. Что они могут делать с ними все, что в голову взбредет. Думают, у нас денег куры не клюют…

Санна хочет возразить ей, что несколько украденных дисков не такая беда, если сравнить с двумя убийствами, которые она сейчас расследует. Но ей не хватает духу. Вместо этого она идет обратно к машине, опускается на сиденье и еще раз пытается дозвониться до Эйр, но снова безрезультатно. Чуть подальше в переулке эхом отдаются чьи-то пьяные крики. Она колеблется, потом заводит машину и едет в сторону квартала с католической церковью.

Большое здание церкви выделяется своим современным видом и нарочитой архитектурной продуманностью. По контрасту с окружающими его средневековыми домиками и булыжной мостовой оно кажется почти футуристическим.

Она выходит из машины и проверяет, не открыта ли вопреки всему дверь церкви или канцелярии. Но все двери заперты, и нигде не видно света. Вернувшись в машину, она обдумывает, не стоит ли поехать домой, но это представляется ей как лишний крюк. На всем здесь лежит отпечаток спокойствия. Она блуждает взглядом по поблескивающим уличным камням, откидывается на спинку кресла и принимает одну таблетку. Потом еще одну. Вдалеке в темноте она различает очертания городской стены. За ней в лунном свете поблескивает море, переливаясь электризованным синим цветом.

Эйр натягивает джинсы, потом кофту, лениво не выправляя из-под нее волосы. Фабиан следит за ней своим мягким взглядом.

— Все хорошо? — спрашивает он.

— Ты домой? — коротко отвечает она.

— Да. Тебя подвезти?

Эйр встряхивает головой, указывая на рассыпавшиеся по полу книжные страницы.

— Нет. Спасибо. Но будет мило с твоей стороны, если ты закинешь ее в ящик возврата книг в библиотеке.

Асфальт поблескивает в темноте, когда Эйр идет к своей машине. Мысль о только что произошедшем вызывает у нее улыбку. Есть в Фабиане что-то такое, из-за чего он кажется давно знакомым. Ей вдруг приходит в голову, что она могла встречать или видеть его когда-то раньше, в другом месте и в другое время. А может, дело в его глазах. Всего-навсего. Она делает глубокий вдох и решает больше об этом не думать.

Звук торопливых шагов за спиной. Она оборачивается, но никого не видит. Она думает, что переутомилась и ей просто мерещится всякое. Но звук слышится вновь. Он отдается эхом от высоких стен больницы. Он не похож на звук человеческих шагов. Как будто кто-то бежит рысью, опираясь на четыре лапы.

— Эй? — кричит она в темноту.

Но вокруг тишина и покой.

Она трясет головой и думает, что пора домой спать, как вдруг впереди нее мелькает чья-то тень. Одно или два существа в самой темной части парковки. Она понимает, что это то самое место, где она оставила свой автомобиль, и что фонари не горят именно там.

Эйр убеждает себя, что никто не хочет ей навредить и наверняка свет погас рядом с ее машиной просто по какому-то неудачному стечению обстоятельств. А силуэт, скорее всего, принадлежит какому-нибудь бродяге, который ищет себе прибежище на ночь.

Она оборачивается в сторону здания больницы. Свет на лестнице выключается автоматически, один пролет за другим. Фабиан должен бы скоро спуститься на нижний этаж парковки за своей машиной. Но там темно. Может быть, он уже вышел через другой выход.

Она делает шаг вперед. В воздухе раздается звон, а потом продолжительное шипение. Она бросается к машине.

Стекло с водительской стороны разбито. Шины порезаны. Она кидается на землю и смотрит под машиной. Четыре ноги по ту сторону кузова.

Она не может понять, удаляются они или, наоборот, направляются к ней. Но она знает, что нож, которым они порезали колеса, должен быть острым. Она задерживает дыхание, вытаскивает оружие и встает на ноги. Чья-то тень кидается вперед. Голова, плечи, а потом рука, которая откидывает ее в сторону. Она летит на асфальт.

— Трусливые твари, — кричит она вслед двум теням, быстро удаляющимся по газону в сторону городской стены.

Ей наконец удается подняться на ноги, и она удрученно рассматривает разбитое стекло. В салоне кто-то оставил надпись на сиденье. Жирные буквы кислотно-розового цвета складываются в единственное слово: «СДОХНИ».

16

Санна сидит некоторое время не двигаясь, пока лучи утреннего солнца не заставляют ее разомкнуть веки. Несколько малиновок щебечет на старом тутовнике по ту сторону улицы. В машине сыро и холодно. Лобовое стекло покрылось инеем, и ей приходится протереть его, чтобы хоть что-то стало видно.

Квартал, где расположилась единственная на острове католическая церковь, пестрит средневековыми домишками, впрочем, это не делает его отличным от остальных кварталов маленького старого города. Но само здание церкви современное, выстроено из ослепительно-белого известняка. Здесь пусто и тихо, только у стены церкви справляет нужду какой-то мужик. Когда она минует его и входит в гигантские двери церкви, мужик струей сплевывает порцию пережеванного снюса, застегивает ширинку и тянется к заднему карману за коробочкой с табаком.

В приходской канцелярии просторно, вокруг журнального столика расставлены большие удобные диваны. У окна стоит изготовленный на заказ письменный стол и красивый резной стул. Отец Исак Бергман, высокий стройный мужчина лет сорока, расположился за большим письменным столом и жестом предлагает Санне присесть. Она просит прощения за визит в субботу. Он щелкает пальцами, потом касается ими своих тонких губ и доброжелательно улыбается ей.

— Нечасто нас навещает полиция.

— Мы сейчас занимаемся одним расследованием…

— Женщина в квартале Сёдра Виллурна? — вопросом прерывает ее Бергман.

Санна колеблется. Это внезапное напоминание о том, что пока прессе известно лишь об убийстве Мари-Луиз Рооз и в газетах пишут только о нем. Обыватели ни полслова не знают о том, что расследование включает самоубийство Мии и убийство Ребекки.

— К нам попала маска лисы, — говорит она. — Есть основания предполагать, что она имеет какое-то отношение к католицизму.

Он некоторое время изучает ее.

— Ваши коллеги всегда торопятся обратиться к нам, если в их делах имеется хоть какая-то связь с религией, — холодно произносит он. — В других случаях их здесь никогда не бывает. В прошлом году у нас произошла кража со взломом, но тогда мы удостоились не более чем десяти минут вашего времени.

Санна вытаскивает фотографию маски, принадлежавшей Мие.

— Это вам ничего не напоминает?

Его взгляд остается бесстрастным.

— Нет.

— Вы или еще кто-то из тех, кто здесь работает, может быть, использовали ее, скажем, в образовательных целях или играх с детьми в вашем приходе?

На лице Бергмана появляется горькая усмешка.

— Я понимаю, вы бы с удовольствием связали наш приход с какой-нибудь грязью или насилием, но, к сожалению, тут я ничем не могу вам помочь. Я совершенно не понимаю, почему этот предмет должен иметь какое-то отношение к нашей вере, а тем более к детям. Несколько притянуто за уши, даже для полиции, не так ли?

Она отыскивает в телефоне еще одно фото, на нем картина с семью детьми в масках животных.

— Семь смертных грехов, — произносит она. — Разве католическая церковь не использовала в прошлом эти образы, чтобы напоминать людям о семи смертных грехах?

Бергман подносит руку к верхней губе, задумчиво водит пальцами под носом.

— Возможно, но я ничего об этом не знаю…

— Один ребенок из тех, что изображены на этой картине, на днях покончил с собой, — произносит Санна. — В момент суицида на девочке была маска лисы.

Бергман нервно сглатывает.

— Мне действительно очень жаль, — не сдается он.

— Картина висит в доме жертвы в квартале Сёдра Виллурна, в доме Мари-Луиз Рооз.

Он трет висок.

— Эти маски, они действительно не имеют никакого отношения ко мне или к моему приходу.

По тону его голоса можно понять, что встреча закончена. Весомость и уверенность, с которыми он произносит эти слова, не позволяют Санне усомниться в их правдивости. Она благодарит его, оставляет свой номер и встает, намереваясь уходить. По пути к дверям она останавливается вполоборота.

— А вы случайно не знакомы с Франком Роозом?

Бергман мотает головой.

— Это муж Мари-Луиз Рооз, — поясняет Санна. — Говорят, она прибегала к помощи кого-то из ваших коллег, когда Франку было видение. Он тогда вел себя как одержимый, ему, кажется, привиделась Дева Мария с хвостом на краю скалы у моря. Кто-то от церкви проводил с ним обряд экзорцизма?

Лицо Бергмана становится непроницаемым.

— Его имя я слышал. Это ведь он пропал? Его разыскивают, не так ли?

— Да. Вы уверены, что не были с ним знакомы?

Бергман мотает головой. Санна игнорирует видимое раздражение.

— Но вы знаете о том обряде экзорцизма и могли бы сказать мне имя священника, который его проводил? Если мне потребуется побеседовать с ним?

— К сожалению, не смогу вам помочь. Здесь на острове никто не практикует ничего подобного.

Санна раздумывает какое-то мгновение, а потом продолжает:

— А с Ребеккой Абрахамссон? С ней вы были знакомы?

Он не отвечает, просто смотрит на нее.

— Медсестра, — настаивает Санна. — Сыну тринадцать, теперь он сирота.

— Я не понимаю, — отвечает он. — Я думал, что полиция расследует убийство пожилой дамы в Сёдра Виллурна. Но вы заявляетесь сюда, говорите о каких-то других людях и тычете в мой приход.

Он бросает взгляд на стоящий в комнате сейф, после чего недовольно скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула.

Вздохнув, Санна указывает пальцем на бумажку с номером своего телефона.

— Если вдруг что-то вспомните, по этому номеру можно дозвониться до меня в любое время суток.

Он улыбается ей в ответ.

— Вы когда-нибудь слышали о Маре? — неторопливо спрашивает он.

— О ком, простите?

— Маре. Она высокая, с черными крыльями. Руки большие как… — он смолкает. — Ночами она рыскает в поисках людей, проникает сквозь самую маленькую замочную скважину, влезает им на грудь и сжимает в объятиях до тех пор, пока из легких у них не выйдет весь воздух. Тот, с кем приключается эта беда, просыпается весь в холодном поту и с ощущением, что его кто-то медленно душил…

— Что…

Он скрещивает руки на груди.

— Знаете, что я говорю тем, кто приходит ко мне и молит о помощи, чтобы изгнать Мару из их жизней? Тем, кто просит меня прийти и рассыпать по полу зерно, положить в их доме мертвую хищную птицу или нарисовать шестиконечный крест в стойле?

— Нет…

— То же, что говорю сейчас и вам. Чтобы помочь вам, мне пришлось бы вернуть вас обратно в Средневековье.

Санна застывает в проеме двери.

— Никто из тех, кто работает или возносит молитвы здесь, под моим началом, не живет в минувшем, — произносит он. — И мы здесь не потерпим ненависти и насилия.

Его голос звучит твердо, взгляд холоден.

— Нам пригодится любая помощь, так что позвоните мне, если вам придет на ум что-то, что вы сочтете существенным, — она старается, чтобы голос звучал как можно мягче.

— Что бы я ни считал о происходящем в этом мире, все это будет лишь умозрением. Истина известна лишь Господу.

Эйр написала рапорт о ночном происшествии с машиной, и по управлению поползли слухи. Кто-то из коллег косо посматривает на нее, кто-то теперь и вовсе старается избегать.

Жирные буквы, написанные детским почерком, кислотно-розовая краска — у нее нет никаких сомнений в том, чьих рук это дело. Девицы, с которыми она подралась в первую ночь на острове, должно быть, видели ее, когда она проезжала мимо, преследовали до больницы и дождались, пока она выйдет. Она-то это хорошо понимает, но нечего и пытаться объяснить что-то Экену.

Собрав оперативную группу в комнате расследования, он благодарит всех за то, что они собрались в выходной. Язык его тела при этом предельно сдержан. Спокойно и методично он подтверждает, что связь между тремя телами действительно прослеживается. Это маска лисы, кулон с тремя сердечками и деньги, которые Мари-Луиз оставила для Ребекки. Он указывает на то, что мотивы хотя бы одного убийства могли быть религиозными из-за обнаруженного в квартире Ребекки Абрахамссон полусожженного экземпляра «Потерянного рая».

На столе рядом с Экеном стоит кружка из меламина, материала, который нельзя разбить. Пораженные артрозом руки могут раз за разом ронять ее на пол. Из оранжевой, цвета спасательного жилета, кружки идет пар от заваренной коры и корешков — попытки унять боль, которую в других случаях он пытается победить при помощи отвара из шиповника.

— Вот где мы сейчас, — произносит он и указывает на висящую в комнате маркерную доску. — Эйр? Какие зацепки? Какие у вас планы на сегодня?

На самом верху доски прикреплены фотографии Мари-Луиз Рооз и Ребекки. Информации под ними по-прежнему немного. Франк, пронзающий своими зелеными глазами пространство комнаты, все еще здесь, но его фотография сдвинулась ближе к краю. Фото Джека закреплено под информацией о Ребекке. Это школьный снимок. Джек на нем смотрит прямо в камеру, не улыбаясь. Рядом с ним кто-то приписал «вероятный свидетель».

— Некоторые моменты нам до сих пор непонятны, — начинает Эйр. — Каким образом Мия Аскар связана с Мари-Луиз Рооз и Ребеккой Абрахамссон и какое отношение к этим женщинам имеют дети с картины? У Мии Аскар на теле было написано число 26. Что оно означает и имеет ли это отношение к расследованию? Охотничьи ножи, которыми совершили оба убийства, по мнению Суддена, взяли в одном и том же месте, но мы не знаем, где именно. Стоит ли связаться с охотничьим клубом и попросить их проверить свои склады? На случай, если что-то было оттуда похищено. Дома у Ребекки Абрахамссон нашли таблетки для беременных и допплер, но она не была беременна. Кому предназначались эти таблетки?

— Йон, возьмете на себя охотничий клуб, — говорит Экен. — Бернард, посмотри, что еще можно выяснить насчет Авы Дорн и образов на этой картине. Почему она изобразила там этих детей? Может, есть какие-то другие картины, которые могут указать на разгадку. И проверь, заказывала ли Мари-Луиз Рооз свою картину у самой Дорн. Потом еще деньги, у нас есть вся информация о счетах Мари-Луиз и Ребекки, чтобы установить возможную связь между ними?

Бернард кивает.

— У нас все на руках, но я еще не успел посмотреть…

— Оставь все бумаги мне, — отвечает Экен. — Я распоряжусь, чтобы кто-нибудь просмотрел их. Свяжись еще раз с разыскной группой, Бернард, я хочу, чтобы мы предприняли новую попытку найти Франка Рооза. Хорошо?

Бернард кивает. Йон откашливается.

— Где Санна? — спрашивает он. — Она разве не должна быть здесь?

— Мы ее искали, — отвечает Экен.

Эйр фыркает про себя, она все еще зла на напарницу.

— Я соберу вас снова, если появится новая информация, — говорит Экен. — Пока это все. Действуйте, сверимся в течение дня.

Когда он заканчивает, Йон проскальзывает поближе к Эйр.

— Ты что, была в отделе судмедэкспертизы в ночи? Это же на твою машину напали?

Эйр оглядывается на Экена, но тот беседует с Бернардом.

— Да, — коротко отвечает она и разворачивается, чтобы уйти.

— Все-таки как-то чересчур работать так поздно, — произносит он с двусмысленной улыбкой.

Экен прерывает их разговор и берет Эйр за руку.

— А ты куда?

— Я думала…

— У меня тут записи по Ребекке Абрахамссон, хочу, чтобы ты на них посмотрела.

— Какие записи?

— Ее психиатра.

— Вот оно что. Быстро же вы их получили.

— Мне помогли звонком сверху. Отправляйся к стойке дежурного администратора. Ее история болезни должна сейчас быть там. И расщедрись на улыбку, парень тоже вышел сверхурочно в выходной.

Она кивает.

— И еще кое-что, — добавляет Экен.

— Да?

— Это тот же психиатр, с которым Джек Абрахамссон встречался перед выпиской из больницы.

— Хорошо…

— Я это просто так упомянул. Нечего пугаться.

— Вы хотите, чтобы он уговорил Джека встретиться с кем-то вместо Санны?

— Я ничего не хочу.

Эйр фыркает.

— Но вы же знаете — мальчишка заявил, что не будет разговаривать ни с кем из нас. Кажется, его устроит только Санна, так что ничего не будет. Она же испарилась. Вы говорите, что этот мужик общался с Джеком, вы как будто…

— Остынь-ка.

— Не можем же мы силой или хитростью вынудить ребенка разговаривать с нами, мне даже подходить к нему нельзя, если ему этого не захочется. Меня же за это могут на хрен…

— Ты попросила меня дать тебе вести это дело, — резко обрывает ее Экен.

— Да, но…

— Так соберись и сделай все, что требуется.

Листы истории болезни Ребекки все еще теплые, администратор только успел достать их из принтера и сразу передал Эйр. Когда она идет с этими бумагами обратно в комнату опергруппы, в ней нарастает чувство противоречия.

Она начинает листать страницы и почти сразу останавливается на фотографии женщины в глубоком кризисе. Психически нездоровой. Исходя из записей, примерно пять лет назад у нее начались бредовые состояния. Галлюцинации, а временами приступы паранойи. Все описано мучительно подробно. Кажется, будто психиатр, Гуннар Бильстам, проникает внутрь личности пациентки, становится с ней единым целым, когда так бестактно описывает каждую морщинку и каждую крупицу в картине ее болезни, думает Эйр. Как человек, который никак не может перестать расковыривать ранку.

Непостижимо, как Джеку могли разрешить жить вместе с ней. Эйр вспоминает, что дама из службы опеки, Инес Будин, что-то говорила о том, как Ребекка влезла на крышу его школы, и она начинает листать записи в обратном направлении.

Ей казалось, что она птица. Когда дети вышли на длинную обеденную перемену, она стала подпрыгивать и цитировать слова Дронта из «Алисы в Стране чудес». Потом ее отвезли в отделение психиатрии, где лечили от приступов психоза. Бильстама попросили прокомментировать, может ли Ребекка заботиться о Джеке и действительно ли для него лучше жить с матерью.

Эйр думает, что уже тогда кто-то должен был отреагировать и взять Джека под опеку. Она читает записи, в которых Бильстам описывает свою первую встречу с Ребеккой. Она говорит путано, все еще считает себя птицей и иногда зовет на помощь маму. После второго и третьего сеансов записи делаются все более графичными, и перед ней встает образ больной Ребекки. Становится очевидно, что психозы не были краткосрочными. Внезапно Эйр ловит себя на мысли, что эти записи могут быть конфиденциальными. Возможно, служба опеки даже не подозревала об этом.

Она начинает лихорадочно листать в поисках официального заключения Гуннара Бильстама. А когда находит его в самом конце папки, ей становится дурно. Отчет представляет собой сильно приглушенную картину того, о чем она читала в истории болезни. Образ Ребекки, который Гуннар Бильстам предлагает читателю, незнакомому с ситуацией, это не личность с психическими отклонениями, а относительно здоровая женщина, которая держит свое заболевание под контролем. Женщина, которая может позаботиться о своем сыне, если ей иногда по выходным будет оказываться патронатная помощь.

Почему Гуннар Бильстам скрыл ее состояние от службы опеки? Он не был уверен в своих заключениях? Эйр представляется напуганный человек, который избегает резких высказываний ради Джека. Может быть, он пытался выиграть время, чтобы дать полную оценку ее состоянию? Или боялся того, что случится, если у нее отнимут сына?

Ее мысли снова возвращаются к Джеку. Этому хрупкому созданию, сидевшему в нескольких метрах от тела убитой матери. Она вспоминает, как он выглядел, когда шел к машине Метте, запуганный и отстраненный, замкнувшийся в собственном коконе.

17

Жилище у Гуннара Бильстама весьма скромное. Он живет в новом квартале таунхаусов рядом с ипподромом. Бильстам проводит Эйр через кухню, где в духовке подрумянивается кусок мяса, а на кухонном столике стоит коробка вина. Он усаживает ее напротив здоровенного пустого письменного стола.

Психиатр небольшого роста, плотно сбитый. Спутанные волосы напоминают брошенное гнездо. Все в нем словно поникло и приобрело серый оттенок пожухлых листьев.

Он снимает очки.

— Что ж, — произносит он, — Ребекка Абрахамссон? Я знаю, что вы получили ее историю болезни и расследуете убийство, но ко мне скоро придут гости, так что…

— Ее история болезни — неприятное чтиво.

— Она была одной из самых сложных моих пациенток.

— Сложной в каком смысле? Имеете в виду, что ее болезнь была сложным случаем?

— Да. Я долго ее лечил.

— Ребекка когда-нибудь говорила, что ей кто-то угрожает?

— Ей часто казалось, что ее преследуют.

— Но она не упоминала никого отдельно? Не называла имен? Не описывала конкретного человека?

— Нет. Это были в основном вымышленные персонажи… Когда ее состояние ухудшалось, она начинала верить, что люди и животные выбираются с книжных страниц и разгуливают ночью по квартире.

— Она много читала?

— Да, особенно когда ее состояние более-менее стабилизировалось.

— Вы когда-нибудь говорили с ней о книге «Потерянный рай»?

— Не припомню. Она читала невероятно много. Все, что только могла достать. Не уверен, все ли она понимала в книгах, но читать — читала.

Разрозненные кусочки жизни Ребекки начинают понемногу складываться в единое целое. Больной иррациональный человек, чьим прибежищем от окружающего ужаса становился сказочный мир. Но в том опустошенном пространстве, от которого она бежала, оставался Джек.

— Вы недавно встречались с ее сыном, Джеком Абрахамссоном.

Гуннар Бильстам кивает в ответ.

— Мы полагаем, что он видел убийцу Ребекки. Но он не желает говорить с нами. Ну или, точнее, он хочет говорить только с одним из наших сотрудников, но ее сейчас нет на месте.

— Ясно.

— Почему так происходит, как вы думаете?

— Я не могу…

— Но, может быть, вы могли бы мне что-то посоветовать.

— Что вы хотите сказать?

— Нам действительно очень надо поговорить с ним. Но человек, с которым он согласен встретиться, сейчас недоступен, как я уже сказала. Может, вы могли бы посоветовать, что нам делать в такой ситуации…

— Мальчик только что потерял маму при таких ужасных обстоятельствах, он сейчас невероятно уязвим.

Эйр про себя проклинает Экена, думает, что кто угодно сумел бы лучше поговорить с Гуннаром Бильстамом на ее месте. Теперь беседа с Джеком висит на ней, а она начисто лишена дипломатических способностей и переговорных навыков.

— Нам очень нужна помощь, чтобы поговорить с Джеком, — повторяет она как можно осторожнее.

Бильстам замолкает ненадолго, потом смотрит ей в глаза.

— Я не знаю, как мне объяснить так, чтобы вы поняли… Джек невероятно хрупкий ребенок, и не только потому, что потерял маму. В нем самом кроется большая тревожность, вероятно, из раннего детства. Он может окончательно замкнуться в себе, и от этого состояния его защищает совсем тонкая скорлупка. Любая попытка убедить его сделать что-то, чего он делать не желает, грозит…

Конец фразы Бильстама произносит совсем печальным голосом, а потом и вовсе замолкает, не договорив.

— Но если это приведет нас к тому, кто убил его маму?

Бильстам не отвечает.

— Вы даже не рассматриваете возможность обсудить это с ним… — продолжает Эйр. — Даже если его содействие следствию поможет спасти жизни?

— Чьи жизни? И почему их жизни важнее, чем его собственная?

Эйр приходит в голову, что в Бильстаме есть что-то странное. Это не имеет отношения к Джеку, дело в самом Бильстаме. Он совсем не такой, как она представляла себе, не робкий и осторожный. Он кажется уверенным и несговорчивым. Она сама не может понять, в чем дело, но что-то не сходится с образом, который возник у нее, когда она читала историю болезни.

— Потеря матери — это огромная травма, — говорит он ей. — А когда человек теряет мать так, как это произошло с Джеком и Ребеккой, эта травма может не залечиться никогда.

— Забавно, что вы спросили.

— Что?

— Чьи жизни могут быть важнее, чем жизнь Джека. Если подумать о том, что сделали вы.

— Простите?

— Я читала ваше заключение о Ребекке. Оно сильно отличается от того, что вы писали в истории ее болезни. Можно подумать, что вы хотели, чтобы Ребекка продолжала находиться под вашим наблюдением, и потому смягчили степень серьезности ее болезни.

Эйр выжидает некоторое время, прежде чем произнести последнюю фразу:

— Даже не знаю, может быть, мне следует заявить о таком интересном способе ведения работы.

Ей слышно, как он дышит. Она знает, что угрожает ему и теперь все может обернуться самым неожиданным образом.

Бильстам обдумывает ее слова. До него медленно доходит смысл сказанного.

— Вы, как я, — наконец произносит он, — думаете, что служите некоей высшей цели, но вы совсем как я. Сейчас вы думаете только о своем расследовании.

Эйр становится противно, она видит перед собой Джека и понимает, что Бильстам прав.

— Вот, — говорит она, выводя на экран мобильного номер Санны и протягивая его Бильстаму. — Я не как вы. Вы не обязаны переубеждать Джека. Но вы расскажете Санне все, что сказали мне о нем сейчас. Это с ней он согласен встретиться. Скажите ей, чтобы она это сделала.

В следующие минуты Бильстам объясняет состояние Джека в сообщении на автоответчике Санны. К концу речи, когда он бормочет что-то о своем врачебном долге, вид у него спокойный, он словно снял камень с души.

— Теперь я бы попросил вас уйти, — говорит он, возвращая телефон Эйр. Он улыбается, но глаза не меняют выражения.

— Хорошо, — отвечает Эйр. — А потом я подам рапорт о том, что вы сделали с этим мальчишкой, больной вы ублюдок.

В управлении напротив места Эйр за своим столом восседает Санна.

— Я поговорила с юридическим представителем Джека, — говорит она и поднимает глаза на усаживающуюся за свой стол Эйр. — На встрече будет еще психолог из отделения детско-юношеской психиатрии, которого он видел раньше. Метте Линд уже едет сюда с Джеком.

— Что, сейчас?

— Да.

— Но мы же не будем проводить допрос в управлении?

— Дом переполнен. Наш техник занимается звуком и изображением, так что дознаватель по работе с детьми сможет находиться в соседней комнате вместе с Лейфом, прокурором, и держать со мной связь на протяжении всего разговора.

— Окей, — Эйр чуть растягивает губы в улыбке.

— Я бы вернулась пообщаться с Джеком, даже если бы ты не попросила этого психиатра мне позвонить, — произносит она. — Но ты все равно молодец.

— Он свинья, — отвечает Эйр, потягиваясь. — По дороге сюда я послала жалобу в комиссию по защите прав пациентов и не успокоюсь, пока им не займется Инспекция здравоохранения и социальной защиты.

— Психиатром? Он тебе что-то сделал?

— Нет же, черт. Но он молчал о том, насколько хреново было Ребекке. Если хочешь знать, Джек не должен был продолжать жить дома.

— Хорошо, я сама почитаю историю болезни, — произносит Санна.

— Так ты теперь снова будешь возглавлять расследование? — спрашивает Эйр, не глядя на нее.

— Полагаю, что да, — Санна подходит к ее столу и склоняется над ней. — Прости, что не ответила на звонки. Мне нужно было время.

— Что ж у нас тут за ад такой, — внезапно произносит Экен у нее за спиной. — Нам только что позвонили насчет Франка.

— Насчет Франка? Кто?

— Парень из продуктового магазинчика. Он хочет нам что-то показать. Эйр, поедешь туда.

— Но сейчас привезут Джека Абрахамссона, — возражает Эйр. — Я бы хотела быть в соседней комнате с остальными во время допроса.

— Нет, возьмешь на себя продуктовый.

У стойки администратора открываются двери лифта, и появляется Метте. За собой она тащит Джека.

— Так мало времени на подготовку, мы даже художника не успели вызвать, — произносит Экен.

— Мальчик сам рисует, у него исключительные способности, — отвечает Санна. — В квартире в Мюлинге лежали его рисунки. Очень реалистичные. Мы можем попробовать уговорить его нарисовать то, что он видел, если он видел хоть что-то.

Экен кивает.

— Хорошо. Но начнем с описания подозреваемого. Пока он не устал. Еще одного шанса нам может потом не представиться.

Джек уже сидит у большого стола в комнате для допросов, когда туда заходит Санна. Он уставился в потолок. Только когда она усаживается напротив него, он переводит взгляд на нее.

— Здравствуй, Джек, — начинает она.

Он кивает и опускает глаза вниз.

— Хочешь чего-нибудь? Колы или, может, горячего какао?

Он мотает головой, косится на выставленную в углу камеру, которая записывает разговор, и тыкает в лежащий перед ним блокнот. Потом пишет: «Она обязательно должна быть?»

Санна кивает.

— Как ты? — спрашивает она.

Джек пожимает плечами.

— Хочу, чтобы ты знал, что я и все, кто работает с тобой, очень сожалеем о том, что случилось. Я понимаю, что тебе сейчас очень плохо. Но нам правда надо с тобой поговорить, и это срочно, так что мы очень ценим, что ты сегодня здесь.

Он рассматривает ее. Глаза у него блестят, а краснота вокруг глаз говорит о том, что он плачет, когда никто не видит.

— Как только тебе станет трудно, мы сделаем паузу. Тебе нужно просто дать знак, чтобы мы прервались. Хорошо?

Он кивает.

— Вот как все будет происходить. Я буду задавать тебе вопросы. Ты сам выбираешь, хочешь на них отвечать и сколько хочешь сказать, но я хочу, чтобы ты знал: чем больше деталей ты дашь мне сегодня, тем проще нам будет найти того, кто причинил зло твоей маме. И в то же время я хочу, чтобы ты понимал, что на тебе нет никакой ответственности за то, что будет происходить. Это моя работа. Я всего лишь прошу тебя о помощи.

Он снова кивает и одновременно косится на камеру.

— И наконец я хочу, чтобы ты знал, что здесь ты в полной безопасности. Ничто из тобой сказанного никуда дальше не пойдет. Никто, кроме меня и моей команды и тех, кто сейчас находится в соседней комнате, ты их видел сейчас, не узнает о том, что ты рассказал.

Он внимательно смотрит на нее, его лицо ничего не выражает. Санна указывает на маленький наушник у себя в ухе. Следователь по работе с детьми, женщина с железной хваткой, но мягкими манерами, дала ей его вместе с кучей инструкций, которых оказалось больше, чем она могла бы запомнить. Она знает, что все в соседней комнате: следователь, психиатр, юридический представитель и прокурор, сейчас наблюдают за каждым ее движением и слушают каждый звук, слетающий с ее губ.

— Начнем? — спрашивает она. — Тебе удобнее пользоваться своим телефоном или бумагой?

Джек хватает со стола карандаш и придвигает блокнот поближе к себе.

Санна склоняется вперед, выставив перед собой локти.

— Не расскажешь мне немного о своей маме, Ребекке?

Он пожимает плечами.

— Как я поняла, ей иногда бывало плохо?

В гарнитуре Санна слышит, как следователь откашливается. Но Джек кивает.

— И каково было тебе?

Он снова пожимает плечами.

— В последнее время она тоже плохо себя чувствовала?

Он кивает и уставляется в стол.

— Вы получали помощь? Поддержку от кого-то, соцслужбы там?

Новое пожатие плеч.

— А еще от кого-то?

Он мотает головой. Санна взвешивает следующий шаг.

— Хорошо, — наконец произносит она. — Это, наверное, тяжелый вопрос. Но ты помнишь вечер вторника, когда пришел домой?

Он смотрит на нее без выражения и ничего не отвечает.

— Помнишь, где вы с мамой были во вторник вечером?

Он внимательно смотрит на нее. Моргает, но по-прежнему сидит неподвижно.

— Джек, я не хочу тебя волновать, но постарайся, пожалуйста. У вас дома ты видел кого-то еще?

Его взгляд перемещается на стену за ее спиной, потом опускается на руки, и только тогда он кивает, почти незаметно. Ее пронзает ощущение того, какой он маленький. Плечи опущены, голова склонилась вперед. Она рассматривает его, в голове возникает неподъемная мысль: видимо, Джек все же видел того, кто убил Ребекку.

— Кто это был? — осторожно задает она следующий вопрос.

Он начинает трястись, его трясет так сильно, что он едва может прижимать карандаш к бумаге. Санна склоняется к нему и мягко накрывает ладонью его руку. И тогда он начинает плакать. В гарнитуре дознаватель по работе с детьми делает ей предупреждение и предлагает прерваться. Санна легонько сжимает ладонь Джека, прежде чем отпустить ее.

— Все хорошо, — говорит она. — Ты здесь в безопасности. Никто тебя не обидит.

Джек хлюпает носом и утирает лицо. Потом пишет: «Я устал».

— Я понимаю. Но если попытаешься, только один раз, но очень хорошо попытаешься, хотя бы имя? Или если ты не знаешь того человека, может, ты можешь вспомнить что-то до того момента, как спрятался? Это был мужчина или женщина? Высокого роста или низкого? Со светлыми или с темными волосами? Были у этого человека, например, татуировки или тебе еще что-то запомнилось?

Ее снова предупреждают и призывают прервать беседу, иначе кому-то из них придется войти и сделать это за нее. Она поднимает вверх руку и показывает на камеру, что ей нужно еще пять минут. С большой неохотой они соглашаются.

Джек выглядит потерянным, словно гулял и заблудился в опасном районе.

— Попробуй нарисовать что-то, что запомнил, что угодно.

Он колеблется. Потом принимается за какой-то набросок. Это лицо. Оно предстает перед Санной как отражение в воде, постепенно проясняясь все отчетливее и отчетливее. Лицо белое и круглое. Глаза огромные, хищные. Черты лица Ребекки. Вокруг щек вздымаются языки пламени. Санна смотрит на изображение, ждет, пока Джек отложит карандаш.

— Это твоя мама?

Он снова смотрит вниз на свои руки.

— Я тоже потеряла того, кого люблю, — тихо произносит она и сильно трет правую руку, почти с маниакальной настойчивостью, сама того не замечая. — Я знаю, как это больно.

Какое-то время они сидят молча, Санна ждет, чтобы его дыхание выровнялось.

— Что ты видел во вторник вечером, Джек?

Следовательница снова покашливает и повторяет, что пора заканчивать.

— Что ты видел? — снова спрашивает Санна.

Джек кладет руки на стол раскрытыми ладонями вверх. Так делал Эрик, когда искал у нее защиты. Она осторожно наклоняется вперед и просовывает свои руки под руки Джека. Она словно сама теряет ощущение времени. Думает о том, что Джек совсем ненамного младше, чем сейчас мог бы быть Эрик. Всего на мгновение ей представляется, что она держит за руки своего сына.

Потом она замечает его наручные часы. Они старые, из черного пластика или резины. Громоздкие. По какой-то причине он носит их циферблатом на запястье. Может быть, они ему слишком велики и поэтому так перевернулись. Но дело не в этом, а в том, о чем они ей напомнили.

У Эрика среди игрушек были очень похожие старенькие часы «Касио». Он нашел их на парковке перед супермаркетом и притащил домой, хотя циферблат у них был разбит.

— Пожалуйста, Джек, хотя бы попытайся вспомнить, — просит она и выпрямляется. Он вытягивает свои худенькие ручки. По его лицу начинают течь слезы.

— Ладно, хочешь прерваться?

Он сидит на месте и отирает слезинки одну за другой. Потом закрывает глаза, на ощупь тянется рукой за блокнотом и начинает что-то медленно рисовать в нем. Это очертания пары глаз.

Кто-то стучит в дверь. Бернард просовывает голову в дверной проем.

— Экен просит тебя подойти. К нему в кабинет. Срочно.

Она злится, пытается привлечь внимание Бернарда к Джеку, который продолжает что-то рисовать. Но Бернард никак не реагирует.

— Срочно, — повторяет он.

Санна громко, с раздражением хлопает дверью, входя в кабинет Экена. Тот сидит за столом с угрюмым лицом. Он держит на весу чашку, но ставит ее на стол, как только она входит в комнату. Рядом с ним телефон с включенной громкой связью.

Она опирается руками на стол и подается вперед.

— Я разговаривала с Джеком. Он только начал рисовать…

— Тихо, — обрывает ее Экен. — Может быть, он нам больше и не нужен.

— Что ты хочешь сказать? Кто у тебя там?

— Эйр, — отвечает Экен.

В комнату проскальзывает Лейф Лильегрен. При виде Санны он поднимает брови, коротким кивком здоровается с Экеном, а потом опускается на стул.

Экен наклоняется к телефону:

— Начинай.

— Я около магазина продуктов, — отвечает Эйр. — Их ограбили примерно месяц назад.

— Ну и? — разочарованно протягивает Санна.

— Кто-то с улицы услышал возню в магазине и стал снимать на телефон.

Экен открывает сообщение и включает присланное ею видео. На нем виден угловой продуктовый магазинчик недалеко от городских стен. Жалюзи в окнах опущены. Солнце светит на зеленую, в цвет фасада, ткань навеса над окнами. В горшках и вазонах у входа высажена пестро цветущая герань. Вокруг тишина и покой.

— Так, — Экен жмет на кнопку, чтобы увеличить громкость.

Звуки резко рвутся из динамика. Звон и глухой стук. Истошный женский крик, молящий пощадить брата, а потом вдруг все стихает. Слышно, как падает что-то тяжелое. Плачет ребенок. Какой-то мужчина орет ему заткнуться, а потом снова тишина.

Дверь магазина распахивается настежь, из нее появляется парень лет двадцати с прижатой к груди сумкой. Он бежит к городским воротам. В проеме появляется еще один человек. Это худой, кривоногий мужчина, старше предыдущего. Он с опаской выглядывает из магазина. Криком и отчаянной жестикуляцией он привлекает внимание нескольких прохожих. Всего через несколько секунд грабителя догоняют и опрокидывают на землю. Человек с камерой подбегает ближе. Когда тот, что старше, смотрит в камеру, вид у него возбужденный, он тяжело дышит, взгляд мечется между камерой и улицей за кадром.

— Франк, — выдыхает Санна.

— Потом он сразу ушел, — говорит Эйр. — Но семья, которая владеет магазином, оставила себе это видео. Чтобы поблагодарить Франка, если он снова появится. Когда мы объявили его в розыск как пропавшего свидетеля, они узнали его по фотографии в газете. Но удивились, прочитав, что он инвалид-колясочник.

У Лейфа Лильегрена звонит мобильный, он торопится выйти из комнаты, но делает им знак, чтобы продолжали.

Экен откашливается и смотрит на Санну.

— Франк Рооз, — произносит он. — Мы должны немедленно разыскать его.

Санна мотает головой.

— Но какой тут мотив? Зачем ему…

Экен прерывает ее.

— Я прошелся вчера по самым громким сделкам Мари-Луиз, — произносит он. — Она торговала не просто всякими старыми книгами. Она зарабатывала огромные суммы на древних священных писаниях.

Санна вспоминает библиотеку в их доме. На полках там были Библии и Псалтыри.

— У Франка было видение там, на скале, — продолжает Экен. — Вы говорили, он думал, что ему явилась Дева Мария? Он очень религиозен. По-твоему, не похоже на правду, что он мог, например, решить наказать тех, кто покупает и продает слово Божие?

— А как же Ребекка? — отвечает Санна. — Зачем ему убивать Ребекку?

Экен вздыхает.

— Мы же знаем, что должна быть какая-то связь между Мари-Луиз и Ребеккой, если вспомнить про деньги. Этот кусок головоломки мы разгадаем после того, как арестуем его.

18

Когда Санна возвращается в комнату для допросов, там уже пусто. Она торопится к лифтам, у стойки администратора людно, но Джека там нет.

— Простите?

Это психолог из отделения детско-юношеской психиатрии, он протягивает ей лист бумаги.

— Не думаю, что это именно то, на что вы рассчитывали, но вот что он нарисовал, когда вы ушли.

Санна смотрит на картинку. Изображенное на ней лицо выписано невероятным количеством оттенков серого. Она не знает ни одного взрослого, кто бы столь скрупулезно прорисовывал детали. А потом она понимает, что изображено на рисунке. У существа заостренные уши и суженный, четко прочерченный нос. Челюсти выпирают, но рот крепко сомкнут, и зубов не видно. На нее уставились волчьи глаза, совсем светлые, окруженные резким черным контуром.

— Как вы считаете, что это может означать? — выдавливает она из себя. — У этого может быть какое-то символическое значение?

Психолог отрицательно мотает головой.

— Это может быть замена увиденного им реального образа, который он не может принять.

— Но необязательно так?

— Нет. Он мог просто нарисовать волка, потому что ему так захотелось.

— Спасибо, — отвечает она.

— Ему сейчас тяжело, — поясняет психолог и умолкает нерешительно, как будто хотел добавить еще что-то.

— Нам не требуется больше беспокоить Джека, — утешительно отвечает Санна. — Но мы добились кое-каких успехов и без его участия.

Она заглядывает психологу в глаза.

— Надеюсь, он получит всю необходимую помощь?

Психолог колеблется.

— Он хочет снова прийти сюда. Может быть, завтра утром, если вам подходит? — наконец решается он.

— Но ему не нужно больше приходить. Да и вам тоже, если…

— Он хочет снова с вами увидеться, — обрывает он ее на полуслове. — Если вы можете уделить ему четверть часа своего времени, это, возможно, помогло бы мальчику. Ему нужно почувствовать, что он тоже помогает добиться справедливости для мамы.

— Но мы думаем, что очень скоро…

— Ему это действительно нужно, — снова обрывает ее психолог.

— Ладно, так и сделаем, — соглашается Санна. — Вы с прокурором Лейфом Лильегреном будете сидеть в соседней комнате, как сегодня.

Он кивает, но вид у него неуверенный.

— Что такое?

— У вас с ним установился контакт, он чувствует себя в безопасности рядом с вами. Я видел, как он…

— Я буду очень аккуратна, я знаю, — успокаивает его Санна и бросает взгляд на часы.

— Дело не только в этом. Не обманите его доверие. Будьте честны с ним. Не надо никаких методов. И не лгите ему ни в коем случае.

— Нет, конечно, это еще зачем? Я не собираюсь давить на него и применять методы. Это ведь вы настаиваете на нашей встрече, — добавляет она, чтобы избавиться от его обвиняющего взгляда.

— Знаю. Это он хочет с вами увидеться. Но продвигайтесь вперед осторожно.

Психолог так и продолжает стоять перед ней, словно не собирается уходить.

Санна раздраженно откашливается.

— Мне кажется, вы переоцениваете мою способность влезть к нему в голову.

— Возможно. Но если нет, то ни секунды не сомневайтесь в том, что он знает, что вы там.

Санна терпеливо ждет, пока медлительная кофемашина в комнате отдыха наполняет ее чашку. За окном на остановке притормаживает желтый автобус, двери открываются, и из них выскакивает Бенджамин. Они виделись в последний раз в больнице, где лежал Джек, и она почти забыла, какой он здоровенный. Его огромное тело словно бы провисает на подвижной хребтине подростка. Он поправляет рюкзак, в руках у него мобильный, он склоняет голову чуть в сторону, просматривая в нем что-то. Даже на большом расстоянии она различает огромное родимое пятно на его лице. Оно похоже на след от ожога.

Она не может оторвать от него взгляд, пока он идет через парковку перед управлением в сторону Метте, которая вместе с Джеком ждет его, прислонившись к машине. Он закидывает рюкзак в багажник. Джек в это время открывает заднюю дверь, намереваясь сесть в машину. Внезапно Бенджамин подлетает к нему, хватает за ворот и оттаскивает в сторону. Сильно ткнув Джека локтем, он сбивает его с ног.

Санна пытается распахнуть окно. У нее ничего не выходит, и она ожесточенно барабанит по стеклу, чтобы привлечь внимание Метте к происходящему, но без толку.

— Пусть сами разберутся, — неожиданно звучит за спиной голос Эйр.

Метте помогает Джеку подняться, а потом выговаривает что-то Бенджамину. Мальчики заползают на заднее сиденье машины, и она с силой захлопывает за ними дверцу.

— Он не совсем в себе, этот сыночек Метте, — продолжает Эйр. — И по-моему, с мамашей у него тоже отношения не слишком нормальные. Что-то там сбилось в программе…

Машина Метте выезжает с парковки, перестраивается в другой ряд и набирает скорость. Санна прижимается к окну и смотрит ей вслед. Машина удаляется, но никто не едет за ней, Санна щурится на ряды припаркованных автомобилей.

— Что случилось с охраной Джека Абрахамссона? — спрашивает она в ту же секунду, как Экен подходит к телефону. — Которая должна следить за ним круглые сутки?

Повисает тишина. Шорох бумаг, потом слышно, как пальцы стучат по клавиатуре.

— Я с этим разберусь, — отвечает он.

— То есть сейчас у него нет охраны? Никто не сопровождает Метте?

— Я разберусь.

— Сейчас же! — рявкает она и бросает трубку.

Когда Санна и Эйр входят в кабинет, Эйр хмурится на изображение волка.

— Снова животные? — произносит она. — Это оно и есть? То, что Джек нарисовал?

Санна кивает. Эйр достает из кармана куртки гамбургер, завернутый в бумагу и полиэтилен.

— Хочешь? — спрашивает она Санну, помахав перед ней гамбургером. — Чеддар и большая дополнительная порция местного бекона.

Санна жестом отказывается от предложения. Пока Эйр с жадностью заглатывает свой обед, она всматривается в рисунок волка и в фото картины с детьми в масках. Между волчьей мордой, изображенной Джеком, и той, что на картине, есть сходство, но не слишком разительное. Не такое, как между маской Мии и маской на картине.

Она берет рисунок и приставляет его к фотографии Франка Рооза.

— Думаешь, он еще на острове? — интересуется Эйр. — Должен был убраться на материк, а?

Санна размышляет, насколько же на самом деле Франк опередил их.

— Ты ведь не веришь, что он закончил начатое?

— Жестокость, — задумчиво отвечает она. — Такая чрезмерная жестокость. Он ведь старый, и не похоже, чтобы он был в хорошей физической форме, это видно на видео с ограблением. К тому же до сих пор неясна связь с Ребеккой.

— Не веришь в теорию Экена, что это связано с Богом и Священными Писаниями? Ты все думаешь, что могло им двигать. Что мотив — это своего рода ключ ко всему?

— Возможно. А ты об этом не думаешь?

Эйр пожимает плечами.

— Он же мог просто съехать с катушек. Такой вариант ты не рассматривала?

— Ты сильная, не расклеилась после того, что случилось с твоей машиной, — произносит Санна ни с того ни с сего.

Видно, что Эйр польщена, и Санна вдруг понимает, что она не привыкла к похвалам.

— Ты совсем не напугана?

— А чем бы это помогло?

— Это хорошо, — отвечает Санна. — Такие чувства изнуряют и разрушают.

Звонит Фабиан. Санна включает звонок на громкую связь и спрашивает, есть ли у него что-то новое по жертвам убийств.

— Нет, — отвечает он. — Но я только что закончил осмотр тела Мии Аскар. Ты же хотела, чтобы я сразу позвонил тебе.

— И что там?

— Мое заключение, что это самоубийство. Я знаю, что вам это уже известно, но я хотел просто подтвердить, что у нее не обнаружено в крови никаких веществ и нет никаких повреждений, кроме порезов на запястьях.

— Хорошо.

— Но есть еще кое-что…

— Что?

— Она была беременна.

— Беременна? — переспрашивает Эйр. — Ты уверен?

— Двенадцатая-тринадцатая неделя. Кроме того, я поговорил с одним человеком в женской консультации, не для протокола, — продолжает он. — Вам, конечно, нужно все сделать официальным путем, если вы хотите внести это в рапорт, но Мия Аскар обращалась к ним, чтобы сделать аборт.

— Ребекка Абрахамссон, — произносит Эйр, как только Санна кладет трубку. — У нее же были все те штуки, которые нашел Судден. А Мия была беременна. Как думаешь, мы нашли связь между ними? Могла Ребекка помогать Мие или к чему это вообще все? Мия же явно не собиралась сохранять беременность?

Санна вспоминает о таблетках от тошноты и допплере дома у Ребекки Абрахамссон. Она боится, что чем глубже они будут копать, тем сильнее окажется связь между смертью Мии Аскар и убийствами Мари-Луиз и Ребекки.

— Не знаю, — отвечает она как раз в тот момент, когда в комнату вваливается Бернард. В руках у него целая стопка папок и файлов, которые он скидывает на стол.

— Это что еще за хрень? — возмущается Эйр.

— Экен хочет, чтобы мы внимательно изучили все, что касается финансовых дел Мари-Луиз и Франка. Здесь все распечатки.

— Чтобы что? — запальчиво спрашивает Эйр. — Мы же уже знаем, кого ищем.

— Он считает, мы можем найти там какую-нибудь зацепку. Что-то, что поможет нам выйти на место, где скрывается Франк.

— Разве Экен не собирался дать нам подкрепление, кого-то, кто бы копался в цифрах?

Бернард удрученно пожимает плечами. Он разделяет папки и файлики на три стопки и две из них подталкивает через стол Эйр и Санне.

Эйр отходит, чтобы выкинуть бумагу и полиэтилен из-под гамбургера в урну у стены.

— Ты совсем, блин, ненормальная? — слышит она торопливый шепот Бернарда за спиной. — Что ты творишь?

— Не понимаю, о чем ты, — шепчет Санна ему в ответ.

— Ты воспользовалась моим логином, чтобы войти в систему. Ты опять пробивала его адрес. Вчера вечером.

— Нет. Это ты входил в систему.

— Не дури со мной, Санна.

19

Наступает вечер, который постепенно переходит в ночь. В комнате оперативной группы бардак, документы разложены по всем стульям, кофейные кружки, стаканы и блюдца с крошками стоят там и сям на большом столе и на полу. Санна, Эйр и Бернард продираются сквозь финансовые дела Мари-Луиз и Франка Рооз. Перед ними целое море счетов, поступлений и выплат.

Ранним утром мобильный Эйр начинает вибрировать и выпадает из кармана. Она отключилась, положив голову на стол. Эйр выпрямляется и осоловело оглядывается кругом. Комната выглядит несвежей, воздух в ней спертый, она здесь одна. Эйр выходит в коридор. Уборщик моет пол шваброй чуть в отдалении, шарканье веревочной насадки по полу напоминает шлепанье крыльев пичуги, которая тщетно пытается взлететь.

В мобильном пара сообщений от Сесилии с вопросом, где она. Эйр, потягиваясь, возвращается в комнату, все тело у нее болит. Расследование начинает въедаться во все. В каждую пору. Под кожу. В мозг. Пустой стул Санны стоит там же, где она сидела и работала на протяжении всей ночи, ее же собственный стул и стул Бернарда хаотично перемещались по всей комнате.

Она начинает перебирать в сонной голове все время, проведенное с Санной. Ее спокойные и решительные действия. Но вместе с тем еще кое-что. Предохранитель, который может перегореть в любой момент. Она уже видела, как это происходит. Например, когда они нашли Джека. Тогда ее взрывная сущность почти вышла на поверхность. Готовая защитить и в то же время полная бешенства. В остальное время она клокочет где-то внутри Санны, незаметная другим. Эйр думает о том, как она постоянно возвращается к выяснению причин того, почему убийца Мари-Луиз и Ребекки совершил это преступление. Ее вечная зацикленность на причине, объясняющей, почему одни люди желают убивать других.

На кухне Эйр пьет воду большими глотками прямо из-под крана, сбрызгивает лицо холодной водой и вытирается рукавом рубашки.

— Доброе утро, солнышко, — произносит Бернард, поднимая глаза от телефона.

Эйр кивает ему.

Он внимательно смотрит на нее.

— Я тут слышал, ты совсем не хочешь у нас оставаться?

— Кто такое сказал? — раздраженно спрашивает Эйр.

— Я знаю кое-кого в Национальном отделе. Сама понимаешь, народ болтает.

— Понимаю. Фигню всякую.

— Так это правда?

— Что?

— Ну что ты только и ждешь, чтобы тебя простили за какую-то старую драку и ты смогла вернуться. Обратно на прежнее место? Санна в курсе, что ты свалишь, как только они тебе звякнут?

Эйр не хочет ему отвечать. Пусть даже он прав, она не хочет даже думать об этом. Вместо этого она распахивает холодильник. Непочатая упаковка салями Бернарда лежит на полочке. Не говоря ни слова, она извлекает из нее несколько кусков колбасы. Бернард вздыхает, приподняв бровь.

— Ну да, — говорит он. — На здоровье.

Губы у него в морщинках, как у заядлого курильщика. Голова кажется тяжелой, лысина поблескивает в свете флуоресцентных ламп. Но это добродушный, открытый человек. Кажется, у него нет никаких пороков, разве что дурное настроение с утра пораньше. Эйр удивляется, как же он выдерживал Санну на протяжении всех этих лет. Но он, наверное, знал ее раньше, до того, как она потеряла все, до пожара.

Несколько раз она слышала упоминание о пожаре из уст других коллег в управлении, словно они хотели, чтобы она понимала: у Санны было прошлое. В сети она читала, что муж Санны выпихнул ее из окна, чтобы спасти, но не смог вытащить сына или вылезти сам.

— У тебя все хорошо? — спрашивает Бернард.

Она понимает, что по сравнению с Санной у нее все более чем хорошо. Может быть, зацикленность Санны на том, почему одни люди желают убивать других, связана с этим пожаром. С тем, что поджигатель, который истребил ее семью, так и не понес никакого наказания и не дал ей ни одного ответа на ее вопросы.

Она скрещивает руки на груди.

— Слушай, а ты много знаешь о том пожаре?

— Каком пожаре? — отвечает он вопросом и осторожно откашливается.

— Знаешь о каком. Есть только один пожар, который мы с тобой можем обсуждать.

— Знаю не больше остальных.

Он пожимает плечами и берет чашку с кофе.

Эйр не сдается, она свербит ему взглядом затылок, пока он не оборачивается.

— Тот, кто устроил поджог, что с ним потом случилось?

Бернард вздыхает.

— По заключению это был несчастный случай. Короткое замыкание из-за старой проводки в доме.

— Но ты в это не веришь?

Он не отвечает, только смотрит на часы.

— Ой, уже так поздно?

Она выходит вслед за ним из кухни. Сейчас в его манере появилась какая-то уклончивость, таким она его еще не видела.

— Его же звали Мортен Унгер, так? Того, кто это сделал?

— Да, вроде как, — он передергивает своими широкими плечами. Из-за того, что обычно они неподвижны, движение выглядит неестественно.

— Не знаешь, куда он потом делся? Он все еще на острове? Просто спрашиваю на случай, если мы вдруг на него наткнемся тут. Надо ли мне тогда за нее переживать и вообще что тогда делать?

— С чего бы мне знать, где он теперь? — резко отвечает Бернард.

— Почему мои расспросы о нем так тебя напрягают?

— Вовсе нет. Просто не понимаю, зачем тебе это. Это все давняя история.

— Мне любопытно, вот и все. Ну то есть будь я на ее месте, я бы его насмерть забила…

— А такое, чтоб Санна даже пикнуть не смела, — отвечает он грубо и останавливается. — Слышала?

Он зло и возмущенно смотрит на нее.

— Такое дерьмо выслушивать ей стоит в последнюю очередь. Уж поверь. Поняла?

Он разворачивается и идет дальше по коридору. Эйр не знает, что ей теперь делать.

— Да ладно тебе! — кричит она ему вслед.

Он не останавливается, тогда она нагоняет его и хватает за руку.

— Ты же явно знаешь, где он. Я ведь слышала. Он все еще тут? Есть что-то, что ты не хочешь рассказывать.

Он стряхивает ее руку, но она продолжает настаивать.

— Расскажи, что ты такое о нем знаешь, отчего сейчас ведешь себя так странно, — пристает она. — Мне же с ней работать, так мог бы, блин, показать хоть капельку…

Бернард вдруг грубо хватает ее за запястье, заталкивает в ближайшую комнату для допросов и прижимает к стене. Он демонстрирует внезапную силу и стремительность.

— Хочешь знать суровую правду? — шипит он ей. — Думаешь, твоя черепушка с этим справится?

Он облизывает губы, его дыхание пахнет кофе.

Эйр зажмуривается с отвращением, и он выпускает ее.

— Прости, я… — бормочет он.

Она смотрит ему в глаза со злостью.

— Что ж тебе так тяжело говорить о нем?

— Никто так и не доказал, что это его рук дело. Решили, что произошел несчастный случай.

— Да, но разве это не общеизвестно, что именно он устроил поджог?

— Санна всю дорогу твердила, что двери были заперты снаружи и что она видела, как кто-то убегал с места происшествия.

— Мортен Унгер? Она его видела?

Он кивает.

— Она была твердо в этом уверена. Незадолго до этого она начала предварительное расследование по делу полуночного пиромана, как его называли. Какой-то псих поджигал дома, в которых жили семьи с детьми. Он всегда кидал внутрь дома что-то типа куклы, деревянную фигурку, обернутую в кучу хлопчатобумажного тряпья или чего-то вроде того. Типа маленькой мумии. Пропитанную бензином. Горящую. Так он и поджигал дома.

— Мортен Унгер?

— Да. Но его адвокату удалось убедить сторону обвинения в том, что доказательства выдвинуты слишком слабые, выставил все так, будто мы подкинули улики. Предварительное расследование закрыли.

— И вскоре после этого сгорела ее усадьба?

Он кивает.

— Когда закончилось официальное расследование пожара, в заключении значилось, что в доме были проблемы с электропроводкой. Короче, самовозгорание. Она была просто разбита… Не понимаю, как она вообще это пережила…

— А что случилось с Мортеном Унгером потом? Куда он делся?

— Ему изменили личные данные по программе защиты свидетелей. Он получал угрозы, потому что многие считали, что он и есть тот самый пироман…

— Так, значит, правда, что тот, кто убил всю ее семью, все еще ходит на свободе.

Бернард кивает и продолжает:

— А причина, почему я не хочу об этом говорить, в том, что случилось дальше.

Он колеблется некоторое время.

— Каким-то образом ей удалось получить сведения о его новой личности и месте проживания, он жил в какой-то дыре в пригороде Свартуны, где-то в Норрланде. У нее, кажется, был какой-то знакомый в Налоговой службе Швеции, который помог ей с этим. Потом она стала использовать мой доступ в систему, чтобы входить туда временами и проверять, не сменил ли он место жительства.

— Ни фига себе. И ты ей позволял это делать?

— Да, глупо, конечно. А теперь она таскается с его данными в кармане пальто, и это, блин, как тикающая бомба. Если ей взбредет что-нибудь в голову, мы с ней оба угодим за решетку, потому что входила она всегда под моим логином.

— Вот херня…

— Можно и так сказать. Но у меня там на севере есть один приятель в полиции, он присматривает за ним, за тем, чтоб он был жив. Периодически мне докладывает, — говорит Бернард.

Как раз в этот момент Санна просовывает голову в кабинет.

— Эй, завтракать будешь? — мягко интересуется она. А потом замечает Бернарда и Эйр. — А вы что тут делаете?

И только тогда Эйр видит его.

Вжавшись в полутень за дверью, стоит Джек. Он все это время стоял в углу. Его неподвижная фигурка с опущенной головой и покатыми плечиками почти незаметна. Эйр хочется плакать. Он слышал все. Они говорили о единственном человеке, которому он доверяет.

20

Завиток светлых волос упал на лоб мальчика над ясными голубыми глазами. Санна снова усаживается напротив него в комнате для допросов. В соседней комнате, как и в прошлый раз, расположились прокурор Лейф Лильегрен и больничный психолог. Лейф разрешил провести допрос в отсутствие специалиста по работе с детьми, у нее на сегодня назначен другой, более важный допрос, на котором ей нужно быть.

Санна еще раз разъясняет Джеку, что они могут прерваться в любой момент, что камера записывает их беседу, и перечислила, кто еще слышит их разговор из соседней комнаты.

Он пишет: «Остальным быть обязательно?»

Она кивает.

— Тебе это неприятно?

Он не отвечает.

— Начнем?

Она снова бросает взгляд на его часы. Когда он крутит их на запястье, такое ощущение, что они часть его руки. Джек натягивает рукав поверх часов, заметив, что она смотрит на них.

— Мне передали твой рисунок, — говорит она спокойным нейтральным тоном и кладет изображение волка на стол между ними. — Я подумала, что ты, может быть, захочешь сказать о нем что-нибудь?

Он смотрит на картинку, потом на нее.

— Не расскажешь о волке? — делает она еще одну попытку.

Он сидит неподвижно какое-то время, потом переводит взгляд ей за плечо. Санна знает, что там. На стене за ее спиной висит карта, это репринт старинного рисунка, самой известной подробной исторической карты острова, датированной началом XVIII века. Цвета на ней приглушенные, но контрасты усилены тщательно выведенными формами и контурными линиями лесов, водоемов, возвышенностей и равнин. А больше всего на этой карте бросается в глаза беззащитность острова; жесткая береговая линия напрасно жаждет опереться о морское дно, таящее в себе острые рифы и глубокие впадины.

— Знаешь легенду? — спрашивает она у него. — Она гласит, что остров появлялся лишь по ночам. На рассвете он скрывался на дне. Так было, пока один из слуг богов не пришел сюда и не разжег огонь.

Он смотрит на нее.

— Что скажешь? — продолжает она. — Ты веришь в каких-нибудь богов?

Ничего, он смотрит, даже не моргая.

— Если тебе интересно мое мнение, то я скажу, что их не так-то легко понять, богов этих, — чуть улыбается она. — Иногда я думаю, что, может, было бы лучше, если бы этот огонь никто так и не разжег.

Джек делает вдох и выдох, он дышит глубоко и размеренно. Задерживает взгляд на карте, потом смотрит на свои руки.

— Тебе нравятся карты, да? — осторожно задает она следующий вопрос.

Он пожимает плечами.

— Я видела у тебя в комнате кучу карт.

Он кивает.

— Если хочешь, я могу спросить, можно ли тебе забрать эту карту, раз она тебе так нравится. Хочешь?

Он снова пожимает плечами с безразличным видом.

— Может, тебе хочется еще чего-то? Что я могу для тебя сделать?

Он ничего не пишет, просто сидит с карандашом в руке.

— Как тебе дома у Метте? У тебя там все хорошо?

Ничего.

— Как Метте? — еще одна попытка, но он снова никак не реагирует. Поднимает глаза к потолку и таращится наверх.

— Она, кажется, очень хорошо к тебе относится, — произносит Санна, чуть повысив голос. — Она, похоже, добрая?

Он кивает почти незаметно.

— А Бенджамин? Он как?

Он внимательно смотрит на нее. Она обдумывает, прежде чем сказать следующую фразу.

— Вы, кажется, не слишком-то дружны?

И снова передергивание плечами.

— Ты много гостил у Метте? Ты там чувствуешь себя как дома? Метте тебе выделила собственную комнату?

Он пишет, не глядя на нее: «Почему вы спрашиваете про Метте? Вы думаете, что Метте убила маму?»

Его вопрос заставляет ее задуматься о том, что она вообще делает сейчас здесь. Зачем она сидит тут, если в этом на самом деле нет никакой необходимости? Как этому психологу удалось заставить ее согласиться на это и почему Джек искал с ней встречи, если у него даже в мыслях не было отвечать на ее вопросы?

Она мотает головой.

— Нет-нет, мы так не думаем, — говорит она ему. Потом подталкивает рисунок поближе к мальчику. — Ты случайно не об этом хотел мне рассказать, ты из-за него решил со мной встретиться еще раз?

Его взгляд скачет по картинке, на глазах выступают слезы.

Наверняка есть что-то такое, о чем он хочет, чтобы я узнала, думает Санна. Она оглядывает невзрачную комнату. На одной стене висит зеркало, такое же, как во всех комнатах для допросов. Она никогда не понимала, зачем его вешают здесь. Одна сторона выкрашенной в черный цвет рамы стала облезать. Она встает с места, делает несколько шагов по комнате и прислоняется к стене.

— Я тоже выросла с людьми, которые на самом деле не были моими родителями. Тогда это называлось приемная семья, сегодня такое называют семейный дом.

Джек уставляется на нее.

— Мы жили за городом, там было много животных. Большая усадьба, в которой жило много детей. Мне разрешили оставить при себе бродячего кота, который привязался ко мне. Он был тощий, с переломанным хвостом, и дышал он как-то странно. Может, его кто-то ударил когда-то в нос. Мне сказали, что это котенок, но вообще-то это был уже довольно взрослый кот. Просто очень маленький. Еще через какое-то время мне разрешили оставлять его на ночь в моей комнате, и он спал со мной, когда мне было совсем плохо, весь первый год, который я там провела. Потихоньку он окреп, начал играть и шалить. И как-то вечером он совсем не вернулся домой, когда мы ложились спать. Я выскочила на улицу, бегала повсюду, искала его. Наконец я нашла его у каменной ограды. Он был мертв. Когда я подняла его, то заметила у него что-то во рту. Он проглотил кокон. Мои приемные родители вытащили его при помощи пинцета и сказали, что это непарный шелкопряд, бабочка, которая встречается крайне редко. Я в одиночку похоронила моего кота в лесу, а они положили кокон в банку с листьями. Через неделю оттуда вылетела бабочка, большая, коричневая, и все так радовались, что она выжила. Но я так никогда и не смогла их понять.

Джек снова выжидательно поворачивает часы на запястье. Они ему точно велики, думает про себя Санна. Она возвращается к своему стулу и кладет локти на стол. Потом думает про «Потерянный рай», книгу, которую они нашли в той квартире. Может, он ее читал.

— Ты много читаешь? — интересуется она у мальчика.

Он ничего не отвечает.

— Твоя мама брала в библиотеке книгу «Потерянный рай», ты ее тоже читал? Или она, может, рассказывала тебе что-то о ней?

Терпение Санны кончается. Может, он просто играет с ней?

— Джек, ты хочешь мне что-то рассказать? — повторяет она снова. — Зачем мы сейчас здесь? Ты хотел со мной поговорить?

Он сидит не двигаясь. Она берет изображение волка, перекладывает на стул и достает чистый лист бумаги.

— Мне скоро нужно заканчивать, — произносит она, протягивая лист ему.

Он что-то пишет там и передает его обратно ей: «Кого ты потеряла?»

Она колеблется. Раздумывает, не ошиблась ли, упомянув об этом в прошлый раз.

— Мужа и сына.

«Как звали вашего сына?» — пишет он.

— Эрик.

Он смотрит на нее некоторое время, потом пишет: «Что произошло?»

Санне становится не по себе.

— Давай я вызову Метте? — предлагает она. — Ты не устал?

Он мотает головой и подчеркивает только что написанные слова «Что произошло?»

Его интерес вдруг становится навязчивым. Ей это неприятно. Она чувствует, что он лезет в ее жизнь.

— Несчастный случай, — произносит она и нервно сглатывает. — Ужасный несчастный случай.

— Санна? Ты там?

Она вешает полотенце на крючок на стене. В раздевалке пусто, и голос Экена отдается эхом от стен и шкафчиков. Она натягивает одежду, а тяжелая дверь захлопывается с уханьем.

— Санна? — Экен со смешком проводит рукой по своей шевелюре. — Вот ты где прячешься.

Душ был ей необходим. Голова гудела, и она была в полуобморочном состоянии, когда Джек наконец ушел. Чуть не потеряла сознание. Ей приходит в голову, что тьма, которая, щелкая клыками, гонится за ней, начинает потихоньку ее заглатывать.

— В чем дело? — спрашивает она с раздражением.

Он изучает ее долгим внимательным взглядом.

— Может, тебе поехать домой, отдохнуть немного?

Она не отвечает. Натягивает ботинки и руками зачесывает назад влажные волосы.

— Или, может, возьмешь Эйр и поедешь в Сёдра Виллурна?

Ледяная вода проникает в ботинки, пока Эйр доходит до соседнего с виллой Роозов дома через улицу, стараясь не ступать в полузамерзшие лужи. У входной двери она останавливается, чтобы подождать Санну.

— Черт, неужели Экен не мог послать кого-нибудь еще?

— Можешь прогуляться обратно до управления, если тебе так хочется.

Эйр передергивает плечами и звонит в дверной звонок.

Когда соседка видит, что это Санна и Эйр стоят у ее двери, она снимает цепочку на двери. Она нервно улыбается. Болтающийся зубной протез, из-за которого кажется, что у нее во рту три ряда зубов, прыгает у верхней челюсти.

— Проходите, — бормочет она. — Мне сказали, что это ничего серьезного и мне не о чем беспокоиться, но, знаете ли…

Они неохотно проходят вслед за ней в гостиную.

Там прохладно. Чисто. Ни пылинки. Растения в горшках высятся на подставках и жардиньерках, красуются в самых светлых местах гостиной, утопая в лучах солнца. На журнальном столике стопкой свалены общественно-политические журналы на разных языках.

Из чуть приоткрытой двери соседней комнаты доносятся звуки музыки. Какая-то ария. Женщина останавливается у кресла и берет несколько аккуратно сложенных гостевых полотенец.

— Вам они понадобятся там внизу, чтобы прикрыть нос.

Эйр поднимает руку в защитном жесте.

— Вы о чем? Где внизу?

— В подвале, нам нужно спуститься туда. Полотенца нужны из-за неприятного запаха.

Эйр со смехом мотает головой.

— Вы что, хотите, чтобы мы полезли в ваш подвал под аккомпанемент Биргит Нильссон [12] на всю катушку?

— Это Мария Каллас, — обрывает ее женщина, словно это самая очевидная вещь на свете. — Я включила диск, чтобы заглушить звуки. И чтобы тот, кто там внизу, не услышал, как я звоню вам. Я знаю, что там кто-то есть, вы должны…

Она беспомощно смотрит на них, потом исчезает в проеме двери, из которой исходит музыка, и указывает на винтовую лестницу.

Эйр и Санна перекидываются взглядами.

— Я понимаю, что происходящее сейчас — это большой стресс, — произносит Санна. — Конечно, мы проверим ваш подвал. Вы просто подождите здесь наверху.

— Нет, я пойду с вами, — шепчет она в ответ.

Лестница длинная. Когда они спускаются на этаж ниже, до них начинает доноситься неприятный запах. Лестница уходит дальше вниз. Достигнув наконец нижней ступеньки, Эйр и Санна крепко зажимают носы полотенцами и снова смотрят друг на друга.

В воздухе воняет гнилью, запах стоит тошнотворный.

Они в винном погребе. Здесь темно. Потолок сводчатый. В одном углу стоит проигрыватель. Музыка звучит просто оглушительно. Санна подлетает к нему, чтобы убавить громкость.

— Я собиралась взять бутылку вина на вечер, — шепчет соседка сквозь полотенце, — и чуть в обморок не упала, когда спустилась сюда.

— Это оттуда, — продолжает она и указывает в сторону вентиляционного отверстия на стене. — Видимо, что-то в подвале у Роозов. И звуки я слышала.

— Роозов? У них подвал не такой глубокий, — шепчет в ответ Эйр. — Мы весь дом обыскали и проверили чертеж, когда пытались найти Франка, — шепотом поясняет она Санне.

Та кивает в ответ.

Женщина мотает головой.

— Нет-нет, этой комнаты нет ни на каких чертежах. Год назад одна компания предложила всем соседям построить бункер в подвале, ну знаете, такое убежище, как теперь модно у всяких звезд и магнатов?

— А как же лицензия на строительство…

— Нет-нет. Мы это нелегально сделали. В общем, как бы то ни было, — быстро продолжает она, — я решила, что мне не нужен никакой бункер, чтобы там запираться, кому меня похищать? Вот я и обустроила вместо этого винный погреб. Не знаю, что Мари-Луиз и Франк сделали со своим помещением, но вентиляция у нас общая, потому что у меня через дом проходят хорошие вентиляционные каналы…

Внезапно раздается громкое стенание, почти визг. Звук приглушенный, как будто идет из трубы.

— Выключите музыку совсем, — резко командует Санна.

У вентиляционного отверстия она ощущает сильный поток холодного воздуха. Тишина. Проходит несколько секунд. А потом по ту сторону стены кто-то или что-то начинает рьяно скрестись и слышится громкий удар.

Вызвав подкрепление, Санна и Эйр отправляются в дом Роозов, несмотря на все возражения Экена. Они быстро проходят по мраморным полам в прихожей.

В подвале они перемещаются из одного помещения в другое, обыскивают каждый уголок. Ничего.

Санна кивает в сторону здоровенной, выкрашенной в зеленый цвет противопожарной двери с надписью «Бойлерная».

Внутри комнаты только старый мазутный котел и переплетение труб по стенам. На полу толстая циновка, а с потолка свисает голая электрическая лампочка. Помимо тусклой лампочки свет исходит из маленького окошка, выходящего в сад, вполне достаточно, чтобы увидеть, что других дверей в этой комнате нет.

— Что ж… — шепчет Эйр и аккуратно оттягивает циновку в сторону.

Поток воздуха струится из четырехугольного люка в полу. Он достаточно большой, чтобы в него мог пролезть взрослый.

— Ничем не пахнет… — с сомнением произносит Эйр.

Санна мотает головой. Она тихонько снимает крышку люка и светит внутрь карманным фонариком. Вглубь уходит добротная винтовая лестница. Где-то далеко внизу, рядом с лестницей, отсветы складываются в еще один четырехугольник. Еще один люк.

— Пойдешь первой? — шепотом осведомляется Эйр.

За пару секунд они спускаются вниз по лестнице, открывают второй люк и, спустившись еще на четыре-пять ступенек вниз, оказываются в узком туннеле. В паре метров от них маячит еще одна дверь.

— Чувствуешь вонь? — Эйр содрогается от отвращения.

Здесь темно. Стены сделаны из грубого материала, потолок слезится влагой, а пол изгибается неровностями. Санна осторожно движется, выставив вперед оружие, за спиной слышно неровное дыхание Эйр. Она чувствует, что ее вот-вот вырвет.

— Что ж это за чертов бункер такой? — шепотом ругается она.

Санна продвигается вперед. Дуновение холодного воздуха. Из-за двери слышится слабое попискивание.

— Черт, — бормочет Эйр.

Впереди раздается шуршание. Эйр хватает Санну за руку, обе замирают на месте. Выжидают. Писк повторяется. Санна точно знает, что его издает. Потом до нее доносится какой-то шаркающий звук, который она не может распознать.

Она протягивает руку к двери. Остается лишь толкнуть. Санна стремительно врывается в комнату, а секундой позже Эйр оказывается рядом с ней.

Эйр уже готова поднять оружие с криком «Полиция, ни с места!», как вдруг какая-то тень отшатывается от ее ног, а потом накатывает обратно волной и плавно огибает ступни. Коричнево-черный меховой ковер струится по полу.

Крысы, они повсюду.

— Смотри на меня! — шепчет ей Санна.

Они поднимают оружие и стараются не смотреть на пол. Вместо этого они отступают в сторону к столу, стоящему в углу комнаты. Эйр направляет туда оружие.

— Полиция. Руки вверх! — кричит Санна.

Там кто-то сидит.

Со стола спрыгивает крыса, зажав в зубах отгрызенный палец и кусочек ткани.

— Вот же блин… — Эйр закашливается и зажимает рот рукой.

— Соберись, — шипит ей Санна.

У стола она удрученно опускает пистолет. Эйр отшатывается в сторону, ее выворачивает.

За столом в конторском кресле сидит Франк Рооз. Взгляд пустой. Голова свесилась набок. На горле зияют такие же раны, как у Мари-Луиз и Ребекки. Они глубже, но расположение такое же — крестообразное.

Стол перед ним служит простым алтарем. Две частично выгоревших свечи, Библия и красивая старинная статуэтка Девы Марии, выкрашенная в золотой, белый и красный цвета. Над ним на стене закреплено распятие из темного дерева.

Санна зажимает нос рукой. В комнате стоит невыносимая вонь. Она замечает вытяжное отверстие, но вентилятор в нем не крутится. Кто-то выключил его. Она ударяет по выключателю пистолетом. Слышится глухое жужжание, и в комнату проникает струя ледяного воздуха.

— Как думаешь, сколько он тут просидел? — спрашивает Эйр, становится под струю воздуха и делает несколько глубоких вдохов. Лицо снова приобретает хоть какой-то цвет.

Запах. Следы крысиных набегов. Все говорит о том, что он долго ждал их прихода.

— Несколько дней, — отвечает Санна.

— Дней? Хочешь сказать, он был здесь, когда мы возились наверху с Мари-Луиз… И когда возвращались посмотреть на картину…

— Вероятно.

— Но… — Эйр оглядывается вокруг. — Как мог преступник найти его тут внизу, сюда же не войдешь так просто с улицы?

Санна медленно качает головой, рассеянно переводит взгляд с Франка на алтарь и распятие на стене.

— Может быть, он заставил Мари-Луиз рассказать об этом.

— Теперь понятно, почему собаки ничего не обнаружили… — вздыхает Эйр. — Сколько тут метров глубины, интересно? И откуда, блин, эти крысы взялись? — продолжает она, оглядываясь по сторонам.

— Оттуда, — отвечает Санна и указывает на небольшой люк в полу, его крышка разбита и лишь отчасти прикрывает отверстие.

Внезапно в комнате что-то начинает мигать. На пластмассовом стуле установлен небольшой переносной DVD-плеер, который вот-вот выключится. Шнур у него наполовину перегрызен крысами. Экран то вспыхивает, то гаснет, мигает недолго и снова выключается.

Санна роется в кармане, Эйр достает пару перчаток и протягивает ей. Санна натягивает перчатки, наклоняется и поправляет кабель. Это занимает какое-то время, но в итоге ей удается найти такое положение, при котором плеер может работать бесперебойно. Она нажимает на кнопку.

Запускается видео. На экране комната, снятая под каким-то странным углом, сверху. Возможно, снимали на телефон или на выставленную где-то высоко, на полке или на шкафу, камеру. Стены комнаты серые и лишенные индивидуальности. Вдоль одной стены выставлено кресло-шезлонг, обитое бежевой тканью с вьющимся по ней узором из зеленых листьев. На нем кто-то сидит, мужчина. Лица в кадре не видно, но по фигуре и рукам можно предположить, что ему лет шестьдесят. Он нервно покачивает одной ногой.

На стуле напротив сидит девочка в майке и джинсах. Ее волнистые рыжие волосы спадают на плечи. Голову она свесила на грудь, а вокруг шеи что-то накручено. Санна сразу же узнает зеленое боа.

Мия Аскар, проносится у нее в голове.

Внезапно мужчина склоняется к девочке и кладет руку ей на колено. Она пытается отстраниться, но руки у нее связаны за спиной.

Когда она двигается, Санна замечает пятна у нее на майке вдоль пояса джинсов. Пятна синего цвета, они словно просочились сквозь ткань.

— Что за чертовщина… — произносит Эйр. — Включи запись сначала.

Санна выключает и запускает видео заново.

Они снова видят ту же комнату, но теперь не с верхнего ракурса. На переднем плане сидит Мия Аскар. Нет никаких сомнений, что это она. Она смотрит прямо в камеру, засовывает палец в рот и обкусывает ноготь. На шее у нее висит цепочка с тремя сердечками.

Она вымученно произносит:

— Если кто-то найдет это, меня зовут Мия Аскар. Я не знаю, сколько я здесь пробыла. Надеюсь, что мне удастся отсюда выбраться. Если у меня ничего не получится и вы найдете эту…

На заднем плане раздается шуршание, как будто кто-то открывает дверь. Мия смотрит поверх камеры и встает. Потом она протягивает руку к камере, исчезает из виду, и комната переворачивается вверх ногами, теперь она видна с верхней точки. Наверное, девочка положила камеру куда-то на шкаф или на полку, вероятнее всего, это ее телефон.

В комнату входят двое мужчин, они не глядя проходят мимо камеры, потом снова исчезают из кадра. Они произносят что-то нечленораздельное, после чего выставляют стул по центру комнаты. Мия нехотя подходит к нему и садится, огрызаясь на этих двоих.

Один из них усаживается в кресло-шезлонг напротив, его голова и лицо не попадают в кадр. Другой мужчина совсем не виден, но слышно, как он бормочет что-то. Потом доносится журчание, как будто вода льется из крана.

Мужчина в кресле начинает говорить. Качество звука очень плохое, но все-таки его слова можно различить. Он раз за разом задает ей один и тот же вопрос:

— Кому это известно?

— Никому, — снова и снова отвечает Мия.

Он делает знак, и второй мужчина выступает вперед с пузырьком таблеток. Высыпает две себе на ладонь, потом заставляет Мию проглотить их, запив стаканом воды.

— Свинья… — приглушенно ругается Эйр.

Мужчина в кресле меняет положение, кладет ногу на ногу и бьет рукой себе по колену.

— Ты должна лучше заботиться о себе, о вас.

Мия плюет в его сторону.

— Мы хотим помочь тебе.

Она опять произносит какие-то ругательства.

— Ты понимаешь, что тебе все еще дарована милость? — произносит он.

— Ты для меня мертв, — шипит Мия. — Ты на хрен мертв.

— Ты понимаешь, что тебе дарована милость? — повторяет он снова.

Она вскакивает со стула и бросается к двери. Тот, который пичкал ее таблетками, кидается за ней. Дверь заперта. Когда он хватает ее за руку, она, шипя, идет обратно. Он связывает ей руки за спиной.

— Тебе нужно успокоиться, — объясняет он, — иначе мы не сможем тебе помочь.

Мужчина в кресле снова начинает задавать все тот же вопрос, это звучит как заученный стишок или какой-то сеанс гипноза. В ответ Мия поливает его руганью.

Когда она умолкает, вопросы тоже прекращаются. Мужчина, который связал ее, трогает ее за пояс и что-то делает там, потом снова исчезает из кадра.

Мия бормочет нечто неразборчивое.

Мужчина в кресле наклоняется к ней:

— Кто ты такая и что ты сделала с Мией? — Он чуть отстраняется назад, потом повторяет: — Что ты сделала с Мией?

— Что за хрень ты несешь? — кричит она в ответ. — Ты совсем умом тронулся?

Мужчина в кресле мотает головой, потом снова подается вперед:

— Exorcizo deo immundissimus spiritus… [13]

— Какого хрена! Прекращай это, ублюдок ненормальный! — кричит она ему.

Она плачет, он прижимает руку ей к сердцу:

— Infer tibi libera… [14] Time satana intimici fidem… [15] — продолжает он.

Слышится жужжание, как будто в комнату залетела пчела. Это двое мужчин бормочут молитвы. Их голоса перекрывают друг друга в маниакальном возбуждении.

Мия вдруг выгибается вперед, как будто ее тошнит.

Мужчина в кресле спрашивает, поняла ли она, что ей дарована милость и что ей надлежит возрадоваться. Она бормочет что-то в ответ. Он снова прижимает руку к ее груди в районе сердца.

По внутренней стороне ноги Мии расплывается темное пятно, она описалась. Рыдая, она говорит, что поняла. Обещает больше не упрямиться. Мужчина кладет ей руку на колено, и она пытается отодвинуться.

Они дошли до момента, который уже видели раньше.

Тот, который привязал Мию, вынимает нож. Он быстро срезает веревки, и Мия валится на пол. Когда он помогает ей подняться, Эйр и Санна различают его лицо.

Это Франк Рооз.

— Проследи, чтобы Ребекка пришла, — говорит ему тот, что в кресле. — Ей нужна забота.

Франк кивает.

— Ребекка скоро будет, она о тебе позаботится, — обращается он к Мие и гладит ее по волосам.

Они выходят из комнаты. Девочка сидит неподвижно. Потом встает, придвигает стул к камере и дотягивается до нее. Комната исчезает, когда ее рука заслоняет глазок камеры, потом фильм заканчивается.

— Это то, что я думаю? — выдавливает из себя Эйр. — В каком, блин, веке вы тут живете на этом острове?

Санна ничего не отвечает. Изгнание дьявола. Мужчина в кресле пытался освободить Мию Аскар из-под власти сатаны. Она скользит взглядом по телу Франка, потом оглядывает комнату. Его кровь здесь повсюду: на столе, на полу, на стенах. На его руках и одежде. Его взгляд уперся в то место, где установлен плеер. Неужели убийца хотел, чтобы он смотрел на то, что сделал с Мией Аскар, пока умирал, истекая кровью?

— Его покарали, — произносит она. — Их всех покарали. Мари-Луиз, Ребекку, а теперь вот Франка. Покарали за то, что они сделали с Мией.

21

Санна просыпается в два часа ночи. Она дрожа натягивает на себя пальто, закидывает в рот две таблетки и заползает обратно под плед. Она снова просыпается через несколько часов с головой, тяжелой как свинец. По пути в управление она звонит Суддену, тот подтверждает, что переносной DVD-плеер, найденный ими рядом с телом Франка, отправлен на экспертизу. Но крысы оставили много лишних следов, так что ей не стоит на слишком многое надеяться.

Она притормаживает у бензоколонки, чтобы купить кофе и таблетки от головной боли. Потом звонит Эйр.

— Ты как, жива? — откликается та.

— Плохо спала сегодня.

— Да, я понимаю. Я тоже. Но я сделала, как ты велела.

— О чем ты?

— О твоем сообщении.

— Каком сообщении?

— Ты что, шутишь? Ты мне послала сообщение в полтретьего ночи, что надо поговорить с матерью Мии…

Она вдруг вспоминает про эсэмэску.

— Ах да. Ты связалась с Ларой? Она знала, был ли у Мии парень?

— Я проезжала мимо и позвонила ей в дверь. Выглянула соседка из квартиры рядом и сказала, что она куда-то уехала, просила ее помочь с поливкой цветов. Соседка утверждала, что она собирается вернуться через несколько дней.

— Ты пыталась ей дозвониться?

— Никто не отвечает.

— И до сих пор ничего нового с мобильным Мии, даже номер не узнали? Хоть что-то, что могло бы пойти в работу?

— Ничего. Мы с Бернардом только что проверили.

— Ладно, я скоро буду. Только заеду по пути в школу Мии.

Чугунные батареи в кабинете директора школы старые и видавшие виды. Конденсат плотной пленкой покрывает оконное стекло. Директор предлагает Санне присесть.

Его пухлые пальцы стучат по клавиатуре компьютера. Он ищет документы Мии. Сообщает, что она отсутствовала в течение нескольких дней перед своей смертью и что много прогуливала в последний год.

— Но почему вы расследуете самоубийство? — интересуется он. Санна не отвечает.

— Вы не знаете, были ли у Мии друзья? — спрашивает она.

— Мы обсуждали это на чрезвычайном собрании после ее смерти. По словам ее учителей, она была довольно одинока.

— Но хоть какие-то друзья у нее должны были быть? Ну там, с кем она обычно сидела на уроках.

— С этим, кажется, тоже было плохо.

— Я слышала, что она демонстрировала большие успехи в математике.

Он кивает, и на его лице мелькает проблеск гордости.

— Она была одной из лучших наших учениц.

— Она ходила в какой-нибудь математический кружок или клуб? Может, у нее там имелись друзья или товарищи по соревнованиям?

Он мотает головой.

— У нас нет никаких кружков и ничего подобного. Мия сама занималась. У нее было природное дарование, по выражению ее учителей.

— А что насчет парня?

— Я сам не был с ней знаком. Но на собрании ее учительница вспоминала, что она как-то написала очень личное сочинение о любви и доверии. Речь там определенно шла о каком-то парне.

— Могу я увидеть это сочинение?

— Ученикам возвращают сочинения после выставления оценок. К сожалению, мы не храним у себя копии ученических работ.

— А этого парня как-то звали? Я хочу сказать, та учительница называла его имя?

— Вам лучше поговорить с самой учительницей. Но я думаю, что нет. Я спросил у нее тогда на собрании, не мог ли это быть кто-то из школы. Я подумал, что в этом случае ему, наверное, потребуется дополнительная поддержка и помощь. Но она, кажется, сказала, что Мия не написала, как его зовут. Просто, что это друг детства, кто-то, кого она любит.

Санна пропускает через себя слова «друг детства», потом отправляет сообщение Алис. Она просит ее сделать пометку об этом и передать информацию Эйр. Для Бернарда и Йона она оставляет сообщение о том, что им нужно поехать в школу и пообщаться со всеми, кто имел контакт с Мией.

Директор откашливается и бросает взгляд на часы.

— А кто-то из учителей или учеников в школе замечал, что она изменилась в последнее время? — спрашивает Санна. — Может, что-то такое всплыло на том чрезвычайном собрании?

— У нас тут так много детей, — торопливо отвечает он. — Невозможно иметь их всех под наблюдением все время.

— Хорошо. Мои коллеги заедут, чтобы побеседовать еще немного с ее учителями, если можно.

Он вдруг раздражается.

— Я не понимаю, к чему столько вопросов о Мие. Она действительно совершила самоубийство? У нас есть повод для беспокойства?

— Нет, — коротко отвечает ему Санна. — Но больше я, к сожалению, сейчас ничего не могу сказать.

Он вздыхает.

— Ваши коллеги могут приехать, когда им будет удобно.

Санна поднимается, открывает дверь.

— Кстати, у Мии был свой шкафчик? Где она хранила свои вещи.

— Мы освободили его на этой неделе и отправили все посылкой ее маме.

— А какое впечатление у вас сложилось о матери Мии? Вы лично когда-нибудь общались с ней?

— Она всегда была приветлива. Мы встречались лишь пару раз. Она приходила поговорить об учебе Мии, получить кое-какую информацию и учебный план перед отъездом.

— Что вы имеете в виду? Перед каким отъездом?

— Она должна была переехать к папе на год или два, начиная с весеннего семестра. Он живет за границей. Не помню точно где.

У здания школы Санна вдруг замечает Метте и Бенджамина. Бенджамин закидывает рюкзак и спортивную сумку на заднее сиденье машины Метте.

— Доброе утро! — просияв, произносит Метте. — Я буквально только что завезла Джека в полицейское управление. Вы с ним разве не встретитесь? Я думала, вы договорились о встрече.

Санна взволнованно смотрит на нее. Договорились о встрече? Она вспоминает вчерашнюю беседу с Джеком. Его вопросы об Эрике. Ее ответную ложь. Могла ли она закруглить разговор так, чтобы он понял, что они снова встретятся? Она не помнит, последние минуты разговора стерлись у нее из памяти.

— Вот как, — продолжает Метте, — вы, значит, были здесь, в школе? Что-то случилось?

Бенджамин держится за спиной Метте.

— Ты здесь учишься? — спрашивает Санна.

— Да, — отвечает он.

— Но сегодня ему что-то нехорошо, — добавляет Метте. — Так что я вернулась забрать его домой.

Санна пытается поймать взгляд Бенджамина, но ей это не удается.

— Ты был знаком с девочкой по имени Мия? Мия Аскар?

Лицо Метте мрачнеет.

— Это же она…

— Да, — подтверждает Санна. — Так ты знал Мию, Бенджамин?

Она пытается выдавить улыбку.

— Симпатичная девочка с рыжими волосами…

— Нет, не знал, — обрывает ее Метте. — Как продвигается расследование? По Ребекке. Вы что-то узнали?

Ее голос внезапно становится заискивающим.

— Во время нашей первой встречи в больнице вы сказали, что плохо знали Ребекку.

— Да, не могу сказать, что хорошо знала ее.

— Но ведь она сама привозила к вам Джека и забирала его?

— Иногда. А иногда это делала служба опеки. Смотря по тому, в каком состоянии была Ребекка.

— Какое у вас сложилось о ней впечатление? Как вы с ней ладили?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, наверное, тяжело видеть, что твоему ребенку плохо. Сложно, когда родитель не в состоянии брать на себя ответственность. Особенно если это кто-то вроде Ребекки…

Вокруг рта Метте залегает жесткая морщинка.

— Я никогда не осуждала ее, — произносит она. — Она старалась, как могла.

Она напряжена и тихонько потирает нос, Бенджамин в ожидании матери отходит в сторонку. Он листает что-то у себя в телефоне, потом запихивает его обратно в карман.

— А как у мальчиков дела? — спрашивает Санна.

— Ну… Ничего. Как я вам уже сказала, Джек сейчас в управлении и ждет вас.

— Бенджамин и Мия Аскар одногодки. К тому же ходили в одну школу. Вы уверены, что они не были знакомы?

Чуть в отдалении Бенджамин тянет за листик тоненькую серебристую липу.

— Бенджамин! — кричит Метте.

Он направляется к ним, отставив в сторону одну руку, как будто пытается что-то удержать на весу. Когда он подходит ближе, Санна видит, что это пушистая гусеница. Она ползет по его руке к ладони. У нее зеленое жирное тельце, покрытое короткими жесткими ворсинками. Она неуклюже пробирается вперед, но за костяшками ее ждет обрыв. Тогда она разворачивается и пытается сбежать обратно, вверх по руке Бенджамина.

— Мне нужно успеть в магазин, прежде чем ехать за Джеком, — говорит Метте, обращаясь к нему. — Время идет. Посади ее обратно на дерево.

Вернувшись, он забирается на заднее сиденье автомобиля Метте и натягивает ремень безопасности. Она поворачивает ключ, подает назад и машет Санне.

Когда машина отъезжает, Санна видит, как Бенджамин достает что-то из нагрудного кармана. Жирная гусеница распласталась у него на ладони. Он запихивает ее в рот и откусывает. А потом прожевывает всю, откусывая по чуть-чуть.

22

Дежурный сидит за стойкой в полицейском управлении и играет в игру на телефоне. По экрану движется серый конь в яблоках. Он бродит по берегу и приглашает детей усесться себе на спину. Чем больше на него садится детей, тем длиннее он вытягивается, так что места хватает всем желающим, сколько бы их ни было. Администратор пытается попасть по жеребцу стрелой из лука, но промахивается, и тогда конь на полном скаку влетает в воду.

— Ты когда-нибудь побеждала водяного коня? [16] — спрашивает он вышедшую из лифта Эйр.

Эйр раздраженно отмахивается.

— Ты пытался дозвониться до меня?

Администратор кивает куда-то ей за спину. Эйр оборачивается. На стуле в углу сидит Джек.

— Судя по всему, у него встреча с Санной, — уточняет администратор. — Но ее тут нет, вот я и подумал, может, ты с ним побудешь немного? Ближайшая комната для допросов как раз свободна, та, в которой карта висит, узнай, дать ему воды или лимонада?

Эйр кивком головы показывает Джеку, чтобы он следовал за ней, потом интересуется, не хочет ли он пить. Мальчик мотает головой. Она просит его посидеть в комнате и спрашивает, остаться ли с ним до прихода Санны, но он снова мотает головой и утыкается в телефон.

— Я оставлю дверь открытой, — поясняет Эйр. — Если передумаешь, администратор рядом.

Проходя по коридору, она звонит Йону и спрашивает, успел ли он связаться с охотничьим клубом. Тот отвечает, что разговор с ними ничего не дал.

Войдя в кабинет, она видит склонившуюся над большим столом женщину. Она раскладывает аккуратными стопками записи, детализации звонков, распечатки, фотографии с мест преступления и вскрытий.

Эйр откашливается.

Женщина молода, на ней светло-серая шелковая блузка. Спокойные миндалевидные глаза обрамлены очками в бежевой оправе. Блестящие каштановые волосы зачесаны назад и собраны аккуратным пучком на затылке. Одежда кажется слишком большой на ее хрупком теле. Во всем облике есть что-то легкое и парящее, напоминающее мотылька. На столе перед ней лежит папка и целая стопка аккуратно сложенных бумаг, больше похожая на стопку накрахмаленного постельного белья.

— Эй? — произносит Эйр.

— Привет! — женщина выжидает немного. — У меня тут цифры, — продолжает она. — Куда их положить?

— Какие цифры?

— Расследование по активам.

Эйр рассматривает ее. Должно быть, она и есть то подкрепление, которое Экен в итоге решил вызвать.

— Ничего, если я?.. — женщина кивает в сторону магнитной доски.

Она переносит все фотографии к краям доски. Потом рисует большой круг по центру и вокруг него три кружка поменьше. В маленькие кружки она вписывает три имени: Мари-Луиз, Ребекка и Франк. В большом круге она пишет одно-единственное слово — «Рассвет».

Она подталкивает свою папку по столу в сторону Эйр.

— Я проследила переводы. Экен сказал, что вы начали расследование по активам, но не назначили никого, чтобы довести дело до конца, так что я взяла его на себя и проверила банковские счета и все такое.

Эйр стучит пальцем по папке и улыбается широкой обескураженной улыбкой.

Женщина улыбается ей в ответ.

— «Рассвет» представляет собой или, вернее сказать, представлял небольшую организацию, — начинает она, — общий знаменатель, который связывает между собой все жертвы. Причина, по которой вы не обнаружили ее раньше, кроется, вероятно, в том, что она фигурирует под разными именами. Найти ее можно, только если войти через отдельный банковский счет в финансовой отчетности жертв и проследить дальнейшие перемещения средств. Я попыталась проверить эту организацию, но она никогда не была зарегистрирована ни по какому адресу. Есть только абонентский ящик, он находился в старом почтовом отделении у площади Сёдерторг, вот только его снесли пару лет назад. Организация «Рассвет» существовала и была активна в течение всего одного лета семь лет назад. Это детский лагерь.

— Погоди-ка. Ты проследила денежные переводы? В одиночку?

— Экен предоставил мне все необходимое, чтобы проверить перемещение денежных средств.

Эйр встает и щурится в сторону стойки администратора. Санны нигде не видно.

Женщина указывает на фотографию Мари-Луиз.

— Она пожертвовала «Рассвету» большую сумму денег.

Дальше она берется за Ребекку:

— За то короткое время, пока «Рассвет» функционировал, Ребекке была перечислена крупная сумма денег. Она выполняла для них какую-то работу. Она ведь была медсестрой. Предположим, каким-то образом приглядывала за детьми, отдыхавшими в лагере?

Наконец она указывает на фото Франка.

— Ему тоже была сделана выплата. То есть он тоже на них работал. Они с Мари-Луиз, как видно, вели счета отдельно друг от друга, так что ничего странного. Может, он проводил какое-нибудь изгнание? Я прочитала в ваших записях, что он подвергался экзорцизму и сам участвовал в подобных вещах. По крайней мере, в случае с Мией Аскар это было так.

Эйр просто смотрит на нее. Женщина, кажется, не уверена, стоит ли ей остаться или уйти.

— Как бы то ни было, — продолжает она, — это была сокращенная версия. В папке найдешь длинную, со всеми выкладками со счетов жертв, — она кивает в сторону папки, которая теперь лежит на столе перед Эйр. — Переводы на и со счетов «Рассвета» я пометила красным.

Эйр таращится на нее. Нелепость происходящего одновременно сбивает с толку и веселит. Женщина, которую она никогда прежде не видела, стоит тут перед ней и раскладывает по полочкам детали расследования. Это же почти смехотворно, что этой девице удалось найти деталь, которая связывает воедино все жертвы — летний лагерь, существовавший семь лет назад.

У нее возникает мысль, что она стала жертвой какого-то розыгрыша, что это все какой-то запоздалый ритуал посвящения новичков, который остальные сотрудники управления не успели провернуть с ней раньше.

Но молодая женщина обезоруживает ее простой, абсолютно спокойной и уважительной манерой обращения.

— Ты нашла какое-то имя? Я имею в виду, какое-то контактное лицо?

Женщина мотает головой.

— Я нашла одно имя, Хольгер Кранц. Он, похоже, был священником католической церкви здесь, на острове. Но я не успела проверить получше, застопорилась при первой же попытке разыскать его. Засекреченные номер и адрес.

— То есть «Рассвет» был детским лагерем, организованным католической церковью?

— Это была отдельно зарегистрированная организация. Мне не удалось найти никаких финансовых связей с католической церковью.

— Окей, давай все, что есть, я почитаю дальше сама, — предлагает Эйр.

— Все в папке.

— Хорошо. А ты вот что, можешь разузнать про все, что Судден с криминалистами нашли на месте убийства Франка? И что Фабиан говорит о теле. Ты же знаешь, кто такие Судден и Фабиан, да?

— Разумеется. Я знаю. Судден звонил только что, разыскивал Санну. Он хотел только подтвердить, что неопознанная кровь на ноже, который нашли рядом с домом Роозов после убийства Мари-Луиз, принадлежит Франку.

— Ладно. Чего и следовало ожидать. Но раз так, мы больше не можем считать, что убийца точно мужчина… Если кровь принадлежала… — начинает Эйр. Потом замолкает и впервые внимательно смотрит женщине в глаза. — Но, прости, кто ты, блин, вообще такая? — вырывается у нее.

— Алис Чилландер. Аналитик. Национальный отдел расследований.

— НОР? Вот как. Только ты?

— Да, Экен не хочет придавать делу огласку. В НОР сказали, что вы получите дополнительное подкрепление, если случится что-то еще.

— Ага, и что они тогда будут делать, могилы рыть?

Эйр поворачивается лицом к доске. Алис стоит некоторое время в нерешительности, не понимая, собирается ли Эйр снова обернуться к ней. Потом выходит из комнаты. В дверях она натыкается на Санну.

— Тебе передали сообщения со стойки администратора?

— Какие? — устало переспрашивает Санна.

— Некто по имени Вильгот Андерссон звонил несколько раз и разыскивал тебя.

— Хорошо, спасибо. Послушай, можешь сделать мне кофе и отнести в маленькую комнату для допросов?

— Хорошо.

Когда Алис выходит из комнаты, Санна замечает, что на доске многое поменялось. Кто-то нарисовал по центру круг и написал в нем «Рассвет».

— Это кто был? — осведомляется она у Эйр.

— Она из НОР.

— НОР?

Экен появляется в дверях.

— Ну что, встретились с Алис Чилландер?

— Да. Так мило с твоей стороны было рассказать нам, что у нас в команде новенькая, — сухо отвечает Санна.

— Я подумал, лучше будет, если она сама вам представится. Чтобы вы не начали ныть.

— Неужели? — спрашивает Эйр.

— Ну да. Так что, ныть будете? — интересуется он с улыбкой.

— Да нет, она вроде ничего, — отвечает Эйр.

— Чудесно. Вам от нее будет польза. Она внучка одного человека, с которым мне довелось поработать. Это был один из лучших в мире специалистов в своей области. Вы уж подобрее к ней, — добавляет он и снова улыбается.

— И как его звали? — задиристо усмехается Эйр. — Этого лучшего в мире коллегу? Знаменитость какая-нибудь, что ли?

— Ее звали Агнес.

— Чего? Агнес Чилландер? — удивляется Санна. — Хочешь сказать, что ты работал с Агнес Чилландер, а я об этом ничего не слышала?

Экен кивает и исчезает за дверью.

— Кто такая эта ваша Агнес Чилландер? — интересуется Эйр.

— Ты что, серьезно ни разу не слышала об Агнес Чилландер? — поражается Санна.

— Да кто она, на хрен, такая?

— А-Ч. Ну или скорее все считали, что она и есть А-Ч, хотя достоверно это никто так и не доказал.

— Да что это за хренов шифр такой? Она шпионкой, что ли, была? — Эйр смеется во весь голос.

Санна смотрит на нее.

— Блин. То есть ты не шутишь? — сконфуженно отвечает Эйр.

— И с чем пришла к нам внучка? — интересуется Санна.

Эйр передает ей папку.

— Да уж кое с чем.

Санна раскрывает папку, приподнимает бровь и восхищенно присвистывает, пролистав страницу за страницей подчеркнутых цифр и аккуратных записей.

— Она сама все это сделала?

Эйр кивает.

— Похоже на то.

— Но тут же работы не меньше чем на месяц… — Санна чувствует, что их силы только что удвоились благодаря женщине, которая недавно покинула эту комнату.

Эйр указывает на надписи, которые Алис оставила на доске.

— «Рассвет», небольшая организация. Семь лет назад у них был детский летний лагерь, Мари-Луиз его финансировала. Ребекка и Франк работали в этом лагере, оба получали оттуда выплаты. Мы можем предположить, что Ребекка клеила детям пластыри, а Франк… Ну, вряд ли он об археологических находках лекции им читал. Он свой вклад вносил…

Санна листает папку с цифрами.

— Летний лагерь? — повторяет она. — В таком случае о нем можно найти какую-то еще информацию. Можем отыскать список тех, кто там работал, и детей, которые там жили. Или адрес, чтобы поехать и осмотреть место.

— Информации очень мало. Как говорит Алис, никакого настоящего зарегистрированного адреса нет, только старый абонентский ящик в снесенном почтовом отделении.

Эйр раздумывает некоторое время.

— Слушай, — добавляет она, — а может, мы можем воспользоваться помощью прессы, попробовать разыскать тех, кто отправлял своих детей в этот лагерь?

Санна колеблется.

— Не одновременно с расследованием двух убийств. Кто-нибудь обязательно сложит два и два. Насочиняет всякого, чтобы продать выпуск. Экен не переживет такой цирк. А лишнее внимание еще и отпугнет тех, кто, возможно, захочет с нами поговорить, — она барабанит пальцами по папке. — Алис нашла тех, кто этот лагерь организовал?

— Нашла только имя, Хольгер Кранц. Кажется, он был католическим священником здесь, на острове. А дальше она застряла. Больше ничего нет.

— Надо сходить еще раз в католическую церковь и снова попросить их о помощи, — предлагает Санна.

Прежде чем Эйр успевает ответить, в коридоре раздается чей-то крик.

Это Метте, она вопит в отчаянии в одной из комнат для допроса.

Санна и Эйр перелетают через порог комнаты. Перед ними несколько поваленных стульев. Слышен шум потасовки. Метте с администратором изо всех сил стараются расцепить неистово дерущихся Бенджамина и Джека.

Санна пытается вывести Метте из комнаты и убрать ее с дороги, но та отпихивает ее. Из-за ее истерических протестов Бенджамин переключает внимание с Джека на Санну, он делает выпад, но Джек его останавливает, ухватив за плечо, прижимает к стене и крепко держит в таком положении.

Захват сильный, грудь Джека вздымается при вдохе, он почти отрывает Бенджамина от пола.

— Пожалуйста, прекратите!.. — крик Метте переходит в мольбу.

Джек стоит неподвижно, как будто задыхается от сдерживаемых эмоций и ускользает, до него сейчас не достучаться.

— Отпусти его, — говорит Санна и аккуратно кладет руку Джеку на плечо.

Она осторожно тянет его назад, к себе, пока он не выпускает Бенджамина. Он весь сжимается и словно в беспамятстве клонится к Санне.

Бенджамин сверлит его взглядом, Метте крепко держит сына, но тот, взвинченный и сбитый с толку, продолжает вырываться из ее рук. Губы его дрожат, он что-то бормочет.

— Думаешь, ты что-то из себя представляешь, урод! — орет он.

Потом перескакивает через комнату к Джеку, отбрасывает его к стене и пускает в ход кулаки. Он раз за разом бьет Джека в лицо, прежде чем Эйр с Санной оттаскивают его. Тогда он со всей силы пинает Джека ногой в живот.

Когда им наконец удается выдворить Бенджамина из комнаты и оттащить к стойке администратора, Санна с силой хватает его за воротник:

— Что ты вытворяешь?!

Костяшки у него все в крови. Он высвобождается и встает рядом с Метте, которая поворачивает его к себе и крепко берет за плечи.

— Что ты делаешь?! — напускается она на него. — Ты что, спятил?

У Бенджамина не дергается ни один мускул на лице.

— Мы пришли за Джеком, — в смятении поясняет Метте Санне, — но было еще рано, так что мы собирались просто посидеть и подождать. Но Бенджамин стал слоняться тут, заметил Джека и…

Санна перестает слушать, она прислоняется к стене. Встреча с Алис заставила ее напрочь забыть слова Метте о том, что Джек ждет ее здесь. Краем глаза она замечает Йона, он приближается к ним решительными шагами.

— Мы должны задержать тебя за применение физического насилия, — обращается она к Бенджамину.

Потом поворачивается к Метте.

— Эйр и Йон отведут вас в отдельную комнату, можете подождать там. Я скоро приду.

Метте начинает протестовать, но Эйр с Йоном уводят их с Бенджамином по коридору.

Вернувшись в комнату для допросов, Санна садится рядом с Джеком, который положил голову на стол. Она берет его за плечи и аккуратно поворачивает лицом к себе.

— Мне сказали, что ты любишь черный кофе, извини, что пришлось ждать, я… — произносит Алис в дверях, еще не видя, что происходит в комнате.

Санна кричит ей вызывать «Скорую». Она пытается удержать Джека в сознании, а Алис бросается к телефону. Лицо у него все разбито, глаза блуждают, он то в сознании, то снова погружается в забытье. Его тельце съеживается, Санна зажимает его в своих объятиях.

Она глядит на карту острова, висящую на стене за его спиной, карта висит криво, а остров покрылся красными всполохами. Драка оставила следы на его очертаниях, подтеки крови размыли всю береговую линию.

— Джек, — зовет она его, — «Скорая» уже в пути. Они позаботятся о тебе.

Его выносят на носилках.

Санна стоит, опустив руки, и смотрит, как его уносят по коридору.

— Я уберусь здесь и все вытру, — говорит Алис и оглядывает комнату. Санна устало кивает.

— Кто был тот парень, который на него напал?

— Просто задиристый подросток, — отвечает Санна, — сын Метте, патронатной матери Джека.

Алис подбирает рюкзак Джека.

— Прослежу, чтобы рюкзак тоже отправили в больницу.

— Спасибо, — измученно благодарит ее Санна.

Потом смотрит на зеркало. Овальное, ничем не примечательное зеркало, висящее на стене в комнате для допросов, разбилось. Несколько осколков упало на пол, остальные остались в раме. Когда она снимает его со стены, на нее смотрит ее раздробленное, искаженное отражение. Кубистское лицо смотрит утомленно и холодно, ее пронзает воспоминание о сыне. Его видения, беседы, которые он вел с тем, кто был по ту сторону стекла. Спрятанные ею зеркала. На какое-то мгновение она задумывается о том, как на самом деле разбилось это зеркало, случилось ли это в пылу драки, или кто-то нарочно хватил по нему.

Внутри все сжимается, когда она заходит в комнату, где ее ждут Метте и Бенджамин. Метте сидит, поглаживая Бенджамина по руке. У парня раздуваются ноздри, вены у висков вздулись, кажется, будто он готов сорваться с места и убежать. Метте шепчет что-то ему на ухо.

— Пойдемте со мной, — твердо произносит Санна.

Оба встают, но Санна останавливает Бенджамина.

— Только вы, — говорит она, обращаясь к Метте.

— Все хорошо, мой мальчик, — напряженно успокаивает Метте Бенджамина. — Я скоро вернусь.

Санна закрывает за ней дверь.

— Что вы устраиваете, вы не можете держать его здесь за это… — сразу же начинает Метте.

— Он уже достиг возраста уголовной ответственности. Прокурор устроит слушание, вы сможете постоянно находиться при нем. Если только у вас нет адвоката…

— Есть, — обрубает Метте.

— Мы также свяжемся со службой опеки.

— Со службой опеки? — выдыхает Метте. — Вы же несерьезно?

— Что на самом деле произошло?

— Они же мальчишки, — пытается уговорить ее Метте. — Мальчишки ссорятся.

— Бенджамин не мог остановиться, он легко мог его убить.

— Бенджамин вышел из себя, верно, но…

— Почему?

Метте не отвечает.

— Если никто не объяснит мне, что на самом деле происходит между Бенджамином и Джеком, то Джек может оказаться не единственным, у кого появится новый дом.

У Метте темнеет в глазах.

— Вы никогда не посмеете тронуть моего сына, — бросает она Санне.

— Хорошо. Но тогда расскажите мне, как в действительности обстоят дела у вас дома, — Санна пытается успокоить ее более мягким тоном.

Метте настороженно смотрит на нее, потом чуть расслабляется.

— Я держу их в разных частях дома. Я ведь так надеялась, что к этому моменту они уже найдут Джеку новый дом.

— Почему Бенджамин так его ненавидит?

— Он считает, что я слишком благоволю Джеку. Что я обращаюсь с ним как с сыном.

— Он ревнует? Все так просто? Ничего больше?

— Ревность Бенджамина, она не совсем такая, как у других людей.

— О чем вы?

Метте смотрит в одну точку и пытается подобрать слова.

— Когда ему было пять, он стал слишком назойлив и привязчив, — произносит она наконец. — Звучит, может быть, не так ужасно, но это было очень изматывающе. Его нельзя было оставить одного. Если он не мог находиться рядом со мной, то делал странные вещи. С отцом Бенджамина мы развелись за год до того, вот тогда, пожалуй, все и пошло наперекосяк. А может, у него это всегда было внутри, даже не знаю.

— Что вы имеете в виду под «странными вещами»?

Метте колеблется.

— У нас была кошка, — говорит она чуть погодя, — хотя скорее это у меня была кошка. Она у меня появилась намного раньше, чем мы познакомились с папой Бенджамина и задолго до его рождения. Она спала со мной в кровати, сидела у меня на коленях, когда я смотрела телевизор. Как-то вечером он утопил ее, пока я была на кухне и готовила ужин. Мерзко… Он сказал, что она сама грохнулась в ванну, но я-то знаю, что он соврал.

Санна кивает, ищет, что бы сказать в ответ.

— Вскоре после этого я познакомилась кое с кем, с одним парнем с материка, он был очень добр ко мне, — продолжает Метте. — В конце концов я позволила ему переночевать у нас, чтобы он побыл рядом, познакомился с Бенджамином. Все, казалось, идет хорошо. Но ночью Бенджамин проник в комнату и расцарапал ему лицо, так разодрал, что кровь шла.

Метте начинает рыдать.

— У него с головой что-то не так, — шепчет она.

Санна достает из кармана упаковку бумажных носовых платков.

— Какую помощь вы смогли получить после этого? — спрашивает она.

— Было расследование. Нас пустили по системе. Считалось, что у него сложности с общением, синдром навязчивых состояний и неспособность считывать социальные сигналы… Потом все успокоилось, и ему не стали ставить никакой диагноз. Бенджамин пришел в равновесие, все стало хорошо.

— До настоящего момента?

Она кивает.

— Такого с ним уже очень давно не было. Все было хорошо.

— Да, я понимаю, ведь вам позволили заниматься патронатом. Но вам необходимо обратиться за помощью. И вы наверняка понимаете, что произошедшее сегодня будет иметь последствия. Этого не избежать.

Метте кивает, не глядя на нее.

— Я понимаю, конечно.

Она отворачивается и плачет.

— Послушайте, — уговаривает ее Санна, — Бенджамин никогда прежде не обвинялся в правонарушениях. Вероятнее всего, он вернется с вами домой еще до конца дня.

Метте вытирает слезы и поднимает на нее глаза.

— Не я принимаю такое решение, но, во всяком случае, я думаю, что так и будет, — продолжает Санна, пока Метте сморкается. Она чуть распрямляется и начинает поглядывать на дверь, за которой ждет Бенджамин.

— Но он прав? — спрашивает Санна. — Джек действительно ваш любимчик?

Метте вздыхает и сокрушенно трясет головой.

— Когда я впервые увидела Джека, он был совсем маленьким, — начинает она. — Ему был всего три с половиной годика. Тогда он еще говорил. Он вошел в комнату, когда мы с несколькими детьми, бывшими под опекой, как раз доигрывали в игру, им нужно было смотреть на картинки и находить, чего там не хватает. Я показывала им картинку с перчаткой, на которой один палец был отрезан. Я спросила Джека, чего там не хватает. Остальные дети прыснули со смеху, они-то уже ответили и очень гордились тем, как быстро это сделали, там же все понятно. И знаете, что ответил Джек?

Санна молчит.

— Он сказал «другой перчатки», — произносит Метте, и ее глаза наполняются слезами. — Я всегда знала, что он особенный.

Санна кивает. Мысль о том, что Бенджамин ненавидит Джека за то, что тот стал частью семьи и его любят на тех же условиях, кажется логичной, даже нормальной. Особенно теперь, когда Джек потерял собственную маму.

— Зеркало там, в комнате, — спрашивает Санна, не дав себе времени поразмыслить, — Бенджамин разбил его нарочно?

— Я возмещу вам все убытки, — быстро откликается Метте и качает головой. — Можно мне обратно к нему? Пожалуйста…

Санна кивает.

— Кто-нибудь придет к вам в ближайшее время.

Метте кивает и неуверенно обводит взглядом коридор.

— Вы как-то спрашивали меня про Ребекку, — говорит она.

— И?

— Я кое-что вспомнила. Один раз, когда она оставляла у меня Джека, она забыла в прихожей одну вещь, мне пришлось догонять ее. Она села в машину, и казалось, будто она с кем-то разговаривает. Хотя рядом никого не было.

Санна кивает.

— У нее были проблемы.

— Дело не в этом. Она была в полном порядке, когда оставляла у меня Джека. Никаких галлюцинаций. Я в этом уверена. Она просто что-то нервно повторяла про себя, как будто была напугана.

— Что вы хотите сказать?

— Ну да, как будто ее напугал какой-то парень.

— Кто же?

— Не знаю, но мне кажется, она повторяла имя Лука.

23

— Ну и цирк, блин, — произносит Эйр, когда Санна заходит обратно в кабинет опергруппы. — И что служба опеки теперь собирается делать с Джеком, раз он не может больше оставаться у Метте?

Санну поражает то, насколько она права. У него ведь больше нет патронатной семьи. Он наверняка проведет в больнице еще пару дней, но потом его запустят по системе, от одной патронатной семьи к другой, пока не найдется относительно постоянное решение.

Она думает о том, что Метте только что рассказала ей: как Ребекка упоминала некоего Луку, и пишет имя на доске рядом с именем Ребекки.

— Лука? — проговаривает Эйр. — Почему у меня такое ощущение, что я должна знать, кто это?

— Помнишь рассказ Инес Будин? О том, что, когда она пришла к Ребекке в тот самый вечер, та несла что-то про какого-то Луку?

— Точно. Но мы же проверили всю ее родню, всех знакомых и сделали детализацию ее звонков. Не было никого с таким именем. И Инес сказала, что она была не в себе.

— Может, и не была.

— Да?

— Метте Линд как раз рассказала мне, что тоже слышала от Ребекки это имя.

Эйр чешет ухо и размышляет.

— А мы проверяли, был ли какой-нибудь Лука среди знакомых Мари-Луиз?

— Да, Бернард этим занимался. Ни у Мари-Луиз, ни у Франка не было друзей по имени Лука.

Эйр с досадой машет рукой, Санна качает головой.

— Можем позже снова к этому вернуться, — говорит Санна. — Что у нас сейчас, появилось что-то новое?

— Только Фабиан звонил насчет Франка, — отвечает Эйр. — Та же причина смерти, что и у остальных, и мы были правы, предположив, что он просидел там несколько дней. Судден провел экспертизу плеера. Диск самый обычный, из тех, что продаются большими упаковками, мог быть куплен в любом магазине. Ничего примечательного. Отпечатков на нем тоже никаких. А все найденное на плеере непригодно к экспертизе. Кстати, Судден до тебя дозвонился? Алис сказала, что та неидентифицированная кровь на ноже, который нашли рядом с домом Роозов, принадлежит Франку. Так что теперь мы это знаем.

— Хорошо, то есть мы теперь не можем даже…

— …предполагать, что преступник мужчина, все верно.

Наступает тишина, Эйр проводит руками по волосам и вытягивает руки за спиной, потом вновь склоняется над столом.

— Итак, у нас есть деньги, которые связывают все жертвы с одним и тем же летним лагерем. «Рассвет». Он просуществовал одно лето, семь лет назад. Мари-Луиз жертвовала им большую сумму денег. А Ребекка и Франк оба получали от них выплаты примерно в то же время. Алис сейчас пробивает этого Кранца, попытается его разыскать.

Санна кивает.

— И еще у нас беременная девочка-подросток, которую подвергали экзорцизму, и сожженная книга о грехопадении, — подытоживает она.

— Ага, — соглашается Эйр.

— И цифра 26 у Мии на бедре.

— И еще этот чертов Лука.

— Я еще раз загляну к католическому священнику.

— Предлагаю взять с собой запись с Мией, Франком и той второй свиньей, — откликается Эйр. — Может, это поможет его разговорить?

Санна кивает.

— Сейчас займусь этим, — соглашается она. — Кстати, нам надо еще раз проверить родителей Мии. Я думаю, прежде всего отца. Он, судя по всему, живет где-то за границей. Директор школы Мии говорил, что она должна была вскоре к нему переехать и пожить там некоторое время.

Эйр в замешательстве. Она помнит интервью с Мией, когда та победила в математическом конкурсе. И сцену с Ларой и Бернардом на кухне. Что Лара говорила о цветах на окне, о своей фирме, обо всем.

— Отец Мии не живет за границей. Он умер, — проговаривает она, когда у Санны звонит телефон.

Это Вильгот Андерссон. Санна сбрасывает звонок. Тогда начинает трезвонить телефон на столе, звонят со стойки администратора.

— Да? — Санна включает громкую связь.

Администратор, не говоря ни слова, соединяет ее с входящим вызовом. На том конце кто-то тяжело дышит.

— Алло? — произносит она.

— Санна? — выдыхает кто-то.

Это Вильгот.

— Санна, я думаю, тебе надо приехать. Поторопись, — просит он, и разговор обрывается.

Солнце клонится к горизонту, и вечернее небо окрашивается в красный цвет, когда «Сааб» подъезжает к маленькой церквушке на южном мысе острова. Несколько чаек пикируют к свежевспаханному, испускающему пар полю неподалеку.

— Так он что, священник? — спрашивает Эйр. — И в этом нигде что, люди живут?

Санна указывает в сторону дома на холме.

— Я жила вон там.

Эйр прищуривается и подается вперед. Здание красивое, но окна в нем черные. Выгоревшие проемы таращатся на холмы и поля.

Они паркуются рядом с домом священника и видят, что дверь открыта.

— Вильгот? — зовет Санна.

Молчание. Она машет Эйр, чтобы та шла за ней. В прихожей чисто и уютно, горит свет.

— Мы что, просто войдем, или позовешь его еще раз? — шепотом спрашивает Эйр у дверей, ведущих в гостиную.

Санна ничего не отвечает. Она поднимает пистолет, аккуратно открывает дверь и видит перед собой страшный беспорядок. Сложно решить, взлом это или просто кто-то что-то искал. Они быстро осматривают комнату и перемещаются в сторону кухни.

Дверь, ведущая на террасу, распахнута настежь, снаружи Санна замечает Вильгота.

Он стоит около сарайчиков, расположенных на самом берегу.

— Идем, — командует она Эйр.

Они спускаются вниз по склону. Эйр бросает взгляд назад. Над всем этим местом лежит налет запустения и безвременья, даже какой-то тягостной красоты.

Вильгот дожидается их у одного из сарайчиков. Фасад его сильно пострадал от ветров и близкого моря, дверь и окна покрыты шершавым налетом соли. Черепица на крыше нависает подобно большой ладони, которая уверенно удерживает всю конструкцию на месте.

— Санна, — Вильгот произносит это так, будто собирается обнять ее, но не обнимает.

— Мы сразу приехали, как только смогли. Что здесь такое?

Он с подозрением смотрит на Эйр.

— Что ты делаешь тут у хижин? — продолжает Санна. — А, это моя коллега. Эйр, поздоровайся.

Эйр протягивает руку. Хватка у священника такая сильная, что она потирает руку о бедро, когда он ее выпускает.

Санна не может вспомнить, чтобы когда-нибудь прежде ей доводилось бывать у хижин на берегу. Она, разумеется, видела их, и ей нравился вид на море и эти сарайчики, но близко к ним она никогда не подходила. Самый дальний из них лучше всего сохранился, ему не больше двадцати-тридцати лет. Дверь выкрашена охрой, а на окошке висит легкая занавеска. Но тот, что ближе всего к ним, сильно пострадал от стихии, видно, что о нем много лет никто не заботился.

— Они разве не принадлежат местному краеведческому обществу? — спрашивает она, кивая в сторону домишек. На траве у двери валяется навесной замок, его дужка перекушена.

— Прости, Вильгот, — продолжает она, — но мы сейчас вовсю занимаемся расследованием убийств, и хотя мне очень хочется, чтобы ты чувствовал, что в любой ситуации можешь обратиться ко мне, это…

— Я позвонил не из-за взломанного сарая, — отвечает он и вытягивает руку, приглашая их войти в сарайчик. — Я из-за того, что было из него украдено. Обычные селяне не крадут старые охотничьи ножи. А ты что-то такое говорила про охотничий нож, когда была у меня.

— Охотничьи ножи? — переспрашивает Санна, останавливаясь на пороге.

— Да, все, какие были. И меня это очень беспокоит. Вокруг столько странных людей. Просто не хотел это так оставлять. А когда я звоню на обычный телефон полиции, то никто не приезжает. Сама знаешь не хуже меня, что на самый юг острова машины не отправляют. А уж тем более если речь идет о мелком взломе.

Санна внимательно смотрит на него.

— Что за охотничьи ножи тут хранились? Сможешь описать?

— Не знаю. Думаю, их использовали, когда тут шла охота. Но это давно было. С тех пор они просто лежали тут, насколько я знаю. Это же собственность краеведческого общества, ты сама сказала.

Санна достает фото ножа, который нашли у дома Роозов. Показывает его Вильготу. Он морщит лоб, потом кивает:

— Да, точно. Это один из них. Где вы его нашли?

— Ты уверен?

Он твердо кивает в ответ.

Санна жестом зовет Эйр последовать за ней, потом исчезает в сарайчике. Внутри темно и пусто. Пол здесь земляной, в одном углу старый очаг из известняка.

— Они вон там висели, там было что-то вроде сумки, — говорит Вильгот, указывая на стену у окна. — В ней было штук шесть или семь ножей, кажется.

Санна подходит к гвоздю, на котором висела сумка, и медленно протягивает к нему руку. Она не касается гвоздя, рука застывает в воздухе, словно повторяя действия преступника за секунду до того, как он снял сумку со стены.

— Нам нужно прислать сюда команду криминалистов, — говорит она.

Вильгот вскидывает брови.

— Криминалистов? Даже так?

Она кивает.

— Может, поднимемся в дом, выпьем кофе? — предлагает он.

— Нет, спасибо. Мы с Эйр останемся здесь до прибытия криминалистов.

Когда они снова выходят на ветер, Вильгот широко раскрывает дверь и подпирает ее камнем.

— Мне нужно обратно, запереть дом — ветер слишком сильный, — поясняет он. — Вы не против, если я принесу кофе сюда?

У Эйр появляется ощущение, что он не хочет оставлять их одних у этих хижин. Она, прищурившись, смотрит на Санну, которая ничего не говорит в ответ, просто коротко кивает, а потом отходит в сторону, чтобы позвонить Экену и Суддену.

— Вы тоже любите черный и обжигающе горячий кофе? — уточняет Вильгот у Эйр. Он переводит взгляд с Санны на вереницу домиков.

— Меня устроит просто стакан воды, — отвечает Эйр.

Священник задерживает взгляд на Санне.

— Она скоро освободится, — говорит Эйр, — если вы хотели поговорить с ней, прежде чем вернуться в дом.

Он вздыхает.

— Как она, по-вашему?

— Кто ж знает.

— Ее сыну на днях должно было исполниться пятнадцать.

— Я слышала. Вы его знали?

Мужчина кивает.

— Он часто бывал у меня, в церкви, и даже здесь, внизу, играл тут.

Эйр почти видит эту картину: ребенок бегает повсюду, между сарайчиков, вдоль берега, играет в одиночестве. Кажется, что дом, где свирепствовал страшный пожар, так далеко отсюда. Мягкая травка покрывает бугристую землю. Море вскипает у берега. Вальдшнепы расхаживают на мелководье. Чуть в отдалении волны нежно омывают большой обломок известнякового камня, очертаниями напоминающий человеческое лицо. Как раз такой мир и может безраздельно принадлежать ребенку.

Пару часов спустя Судден упаковывает свое снаряжение.

— Вид у тебя очень уставший, — он кладет руку Санне на плечо. — Справляешься?

Она не знает, что на это ответить, у нее никогда и мысли не возникало, что у нее есть какой-то другой вариант.

— Эй? — он ждет от нее ответа.

Она бросает взгляд на море, зажмуривается и подставляет лицо холодному ветру.

— Несколько раз в день я слышу голос у себя в голове, — произносит она. — Знаешь, что он мне нашептывает?

Он качает головой.

— Что я ни на что не гожусь. Что у меня ничего нет, кроме вот этого, кроме моей работы. Но это дело… он нашептывает, что я его не распутаю.

— Тебе нужно перестать бороться с самой собой.

Она открывает глаза.

— Я этого и не делаю. Я борюсь за себя. Прямо сейчас и каждый чертов день.

Когда Судден уходит вверх по склону, она присаживается на скамейку рядом с сарайчиком поновее, кто-то сколотил ее из прибитых к берегу морем кусков древесины. Санна прислоняется спиной к стене домика, упирается головой в низенькое окошко, шее сразу становится холодно, но она не обращает на это внимания. Она расслабилась, вокруг тишина и покой.

Эйр неторопливо спускается вниз по склону, за ней следует Вильгот.

— Ну что, возвращаемся в цивилизованный мир? — кричит она.

Санна демонстративно закрывает глаза.

— Ну же, — продолжает кричать Эйр, — вставай! Я поведу.

Обувь Эйр издает чавкающий звук при каждом шаге. Санна думает, что она, должно быть, уже окончательно промочила свои старые кеды.

— Эй, ну поехали, а то… — Эйр вдруг замолкает. — А это что еще за хрень?

Санна открывает глаза. Эйр уставилась на что-то в окне за ее спиной.

Санна вскакивает с громко скрипнувшей скамейки. Она осторожно поворачивается и сначала видит лишь собственное отражение в оконном стекле. Когда взгляд наконец проникает сквозь эту пелену, она различает то, что находится за стеклом. Наполовину скрытая занавеской, там сидит плотно спеленатая в черно-коричневые куски ткани фигурка.

Одной щекой она прижимается к стеклу и мертво пялится на них. Красные глаза, грубые черты лица. Удлиненная лысая голова на мощной шее.

В ушах у Санны раздается крик Эрика из снов, он захлестывает ее. Она видит сына, видит, как он кричит снова и снова. Тряпичная кукла.

— Исчезни! Возвращайся обратно в зеркало!

Звук захлопывающейся двери спальни, а потом языки пламени, которые прорываются сквозь нее.

Она подносит трясущуюся руку ко рту. Но сил на крик не хватает. Она задыхается от вкуса собственного страха, крови, которая течет из носа и попадает в рот.

Вильгот подлетает к ним, с трудом переводя дыхание после пробежки вниз по склону. Эйр помогает Санне запрокинуть голову и вытереть кровь с верхней губы. Подоспевший Вильгот кладет руку ей на плечо.

Санна сбрасывает ее.

— Откройте дверь, — хрипит она.

— Но, Санна…

Она выдергивает связку ключей у него из рук, открывает дверь домика и влетает внутрь.

— Успокойся, Санна, — уговаривает ее Вильгот.

Она разворачивается и впивается в него глазами.

— Успокоиться? Он был здесь. У тебя что, здесь жил Мортен Унгер?

— Санна…

Она подходит к окну и хватает куклу. Она обернута в хлопок и лен. Кто-то окунул ее в смолу, а потом просушил. Выглядит это так, словно ее вытащили из преисподней. Вместо глаз на физиономии приклеены две красные пуговицы.

Она кидает ее в него.

— Черт, как же ты мог? Скажи, что это неправда. Скажи, что я ошибаюсь.

Вильгот опускает глаза.

— Он встречался с Эриком? Эрик играл тут внизу, когда он жил здесь?

По щекам Вильгота текут слезы.

Эйр смотрит на них обоих, а потом ее осеняет. Она знает, что Мортен Унгер где-то прятался, когда предварительное следствие прекратилось. Люди хотели его растерзать. Вот где было его убежище — в двух шагах от дома Санны и ее сына, который играл прямо у его дверей. Жажда мести.

— Он попросил меня о помощи, — произносит Вильгот. — Ему некуда было идти, люди хотели линчевать его. Я понятия не имел, что это ты вела расследование по делу, если бы я только знал тогда, я бы ни за что…

— Как ты мог?

— Это продолжалось лишь несколько недель. Он уехал отсюда до пожара, он даже не жил здесь, когда…

— Все на острове знали, что он пироман, что закрывать предварительное следствие — огромная ошибка…

— Он обрел Бога, Санна, когда пришел ко мне. Мой долг дать шанс каждому…

— Он сказал тебе, что обрел Бога?

— Санна…

— Ты заявляешь, что не знал, что это я веду расследование, когда он к тебе пришел, что ты не имел понятия об этом, — произносит Санна. Такого взгляда Эйр не видела у нее никогда прежде. Абсолютно пустой взгляд. — Но потом ты узнал, после пожара это ведь выплыло наружу?

Вильгот молча смотрит прямо перед собой.

— Почему же ты так ничего и не сказал?

— Не знаю, Санна… — он запинается. — Смелости, наверное, не хватило…

Он замолкает, когда она делает шаг к нему.

— Ты позволил ему подойти так близко, чтобы убить моего Эрика.

Эйр выскакивает из домика вслед за Санной, но не поспевает, та исчезает за гребнем холма. Отчаявшись, Эйр кричит, чтобы она подождала, но все без толку.

24

Эйр пытается удержать Санну, когда они оказываются в гараже, но та обессиленно опускается на свою походную кровать. Хрупкая, почти как рисованный человечек, она шарит в поисках пледа. Когда она снова тянется за таблетками, хотя только что приняла несколько, Эйр забирает блистер у нее из рук.

— Попытайся просто уснуть, — говорит она. — И не пить больше это дерьмо.

Санна закрывает глаза, Эйр набрасывает на нее плед и осматривается. Тусклый свет. Целая кипа нераспечатанных писем. Стойка для одежды с черными брюками, под ней выставлены в ряд ботинки, в мусорном ведре — использованные футболки.

Над кроватью низкий наклонный потолок, весь испещренный надписями. Эйр приглядывается. Сотни догадок и тысячи вопросов без ответа о пожаре, о смерти Эрика и Патрика. Сине-черное нагромождение слов, плотно нацарапанных фраз и сомнений.

Санна беспокойно вертится на шаткой кровати. Кажется, она уже провалилась в свой ночной кошмар. Эйр стоит, держа в руке упаковку таблеток, и не знает, что ей делать. В конце концов она кладет таблетки Санне под руку. Сидит несколько минут на краешке кровати, потом неловко гладит Санну по ноге и уходит.

Час спустя Эйр, подтянувшись на руках, вылезает из воды и растягивается на мостках на маленьком городском пляже. Она лежит так некоторое время, давая ветру обсушить влажную кожу.

Раздается металлический грохот, как будто кто-то наступил на большую бочку на пристани. На берегу все тихо, в здании купальни ни в одном окне не горит свет. Вымотавшаяся, с подступающей к горлу тошнотой, Эйр слышит чей-то смех на берегу. Несколько парней стоят рядом с ее обувью и одеждой и с любопытством разглядывают ее. Эйр осознает собственную наготу, хотя это не вызывает у нее желания прикрыться. Вместо этого она спокойно направляется к своим вещам.

Парни отступают на шаг назад. Один из них шепчет что-то и получает от другого резкий тычок в грудь.

Она успевает только подумать, как же безответственно было отправиться сюда, не заехав в управление и не оставив там оружие. В этот момент один из них отделяется от группы и выступает вперед. Он высокий, крепкого телосложения, с густой бородой и пышной шевелюрой, волосы на висках выбриты. Взгляд шарит по ее обнаженной груди, а потом утыкается в промежность.

— Ты в норме? — спрашивает он. — Блин, мы тут сдрейфили немного. Собрались копам звонить, как увидели твое шмотье. А потом глянули в бумажник, а ты сама коп.

— Теперь можете валить, — спокойно отвечает Эйр.

Она тянется к своим вещам, незаметно проверяет куртку. Пистолет на месте, Эйр вздыхает с облегчением. Быстро натягивает на себя одежду. Но почти теряет равновесие, надевая кеды, соленая вода прыскает из носа. Один из парней хватает ее за руку, чтобы поддержать.

— Слышь, с тобой точно все норм?

Опять этот парень с бородой, он ухмыляется.

— Спасибо, — отвечает Эйр, выдергивает руку и надевает обувь, — сама справлюсь.

Когда она отходит от парней, в ушах звенит. Голова идет кругом. Обычно, когда она доводит тело до крайней точки, то чувствует что-то вроде опьянения. На этот раз в груди зарождается паника. Ей становится холодно, она натягивает капюшон на голову и прибавляет шаг.

Уже выйдя за пределы гавани и свернув в переулок, она слышит за спиной чьи-то шаги. Эйр оборачивается, но сзади никого нет. Она доходит до середины улицы, где немного светлее, достает телефон и звонит Сесилии. На том конце включается автоответчик, и она неуклюже запихивает телефон поглубже в карман, чтобы не потерять.

На плечо опускается чья-то тяжелая рука. Она оборачивается. Перед ней снова тот же бородатый парень.

— Слышь, я решил пойти за тобой. На случай чего…

В его взгляде холод и чувство затаенной досады, отчего Эйр ясно ощущает собственное бессилие.

— Эй… — он подходит совсем близко.

— Нет…

Слышно приглушенное бормотание где-то в темноте. Эйр успевает подумать, что их несколько, прежде чем замечает, что он переместился ей за спину. Он накидывает руку ей на шею. Она пытается высвободиться, в голове проносится мысль о смерти. Парень рывком затаскивает ее на маленькую парковку в переулке. Эйр силится скинуть его руку, но при каждом движении кажется, что он готов сломать ей шею, она чувствует, что вот-вот задохнется.

На парковке он прижимает ее к стене и сдавливает горло одной рукой. Другой расстегивает молнию у себя на штанах.

Он придвигается вплотную. От него несет пивом. Борода колет щеку, когда он прижимается к ее лицу. Голос у него напряженный и резкий:

— На колени, бери в рот и соси, пока я не кончу… Остановишься раньше времени — череп размозжу об стену. Усекла?

Ее парализует страх, кажется, что она потеряла ощущение реальности и оцепенела, оставаясь при этом в полном сознании.

Он грубо хватает ее за волосы и отступает на шаг назад, чтобы освободить ей место. В тот момент, когда он тащит ее вниз к земле, что-то происходит. Она опускается на колени, закрывает глаза и видит себя будто со стороны. Земля словно начинает трястись. Эта дрожь передается ее телу, адреналин резко поступает в сердце и разливается в груди.

— Ну давай… — выдыхает он.

Она покорно подается вперед, чуть ерзает, чтобы показать, что ей нужно больше пространства. Он ослабляет хватку и наклоняет ее голову вперед. Вместо того чтобы открыть рот, она делает головой выпад вперед и бьет его точно в пах.

Парень с воплями выпускает ее волосы и хватается за мошонку. В следующее мгновение Эйр вскакивает на ноги и швыряет его на колени.

Она вытаскивает пистолет, хватает его за волосы и приставляет пистолет к губам. Парень дрожа открывает рот, и металл проскальзывает внутрь. Эйр проталкивает его как можно глубже, пока не вызывает у него рвотный рефлекс.

Она снимает пистолет с предохранителя. Потом смотрит в широко распахнутые глаза парня. Колени ноют, как от ожога. Она отходит на шаг назад, поднимает руку и бьет его пистолетом наотмашь по лицу.

В гостиной темно и тихо. Заметив Эйр, Сикстен спрыгивает с дивана и любовно пихает ее головой в бедро.

На журнальном столике записка от Сесилии. Она сбежала. Эйр не в силах читать все, что сестра понаписала там. Она знает, что это значит. Теперь это лишь вопрос времени. Скоро каждый день в жизни Эйр превратится в тягостное ожидание новостей: жива она или ее нашли мертвой на какой-нибудь парковке или в номере дешевого отеля.

Ей кажется, что ее сейчас вырвет. Сикстен вопросительно смотрит на хозяйку, когда за той захлопывается дверь ванной. Она включает душ. Стягивает футболку. Смотрит на свое отражение в зеркале. Белая майка, несвежая от соленой воды и пота, липнет к телу.

Она срывает остальную одежду и заползает под душ. Стоит без движения, позволяя воде омыть затылок и спину, потом выкручивает кран, пока вода не становится обжигающе горячей. Воздух густеет от пара. Она зажмуривается и тонет в горячем облаке.

Сикстен ходит туда-сюда за дверью, нервно переступает у порога. Эйр хватается руками о стену и оседает вниз, слезы текут по щекам, ее плач заглушается шумом воды.

Внезапно в ванную входит Сесилия со спортивной сумкой, висящей через плечо. Она бледная, как труп. Сесилия протягивает Эйр свой телефон и включает запись. Автоответчик записал все, что случилось этим вечером: звонок не прервался, когда Эйр опустила телефон в карман. Шум недавней уличной сцены вторгается в маленькую ванную.

Сесилия ставит сумку на пол. Как была, не снимая одежды, она влезает под душ и опускается рядом с Эйр. Обвивает шею сестры руками, загораживая ее от струй обжигающей воды.

25

Громкий стук в гаражную дверь. Санна выныривает из сна, в горле сухость, она, пошатываясь, идет к двери и открывает.

Какое-то время уходит на то, чтобы понять, откуда она знает стоящего перед ней человека. Это высокий худощавый мужчина официального вида. Он кажется ей знакомым, но только когда он отводит взгляд в сторону, отвлеченный лаем соседской собаки, она вспоминает свой визит в католическую церковь. Перед ней отец Исак Бергман.

Санна пропускает его внутрь, и он усаживается на колченогий стул у кровати.

— Я пробовал звонить… — оправдывается он.

Санна бросает взгляд на мобильный, на экране несколько пропущенных вызовов.

Бергман раскачивается на стуле.

— Ваш номер зарегистрирован по этому адресу.

— Что вам нужно? — устало спрашивает Санна и опускается на кровать.

Он сцепляет руки и подносит их к своим тонким губам.

— Вообще-то, я собиралась сегодня к вам, — продолжает Санна и открывает сохраненную на телефоне видеозапись. — Хочу показать вам одну вещь, мне кажется, это обряд экзорцизма, который провели…

— Я пришел поговорить о детях, — обрывает он ее.

Она поднимает на него взгляд.

— Каких детях?

— Детях на той картине, которую вы мне показали.

— Вы сказали, что не знаете, кто там изображен, — напоминает она ему.

Взгляд Бергмана блуждает по стене.

— Так о чем вы хотели поговорить?

Из внутреннего кармана он извлекает бумажный пакет. Осторожно открывает его и достает оттуда фотографию. Потом все так же осторожно протягивает ей.

— Я просматривал пришедшую за неделю почту. Вот это лежало в конверте, письмо анонимное. Ни штемпеля, ни подписи, кто-то, видимо, пихнул его под дверь канцелярии. Как только я это увидел, сразу понял, что там изображено.

Фотография пострадала от сырости. Санна аккуратно подставляет ее под свет, стараясь не касаться изображения — тонкая фотобумага кажется такой непрочной. А потом она вглядывается в сам снимок.

Семеро детей стоят на постаменте из каменных плит. За их спинами выветренная от непогоды, оштукатуренная известняковая стена. Тонкая, но хорошо заметная трещина в штукатурке тянется по стене поверх их плеч. Маленькое окошко со стеклом в железном переплете тускло поблескивает над их головами. Мальчики все босые, в легких кальсонах, на некоторых надеты футболки или майки. На девочках купальники и резиновые сапоги. На всех детях, кроме одного мальчика постарше, который держит руку за спиной, маски животных. Собака, осел, коза, свинья, лиса и павлин.

Все дети измазаны толстым слоем темной грязи. Кровь. Мальчик без маски тоже весь в красной жиже, испачкано даже его лицо. У него темно-карие глаза, зрачки такие большие, что глаза кажутся почти черными.

Кое-кто из детей держит что-то в руках. Маленькие темные шарики, от которых вниз между детскими пальцами тянутся склизкие жилистые ниточки. У Санны к горлу подступает тошнота.

Это глазные яблоки. Видимо, глаза животных.

— Это было летом, — начинает Бергман. — Я только приступил к работе здесь и был в отъезде на одной конференции. Мой предшественник организовал летний выезд для детей. Он решил, что некоторым из них будет полезно изобразить семь смертных грехов. Ну, чтобы дать им представление о смысле жизни, о ее ценности. Но что-то пошло не так, как должно было. Совсем не так.

Борясь с тошнотой, Санна разглядывает снимок.

Бергман опускает глаза в пол.

— Порой Господь посылает нам бóльшие испытания, чем мы способны осмыслить, — тихо добавляет он.

У маленькой девочки в лисьей маске очень уставший вид. Как будто у нее ноги подгибаются. На руке у нее синяк. Рыжие волосы лежат на плечах. Купальник и сапоги все в пятнах крови.

— Мия Аскар, — произносит Санна. — Девочка в маске лисы. Это Мия Аскар…

Бергман поеживается.

— Так вот он, лагерь «Рассвет», — бормочет Санна самой себе. Она встает, открывает дверь «Сааба» и роется одной рукой в бардачке.

Бергман смотрит на нее с удивлением.

— Вы уже знаете о нем?

Она кивает и осторожно убирает фотографию в пакет для вещдоков.

— Этот «Рассвет» всплыл в нашем расследовании, а лисью маску Мии я видела и до этого, но…

Она снова внимательно смотрит на фотографию. Девочка в маске павлина уставилась в камеру широко распахнутыми глазами. У мальчика в маске осла майка заляпана отпечатками рук, а на кальсонах заметно пятно мочи.

— Вы сказали, что за всем этим стояли ваши священники?

Бергман мотает головой.

— Предыдущий священник.

— У нас есть имя, Кранц…

По шее Бергмана разливается краска.

— Да, — подтверждает он, — Хольгер Кранц.

Снова это имя, оно задевает какую-то струну в ней и вызывает неприятное чувство. Санна пытается стряхнуть его, но оно прочно засело в ней.

— Я только хочу, чтобы вы понимали: ничто из этого не имеет никакого отношения к нашей церкви, — продолжает Бергман. — Кроме того, что он был священником в нашем приходе.

— Когда вы упомянули, что дети изображали семь смертных грехов, что вы имели в виду? — спрашивает Санна. — Они разыгрывали пьесу?

— В прошлый раз, когда вы навещали меня, вас интересовало символическое значение животных.

— Да. И вы все отрицали.

Бергман кивает.

— Но Хольгер Кранц был помешан на семи смертных грехах. Для него животные были способом говорить о них с детьми. Еще до лагеря он решил, кто из детей будет изображать какой грех.

— А маски?

— Их сделали на заказ, специально для него. Семь масок, они должны были изображать семь животных.

— На Мие была ее маска, когда она покончила с собой. В действительности она еще более омерзительная, чем на фото…

— Да… Но это, к сожалению, еще не все, — вздыхает Бергман. — Еще он заказал ружья.

— Тоже для пьесы?

— Не было никакой пьесы. Их выстроили в ряд напротив семерки детей постарше. У каждого из старших было ружье. И выбор был только один. Смерть зверю. Искоренить грехи.

Санна смотрит на него, не отрываясь.

— Инсценированный расстрел? В котором дети исполняют роли палачей?

Он кивает.

— Думаю, цель была суметь противостоять греху, даже если кажется, что без него твоя жизнь невозможна.

Санна стучит ногтем по глазным яблокам со свисающими канатиками в руках мальчиков на фото.

— А это тогда что?

— Кое-кто из детей не понял, что это понарошку, что ружья не заряжены. Девочка в маске лисы испугалась, она, похоже, чуть не потеряла сознание.

— Мия.

— Да. Некоторые из ребят стали над ней смеяться. Тогда один из мальчиков вышел вперед и защитил ее. По словам Кранца, они были очень близки, Мия и этот мальчик. Началась ужасная драка. Кранц ненавидел драки. В качестве наказания он поехал и купил каждому из детей по овце на соседской ферме. Он хотел, чтобы они поняли всю серьезность происходящего. Смертная казнь должна была состояться по-настоящему. Мия и тот мальчик пытались сбежать. Но их поймали. Потом детей заставили забить овец и измазаться их кровью. И съесть их глаза, чтобы никогда не…

— …никому не рассказывать, через что они прошли и что видели, — заключает Санна.

Бергман сидит перед ней, хорошо одетый, гладко выбритый.

— Вы, конечно, заявили о случившемся?

— Нет, — опустив голову, отвечает он.

— Но ведь это жестокое обращение с детьми…

Бергман смотрит в пол.

— Впервые я услышал об этом, когда вернулся тем летом с конференции. О случившемся ходило много сплетен, и я тотчас же связался с Кранцем, потому что понимал, что это имеет какое-то отношение к его лагерю. Он все мне рассказал, не признался только, кто именно из детей был в этом замешан, сказал, что все записи, вся документация, которая велась тем летом, пропала. Сказал лишь, что они все были с острова. Что он был знаком с их семьями. Единственное, что он еще рассказал: там в лагере работала медсестра, она и позаботилась о детях с каким-то своим знакомым из службы опеки. Да, он вообще-то попытался связаться с кем-то вроде консультанта, когда понял, что все пошло не так, как надо, и что дети получили психологическую травму. Но не нашел нужного специалиста и принял помощь от сотрудницы службы опеки, которая должна была провести с детьми беседу. Ведь им досталось, к тому же ребята, которые пытались сбежать, были ранены. Но медсестра и та женщина из службы опеки уверили его, что дети чувствуют себя хорошо и больше не о чем беспокоиться.

— И вы ему поверили?

— Нет. Совсем не поверил. Я сказал, что обращусь в полицию. Но тогда он дал мне имена той медсестры и сотрудницы службы опеки и настоял на том, чтобы я с ними поговорил. И понял, что ошибся.

— Медсестру звали Ребекка Абрахамссон? — вставляет Санна.

Вместо ответа он коротко кивает.

— Она была немного странная, немного печальная, что ли, но доброжелательная. Она спустилась в вестибюль больницы и побеседовала со мной в свой обеденный перерыв. Подтвердила все сказанное Кранцем. Успокоила меня.

Санна думает о словах Инес Будин, о том, что та впервые встретилась с Ребеккой четыре или пять лет назад. Через два года после происшествия в «Рассвете». Наверное, Бергман виделся с Ребеккой, когда она еще была здоровым и полностью нормальным человеком.

— А Ребекка Абрахамссон объяснила как-то, почему Кранц связался с ней? Почему именно с ней? Откуда они знали друг друга?

— Она знала супругов Рооз. Франк ведь пережил несчастный случай, ему довольно долгое время нужен был уход…

— То есть она была одной из его сиделок? И когда Кранцу понадобилось, чтобы кто-то приехал в лагерь, Франк порекомендовал Ребекку?

Священник кивает.

— А сотрудница службы опеки?

— Ее я тоже навещал. Никогда не забуду ту встречу. Ее фамилия была Будин. В отличие от Ребекки она была холодным и неприветливым человеком. Но знатоком своего дела. Она тоже была в лагере и беседовала с детьми. Они с Ребеккой откуда-то были знакомы. И она была уверена в том, что все случившееся всего лишь игра, которую можно в дальнейшем переработать. Мне было достаточно этих пояснений.

Санна на секунду закрывает глаза, она думает о детях, которых вынудили сидеть и беседовать с Инес Будин после всего, что с ними произошло. А еще о том, что Инес явно не рассказала им всего о своих взаимоотношениях с Ребеккой.

Она снова смотрит на снимок.

— Почему сейчас? — спрашивает она и взмахивает перед ним фотографией.

— Что вы хотите сказать?

— Вы молчали десять лет, а теперь пришли рассказать мне об этом. Почему?

Бергман поеживается.

— Вы же показали мне фотографию той картины. Я подумал, что если это и не поможет в расследовании убийств…

Он замолкает.

— Почему вы думаете, что происшествие в лагере имеет отношение к убийствам?

— А что, если имеет? — спрашивает он и меняет позу.

В его голосе слышится убежденность, которую Санне трудно понять. Она и сама знала, что убийства связаны со смертью Мии, им известно, что лагерь «Рассвет» и есть то звено, которое соединяет все жертвы. И все же что-то не сходится между рассказом Бергмана и его уверенностью в том, что эта информация может быть решающей. Настолько решающей, что он даже осмелился разыскать ее здесь.

Имитация смертной казни и кровавые игры с забоем скота внушают ужас. Они не заслуживают прощения. Но могли ли эти события сами по себе стать толчком к появлению серийного убийцы?

Рот Бергмана сжался в узкую линию.

Чего-то он недоговаривает, решает Санна.

— Что такое?

Краска снова заливает его шею.

— Есть еще что-то, так? Чего вы мне не рассказали?

Он выпрямляется на стуле.

— Я не знаю…

— Что?

— И это ведь случилось до того, как я стал частью прихода.

Кажется, что он вот-вот вспылит.

— Как я сказал вам ранее, — продолжает он, — Кранц уже не был священником, когда организовал лагерь.

— Да?

— Его отстранили.

— Отстранили? Почему?

— Одна девочка обвиняла его, но…

Санну охватывает неприязнь, а еще ощущение, что она должна была понять это.

— Обвиняла в чем? — спрашивает она.

— Я не знаком со всеми деталями, но…

— В сексуальных домогательствах? — Санна слышит себя будто со стороны.

Он слабо кивает.

— Обвиняла Кранца?

Он снова кивает. Рот у него приоткрыт.

— Из-за этого его и отстранили, — заканчивает он.

— И это все?

— Что вы имеете в виду?

— Никаких других последствий? Просто уволился? А показания девочки, никто их не проверял?

Он качает головой.

— И в полицию никто не заявлял?

Он снова качает головой.

— Почему?

— Насколько я понял, родители предпочли не подавать заявление.

— Просто замели все под ковер?

Священник молчит.

— Кто эта девочка? — Санна протягивает ему снимок. — Она здесь есть? Вы поэтому пришли?

Он отводит взгляд и отодвигает фотографию от себя.

— Мне назвали ее имя, но я никогда не видел ее. Лишь когда вы пришли и заговорили со мной о ней, я понял, что это она. Девочка, которая покончила с собой…

— Мия Аскар… — выговаривает Санна.

Он кивает.

— Сколько?

Лицо у него каменеет.

— Сколько это продолжалось? Вы что, не слышите? — произносит Санна. — Эти домогательства, это было один раз, два, больше?

Он трет виски.

— Я не помню, не знаю…

— Напрягите память.

— Мне кажется, это могло продолжаться несколько лет до самого моего приезда, в то же лето, когда устроили лагерь, но точно никто не знает… А через какое-то время об этом перестали говорить.

— Несколько лет?

Он сидит и молча растирает себе висок пальцами. Он будто воплощает собой то замалчивание, которое привело Мию к смерти, думает Санна.

— Она была ребенком. Неужели вы не понимаете?

Бергман судорожно сглатывает.

— Да, но ведь это могли быть просто ее фантазии, кошмары…

— Неужели?

Санна встает со своего места. Когда она вновь поворачивается к нему, священник сидит, зажав обе руки между ляжками.

— Я знаю, — тихо отвечает он. — Мне стыдно, когда я думаю, что не сделал большего… Во всяком случае, теперь вам все известно, и это может как-то помочь…

Его слабость вызывает отвращение, его слова, призванные выразить сожаление, как будто опутаны липкой паутиной.

Мия и мальчик, который пытался защитить ее в тот день, как же страшно им было, думает Санна. Но они хотя бы были вдвоем. Может быть, он был рядом и поддерживал ее или даже защищал, когда она рассказывала обо всех этих посягательствах? Теперь ее нет. А мальчик, что с ним случилось?

— У дверей канцелярии есть камера внешнего наблюдения?

Он отрицательно качает головой.

— Кто, по-вашему, мог подложить эту фотографию?

— Не знаю.

— И никаких догадок?

Он трясет головой и смотрит прямо перед собой пустым взглядом.

— Кто из мальчиков на фото помогал Мие, защищал ее? — спрашивает она.

Бергман качает головой.

— Я рассказал вам все, что знал.

Он вздыхает.

— Кранц сказал, что это волк. Я вспомнил, потому что он рассказывал, что мальчишка совсем потерял голову, впал в ярость.

Волк.

Санна думает о рисунке Джека. Волчья морда.

Но ни у кого из детей на фото нет на лице волчьей маски. Она указывает на стоящего рядом с Мией мальчишку, единственного, на ком нет маски.

— Это он? — произносит она и поднимает глаза на Бергмана. — Это и есть волк?

Бергман присматривается к изображению.

— Не знаю, полагаю, что да.

У мальчика таинственное выражение лица, но само лицо настолько измазано кровью, что его внешность с трудом можно определить. Карие глаза ничего не говорят об их обладателе.

— А этот Кранц, чем он теперь занимается?

— Я не имел с ним личного контакта со времен этих событий и с тех пор, как выступил против его действий.

В кармане у Бергмана что-то звякает. Он достает мобильный и бросает быстрый взгляд на экран.

— Мне нужно возвращаться в канцелярию, — поясняет он.

— Вы не знаете, где я могу найти Кранца? — спрашивает его Санна.

— Он, кажется, лежит в хосписе, знаете, который у лесопилки.

— В хосписе?

— Сердечная недостаточность, финальная стадия.

— Значит, он брал оттуда отгул, — с этими словами Санна достает телефон и включает видео, на котором из Мии изгоняют дьявола.

Посмотрев пару минут, Бергман закрывает глаза. Потом просит выключить.

— Да. Это Кранц, — подтверждает он.

Санна проводит пальцем вдоль края фотографии. Она обрывается как раз у правого плеча Мии и срезает ей руку. Санна всматривается в глаза девочки. Их обрамляет громоздкая маска лисы. Лисья морда словно парит в воздухе, чуть наклоняясь вперед и отделившись от оштукатуренной стены, чтобы получше вглядеться в камеру.

— Где сделана эта фотография?

— Рядом с часовней на берегу моря, на территории фермы Кранца.

— А находится она?..

— На самой западной оконечности острова, на краю скалистого берега, в самой удаленной части мыса.

26

Часовня сияет на фоне серо-голубого моря. Она похожа на видение: одиноко высится на прибрежном лугу, словно ее закинуло сюда штормовым ветром. Узкие высокие окна устремлены на запад, к морю, и на юг, в сторону соснового леса. Санна останавливается у боковой стены здания и прислоняется к ней спиной, восстанавливая дыхание, сбившееся после прогулки от машины через лес.

Ей открывается пустынный пейзаж. Пологие пастбища. Одинокая, скрюченная сосна на берегу. Несколько кустов. Вплотную к фасаду жмутся засохшие луговые цветы, их качает от ветра. Заброшенная ферма Кранца, которой принадлежит и часовня, лежит в нескольких километрах отсюда. Она проезжала мимо нее по пути сюда.

Вход в часовню расположен с торца и обращен к морю. Просмоленные двойные двери накрепко заперты. Украшением им служат красивые старинные петли и массивная кованая ручка. Над ней закреплена деревянная табличка, гласящая «Для частных молений». Санна еще раз дергает дверь, та чуть приоткрывается, но дальше не поддается.

На коньке просмоленной крыши установлен железный крест. В отличие от большинства старинных часовен, раскиданных по побережью и сохранившихся в рыбацких деревушках на острове, эта имеет довольно ухоженный вид. Кто-то содержит ее в порядке, вероятно, услуги этого кого-то оплачивает Кранц.

Два ястребка борются с ветром, они перелетают через часовню и скользят в сторону моря. Кажется, будто они охотятся друг на друга. Санна провожает их взглядом. Обернувшись к часовне, она замечает, что кто-то убрал камни, которые были на фото. Те, на которых стояли дети. Она проводит рукой по оштукатуренной поверхности.

Она почти видит ее. Резиновые сапоги. Слишком просторный для худеньких бедер купальник. Рыжие волосы. Шести-, а может, семилетняя Мия Аскар.

Вернувшись в машину, Санна барабанит пальцами по рулю, чтобы немного согреться. Телефон швыряет то туда, то сюда по пассажирскому сиденью из-за неровностей гравийной дороги. Она набрала номер Алис и нажала на громкую связь. Та отвечает почти сразу, она в управлении. Она тоже переключается на громкую связь, подозвав к трубке Эйр.

Санна пересказывает им, что услышала от Бергмана. Про насилие в лагере. Про обвинения в сексуальных домогательствах, выдвинутые Мией Аскар против Кранца, про то, что они начались за несколько лет до лагеря «Рассвет». Закончив свой рассказ, она вылавливает телефон с сиденья и посылает каждой из них фотографию детей в звериных масках. На том конце царит молчание.

— Хрен знает что, — наконец восклицает Эйр. — Так этот лагерь стал пределом чертовщины, которая творилась там много лет.

— Похоже, что так.

— Черт, — шепчет Эйр, — черт бы побрал все это дерьмо…

— Мы считаем, что преступник мстит за смерть Мии Аскар? — осторожно интересуется Алис.

— Не знаю, — отвечает Санна. — Но думаю, это вполне возможно. В лагере они перешли все допустимые границы, но самое ужасное — это то, что случилось с Мией, и то, что эта история замалчивалась. Учитывая, что все жертвы имели отношение к лагерю, что Мия была там и что убийства начались вскоре после ее самоубийства… Очень может быть, что убийцей окажется кто-то из близких ей людей.

— Мама девочки, Лара? — предполагает Алис.

— У Лары Аскар пуленепробиваемое алиби, во всяком случае, на момент убийства Мари-Луиз, да и Франка тоже, если считать, что оно произошло той же ночью. После известия о смерти дочери ее положили в больницу, и она лежала там, когда были убиты супруги Рооз, — поясняет Санна.

— Хорошо, — подытоживает Эйр, — значит, мы исходим из того, что Мари-Луиз лишилась жизни за то, что помогала Кранцу деньгами, предоставляла ему возможности. А Франк за то, что помогал Кранцу иным образом, в этих его отвратных экзорцизмах. А Ребекка Абрахамссон-то за что?

— Она ухаживала за детьми в лагере, — отвечает Санна. — Она приехала в «Рассвет» после той инсценировки расстрела и подтвердила, что никакой физический вред детям не нанесен, несмотря на случившееся. Может, она увидела, что с Мией что-то не так, заметила что-то такое, этого нам не узнать. Но мы точно знаем, что она встала на сторону Кранца, прикрыла его после случившегося. Она тоже была частью этого заговора молчания.

— Тогда следующая в списке потенциальных жертв — Инес Будин? — произносит Алис. — Потому что со слов Бергмана она тоже виделась с детьми и заметала следы.

— Инес Будин? — со смехом переспрашивает Эйр. — Главная цель ведь теперь Хольгер Кранц…

— Я как раз сейчас еду к нему, — отзывается Санна. — Он живет в хосписе неподалеку от лесопилки. Я хотела быть там раньше, но его сиделка…

— В хосписе? — удивляется Эйр.

— Да.

— Но Бергман подтвердил тебе, что это Кранц на видеозаписи, да?

— У него, судя по всему, сердечная недостаточность. Его или совсем недавно положили туда, или у него было что-то вроде отгула, когда они с Франком схватили Мию…

— Черт, — сердится Эйр, — мне даже интересно, что он еще успел натворить за свою вылазку.

— Да, его тоже вполне можно заподозрить в убийствах, — соглашается Санна. — Кто-то мог завести разговор о домогательствах. Смерть Мии могла послужить толчком к этому. Может быть, он боялся, что все выйдет наружу и люди поймут, кто он на самом деле такой.

— Он в любом случае достаточно больной и долбанутый, — соглашается Эйр. Она думает о видео с экзорцизмом. — Я встречу тебя на месте.

— Мне нужно, чтобы ты вместо этого разыскала Инес Будин, — останавливает ее Санна.

Инес Будин человек жесткий, думает она, с ней Эйр много вреда не наделает, несмотря на всю свою резкость. Но с Кранцем она хочет провести разговор сама.

— Ладно, — нехотя соглашается Эйр.

— Спасибо, — Санна продолжает инструктировать напарницу, — выясни у Будин, что за дети на снимке, особенно расспроси про мальчика рядом с Мией. Она же с ними встречалась и общалась. Постарайся убедить ее поехать с тобой в управление, я вернусь, как только смогу.

— Погоди, — недоумевает Эйр, — а чем нам так интересен мальчик рядом с Мией?

Санна колеблется. Она еще не успела представить Эйр и Алис свою новую теорию. Она понимает, насколько неправдоподобно это выглядит.

— Ты же помнишь рисунок Джека Абрахамссона? — начинает она.

— Волка? — откликается Эйр.

— Я думаю, что мальчик на фото мог быть тем волком, которого видел Джек.

На мгновение становится тихо.

— Ты серьезно? — произносит Эйр.

— Да.

Эйр фыркает.

— Нет, ну вообще… — раздраженно возражает она.

Санна продолжает, не обращая внимания:

— Дети должны были изображать семь смертных грехов. Мальчик без маски должен был быть волком.

— И ты хочешь сказать, что Джек Абрахамссон нарисовал волка, потому что этот мальчишка зарезал его мать? Что Джек был тогда в лагере и узнал его теперь, когда тот напал на Ребекку?

— Нет, Джек, наверное, не был там, он был слишком мал. Со слов Бергмана, это были школьники. Джеку тем летом исполнилось шесть.

— Ясно, но если он не был в лагере, как же он мог тогда узнать… — Эйр смолкает на полуслове. — Ты же не думаешь, что…

— А почему бы и нет? — парирует Санна.

Алис откашливается, чтобы привлечь к себе внимание:

— Простите, но я не совсем понимаю, о чем вы. Можете пояснить?

Эйр громко хохочет.

— Санна думает, что преступник совершал убийства, нацепив маску волка, — поясняет она и снова разражается хохотом. — Вот почему Джек нарисовал волка.

Санна дает Эйр отсмеяться, а потом продолжает:

— Когда Мия Аскар совершала самоубийство, на ней была маска. Почему бы тому, кто мстит за ее смерть, не поступить так же? Тем более что это эффективный способ спрятать свое лицо.

На несколько секунд воцаряется тишина.

— В таком случае ему должно быть лет четырнадцать-пятнадцать? — уточняет Эйр. — Все-таки не очень похоже на правду…

— Фабиан сказал, что в этих убийствах не требовалось прикладывать такую уж большую силу, как мы думали. В двух случаях из трех, с Мари-Луиз Рооз и с Ребеккой Абрахамссон, жертва находилась в лежачем положении, а удар наносили сверху, — отвечает Санна. — И Мия писала в школьном сочинении о друге детства, о ком-то, кого она любит. Если такой человек действительно существует, а не выдуман ею, почему бы ему не быть предполагаемым преступником, который мстит за ее смерть?

— Короче, ты и правда считаешь, что это возможно? — спрашивает Эйр.

— Во всяком случае, не думаю, что это невозможно.

— Да ну блин, иди ты. У тебя не возникало мысли, что Джек Абрахамссон мог просто поиздеваться над нами с этим рисунком волка? Неужели тебе такое не приходило в голову?

— С чего ему это делать?

— А мне откуда знать. В любом случае он сейчас шокирован как хрен знает что, так что у него может быть до фига причин нарисовать нам волка.

— Тебе необязательно полностью соглашаться с ходом моих мыслей, — реагирует на это Санна. — Я просто хочу, чтобы вы это обдумали. Он мог его видеть, ведь я просила его изобразить то, что он видел.

Становится тихо.

— Хорошо, — задумчиво произносит Алис через некоторое время. — Давайте согласимся, что парень на снимке может оказаться преступником. В таком случае сейчас он в подростковом возрасте, вероятно, у него такие же темные волосы, как и тогда и, конечно, такие же карие глаза.

— Да, — соглашается Санна. — Когда будете говорить с людьми, давайте его описание. Спрашивайте, не подходит ли под него кто-то из близкого круга Мии.

— Что вы еще можете сказать о нем? — интересуется Алис.

— Пока ничего.

Алис вздыхает.

— Я могла бы направить снимок ребятам из лаборатории в НОР для анализа изображения. Посмотреть, вдруг они нам помогут.

— Отправь. Я оставлю фото у Суддена после того, как съезжу к Кранцу, узнаем, найдут ли они что-то.

— Нет, ты не права, — Эйр повышает голос. — Прости, но я не могу поверить в историю про подростка, у которого хватило бы ярости или сил, чтобы совершить нечто подобное. Мы собьемся с курса, если поверим в это.

Алис снова откашливается.

— От меня вам еще что-то нужно, Санна? — уточняет она.

— Свяжись еще раз с Ларой, матерью Мии, попроси приехать в управление, чтобы мы поговорили с ней подробнее про Мию и «Рассвет».

— Но она же в отъезде… Вы сказали, что…

— Разыщи ее и заставь немедленно вернуться на остров.

— Хорошо.

— Когда дозвонишься до нее, узнай, не было ли у Мии какого-то очень близкого друга. Мы все изучили, но ничего не нашли. Ее соцсети, школа. Ничто не указывает на наличие у нее парня или подружки или вообще-то каких-то друзей, но это совсем не означает, что у нее их не было. Лара Аскар может что-то знать. И проследи за тем, чтобы она смогла посмотреть на фото из лагеря как можно быстрее. Спроси, знает ли она других детей на снимке. Особенно мальчика.

Алис молчит.

— Что-то не так? — спрашивает Санна.

— Нет, но… То есть вы хотите, чтобы я показала ей фотографию, на которой ее дочь вся в крови и с этой маской на лице?

— Да.

— Хорошо, — соглашается Алис после паузы. — Что-то еще?

— Да. Проверь все заявления о домогательстве по отношению к детям за последние шесть-семь лет. Кто знает, может, кто-то из родителей или родственников заявлял о таком в полицию. Может, мы сможем хоть так добраться до имен.

Обе нажимают отбой, и Санна переключает передачу. Она выруливает на проселочную дорогу, которая приведет ее к лесопилке, хоспису и Кранцу. Человеку, который покусился на Мию Аскар и беседовал с Сатаной.

Медсестра в возрасте пропускает Санну через двери с кодовыми замками, потом проводит по длинному коридору. Освещение в хосписе мягкое и теплое. Пахнет свежеиспеченным хлебом. Чуть дальше по коридору слышны звуки радио, чьи-то голоса шутят и смеются.

— Ваши пациенты могут свободно покидать больницу? — интересуется Санна.

— Да, но за последние пару лет у нас произошло несколько краж со взломом. Крали лекарства. Поэтому мы получили специальное разрешение, и у нас ведется видеонаблюдение по всему зданию. А что?

Санна смотрит по сторонам. Камеры наблюдения и электронные замки. Может, поэтому Кранц и жив до сих пор? Здесь внутри он недосягаем.

— Я полагаю, вы можете предоставить мне список дней с указанием точного времени, когда Хольгер Кранц покидал больницу в последние недели?

— Да, конечно. Но я сразу могу вам сказать, что Хольгер за этот месяц отлучался разве что один раз. Да, а потом ему стало совсем плохо. Я помню, его забирал друг, а после он все время проводил в своей комнате.

Когда Санна показывает медсестре фотографию Франка, та подтверждает, что именно он забирал Кранца. Они проходят дальше по коридору, медсестра кивает в сторону одной из дверей. У дверного косяка закреплена табличка, на которой написано «Кранц».

— Ему очень плохо? — тихо осведомляется Санна.

— Он истощен, у него небольшая одышка. В теле много жидкости, отек ног, ну и все такое прочее. И у него сильные боли. Мы пытаемся снять их обезболивающими по мере возможности, но полностью это сделать невозможно.

— Я понимаю.

— И потом у него панические атаки. Сильные. Мозг оттянул на себя часть сил в последнее время, у него за эти недели случилось несколько небольших инфарктов. Сознание у него затуманено.

— Ясно, — тихо отвечает Санна.

Медсестра откашливается.

— Никто нам ничего не рассказал. Да, вы просто пришли, и я только и знаю, что вы из полиции…

Санна холодно улыбается ей в ответ.

— Может быть, войдем? — предлагает она.

В палате тепло, свет здесь слегка приглушен. Медсестра быстро придвигает себе стул, ставит его у самой двери и шлепается на него. Санна ждет, пока тяжелая беззвучная дверь не закроется окончательно. Внутри стоит сладковатый, почти приторный запах. Спиной к ней в кресле-каталке сидит скрючившийся человек. По телевизору идет какая-то телевикторина. Звук выключен.

— Хольгер Кранц?

Он не реагирует. Чувство отвращения нарастает в ней по мере приближения к нему. Она не может стряхнуть с себя мысль о детях, о масках. Маленькая Мия, потом ее тело на мостках у карьера.

Мешковатая фигура в кресле делает какое-то движение. Синий отсвет экрана помигивает на его голове, плечах и руках. Кажется, он спит.

— Хольгер, — снова тихо повторяет она, — меня зовут Санна Берлинг. Я из полиции, я здесь, чтобы задать вам несколько вопросов.

Перед ней лишь оболочка человека. Он не спит, но едва ли до него можно достучаться. Губы двигаются, будто он нашептывает что-то сам себе. Тот Хольгер Кранц, который нападал на Мию и спланировал имитацию расстрела, уже где-то не здесь. Мысль о том, что он мог кого-то убить в последние дни, выглядит абсурдной.

Кажется, что он пытается склонить голову к плечу. Кресло скрипит, когда он поворачивается.

Она опускается перед ним на корточки.

— Я хочу побеседовать с вами о «Рассвете». О детях.

Он прищуривается. При каждом вздохе он издает свистящий звук.

— Мия Аскар умерла, — слышит она собственный голос. — Покончила с собой.

Струйка слюны стекает с уголка губ, потом его взгляд вдруг проясняется, и он ставит голову ровно.

— Как я вам уже сказала, я из полиции. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Кажется, что он чуть заметно кивает.

Она садится на стул.

— Мне нужны имена детей, которые были в организованном вами лагере, в «Рассвете».

— В «Рассвете»? — переспрашивает он низким голосом.

— Да, я из полиции, и мне нужно поговорить про «Рассвет». Несколько детей там подверглись инсценированному расстрелу.

Ей кажется, что на лице Кранца мелькает тень грусти, прежде чем он успевает отвернуться.

— Детей? — переспрашивает он.

— После этой инсценировки кто-то из них начал драку, — она тихо вздыхает. — Вы понимаете, что я говорю?

Он кивает. Она аккуратно достает маленький пакетик для вещдоков с фотографией из «Рассвета» и кладет ему на колени.

— Мы пытаемся выяснить личность мальчика, который изображал волка, — произносит она.

Неровные ногти Кранца скользят по лицам детей.

— Где он? — шепчет старик.

Мобильный телефон медсестры пищит, она встает и выходит из комнаты. Санна подносит фотографию ближе к лицу Кранца.

— Кто это? — спрашивает Санна и тычет пальцем в ребенка рядом с Мией. — Вы помните, как его зовут?

Кранц отталкивает от себя снимок. Потом откатывается на своем кресле подальше в угол. Там он сцепляет руки на коленях. Он сипит, закрыв глаза, дыхание его замедляется и превращается в тихий храп.

Санна оглядывается по сторонам. Мебель здесь, похоже, больничная. Из светлого лакированного дерева. Неубиваемая. У стены стоят письменный стол и кресло.

Она бросает взгляд на продолжающего спать Кранца. Скользнув к столу, Санна начинает осматривать ящики, по очереди выдвигая их. Они глубже, чем ей казалось. И все пустые.

— Простите, — раздается громкий и внятный голос Кранца. — Я то и дело засыпаю.

Он полностью проснулся, сидит и смотрит на нее. Она выдавливает нервную улыбку, которая удается ей весьма скверно.

— Дети, вы помните их имена? — делает она еще одну попытку.

Входит медсестра. Она обращает внимание на выдвинутые ящики стола и отводит Санну в сторону.

— Может быть, мы продолжим в другой день? — шепчет она Санне.

В груди у Кранца что-то вдруг начинает громко свистеть. Он прижимает руку к груди и поворачивается к медсестре. И тогда Санна видит, что он плачет. Взгляд у него тревожный. Затуманенный.

— Где я? — бормочет он.

27

Санна тянется за папкой, которая лежит на полу со стороны пассажирского сиденья. Она пролистывает фотографии с мест преступления и останавливается, добравшись до фото Мари-Луиз Рооз. Огромный диван. Тощий лик Мари-Луиз. Рука, свисающая с дивана и запахнутое на теле голубое кимоно. Красивая ткань старательно украшена вышитыми цветами. И порвана бесчисленными ударами ножа. На ее тело обрушилась чья-то исступленная безумная ярость.

Эйр права, невозможно представить, чтобы это мог сделать подросток. Она постукивает пальцами по рулю, смотрит на квартал, в котором живет Инес Будин, и думает, что Эйр вечно опаздывает. Пока ждет, она дозванивается до Фабиана из отделения судмедэкспертизы.

— Да? — его голос звучит отрешенно.

— Я хочу обсудить с тобой ранения на груди жертв. У тебя будет минутка?

— Ммм.

— Фабиан?

— Я слушаю.

— Мне позже перезвонить?

— Нет, валяй.

Он откладывает что-то в сторону, слышен лязг металла.

— Когда мы обсуждали Мари-Луиз Рооз, ты сказал, что раневые каналы на ее теле очень глубокие, — говорит она. — Что на каждый удар пришлась большая сила.

— А? Да, точно.

— А Ребекка Абрахамссон и Франк Рооз? Ты уверен, что там раневые каналы тоже глубокие?

— Я же вам отправил протокол результатов вскрытия, ты что, пытаешься подловить меня на халатности? — шутливо реагирует он.

Санна захлопывает папку и находит в телефоне фотографию детей. Она пересняла ее себе на телефон, прежде чем отдать оригинал Суддену.

— Мне просто интересно, можешь ли ты сделать какие-то предположения о росте и комплекции преступника? О его физической силе…

— Я вам сказал, когда вы приходили: этот человек мог обладать большой физической силой, но это необязательно, если учитывать, что раны были нанесены сверху. Угол нанесения ударов дает нападающему преимущество.

— То есть чисто гипотетически преступником мог быть, ну скажем, подросток?

В трубке на несколько секунд повисает молчание.

— Да, — голос Фабиана звучит неуверенно, — чисто гипотетически, это возможно. Но более определенно я ничего тебе сказать не могу.

— А еще что-то тебе пришло в голову?

— Нет.

— Уверен?

— Задавай конкретные вопросы, если тебе нужно мое мнение о чем-то вне протокола. А то мне работать надо.

Санна сидит молча.

— Так ты считаешь, преступник — молодой человек? — первым прерывает молчание Фабиан.

— Да.

— Подросткового возраста?

— Да.

— Но?

Она не отвечает.

— Санна?

— Да, прости… Я просто задумалась о фактах, которые говорят в пользу этого.

— Эй, ты же всегда доверяла своей интуиции.

— Что верно, то верно.

Она вешает трубку. Все началось с самоубийства Мии Аскар, напоминает она себе. Она и есть связующее звено между всеми жертвами. А потом сами места преступления. Везде кровавая баня. Почерк убийцы, печать его ярости. Исступленные удары ножом. Кто-то, кого переполняет бесконтрольная ненависть. Кто-то, кто мстит за смерть Мии Аскар. По словам Бергмана, Мия близко сдружилась с одним мальчиком в лагере, между ними установились особые отношения. Он рассвирепел, полез в драку ради нее. Уже в то лето, думает она, еще когда они были детьми.

Если Мия лишила себя жизни в маске, почему бы преступнику не отправиться мстить за нее, надев свою? Может быть, они даже договорились об этом заранее?

Она еще раз открывает фото на телефоне. У мальчика, стоящего рядом с Мией, карие, почти черные, глаза и слишком хорошо сложенное для ребенка тело. Правая рука свисает вдоль тела, левую он прячет у себя за спиной. Что-то он держит в ней, скрытое от постороннего взгляда.

Она снова перезванивает Фабиану.

— У меня есть конкретный вопрос. Не для протокола.

— Да?

— По твоему мнению или предположению, убийца левша или правша? Если посмотреть на раневые каналы, их направление по отношению к тому месту, где находился преступник, и подумать о его действиях?

— Погоди-ка.

Слышны его шаги по залу, потом щелканье клавиатуры. Он пошел смотреть свои записи и фотоматериал. Она терпеливо ждет.

— Он левша? — не выдержав, подгоняет его Санна.

Какое-то время Фабиан хранит молчание.

— Да, вероятно, так и есть, — отвечает он чуть погодя. — А ты откуда знаешь?

Подъезжает Эйр, паркуется рядом с машиной Санны и выползает наружу.

Санна завершает разговор.

— Где ты пропадала? — раздраженно спрашивает она у напарницы, тоже вылезая из машины.

— Сорян, — отвечает Эйр и протягивает ей дубликат фотографии детей в масках. — Алис решила, что неплохо бы сделать копию снимка. Пошли.

Она кивает головой в сторону дома Инес Будин.

Булыжная мостовая на тихой улочке чисто выметена. Весь квартал выглядит как готовая декорация к старомодной детской телепередаче. На открывшейся им безлюдной, красиво освещенной улочке царит тихая идиллия. Она словно ждет, что вот-вот из какой-нибудь двери вывалит ватага светловолосых и голубоглазых ребятишек и пустится в пляс на мостовой.

Эйр косится на Санну, это сравнение уже готово сорваться у нее с языка, но она замечает, как сильно та наморщила лоб. Эйр уже успела достаточно изучить напарницу, чтобы знать, что это признак мучительной головной боли. Эйр сдерживается и ничего не говорит, просто продолжает идти бок о бок с коллегой. Дыхание обеих превращается в пар на свежем морском воздухе.

— Что такое? — спрашивает Санна, когда Эйр нервно оглядывается, как будто что-то услышав.

— Ничего.

— Должно быть здесь, если номер дома верный, — Санна кивает в сторону деревянного дома из темных просмоленных досок.

Желтые окна, яркие, как цветочки рапса, и много резных деталей. Эйр думает, что дом тоже отлично вписывается в декорацию. У высокой изгороди торчит жиденький розовый кустик. Несколько его веток обломаны, вероятно, проезжающими мимо автомобилями, а уцелевшие закиданы щебенкой и глиной. За изгородью проглядывает маленький палисадник.

Он совсем зарос, словно завернулся в кокон. Годы забвения превратили его в джунгли, состоящие из мясистых лиственных растений, широко раскинувшихся кустарников, высохших стеблей мальвы и лаванды, поникшей на давно ставших ей тесными клумбах. В одном из углов садика притулился полусгнивший сарайчик для инструментов, его дверь то и дело хлопает на ветру.

Подойдя к двери дома, Санна вежливо стучится. Никакого ответа. Эйр бесшумно встает у двери рядом с ней, потом смотрит в окно прихожей рядом с входной дверью.

— Фу-ты черт! — восклицает она и вытаскивает оружие.

По полу тянутся два параллельных кровавых следа. Они лежат так ровно, что кажутся узкой ковровой дорожкой. Следы ведут из комнаты за закрытой дверью по всей прихожей и дальше вверх по лестнице всего в паре метров от места, где они стоят.

— Высылайте подкрепление, адрес я вам отправила, — тихо произносит Санна в трубку. — Сообщите Экену. Мы не ждем вас. Заходим.

Они проходят в прихожую, стараясь не ступать на кровавые полосы.

Комната, из которой начинается или в которую ведет кровавая колея, — это конторское помещение, жалюзи здесь опущены. Внутрь попадает совсем немного света, но его достаточно, чтобы осветить маленькое пространство комнаты. Единственным украшением служит висящий на стене диплом Инес Будин, подтверждающий ее образование в области социальной работы. Ящики письменного стола выдвинуты, дверца сейфа распахнута. Посреди комнаты брошена перевернутая книжная полка.

Из прихожей след ведет на лестницу и исчезает наверху. Тишина. Ни шороха. Санна и Эйр обмениваются взглядами. Потом начинают аккуратно подниматься вверх по лестнице. Они проходят через спальню с низким скошенным потолком. Кровавый след заканчивается у чердачной двери.

Открыв ее, они находят еще одну лестницу, ведущую на чердак. Там царит кромешный мрак. Лестница крутая, ступеньки на ней узкие. Эйр хватается за холодную стальную трубу, чтобы удержаться, и пытается пальцами нашарить выключатель. Ей никак не удается его нащупать, и тогда Санна протискивается мимо нее на лестницу.

Слышится скрежет и дребезжание, потом все стихает.

— Полиция, — произносит Санна. — Покажите руки.

Эйр наконец находит выключатель и зажигает свет. Она выпрямляется и смотрит вверх на лестницу, выставив над собой пистолет. Ее взгляд устремляется чуть дальше того места, где находится Санна. В том месте, где заканчивается лестница и начинается чердачное пространство, кто-то лежит, скорчившись в позе эмбриона. Как будто пытается спрятаться.

— Встаньте, — командует Санна.

— Помогите, — сипит существо.

— Встаньте, — повторяет Санна.

— Я не могу. Не могу пошевелиться. Вы везде проверили? Она может все еще быть в доме.

Она шепчет это возбужденным испуганным голосом.

Санна подходит ближе, Эйр следует за ней по пятам.

Перед ними лежит Инес Будин, на ней ночная рубашка, ее единственная рука привязана к деревянной балке. Ноги стянуты изолентой. На лбу, ладонях и коленях у нее сильно кровоточащие раны.

— Она может еще быть в доме, — сипло выдыхает она.

— Тссс, — успокаивает ее Санна. — Сейчас мы вас освободим.

Эйр прислушивается к шорохам, проверяя чердачное пространство. На потолке заметны черные пятна плесени, в углу тихо капает вода. На вешалке висят завернутые в полиэтилен старые шубы. Санна делает ей знак обыскать дом, и Эйр спускается вниз по лестнице, все так же держа пистолет наготове.

Инес Будин стонет, когда Санна освобождает ее от веревок и изоленты. Она валится вперед, и только после этого ей удается подняться на ноги.

— Кто, по-вашему, все еще в доме? — Санна встряхивает ее. — Что произошло?

— Она была здесь, когда я проснулась. Я застала ее в офисе. Она набросилась на меня.

— Кто? — нетерпеливо переспрашивает Санна.

Рот Инес Будин сжимается в тонкую полоску:

— Она била меня, больше я ничего не помню, я отключилась, очнулась уже связанной в полной темноте.

Она замечает кровь у себя на руках и теле, всхлипывает, и у нее перехватывает дыхание.

— Кто она? — Санна предпринимает новую попытку.

— Ава Дорн!

Ава Дорн. Художница, которая сделала звериные маски для детей. Которая нарисовала картину, хранящуюся в доме Мари-Луиз Рооз. Ава Дорн, которой больше нет.

— Она умерла, — произносит Санна вслух. — У вас шок. Дышите спокойнее и…

— Она явно не умерла.

Санна пытается осознать сказанное Инес, и в то же время понимает, что сейчас перед ней разворачивается сцена жестокого убийства. Даже если оно не было доведено до конца на этот раз, это сделал некто, у кого хватило бы сил на убийство.

— Вы все просто двинутые, — Инес Будин внезапно разражается хохотом. — Ава Дорн много лет скрывалась. Она живет в маленьком загородном домишке. Выживает благодаря тому, что один торговец искусством покупает картины у нее напрямую, а соседская ребятня помогает ей. Отличный пиар-ход — взять и внезапно исчезнуть. А потом твои новые таинственные работы вдруг начинают появляться то там, то сям. Все довольны, и она, и ее посредник. И покупатели тоже.

Санна не понимает, чему верить. Она открывает рот, намереваясь перевести разговор в другое русло, чтобы Инес успокоилась, но неожиданно для самой себя выпаливает совсем другое:

— Что она здесь делала?

Инес колеблется.

— Так что она делала здесь? — нетерпеливо повторяет Санна.

— Ей нужны были кое-какие старые записные книжки.

— Что в них было?

Инес кладет руку себе на колено.

— Раны нужно зашить. Где «Скорая»?

Она в смятении рассматривает сломанный ноготь так, словно у нее переломан палец.

Санна достает из внутреннего кармана снимок, сделанный в «Рассвете», выставляет его перед собой и вглядывается в лицо Инес в поисках какой-нибудь реакции. Но оно выражает лишь безразличие.

— Кто эти дети?

— Что это такое? — холодно осведомляется Инес.

— Вы знаете, что это фото сделано в лагере. Нам известно, что вы были там и общались с детьми. Как их звали?

Инес отталкивает от себя снимок.

— Я хочу подать заявление на Аву Дорн за взлом и побои, — она упорно игнорирует вопрос. — Она представляет опасность для окружающих.

Санна переводит взгляд с фотографии на Инес, потом обратно на фотографию, думая про себя, что же она за человек.

— Это кто? — спрашивает она, указывая на мальчика, стоящего рядом с Мией. — Посмотрите на него. Кто это?

Инес не отвечает. Она просто смотрит в упор на Санну, как будто считает ее ненормальной.

— Я ничего не расскажу, пока не получу полицейскую защиту, — отвечает она. — Эта карга вломилась ко мне в ночи, избила меня и стащила мои вещи. Поезжайте к ней, нечего на меня нападать. Если вам, конечно, смелости хватит. Она то еще чудовище.

28

Солнечный свет отражается в лужах на гравийной площадке перед небольшим домом, облицованным грязно-серым фасадным шифером. Здесь скрывается Ава Дорн. Дом находится далеко за пределами города. Чуть в стороне от проселочной дороги стоят еще два дома и ангар, в остальном окрестности не отличаются разнообразием: вокруг только леса и глинистые луга. Санна и Эйр выходят из машины и направляются к приоткрытой калитке. Издали раздаются какие-то звуки, как будто где-то скулит собака. Эйр вдыхает воздух полной грудью, после недавнего дождя он пахнет землей. Она бросает взгляд на две полицейские машины, припарковавшиеся поблизости. Из них выбирается несколько молодых людей, они лениво потягиваются, остановившись рядом с машинами.

— Какого хрена они такие спокойные? — взвинчивается Эйр. — Я с катушек слетаю от одного взгляда на эту халупу. А бабка, которая засела там внутри, может быть окончательно поехавшей.

— Совсем необязательно, — отзывается на это Санна.

— Да ладно тебе. Она помогла Кранцу с его шизанутыми играми в смертную казнь…

— Этого мы не знаем пока. Сейчас мы должны успокоиться, — обрывает ее Санна. — Действуем осмотрительно, хорошо?

Эйр кивает.

— Идем в дом?

Санна осматривает сад. С высокого ясеня свисают прогнившие деревянные качели. Чуть подальше в тени видна большая песчаная яма.

— Записные книжки, — напоминает она. — Они нужны нам. Или, во всяком случае, имена детей, которые были в лагере вместе с Мией.

— Разумеется, — соглашается Эйр, — но прежде всего мы здесь, чтобы забрать ее за нападение. Потом можем заняться остальным, когда доставим ее в управление.

— Нет, — возражает Санна. — Это мы сделаем сейчас.

Они стучат в дверь. Всего через мгновение им открывает женщина в испачканном красками рабочем халате и сабо на деревянной подошве. Она жилистая, лицо у нее бледное и полностью лишено каких бы то ни было эмоций. За ухо заткнута сигарета.

— Ну? — произносит она, рассматривая их.

За их спинами начинает истошно лаять свора собак.

— Заткнитесь! — резко кричит им женщина. Эйр оборачивается: чуть в стороне от дома стоит собачья будка. Один из стоящих около машин полицейских достал припасенный бутерброд. Женщина грозит собаке сильной рукой, разукрашенной татуировками.

— Ава Дорн? — произносит Санна, протягивая ей свое полицейское удостоверение.

— В чем дело?

Взгляд у старухи ледяной, она едва ли обратила внимание на присутствие полицейских машин. Эйр замечает, что на обеих щеках у нее маленькие шрамы, она узнает их по виденным в интернете фотографиям. Перед ними, без сомнения, Ава Дорн.

— Вы должны поехать с нами в управление… — начинает Эйр.

— Да-да, — прерывает ее Дорн. — Войдите для начала.

Прежде чем они успевают как-то отреагировать, она исчезает в глубине дома. Санна следует за ней.

Эйр, прищурившись, смотрит на собак, свору тощих лабрадоров, и задерживается в дверях. Собаки наскакивают друг на друга и на решетку ограды, они заливаются лаем, глядя на полицейского, который уплетает свой бутерброд. Самая тощая псина застревает когтями в решетке. Другая топчет ее, чтобы забраться повыше, ее скулеж заставляет полицейского сжалиться, он кидает остатки бутерброда через заграждение. Собаки жадно накидываются на еду, вырывая друг у друга жалкие крохи.

В прихожей почти совсем пусто, здесь только плащ, пара резиновых сапог, бычий кнут и заостренная лопата. Эйр передергивает плечами, во всем этом доме есть что-то настораживающее, словно за тобой наблюдают и выжидают.

Ава Дорн проводит их за собой в отделанную сосновыми досками кухню, ручки дверей здесь из зеленого стекла, пол покрывает темно-коричневый линолеум. В раковине из нержавеющей стали стоит пара тарелок, из сушилки для столовых приборов торчит несколько кисточек. Раковина сияет чистотой. Падающий из окна дневной свет отражается в ней почти как в зеркале. Дорн закуривает свою сигарету и бросает на стол зажигалку. Та приземляется между несколькими замызганными набросками детской руки. В пальцах нарисованной руки зажато что-то, напоминающее несколько ржавых гвоздей, на всех рисунках накорябаны какие-то цифры.

Они проходят дальше в гостиную, здесь одну стену от пола до потолка занимает книжный шкаф, мебель более замысловатая. На свободных стенах висят картины художницы в жанре гротеск. В углу в камине из талькового камня горит огонь. На журнальном столике стоит стеклянная банка с охапкой вереска, вода в ней побурела, цветы потемнели и стали похожи на бумагу.

Ава Дорн невысокого роста, фигура у нее рыхлая, но руки грубые и мускулистые. Держится она очень прямо, словно чья-то невидимая рука все время поддерживает ее спину. Грубые черты лица, напоминающего рептилию, не позволяют угадать возраст, но морщины вокруг глаз и сильные руки говорят о жизни, в которой было достаточно потрясений.

— Вы здесь из-за Будин? — переходит она сразу к делу.

— Мы обсудим это в управлении, — отвечает Эйр. — Мы здесь, чтобы арестовать вас за нападение, и хотим, чтобы вы следовали за нами.

Дорн разражается хохотом и спокойно, но уверенно усаживается на диван.

— И нам нужны записные книжки, которые вы похитили у Инес Будин, — строго добавляет Санна.

Дорн холодно улыбается ей.

— Полагаю, она не сообщила вам, что шантажировала меня?

Снаружи слышно рычание собаки.

— Она начала шантажировать меня с помощью этих записных книжек около двух месяцев тому назад. Сказала, что продаст их журналистам и расскажет им какую-то байку о том, что я участвовала в издевательствах над детьми. Вчера меня это окончательно достало. Я поехала к ней домой и забрала их.

— А кроме того, избили ее и бросили умирать на чердаке ее собственного дома, — добавляет Эйр.

В солнечном свете, падающем на лицо Дорн, кружат пылинки. Ни один нерв не дрогнул на этом лице, взгляд остался таким же спокойным. Она так и сидит, выпрямив спину и не шелохнувшись. Гасит сигарету о журнальный столик — видно, что далеко не первую, а потом кладет руки на колени.

— Записные книжки, — продолжает Санна, — вы можете их принести?

Дорн чешет себе нос кулаком. Рот расползается в широкой улыбке, открывающей идеальные жемчужно-белые зубы. Эйр готова поклясться, что клыки у нее длиннее остальных зубов и похожи на звериные.

— Я так и подумала, что вы заявитесь ко мне после нашей ссоры, — отвечает Дорн, развернувшись к Санне. — Только зачем вам ее записные книжки?

— Нам нужно знать, что там написано, — спокойно поясняет Санна.

Эйр откашливается.

— Поговорим с ней в управлении, — встревает она.

Дорн передергивает плечами и снова с улыбкой оборачивается к Санне:

— Если хотите арестовать меня за нападение, пожалуйста. А записные книжки можете искать у черта на куличках.

Она кивает головой в сторону зажженного камина. Санна делает несколько быстрых шагов, открывает дверцу, но внутри лишь горящие дрова и зола.

Когда она оборачивается, то видит потертую тетрадь в черной кожаной обложке. Она подходит к подоконнику, на котором та лежит, берет ее и начинает листать, но потом захлопывает. Там лишь карандашные эскизы засохших деревьев и кустов.

— Подождите, — произносит Дорн. — Вы же не думаете, что это все имеет какое-то отношение к тем убийствам? Вы поэтому ведете себя так странно?

Эйр бросает быстрый взволнованный взгляд на Санну.

— Помимо посещения Инес Будин эти дни я провела в обществе продавца произведений искусства, — говорит Дорн. — Он пробыл здесь несколько дней, это парень, который держит ресторан на площади Стурторгет.

Эйр кивает в сторону двери.

— В управлении поговорим, — повторяет она.

Дорн вздыхает. Потом встает с дивана и топает ногой так, что пол скрипит. В этом небольшом теле скрыта немалая сила.

Эйр и Санна обмениваются взглядами. С кухни раздается шорох шагов, но когда они оборачиваются взглянуть на вошедшего, кто-то вдруг хватает Эйр за лодыжку. Кто-то спрятался под диваном. Она отбрыкивается и вытаскивает пистолет, пнув случайно журнальный столик и перевернув при этом банку с вереском.

— Вылезай.

Из темноты под диваном высовывается рука, потом вторая, после чего оттуда выглядывает девочка с большими испуганными глазами. Лицо у нее разрисовано красками под оленя.

Эйр облегченно выдыхает и убирает оружие.

— Хватит на сегодня игр, — грубо рявкает Дорн.

— Но ты же сказала, что мы можем… — протестует девочка.

— Не сегодня. Я сказала, игры кончились. Кыш отсюда.

Девочка съеживается. На ней футболка и шорты, на раскрашенной мордашке застыло выражение ужаса. Руки и ноги у нее тоже разрисованы разными оттенками красного и розовато-коричневого.

— Что еще за хренотень… — протягивает Эйр.

— Соседские дети. Я им разрешаю иногда приходить поиграть тут.

— Мы должны уйти? — внезапно раздается мальчишеский голос у кухонной двери.

Мальчик проходит в комнату, в отличие от девочки он полностью одет. Одну руку он прячет за спиной.

— Как тебя зовут? — доброжелательно спрашивает Санна и делает шаг ему навстречу.

— Вильгельм Свенссон.

— Вы живете по соседству?

— Да, чуть подальше.

— А мама с папой дома?

Он мотает головой.

— Мама с папой знают, что вы здесь?

— Да, папа нам разрешает. Она нам платит, чтобы мы здесь играли. Больше, чем папа дает в неделю на карманные расходы.

— Что у тебя за спиной, Вильгельм?

— Ничего, — отвечает мальчик треснувшим голосом.

— Ай, да покажи ты ей, — сдается Дорн.

Мальчик краснеет. Он показывает старое ружье, которое прятал у себя за спиной.

— В нем пули резиновые, — громко хохочет Дорн, увидев, как Эйр снова вскидывает пистолет. — Детям синяки никогда не вредили. Они закаляют характер. Я в их возрасте огуречную траву могла щипать на завтрак.

— Бегите домой, — спокойно говорит Санна девочке. — Мигом. Мы поговорим обо всем этом с вашими мамой и папой позднее.

Дети выбегают, Дорн провожает их взглядом, склонив голову набок.

— Долбанутая, блин, — бормочет Эйр.

Дорн облизывает зубы. Взгляд ее перемещается куда-то за голову Эйр и замирает там.

— Тебе никто никогда не говорил, что тебя окружает сияние? — произносит она. — Очень особое сияние. Я могла бы нарисовать тебя в темноте.

Эйр напряженно смотрит на Санну.

— Одна девочка совсем недавно покончила с собой, — обрывает ее Санна. — На ней была сделанная вами маска.

Выражение лица Дорн меняется. Она поглаживает пальцем губы.

— Девочка-лиса? Я слышала. Инес Будин мне сказала.

— Ее звали Мия Аскар. Мы получили сведения о том, что Хольгер Кранц, который заказывал у вас маски, домогался ее. Вы знали об этом?

Дорн упирается взглядом в журнальный столик и мотает головой.

— Я видела, что Хольгер по-особому смотрит на нее.

Санну пробирает мороз, она чувствует, что ей дурно от одной мысли о Хольгере Кранце и Мие.

— Кому еще из детей вы делали маски тем летом? — спрашивает она. Дорн усаживается поглубже на диване, делает глубокий спокойный вдох и роется в кармане. Она находит там коробочку со снюсом и запихивает один комок табака себе под губу.

— Их было семеро. Я встречалась с ними всего пару раз. Мы провели вместе несколько часов. Я играла с ними, наблюдала за их психическим настроем и слабостями. За тем, чего они боятся и чего стыдятся. За их лицами. Изучала расстояние между глазами, длину носа, ширину подбородка.

Она задумывается ненадолго, делает вдох и продолжает:

— Это был захватывающий эксперимент: наблюдать за ними, касаться их кожи, смотреть в их невинные глазки перед тем, как они изменятся навсегда. Все, что там происходило, было запротоколировано. Эти-то записные книжки и забрала потом Инес Будин. Потому что она должна была помочь детям по завершении всего. Да, кто-то из детей позвонил и вызвал помощь.

Эйр стискивает руки. Она делает шаг в сторону Дорн. Санна тем временем выкладывает перед ней фото семерых детей.

— Кто там был, кроме Мии?

Дорн щурится. Ее глаза превращаются в узкие щелочки. Она задумывается, потом проводит пальцем по изображениям детей, называя их одного за другим. Она помнит даже фамилии.

— Сванте Линд, Сельма Карлсдоттер, Елена Йоханссон, Даниель Орса, Мия Аскар, Йеспер Берг.

Эйр записывает имена в телефон.

— Это шесть имен, — отвечает Санна. — Одно, имя Мии Аскар, нам и так известно. Нам нужны все имена.

В лице Дорн опять сквозит какая-то холодность. Она прикладывает руку к губам, чтобы скрыть улыбку.

— Других я не помню, — произносит она.

Санна тычет указательным пальцем в мальчика рядом с Мией. Качество изображения очень низкое. Но взгляд карих глаз буквально пронзает.

— Кто это? — резко спрашивает она. — Вот он, его как звали?

— Я не помню, — повторяет Дорн и криво ухмыляется. — Да и рассмотреть его тут непросто. Видно только, что он сильный и стильный.

— Кто он? — запальчиво вторит Эйр.

Вместо ответа Дорн снова достает коробочку со снюсом и меняет комок под губой на новый, поувесистее.

Эйр повышает голос:

— Вы же помните все остальные имена, как так может быть, что его вы забыли?

На лице Дорн не движется ни один мускул.

— Жизнь — это кошмар, — наконец произносит она тихим голосом и отодвигает от себя снимок. — Слабые не справляются. Да и никто к этому не стремится. Кто-нибудь мог бы сказать, что мы оказали тем детям услугу. Вы хоть на лису взгляните. Может, было бы лучше, если б она вообще не родилась.

В один скачок Эйр оказывается рядом с Дорн, она поднимает ее с дивана, ухватив за воротник.

— Ах ты психопатка долбаная, — шипит она.

Санна не успевает отреагировать, она видит, как Дорн улыбается, когда Эйр кричит на нее и откидывает прямо на пол.

— Вот черт… Она мне прямо в глаза плюнула…

Она отирает лицо. По щеке стекает коричневая от снюса слюна.

Дорн неподвижно сидит на полу. Когда Санна ставит ее на ноги, их взгляды встречаются, и лицо Дорн раскалывает мерзкая ухмылка.

Санна передает Дорн полицейским, ожидающим снаружи, потом торопится обратно в дом. На кухне, склонившись над раковиной, стоит Эйр. Из-под крана течет вода, глаза у нее зажмурены. Она промывает их струей теплой воды.

— Ты в порядке?

— Нет, ни хрена я не в порядке, — раздраженно отвечает Эйр. — Жжется как фиг знает что… Снюс же едкий?

— Промывай давай, — отвечает Санна. — Если не станет лучше, я позвоню в справочную по отравляющим веществам проконсультироваться, а потом, если что, поедем в больницу.

— Можешь найти чистое полотенце?

Санна роется в ящиках и шкафах, но не находит никаких полотенец.

— Пойду поищу в других комнатах, — говорит она.

Эйр держит воду включенной. Жжение ослабло, и ей становится лучше. Она облегченно вздыхает, зрение еще размыто, но, обернувшись, она довольно хорошо различает картину на стене. Свет на картине зловещий. Эйр моргает, она не может сфокусировать взгляд, прыскает еще воды на глаза и делает новую попытку.

Перед ней охотник. Он еще ребенок, ногой мальчик на картине опирается на оленя с лицом девочки. Над ними в ярком слепящем свете парит худое безликое существо. У него большие меховые крылья, как у летучей мыши, а с шипастых лап свисают порванные цепи.

Это дьявол, и он свободен.

29

На голове у женщины корона из голубых, похожих на водоросли листьев, щеки обрамляют золотые завивающиеся локоны. Эйр отрывает красующуюся на бутылке с водой этикетку с русалкой. Она складывает из нее самолетик, который потом отправляет в полет в сторону корзины для бумаг в комнате опергруппы.

Когда заходит Санна, она выпрямляется и трет веки.

— Как теперь дела? — интересуется Санна. — Помогло тебе средство, которое в больнице дали?

Эйр кивает и моргает.

— Почти все прошло.

— Хорошо.

К пальто Санны пристало несколько листиков. Вид у нее взъерошенный.

— Что такое? — спрашивает Санна, когда Эйр начинает хохотать.

— Посмотрела бы ты на себя.

— А что?

— Видок у тебя хреновый.

— Ну спасибо.

— Поезжай к себе, поспи пару часиков.

— У меня все нормально. Я прогулялась немного, когда припарковала машину.

Эйр недоверчиво смотрит на нее.

— Я знаю, что ты хочешь, чтобы мы гнали дальше. Но, может, стоит рассматривать то, что случилось там, у рыбацких сарайчиков, как предупреждение?

— А где Алис? — спрашивает Санна, стаскивая пальто.

— Я видела ее снаружи, так что она точно скоро вернется.

На магнитной доске висит рисунок, который Джек набросал во время первого допроса. Волчьи глаза, обведенные жирной черной линией, смотрят прямо в комнату. Санна снимает рисунок и подставляет под свет. Эйр думает про Мюлинг, про все, через что прошел Джек, и гадает, что же он мог увидеть. На несколько секунд у нее возникает ощущение, что коллега вот-вот расплачется, но потом та крепит рисунок обратно на доску. Вернув его на место, она возвращает себе свой обычный стерильный взгляд.

— Как там у Джека дела? — осторожно спрашивает Эйр.

— Он остается в больнице, — отвечает Санна. — Ему не очень хорошо, но он стабилен. Бенджамин несколько раз сильно ударил по нему.

Она отыскивает фото из лагеря и кладет на стол.

— Что ж, давай начнем. Алис, наверное, скоро подойдет.

Эйр берет фотографию в руки, потом кладет обратно на стол. Она не знает, как это сказать. Ведь Джек мог знать что-то еще. Интуитивно она понимает, что Санна не согласится на еще один допрос.

— Что это за снимок? — спрашивает она в итоге.

— Какая-то дешевая любительская фотография.

Эйр внимательно смотрит на нее.

— Слушай, — она внезапно переводит тему, — а Джек не мог знать что-то про лагерь? Его мама ведь работала на Кранца. Может, нам следует его опросить?

— Он сейчас в плохом состоянии, — отрубает Санна. — Не получится.

— Ладно, — отвечает Эйр. — И что делать будем?

— Вернемся назад. Проанализируем все с самого начала. Посмотрим, где окажемся.

Она указывает на фото.

— Мия. Семь лет назад.

Эйр вздыхает.

— Надо, блин, чтобы кто-нибудь вернул смертную казнь за причинение вреда детям.

— Прежний священник, — продолжает Санна, — Хольгер Кранц. Он, получается, хотел научить детей ценности жизни. Прибавим к этому то, что он сделал с Мией…

— Да, всем на этом снимке досталось, они все наверняка получили какие-то психологические травмы, — добавляет Эйр.

— И нам нужно разыскать всех, чьи имена у нас на руках, — Санна указывает на мальчика рядом с Мией. — Побеседовать с каждым, кто побывал в лагере, кто-то должен знать, кто он такой.

— От Алис что-то новое было?

— Полная тишина с тех пор, как я передала ей имена.

— Да где она бродит? — Эйр допивает воду из своей бутылки, кидает ее в ведро и идет к двери на поиски Алис.

В этот момент из коридора в комнату входит Алис с подносом, заставленным чашками, кроме того, на нем кофейник со свежезаваренным кофе и большой стакан воды. Под мышкой у нее, как обычно, пачка бумаг, больше напоминающих стопку аккуратно сложенных простынок.

— Добро пожаловать обратно в бункер, — приветствует она их с улыбкой. Она наливает в две чашки дымящийся горячий кофе и садится за стол, одну чашку передает Санне, другую Эйр.

— Так что, мы взяли художницу? — спрашивает она.

— Она задержана за нападение на Инес Будин, — отвечает Санна. — Далее наверняка последуют другие обвинения, потому что она разыграла собственную смерть, напала на Эйр…

— А ее алиби в последние дни? — спрашивает Эйр.

— Это не приоритетный вопрос, — отметает ее комментарий Санна. — В убийствах мы ее не подозреваем.

— Но все равно ведь надо проверить, — вскидывается Эйр.

Алис прокашливается:

— Бернард разыскивает того арт-дилера, который, как она утверждает, жил у нее.

— Но? — спрашивает Эйр.

— Ждем, пока он даст о себе знать.

— Ладно, — отвечает Санна. — А мама Мии, Лара Аскар, с ней удалось связаться?

— Ее мобильный выключен, друзья, к которым она собиралась, не перезванивают. Я оставила им сообщения и связалась с местной полицией. Если мы хотим, они могут съездить туда сегодня днем и поискать ее.

— Окей. Хорошо. Что еще?

— О собаках Дорн позаботятся, как ты просила, — обращается она к Эйр. — Я созвонилась с соседями, они прямо сейчас поедут туда и присмотрят за ними.

— Спасибо, — откликается Эйр.

— Да, — продолжает Алис, — дети в лагере. Мы проверили всех и связались с родителями каждого. Так или иначе, но, кажется, мы сможем побеседовать со всеми, кто там был. Правда, это займет какое-то время. Особенно это касается одной девочки, Елены Йоханссон. Она сейчас на каком-то волейбольном турнире.

Эйр тыкает пальцем в девочку в маске собаки на фото.

— Вот эта? Дорн на нее показывала, когда это имя называла.

Алис пожимает плечами.

— Я же не видела других снимков этих детей, только с родителями говорила.

Пухленькая девочка-собака значительно ниже ростом, чем остальные дети на фото. Маска плохо сидит на ней. Она почти полностью скрывает глаза. Жилы на шее натянуты, как струны, что говорит о том, что под маской она плачет навзрыд.

— Вся эта религия хренова, — бормочет Эйр.

— Основное внимание нам нужно сконцентрировать на нем, — произносит Санна, указывая на мальчика, стоящего рядом с Мией. — Он может оказаться ключом ко всему.

— Я все еще считаю, что ты не права, — сухо возражает Эйр.

— А ты что думаешь? — Санна поворачивается к Алис.

— Не знаю, — задумчиво отвечает та. — Немного странно, что ни Инес Будин, ни Ава Дорн не захотели назвать его, несмотря на наши расспросы. Ведь они обе должны его знать?

— Ладно, — реагирует Эйр, — я готова принять, что единственный потенциальный свидетель нарисовал волка. И что Бергман утверждал, что мальчик, изображавший волка, рассвирепел, дрался с другими и помогал Мие. Волк, волк, волк… Я слышу, что вы говорите. Но…

— А как дела со школой? — прерывает ее Санна и поворачивается к Алис. — Учителя Мии и остальные в школе могут что-то знать.

Алис мотает головой.

— Бернард и Йон ездили туда. Поговорили со всеми, кто имел какое-то отношение к Мие, от учителей до работников кухни. Даже получили согласие от родителей побеседовать с некоторыми из учеников. Никто не смог сказать, с кем общалась Мия. Похоже, она держалась в стороне от всех, никогда не ходила в кружки и на дополнительные занятия, всегда сразу после школы ехала прямо домой.

— Так, значит, ничего? — огорченно подытоживает Санна. — И ее никогда ни с кем не видели?

— Ничего.

— А домогательства? За последние годы не было заявлений в полицию, с которыми нам стоило бы внимательнее ознакомиться?

Алис снова мотает головой.

— Мы ничего не нашли.

Бернард рывком открывает дверь. Его лысина поблескивает в свете ламп, когда он с улыбкой поворачивается к Санне.

— Ава Дорн отказалась от услуг адвоката. Так что совсем скоро можете с ней начинать.

— Но она же задержана, разве не должен прокурор… — начинает Эйр.

— Никакого Лейфа, — отвечает Бернард. — У него слишком много других дел, так что он хочет, в общем, как обычно…

Санна кивает.

— Еще что у тебя?

— Алиби Дорн только что развалилось. Этот арт-дилер на самом деле был на какой-то выставке на материке.

В ту минуту, когда Аву Дорн заводят в комнату для допросов, Санна открывает дверь в кабинет Экена. Он весь сияет при виде ее. Очки в темной оправе сползли немного вниз на переносицу. Он проводит рукой по волосам.

— Чего ты хотел? — спрашивает Санна. — Ава Дорн ждет в комнате для допросов.

— Я тоже по тебе соскучился, — шутливо отзывается он. — Зайди по-человечески. Присядь, я поговорить хочу.

На его столе больший беспорядок, чем обычно. Среди множества распечаток и раскрытых папок раскиданы газеты с крупными заголовками об убийствах. Он берет свою оранжевую кружку и отпивает глоток шиповникового настоя.

— Всюду они суются, — он сокрушенно качает головой. — Эти журналисты.

— Вот как, — Санна прислоняется к стене. Она бросает взгляд на часы, стоящие на одной из заставленных полок, потом барабанит пальцами себе по ляжке.

— Я тут с Судденом беседовал, совсем о другом, но он упомянул снимок, который ты ему передала.

— Да, и что же он сказал?

— Экспертиза ничего не дала. Бумага отсырела и сильно испачкана.

Санна вздыхает.

— Бернард сказал, что алиби Авы Дорн развалилось? — интересуется Экен.

— И что?

— Интересно.

— Неужели?

— Да. Где у тебя Эйр?

— Ей нужно позвонить кое-куда.

Экен встает, делает глубокий вдох.

— М-да, ну и что скажешь об этой Аве Дорн?

— Что ты имеешь в виду?

— По шкале от одного до десяти насколько она психопатка?

— Вполне вероятно, она может поделиться с нами годным для дела материалом. Скажем, она могла бы определить преступника, если бы мне только дали немного с ней поработать. Как я уже сказала, это мог совершить кто-то из детей, бывших в лагере. Я же проинформировала тебя на этот счет?

Экен потирает подбородок, потом выдает:

— Но теперь у нее у самой нет никакого алиби.

Санна смотрит на него в упор.

— Ты же это несерьезно?

— А почему нет? Может, она не хотела, чтобы обнаружилась ее связь с лагерем «Рассвет»? Она многое от этого теряла. Инес Будин как раз начала ее шантажировать. И мы сами видели, какой агрессивной она бывает.

— Разумеется, но зачем убивать Мари-Луиз и Франка? Ребекку Абрахамссон? Чтобы не всплыла ее причастность к этой истории с жестоким обращением с детьми? Ты сам-то вряд ли в это веришь.

— Но, Санна, между нами, ты же видела ее картины? Повсюду смерть. Закат мира. Дьявол… Может, она искала себе сюжеты, а потом решила сама их инсценировать?

— Это омерзительно. Она действительно ненормальная, с этим я соглашусь. Но не настолько же.

— Да почему нет-то? К тому же для всех она была мертва, так что могла вообще что угодно вытворять.

Санна удрученно смотрит на него.

— То есть ты правда не шутишь?

Экен кивает.

— Это просто моя теория. Мы должны рассматривать все возможные варианты. Так что, когда будешь ее допрашивать, не дави сильно в отношении детей, лучше выспроси, где она находилась. В момент каждого убийства.

Санна мотает головой.

— Не делай этого, — просит она. — У нас нет времени на кучу версий. И точно нет средств на то, чтобы засадить не того человека. Ведь все это еще продолжается, мы не взяли его, мы не знаем, что на кону…

Экен поднимает руку, он уже теряет терпение.

— Не упрямься, — отвечает он, — не сегодня.

Стоя перед комнатой для допросов, Санна в раздражении посылает эсэмэску Эйр, она хочет знать, где ту носит, она готова начать без нее.

Потом она открывает дверь в комнату. Что-то в облике Авы Дорн пугает ее. Теория Экена еще больше все запутывает. Кажется, вокруг нее сплошной хаос, она заблудилась и не может довериться даже собственной интуиции. Она думает о Мие. Ава Дорн — еще один взрослый человек, который обманул ее. Присутствие Дорн в лагере. Распределение ролей. Лисица.

Она заставляет себя начать с нуля, входит в комнату и закрывает за собой дверь.

Лицо Дорн, сидящей против света, едва различимо. Санна задергивает гардины, прежде чем расположиться напротив нее. Комната становится меньше, темнее и оголеннее. Дорн сидит совсем неподвижно. Грубые руки в татуировках лежат на столе. Она поднимает глаза и встречает Санну все тем же ледяным взглядом.

— Где ваша коллега? — спрашивает Дорн без всякой интонации. — Как у нее с глазами?

— Вам что-то нужно? — интересуется Санна. — Стакан воды?

Дорн вытягивает перед собой руки и хрустит костяшками. Непредсказуемость ее поведения заставляет Санну думать, что Экен вполне может оказаться прав. Но достаточно ли она безумна и хладнокровна, чтобы пойти на убийство?

— Мне бы сигарету, — отвечает Дорн, — и мой мобильный.

— С этим я вам, к сожалению, помочь не смогу, — произносит Санна. — Давайте, может быть, поговорим о ваших контактах с внешним миром в последние дни.

Дорн сидит, уставившись в одну точку. Она даже не мигает. Санна выпрямляется на стуле, скрещивает руки на груди.

— Вы сказали, что у вас есть алиби, но оно, к сожалению, не подтвердилось, — поясняет она. — Не хотите рассказать, что вы на самом деле делали в последние дни?

Дорн потягивается, чешет нос, потом опускает руки на колени. Движение тяжелое, в нем почти сквозит угроза.

— Как у вас продвигается с тем мальчонкой на фото? — спрашивает она. — Вам, похоже, не терпится его отыскать.

На мгновение Санна выходит из себя, она думает, что же на самом деле известно этой Дорн. Так нельзя, но она ничего не может с собой поделать.

— Кто он?

Губы Дорн расходятся в улыбке, она подается вперед. Санна бросает взгляд на дверь комнаты и понимает, что прикидывает в уме, сколько до нее шагов. Как будто Дорн может на нее наброситься.

В дверь стучат, входит Эйр.

— Можно с тобой побеседовать? — обращается она к Санне и кивает в сторону коридора.

Она закрывает дверь, когда Санна выходит вслед за ней. Нервно переминается с ноги на ногу.

— Черт, я, кажется, сделала глупость.

Прежде чем Санна успевает сказать хоть слово, она выуживает из кармана телефон.

— Я взяла вот это, — говорит она полушепотом, глядя по сторонам, чтобы никто не подслушал.

Санна вдруг понимает, что такое уже было раньше. С бумажником, который Эйр забрала у того мальчишки с синими волосами и гордо оставила себе. А теперь вот стоит тут с чужим мобильным в руках.

— Чей он? — спрашивает Санна.

Эйр кусает губы.

— Ее, — сообщает она и кивает в сторону комнаты для допросов. — Я его взяла, когда скинула ее с дивана. Это мобильный чертовой Дорн.

Санна таращится на нее. Эйр протягивает ей телефон, пытается пихнуть его ей в руку. Санна отталкивает его от себя.

— О чем ты думала? — возмущается она. — Ты совсем ненормальная?

— Хрен его знает, о чем я думала, кроме того, что с этой бабой все не так. Ты понимаешь? Решила, что просто посмотрю, что у нее там. Я не собиралась… Просто взяла. Теперь ты должна его забрать.

Санна поднимает руку.

— Иди к Экену. У меня сейчас нет на это времени. Ты не можешь дальше заниматься расследованием, я не могу работать в паре с тем, кто…

Эйр хватает ее за руку и смотрит прямо в глаза.

— Нет, — обрывает она. — Ты не понимаешь. Ты должна его взять. И должна посмотреть на то, что там. Немедленно.

Санна не двигается, тогда Эйр отпускает ее руку и открывает фотогалерею в телефоне Авы Дорн. Она пролистывает фотографию за фотографией. Останавливается. Снова листает. Останавливается. Потом подносит телефон к самому лицу Санны.

— Посмотри ты, чтоб тебя, — шипит она.

На фотографиях в мобильном Авы Дорн запечатлена рука, свисающая с дивана. Безжизненная. Крупным планом.

— Листай дальше.

Санна проводит пальцем по экрану и перелистывает на следующую фотографию. Потом на следующую. Крупные планы разных частей женского тела. Рук. Ног. Ушей. Лоб, изборожденный морщинами и обрамленный седыми волосами.

— Вот, — говорит Эйр. — Теперь видишь?

Поблескивающая голубая ткань с красиво вышитыми по ней цветами окружает рваную рану на груди.

30

Когда Эйр врывается в комнату для допросов, Ава Дорн сидит, уставившись пустым взглядом в пространство перед собой. Эйр швыряет мобильный на стол прямо перед ней.

— Какого хрена эти фотографии делают в вашем телефоне?

Санна пытается избежать конфликта и уже протягивает руку за мобильным, но Дорн жестом останавливает ее. Художница смотрит в упор на Санну и улыбается.

— Она это заслужила, — произносит она глухим голосом. — Так этой суке и надо.

— Это ваши фотографии? — Эйр тычет ей в лицо телефоном. — А?

Дорн чуть отстраняется.

— Разумеется, мои.

Санна садится напротив нее. Она делает несколько глубоких вдохов. На лице сидящей напротив нее Дорн написаны упрямство и непокорность.

— Почему у вас в телефоне фотографии тела Мари-Луиз Рооз?

Дорн чуть улыбается, смотрит на ретировавшуюся к двери Эйр. Санна раздраженным кивком указывает той покинуть комнату, и Эйр выходит.

— Так почему? — Санна протягивает Дорн ее мобильный.

Дорн отводит глаза, поднимает руки с колен и кладет их обратно на стол. Санна думает, что она наверняка сама набила все свои татуировки. Эта женщина явно не из тех, кого страшит физическая боль, может быть, она даже находит в ней наслаждение.

Раздается смешок.

— Что тут забавного?

Серьезность во взгляде Дорн резко контрастирует с ее ухмылкой. Она наклоняется вперед:

— То, что вашу коллегу так заводят эти фотографии. А вот вы, несмотря на эти ваши вопросы, прекрасно понимаете, что они ничего не значат. Вы не верите, что я кого-то убила. Вы убеждены, что это совершил мальчишка из лагеря, не так ли? Я поняла это, когда вы впервые задали мне вопрос о нем.

— Вы ошибаетесь, — отвечает Санна.

— Неужели? — Дорн снова опускает глаза. — Скоро я отсюда выйду, — продолжает она.

Одна ее рука ползет к мобильному на столе. Даже не глядя на фото, она начинает листать экран, смачивая губы.

— И тогда, пожалуй, разыщу вас, — произносит она почти неслышно.

— Что вы сказали?

Дорн прячет улыбку. Она чуть прищуривает глаза.

— Вы мне угрожаете? — спрашивает Санна.

В дверь стучат, это Экен. Он кивком вызывает Санну выйти в коридор. Она встает и берет со стола телефон Дорн. Та медленно кивает. Санна не может понять, что означает это движение головы. На лице художницы сохраняется улыбка, но даже с ней ее лицо остается застывшим и неживым. Мозг этой женщины никогда не отключается, он все время ей что-то нашептывает.

— Санна, — зовет ее Экен. — Сейчас же сюда.

Внезапно ей кажется, что Дорн готова прыгнуть через стол.

— Это мои фотографии, — медленно произносит она, — но не я их сделала. Я их купила.

Нечто в ее взгляде убеждает Санну в том, что она не врет. Понемногу Дорн раскрывает перед ней, Экеном и Эйр всю историю случившегося.

Все началось с Вильгельма и Тильды Свенссон, соседских детишек, которых Эйр и Санна встретили у нее в доме. У этих детей есть сестра по отцу, гораздо старше их обоих. Петра, ей около тридцати. Дорн услышала о ней от детей как-то раз, когда они ей позировали. Вильгельм и Тильда лежали на полу, разыгрывая мертвых, и рассказали Дорн, что их сестра видела реальных мертвецов, много-много раз. Задав несколько наводящих вопросов, Дорн поняла, что Петра работает фотографом-криминалистом.

— Вскоре после этого она меня навестила. От брата с сестрой она узнала, что я готова неплохо заплатить за фотографии, — поясняет Дорн. — Ну вы же понимаете, что для меня и моего искусства значит иметь доступ к настоящим телам?

Эйр передергивает от этих слов.

— Так вы утверждаете, что кто-то из наших работает на вас?

Дорн улыбается.

— Может, вам стоит получше платить своим сотрудникам.

Когда допрос заканчивается, Эйр и Санна заглядывают в кабинет Экена. Он говорит по телефону, и когда кладет трубку, кажется, что вот-вот вмажет кулаком по стене.

— Да, — подтверждает он. — Есть такая Петра Свенссон. Она совсем недавно к нам поступила. Вы с ней, наверное, встречались? Она проводила съемку в доме Роозов.

Санна вспоминает полицейского фотографа, которой у нее тогда не хватило сил представиться. В то утро, когда было обнаружено тело Мари-Луиз. Она ругает себя за то, что не пообщалась с ней, не познакомилась, не обменялась хоть парой слов. Не поддалась возникшему у нее ощущению, что здесь что-то не так.

Полчаса спустя Экен собирает всю опергруппу на беседу. Он сообщает, что Петра Свенссон созналась в продаже фотографий с мест преступления Аве Дорн. Среди прочего были крупные планы тела Мари-Луиз Рооз.

— Ради чего? — удивляется Эйр.

— Счета и штрафы за неуплату, — он окидывает взглядом всех собравшихся. — Что ж, мы вернулись к исходной точке, или как там это назвать.

Экен вздыхает.

— Ясно, значит, продолжаем разрабатывать мой след, — холодно констатирует Санна. — Дети из лагеря. Их нужно опросить. И мы должны выяснить личность того мальчика, чье имя Дорн от нас скрыла.

Экен вопросительно смотрит на Лейфа Лильегрена.

— Им больше пятнадцати? — уточняет тот, не отрывая взгляд от экрана телефона.

— Да, — отвечает Алис. — И мы поговорили с их опекунами и получили разрешение на беседу с каждым из них.

— Хорошо, действуйте.

— Только берегите их от журналистов, это все, о чем я прошу, — бурчит Экен.

Один за другим дети из лагеря прибывают в полицейское управление. Их вместе с родителями проводят внутрь разными путями, чтобы избежать излишнего внимания.

По решению Экена беседу с ними должны проводить Санна и Алис, и женщины располагаются в комнате для допросов. Алис выкладывает на стол фотографию детей, ждет какое-то мгновение, потом переворачивает ее лицевой стороной вниз.

— Так?

— Конечно, — ободряет ее Санна. — Начнем.

Первым заходит Даниель Орса, утонченного вида, строго одетый юноша с тихими манерами.

На снимке он изображает свинью. Сев напротив Санны и Алис, он встречается с ними быстрым взглядом и мило улыбается. Его мама, так же строго одетая дама в бежевой блузе с бантом на шее, темно-синей плиссированной юбке и блестящих сапогах, усаживается рядом. Санна думает, что никогда бы не узнала его по этой фотографии. Не только по той очевидной причине, что его лицо на снимке скрыто маской, но и потому, что весь он сильно вырос и изменился. Даже надеяться нечего, думает она, найти того мальчика, не разузнав его имя. Его внешность могла очень сильно поменяться за прошедшие годы.

Только когда Даниель Орса, чуть склонив голову в вежливой и участливой позе, начинает слушать ее объяснения о причине вызова, ей начинает казаться, что она узнает его глаза, этот взгляд. Между ними возникает теплое чувство симпатии. Он отвечает на все вопросы мягким спокойным голосом. Но только не на вопрос о том, кто изображает волка на фото. Когда Санна переворачивает снимок и спрашивает о нем, он отвечает, что не помнит.

После Даниеля в комнату заходит Сванте Линд, пятнадцатилетний парень с чудаковатым выражением лица, у него пронзительные зеленые глаза и размеренные манеры. Он сидит в компании своей мамы и едва отвечает хоть на один вопрос. Реагирует на все вяло и утомленно, а временами, когда Санна что-то говорит, кажется, что он вообще вот-вот уснет. Алис спрашивает его про волка, вместо ответа он закидывает в рот жвачку и выдувает большой пузырь, чтобы позлить мать, потом, позевывая, сообщает, что помнит только, что тот пацан на фото был немного тормознутый. Во всяком случае, довольно тупой. Алис и Санна обмениваются разочарованными взглядами. Когда Санна обращается к маме Сванте и интересуется ее мнением о лагере «Рассвет», та вздыхает.

— А что тут скажешь? — отвечает она. — Во всяком случае, это не сильно хуже многого, что детки вытворяют.

— Что вы хотите сказать? — не понимает Санна.

— Ну, игры и есть игры. Дети и есть дети.

— Сванте и других детей на фото заставили инсценировать расстрел, — произносит Санна. — Вы это играми называете?

— Так ведь понарошку. Все было понарошку. Вы не видели, что нынешние дети вытворяют? Игры, в которых они по людям палят? Руки-ноги им отрубают? Насилуют? В наши дни они во что угодно могут играть. Я учитель, много чего повидала, знаю, о чем говорю.

Санна смотрит на Сванте Линда, потом на его изображение в маске козы. Она хочет поспорить с его матерью, спросить, почему та не подала заявление в полицию, но понимает, что это бессмысленно. Когда Сванте Линд выходит из помещения, ведомый матерью, она просто просит их вернуться, если они вдруг вспомнят что-то существенное, например имя того мальчика.

Сельма Карлсдоттер, девочка-павлин, вплывает в комнату в сопровождении обоих родителей и тихонько закрывает за собой дверь. От нее исходит сильный аромат простенького свежего парфюма. Волосы тщательно расчесаны и уложены на пробор. Несмотря на свои пятнадцать лет, у нее взгляд совсем маленькой девочки. Неуверенный. Ищущий. Когда ей наконец задают вопрос о мальчике на снимке, она аккуратно, почти робко, придвигает фото поближе к себе. Склоняется над ним и вглядывается в изображение. Потом серьезно смотрит на Санну.

— Зачем вы хотите его разыскать? — спрашивает она.

Неприязнь встает стеной между ними. Взгляд ее глаз внезапно становится враждебным, настороженным.

— Мы просто хотим поговорить с ним, — мягко поясняет Алис.

— Он что-то натворил? — спрашивает Сельма, глядя на Алис.

— Ты так думаешь? — спрашивает Санна.

Сельма продолжает рассматривать Алис.

— Простите, но я не могу припомнить его имя.

— Почему ты не хочешь сказать нам, кто он? — спрашивает Санна. — Ты его боишься?

— Он был очень недобрым человеком, — отвечает девочка. — Но клянусь, я не вру вам, когда говорю, что не помню его имя. Его бы я защищать не стала. Если бы я могла вам помочь, то помогла бы, но это было так давно, а с тех пор я его не видела.

Предпоследним заходит мальчик-осел, Йеспер Берг. Он отвечает на все вопросы с безучастным равнодушным видом, а его мама то и дело перебивает сына, громко задавая Санне и Алис встречные вопросы. Она хочет знать, почему ее ребенок должен отвечать на вопросы, получит ли она компенсацию за то, что пропустила рабочий день и не получила зарплату и прочее в том же духе. В конце концов Санна выходит из себя и повышает голос. Тогда мать Йеспера Берга берет его за плечи и выталкивает из комнаты.

Санна идет за ними и пытается показать ему снимок с детьми. Йеспер Берг только пожимает плечами в ответ. Он выжидает секунду, поднимает голову и встречается с ней взглядом.

— Ты ведь знаешь его, так? — спрашивает она и указывает на мальчика рядом с Мией.

Он мотает головой.

— Но я знаю, что он кусается, — успевает он сказать, прежде чем мать увлекает его за собой.

Проходит еще пара часов, прежде чем последний ребенок, Елена Йоханссон, прибывает в управление. Место Алис теперь заняла Эйр, они с Санной сидят в комнате для допросов, ближней к стойке администратора. Эйр опускается на стул и придвигает к себе фото.

— Это, значит, Елена, — говорит она, разглядывая девочку в маске собаки.

Во всем облике девочки сквозит какая-то истеричность. В сравнении с ней Мия Аскар кажется похожей на фею. Красивые огненно-рыжие волосы Мии обвивают ее худенькие плечики. Она выглядит словно сошедшей с картин Йона Бауэра, и только испуганные глаза контрастируют со сказочным образом. Санна звонит Алис, чтобы узнать, есть ли какие-то новости от мамы Мии, Лары Аскар. Алис отвечает, что все еще не может с ней связаться.

— Местная полиция поедет к ее друзьям завтра утром и попробует установить с ней контакт.

— Попроси их заехать сегодня вечером. Нам нельзя тянуть, — отвечает Санна и кладет трубку. Она скрещивает руки на груди.

— С тобой все нормально? — спрашивает Эйр. — О чем ты думаешь?

У Санны изможденный вид.

— Никто из детей, с которыми мы говорили, не сказал нам, кто он. Почему?

— Уж не знаю, как вы с Алис до сих пор вели беседу с этими детишками, но, может, попробуем теперь быть понапористее? — отвечает Эйр.

Санна как раз собирается ответить, но в этот момент администратор просовывает голову в дверь. Он докладывает, что Елена и ее мама Клаудия ждут у стойки, но Клаудия хочет сначала поговорить с ними наедине, без дочери.

Это женщина средних лет, худощавая и мускулистая, на ней спортивный костюм. Щеки красные, она входит, отхлебывая энергетический напиток из баночки. Санна и Эйр представляются. Клаудия Йоханссон нервно поглаживает шею.

— В общем, ваша коллега по телефону сказала, что это просто беседа, но больше ничего не объяснила. О чем речь? Я вообще не понимаю, о чем вы хотите поговорить с моей дочерью.

Эйр показывает ей фото из лагеря «Рассвет». Глаза Клаудии грустнеют, она откашливается, придвигает стул и садится. Потом тихо разглядывает снимок.

— Откуда это у вас?

Санна указывает на мальчика.

— Вы или Елена знакомы с этим мальчиком? Знаете, как его зовут?

Она придвигается ближе к фотографии, потом пожимает плечами.

— Увы. Можете рассказать, в чем дело? Иначе я не могу позволить дочери беседовать с вами.

— Мы занимаемся расследованием нескольких убийств, — спокойно отвечает Эйр.

Клаудия поеживается.

— Мы в опасности? — взволнованно спрашивает она. — У меня есть причины переживать за мою семью?

Санна смотрит на нее успокаивающе.

— Вам не о чем волноваться. Мы хотим только задать ей несколько вопросов.

Клаудия откидывается назад на стуле, видно, что она немного успокоилась.

— Можете задать ей любые вопросы. Но Елена ничего не помнит из того времени.

— Как это?

— У нее была потеря памяти после лагеря.

— Вы хотите сказать, что она вообще ничего не помнит о проведенных там днях? — удивленно спрашивает Санна.

— Она вообще не помнит ничего о своем детстве. Ее воспоминания начинаются со дня возвращения из лагеря.

Эйр и Санна вопросительно смотрят друг на друга.

— И вы просто приняли все как есть? — спрашивает Эйр. — Что случилось?

— Не то чтобы приняли, — отвечает Клаудия. — Елена отключилась в машине по дороге домой. У нее было что-то вроде эпилептического припадка. В больнице нам сказали, что это потому, что в машине было слишком жарко и что ей еще повезло пережить приступ без серьезных последствий для мозговой активности. Так что потеря памяти оказалась довольно низкой ценой за случившееся.

Санна облокачивается на спинку стула и рассматривает Клаудию. Эйр делает новый заход с фотографией.

— Вы точно не знаете его? Вы уверены в этом?

Та мотает головой.

— Увы.

В дверь стучат: администратор сообщает, что Елена Йоханссон хочет поговорить с Клаудией. После этого в комнату входит сама девочка, она тоже в спортивном костюме, волосы собраны в хвостик. Она нежно обнимает мать и целует ее в щеку. В облике девочки сквозят теплота, искренность и невинность.

— Можно я возьму твой телефон? — шепотом спрашивает она у Клаудии. — На моем опять интернет кончился.

Потом она смотрит на Санну и Эйр, и ее охватывает тревога. Клаудия успокаивающе кладет руку ей на плечо.

— Все в порядке, дорогая. Они просто хотят спросить тебя кое о чем. Но тебе необязательно отвечать, если не хочешь, ладно?

Эйр улыбается ей со всей мягкостью, на какую способна.

— Ладно, — неуверенно отвечает Елена. — О чем?

Эйр показывает ей фотографию и ждет реакции. Ничего. Елена просто смотрит на нее печальным взглядом.

— Это я, мамочка?

Клаудия кивает.

— Какая я тут полная, — говорит Елена ровным голосом.

Клаудия улыбается ей.

— Вовсе нет, милая. Не говори глупостей.

В комнате становится тихо. Санна берет у Эйр фотографию и аккуратно подталкивает ее к Елене. Она тепло улыбается девочке:

— Елена, я знаю, ты не помнишь лагерь. Это не страшно. Но может быть, ты узнаешь этого мальчика?

— Не знаю… — Елена переводит взгляд с фотографии на Санну.

— Присмотрись хорошенько.

— Ладно.

Она щурится и силится вспомнить.

— Простите, — говорит она и быстро смахивает слезу, — не могу… Я не знаю, кто это такие.

Клаудия переворачивает фотографию.

— Может быть, хватит на сегодня? — осторожно спрашивает она.

Снова стучат в дверь, администратор просит Санну выйти в коридор.

Она выходит вслед за ним.

— Да? — нетерпеливо спрашивает она.

— Из больницы звонили. Джек Абрахамссон пришел в себя. Вы просили, чтобы они позвонили вам, как только он очнется, вот я и решил, что вы сразу захотите узнать об этом.

Джек. Она чуть не забыла о нем. Санна благодарно кивает и слушает пояснения администратора о том, что хоть Джек и очнулся, он все еще под воздействием сильных обезболивающих. Он периодически впадает в глубокий сон, пьет воду, но от еды отказывается.

— Они не сказали, удалось ли службе опеки подыскать ему новую семью? — спрашивает Санна.

Администратор удивленно приподнимает бровь.

— Нет, а должны были?

— Нет…

Администратор безучастно встряхивает головой и уходит по своим делам.

Санна стоит несколько секунд на том же месте. Она думает о Джеке и обо всем, что он дал их расследованию. Именно благодаря его рисунку волка фотография с детьми стала центральной уликой. Ей стыдно, что она сама не позвонила в больницу и в службу опеки и не удостоверилась, что они делают для него все, что в их силах. Затем она решает поехать навестить его на следующий же день. Она бросает взгляд на часы, уже вечер.

— Эй, слышь! — по коридору разносится голос Экена.

Она оборачивается, он бежит ей навстречу.

— Я уже получил сегодня одну жалобу. От матери Сельмы Карлсдоттер. Странные вопросы и нелицеприятные фото, домыслы и все такое. Хватит. Заканчиваем эту подростковую охоту на ведьм и возьмемся за другие ниточки завтра утром.

— Но у нас нет других следов, — отвечает Санна.

— Никаких «но». Заканчивайте то, чем вы там занимаетесь, и увидимся завтра с утра пораньше.

Вернувшись в комнату для допросов, Санна обнаруживает, что Клаудия и Елена уже уходят.

— Вы можете снова с нами связаться, если вам понадобится еще какая-то помощь, — говорит Клаудия, подталкивая Елену к двери.

Эйр бросает на Санну раздраженный нетерпеливый взгляд. Санна лихорадочно пытается придумать, что бы еще спросить у них, пока есть такая возможность. Фрагменты расследования проматываются в сознании на ускоренной записи, потом она снова думает о Джеке и Ребекке Абрахамссон.

— Еще только одна вещь, — говорит она, когда Клаудия и Елена уже стоят в дверях. — Вам что-то говорит имя Ребекка Абрахамссон? Или Мари-Луиз Рооз? Франк Рооз?

Елена пожимает плечами, но Клаудия вдруг спохватывается:

— Ребекка Абрахамссон?

— Да. Она медсестра. Вы пересекались с ней после лагеря «Рассвет»?

Клаудия задумывается, потом заглядывает Санне в глаза.

— Нет, мы ни с кем не поддерживали связь после лагеря. Все наше внимание было сосредоточено на Елене.

— Но вы отреагировали на имя.

— Ну Абрахамссон — фамилия довольно распространенная, так что вряд ли это важно. Но у Елены был одноклассник по фамилии Абрахамссон. Его маму зовут Ребекка. Я ее помню по родительским собраниям. Только это было так давно.

Она гладит Елену по волосам.

— Ты не помнишь, милая, но я-то хорошо помню. Такой хулиган был этот мальчишка, на собраниях об этом всегда говорили, — с улыбкой вспоминает она.

— Джек Абрахамссон? — уточняет Санна.

— Как? Нет, его звали не Джек, — уверенно отвечает Клаудия. — Так зовут его младшего брата. Он был, кажется, на два года младше. Они жили в многоквартирном доме. Мюлинг, или как там он называется… Елене сейчас пятнадцать, так что если это тот Абрахамссон, то ему тоже сейчас пятнадцать.

— Джеку тринадцать? — спрашивает Эйр у Санны.

Та кивает.

— Верно, — говорит Клаудия. — Теперь вспомнила. Его звали Александр. Александр Абрахамссон. Ужасный хулиган. Такой способен на все что угодно.

31

— Как ты умудрилась упустить, что у Джека есть брат? — возмущается Эйр.

Санна трясет головой.

— Ну?!

— Не знаю… Мне нужно на улицу, глотнуть воздуха.

Эйр вперивает в нее взгляд.

— Ты с этим мальчишкой почему-то теряешь всякую рассудительность. Ты вообще пробивала по регистрационному учету, есть ли у него братья или сестры?

Кажется, Санна едва слышит ее, вид у нее такой, словно она вот-вот упадет. Эйр усаживает ее на стул. Она почти беззвучно благодарит в ответ. Из-за этого мальчишки она вдруг делается такой хрупкой, думает про себя Эйр.

Она приносит кофе. Они пьют его в полном молчании.

— Ну, что делать будем? Кто-то же должен что-то знать про этого Александра, — предполагает Эйр. — Пусть пока Алис пробивает его по системе, а мы обзвоним всех и каждого, кто должен был рассказать нам, что у Джека есть брат, а?

Поникшая Санна начинает перечислять имена.

— Просто охренеть, — бормочет Эйр себе под нос, набирая первый номер. — Даже в этой долбаной истории болезни у психиатра.

Она оставляет сообщение за сообщением. Никто не отвечает. Как раз в тот момент, когда она посылает второе сообщение Метте Линд, в управлении выключается свет. Короткое замыкание. Наступает кромешная тьма.

Эйр выходит в коридор. Народ подсвечивает себе путь фонариками, все собираются небольшими группками, но сохраняют спокойствие.

— Такое часто случается, — поясняет Санна. — Здесь временами бывают перебои с электричеством. Сейчас особенно часто, пока ремонтируют кабель между островом и материком. Тогда все вырубается, потом электричества может не быть несколько часов.

— Да ты что?! Это на всем острове свет вырубило?

Эйр подходит к окну. Город лежит во мгле. Все уличное освещение отключено. Ни в одном здании не горит свет, только там и сям в окнах колеблется отсвет свечей. Машины и автобусы замедлили ход, они почти ползут. Чуть в отдалении кто-то идет по газону с фонариком.

— Но у нас в управлении ведь должен быть резервный генератор? — спрашивает она, не оборачиваясь.

— Да, но ему нужно порядочно времени, чтобы начать давать свет.

— Может, отложим все до утра? — предлагает Эйр, одновременно читая эсэмэску от Сесилии. — Сестра просит меня вернуться домой.

— Думаю, вы захотите остаться еще на пять минут, — внезапно звучит от двери голос Алис.

В одной руке у нее лист бумаги, больше всего похожий на распечатку счетов. В другой толстая свеча, пламя которой готово вот-вот погаснуть.

— Хочешь сказать, что уже успела пробить его? — удивляется Эйр.

— Ну, я успела быстренько проверить по нашим картотекам имя Александр Абрахамссон, прежде чем все вырубилось. — Вид у Алис раздосадованный. — Я не успела много прочесть, но кое-что нашла. Его объявляли пропавшим несколько раз подряд примерно восемь-девять лет назад.

— Пропавшим? — переспрашивает Санна. — Он сбегал?

Алис кивает.

— Очевидно. Несколько раз подряд.

— Так, что еще? — спрашивает Эйр.

— Больше я ничего не успела. Потом электричество отключили. Но я заметила еще кое-что, пока сидела с цифрами. Так что я вернулась к счетам Ребекки Абрахамссон и посмотрела период до лагеря «Рассвет». Она потратила довольно крупную сумму в магазине детской спортивной одежды и снаряжения для кемпинга и туризма, это было за несколько месяцев до лагеря. Я позвонила владельцу магазина по мобильному. У него тоже, естественно, не было электричества, но он человек старой закалки, и у него все разложено по папкам, так что он сходил и отыскал нужную.

— Так ты что, заставила его проверить, что именно она купила? Ну ты, блин, ненормальная… — ухмыляется Эйр.

Алис кивает.

— Ага. Сапоги, ветровка и все такое прочее. И, теперь слушайте внимательно, в этом же магазине изготавливают именные бирки. Знаете, которые потом на детскую одежду и личные вещи нашивают. Она у них заказывала такие. Угадайте, на чье имя? Александра Абрахамссона.

— Постойте. То есть мы полагаем, что Александр Абрахамссон тоже был в лагере? — спрашивает Эйр. — И он и есть мальчик на снимке?

Эйр кивает и тщетно пытается поймать взгляд Санны.

— Разве я не пыталась вас убедить внимательнее проверить семью Абрахамссон? — восклицает Эйр. — Ну, что теперь будем делать? Нам ведь надо снова поговорить с Джеком. Вполне вероятно, что на фото его брат. Что он что-то нам недоговаривает.

— Я поговорю с ним, я в любом случае планировала заехать туда сегодня вечером, — отвечает Санна.

— Но нужно, чтобы кто-то поехал с тобой, — Алис выглядит встревоженной. — То есть куратор или кто-то из службы опеки, не думаю, что вам стоит говорить с ним на эту тему в отсутствие специалистов…

— Хватит нам нянчиться с этим мальчишкой, — произносит Эйр. — Очень может быть, что он защищает этого чертова…

— Я поеду туда, — холодно обрывает ее Санна. — Сама со всем разберусь.

Она берет пальто.

— Нам нельзя ждать. Я поеду сейчас же. Вы оставайтесь здесь, электричество скоро восстановят, продолжите проверять Александра.

Эйр бурно протестует, но Санна уже вышла за дверь.

Сев в машину, она роется в бардачке, пока не находит упаковку таблеток. Она выдавливает себе на руку одну штуку, хочет забросить ее в рот, почувствовать, как спокойствие разливается по телу и стресс отступает. Но останавливает себя, заводит машину и выезжает с парковки в темноту ночного города.

Она разочарована в самой себе, необъяснимо, как она могла не проверить такую простую вещь. А кроме того, она в ярости на всех людей из окружения Джека, никто из них ничего ей не сказал. Метте Линд, Инес Будин, Гуннар Бильстам. Никто не упомянул Александра Абрахамссона.

Перед машиной выскакивает пешеход. Она резко тормозит и рукой показывает перепуганному растяпе, чтобы быстрее переходил улицу. Без светоотражателей он становится не более чем черной тенью, оказавшись за пределами автомобильных фар. В боковом окне машины видны теплые огни больницы, резервный генератор превратил ее в корабль посреди безбрежного моря темноты.

Она проезжает мимо бензоколонки с погашенными огнями, будь это любой другой вечер, она притормозила бы купить себе кофе. Но не сейчас. Она чуть приспускает стекло, чтобы холодный воздух проник в легкие. Мысли потихоньку пробуждаются. Она пролистывает в уме те скудные данные, которые им удалось получить об Александре Абрахамссоне. Он на два года старше Джека. Несколько раз сбегал из дома. С большой вероятностью находился в лагере «Рассвет» вместе с остальными. Клаудия Йоханссон сказала, что он был хулиганом, готовым на что угодно.

Она снова закрывает окно, притормаживает у края дороги и звонит в службу опеки. Сообщает дежурному администратору, что направляется в больницу, чтобы побеседовать с Джеком о его брате Александре, и просит обеспечить ей присутствие представителя службы и перезвонить. Она ждет некоторое время. Никто не перезванивает.

Она трогается с места. Мысли об Александре Абрахамссоне не дают ей покоя. Почему они ничего не нашли в квартире Ребекки? Никаких фотографий, ничего, что указывало бы на существование еще одного ребенка? А Джек, почему он ничего не сообщил им о своем брате? Не говоря уже о Гуннаре Бильстаме, этом психиатре. И Метте. И Инес Будин.

Выехав на круг и собираясь повернуть на съезд в сторону больницы, она вдруг меняет решение. Вместо этого она проезжает по кругу прямо и направляется в Мюлинг.

Большой многоквартирный дом окружен тьмой, единственным источником света оказывается фонарик на лбу длинноволосого мужчины в оранжевой униформе со светоотражающими лентами. Мужчина медленно продвигается вдоль одной из дорожек, ведущих к главному входу в здание. В руках у него садовый пылесос для уборки листьев, кажется, он пребывает где-то в собственном мире, а тяжелый агрегат в руках делает его похожим на робота.

Санна выходит из машины, по лестнице поднимается на четвертый этаж, а потом останавливается перед дверью квартиры Абрахамссонов. Дверь опечатана сигнальной лентой. Мимо проходит женщина с ходунками, даже не замечая ее. Этажом ниже слышится чья-то ссора: два или три человека выясняют отношения на повышенных тонах. Голоса зло отскакивают от бетонных стен.

Она делает глубокий вдох, в надежде, что приток кислорода прогонит шум из ее головы. Она различает собственное отражение в глянцевой поверхности входной двери. Контуры лица словно растворяются. Темные круги под глазами выглядят как боевая раскраска. Достаточно просто взяться за ручку и сорвать огораживающую дверь ленту, и вот она в квартире.

Внутри темно и пахнет затхлостью. Она подсвечивает себе дорогу телефоном. Осторожно начинает открывать один за другим шкафы и выдвигать ящики.

Где-то здесь должно быть хоть что-то, думает она. Брелок, предмет одежды или какая-то другая запрятанная личная вещь, которая хоть что-нибудь расскажет об Александре Абрахамссоне.

Она щупает скомканные зимние шарфы и варежки в плетеном ящике в прихожей. Взгляд блуждает по выстроившимся вдоль стены сапогам и туфлям. Она чуть не падает, запнувшись о торчащий из-под скамейки низенький скейтборд. Потом продвигается дальше в глубь квартиры, перебирает газеты и пластиковые папки со счетами. Передвигает чашки на кухонном столе. Роется в миске с мелочью и ключами, неизвестно от каких дверей.

Чем дольше она ищет, тем больше размышляет. Она вспоминает все, что говорили ей о Джеке, о том, какой он ранимый, и о том, что в раннем детстве он пережил какую-то травму. Было ли это связано с Александром? Жестоким старшим братом? Или с Александром случилось что-то такое, что повлияло и на Джека? Он его защищает?

Она обыскивает ящики комода и содержимое платяного шкафа в довольно безличной спальне Ребекки, но и это ничего не дает. Затем вдруг замирает, ей мерещится какой-то шум в гостиной, но там оказывается тихо и пусто, когда она выходит проверить.

Она вспоминает, как Джек сгибался под ударами Бенджамина, как кричала Метте. Проверяет телефон, хотя отлично знает, что никто не звонил и не посылал ей сообщений за это время. Ни одного пропущенного звонка, ни одного сообщения от тех, до кого они пытались дозвониться сегодня, и ничего из службы опеки.

Большинство вещей из комнаты Джека вывезли на экспертизу. Осталось только несколько книг на книжной полке да пара плакатов на стенах. Комната выглядит выхолощенной с голой кроватной рамой и несвежими занавесками на окне.

Она берет кое-какие книги с полки. Потом снимает со стены и скручивает плакат. Дверь гардеробной, в которой он прятался тогда, снята с петель и стоит прислоненная к стене.

Вновь оказавшись в гостиной, она некоторое время стоит посреди комнаты и размышляет, не забыла ли поискать еще где-то.

Пол в прихожей начинает тихонько поскрипывать. Там мелькает чей-то силуэт. Она делает шаг вперед и слышит приглушенный рык. Кто-то движется в отсвете распахнутой входной двери.

— Эй, — осторожно окликает она. — Я из полиции.

Тень исчезает в темноте у стены. Пол трещит под чьим-то весом. Кто-то стоит там, в темноте, и смотрит на нее. Она думает, что, может быть, это кто-то из соседей услышал, как она вошла. Хотя ведь она в Мюлинге. Здесь никто не выходит из своих квартир на подозрительный шум. Может быть, тогда это взломщик, который не понял, что в квартире кто-то есть.

Она вытаскивает пистолет.

У стены, чуть подавшись вперед, стоит человек, складывается ощущение, что он готов вот-вот встать на четвереньки.

— Александр? — срывается с ее губ. Наступает полная тишина.

Она собирается с силами, чтобы проделать несколько оставшихся шагов. В темноте слышно тихое рычание. А потом она наступает на что-то, что скользит по полу. Земля уходит из-под ног, она падает, не успев подставить руки. Боль разливается по спине и затылочной части. Слышны торопливые шаги, хлопает входная дверь. Когда она поднимается на ноги и распахивает ее, в Мюлинге вновь тихо и безлюдно.

32

В отделении, где лежит Джек, царит покой, все звуки здесь приглушены. В коридорах витает какая-то дремота. Может быть, из-за избирательности резервного генератора многие приборы временно не работают, может быть, уже поздно и часы посещений давно закончились. Проходя через комнату отдыха, Санна берет треснутый стакан и наливает себе воды из графина. У нее огуречно-металлический привкус.

В коридоре она оглядывается в поисках двери в палату Джека, около нее должен дежурить полицейский. Экен обещал, что мальчик получит круглосуточную охрану. Она решает, что, возможно, зашла не в то отделение, останавливает проходящую мимо медсестру и предъявляет ей свое удостоверение.

— Я к Джеку Абрахамссону. Не могли бы вы сказать, куда его перевели?

Медсестра указывает на дверь в паре шагов от них.

— Он там. Но он, наверное, отдыхает. Он сейчас много спит.

— Но тут ведь должен быть полицейский пост. Ему полагается круглосуточная охрана.

— Вот как. Я об этом ничего не знаю. Хотите, спрошу на дежурном посту?

Санна мотает головой и набирает номер Экена. Тот отвечает сонным голосом.

— Ты должен был предоставить ему охрану. Почему никто не дежурит у палаты Джека Абрахамссона? — выпаливает она вместо приветствия.

— Санна?

— Я в больнице, и здесь ни единого полицейского.

Экен медленно объясняет ей, что в последние дни у Джека не было никакой охраны. Такое решение принято из-за дефицита ресурсов. По его оценке, Джеку просто-напросто не грозит никакая опасность, они даже не знают, видел ли он вообще что-нибудь. Все, что они от него получили, — изображение животного.

— Да что с тобой такое? — восклицает Санна. — Ты рискуешь жизнью ребенка? Даже не поставив меня в известность? Жизнью того, кто может дать нам новую информацию?

— Так…

— Нет, — обрывает его Санна. — Эйр должна была позвонить тебе, она звонила? У него должна быть охрана прямо сейчас. У него есть брат, который, вероятно, был в лагере. Мы не знаем, были ли он…

— Послушай, — перебивает ее Экен.

— Нет, это ты послушай. Я знаю, что ты хочешь сказать: что у больницы есть своя охрана. Но этого абсолютно недостаточно.

В трубке раздается какой-то шум, слышно только обрывок слов Экена.

— Алло, — она повышает голос, — ты меня слышишь?

Звонок прерывается. Она снова набирает номер, но сразу же слышит автоответчик. Ей ничего не остается, как записать сообщение, сказав, что тут нечего обсуждать и он должен немедленно направить в больницу полицейского, а потом перезвонить ей и подтвердить, что тот уже выехал.

Когда она заходит в палату Джека, тот лежит на кровати. Изголовье немного приподнято, мальчик спит. Его губы и веки трепещут, когда он вдыхает и выдыхает. Она кладет у окна взятые из квартиры книги и крепит постер на стену, комочки клейкой массы, отлепившиеся вместе с плакатом, прочно пристают к обоям.

Он просыпается, едва она придвигает стул к краю кровати.

— Я принесла кое-что из твоей комнаты, — произносит она и усаживается на стул. — Решила, что время пойдет незаметней, если у тебя будет что почитать.

Он сжимает веки и морщится, пытаясь усесться в кровати. Гематома на одной руке расползлась выше локтя и вниз до кисти. Синяки на лице пугающе большие, нос распух, на нем фиксирующий зажим. Джек сдается и откидывается обратно на кровать.

Она аккуратно кладет руку на матрас рядом с его рукой. Сердце замирает при виде сине-лиловой кожи на руке. Она думает о том, что Метте рассказывала ей о Бенджамине. Ревнивый. Ненормальный, думает она. И все же Бенджамин и Метте были хоть какой-то заменой семьи для него, пусть даже из рук вон плохой.

— Это не останется без последствий для Бенджамина… — произносит она.

Джек закрывает глаза, потом снова открывает. Она набирается духу. Колеблется некоторое время. Наконец вытаскивает копию фотографии, сделанной в «Рассвете».

— Я хочу показать тебе кое-что. Если ты не против.

Он смотрит на нее без какой-либо реакции.

— Тебе необязательно мне что-то отвечать. Но если ответишь, я хочу, чтобы ты понимал: ты в безопасности, с тобой ничего не случится. Хорошо?

Он моргает в ответ.

— Ты не против?

Он выжидает какое-то мгновение и кивает. Она осторожно выставляет перед ним снимок, все еще сомневаясь, правильно ли то, что она сейчас делает. Потом указывает на стоящего рядом с Мией мальчишку.

— Это твой брат?

Он вновь закрывает глаза.

— Александр, твой брат? Это он? Я пойму, если для тебя это очень нелегко…

Она останавливает сама себя.

— Тогда, в комнате, когда убили твою маму, ты видел своего брата?

Он открывает глаза, снова глядит на нее, потом на фотографию.

— Это Александр? — Она наблюдает за выражением его лица, ищет отражение чувств, намек хоть на что-то.

Но ничего нет, он только качает головой.

— Ты уверен?

Он медленно поднимает руку и отпихивает от себя снимок.

— Хорошо, — тихо соглашается Санна.

Джек весь в поту, она смачивает полотенце холодной водой в туалете и приносит ему. Когда она кладет полотенце ему на лоб, мальчик начинает дремать. Идея принести бумагу и карандаш и продолжить расспросы об Александре кажется бесчеловечной. Вместо этого Санна заговаривает о других вещах, пытается сказать ему, что все образуется, все будет хорошо.

Проходит немного времени, и раздается стук в дверь. В палату заходит медсестра, с которой она беседовала в коридоре.

— Может быть, сделать вам бутерброд? — мягко предлагает она. — Я подумала, вдруг вы захотите остаться ненадолго. Его ведь никто больше не навещал…

— Спасибо, не нужно.

Когда медсестра уже стоит в дверях, Санна догоняет ее.

— Полицейский, который должен здесь быть, уже прибыл?

Медсестра качает головой.

— Вы сказали, что его никто не навещал, то есть из службы опеки тоже никто не приходил? — спрашивает Санна приглушенным голосом.

— Приходили, после обеда. Я имела в виду, что у него не было никаких посетителей, кроме соцработников.

— Вы были здесь, когда они заходили? Они случайно не сказали, как обстоят дела с поиском семейного дома для него?

Медсестра оглядывается через плечо, как будто боится, что кто-то еще услышит.

— Похоже, не слишком хорошо, — тихо отвечает она. Потом улыбается. — Вот увидите, у него тоже все наладится, — добавляет она шепотом.

Вряд ли что-то скоро наладится, думает про себя Санна. Краем глаза она замечает какое-то движение в кровати, но когда оборачивается, Джек все так же тихо и размеренно дышит во сне.

— Я, пожалуй, съем бутерброд, — говорит она медсестре. — И может быть, у вас найдется лишний плед? Я дождусь прихода нашего сотрудника.

Она еще раз набирает номер Экена, но никто не подходит к телефону. Тогда Санна садится на стул рядом с кроватью и берет Джека за руку.

— Я останусь, если можно, — шепчет она ему.

Он поворачивается к ней лицом, а потом опускает глаза. Слезинка поблескивает, нарастает каплей у края глаза и стекает по его щеке. Она нежно и осторожно сжимает его руку, придвигает стул ближе к краю кровати, скидывает ботинки, кладет ноги на краешек и прикрывает глаза.

Ранним утром ее будит вибрирующий в кармане телефон. Она торопится отключить звук и бросает быстрый взгляд на Джека. Мальчик спит глубоким сном.

Звонила Алис. Санна осторожно выпрямляется, сбрасывает с ног плед, которым укрыла ее медсестра, и снимает ноги с кровати. Все мышцы ноют после ночи, проведенной в неудобной позе. Она как можно тише выбирается из комнаты и аккуратно прикрывает за собой дверь.

Экен до сих пор никого не прислал. Разозлившись, она вытаскивает телефон из кармана, но снова не может до него дозвониться. Она наговаривает новое сообщение ему на автоответчик.

Электричество восстановили. Из сестринской раздается писк принтера, тихое жужжание которого напоминает ей полицейское управление. Из соседней комнаты слышится гудение микроволновки. Все лампы включены, из комнаты отдыха пахнет кофе, и все вместе дает ощущение неожиданного, но ободряющего нового старта.

Она наливает себе кофе и пробует дозвониться до Алис.

Вернувшись в палату Джека, Санна обнаруживает, что он уже проснулся. Пока она поднимает жалюзи, мальчик с гримасой боли старается принять сидячее положение в кровати. Она протягивает ему стакан воды.

— Как ты себя чувствуешь?

Он осторожно кивает в ответ.

— Мне нужно назад в управление. Но я могу еще прийти, если хочешь.

Она берет свое пальто. Мальчик внезапно тянется к ней и берет за руку. Она опускается на край кровати рядом с ним.

— Тебе принести что-нибудь, прежде чем я уйду? Хочешь, я попрошу, чтобы принесли завтрак?

Он качает головой и опускает взгляд. Вид у него испуганный. Она чувствует тревогу и укол вины за то, что должна уходить. А еще за то, что заговорила с ним об Александре. Она гадает, это ли причина его грусти, волнения, а может, даже страха. И не может отвлечься от мысли, не врет ли он ей. Что, если мальчик на фото все-таки его брат? И он его защищает.

— Кто-нибудь вот-вот придет, — успокаивает она его. — У тебя снаружи будет сидеть сотрудник полиции. Как в прошлый раз, когда ты здесь лежал.

Она отпускает его руку.

— Что ж, — натянуто произносит она, — условимся, что увидимся еще раз?

Его глаза начинают блестеть, лицо выглядит так, словно его лихорадит. На прикроватной тумбочке стоит пустой стаканчик из-под таблеток, возможно, ему давали лекарства, пока она выходила. Она аккуратно обхватывает его руку.

— Обещаю, что вернусь. Хорошо?

По пути из отделения она встречает полицейского, которого Экен наконец-то прислал в больницу. Она обменивается с ним парой слов и показывает на дверь палаты Джека.

Когда она входит в управление, мысли скачут как бешеные. Джек, места преступления, все образы смешиваются в голове. Ответ, который они ищут, должен быть где-то там, она это знает. Где-то глубоко в ее подсознании, просто она никак не может его нащупать.

Бернард стоит в коридоре и машет ей рукой.

— Алис с Эйр ждут тебя в кабинете. Где тебя носило?

— Доброе утро, — бормочет она в ответ и идет дальше.

Он берет ее за руку:

— Дедуля Кранц помер.

Она застывает на месте.

— Что? Почему никто не сообщил мне об этом?

— Я тебе сейчас сообщаю, — раздражается он.

— Что случилось? Где его нашли?

— Умер ночью от инфаркта у себя в комнате. Ничего выдающегося.

Она кивает. На смену тревоге приходит не вяжущаяся с ситуацией легкость, которая переходит в злость. Этот отвратительный человек, думает она, его не судили, не призвали к ответу.

В кабинете опергруппы она коротко здоровается с Эйр и Алис. На магнитной доске закреплена фотография из лагеря. Выстроенные в ряд дети. Они смотрят на полицейских оттуда, из прошлого. Внезапно ей кажется, что мальчик рядом с Мией выглядит крупнее, глаза у него шире и темнее, чем ей запомнилось.

— Эй? — окрикивает ее Эйр. — Может, начнем? Раз уж ты наконец дошла до нас? Алис не хотела начинать без тебя.

— Простите, — отвечает Санна. — Я плохо спала. Осталась в больнице у Джека. Экен отозвал охрану. Кто-то должен был там находиться.

Эйр и Алис обмениваются взглядами.

— Это Александр Абрахамссон? — спрашивает Санна, кивая в сторону снимка.

Алис запускает ей через стол альбом. Эйр наклоняется вперед, это школьный альбом с фотографиями.

— Хочешь продемонстрировать нам, какая ты была крутая в кедах и бейсболке? — задиристо ухмыляется она.

— Посмотрите на восемнадцатой странице, — отвечает Алис. — Я выяснила, в какую школу ходила Елена Йоханссон, сходила туда и одолжила этот альбом.

Санна открывает альбом и пролистывает до восемнадцатой страницы. Она изучает подписи к фотографиям учеников.

— Самый правый в третьем ряду, — инструктирует Алис, — Александр Абрахамссон.

Санна прищуривается, ищет взглядом и находит мальчика. Он похож на Джека, но выглядит худее. На правой руке у него электронные часы, такие же, как у Джека. Или те же, перешедшие от брата к брату. Растрепанные волосы, как у Джека, и такие же пронзительные голубые глаза.

— Голубые, — произносит Алис. — Голубые глаза.

— Так, значит, мальчик на фотке из лагеря не Александр Абрахамссон? Вот блин! — восклицает Эйр.

Помолчав, она произносит:

— Хотя это может вообще ни фига не значить. Мы даже не знаем, тот ли мальчик, который на фото, изображал волка. Ведь на нем там и маски нет. Мы ничего не знаем. Но если Александр был в лагере, значит, он точно может что-то рассказать о нем. А он же был там, хоть его и нет на фото?

— Если только мы сможем его найти, — Санна оборачивается к Алис.

Та мотает головой.

— Александр Абрахамссон умер семь лет назад. Прямо перед началом лагерной смены. Сочетание нескольких пороков сердца. Он так и не попал в «Рассвет».

Санна всматривается внимательнее в изображение Александра Абрахамссона. Постепенно наружу выступает болезнь, краски на лице мальчика меняют цвет. Кожа и губы сероватого оттенка, волосы лишены блеска. Несмотря на то что он окружен другими детьми, он будто стоит один в пустой комнате, осанка подсказывает, что на плечах у него тяжелый груз. Александр Абрахамссон стоит в объятиях смерти.

— Пороки сердца ведь оперируют? — спрашивает Эйр.

— Да, — отвечает Алис, — если обнаружить их вовремя.

Санна думает о Джеке. Всю свою жизнь он пробивался сквозь безумие и смерть. И не смог удержать рядом даже брата.

Эйр захлопывает альбом.

— Черт. Вот же блин, — повторяет она. — Но как же тогда Ребекка отправилась в лагерь работать с другими детьми, если ее собственный сын только что умер? И почему об этом ничего не сказано в ее истории болезни?

— Можно по-разному оплакивать своего ребенка, — медленно произносит Санна.

Эйр опускает глаза в стол, она сожалеет о вырвавшихся словах.

— Может быть, она просто не могла осознать, что его больше нет, — спокойно продолжает Санна. — И может быть, она ничего потом не рассказала Бильстаму. Он мог и не знать, что она потеряла ребенка, или по какой-то причине мог не захотеть указывать это в своих записях. Ты сама говорила, что ему не стоит слишком доверять…

— Но остальные, те же Метте и Инес Будин, они почему не упоминали, что у Ребекки был еще один ребенок? — осторожно спрашивает Эйр.

Санна кивает. Ее гнетет ощущение, что что-то не сходится. Почему все молчат? И потом появляется другое чувство — страх.

Скоро придет Экен, думает она. Он будет требовать от них бросить этот след с лагерем и начать разрабатывать другую версию. Она знает, что у нее на руках были все возможности, но она не справилась. И теперь он отзовет защиту Джека.

Когда Экен наконец появляется, она сразу понимает, что что-то произошло. Он чуть не кричит, что Лара Аскар найдена мертвой с перерезанным горлом. В комнате повисает тишина, а потом вся опергруппа бросается к дверям.

33

Беззвучное мигание синих огоньков встречает Санну и Эйр, когда пятнадцать минут спустя они подъезжают к кварталу, в котором обнаружили тело Лары Аскар. Маленький жилой район, скромный, но уютный, в ряд выстроилось несколько шестиэтажных домов с гладкими кирпичными фасадами и сильно выступающими балкончиками. Пока Санна паркует машину, Эйр перебирает в уме все ситуации, когда оказывалась в этом районе.

— В первый раз мы приехали сюда сообщить Ларе, что Мия мертва.

— Да, — отвечает Санна без интонации.

Выйдя из машины, они видят Йона, который уже прибыл на место. Он стоит рядом с грузовиком и беседует с мужчиной в рабочей одежде. Это он обнаружил Лару Аскар. Мужчина одет слишком легко, его пробирает дрожь, и он безостановочно пинает гравий на земле перед собой. Он рассказывает, что чуть больше месяца назад получил заказ. У фирмы Лары Аскар имелась контора в одном подвальчике, там нужно было проложить звукоизоляцию, но потом он больше ничего от нее не слышал. И вот сейчас, оказавшись в этом районе из-за другого заказа, решил заглянуть к Ларе и договориться с ней о дне начала работ.

— Звукоизоляция? — спрашивает Эйр. — Но ведь ее фирма по уборке помещений закрылась, зачем ей делать звукоизоляцию?

Санна уже направляется к подвалу, Эйр спешит следом за ней. Перед собой она видит копну спутанных волос Санны. Есть в ней что-то стремительное, почти неуловимое, думает Эйр. А потом вспоминает, что сказал тогда Бернард. Что она носит в кармане пальто адрес пиромана Мортена Унгера. Во всей ее натуре пульсирует какая-то импульсивность.

Санна берется за ручку двери и оборачивается к ней:

— Заходим?

Несколько секунд спустя они входят в конторское помещение в подвале, облачившись в перчатки и бахилы. Эйр мгновенно прикладывает руку ко рту, выставляет наружу голову и просит кого-нибудь придержать дверь открытой. Перед ними помещение с толстыми стенами и низким потолком. В первой комнате есть сравнительно небольшое зарешеченное окошко, которое пропускает слабый свет. Пол облицован плиткой. Все здесь белых и темно-серых оттенков. Дверь в следующую комнату открыта.

В ней нет других дверей, в самой комнате имеется только кресло-шезлонг. На задвинутом в угол шезлонге лежит Лара Аскар. Ее тело сильно покалечено, совсем как у других жертв. Раны на шее нанесены крестообразно, грудь так изрезана, что невозможно сосчитать количество нанесенных ударов. Рядом с шезлонгом лежит перевернутый френч-пресс для кофе, возможно, он выпал из рук Лары. Кофейная жижа пролилась так давно, что успела застыть и теперь больше напоминает глину.

Здесь есть и туалет, пол и стены в нем покрыты одинаковыми виниловыми пластинами. Рядом с раковиной кто-то установил душ. От него пахнет какой-то химией: смесью хлорки и цитруса.

В первой комнате с окном установлен письменный стол, на аккуратном кожаном коврике-накладке лежит фотография Лары и Мии в рамочке с разбитым стеклом. Мать с дочерью снялись в какой-то фотостудии. Фотография холодная, лишенная индивидуальности. Лара улыбается в камеру, она очень красивая на фото, подтянутая, с прямой спиной. Мия же, напротив, выглядит изможденной, руки сжаты в кулаки.

Эйр опускается на корточки. Она осторожно открывает полупустой мусорный мешок, который выглядывает из-под письменного стола. Внутри несколько ночнушек с ретропринтами, разная спортивная одежда из флиса и трикотажа, пара книг карманного формата и косметичка, украшенная стразами и камушками. Кто-то закинул туда же тряпки для вытирания пыли, грязный ком использованных бумажных полотенец и пустую бутылку из-под хлора.

— На двери были какие-то следы повреждений? — спрашивает она.

— Я ничего такого не заметила, — отвечает Санна и кивает в сторону мешка. — Что нашла?

— Кажется, ее прервали, когда она то ли порядок наводила, то ли расхламляла тут. Видимо, кто-то пришел как раз в этот момент, и она впустила его.

— Расхламляла?

— Не знаю, похоже на то. Думаю, там в мешке вещи Мии. Может, у них тут внизу комната для хранения и она хотела ее освободить?..

Санна и Эйр открывают шкаф, в котором хранятся пробники с профессиональными моющими средствами, но ничего больше, что имело бы отношение к уборке помещений, там нет. Все бутыли подписаны от руки. Синие буквы, нацарапанные чьим-то быстрым заостренным почерком.

Санна возвращается в другую комнату и скользит взглядом по интерьеру с шезлонгом. Это место ее притягивает. Оно кажется знакомым. Этот тусклый свет. Шершавая поверхность стен. Может быть, все дело в ранах на теле жертвы, и это они создают иллюзию знакомой обстановки.

— Ты смотри, — слышится голос Эйр у нее за спиной. — Это ж то чертово кресло…

Это оно. Бежевая обивка с вьющимся по ней узором из зеленых листьев. Кресло, в котором распростерлось тело Лары Аскар, — то самое, в котором сидел Кранц, когда устраивал Мие изгнание дьявола. Они в комнате, где держали Мию.

Санна вспоминает про мобильный телефон, на который Мия снимала эту сцену, и прикидывает, где он мог лежать. Почти сразу она обнаруживает ширму, а за ней высокий шкаф и кровать.

— Я так понимаю, Лара отдыхала тут, когда работала допоздна? — предполагает Эйр.

Воздух в комнате отдает сыростью, такая бывает в больших крытых парковках на материке. Довольно клаустрофобно, думает Эйр. Стены, пол и потолок как будто съезжаются вместе. На какое-то мгновение в антураже этой комнаты ей представляется Сесилия, прислонившаяся к стене, исхудавшая и под наркотой.

На кровати за ширмой лежит толстый матрас, накрытый розовыми простынями. На полу у изголовья одиноко сидит огромный потрепанный плюшевый медведь. Вокруг шеи у него повязана красная бархатная бабочка, а пухлый черный нос висит на ниточке. Рядом с медведем стоит большая упаковка бутылок с водой, обернутая в пластик.

Что-то здесь не сходится. Розовые простыни и этот потрепанный мишка кажутся вклеенными в грубое неуютное пространство. Под одну из ножек шкафа кто-то подпихнул кусочек картона, видимо, чтобы не шатался. Санна открывает дверцу шкафа. В нем почти ничего нет, кроме нескольких шерстяных одеял, пары запасных подушек и стопки школьных учебников. На одной из полок стоит непочатый пузырек с витаминами.

— Что там? — спрашивает Эйр.

Санна кидает учебники и витамины на матрас перед Эйр. Фолиевая кислота и железо.

— А зачем ей фолиевая кислота и железо, — удивляется Эйр, — их ведь принимают, когда ждут…

Слова застревают у нее в горле.

— Они держали здесь Мию, когда она забеременела?

Санна кивает, не говоря ни слова.

— Здесь? Какого хрена…

Внезапно она понимает, что имела в виду Лара Аскар, когда у нее вырвалось «Только не они». Она сказала это, когда получила известие о смерти и разрыдалась перед ними. Лара знала, что Мия ждет ребенка. И под этим «они» Лара подразумевала Мию и ее нерожденного ребенка.

— Лара знала, что Мия беременна.

— Да… — соглашается Санна. — И теперь она мертва.

Эйр ненадолго задерживает взгляд на теле Лары. Исходящий от него смрад немного рассеялся, когда дверь открыли, но все еще остается сильным.

— Она, наверное, пролежала тут пару дней?

Санна кивает.

Эйр пару секунд стоит не двигаясь, смотрит на кровать и думает о девочке, которая лишила себя жизни в известняковом карьере. Там, в воде, Мия больше всего была похожа на фарфоровую куклу. Ребенок. Нежная, хрупкая, как кому-то может прийти в голову контролировать или запирать ее где-то.

— Но почему? Почему они запрятали ее сюда?

По какой-то причине в голове у Санны звучит голос Бернарда. Фломастер, думает она. Он сказал, что цифра 26 написана на теле Мии синим фломастером. Пробники с химией в шкафу подписаны от руки. Синими чернилами.

Она пытается вызвать в памяти подробности того видео с экзорцизмом. Кажется, она видела синее пятно у Мии на майке.

Эйр, так ничего и не поняв, идет рыться в ящиках письменного стола и возвращается с увесистым пластмассовым фломастером. Санна стаскивает с него колпачок, берет Эйр за руку, приставляет пишущий наконечник к коже и выводит число 26. Непросохшие чернила чуть поблескивают под лампой дневного света. Ширина линий и оттенок синего говорят о том, что это вполне мог быть тот самый фломастер.

— Они пометили ее, — произносит она.

Эйр старается стереть надпись. Она понимает, что Санна говорит про Франка и Кранца, но в остальном она на несколько шагов позади.

— Как пометили? Я ни хрена не понимаю! О чем ты вообще? Зачем Франку и этому второму уроду рисовать на ней?

— Подумай, — спокойно отвечает ей Санна. — Мия была беременна. А в отделении гинекологии Фабиану сказали, что она собиралась сделать аборт.

— И?

— Франк Рооз и Хольгер Кранц подвергли Мию экзорцизму.

— И?

— По-твоему, зачем они это сделали?

Эйр непонимающе смотрит на Санну.

— Они чего, не хотели, чтобы она сделала аборт? И поэтому держали ее здесь? И поэтому хотели очистить ее от греховных мыслей? Но почему им было так важно, чтобы она не избавилась от плода?

Санна снова притягивает к себе ее руку. Перед цифрой 26 она ставит единицу и двоеточие. 1:26. Она поворачивает надпись к Эйр, чтобы та смогла ее рассмотреть.

— Евангелие от Луки 1:26, — поясняет она. — 1:26–38.

Эйр пытается сделать вид, что понимает, но до сих пор не имеет никакого понятия о том, что Санна хочет этим сказать. Та продолжает:

— Когда ангел спустился к Марии и возвестил, что она родит Божьего сына… Поэтому Ребекка и говорила о Луке.

— Мне нужно выйти отсюда, — произносит Эйр.

— Подожди.

На шкафу, примерно в том месте, куда Мия должна была ставить свой мобильный, что-то лежит.

— Думаю, у Мии был здесь тайник, — произносит Санна. — Ну-ка помоги мне.

Эйр приподнимает Санну, и та шарит рукой по поверхности шкафа. Вниз с уханьем падает картонная коробка. В ней целая куча старых исцарапанных дисков, все они помечены штампом библиотеки.

— То есть она запаслась ими в расчете на долгое пребывание здесь? — удивляется Эйр.

Санна встает на колени перед коробкой. Один из дисков выпал, она берет его в руки. Открывает обложку следующего и достает и его тоже. Потом подбирает с пола тонкую книжицу. Это руководство к переносному DVD-плееру, загнутое на странице с описанием того, как переносить видео с мобильных устройств на диск.

На первом листе руководства изображен плеер, точь-в-точь такой же, как тот, который они нашли рядом с Франком.

— Они вряд ли служили для развлечения, — возражает она и протягивает Эйр один из дисков.

Он точно такой же, как тот, на который было записано изгнание дьявола. Тот, что они нашли в плеере, стоявшем рядом с телом Франка Рооза.

— Мия записала что-то на все диски?

Санна вспоминает объявление о краже на двери библиотеки. Оттуда стащили целую кучу фильмов, но сами диски бросили в парке. Она смотрит на обложки. Так значит, это Мия их украла? До того, как ее тут заперли, потому что понимала, что ее ждет? Украла обложки, чтобы использовать их как тайник? Найди кто-нибудь ее фильмы на шкафу, все равно решил бы, что это просто собрание старых документалок.

— Но зачем прятать их здесь? — удивляется она. — Прикладывать столько усилий, ведь они хранились у нее в… И почему они оставили ей телефон?

Эйр достает из кармана свой мобильный. Связь тут не ловится. И у Санны на телефоне тоже.

— Они понимали, что она все равно не сможет им воспользоваться.

— Но она понимала, что они смогут залезть в него. Для нее было небезопасно хранить на нем хоть что-то.

Эйр смотрит на диски, их тут штук сорок-пятьдесят, не меньше.

— И что на всех этих дисках, на хрена она их прятала?

Лампы дневного света в кабинете опергруппы светят беспощадно ярко. Все замолкают, когда на столе перед ними оказываются разложены упакованные в пакеты для вещдоков учебники, пузырьки с витаминами и диски.

Алис и Бернард работают отдельно с каждым из записанных Мией дисков.

— У меня все это в башке не укладывается… — произносит Эйр. — Этот чертов подвал… Держать ее там… Это ведь не могло быть долгосрочным решением. Пусть они спрятали ее подальше от школы и акушерок, но ведь ребенок должен был когда-то родиться…

Она замолкает и поворачивается к Санне.

— Они рассчитывали, что к тому моменту она «излечится». Очистится от грехов и желания избавиться от этого.

— Как у вас продвигается? — интересуется Алис от двери. Она закрывает ее за собой. — Это видеодневник. Мие тяжело пришлось. Но пока ничего конкретного о каком-то особом человеке в ее жизни, ничего, что подсказало бы имя преступника.

— А Бернард как, не уснул там?

Алис, кажется, это веселит.

— Ну нет, он только что изучил «Алберта Энгстрёма и его путешествие в Исландию» и скоро приступит к «Альтернативному рождеству» и «Аните из Швеции».

Санна пытается понять, почему эта фраза Алис так отчаянно напоминает ей кусочек пазла. И тут ее осеняет. «Алис и я».

— Где вещдоки из дома Роозов? — не дожидаясь ответа, она вылетает из кабинета в коридор и бежит в оупен-спейс.

Из хранилища достают плеер, найденный в доме Роозов. Санна не уверена пока в своей правоте, но все документальные фильмы, найденные там, начинаются на А: «АББА: Фильм», «Аку-Аку», «Алжир» и так далее. На журнальном столике у Мари-Луиз лежал фильм «Алис и я».

— Растолкуй, — просит ее Бернард, улучив минутку, когда рядом никого больше нет, — чем мы тут занимаемся?

Она ничего не отвечает, просто наблюдает за Йоном, который подключает плеер к телевизору. Все тянется так медленно, Йон тыкает разные кнопки на пульте и переставляет USB-кабель из одного гнезда в другое.

— Санна? — с досадой повторяет Бернард.

— Фабиан сказал, что преступник какое-то время удерживал Мари-Луиз на месте, — медленно начинает она. — Напал на нее сзади, крепко держал какое-то время и только потом перерезал горло.

— И что?

— Я думаю, он держал ее, чтобы заставить посмотреть что-то. Как с Франком.

— И ты думаешь, что то, что он хотел заставить ее посмотреть, все еще внутри плеера?

— Если я ошибаюсь, то мы скоро увидим документальный фильм о джазовой певице. Если я права, это фильм, который убийца хотел показать Мари-Луиз. Одна из записей, сделанных Мией. Которые толкнули его на убийство четырех человек.

34

Мия Аскар сидит на железной кровати с розовыми простынями. На ее лице следы слез, плечи опущены, она теребит пальцами цепочку с сердечками, лежащую на ее ключицах.

— Я не хочу больше оставаться в своем теле. Мне не выдержать. Кругом сплошное безумие, — произносит она.

Ее взгляд становится настороженным.

— Столько времени прошло с нашего последнего разговора. Это ничего, то есть я по тебе скучала, но в старшей школе может быть так дерьмово, да? Если ты это смотришь, значит, нашел мой плеер и диски. Я знаю, что ты думаешь: это в ее стиле, вечно она все усложняет. Но я хочу, чтобы кто-то знал. Когда меня не станет.

Она опускает глаза.

— Волк… Лиса… — она чуть заметно улыбается. — Что же с нами стало? Как же все дошло до такого?

Она выглядит измученной.

— Помнишь нашу последнюю встречу, помнишь, что просил меня тогда сделать? Я это сделала. Я взяла один из тех старых охотничьих ножей в рыбацком сарайчике у церкви. А потом пошла к нему для окончательного разговора.

Она плачет, сглатывает слезы и утирает те, что стекают по подбородку.

— Но он просто отмахнулся от всего, посмеялся, как будто все было какой-то нелепой случайностью… А потом проделал это снова. Меня стошнило, когда он кончил. Я хотела перерезать ему горло. Но не смогла… Я не справилась.

Она заправляет за ухо непослушный локон. Когда она вновь заговаривает, голос звучит слабо и монотонно:

— Я пошла в больницу, чтобы из меня извлекли то, что начало расти во мне. Но там явно работал кто-то из маминых знакомых, ей позвонили. И мама пошла к этой стерве Рооз, которой нас еще заставляли писать благодарственное письмо после лагеря. Потому что она за все там платила, помнишь? После этого они и устроили все это…

Она обводит рукой кровать и бутылки с водой.

— Сказали, что я должна сидеть здесь. Что помогут мне не чувствовать себя так плохо. Помогут полюбить это, избавиться от всего во мне, что хочет ему навредить. И снова притащили Ребекку. Она пришла с кучей всяких таблеток и всякими другими штуками, сказала, что я должна пить витамины.

Мия колеблется какое-то мгновение, потом ее взгляд становится холодным.

— Вначале Ребекка была такой милой. Я даже попыталась поговорить с ней на прошлой неделе, когда мы остались одни. Но она не захотела слушать, она была такой жесткой и странной. А когда я ей сказала, что расскажу обо всем тебе и полиции, она разозлилась и сказала, что я только расстрою тебя, и все. А потом все стало еще хуже. Они начали меня запирать, я больше не могла выходить отсюда. И еще всякое. Ты про это в других записях увидишь. Но теперь я себя вытащу, я сбегу отсюда и положу фильмы в нашем с тобой тайнике. Я пошлю тебе сообщение, прежде чем разбить телефон, так что ты их точно найдешь.

Она берет в руку плеер.

— А вот это я положу в пакет, ты его найдешь и посмотришь их все.

Она теребит цепочку.

— Это самый красивый подарок, который мне когда-либо дарили. Из папиного любимого фильма. Я обычно забиралась к нему на диван, и мы его вместе смотрели, когда мамы не было дома… Я положу ее вместе с дисками, ты получишь ее назад, потому что мне она больше не понадобится. Я отправлюсь в самое прекрасное место на свете. Помнишь, как мы сбежали как-то ночью из усадьбы, уехали на великах и купались там? Вот там я свое тело и оставлю.

Она смотрит прямо в камеру, улыбается, но лицо ее ничего не выражает.

— Я люблю тебя, — произносит она. — Увидимся в том мире.

Все собираются в комнате для допросов. Экен закрывает за собой дверь и мрачно смотрит на свою опергруппу. Все молча ждут, чтобы кто-то начал говорить первым.

Этот рассказ Мии останется с ними на всю жизнь. Санна помнит, как медленно и осознанно она тогда делала все на записи самоубийства. Ни спешки, ни сомнений.

— М-да, — произносит Экен со вздохом. — А где, кстати, Алис?

Никто не отвечает.

— Ладно. Начнем, пожалуй. Даже не знаю, что сказать. Санна, может, ты? — он ободряюще кивает в ее сторону.

— Да, как тут начнешь после такого? — отзывается она. Потом повышает голос. — Хольгер Кранц, как теперь понятно, насиловал Мию, он делал это неоднократно, когда она была ребенком. Мы не знаем точно, когда это началось, но это явно происходило и до, и после истории с лагерем. Когда Мия была в лагере «Рассвет», ей было семь лет. Семь. Когда несколько лет спустя она пришла к нему с обвинениями, он совершил это снова, и она забеременела.

— Мия Аскар желала не просто умереть, она хотела сообщить кому-то, почему она предпочла смерть. Она говорит со своим ровесником, упоминает старшую школу и вспоминает о лагере. И называет его волком.

В комнату заходит администратор и шепчет что-то Экену на ухо. Экен просит прощения и быстро выходит в коридор. Санна разочарованно смотрит ему вслед, но все же продолжает:

— Тот, с кем беседует Мия, и есть мальчик, который изображал волка в лагере. Видеозаписи, которые мальчик получил от нее, были найдены на двух из четырех мест преступления, причем их, судя по всему, показывали жертвам перед смертью.

Она подходит к магнитной доске с материалами по убийствам и указывает на фото, снятое в лагере.

— Учитывая все это, у нас есть серьезные основания предполагать, что подозреваемый в убийствах — подросток.

Возвращается Экен. Санна не понимает, что такое важное могло заставить его покинуть кабинет посреди обсуждения. Именно этого обсуждения.

— Продолжай, — произносит он.

— Хорошо. Я сказала, что есть только один человек, которому могли быть адресованы записанные Мией видео, и это мальчик из лагеря.

Экен одобрительно хмыкает.

— Можем ли мы прибегнуть к помощи журналистов? — спрашивает Санна. — Чтобы найти его… Кто-то ведь мог бы его узнать.

Прежде чем Экен успевает что-то ответить, Эйр хлопает ладонями по столу.

— Мы должны заново допросить Инес Будин и Аву Дорн, — произносит она со злобой. — Ведь они, блин, знают, кто он. Они должны знать. Их втянули в эту историю с лагерем. Дорн была там. Я с удовольствием займусь ею еще раз хоть сейчас.

Экен сконфуженно мнется, но ничего не отвечает.

— Только не говорите, что отпустили ее! — возмущается Эйр. — Вы отпустили Аву Дорн?

Экен кивает.

— Лильегрен только что мне сообщил. Решение уже принято. Инес Будин передумала и забрала свое заявление с обвинением в нападении.

— Как, черт возьми… — вырывается у Эйр. — Но мы же можем попытаться удержать ее ненадолго, если она еще здесь? А Инес Будин мы могли бы…

Экен поднимает руку, чтобы заставить ее замолчать.

— Инес Будин сказала Лильегрену, что заказала билет на другой конец земного шара, так что она уже, видимо, покинула страну. А Аву Дорн успела забрать из заключения ее дочь.

— Дочь? — удивляется Эйр. — У этой гиены есть дочь?

Санна поворачивается к ней.

— Помнишь, что Дорн сказала, когда мы пытались вытянуть из нее имя мальчика?

Эйр смотрит на нее непонимающе.

— Сильный и стильный. Она сказала, что, на ее взгляд, он выглядит сильным и стильным.

— Ну и? Она издевалась над нами.

— Возможно. Или это просто вырвалось. Секунда откровенности среди всей ее лжи.

Эйр задумывается.

— По-твоему, она хорошо знала его?

— Не просто знала, я думаю, она пыталась его защитить.

— Как зовут дочь Дорн? — Санна поворачивается к Экену. — И есть ли у Дорн внуки?

Экен быстро кивает и тотчас звонит кому-то. Он говорит отрывисто, спрашивает имя того, кто забрал сегодня Аву Дорн.

Открывается дверь, и на цыпочках входит Алис.

— Простите, — извиняется она, — никак не могла закончить разговор с НОР.

Что-то есть такое в Алис, думает Санна. Она появляется и исчезает так незаметно. Обычно она приходит с уже готовыми доказательствами в руках или под мышкой, которые осталось только предъявить им. На этот раз она пришла с пустыми руками, но вид у нее возбужденный.

— Что такое? — интересуется у нее Санна. — Что-то случилось?

— Помните, мы отправили фотографию ребенка на визуальный анализ? — отвечает Алис. — Они кое-что обнаружили.

— Что? — нетерпеливо спрашивает Санна. — Что обнаружили?

Алис открывает рот, но попытка подобрать слова занимает у нее целую вечность.

— Большое родимое пятно, — наконец произносит она.

В комнате становится совсем тихо. Санна смотрит на нее, широко раскрыв глаза.

— Что ты имеешь в виду?

Алис судорожно сглатывает.

— Справа над глазом, у виска. Они пошлют изображение, но аналитик описал мне его как похожее на шрам от когтей пятно над правым глазом.

— Погоди, — до Эйр медленно доходит смысл сказанного, — ты на сто процентов уверена в том, что они сказали?

Экен завершает свой разговор и нажимает отбой.

— Дочь Дорн зовут Метте Линд, — произносит он. — У нее есть сын, Бенджамин.

35

Когда Санна и Эйр подъезжают к кварталу, где находится дом Метте Линд, там царит тишина и покой. Санна переключает передачу, и машина медленно перекатывается через ограничитель скорости.

Идиллический район с домиками середины прошлого века. Тщательно подстриженные газоны огорожены живыми изгородями из бирючины и выкрашенными в белый цвет заборчиками. Фруктовые деревья с пожухлыми листьями и клумбы увядших многолетников, батуты и газовые грили, укрытые защитными чехлами.

Эйр косится на Санну.

— Как ты? — тихо спрашивает она.

— Не знаю. Ты о чем?

— Ты и пары слов не сказала, с тех пор как мы выехали из управления.

— Подозреваю, это будет непросто.

— Еще бы. Но представь, если теперь мы правы? Представь, если мы сейчас возьмем его?

— У нас пока ничего нет. Только версия.

— Да, но…

— Пока что мы только смогли опознать Бенджамина по фото и знаем, что он был в лагере, — строго отвечает Санна. — Посмотрим, захочет ли он обсуждать с нами Мию и вообще хоть что-то.

— Да, — соглашается Эйр.

— Мы должны быть осторожны, я это серьезно говорю. Все, что у нас есть, — это только догадки. От того, как мы справимся сейчас, зависит, будет он с нами говорить или нет.

Эйр кивает.

Пара мальчишек-подростков чинят мопед около гаража. На земле рядом с ними раскиданы инструменты и запчасти. Один, чуть наклонившись, осматривает переднюю фару. Санна вдруг вспоминает об Эрике. Если бы он был жив, он бы, наверное, тоже мог так стоять и чинить что-нибудь с приятелем на заднем дворе их дома.

— Кажется, это здесь, — произносит Эйр и подается вперед. Она сверяет номер дома по левой стороне с записями в телефоне.

Они выруливают на подъездную дорожку. Дом довольно небольшой, его недавно выкрасили в светло-серый цвет. Двери и окна с мелкой расстекловкой и широкими белыми наличниками. Дом огибает тщательно выровненная гравийная дорожка, которая ведет к самой входной двери. На ней стоит автомобиль Метте, мотор работает, водительская дверь открыта, но внутри никого нет.

— Я сейчас, — говорит Санна, когда Эйр выходит из «Сааба».

Она роется в кармане в поисках таблеток, не сводя при этом глаз с окон дома. Кто-то стоит там, занавески чуть шевелятся.

Она пробегает глазами по остальным окнам. Ей сложно представить Бенджамина за этими серыми стенами, скажем, на диване перед телевизором. Или перед компьютером у себя в комнате с постерами музыкальных групп по стенам.

Джек тоже проводил много времени в этом доме, таком светлом и надежном на первый взгляд. Вместе с Бенджамином, напоминает она себе. Который ненавидел его. Она задумывается, кто же он на самом деле. Этот Бенджамин Линд.

Может быть, он всегда понимал, что отличается от других, подозревал о своей странности. Единственным человеком, который любил его безо всяких условий, была Метте. У него патологический страх расстаться с ней. Малейший признак того, что кто-то может встать между ними, приводит его в ярость, и не раз он направлял ее против Джека. Они видели, на какую жестокость он способен. У него, без сомнения, искажено восприятие действительности и при этом достаточно сил и ненависти, чтобы сокрушить другого человека.

Но как во все это вписывается Мия, удивляется она. Что может связывать ее с Бенджамином? Она видит перед собой кулон, который принадлежал Мие, насколько же это продуманный и личный подарок. Мия сказала, что они убежали из усадьбы Кранца ночью, когда были детьми, чтобы съездить на велосипедах к карьеру и искупаться в нем. Затем Санна вспоминает, сколько раз любовь удивляла ее в ее собственной жизни. Она знает, что любовь может быть совершенно непредсказуемой, ведь и сама она любила человека, который был полной ее противоположностью. Никто не может полностью взять под контроль свои чувства. И все же она не может представить, как жесткий и угловатый Бенджамин мог настолько сильно влюбиться в кого-то вроде Мии. Да и практическая сторона вопроса ставит ее в тупик. Не говоря о собственно чувствах к девочке, как у него могла появиться возможность выражать их так, как она это описывала. Хотя ей кажется вполне понятным, как сама Мия могла полюбить Бенджамина, принять его как единственного, кто по-настоящему видел ее и пытался защитить. А вот эмоциональный мир самого Бенджамина при его нарушенном восприятии действительности ставит ее в тупик.

Эйр нетерпеливо переминается с ноги на ногу перед автомобилем. Как только Санна выходит из него, в доме зажигается свет, это включается лампа в прихожей, прямо у входной двери.

Дверь внезапно открывается. Наружу выходит Бенджамин. Кажется, он куда-то спешит: он бросает взгляд на экран телефона и закрывает за собой дверь, даже не заметив их присутствия. Когда он поднимает глаза и видит их, взгляд его делается испуганным. Он резко пятится обратно в дом.

Уже через пару секунд Санна и Эйр стоят в прихожей. Бенджамин кидается к задней двери в другой стороне дома, но Эйр нагоняет его в саду.

— Мы просто хотим поговорить, — тяжело дыша, произносит она.

Он делает бросок в ее сторону, но она крепко хватает его.

Метте прибегает на шум и начинает кричать и пытаться освободить сына из рук Эйр, но Санна отодвигает ее в сторону.

— Вы ведь за ней пришли? — кричит Метте и указывает на дом.

Обернувшись, Санна видит в окне Аву Дорн. Та наблюдает за происходящим без тени выражения на лице. Ее рот чуть приоткрыт, она в задумчивости потирает подбородок. Метте трясет Санну за плечо.

— Каких-то пару дней назад мы с Бенджамином думали, что она мертва. Поэтому что бы она там ни сделала, мой сын к этому не причастен! Я только что забрала ее из полиции. Мы заехали сюда, потому что Бенджамин хотел, чтобы я высадила его. Потом я собиралась отвезти ее к ней домой. Что бы она там ни натворила, мы ничего общего с этим не имеем, вы вообще меня понимаете?

Она в отчаянии. В глазах мольба. Санна только собирается открыть рот, но Бенджамин начинает вдруг истошно орать:

— Отпусти меня, вонючая легавая!

Он весь выворачивается, Эйр приходится напрячься изо всех сил, чтобы удержать его. Санна жестами показывает ей успокоиться и ослабить хватку.

— Бенджамин, нам надо немного поговорить с тобой, — обращается она к нему. — Твоя мама может быть рядом.

Он сразу же успокаивается, вопросительно смотрит на Метте, потом снова на Санну.

— О чем?

— Давай сначала присядем где-нибудь, — предлагает Санна.

Страх в его глазах почти детский, но она понимает, что в любой момент его может захлестнуть агрессия.

— Нет, — шепчет он.

Санна делает шаг ему навстречу.

— Почему нет?

Он мотает головой.

— Я сказал нет, грымза драная.

Его тон заставляет Эйр опять усилить хватку. В этот момент он выворачивается и начинает дико махать кулаками во все стороны.

— Ты что, кусаться? Да? Да? — кричит Эйр.

Он отступает на шаг назад и вдруг замирает на месте, рука у Эйр кровоточит. Ава Дорн внезапно появляется в саду.

— Ну разумеется, он кусается, — произносит она. — Он же напуган, как собачонка.

— Возвращайся в дом, мама, — Метте переводит взгляд с Бенджамина на Дорн и обратно.

Эйр снова хватает Бенджамина, на этот раз она старается держать его крепче.

— На какое-то мгновение я и правда решила, что он способен на все эти убийства, — продолжает Дорн. — Но вы сами все видите.

— О чем ты говоришь? — вскрикивает Метте. — На какие убийства?

Ее голос замирает, она оборачивается к Санне.

— Так вот зачем вы здесь?

— Мы хотим поговорить с Бенджамином о его отношениях с Мией Аскар…

Раздается оглушительный вопль. Это Эйр, она хватается за руку, кровь пульсирует между пальцами, когда она пытается зажать рану.

— Он его прятал на себе… — потрясенно бормочет она.

Бенджамин бросает на землю складной нож, таращится на кровь, хлещущую из раны на руке Эйр, потом на Метте. Та разражается рыданиями. Она плачет беззвучно, сотрясаясь всем телом, и, не отрываясь, смотрит на сына.

— Это все ты виновата! — кричит он ей.

Санна вытаскивает оружие и предупреждает его попытку наброситься на Метте.

— Ты меня таким родила, долбаная хилая курица! — кричит он. — Я убью кого захочу, это ты виновата, я и тебя убью. Ты сдохнешь вместе со своей вонючей драной дыркой!

Санна вызывает подкрепление и «Скорую» для Эйр, все еще держа Бенджамина под прицелом. Он пялится на нее. Ненависть в его черных зрачках почти осязаема.

Внезапно он кидается на нее. Она снимает пистолет с предохранителя, и он останавливается прямо перед ней. Его лицо искажается от крика. Он поливает ее руганью. Самой грязной, нецензурной. Он кричит, что оторвет ей башку и вытрахает ее в мозг, а потом изничтожит все ее потомство.

Когда прибывает подкрепление и его выводят из сада, у Санны возникает ощущение, будто она падает с высокой скалы. Она стоит и дышит, широко открыв рот. А потом впервые за долгое время позволяет себе почувствовать облегчение.

Она набирает номер Экена, а когда он отвечает, по ее телу пробегает дрожь, она чувствует себя свободной.

— Мне кажется, мы взяли его, — говорит она в трубку.

Вечером, после встречи с адвокатом, Бенджамина Линда проводят в камеру предварительного заключения. Его задержали за оказание сопротивления сотруднику полиции. Прокурор Лейф Лильегрен принял решение о переводе Линда в особое подразделение для несовершеннолетних, но это невозможно осуществить тем же вечером. Санна бессильно опускается за свой стол, когда защитник Бенджамина наконец уходит.

Она открывает папку с материалами и описями проведенного в этот же день обыска в доме Метте. Смотрит на фотографии раскладных и охотничьих ножей, которые они обнаружили в спальне Бенджамина, и удивляется, как ему удавалось так хорошо скрывать их от матери.

Входит Эйр с чашкой кофе. Кисть и предплечье у нее перевязаны.

— Могла бы и улыбнуться хоть раз, — произносит она и присаживается на стул.

Санна берет кружку и придвигает к себе. Пробует кофе и кривится.

— Он же холодный.

— Спасибо, мне уже лучше, — отзывается Эйр, закидывает руки за голову и потягивается с громким вздохом. — Рана не такая уж глубокая.

Санна захлопывает папку и откидывается на спинку стула. На ее лицо ложится тень задумчивости.

— Что такое?

— Думаю про Мию и все остальное… Я так и не могу понять, какие у них могли быть отношения.

— Знаю, — соглашается Эйр. — Странно, что у него могло быть что-то с такой девочкой, как она. Ну или вообще хоть с кем-то.

— Возможно, нам станет понятнее после завтрашней беседы с ним.

— Но слушай, — Эйр наклоняется вперед, — я тут вот о чем подумала. Эти их отношения с Мией. Ты же знаешь, насколько нездоровая у него привязанность к Метте. Это же дурдом какой-то. Ты сама видела, как он сдулся, когда она отвернулась от него там, в саду.

— Ну и?

— Может, к Мие он испытывал нечто подобное?

У Эйр чистое и ясное лицо, Санна думает, что мало у кого встречала такую ясность в чертах.

— Я хочу сказать, может, мы ошибаемся, представляя их парочкой влюбленных подростков или кем-то вроде того? Может, он не любил ее так, как она любила его? Может, у него это вообще было как-то иначе? Любовь же может себя по-разному проявлять.

Санна думает, что она вполне может оказаться права, но есть в ее словах что-то неприятное. Если все так и есть, то эта история еще темнее и безумнее, чем она ей представлялась. Возможно, Мия была влюблена в Бенджамина, видела в нем защитника. А для Бенджамина их отношения значили нечто совсем иное.

— Хочешь сказать, он помешался на ней?

Несколько секунд обе молчат.

— А у тебя есть этому другое объяснение?

Санна качает головой. Она встает, берет свое пальто. В кармане лежит упаковка таблеток. Она выдавливает на руку одну таблетку и глотает ее, запив глотком холодного кофе.

— Куда ты? — спрашивает Эйр. — Тебе нужна помощь с этой дрянью… С таблетками…

— Возьму такси, поеду домой, — отвечает Санна. — Отосплюсь.

— Я тебя отвезу.

Санна поднимает руку, чтобы остановить ее.

— Мне нужно побыть одной.

Эйр упрямо натягивает куртку.

— Что тебе нужно, так это погладить себя по головке. А потом тебе нужно обратиться за помощью с этими твоими таблетками и…

— Ты за руль-то вообще в состоянии сесть? — Санна кивает на ее руку.

— Да ладно тебе, — с улыбкой отвечает Эйр.

— Ну хорошо, подвези меня.

— Он у нас, — осторожно произносит Эйр, когда они с Санной идут к лифту. — Теперь мы его взяли.

В машине Санна обнаруживает пропущенный звонок из больницы. Она набирает номер, ей отвечает мягкий приятный голос, Санна представляется.

— У меня пропущенный вызов от вас.

Эйр косится на нее. Кажется, даже лицо у Санны поменяло форму, как будто за несколько секунд она постарела на несколько лет.

— Кто это был? — спрашивает она, когда Санна кладет трубку.

— Медсестра из отделения, где лежит Джек.

— С ним все хорошо?

Санна кивает.

— Его переведут в другую клинику.

— Хорошо, а причина какая?

— Ему нужна специализированная помощь, что-то вроде посттравматической реабилитации.

— Значит, служба опеки не нашла ему новую семью?

Санна качает головой.

— Они считают, что сначала ему нужна профессиональная помощь.

— Но почему они звонят с этим тебе?

Санна смотрит в окно.

— Я сама их попросила. Он хочет, чтобы я снова пришла. Я пообещала ему прийти, когда была там.

Эйр вздыхает и думает, что Джек Абрахамссон глубоко запал в душу Санне.

— Ты же понимаешь, что не обязана ездить туда, — произносит она. — Ему даже, наверное, будет тяжелее, если вы привяжетесь друг к другу. У него могут появиться ложные надежды, что ты можешь что-то для него сделать.

— Просто отвези меня в больницу, будь так добра.

Эйр расстроенно вздыхает.

— Может, тогда подождешь несколько дней и навестишь его уже в клинике?

— Она где-то в Норрланде.

— В Норрланде?

Санна пожимает плечами.

— Кажется, они предложили ему выбрать из нескольких разных мест. Он захотел уехать как можно дальше от этого острова.

— Ладно, но сегодня вечером ты в любом случае не можешь ехать в больницу. Ты только что приняла эту свою таблетку. Я могу отвезти тебя завтра после допроса Бенджамина.

— Не получится.

— Что значит не получится?

— У него самолет в шесть утра.

Вскоре после этого Санна стоит у двери в палату Джека. Она заглатывает остатки кофе, который прихватила из комнаты отдыха, и крепко зажмуривается, чтобы сфокусировать зрение. Когда она открывает глаза, к ней подходит та же медсестра, что была здесь в прошлый раз.

— Спасибо, что позвонили, — благодарит ее Санна, — и что передали мне слова соцработника. Я понимаю, что вы, наверное, не должны рассказывать все так подробно человеку, который даже не является членом семьи…

Медсестра кладет руку ей на запястье.

— Это Джек настоял, — поясняет она, спокойно глядя на нее. — Он действительно хотел вас увидеть.

Санна растягивает рот в слабой улыбке. Воздух в коридоре слишком сухой, а яркий свет люминесцентных ламп слепит глаза. Она вежливо кивает медсестре, а потом полицейскому, который все еще сидит у входа в палату, прежде чем осторожно открыть дверь.

В комнате воздух на удивление прохладный и свежий. Окно открыто нараспашку, Джек наполовину сидит в кровати, матрас приподнят так, чтобы ему было удобно на него опираться. Больничный халат исчез, на смену ему пришли темно-синие тренировочные штаны и худи того же цвета. Телевизор включен. Мальчик выглядит гораздо живее, чем в прошлый раз, но лицо все такое же напряженное, а глаза такие же печальные. Синяки еще заметны, они стали более лиловыми и уменьшились в размерах.

— Ничего, если я закрою окно? — спрашивает она. — На улице минус.

Он кивает.

— Кстати, привет, — здоровается она, подходя к кровати.

Он чуть пододвигается, чтобы она тоже смогла присесть на край кровати. Когда она опускается рядом с ним, то чувствует, какой мягкий и приятный на ощупь матрас и как ее клонит в сон от принятой таблетки.

— Новая одежда? Это от службы опеки?

Джек кивает.

— Слышала, ты завтра рано утром уезжаешь?

Он снова кивает.

— Уже собрался?

Он машет рукой в сторону стены, рядом с которой лежат черная спортивная сумка и его рюкзак. В груди у Санны растекается теплота. Это Алис позаботилась о том, чтобы рюкзак снова попал к нему, она ведь обещала сделать это тогда, после драки в управлении.

На кровати у ног Джека блокнотик и затупившийся карандаш. Она протягивает за ними руку, записывает номер своего мобильного, отрывает листок и вручает ему.

— Можешь в любое время слать мне сообщения о чем захочешь. Ладно?

Он кивает и заталкивает листок себе в карман штанов.

— А как называется то место, куда ты едешь? — спрашивает она. — Может, я могу позвонить тебе через пару дней, поговорю с ними, просто узнаю, что у тебя все нормально. Если хочешь…

Джек слезает с кровати и идет к рюкзаку. Он достает из внешнего кармана небольшой буклет и протягивает его ей. При виде его руки она вздрагивает. Гематома стала почти черной, кожа вздулась. Он прячет руку и залезает обратно в постель.

— Давай я попрошу медсестру прийти посмотреть? — осторожно предлагает она. — Может, тебе стоит остаться здесь еще на пару дней?

Он мотает головой. Его голубые глаза чуть поблескивают, он переводит взгляд с часов на стене на телевизор. Считает часы до отъезда, думает она.

В буклете, который он ей дал, написано, что клиника для детей и подростков предназначена прежде всего для ухода и реабилитации людей, перенесших серьезную психологическую травму. Она кладет буклет в карман.

— Выглядишь ты гораздо веселее, — говорит она немного натянуто.

Его взгляд затуманивается. Она осторожно берет его за руку, хотя каждый нерв в ее теле отговаривает ее от того, чтобы приближаться к нему.

Он сжимает ее руку своей. В его мальчишеском лице вдруг появляется такая сила. Она пытается считать это выражение, ей хочется сказать ему о Бенджамине. Ей так много хочется сказать ему и так много спросить. Но она понимает, что пока не может, что еще слишком рано.

— Я пойду, — она слышит собственный голос, неуклюже выговаривающий эти слова.

Джек кивает, но лишь крепче сжимает ее руку.

Санна не знает, как поступить. Она замирает ненадолго. Только когда ей становится больно, она пытается высвободиться, но он продолжает держать ее.

— Эй, ты делаешь мне больно, — мягко шепчет она ему.

Он ослабляет хватку. Она забирает руку и потирает тыльную сторону ладони.

В глазах у мальчика появляются слезы.

— Ничего страшного, — тихо произносит она.

Медсестра стучит в дверь и почти сразу просовывает голову в палату.

— Думаю, тебе пора поспать или по крайней мере отдохнуть немного, — с улыбкой обращается она к Джеку. — Чтобы завтра у тебя хватило сил.

Санна понимает, что медсестра не собирается выходить, чтобы дать им еще хотя бы пару минут. Она ищет взглядом глаза Джека. Он медленно подбирается к краю кровати, сползает с нее и встает перед Санной. В глазах у него слезы, лицо становится совсем детским, и она не может отогнать мысль, что он выглядит потерянным и одиноким. Он крепко обнимает ее, и теперь она тоже не может сдержать слез. Она прижимает его к себе и держит, пока медсестра покашливанием не напоминает им о своем присутствии.

Она уже собирается выпустить его из своих объятий, но чувствует, как его руки шарят по ней, ищут полы ее пальто, чтобы обнять еще раз, зарывшись под его тяжелой тканью поближе к ней.

Настолько близко, насколько это возможно.

— Я не забуду тебя, — шепчет она ему на ухо. — Обещаю.

36

На следующее утро Санна отправляется в управление на такси. Погода хорошая, день выдался ясный. Солнце светит прямо в глаза, но она все равно вовсю зевает. Вчерашняя таблетка не отпускает, от усталости болят все мышцы, горло саднит. Она пытается откашляться и просит водителя остановиться у бензоколонки.

Когда она снова забирается в машину, немного горячего кофе выплескивается ей на руку через отверстие в пластиковой крышке. Тихонько чертыхаясь, она вытирает кожу салфеткой. Рука болит, на тыльной стороне кисти виден синяк, она чуть сгибает пальцы, чтобы проверить их подвижность. Острая боль пронзает всю кисть. Отрывки вчерашнего вечера мелькают как в кино. Она думает, где сейчас может быть Джек, смотрит на время на телефоне и понимает, что он, должно быть, уже далеко.

Когда она расплачивается с таксистом, из управления выходит Экен, чтобы встретить ее. Вид у него затравленный.

— Что стряслось? — кричит она, выбираясь из машины.

— Бенджамин Линд мертв, — отвечает он. — Повесился в камере этой ночью.

Санна опускается на стул. Эйр, Алис и Бернард с ужасом смотрят на Экена, который ходит по кабинету из угла в угол, как маятник.

— Вчера поздно вечером Метте Линд пришла к нему в камеру. По словам охранника, который был на посту, у нее было особое разрешение от Лильегрена на посещение Бенджамина. Судя по всему, между ними произошла ссора.

— Что это значит? Что за ссора? — восклицает Эйр.

У Экена усталый взгляд. Он медленно проводит рукой по волосам, и Санна впервые замечает седые волоски в его шевелюре.

— Метте искала Эдди Линда, отца Бенджамина, чтобы рассказать ему о случившемся. Она перерыла всю комнату Бенджамина и обнаружила его дневник. В нем было полно писем к какой-то девчонке. Она нашла газетные вырезки и заметки о том, как разделывать труп. И все такое.

— И все такое? — возмущенно повторяет Эйр.

— Такие мерзости, о которых я даже не хочу говорить вслух.

Санна вздыхает, почувствовав засевшие в груди злость и разочарование.

— А потом она пришла с этим к Бенджамину? И он покончил с собой? — заканчивает она за Экена и смотрит на него. Тот кивает.

— Как такое могло произойти?

Он трясет головой.

— Мне нечего ответить, — устало произносит он. — Будет проведено расследование.

Санна думает о Метте и Бенджамине, о том, что Метте поссорилась с ним. Прижала к стене. И это окончательно его добило. Бесповоротно.

— По словам охранника, ссора была настолько дикая, что им пришлось выпроводить Метте из камеры. Выходя, она кричала, что у него больше нет матери.

— Только я не понимаю, — произносит Алис, — за ним же велось наблюдение. Ведь такого молодого человека не оставляют совсем одного при таких обстоятельствах? В смысле, в любом случае не оставляют одного…

— Я не знаю, — отвечает Экен. — Я не могу пока ничего объяснить, у меня пока нет никаких деталей происшествия.

— А откуда у него было то, с помощью чего он осуществил задуманное? — настаивает Алис. — Я вообще не понимаю…

Экен опускается на стул, снимает очки и трет рот рукой.

— Метте забыла свой шарф, — отвечает он. — Он, видимо, спрятал его от персонала. Судя по всему, им он и воспользовался каким-то образом.

У Эйр перехватывает дыхание. Она вспоминает желтый дождевик, висящий на детской площадке. Это было в тот день, когда Метте ездила с Джеком к Гуннару Бильстаму, а Бенджамин ждал их на парковке. Он инсценировал собственное повешение, чтобы напугать Метте. Эйр сожалеет теперь, что просто сняла дождевик тогда. Что ничего не сказала Метте.

— Как-то раз он набил свой дождевик разными шмотками и подвесил на детской площадке перед больницей, — тихо произносит она. — Наверное, я должна была доложить об этом, но я решила, что это просто озорство…

— Не вини себя так, — ободряет ее Экен. — Бенджамин Линд не был самым достойным из сынов божьих.

— А это еще что значит? — возмущается Санна. — Все равно наша работа защищать его, пока он под нашим надзором. И мы ведь не знаем точно, имел ли он отношение к этим убийствам…

Она замолкает.

— Ну уж это-то мы знаем, — возражает Экен.

— Что ты хочешь сказать?

— Охранники слышали, как он говорил Метте, что он палач, что хотел бы убить больше свиней.

— Разумеется, но ведь он мог и просто бахвалиться. В саду он так же кричал на нас с Эйр…

— Да что с тобой такое? — перебивает ее Экен.

— Прошу тебя, Санна, — говорит он чуть позже и тихонько прикрывает ее руку своей. — Все кончилось. Хорошо?

Эйр идет вдоль берега моря, подставляя лицо ударам ветра, пока совсем не перестает чувствовать щеки и подбородок. Она останавливается, смотрит на волны, которые зло бьют о берег. Их сила и ритмичность напоминают ей собственное дыхание.

Она закрывает глаза и поворачивает лицо солнцу. В этот момент в кармане начинает вибрировать мобильный. Она узнает номер, это ее бывший шеф из НОР.

В полицейском управлении в воздухе разливается запах свежего кофе. Алис и Бернард мирно беседуют около новенькой жужжащей кофемашины. Вид у обоих усталый, но довольный. Санна в одиночестве стоит у окна, погруженная в собственные мысли. Эйр думает, что она очень красива. Высокая, стройная. Непослушные, разметавшиеся светлые волосы подходят к остальному ее облику.

— О чем думаешь? — спрашивает Эйр, сразу подходя прямо к ней.

— Угадай.

Эйр сокрушенно мотает головой.

— Да, мне тоже как-то не по себе от всего этого, — произносит она. — Такое чувство, что башка вот-вот рванет. С трудом могу поверить, что он мертв.

Санна молча подходит к своему рабочему столу.

— Этот остров никогда не станет таким, как прежде, — невпопад продолжает Эйр, следуя за Санной.

— Тебе-то какая разница, — невозмутимо отвечает та. — Я слышала от Бернарда, что ты только и ждешь, когда тебе позвонят и позовут обратно в НОР.

— Они только что звонили.

Санна передергивает плечами.

— Вот как.

— Да, хотят, чтобы я вернулась.

Эйр могла бы поклясться, что в глазах Санны скользнула тень сожаления.

— Я им сказала, чтоб поискали кого-нибудь другого, — продолжает она. — Я остаюсь здесь.

Губы Санны машинально расходятся в улыбке, она опускается на стул.

Администратор машет ей рукой от двери.

— Я так полагаю, это ваше? Случайно взял, когда забирал свои распечатки из принтера. — Он входит в комнату и кладет на стол перед Санной лист бумаги.

Эйр с любопытством косится на него. Это распечатка авиабилета.

— Наконец-то решила взять отпуск?

— Всего на пару дней.

Санна притягивает к себе билет, но Эйр успевает рассмотреть, что там написано: Свартуна.

Что за хрень, думает она и вспоминает слова Бернарда. О том, что Мортен Унгер, человек, который убил мужа и сына Санны, проживает под новым именем в Свартуне. И что Санна носит в кармане пальто его адрес.

— Интересно, на кой черт ты туда прешься? — вырывается у нее.

Санна вздыхает, достает буклет клиники Джека и протягивает его Эйр. Та тотчас же вспоминает, что Санна упоминала ее прошлым вечером. Джек выбрал клинику в Норрланде.

Санна постукивает пальцем по карте с расположением клиники в буклете.

— Часа три езды от аэропорта. Эта клиника, наверное, где-то в лесах находится. Посмотрю, удастся ли вообще найти, где там переночевать, иначе придется снять жилье в Свартуне.

— Ну-ну, очень удобно, — фыркает Эйр.

— Что ты хочешь сказать?

— Сама знаешь.

— Вообще-то нет. Ты что-то имеешь против того, чтобы я туда съездила и навестила Джека?

Эйр посмеивается.

— Ты так шутишь? Разумеется, это ж, блин, полный привет. Это просто ненормально. Ты не можешь бегать вот так за каким-то мальчишкой просто потому, что…

— Потому что — что?

Эйр прикусывает губу. Она ищет, что бы такое сказать, пытается подобрать правильные слова, чтобы не обидеть Санну и не оттолкнуть ее.

— Так что, что-то имеешь против? — настаивает на ответе Санна.

— Что я имею против… Дело не только в том, что ты так вцепилась в этого Джека. Что он, может, как-то напоминает тебе твоего сына или типа того. Дело в том, что ты вдруг решила поехать к нему туда, встретиться с ним именно в этой чертовой дыре, а не где-то еще.

Глаза Санны темнеют, в них читается тоска.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — отвечает она.

У нее звонит мобильный, она встает из-за стола и выходит из комнаты.

Эйр косится на брошенное на стол пальто напарницы. Потом берет его и торопится в уборную. Закрывшись в кабинке и прислонившись спиной к дверце, она шарит по карманам.

Кто-то давит снаружи на дверь, и от внезапного толчка она чуть не летит вперед. Санна пытается заполучить обратно свое пальто, она спокойно и сосредоточенно старается дотянуться до него, но Эйр отклоняется и продолжает рыться дальше.

— Что ты вытворяешь? — возмущенно спрашивает Санна.

— Я знаю, что ты носишь в кармане. Знаю, что ты узнала, где он живет. Но теперь с этим будет покончено.

— Отдай мне его, — вздыхая, просит Санна.

— Тебе совсем насрать на собственную работу? И на тех, с кем ты работаешь?

— Ладно, слушай, отдай пальто, и я порву эту записку… Если это для тебя так важно.

Эйр колеблется, но раньше, чем она успевает принять какое-то решение, Санна вырывает пальто у нее из рук. Потом залезает рукой в карман.

— Дай ее сюда, — раздраженно требует Эйр, — сейчас же.

— Думаешь, если ты порвешь бумажку, это что-то поменяет? — выдавливает из себя Санна. — Неужели не понимаешь, что его адрес прочно впечатался мне в мозг? По-твоему, как бы я просыпалась каждое утро, если бы не знала, что могу поехать туда и убить его в любой момент?

— Больше нет, — внезапно произносит Бернард. Он стоит в дверях уборной. — Мортен Унгер мертв. Его тело только что обнаружили.

Лицо Санны вдруг утратило все краски, она словно увидела призрака.

— Что ты имеешь в виду? — только и может вымолвить она. — Откуда ты узнал?

— С тех пор как ты начала дурить и выяснять его новое имя и адрес, я попросил знакомого полицейского на севере присматривать за ним…

— Ты уверен? — перебивает она его. — Это точно?

Бернард кивает.

— Это еще не все, — продолжает он.

Он испуганно смотрит на нее. Потом сглатывает и продолжает.

— Сказали, что у него… — Бернард прикрывает глаза. — У него горло перерезано. Так же как…

Он проводит рукой себе по горлу.

— Сказали, рана крестообразная.

— Что ты за хрень несешь? — Эйр смотрит на него, словно остолбенев.

— Да, крестом. Как у…

Картинки с мест преступления проносятся перед внутренним взором Санны. Раны на горле у жертв. Все звуки сливаются в невнятный гомон.

— Что ты об этом думаешь? — запинаясь, произносит Бернард.

Она открывает рот, но не произносит ни слова. Ее рука все еще в кармане пальто. Она хватает предмет, который лежит там.

Только это не выписка из регистра с засекреченным адресом Мортена Унгера. Сложенного вчетверо листа А4, распечатанного на стареньком принтере, в кармане нет.

На его месте лежит нечто совершенно другое.

Пальцы Санны трясутся, когда она вытаскивает руку из кармана. Даже не глядя на находку, она узнает на ощупь глянцевую фотобумагу низкого качества. Бумажка у нее в руке напоминает о слишком хорошо знакомом предмете — о той фотографии детей.

Но это не она. Обрезок намного меньше.

Она поворачивает его лицевой стороной. На нее с фотографии смотрит мальчик в гротескной волчьей маске. Отталкивающие черты, заостренный нос, маска воплощает морду огромного злобного хищника. Но эта звериная морда прочно, почти как череп, надета на совсем маленького мальчика.

Помимо маски на мальчике только длинные кальсоны из хлопка. Округлый животик выпачкан кровью и чуть выпирает вперед. Плечи и пухлые коленки такие детские, как у малыша. Но сам он стройный, даже худенький. Руки и ноги грязные и покрыты царапинами.

Санна не может пошевелиться. Она смотрит на фотографию, но не может осознать то, что видит перед собой. Она никак не может, не хочет поместить этого мальчишку туда, хотя каменные плиты под его ногами не дают ей поверить, что это все обман зрения.

Ни слова не говоря Бернарду и Эйр, она уходит в кабинет опергруппы, зажигает там свет и подлетает к магнитной доске. Лампы мерцают, не успев до конца включиться. Она подходит совсем близко к тому, что искала — к фотографии семерых детей.

Она рыскает по ней взглядом. Осматривает миллиметр за миллиметром окровавленные руки и ноги детей. Крик детской мольбы из прошлого. Все ближе и ближе. Наконец ее взгляд доходит до мальчика без маски, стоящего рядом с Мией. Бенджамин. Она напрягается, рыщет взглядом, задерживается на руке, которую он прячет за спиной. Она исходила из того, что в ней он держит маску. Что-то заставляет ее опустить глаза ему под ноги. Она щурится. Почти незаметный предмет за его лодыжкой. Она щурится еще сильнее и вдруг понимает: это дуло ружья.

Она не хочет признать этого. У ног мальчика лежит ружье. Оно выпало у него из рук. Бенджамин никогда не изображал волка. Он был одним из детей с заряженными вхолостую ружьями, он был одним из палачей в сцене расстрела.

Трясущимися руками она снимает фотографию с доски и кладет ее на стол. Найденный в кармане обрезок она кладет рядом и аккуратно приставляет к снимку. Края совпадают. Кто-то отрезал кусок от фотографии. Там, где обрезана правая рука Мии, самой последней в ряду детей, там он и стоял, мальчик-волк. Ниже ростом, худее, младше всех остальных. Голубые глаза сияют в прорезях маски.

На нее уставились глаза Джека.

Прошлое и настоящее сходятся воедино. Скрип карандаша по бумаге. Нарисованный им волк. Светлые глаза в окружении резких черных линий. Это он. Все это время это был он. Она может обернуться и посмотреть на рисунок, но это уже не нужно. Все встало на свои места.

Теперь он стоит в одном ряду с остальными детьми. Он держится рукой за Мию. Костяшки на кулаках стерты — он дрался за нее. Они стоят бок о бок. Навечно заклейменные. Прошедшие крещение кровью.

Санна зажмуривается и вспоминает, как Мия выходит из леса, ведя велосипед. Как натягивает на себя маску, выпускает из себя жизнь до последней капли.

Ее смерть заставила этого мальчика пожелать перевернуть мир и заставить замолчать всех, кто навредил ей.

Она вспоминает последние мгновения, проведенные с Джеком. Его руки шарят по ее пальто, обнимают ее. Те секунды, когда он, вероятно, залез ей в карман. Забрал адрес Мортена Унгера. Заменил его обрезком фотографии, которая указывает на его место в этой мрачной, разыгранной по ролям сказке.

Мысль о поверженном Мортене Унгере. Джек, одолевший демонов, свернувший гору. Ей хочется плакать.

Кто-то входит в комнату у нее за спиной. Она знает, что это Эйр. Она выкрикивает ругательство, увидев фотографию, потом слышен грохот стула, который она пнула со всей силы. Эйр набирает номер на своем телефоне и просит соединить ее с клиникой, которая должна принять Джека. Она уточняет у кого-то, приехал ли уже Джек, но Санна различает лишь обрывки фраз.

— Его встретили в аэропорту сегодня утром три часа назад. — Эйр кладет руку ей на плечо. — Автобус всегда запирают на время пути. Он едет прямо без остановок.

Санна оборачивается к ней, Эйр кусает губы.

— Слушай, это же невозможно… — беззвучно произносит она.

В ушах у Санны разливается мягкое гудение. Она массирует себе мочки ушей.

— Я буду на связи с клиникой, — продолжает Эйр. — Они все проверят. Но ведь это нереально. Ты меня слышишь?

Санна берет в руки фото. Джек словно бы стоит в комнате перед ней.

— Ты слышишь, что я говорю? — эхом отдается голос Эйр.

Синяк на кисти руки, она осторожно накрывает его другой рукой.

— Я тебя слышу, — успокаивает она напарницу, но на самом деле она не слышит ничего.

У приемной стойки маленькой клиники молодая медсестра приложила к уху телефонную трубку. Пухлое личико, веки щедро накрашены темно-фиолетовыми тенями. Она отпивает глоток витаминизированной воды, утирает губы и равнодушно смотрит на экран телевизора на стене с включенным на нем сериалом.

— Они подъезжают, — зевая, говорит она в трубку. — Я вижу, что автобус уже паркуется.

Широкоплечий санитар проходит мимо нее, вводит длинную комбинацию цифр кодового замка и выходит наружу сквозь тяжелые входные двери. Он дожидается, пока микроавтобус припаркуется, и радостно машет водителю.

Когда медсестра выходит составить ему компанию, он улыбается ей и кивком указывает на мобильный в ее руке.

— Чего звонят? — тихонько интересуется он.

Она знаком показывает ему не шуметь, прикладывает руку к микрофону на телефоне и пожимает плечами.

— Да баба какая-то из полиции хочет проверить, что мальчишка приехал, — тихо поясняет она ему.

— Из полиции? В его истории болезни ни о чем криминальном не сказано.

— А мне откуда знать, — реагирует она на это. — Во всяком случае, я ей четко сказала, что мы его забрали в аэропорту в Свартуне этим утром и что автобус едет прямиком сюда без всяких остановок.

— Его же запирают на время пути?

Она кивает в ответ.

— Я ей сказала, но она не сдается.

— Вот черти дотошные, — вздыхает он.

Мотор микроавтобуса затихает. Водитель выходит наружу, обходит его и открывает боковую дверь в задней части автобуса. Санитар просовывает голову в салон и что-то бормочет. Потом с удивленным видом оборачивается к водителю, который тоже заглядывает внутрь.

— Подождите-ка, — говорит медсестра в трубку.

Она тоже подходит к автобусу и смотрит внутрь салона, на пустые сиденья.

На спинке одного из кресел висит светло-голубой плед. На соседнее кресло брошены электронные наручные часы.

И все, в остальном автобус совершенно пуст.

Подняв взгляд вверх, медсестра видит взломанный люк.

— Где мальчик? — произносит она. — Где он?

Он поднимается на ноги, тело парит, подобно кресту. Взгляд блуждает по окружающему его суровому пейзажу. Небо почти голубое. Свет, который исходит от облаков, притягивает взгляд, ищущий солнце.

Где-то далеко рыскают с лаем собаки, потом раздается отдаленное тарахтение вертолета.

Он делает шаг вперед. Чистый воздух вздымает его, помогает забыть о холоде и жгущем ощущении в затылке. Он чувствует себя отяжелевшим, силы покидают его, но он понимает, что скоро будет свободен.

Он бежит быстрее по зарослям вереска и вороники, пока мышцы не начинают неметь. Дыхание переходит в глухое сипение, оно становится все громче, пока наконец не взрывается всплеском боли, бьющей в голову и усиливающей звучащие сзади голоса. Вдали перед ним открывается новый мир. Все становится кристально понятным. Он все быстрее продвигается вперед. Он спешит, он почти летит над землей.

Примечания

1

Торп — в Скандинавии участок земли с небольшим домом.

2

В скандинавском фольклоре озерный дух, который, как правило, предстает в образе молодой женщины. В отличие от русалки, у нее может не быть рыбьего хвоста.

3

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

4

Ни богов, ни хозяев (англ.).

5

Древнегреческая женщина-философ и математик.

6

Портрет Дага Хаммаршёльда изображен на банкнотах номиналом в 1000 шведских крон.

7

Старое название Музея Готланда, где хранится большая коллекция археологических находок, сделанных на острове.

8

Традиционное блюдо готландской кухни.

9

В скандинавской мифологии мифическое существо, представляющее собой гигантскую змею или бескрылого дракона.

10

В скандинавской мифологии «мюлинг» — это злой дух младенца, которого бросили умирать.

11

В переводе А. Штейнберга (правообладатель Наталия Егорова egornataliya@yandex.ru)

12

Знаменитая шведская оперная певица (1918–2005), существует стипендия и международная премия в области классической музыки ее имени.

13

Господь, я изгоняю этого нечистого духа… (лат.)

14

Посылаю тебе освобождение… (лат.)

15

Страшись, сатана, убоявшийся веры… (лат.)

16

Водяной конь — оборотень, разновидность никс или русалок в скандинавской мифологии. Севших ему на спину путников затаскивает в воду и там пожирает.

Content

Мария Грюнд
Девочка-лиса

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Примечания