Радмила Джаналиева

Я Рада. Девушка, которая выбралась из ада. Исповедь бывшей зечки

Вся информация, приведенная в книге, исторически достоверна, однако все имена действующих лиц изменены, чтобы защитить их конфиденциальность. Все совпадения случайны.

© Джаналиева Р.А., текст, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предисловие

Меня зовут Радмила, мне 35 лет, и я бывшая заключенная.

Мне было 18, когда меня приговорили к 8,5 годам заключения по 228-й статье за распространение наркотических веществ. Восемь с лишним лет в колонии ощущались как жизнь, резко поставленная на паузу.

И вот в 2014 году я вышла на свободу – столкнулась с ней лицом к лицу и вместе с тем – с неожиданно большим количеством новых для меня вещей и непривычных повседневных дел. Я пыталась научиться пользоваться банкоматами, привыкнуть к сенсорным телефонам. Приходя в супермаркет, перестраиваться в плане цен на продукты: за банку растворимого кофе я больше не платила двумя пачками Winston или тремя – за коробочку рафаэлок. Сродни поездке в отпуск, когда все постоянно переводишь на рубли, – только у меня была совсем иная «заграница»…

Сейчас, спустя почти десять лет, я живу жизнью самой обычной женщины: воспитываю сына, работаю мастером по наращиванию ресниц и продолжаю убеждать себя в том, что в моем прошлом нет ничего страшного и я не должна больше испытывать стыд за произошедшее. Болезненный опыт и настигающие до сих пор воспоминания о тюрьме я решила использовать на пользу другим и запустила свой YouTube-канал.

По статистике, женщины в основном попадаются на преступлениях не насильственных, но экономических и чаще всего не совсем справедливо.

И я, как можно понять, далеко не первая и уж точно не последняя. Огромное количество подростков сейчас отбывают наказание в стенах колоний, затем выходят на свободу и вовсе не знают, что делать со своей жизнью. Я тоже не знала и так же, как они, была потеряна. Поэтому мои история, опыт и блог – живой пример того, что после тюрьмы жизнь есть – можно остаться человеком и найти себя.

1

Знакомство родителей

Я родилась в 1987 году в Талды-Кургане, городе на юго-востоке Казахстана. Важно, что я казашка, а не цыганка, как считают многие из-за того, что меня крестили в семье цыган, но об этом я расскажу позже.

Мои родители познакомились, когда мама училась в пединституте. Про нее можно было сказать «умница и красавица» – за ней бегало много парней. Папа же был барабанщиком: играл в местном модном заведении под названием «Телефон» по соседству с университетом. Так их знакомство и случилось: студенты часто наведывались в клуб по пятницам и выходным, чтобы выпить и отдохнуть после тяжелой учебной недели. Заглянув туда как-то поздним вечером с подружками, мама увидела местного музыканта и была им совершенно очарована – с первого взгляда влюбилась в парня, что заставлял ее девичье сердце биться в такт его ритмам.

Любовь эта была юношеской, кружащей голову и заставляющей бабочек порхать в животе. Папа одаривал маму всем, о чем только могла мечтать девушка в те времена: уделял ей внимание, заботился, всячески ухаживал, угощал вкусностями (и это в те голодные времена!). В общем, влюбиться без памяти в красивого, популярного и обаятельного молодого человека было достаточно легко. Их история походила на сказку, в которой все заканчивается свадьбой и заветным «жили они долго и счастливо».

Но жизнь не всегда балует нас, и моим родителям не суждено было быть вместе.

Мама забеременела мной на втором курсе, и это создало достаточно много проблем. Почти все они сходились на моем отце. Оказалось, он уже был женат: по казахским традициям родители выбрали для него супругу. Между ними и подавно не было тех нежных чувств, которые отец питал к моей маме. Однако ничего не поделать: от первого брака у него родилось трое детей, и за них надо было нести ответственность. Так, почти все заработанные деньги отец отправлял в другой город – финансово содержать две семьи было бы в тягость. Но даже не это было самой главной проблемой. Быть незамужней и беременной считалось неслыханным позором, так что даже при большом желании мои мама и папа не могли быть вместе – я не обрадую вас хеппи-эндом. Своему возлюбленному мама так ничего про меня и не сказала, но твердо знала, что аборт делать не будет. Она решила справляться своими силами: пока училась и работала, с моим воспитанием ей помогала разве что ее тетя Майра.

Переломный момент в наших с мамой судьбах случился в 1988 году, когда мне был год от роду. Она тогда ходила в больничку[1], навещала дальнюю родственницу, у которой никого из близких не было, приносила ей еду. Там-то они с Иваном и познакомилась. Молодой и видный цыган, он оказался в той больнице на условиях вольного поселения – после отсидки нескольких лет за убийство. Несмотря на его незавидное прошлое, между ними довольно быстро завязалась дружба. Они встречались, часто проводили время вместе, гуляли со мной. Как-то раз Иван даже пришел к нам в гости, а потом – снова и снова…

Как сейчас его помню: высокий, с черными как смоль длинными кудрявыми волосами до плеч и добрым лицом. И именно кажущейся доброте в его лице я всегда верила и надеялась на нее. Иван имел привычку разговаривать громко и хлестко: ты могла дернуться от его возгласа, от резкости высказывания, но его глаза… все равно оставались добрыми. Иван был чувственным, мужественным и харизматичным человеком, который целиком и полностью завладел вниманием моей мамы.

«Он тебя на руках носил, на шее катал, играл. Мне показывал фотоальбом, где были снимки трех его детей. Говорил, мол, у тебя ребенок, и у меня дети – давай воспитывать их вместе. А то их мать ушла, и я теперь совсем один остался», – рассказывала про него мама. Ее не смутило, что Иван сидел, да еще и за убийство. Она лишь подумала, что раз детей воспитывает, то и мужчина, стало быть, хороший, семейный. Подумаешь, совершил ошибку – с кем не бывает? Она, вероятно, посчитала, что исправительная колония изменила Ивана, сделала его лучше. Так моя мама безоговорочно поверила этому человеку и последовала за ним.

И тогда случился наш переезд в Россию, в город Курган. Иронично получилось, не находите? Прям настоящий цикл: родилась в Кургане и уезжала тоже в Курган, только другой, открывая новую главу жизни…

2

Покой мне только снится…

Для моей матери, уроженки Казахстана, такое было неожиданным: чтобы кто-то просто взял и предложил выйти замуж, сказал, что увезет жить в другое место. Мама привыкла к гуляющим казахам, которые неохотно берут на себя ответственность и уж тем более не предлагают руку и сердце на первом этапе знакомства. Уехать с Иваном в Россию означало оставить всех родственников – все равно что предать семью. Душевные метания мамы были очевидны: с одной стороны, есть твои близкие – любящая сестра, мама, остальная родня и друзья, а с другой – молодой человек, который обещает совершенно новую жизнь, заботиться о твоем ребенке, любить его безусловно и стать лучшим отцом. Абсолютно неизведанные ранее чувства, которые вызвал переезд, захлестнули мою маму с головой. Конечно, ее вдохновляла мысль, что можно начать жизнь с чистого листа: рядом с любимым, в окружении новых интересных людей. Россия казалась ей тогда билетом в светлое будущее, необыкновенной возможностью, и то, что Иван был бывшим заключенным, ее никак не тревожило.

В итоге волею судеб мы оказались в Курганской области, и с этого момента для нас двоих все изменилось раз и навсегда.

Я не знаю, жалеет ли об этом решении мама сейчас, уже после всего случившегося, но одно скажу точно: если бы я могла создать машину времени и повернуть время вспять, никогда не позволила бы ей совершить ту роковую ошибку. Не дала бы ни единого шанса согласиться на переезд. Я мертвой хваткой вцепилась бы в ее ногу, если нужно, приросла к ней на месте, долго кричала и плакала – до тех пор, пока руки не онемели бы держать ее, пока не осипла глотка…

Но жребий брошен, и мы оказались в Кургане.

Я хорошо помню место, где мы жили: коричневый забор вокруг огромного участка, на нем расположился не менее огромный дом, рядом с ним – конюшня с двумя лошадьми (одну из них звали Туман, и я часто прибегала к нему прятаться и плакать после побоев отчима). Поначалу меня впечатлял многоэтажный дом с хорошим ремонтом, летней террасой, кучей комнат и ковров… толстых тяжелых ковров, которые я в одиночку мыла. До сих пор как страшный сон вспоминаю крошечный тазик с мыльной водой, грязную пену, убитые щетки и вечно красные руки. Спали мы на матрасах и как придется, и если первое время я ложилась вместе с бабушкой – матерью Ивана, то потом началась игра «кто успел, тот и съел» – приходилось отбивать себе место для сна. Все потому, что в доме нас было много: я, мама, Иван, его родители и две сестры, трое его детей. И если на мою долю выпало складывать за всеми матрасы и драить ковры, то маму ждала участь самой настоящей прислуги. Ей снова и снова приходилось готовить на всю эту ораву – еда сметалась за секунду. Она бесконечно мыла за всеми горы посуды – никто никогда не предлагал ей помощь. Белья для стирки было так много, что таскать его приходилось в двадцати мешках до ближайшей прачечной. Одним словом, никому не было дела, что я и мама не были членами семьи – у цыган мы превратились в обслуживающий персонал.

Поначалу мы зарабатывали на жизнь, кстати, не трюком со спящим младенцем в переходе, а продажей одежды. Мама и Иван оптом заказывали кучу всякого барахла: зимние куртки, меховые шапки и многое другое. Они с отчимом брали весь товар и уезжали «в тур» по городам: стучались в каждую квартиру и мастерски, по-цыгански продавали, убеждали людей купить эти куртки и шапки в 10–20 раз дороже, чем те стоили на самом деле. Меня часто брали в поездки, так что весь тот период запомнился ощущением постоянного движения: плацкарты и купе, гулкий стук колес, чай в поезде, набитые сумки у нас в руках. От Ивана, правда, проку было крайне мало: отчим почти все время пил и никогда не рвался таскать огромные баулы с одеждой на продажу.

Я всячески старалась помочь маме, насколько возможно, но все равно не могла избавить ее и от малой доли нашего тягостного существования. Получалось, что моя мама зарабатывала деньги на всю семью, в одиночку вела быт, заботилась обо мне, но что хуже всего – она считала это нормой и терпела! Терпела вечно пьющего и бьющего ее отчима, и я то и дело невольно спрашивала себя: «Почему она мучается? Почему не уходит? Почему не заступается за меня?» Ведь нередко в попытках защитить ее от отчима побои доставались мне. Но уйти она не могла: боялась остаться одна в незнакомой стране с двумя детьми – мной и братом Сашей, которого тогда только вынашивала под сердцем.

Беременность, кстати, никак не сказалась на поведении Ивана: мама все так же таскала тяжелые сумки, готовила на всех и драила дом, терпела пьяные выходки и постоянные измены. Бывало, она даже уезжала со всеми куртками и шапками на несколько недель, чтобы хоть как-то держать всех нас на плаву. Когда нам приходилось расставаться, я долго не могла унять слезы и порой часами сидела на пороге дома в ожидании, что мама передумает и вот-вот вернется обратно. История Хатико, не иначе.

Такие одинокие недели не оставались бесследными для меня. Если с мамой я чувствовала хотя бы какие-то заботу и комфорт (а если у нас были гости, ощущала что-то отдаленно похожее на безопасность – Иван не позволял себе избивать нас при чужих), то без нее я была совсем беззащитна. Моя чуткая и ранимая натура стала отличной мишенью для жестоких детей Ивана: они всячески убеждали, что моя мама мне неродная и только и ждет, чтобы избавиться от меня, сдав в детдом. Представляете, я поверила в эту чушь, причем настолько, что лет до девяти называла бабушку мамой. Дети Ивана тоже так ее называли, потому что родная мать их бросила.

Однако в моей памяти по сей день живут и пульсирующей болью отдают все моменты, в которых мама кричит на меня, проклинает, говорит, что лучше бы я не рождалась, грозится сдать в детдом.

Помню, как зимой она усадила меня в санки и поспешно повезла куда-то. Как думаете куда? Она везла меня в детский дом, чтобы бросить там, оставить каким-то чужим и незнакомым людям. Все было как в бреду: смазанные картинки воспоминаний ощущаются как выдуманные, но нет. К слову, спасла меня именно бабушка – она побежала следом, остановила маму, схватив за плечи и закричав: «Ты что творишь?! Это твоя дочь родная! Куда ты собралась ее сдавать?! Разворачивай санки и живо назад!» Мы вернулись «домой» – так меня не постигла участь брошенного ребенка. Иногда думаю только, какой исход был бы все-таки лучше: обрети я новую семью и вместе с тем новую судьбу или останься с родной матерью в доме Ивана?

Все одно: прошлого не изменить. Мы продолжали жить все вместе, нашим цыганским табором. Хоть в целом отношение ко мне и поправилось, все равно становилось больно и обидно всякий раз, когда мои сводные братья и сестры подсмеивались надо мной. Например, бывало, я простужалась, и на носу вскакивал ярко-красный прыщ – меня, словно прокаженную, отсаживали от общего стола в дальний угол. «Так нечестно!» – почти навзрыд плакала я. К сожалению, с несправедливостью приходилось сталкиваться очень часто.

В школу, например, меня не пустили: у моей семьи даже в мыслях этого не было. Все мое образование – три класса на кухонной табуретке рядом с учительницей, которая пыталась научить меня хоть чему-то: мало-мальски читать и писать. Приходила она три раза в неделю, но толку от знаний неоконченной началки, как можно понять, было немного.

Это единственное образование, которым меня обеспечили в детстве. Никогда не забуду, какой доброй и великодушной женщиной была моя первая и, по сути, последняя учительница. Помню, как она отпрашивала меня у мамы и отчима, чтобы те пустили в школу на новогоднюю елку. «Давайте я сама отведу Раду на утренник? Пусть девочка посмотрит, что такое праздник среди сверстников, что такое Новый год…» Родители смягчились, и мама даже дала немного денег на сладости.

И вот я оказалась на детском празднике и была ужасно… растеряна. Ребята толпами бегали, смеялись, вставали на табуреточку, зачитывая выученные стишки какому-то старику в красной шубе – он, кстати, потом раздавал подарки из большого мешка, мне тоже достался – целая коробка шоколадных конфет в разноцветных обертках! Дети танцевали, водили хороводы вокруг наряженной елки. Хоть моя учительница подталкивала и подбадривала к ним присоединиться, я так и не отважилась это сделать: меня пугали шум и хаос, да так, что хотелось поскорее вернуться в свою комнатку, к наушникам и кассетам с музыкой.

После того как праздник закончился, я так и сделала: побежала домой, схватила плеер и отключилась от мира на пару часов. В любые времена, особенно самые сложные, мне помогали абстрагироваться музыка и сериалы. Помните сериал «Клон»? Я ужасно его любила! Сидела, смотрела, затаив дыхание, особенно когда происходил какой-то кульминационный момент: Лукас признавался Жади в любви, целовал ее, и… И в этот момент мимо проходил отчим, замечая, что я смотрю «такое». Залетая в комнату и со всего размаха пиная телевизор ногой, он орал маме: «Иди, посмотри, что твоя дочь смотрит по ящику!» Испуганная до ужаса, я бежала прочь оттуда и пряталась: боялась, что снова будут бить.

Хуже этого было только то, что в такие моменты мама не вступалась за меня перед отчимом, а умудрялась еще и обвинять.

Начинались причитания из разряда: «Лучше б я тебя удавила еще в роддоме!» или «Все из-за тебя, всю жизнь мне испортила!» После таких ранящих фраз я чувствовала, что одна в своей жизни, до самого ее конца – только мне под силу было вытащить себя за волосы из той адовой трясины. Особые приливы одиночества и напрасную надежду на спасение я ощущала тогда, когда мама сама поднимала на меня руку.

С высоты прожитого опыта я воспринимаю все как то, что сделало меня сильнее, научило жизни, взаимоотношениям между людьми. До сих пор хочу верить, что в момент, когда мама бежала с Иваном в Россию, она делала это с добрыми намерениями. Молодая женщина хотела всего лишь счастливой жизни и видела ее не в Казахстане. Добрая и такая наивная, она посчитала, что Иван и есть тот единственный, кто реализует все ее мечты. Наверное, подобное могло бы послужить ей оправданием, однако… Сколько бы я ни пыталась понять и простить маму – до конца все равно не выходит. Да, я люблю ее вопреки всему, и мне не так уж важно, права она или нет. Но как ей найти извинение, как отпустить навсегда? Ответа пока нет.

И каждый раз после брошенных в мой адрес проклятий и пожеланий смерти я забивалась в дальний угол комнаты, втыкала наушники, включала «Руки вверх!». Благодаря музыке удавалось забыться на короткое время, хоть как-то заглушить пульсирующую по всему телу боль от слов мамы. В своем иномирии я придумывала разные сценарии того, как моя жизнь становится лучше: что появляется необыкновенный мужчина (у меня или у мамы), такой прекрасный, так сильно любит, что героически вызволяет нас обеих из курганского ада. Белокурый «рыцарь» с пронзительными голубыми глазами подъезжает к нашему дому на серебристой «десятке», из открытых окон которой по всей округе разносятся «Руки вверх!» или Сандра. И вот я сажусь к нему в машину, красивая и свободная, и мы стремглав мчимся в наше светлое будущее… Воображала, что по дороге мы заезжаем в продуктовый, набираем кучу всего, о чем только душа попросит, а потом обязательно едем в строительный и закупаем все необходимое для ремонта. Да, странным образом почти в каждом моем выдуманном сценарии мы делали ремонт…

Вот так я спасалась от суровой реальности: напевая себе под нос любимые песни, танцуя посреди комнаты в наушниках. Я мечтала о лучшей жизни и искренне верила, что однажды она настанет. Что и на моей улице будет праздник. Но потом я нажимала на плеере «Стоп», выходила из комнаты и возвращалась в уже привычную жестокость, где меня поджидали отрешенность мамы и очередная болезненная гематома от отчима.

В общем, какая уж тут учеба и утренники, когда у меня были далеко не детские проблемы и заботы.

И если сводные братья и сестры, скорее всего, и ходили в цыганскую школу, то я не ходила никуда, потому что меня ждала работа. Бывало, приезжали родственники отчима, и начиналось: «Рада сегодня ко мне домой поедет, у меня надо прибрать». А кто-нибудь в ответ говорил, мол: «Нет, у нас уже давненько не наводила порядок!» Когда стала чуть старше, ко мне, как и к моей маме, стали относились как к прислуге: «принеси – подай». С ужасом вспоминаю моменты, когда заставляли идти набирать воду из колонки: берешь огромные фляги, ставишь на железную телегу и тянешь за собой. В путь туда – куда ни шло, но обратно… Никого, конечно, не волновало, тяжело было или нет, зима на дворе или лето – натаскать воду нужно, и хоть лбом расшибись. Бывало, по двадцать раз могла сходить туда-обратно, так что ладони намертво примерзали к металлической ручке – отдирались они разве что с мясом.

Но самый крутой поворот моя жизнь обрела не в момент злополучного переезда из Казахстана со всем изнуряющим физическим трудом и не менее эмоциональным истощением, а в 1992 году, в период перестройки, когда в нашу жизнь ворвались наркотики.

Сначала отчим стал употреблять, а потом и вся семья стала зарабатывать на их продаже. Товар назывался «ханка» – наркотик из отработанного макового сока, на вид – самая настоящая коричневая жижа. Собственно, что не подходило для приготовления более дорогих психоактивных веществ, то и перерабатывали в более дешевый продукт и распространяли.

Жизнь бок о бок с наркотиками казалась мне естественной.

Помню, заходишь домой, а там все от мала до велика варят что-то в поварешках. Выходишь на улицу, а там кто-то синий лежит в переулке или возле колонки – иногда уже мертвый от передозировки. Вокруг него толпились стражи закона и либо принимали обколотого наркомана, который при себе еще имел несколько грамм – менты все изымали и возвращали наркоторговцам, зарабатывая на этом деньги, – либо равнодушно грузили труп. Вообще, это была довольно отлаженная, стандартная схема: поймать наркомана с дозой, избить его, забрать всю запрещенку, а потом перепродать барыгам[2].

Сейчас, когда я осознаю, что вообще происходило, понимаю, какой беспредел творился вокруг.

Моим якорем с тех времен остался ужасный терпкий запах ханки, и стоит заговорить о наркотиках, так сразу же ощущаю его словно наяву. Помню, цыгане варили мак без продыху, а когда в мерзкую бурду добавляли ангидрид[3]… глаза начинало щипать до слез – настолько ядреными были пары. Приготовленную коричневую массу набирали в шприц и кололись сами либо же приберегали для сбыта. Отдельные дозы назывались «ляпки», и фасовали их мы, малолетние ребята, – например, мне на тот момент было всего шесть лет. «Ляпки» раскладывались по киндер-сюрпризам – как вам упаковочка для далеко не детского товара?

Мы торговали прямо около дома: улица, где жили, по-свойски именовалась Ханка-град. Мне давали пакетики (я тогда и не догадывалась, что держу в руках), говорили проворачивать сделку по схеме «сначала деньги – потом товар» и ждали с наживой дома. Некоторые покупатели казались особенно опасными – неудивительно, что хотелось как можно быстрее от них отделаться. Бывало даже, что я вовсе отдавала «киндеры» задаром и бежала прочь. Естественно, дома за это попадало знатно, но что я могла сделать? Не хватало еще сносить побои не только от отчима, но и от случайных людей на улице.

Все вырученные деньги пересчитывались, как правило, ночью. Достаток ощущался. Как таковых карманных денег мне не давали, но доступ к пачкам купюр у меня был всегда. Они хранились в спальне, и в общем-то я могла провернуть все так, чтобы никто не заподозрил пропажи. Другой вопрос: на что было тратить все эти деньги? Я не училась в школе, не общалась с ровесниками. У меня напрочь отсутствовали потребности обычного ребенка – я банально не знала, какие игрушки можно или нужно хотеть. Элементарное детское любопытство во мне тоже было убито (я ни разу не заглянула внутрь пакетиков, которые несла на продажу). Как и страх попасться за незаконный промысел. Никто из нас сильно не волновался по поводу арестов или тюрьмы: среди гостей на наших застольях, организованных для покупателей, присутствовали местные власти. Так что в этом плане все было схвачено.

Как бы ни прискорбно это звучало, все-таки внешнего мира я боялась меньше, нежели внутреннего мира моей семьи.

Помню, как-то раз Иван попросил принести ему воды. Я все исполнила, только стакан громко поставила на тумбочку и зацепила им один из приборов (отчим как раз только пообедал). Он звонко упал на пол, я наклонилась поднять и почувствовала, как что-то острое протаранило шею. Доля секунды, и я резко выпрямилась с уже торчащей из горла столовой вилкой. Меня парализовал шок, не помню даже, сказал ли что-то на это Иван, только мама молниеносно подлетела и заорала: «Это что такое?! Может, еще и нож воткнуть?» Вилку она быстро выдернула, и на этом все: ни скорой, ни врачей – мама просто отвела меня на кухню и самостоятельно перевязала рану. Я глупо уставилась на нее в ожидании сама не знаю чего, а она только окинула взглядом, мол: «Чего тебе? Иди к себе в комнату». Вот, собственно, так все ситуации и решались. Даже сложно сказать, что в этом всем менее трагично: шрамы из четырех дырочек на шее или на сердце, как напоминание о жестоком обращении в детстве.

Брат отчима, Коля, к слову, был не лучше. Его вид всегда вызывал у меня отвращение: нелепая шляпа, малиновый пиджак и черный кожаный плащ. Все это стирала и гладила ему мама, хоть и жил он отдельно от нас и, как и все остальные, ничего не делал. Зато мог избить меня просто так. Бывало, хватал во дворе за руки, раскручивал, а потом резко отпускал, и я кубарем летела на асфальт. Плюс один шрам в копилку, только уже на лбу. Но самое-самое страшное, непостижимое до сих пор для моего сознания – это моменты, когда мой «дядя» напивался или закидывался наркотой, заходил ко мне в комнату с пистолетом в руках и приставлял дуло ко лбу. Прямо в упор. Я до боли зажмуривалась и слышала только, как сердце бешено бьется где-то в глотке. В такие моменты ничего не оставалось, кроме как молить Бога о спасении, о прощении, о пощаде – да о чем угодно, лишь бы пуля не застряла в задней стенке моего черепа. И тогда холостая дробь выстрелов устремлялась прямо в потолок. Такая неординарная «методика воспитания» раз от разу практиковалась, скорее всего, для прививания мне «ценности жизни», иначе… я никак не могу объяснить, почему стала жертвой клинического психопата. Ведь еще секунда, и я бы встретилась лицом к лицу со смертью, а вы не держали бы эту книгу в руках.

В итоге брат отчима умер значительно раньше меня. А жаль. Потому что будь он сейчас в живых… я попросила бы его сесть рядом, показала бы ему фотографии себя маленькой и сказала бы: «Посмотри. Посмотри на нее. За что ты бил эту невинную малышку? За что приставлял дуло пистолета к ее лбу? Что плохого она тебе сделала?» При этом важно понимать, что дядя Коля был авторитетом, уважаемым человеком. Он жил «по понятиям», мнил себя носителем высокой морали. Благодаря принципам, которых придерживался, заработал отличную репутацию и расположение. Но какой, скажите мне, нормальный человек станет бить ребенка? Дико, не правда ли?

Как на многое с возрастом у меня открылись глаза… В частности, на то, чтобы научиться безошибочно определять кто есть кто, нутром считывать истинное лицо человека, а не фасадные расписные маски. Само собой, ребенком я этого не умела, не доверяла ощущениям, не понимала, что на самом деле значат авторитетность и уважение.

Хотя, надо сказать, уже в пору знакомства с Иваном откуда-то из глубины раздавалось: «Не верь ему: этот человек обязательно сделает какую-то гадость тебе в будущем!» Он сразу прозвал меня Ноной. До сих пор неизвестна история появления этой клички, но знаю точно: это был кто-то из его прежней жизни. Скорее всего, эта Нона была умственно отсталая или недоразвитая, потому что, называя меня так, он в первую очередь ссылался на «редкостную тупость». Качества жестокости и подлости в той или иной мере ощущались в нем с самого начала, хоть мама и пыталась уверить меня в обратном. Не зря же во время отсидки в тюрьме он носил красную повязку – знак нечестного человека. По этой причине его не уважал собственный брат. Их конфликты и неприкрытая враждебность друг к другу часто доходили до драк, а однажды и вовсе до пожара. Мы тогда вчетвером (я, мама, отчим и Саша) съехали из того общего большого дома и отдельно снимали другой, прямо по соседству. Помню, как посреди ночи проснулась из-за едкого запаха гари в носу, разъедавшего легкие изнутри. Сразу стало понятно, что это не газ, который кто-то из нас по ошибке забыл выключить. Буквально только открыла глаза, а вокруг вовсю бушевали языки пламени: горели все двери и окна – бежать было некуда. Дом еще к тому же был высокий-высокий, и нам пришлось прыгать прямо сквозь пылающие оконные рамы. Первым выпрыгнул отчим – он ловил нас.

Вот так мы и жили в череде беспросветных несчастий. Однажды Иван прибавил нам еще одно: в лучших традициях своей дебоширской натуры он где-то в чем-то накосячил, и его начали искать афганцы. Подробностей мы не знали, но вынуждены были срочно уезжать из Кургана подальше – вчетвером мы бежали в Свердловскую область, небольшой город Богданович. По цыганским обычаям я должна была остаться в доме с другими детьми – так и вышло, но только на первое время, пока родители с братом не устроились на новом месте. Позже мама приехала за мной и забрала, по большей части, наверное, из-за того, что маленькому Саше нужна была нянька: кормить, одевать, гулять с ним, укладывать спать.

Всякий раз, когда я жаловалась маме на Ивана и просила ее уйти, она на все это махала рукой, тяжело вздыхала и говорила: «Ты росла пускай и не с родным отцом, но все же. Я не хочу лишать Сашу полноценной семьи». Единственный весомый аргумент на постоянные мольбы покинуть то страшное место, но было ясно: даже если она чудом решится уйти – Иван ее не отпустит. Помню, как я была доведена до крайней точки отчаяния, когда стала проситься отослать меня обратно в Казахстан к папе…

Рад ли был сам Саша такому исходу? Вряд ли. Так называемый отец в семье формально был, но любовь мой брат получал исключительно материнскую: она доставалась ему вся и без остатка. Наверное, в этом я ему даже завидовала, ведь меня лишили такого счастья.

Но это мелочи в сравнении с самой насущной проблемой, которой оставался Иван собственной персоной. Он жил с нами и все так же употреблял.

Как только у отчима начиналась ломка, тут же посылал маму за дозой, и та выкручивалась как могла, лишь бы угодить ему. Денег практически не было, и мама ко всему прочему торговала вареным сахаром, выдавая его за натуральный пчелиный мед.

Я боялась оставаться с ним наедине, потому что знала, что надо мной будут издеваться: швырять, что первое попалось под руку, бить ремнем или же просто налетать с кулаками.

Однажды мамы не было дома, и Иван привел свою любовницу к нам, и когда та опьянела настолько, что уснула, он… Слава богу, только что не домогался и не насиловал, как часто бывает вдобавок, но со всей одури колотил. Ни слезы, ни мольбы сжалиться не умеряли его беспричинный пыл – мне оставалось только молить Бога, чтобы все это поскорее закончилось. Как-то было еще, что он меня ремнем с бляшкой отхлестал по спине до такой степени, что от болевого шока я потеряла сознание. Проснулась уже утром, когда мама вернулась домой и отдирала от спины присохшую к кровавому месиву футболку. Или открывал окно пятого этажа и держал, грозясь отпустить, и я понимала, что он способен на это, только за что?! А как-то со сломанной в домашней потасовке рукой я долго пролежала в больнице…

Анализируя ужасные события моего детства, задумываюсь: чувствовала ли я себя хоть когда-нибудь в безопасности? Отчим постоянно поднимал на нас с матерью руку, изменял, возвращался среди ночи пьяным в стельку. А мама ведь переживала о нем, заботилась, раздевала, аккуратно вешала одежду в шкаф, укладывала спать. Но почему? Почему мне нужно было терпеть побои и унижения, переживать синяки, ссадины и сотрясение мозга? Почему Иван так возненавидел маленькую девочку, за которую заступалась его мать, женщина в годах, которую я с любовью называла бабушкой? Или мой дедушка, которого я выбрала своим папой, кто никогда слова плохого мне не сказал и сумел принять как родную?

Всякий раз я подавляла в себе жгучее чувство мести и желание расквитаться с отчимом вплоть до того, что хотелось его убить.

Особенно когда я видела, как Иван издевается над мамой, в порыве гнева бьет по голове сковородкой, что она скатывается по стене и падает в обморок. Часто могла даже промелькнуть мысль: «Все, мамы больше нет». После такого он закуривал сигарету, так сказать, расслаблялся, успокаивался и ложился спать. А я пряталась под кроватью, выходила только, когда переставало пахнуть сигаретами, брала на кухне нож и подходила вплотную. Тряслась от страха и ужаса, от усталости и отчаяния, плакала, а нож нависал над мирно сопящим тираном. И в полуобморочном бесчувствии возвращалась к себе, понимая, что сделать этого не смогу.

Редкими вспышками мне виднелась его доброта. Казалось, что в глубине души живет его настоящее милосердное «Я», как у человека с поистине добрым сердцем и нежным взглядом, но раз за разом, побои за побоями понимала, что ошибалась. Можно ли это списать на детскую наивность или веру в лучшее в каждом из нас? Не знаю, но факт остается фактом. Приступы кратковременной доброты случались исключительно под наркотиками, все остальное время он желал мне смерти и драл волосы на голове.

Все связанное с отчимом умещается в двух словах: страх и стресс.

Характер я начала показывать ему только с переходного возраста, когда стукнуло лет 13–15. Пусть это будет громко сказано, но мало-помалу я находила в себе смелость давать отпор очевидным оскорблениям и унижениям, особенно незаслуженным или необъективным. Больше всего мне запомнились моменты, когда я задерживалась в магазине. Буквально 5–10 минут карались страшным градом оскорблений по типу: «До ларька идти пару минут, где ты шляешься, спишь с кем-то за деньги?!» В таких случаях накал страстей очень быстро доходил до высочайшей отметки: мы как в перекрестном бою кидали друг в друга первое, что попадалось под руку. У меня это часто был ботинок, поэтому после таких стычек я тут же выбегала на улицу босая. Иногда он кидался следом, но быстро отставал, видя, что я добегала до детского сада или автобусных остановок, где имела возможность спрятаться и отдышаться. Когда от кипящего адреналина в крови не оставалось и следа, я впадала в бесконечную потерянность, чувство одиночества, тоски по чему-то, чего никогда не было суждено испытать: по умиротворению, спокойной жизни, семейной идиллии.

Мне было около 14–15 лет, когда дочь Ивана родила сына и тот забрал его к нам. Видимо, у цыган это было в порядке вещей: взять внука к себе на воспитание. Вот только забота о чаде досталась мне, потому что стало страшно полагаться в этом плане на маму. Я замечала, как она нарочно шлепает мальчика, исподтишка щиплет и все в том же духе. Скорее всего, так она вымещала накопившуюся ненависть к Ивану, срываясь на внуке.

Стараясь заступиться за малыша, я ловила ее взгляд: настолько острый и пронизывающе хладнокровный, что мурашки по спине бежали. В ответ прилетало что-то вроде «Какое твое дело?! Ты его ненавидеть должна!», но с такой позицией я не была согласна. Почему я должна недолюбливать маленького ребенка? Почему должна делать ему больно? У него не было выбора! Он оказался в руках не любящих его людей, прямо как я сама. Мне стало жаль ни в чем не повинную душу, что пришла именно в эту семью. Я не понаслышке знала, каково это, как важно, чтобы рядом с тобой был хотя бы один человек, кто позаботится и станет оберегать от всех напастей. И как бы порой меня ни обременяла опека над малышом, я все равно стремилась дать то, чего в детстве мне так отчаянно не хватало от родных.

Как-то так и протекало мое детство: в побоях, жестокости, страданиях и призрачной гонке за нормальной жизнью. Моя мама стала для меня превосходнейшим примером того, как я жить не хочу: растрачивать себя ради кого-то, кто тебя и за человека-то не держит. Я поняла для себя, как нельзя, где проходит моя стоп-линия, за которую категорически запрещено заходить.

Хоть и сравнивать было не с чем, я клятвенно пообещала себе во что бы то ни стало выбрать другую реальность, дорогу, судьбу.

3

Побег со Стасом

Как думаете, была ли уготована мне другая судьба?

И да и нет. Но обо всем по порядку.

В семьях цыган все жили по устоявшимся, иногда очень строгим законам, хоть со стороны это было не всегда заметно. Например, не на шутку трепетно относились к девственности у девушек – невинность нельзя было терять до самой свадьбы. Замуж обычно выходили рано – с 14 лет, чаще с 16. Даже если тебе 32 года, а ты еще незамужняя, должна быть девственницей, и никак иначе.

Это сейчас у современных цыганок свободы гораздо больше, чем в пору моей юности: они могут учиться в школе, поступать дальше в колледжи или институты, устраиваться на работу.

Скорее всего, потому что случился закат бурной наркоторговли и начали больше печься о будущем девочек: стали объяснять, что надо сначала получить образование, затем искать адекватную работу и самостоятельно зарабатывать деньги. Но не на продаже всякого барахла или мойке полов наркокартеля по типу того, в котором жила я. К счастью, такие злачные места с каждым годом искоренялись все больше и больше, а значит, сама среда качественно менялась в лучшую сторону. Однако желание удачно выдать дочь замуж никуда не исчезло. Сейчас не обязательно, чтобы жених был цыганом – завидный армянин тоже может стать отличной партией. Разве что в этом случае будет не так важно, сбереглась ли девственность до свадьбы или нет.

Переехав в Богданович на съемную квартиру, мы со временем обзавелись новыми знакомыми, прежде всего тоже цыганами.

В 15 лет я узнала, что меня хотят отдать замуж – с табором моего богатого жениха из Тюмени уже уже официально договорились.

Пятнадцатилетней я выглядела уже достаточно зрелой, плюсом была достаточно интересная внешность, привлекающая внимание многих в округе. Без шуток – у дома даже стояла очередь из желающих взять меня в жены и невестки.

Как только меня сосватали, я сразу же поняла, что оставаться в «отчем» доме дальше нельзя. Иначе я рисковала никогда не выбраться из петли бесконечных мук и тем самым повторить судьбу матери, что для меня было самой страшной участью. Мое несогласие с ее сценарием часто провоцировало ссоры между нами. Переходный возраст добавлял масла в огонь – мне казалось, мама меня совсем не понимала (или так и было?). Мы постоянно кричали друг на друга, сильно ругались, так что в приступах ненависти я убегала из дома: пройтись, проветрить голову, остыть. Но одно было ясно: жить так же, как она, я категорически не хотела. «Если выйду замуж не за цыгана, а за русского, все станет намного лучше, жизнь будет гораздо проще», – утешала я себя, молясь о чуде.

И оно не заставило себя ждать.

Был у моих родителей постоянный клиент, который как по часам заезжал к нам за наркотиками. Часто брал с собой товарища, который ездил на серебристой «десятке» – той самой, помните, из моих грез о белокуром рыцаре с пронзительными голубыми глазами? Мне тогда невдомек было, что в романтических картинках девочки рисуют обычно коня, а не «Ладу». Но теперь вы догадываетесь, как в фантазиях о светлом будущем оказалась именно эта машина?

Друзья всегда парковались через два подъезда от нашего. Иногда я слышала, как из «десятки» доносятся мелодии группы «Энигма» или певицы Сандры. И даже тут все как в мечтах! На самого покупателя, что заходил за товаром, я вовсе не обращала внимания, зато на его товарища-водителя, красивого молодого человека, очень даже. Оказалось, интерес был взаимный – парень тоже начал приглядываться ко мне. Как-то раз, когда я гуляла на улице, он подошел – тогда у нас случился наш первый, но достаточно прозаичный разговор:

– Привет! Как тебя зовут?

– Привет, Рада.

– Я Стас. Ты же Луизина дочка, да? Сколько тебе лет?

– Ага, ее дочка. Мне шестнадцать.

– Но ты же не цыганка, да? Почему тогда живешь с ними?

– Ты прав, я казашка. Живу с ними, потому что моя мама вышла замуж за цыгана.

И на этом все. Только впредь, как приезжал, всегда привозил мне что-нибудь в подарок: то конфеткой угостит, то букетик вручит. Помню, как даже приходилось объяснять, чтобы не дарил цветы больше, так как мне было нельзя принимать такое, иначе дома могло достаться. Стас спокойно реагировал на отказы и как-то спросил: «Тогда хочешь, я тебя прокачу?» Я мялась, не знала, что и делать, потому что скандала было не избежать, если бы кто-нибудь из домашних узнал бы. На все мои робкие «не знаю» парень сказал: «Да ладно, не боись, поехали». Та еще романтика, согласитесь? Он промчал меня с ветерком на своей ретивенькой «Ладе» и даже не догадался, что его пассажирка уже по уши в него влюбилась… Как, впрочем, и я сама: впервые столкнулась с несвойственной мне нервозностью рядом с молодым человеком, запиналась, полыхала румянцем от его слов и комплиментов. Прям голова кружилась от того, как мне одновременно хорошо и плохо. В тот момент, когда этот парень обратил на меня внимание, подарил конфеты и цветы, предложил покататься на его серебристом «коне», я впервые ощутила себя девушкой – красивой и желанной.

Всякий раз, встречая у нас того покупателя, я сразу же понимала: Стас там, внизу, сидит за рулем своего авто у третьего подъезда, ждет товарища. Я придумывала глупые отговорки, чтобы поскорее выйти на улицу. Говорила, что хочу сходить за газировкой, впопыхах собиралась, хватала деньги и шла до пятачка с продуктовыми ларьками, который был виден из окон нашего дома. Дорога за совсем ненужной мне газводой пролегала как раз мимо третьего подъезда, где стояла припаркованная «десятка» моей мечты. Я проходила мимо нее целых два раза: когда шла в магазин и когда возвращалась домой. Мне стоило нереальных сил пройти туда-сюда мимо Стаса и не позволить своему так и рвущемуся взгляду устремиться в сторону водительского места.

Мне безумно хотелось встретиться со Стасом глазами, потому что я знала: он смотрит на меня, заинтересован во мне, ему хочется быть ко мне ближе.

Но, к своему разочарованию, понимала, что в тех условиях, в которых мы находились, это было практически невозможно. Ничего не напоминает? Моей маме и кровному отцу ведь не суждено было быть вместе… Я возвращалась домой с лаймовой газировкой, заваливалась на кровать с плеером, отключалась от непримиримой реальности и погружалась в мечты. Насколько хватало воображения, придумывала счастливые сценарии того, как прекрасно могла бы развернуться моя жизнь, сделай Стас первый шаг. Но ему было 27, а мне едва 16, и после того как я в очередной раз напоминала себе об этом, настроение портилось – строить воздушные замки больше не хотелось…

Одним утром мама и отчим ошарашили меня новостью, когда сказали, что им срочно придется уехать из Богдановича обратно в Курган, чтобы скрыться от полиции. Нас с Сашей и внуком Ивана они взять не могли, потому что мой младший брат ходил в школу, достаточно хорошо учился и отрывать его от учебы родителям не хотелось. Тогда решили отдать всех нас на попечение дяде Феде – знакомому цыгану. Он относился ко мне очень строго: у него была жесткая дисциплина и железобетонные правила, которые я боялась нарушать.

Помню, как, проводив брата в школу, шла по тропинке домой и позади меня остановилась знакомая машина. Оттуда вышел Стас, поздоровался со мной, уточнил, дочка ли я Луизы. Я согласно кивнула, и тогда он спросил, куда подевались мама и отчим. Стас с товарищем брали наркотики только у нас, и вышло, что продавцы, которым они доверяли, внезапно куда-то испарились, и парни не знали, что делать. Я сказала, что родителей нет в городе, и тогда Стас попросил меня дать ему мой телефон на всякий случай.

Так между нами все и завертелось: мы обменялись номерами, стали много и часто общаться, болтать о том о сем, а потом начали видеться втихаря от дяди Феди. Стас катал меня на машине, помогал проворачивать все эти хитроумные побеги посреди ночи, несмотря на все запреты и наказы быть дома ровно в десять.

В один из таких романтичных вечеров он спросил: «Что будет, если я украду тебя?» Воцарилась тишина.

Это было очевидное признание в любви: так Стас впервые сказал мне о своих чувствах, что я не просто небезразлична, а нужна ему. Он хотел, чтобы я была рядом с ним, до такой степени, что готов был выкрасть у этих страшных людей, которые препятствовали нашей любви. Я пожала плечами (как будто мне не хотелось плакать от счастья и радостно стучать ногами по полу машины) и сказала: «Да ничего не будет». Стас начал интересоваться, погонятся ли за нами цыгане, попытаются ли поймать и вернуть меня и вообще – нашли ли мне жениха-цыгана. Казалось, он подошел к делу о побеге серьезно и решительно, как и подобало герою моих девичьих грез. На все его вопросы я лишь качала головой и говорила, что это не важно, что замуж за другого я не пойду и оставаться навсегда у дяди Феди не собираюсь.

Как бы громко ни было сказано, эти слова предопределили мой дальнейший путь. Не одной, а с возлюбленным. Прошлое в один миг перестало иметь для меня значение: мы со Стасом сели в машину и уехали.

Да, так просто, без лишних сборов и обсуждений, взяли и сбежали вдвоем. Когда мы уже выехали на шоссе, Стас набрал своему отцу и сказал: «Все, завязываю с наркотиками и уезжаю в Сочи, в реабилитационный центр». Я сидела на пассажирском сиденье, смотрела на его силуэт в свете уличных фонарей, следила за каждым шевелением губ и не верила в происходящее. Такое я видела разве что в фильмах – реальность казалась сюрреалистичной и ненастоящей. Я ловила каждую секунду внезапно наступившей свободы и вдыхала ее полной грудью, как и ночь, пахнущую ароматной свежестью, которая врывалась в открытое окно машины.

Но, как вы понимаете, такое не могло пройти или остаться без последствий.

Дядя Федя сию минуту сообщил маме и Ивану, что меня нет дома. Родители тут же вернулись обратно и ринулись на мои поиски. Я не знаю, кто донес эту информацию, но сделал он это в точности: Рада уехала на машине с неким Стасом. Его тут же пробили и выследили цыгане, с которыми был договор о свадьбе. Целая толпа подъехала с подкреплением в виде милиции к заводу, где работали Стас с отцом. Он позвонил сыну и в ужасе начал кричать: «Ты что натворил? Человека украл? О чем ты вообще думал? Тут рядом с заводом милиция, цыгане. Говорят, если ты не вернешь девушку, они подожгут тут все к чертовой матери!» Пока Стас выслушивал взволнованные тирады отца, я позвонила маме и сказала, что война, которую они собираются устроить, совершенно ни к чему. Мама тут же впала в фатальное отчаяние и начала меня уверять, что я обязана вернуться домой, потому что Иван сильно бьет ее за мой побег. «Ты мне только скажи, Рада, ты еще девственница?» – спросила она. И я ответила, что уже нет. Как по мановению волшебной палочки все закончилось. Машины разъехались, цыгане успокоились, не успевшая начаться война прекратилась. Не девственница им была не нужна. Маме, безусловно, досталось от Ивана тогда немало: он обвинял ее в том, что ее дочь опозорила всю семью, но я была непреклонна. «Мама, я не понимаю тех законов, по которым ты живешь, и понимать их не хочу. Я вышла замуж за русского, не трогайте нас».

Только спустя десять дней после того, как сбежали, мы со Стасом вернулись назад, но уже в Екатеринбург. Отчим запретил маме общаться со мной, поэтому приходилось устраивать с ней тайные встречи. Я узнала, как она себя чувствует, жива ли вообще. Она была в относительном порядке, но первое, что предъявила: «Домой не возвращайся: Иван ноги твоей видеть на нашем пороге не хочет». Не очень-то и хотелось, к слову.

А мы со Стасом, как он и обещал, собравшись «как следует», поехали в Сочи. Он действительно пошел в реабилитационный центр, где начал борьбу с наркотиками. Южный климат хорошо влиял на восстановление, поэтому поначалу все шло просто прекрасно. Каждый день я все больше и больше осознавала, как люблю этого человека и как мне с ним повезло. Через два-три месяца после побега со Стасом я забеременела.

Во время моей беременности в тюрьму села мама. Она мне тогда не раз звонила и умоляла: «Рада, пожалуйста, доченька, забери Сашу, ведь он там и образования не получит, и будет такой же цыган, как они все». Я тяжко вздыхала и смотрела в сторону, словно мама была рядом и искала в моих глазах поддержку. Но картинка рисовалась только в моем воображении: в телефонной трубке на некоторое время повисало молчание. «Мам, я люблю Сашеньку, но и ты пойми: у меня самой сейчас семья, я замужем и жду ребенка, так что ответственности добавилось, и взять чужую в придачу я совсем не готова». Только на самом деле вместо этого хотелось выпалить: «Не желаю тащить весь этот груз из прошлого дальше! Довольно, хочу освободиться!» Но хватало совести вовремя прикусить язык. Мне было жаль маму и одновременно стыдно за нее: бабушка с дедушкой обо всем узнали и, само собой, не обрадовались, что маму посадили за распространение наркотиков. А она продолжала рыдать в трубку и отчаянно просила забрать Сашу, говорила, как переживает за него. И я сдалась: взяла, как говорят, грех на душу – на восьмом месяце беременности поехала из Екатеринбурга в Курган забирать брата. Добравшись в «родные края», я поразилась тому, как все изменилось: единственный обитаемый, до боли знакомый дом и никого. Все опустело: по всей видимости, кучу народа пересажали. Саша на тот момент учился в школе, но все равно выглядел маленьким и навсегда для меня таким и останется. Помню, как он вышел ко мне и сквозь слезы выдавил: «Радочка, пожалуйста, забери меня отсюда». Брат Ивана, дядя Коля, начал гнать меня с кухни, кричать, размахивать кулаками, и я поняла, что Саша проживал тот же сценарий, в котором существовала и я. Быстро осмотрев дом, я ужаснулась тому, насколько там нечем было питаться: в мужицкой обители на ребенка было явно плевать. Мы тут же поехали вместе с братом в магазин и накупили продуктов. Я вручила отчиму пакет и сказал: «Вот, это тебе, кушай на здоровье». Иван тогда смягчился, поблагодарил, даже обнял и поцеловал меня, а в конце попросил увезти с собой еще и внука его маленького. Оказалось, что дочку его тоже посадили, так что малыш остался на попечении деда. Слава богу, сказать «нет» у меня хватило сил: забрать обоих пацанов с собой было невозможно – ни физически, ни эмоционально я не могла себе этого позволить.

Когда мы с Сашей наконец начали собирать его вещи – одежду, какие-то безделушки, компьютер, который я ему покупала, – дядя Коля начал истошно кричать, что ничего не даст забрать. Жалость вперемешку с отвращением переполнили меня, и я сказала как отрезала: «Господи, да оставляйте вы себе все, жалкие вы люди! Посмотрите на себя и на меня – стоило мне уехать от вас, как моя жизнь перестала быть убогим существованием». Я пристыдила этих взрослых немощных мужиков и уехала с Сашей прочь. По дороге в Екатеринбург Саша рассказывал, как он мучился, пока жил с Иваном. Его отец – мой отчим – оказался в инвалидной коляске и, превратившись в иждивенца, цыганам стал больше не нужен – его выгнали из дома. А брату ничего не оставалось, как уйти вместе с ним. Так в итоге Иван с Сашей стали слоняться по улицам, бывало, под дождем, коротая ночи под полудырявыми навесами. Саша делился, как ему приходилось ухаживать за отцом, когда тот ходил под себя: маленький мальчик поднимал здоровенного мужика, раздевал, стирал одежду, затем снова одевал. Временами Саша рылся в земле в поисках металла, чтобы потом на вырученные деньги купить хлеба, но и там прохода не давали: Иван приказывал сыну купить водки и только на оставшиеся гроши разрешал купить что-то поесть. С ужасом рисуя себе в голове все эти картинки, я поражалась: и это называется «любовь» – прямо «счастье расти с родным отцом», за которое так отчаянно в свое время билась мама?!

И пока мы тряслись на кочках по дороге в Сашин новый дом, я совершенно четко осознала, что забрать брата из того ада было единственно верным решением.

Родители моего мужа Стаса приняли Сашу как родного, даже оформили над ним опекунство и записали в школу. Я по гроб жизни останусь им благодарна за такое великодушие: далеко не каждый будет готов взять на себя ответственность за совершенно чужого ребенка. Саша рос под их присмотром, и у него наконец все стало хорошо: мой брат учился, ходил в спортивные секции, играл во дворе в футбол с мальчишками-ровесниками. Все как у людей.

Чего, к сожалению, нельзя было сказать про Стаса. Несмотря на лечебницу, он продолжал употреблять наркотики. И хотя я ощущала разницу между той жизнью, которой жила в Кургане, и той, что была в Екатеринбурге, меня не покидало ощущение, что я повторяю мамину судьбу…

4

Материнство

Мне казалось, что я повторяю мамину судьбу даже в том, что ребенок не был желанным или запланированным. Оба молодые, беспечные – как и у многих парочек, у нас со Стасом все случилось в порыве чувств и страсти. Предупреждение «от секса берутся дети» мне никто не делал в детстве: что такое беременность, как она случается и протекает, я, естественно, не знала. Чтобы вы понимали: уровень сексуального образования у цыган времен моей юности был практически нулевым.

На приеме у гинеколога врач спросила меня о последней менструации, а я не знала, что и ответить, потому что впервые слышала это слово.

Представляете, настолько я тогда была непросвещенной в плане личной гигиены и сексуальной жизни? Я любила Стаса, но о ребенке совсем не мечтала и, когда поняла, что чувствую себя как-то не так, растерялась. Помню, как свекры посоветовали мне купить тест, а я лишь похлопала в ответ глазами, потому что опять же не знала, что это такое и зачем. Стас купил его сам, и я сделала все по инструкции. Барабанная дробь… Да, тест выдал две полоски. «Что это значит?» – чуть не в слезах пожаловалась я Стасу. Меня напугали все эти незнакомые манипуляции с телом. «Ты беременна. Я поеду к отцу, надо обо всем ему рассказать». Вердикт был таков: никакого аборта. Дело было в его репутации в городе: оказалось, он был трижды судим, примерно по такому же поводу. Стас слыл богатым и хорошим человеком, и многие девушки, естественно, велись на это, вплоть до постели. Потом, когда узнавали, что он ВИЧ-инфицированный, бежали писать на него заявления и получали за это деньги. Собственно, всем в округе было об этом известно – кроме меня. Понимаете, какой счастливый случай в виде простодушной и наивной меня подвернулся родителям Стаса, чтобы они наконец стали бабушкой и дедушкой? Никакая другая девушка не хотела подвергать ни себя, ни ребенка такому риску…

Когда в очередной раз я легла со Стасом в наркологическую клинику, чтобы ухаживать за ним и кормить его с ложечки, меня вызвал главный врач-нарколог в кабинет и сказал: «Вы несовершеннолетняя, кем вам приходится Стас?» Я ответила, что он мой муж, на что врач покачал головой и продолжил: «Не муж, а сожитель. Секс-партнер». Начав откуда-то издалека, он сказал что-то про врачебную тайну, клятву Гиппократа и только спустя минут пять перешел к делу и произнес: «Я обязан сказать, что ваш партнер – ВИЧ-инфицированный и вы беременны от него».

Меня парализовало.

Мне кажется, что в тот момент я даже не понимала всей серьезности ситуации. На ватных ногах я кое-как доплелась до его палаты и со стеклянными глазами спросила, почему ни он, ни его семья не рассказали мне, что он ВИЧ-инфицированный. Стас косо глянул на меня и выдал в качестве аргумента, что он носитель, а не распространитель вируса. «Я стою на учете в больнице. Все под контролем. Если бы ребенку передался вирус, ты узнала бы об этом сразу же после первой сдачи анализов. Со стопроцентной вероятностью предложили бы сделать аборт. Но ничего такого не было, верно?» В какой-то степени это меня успокоило и не разожгло почти успевший начаться спор.

После родов в течение первых трех лет своей жизни наш сын (мы назвали его Никитой) стоял на учете: каждые полгода у него брали анализы и следили за состоянием организма. К моему огромному счастью и облегчению, сынок всегда был чист.

Вообще, в период беременности я не осознавала того факта, что во мне развивается жизнь, новый человек, готовый появиться на свет.

Впервые понимание происходящего ударило в голову лишь тогда, когда ребенок пнул меня изнутри округлившегося животика. Ощутив яркое шевеление малыша, как он бьется и извивается, я только тогда поняла, что беременна. Когда же смотрела на свою маму, пока она вынашивала Сашу, для меня словно ничего не изменилось – беременна и беременна, только толще становится. Но даже с осознанием моя беременность все равно равно, по сути, прошла мимо меня. Как минимум потому, что она была незрелой, что и греха таить, не такой уж и желанной. Как максимум потому, что весь тот девятимесячный период прошел в стрессе. Я постоянно плакала: из-за того, что мама в тюрьме, из-за Саши и опеки над ним, из-за наркотической зависимости Стаса, от которой он все никак не мог избиваться. Не могу не вспомнить о колоссальной поддержке со стороны свекрови, за что ей большое спасибо. Однако и ей я полностью открыться не могла: какие-то моменты приходилось скрывать, что-то недоговаривать, особенно про Стаса, когда тот в очередной раз употреблял дозу.

Самое печальное, что даже если его мать или отец узнали бы об этом, ему бы сошло это с рук. Помимо него в семье был еще старший брат, но Стас слыл любимцем – родители в нем души не чаяли. Причем все было утрированно до такой степени, что в лечебницу после очередной передозировки он ложился только при условии, выдвигая свекрам ультиматум вроде: «Только если купите новую машину». И они покупали. И он ложился. Хотя бы все по-честному.

Вообще, употреблять Стас начал еще во время службы в Чечне. Он был снайпером, и там всем для сохранения рассудка, чтобы крыша не поехала, давали морфий. В первую очередь он выдавался в качестве обезболивающего, но в итоге все стали воровать его из медчасти, чтобы колоться и просто получать кайф. Скорее всего, так Стас и заразился ВИЧ: вколол себе морфий непродезинфицированной иглой. Оправданием такой глупой, но роковой ошибки было: «Да там все одним шприцом кололись, я что, осознавал, что ли, насколько это серьезно?!» После морфия случился героин, и все это продолжалось все два года, что он служил в Чечне, то есть с 96-го по 98-й.

Естественно, я мечтала о том, чтобы Стас бросил употреблять. По сути, это был единственный камень преткновения в наших отношениях, жутко напрягающий и сильно расстраивающий меня. Не будь в нашей жизни наркотиков, думаю, я могла бы назвать себя по-настоящему счастливой женщиной, которая удачно вышла замуж, родила здорового ребенка и после лютого кошмарного детства хорошо устроилась в жизни.

Как-то раз я даже, помню, сказала Стасу: «Может, мне тоже начать употреблять наркотики? Ну чтобы вместе с тобой? Что думаешь?» Он вмиг напрягся, челюсть сжалась – Стас был весь натянут как струна, и только глаза выражали искреннюю тревогу и беспокойство. Думаю, что за те несколько секунд молчания, которые наэлектризованным проводом повисли между нами, в его голове пронеслись тысячи сценариев, как бы все обернулось, употребляй я наркотики. Когда он очухался, резко ответил: «Ты что, с ума сошла?» Я начала приводить в пример супругу его лучшего друга, которая работала санитаром в больнице и таскала им домой морфий и другие вещества в таблетках. Но Стас был непреклонен, и это меня одновременно и порадовало, и расстроило. С одной стороны, было ясно, что он осознавал всю безнадежность нашей ситуации. С другой, если он так уверенно отговаривал меня от наркотиков, почему у самого никак не получалось слезть с иглы? Почему мне приходилось столько раз его, синюшного от передозировок, находить в ванной? Откачивать так часто, что я уже сбилась со счету? Почему столько раз ложилась с ним в больницы, клиники и реабилитационные центры, а он все так же продолжал употреблять?

Насмотревшись на все это в детстве, имея наркозависимого мужа, я совершенно четко для себя поняла: не то что употреблять в принципе, я даже пробовать вводить себе эту дрянь не хочу. Ни нюхать, ни курить или какие там еще есть варианты? Не важно: слишком ярко в мою голову засели картины, как мама откачивает отчима, а я – Стаса.

Выводить мужа из таких состояний было одной из самых страшных вещей, потому что он запирался в ванной и выломать дверь получалось не сразу. Но каждый раз смерть обходила его стороной, потому что вовремя я успевала выбить дверную щеколду. Аж мурашки пробегают по коже всякий раз, как воскресают в памяти те жуткие события на грани жизни и смерти…

Почти что единственной отдушиной в этой кажущейся беспросветной жизни для меня стал Никита.

Никогда не забуду свои первые ощущения, когда в родовой Никите перезали пуповину, а потом положили сынишку на грудь – в голове буквально фейерверками взорвалось осознание: «Я мама!» Тепло его кожи, частое сердцебиение, сбитое дыхание. На моей груди лежала новая жизнь – моя плоть, моя кровинушка. Вот кого я носила в себе девять месяцев, вот о ком заботилась и так переживала. В калейдоскопе охвативших чувств на все вокруг мне стало резко наплевать. Жизнь началась заново прямо в тот момент, когда сын заплакал на моей груди, начал тянуться своими крохотными ручками к моему лицу и искать утешения в голосе.

Так, меня абсолютно перестало интересовать, где и чем занимался в тот момент Стас. Пришел бы он на выписку или нет, меня не волновало: все, чем были заняты мои мысли, – это новорожденный Никита. Стас, к слову, задержался на час. Догадываюсь, что он, вероятно, занимался своими наркоманскими делами высокой важности – куда уж там до родного сына и жены доехать. Но зато на выписку приехали свекры: они сняли все на камеру, а потом в шоке наблюдали за опоздавшим сыном, который, кажется, совершенно не понимал, что происходит и что ребенок на моих руках – его сын.

С Никитой мне безумно повезло: о более послушном и спокойном ребенке можно было только мечтать.

У наших соседей тоже был малыш, но он плакал практически постоянно, и я каждый день слышала за стеной его всхлипы и визги, часто даже страшно становилось, насколько мальчик был тревожный и беспокойный. Никита был его полной противоположностью: он настолько крепко спал ночью, что мне приходилось будить его, чуть ли не расталкивать, чтобы вовремя покормить. Он практически никогда не куксился и не закатывал истерик, в отличие от соседа за стенкой, и в какой-то момент я даже начала переживать, а нормально ли это? Нормально ли, что мой ребенок почти всегда спокоен, и увидеть на его лице гримасу, предшествующую дальнейшей истерике, – огромная редкость. В полном замешательстве я часто звонила матери Стаса и спрашивала, все ли с ребенком в порядке, и та отвечала: «Да, и такое бывает тоже, просто у тебя такой ребенок. Главное – буди его вовремя и корми». Посоветовала ставить таймер на каждые два-три часа, чтобы кормежка была по расписанию, даже ночью.

Со своей мамой я, конечно, тоже поделилась новостью. По-другому не могла. Она мне частенько звонила, узнавала, как дела, как Никита себя чувствует, как у меня здоровье и самочувствие. Иногда даже присылала всякие подарочки.

И хотя Никита рос, безусловно, в далеко не идеальных условиях и, по сути, без родителей, я все равно благодарна тому, как сложилась его жизнь без нас со Стасом.

Свекры вырастили его и заботились о нем. Я благодарна и говорю большое спасибо всем, кто каким-либо образом участвовал в его жизни, следил за его взрослением, заботился о нем. Никиту воспитали настолько хорошо, что иногда мне думается, что ему, возможно, будет тяжело сталкиваться с реальным, часто жестоким миром. Но это лишь мои догадки и предположения. Скорее всего, беспокоиться не о чем: сын достаточно самостоятельный и сообразительный парень, рациональный в плане трат. Как-то просил меня помочь с покупкой монитора: большие деньги подростку достать непросто, а техника, как ни крути, нужна для учебы. Меня всегда восхищало, что чаще сын именно занимал у меня деньги и мы как взрослые люди договаривались, когда он отдаст долг. И, знаете, всегда все вовремя возвращал, без каких-либо увиливаний или задержек.

Я горжусь Никитой, и даже не потому, что он мой сын. Я горжусь этим прекрасным юношей, потому что, несмотря на все испытания, которые выпали и на его долю, он вырос добрым, чутким, осознанным человеком, хоть в силу обстоятельств рядом с ним не было ни мамы, ни папы, а только дедушка с бабушкой. Как так вышло, спросите вы? Поделюсь в следующей истории.

5

Приемка, арест, суд

Если бы не наркотики, нашу семью вполне можно было назвать счастливой. Молодая красавица-жена, предприимчивый муж, чудный сынишка. Завидная картинка для многих – хоть в рамочку вставляй. Только сюжет жизни, разыгрывавшийся за стеклом, был вовсе не таким радостным, как виделось со стороны.

Зависимость Стаса с каждым месяцем усугублялась и продолжала быть главным яблоком раздора. Ухаживая за малым ребенком практически в одиночку, у меня все меньше оставалось сил на то, чтобы мириться с неустойчивым состоянием мужа по возвращению из реабилитационных центров. Бывало, я бросала все и уходила из дома, но Стас меня возвращал обещаниями, что с наркотиками покончено. Только обнаруживая очередную дозу, я в порыве злости выбрасывала все к чертям, тем самым обостряя конфликт. Так что дело иногда доходило и до рукоприкладства.

В момент очередной ссоры я поставила перед собой цель: накопить достаточно денег, чтобы сбежать от Стаса. Снова податься в бега из-за наркотиков и побоев. Ирония судьбы, не находите?

В свои 18 я все еще не умела читать и писать, зарабатывать деньги легально, поэтому мне оставалось лишь делать то единственное, что я знала с самого детства: продавать наркотики.

Ведь на что-то же нужно было кормить и растить ребенка, верно? Отсыпав у мужа дозу, я решила перепродавать ее таким же наркоманам. Повезло мне, пожалуй, в том, что сбывать героин я могла, прямо не покидая дома, а не в ужасных притонах, которые первыми рисуются в воображении. В квартире у нас всегда были чистота и порядок, плюс Стас сам присутствовал в те моменты дома (хоть ни о чем и не подозревал), когда совершалась та или иная сделка с некоторыми из его друзей.

Но однажды Стас попросил меня поехать вместо него на встречу и забрать дозу, сказал, мол, «сам не могу, на работе сейчас». Он договорился с цыганкой Ниной, с которой мы были знакомы прежде: они с моей мамой когда-то держали связь. Такая просьба поставила меня, мягко сказать, в тупик и далеко не завидное положение. Шокированная, я начала отнекиваться: «Как должна забрать? Ребенок спит!» Но Стас настаивал и продолжал упрашивать, аргументируя все это тем, что сделка назначена, место и время обговорены – ехать нужно без промедления и забирать наркотики. Взглянув на ангельское лицо 16-месячного Никитки, я со слезами на глазах начала высчитывать время. Полтора часа…

У меня было всего полтора часа до того, как сын проснулся бы. Взяв себя в руки и смахнув слезы, я сказала себе: «Поеду, но в первый и последний раз. Не позволю больше втягивать меня в это». Невольно засосало под ложечкой от возникшего откуда-то из глубины сомнения, но я резко от него отмахнулась. Времени на раздумья не было: казалось, делов-то на один рывок – быстро съездить, забрать передачку и вернуться. Единственное, что меня в очередном роковом решении волновало, – успеть до пробуждения Никиты. Я и представить не могла, чем все обернется.

Собственно, правила передачи наркотиков очень простые: вплотную подъезжают две машины, покупатель кидает в окно обозначенную сумму, продавец, в свою очередь, – товар, затем все разъезжаются. Знакомая до боли схема – ничего сверхъестественного.

В спешке собравшись, я села в «Тойоту» Стаса и помчалась на встречу. Мне хотелось как можно быстрее отделаться от поручения мужа и поехать обратно к мирно спящему сыну. В назначенные место и час я припарковалась в ожидании Нины.

Вместо условленной машины, в которой должна была быть моя знакомая, путь перегородила «десятка», а из нее на меня устремились человек 15 оперативников. Мне казалось, что в глазах троится, – иначе как из такой маленькой машины могло выскочить столько народа?!

За долю секунды на спине проступил холодный пот, как только все они, как по сигналу, рванули ко мне.

Выбив затонированные стекла, сотрудники явно ожидали увидеть владельца машины, но никак не меня.

Осколки, грохот, крики, шум.

«Где Стас?! Это он тебя подослал?!» – взревел один из оперативников, как его тут же оборвал другой. Стало понятно, что, появившись на стрелке, я ввела их в полное замешательство – план действий пришлось менять моментально. Однако операцию никто и не думал прекращать, так как уже был разрешение на арест и обыск автомобиля.

Телефон разрывался от входящих звонков. Естественно, в тот момент я не могла взять трубку: все подлежало досмотру. Обшаривая каждый угол машины, оперативник наконец заглянул в бардачок и нашел там дозу, которую я, собственно, и везла на встречу с Ниной. Кстати о цыганке. Когда я позже не обнаружила ее в камере, сразу поняла, что дело пахло пресловутой сделкой с милицией: Нине грозила та же статья, по которой ее судили раньше. Нетрудно догадаться, каким было ее решение? Верно, роковым: не только по части ее собственной судьбы, но и вдобавок моей.

«Чье это?» – грозно рыкнув, продолжил со мной беседу все тот же опер. Я не могла сдать Стаса и выпалила: «Мое». У многих на моем месте уровень растерянности зашкаливал бы, только я сказала так, будучи стопроцентно уверенной в том, что Стас вытащит меня из этой ситуации. У него ведь связи, деньги, какой-никакой авторитет в городе.

В конце концов меня задержали и отвезли в участок. Поздно ночью в камеру зашел следователь и по совместительству друг Артёма. С ним мы познакомились совершенно случайно и начали общаться примерно за восемь месяцев до ареста. Он знал, как я жила со Стасом, и всячески предлагал помощь – то селил у друга на квартире, когда мы с Никиткой уходили от Стаса, то предостерегал о возможных облавах[4] – наш ангел-хранитель, не иначе. Правда, муж, мягко говоря, не одобрил, что мы поддерживаем связь, так что общение пришлось прекратить.

И вот, представьте, следователь пригласил меня в кабинет, где, как оказалось, они вместе с Артёмом работали. Я видела, как мой знакомый качает головой, и читала в его глазах явное разочарование: он словно горевал и даже сожалел о том, что произошло. Всеми силами вымаливал меня сказать правду. Уверял, что никакие мои показания против меня же самой пока не записаны, что шанс спастись есть. Предупреждал, что, если не признаюсь, мне влепят срок по самое не хочу. Оставаясь непреклонной, я безрассудно и наивно полагала, что Стас все уладит и внесет за жену и мать его полуторагодовалого ребенка залог.

По меркам тех времен, 2006 года, 60 тысяч рублей были вполне вменяемой суммой. Никогда не забуду, как свекор сразу же подключился и поехал за деньгами, как только ему сообщили, что я задержана. И пока свекор, царство ему небесное, мчал за моим «билетом на свободу», следователь уже нагрянула с обыском к нам со Стасом домой. Пребывая в томительном ожидании, я буквально считала секунды, когда же меня пригласят в кабинет и скажут, что залог внесли и я могу быть свободна. С кабинетом все так и проигралось, только, наперекор всем надеждам, мне сообщили другое: «На тебя завели еще одно уголовное дело. Под залог выйти уже не удастся».

Оказалось, что в доме нашли еще одну дозу, только в значительно большем размере. Я не могла поверить своим ушам. «Что? Как такое возможно? Не вы ли сделали все, чтобы меня не отпускать?! Или все-таки у Стаса хранилось, да только я не знала», – бешено проносилось в голове.

На тот момент я даже близко не могла представить, что происходит, что буду сидеть. Вместо этого я продолжала томиться в камере, ждать Стаса с адвокатом, но… никто не приходил. Артём тщетно уговаривал меня дать показания против мужа и сказать правду – настоящую правду, – но я стояла на своем.

Сутки, другие, меня перевозят с этапа на этап, а я все в тех же вещах, в которых меня приняли тем роковым июньским днем.

Внутри все разрывалось, негодование нарастало, навязчивое «И это все?!» не давало покоя. А потом меня вызвали и сказали: «Тебе передачка». Поставили перед носом два огромных баула, внутри которых мирно покоились мои вещи. И все. Больше ничего. Ни чая, ни даже воды. Возникло ужасное ощущение, словно от меня отчистили дом, не оставив и следа моего былого существования. Кошки скребли на душе, подступала тошнота, хотелось кричать, раствориться в небытии, чтобы не понимать, не знать, не жить в сущем бреду…

Стас все-таки приехал потом на свидание и сказал мне без тени стыда в голосе: «Ты же понимаешь, что я не мог поступить по-другому. Скажи я, что наркотики мои, отец никогда бы в жизни не переписал на меня бизнес. У нас с ним такая договоренность. Не переживай, время лечит, скоро все забудется, и все будет хорошо». Меня парализовал шок – что будет хорошо?! Что?! Мне запрашивают 11 лет, дают 9,5 и еще 1 год скидывают по конституционной жалобе! Я надеялась хотя бы на хорошего адвоката, а вместо этого меня оставили на попечение государства!

Разумеется, можно было бы долго злиться, обижаться, крыть благим матом своего суженого, но какой смысл? Впереди меня ждали 8,5 лет тюремного заключения – вот во что превратились те ювелирно выверенные 1,5 часа до пробуждения Никитки…

Мало кто пытался вытащить меня из всей той ситуации: маме было запрещено общаться со мной, с Иваном я не поддерживала связь и подавно.

Плюс ко всему я же как бы нарушила родительские законы: сбежав со Стасом, поступила не по канонам. Только лишь по ходу того, как разворачивалось дело, я начала понимать, что совершила ошибку. Слишком много наговорила сама против себя – меня уже не вытащить, на УДО надежды нет. Мне говорили: «Скажи как есть, и мы отпустим тебя. Ты же в его [мужа] автомобиле была, машина записана на него. Сознайся во всем. Подумай хорошо, у тебя же ребенок. Не только твое будущее под угрозой». Хотелось, до боли в сердце хотелось рассказать все и спасти и себя, и малыша, но меня воспитывали под лозунгом «Не сдай, не предай». Другой оперативник твердил: «Рада, возьми 51[5] и ничего не говори». Но я никого не слушала и только повторяла, что все наркотики принадлежали мне. Не могла я выдать отца собственного ребенка, рассказать, что он вообще как-то причастен ко всему. Я боялась, что в противном случае свекор уже точно не смилостивится: он никогда не одобрял увлечение сына и грозился отобрать у него все права на фирму. Поэтому Стас все скрывал.

Я оказалась в ловушке, и не оставалось ничего другого, кроме как признаться…

Нет, не в том, что виновником всего «торжества» был именно Стас. Я рассказала, из какой я семьи, как полжизни торговала, а муж мой вообще ни при чем. «Если и употреблял, только из-за меня», – врала не краснея. Что подталкивало меня говорить правду вперемежку с ложью, спросите вы? Все дело в том, что в глубине души я надеялась, что Стас каким-то чудом вытащит меня из тюрьмы, опять же, выкупит. В нашу последнюю встречу он сказал, что меня пытались отпустить под залог, но там что-то не срослось, поэтому я там, где есть. Только много позже я узнала, что он сказал своим родителям, что якобы употреблял наркотики из-за меня и я же ими и торговала. Уже на том этапе нужно было понять, что помощи от него не будет никакой, ведь, даже отбывая срок, я не получила от него ни единой весточки. Стас пришел ко мне в СИЗО лишь раз – принес те две большие клетчатые сумки со всеми моими вещами. Сказал на прощание, что ему никак нельзя признаваться в том, что наркотики его: иначе свекор не сделал бы сына директором фирмы. И больше не навестил ни разу. Это было жестокое предательство. И с каждым годом мне было все тяжелее и тяжелее осознавать сей факт: я взяла на себя вину, пожертвовала всем, но в итоге нож вонзился именно в мою спину. От человека, мужа, отца моего ребенка, которого я же спасла. Сейчас я понимаю, что, видимо, это вошло в привычку: Стас косячит, а я прикрываю тыл.

Никиту в места не столь отдаленные со мной, естественно, никто не пустил – он остался со свекрами, без какой-либо возможности общаться с матерью.

Все от меня тогда отвернулись: Стас, его и моя семьи. Никого из близких рядом не было. В те моменты мне даже казалось: а были ли они вообще?

Во время оглашения приговора я ничегошеньки не понимала, но чувствовала, словно наступает конец света и я его не переживу. Но, как вы можете заметить, я ошиблась.

Перед судом меня много допрашивали в жутких кабинетах. Без физического насилия – в фильмах, к слову, часто сгущают краски. Однако психологическое давление имело место все равно. Особенно я это почувствовала, когда после очередного допроса нас посадили в автозак и повезли в ИВС[6] в городе Сухой Лог Свердловской области. Как только приехали, нас выгнали из полугрузовых машин с криками, строили тоже так. В том ИВС я находилась все три дня, пока ждала суда, на котором решалось, посадят меня в итоге или отпустят. Те 72 часа казались самым настоящим адом: несмотря на все злачные места, в которых я успела побывать в детстве, тот камерный отсек никогда не сравнится по своей жути ни с одним наркоманским притоном.

В женской камере мы были втроем: я, совсем молоденькая девушка, на вид подросток, и женщина лет 46. И обе оказались там по 105-й статье, за убийство. Одна из них, как сейчас помню, прикончила девочку в детском доме, еще и издевалась над ней перед смертью. Кого убила вторая, не отложилось в памяти. На мое появление в камере они отреагировали совершенно спокойно: когда открыли металлическую дверь и я со слезами на глазах заходила в камеру, те даже ухом не повели. Застыв на пороге, я поначалу мялась и не знала, куда приткнуться. Помещение само по себе было маленьким, шаг вправо – раковина, шаг влево – туалет. Ну или его подобие, потому что огорожен он был лишь двумя стеночками. Сделаешь два шага вперед и попадаешь, как называли мои сокамерницы, на сцену – возвышенность, на которой находилось два матраса. Там они и находились вдвоем: одна спала, другая просто сидела рядом в позе лотоса.

Контраст прежней свободы и резкого ее ограничения ощущался очень сильно – смена картинки была кардинальной.

Еще хуже стало тогда, когда нас перевозили непосредственно в колонию, в Столыпин. Обвешанные баулами, мы тащились кое-как до вагонов специального назначения, переходя через рельсы, пролезая под поездами под лай собак и крики надзирателей. «Шевелитесь быстрее, давайте, первый пошел, третий пошел», – смертельным холодом дышало в спину, пока мы пробирались сквозь толпы зевак на вокзале, шли к последним трем вагонам, выделенным для заключенных.

Что обречена, я поняла, только когда уже уехала в поезде, со всеми прелестями наглухо закрытых окон, в атмосфере затхлой духоты и дымного курева. Находясь в СИЗО, честно признаюсь, не ощущала конца, потому что девочки были еще в вольной одежде, как-то успокаивали друг друга – в воздухе парила некоторая надежда. В закоулках сознания поселилась мысль: «Это просто какая-то больница, дурдом, но вот-вот скажут взять вещи и вперед, на выход». Но этого, как вы понимаете, не произошло.

В Столыпин мы ехали, по-моему, с месяц. Каждую секунду ежедневно на протяжении всех тех четырех с лишним недель я принимала то, что все кончено: сидеть мне 8,5 лет – от начала и до конца.

Везли нас в колонию так долго из-за остановки в Ижевске, откуда мы ждали следующего отправления, уже в сам Столыпин.

Сейчас не могу даже вспомнить, сколько в итоге мы там находились: через такое количество тюрем проехали – сбиться со счета не составляло труда.

Так что доехать наконец до Столыпина было своеобразным счастьем, потому что там-то появилась уже какая-то локальная система: можно было выходить, прогуливаться, видеть траву, цветочки, деревья, голубое небо вне прутьев камерной решетки. По приезде, как тоже часто показывают в фильмах, нас не раздевали и не обрабатывали средствами – одним словом, никакой санитарной обработки или прививок. Мы просто просидели две недели в карантине, и единственное, что с нами сделали, – отрезали волосы по мочку согласно правилам колонии.

Надо сказать, что другие заключенные встретили меня достаточно позитивно.

По отрядам нас распределили, еще когда мы сидели в карантине, так что мы с нетерпением ждали, когда же наконец настанет день икс и мы разойдемся согласно спискам. В третьем отряде меня встретили довольно доброжелательно: девочки помогали нести сумки, матрасы. Встречались, конечно, и не такие услужливые, на вид даже пугающие: беззубые, с татуировками по всему телу, но в глазах все равно читалась доброта.

Да, встретить в Столыпине можно было действительно кого угодно: обвиненных и за кражу, и за убийство, причем не впервые – кто-то так вообще сидел уже бог знает какой раз подряд. Сидели девчонки всех возрастов: от мала до велика, некоторым было на тот момент под 70, совсем пенсионерки, которые деда своего сковородой убили, представляете? Предчувствую невольно вырвавшийся смешок в этом месте – да, согласна, на свободе это звучит весьма комично, но когда встречаешься лицом к лицу, перестаешь забавляться, как раньше. Некоторые сидели за убийства совсем тяжкие: убийство своих родителей, ребенка или сожителя. Кто-то зарезал сожителя. Собственно, о содеянном спрашивать не приходилось, все и так было понятно по бирке. С некоторыми девочками я держалась обособленной группкой и обходила всех самых жутких зечек стороной, потому что основные и самые часто встречающиеся статьи, за которые большинство из них отбывали наказания, – это 105-я, 228-я и 158-я – убийства, наркотики и кража соответственно. Помню, как они все это, конечно, замечали и смеялись, мол, «пряничные совсем, смотрите, какие сладенькие».

Ну и, пожалуй, самое жуткое в Столыпине было присутствие заключенных мужчин. Да, мы находились в разных блоках, но факт остается фактом. Никогда не забуду тот животный страх, который возникал где-то в желудке, когда я смотрела, как ведут пожизненно заключенных: строй осужденных до конца жизни, на чью долю выпало наблюдать за четырьмя стенами под звон цепей… Гнетущий шум, который как бы шепчет: «Все, ты тут до конца». Одному из них я даже осмелилась заглянуть в глаза, но меня поприветствовала лишь пустота. Ни малейшего признака ненависти, злости или агрессии. Полнейшее отсутствие жизни.

Да, для тех бедолаг, можно сказать, все было кончено. Совершив крайне рискованную и провальную сделку с дьяволом, они навсегда заключили себя в кандалы, до самой-самой смерти. В моем же случае виднелся свет в конце тоннеля: я знала, что рано или поздно выйду, и начала обратный отсчет из 8,5 лет.

6

Тюремный быт

Распорядок дня

Каждое утро в колонии начиналось с подъема в шесть утра под гимн Российской Федерации. Колонна в сто сорок человек сначала шла на осмотр и пересчет, потом – в сторону душа умыться и почистить зубы. Если, конечно, повезет: раковин для умывания всего три на нашу ораву. На все про все несколько минут от силы, а очереди, естественно, длинные, порой нескончаемые. Так что быть ли тебе с утра прибранной – это как повезет. Затем сразу же построение на завтрак. В меню перловая каша, на завтра тоже, на послезавтра – все та же перловка на воде. Кроме, пожалуй, воскресенья: в честь праздника кашу варили на молоке, иногда давали даже манную или рисовую. В столовую все отряды запускались по очереди, а после того как все поели, ждало очередное построение и пересчет. Ровно десять минут на попить кофе и выкурить сигарету, а если зима, то еще и на отогреть конечности. Наконец, вели на фабрику, где мы работали швеями с 10 до 15, все тем же строем – надо сказать, что в колонии мы только так и ходили. Вообще говоря, организация перехода заключенных с места на место занимала большую часть времени. Перед построением на обед выделяли пять минут на перекур. В полуденную трапезу нас ждал суп или только его название: вроде как рыбный, но там плавало нечто похожее на собачий корм. Или это были соевые кругляши в бульоне? Так и осталось загадкой: ни на вкус, ни на запах разобрать не удавалось. Затем вторая рабочая смена, ужин, и в десять часов вечера отбой.

Примерно такую рутину составляли 8,5 лет моей жизни, превратившейся в настоящий день сурка. Хотелось бы сказать, что именно ее рутинность стала самой что ни на есть главной проблемой. Ах если бы…

Сарапул и нижний

Сидела я в двух колониях. Первая находилась в городе Сарапул, Удмуртия, и мы ее меж собой называли «детским садом», потому что там не было работы – только маленькая промзона, на которую ходил определенный отряд. В общем и целом заключенные были предоставлены сами себе. Как ни странно, безделье убивало еще больше: не за чем было коротать срок. Когда ходили строем, обычно пели песни: каждый отряд свою. Напоминало прямо летний лагерь, только не школьный и не санаторно-оздоровительный. «Не плачь девчонка, пройдут года…» стало речовкой в моем. Петь особо не хотелось, поэтому я старалась идти в конце строя и просто открывала рот в такт, чтобы надзиратели не заподозрили. И вот весь отряд поет, что не надо плакать, что пройдут года, а я думаю: «Да, пройдут. Поскорей бы уже».

Мы держались небольшими группками, что облегчало существование в первые месяцы пребывания в колонии.

Девочки часто переговаривались меж собой, обсуждали, кому кто нравится больше или меньше. Но тогда все ощущалось настолько сюрреалистичным, что и половину от стресса невозможно припомнить, даже если постараться.

Только через время меня перевезли в другую колонию – в Нижний Новгород. Она была хороша тем, что в ней сидели исключительно женщины. Как правило, в женских тюрьмах не было каст, в отличие от мужских. Пусть там даже и были один-два авторитетных заключенных, которых побаивалась остальные, но лично мне они особо не мешали. Если не достался первый ярус кровати, я не возмущалась – нет так нет. Можно было, конечно, подкупить влиятельную зечку тремя пачками сигарет, и она бы тебе организовала в таком случае первый ярус, но что с того? Какая, по сути, разница, где спать, когда ты отбываешь срок?

Наш «детский сад» закончился ровно в тот момент, как мы покинули Сарапул, – работы стало непочатый край. Трудиться приходилось по 12 часов в день и часто с переработками. Бывало, если отряд не успевал выполнить суточный план, приходилось оставаться еще и на ночь. Такие задержки происходили достаточно часто хотя бы потому, что кто-то что-то обязательно не умел. Например, я сама однажды попала впросак с оверлоком[7], которым совершенно не знала как пользоваться. Научилась лишь тогда, когда ко мне подошла бригадирша и показала, как это делается. Вообще говоря, любое «не могу» и «не знаю» с легкостью могло засчитаться за нарушение: никого не волновало, что у тебя там что-то не получается, – садись и работай как хочешь.

Чего мы только не шили на фабрике в колонии: форму для сотрудников ГИБДД и генералов, рубашки, охотничьи костюмы. А ведь прежде я не знала, что такое швейная машинка, куда вставлять иглу, как нажимать на педали, но в итоге стала чуть ли не лучшей за оверлоком. Тогда сказала себе: «С чем бы ни пришлось столкнуться на свободе, я обязательно справлюсь. Нет нереального. Нет невозможного. Когда-то я не умела иглу в машинке менять, а теперь искусная швея-мотористка».

Работа, к слову, помогала и отвлекаться, и зарабатывать на так называемую жизнь там.

В среднем за смену удавалось выручить 200–300 рублей, иногда бывало и 170[8], но тут уже зависело от количества отшитых единиц. У многих девочек деньги шли на уплату штрафов по суду, но в основном на питание, воду и электричество, которые с нас удерживала колония. Даже при работе в две смены (дневную и ночную) получалось бы от силы тысяч 5–6, что по меркам тюремной жизни просто шикарно.

Помимо этого деньги пригождались и на другие вещи. Например, на гигиену и уход за собой. Разумеется, в тюрьме не было косметологов, мастеров маникюра и педикюра, но зато располагалась парикмахерская, куда можно было прийти постричь или покрасить волосы. Записываться, так же как и на воле, приходилось за полмесяца-месяц. Все удовольствие в среднем обходилось рублей в 600–700, но думаю все же, что это была скорее необходимость, так как мылись редко: раз в неделю, в «чистый четверг», и только строем – за раз по 13–15 человек, благо хватало воды. Голову, правда, разрешалось мыть тоже только в банный день: решишь сделать это в другой, в той же раковине, например, – чревато нарушением. Но, как ни крути, хотелось выбить себе еще разок на неделе, поэтому мы прикрывали друг друга. Как-то раз меня все же застукали за несанкционированным мытьем головы, но, слава богу, попалась хорошая надзирательница, что даже рапорта не составила и просто сказала: «Больше так не делай». И все. Считайте, повезло. Стирать вещи в раковинах, к слову, запрещалось тоже. Что-то сполоснуть по мелочи (типа плавок, колготок, носков) иногда удавалось, но старались это делать тоже тайком, иначе рапорт.

Надзиратели и драки

Вообще, мы часто прикрывали друг друга в тайных проделках. Если вдруг шел надзиратель – а это было слышно по тому, как громко звенят ключи в огромной связке, – кто-то из девочек кричал: «Внимание!» Сигнал передавался по четырем этажам блока, все отрывались от дел, вскакивали, собирались, надевали форму, что было главней всего, потому что даже если одна пуговица оставалась незастегнутой, стоял воротничок… выговора не избежать.

Справедливости ради, надзиратели у нас в обеих колониях, где отбывала срок, были достаточно лояльные. В особенности запомнилась одна – хорошая начальница из 12-го отряда. Она считалась самой лучшей из надзирателей: не хотелось ее подставлять, наоборот, своим поведением мы выводили ее на первые места в рейтинге начальников. У них ведь собирались планерки, на которых блюстители порядка отчитывались за количество нарушений в отряде, за качество работы с заключенными и так далее.

В том, что все познается в сравнении, убедились на собственном опыте, как наслушались рассказов о других колониях. Там надзиратели провоцировали заключенных на нарушения, жестко обходились с малейшими грубостями по отношению к ним, зато сами за собой не следили – бывало, дело вовсе доходило до избиений осужденных.

Такое случилось и со мной однажды, только не со стороны надзирателя, а сокамерницы. Признаться, мне даже стыдно об этом говорить, но что было, то было. Зима, во всей колонии отключили воду, и приходилось таскать ее от столовой до жилого блока в огромных железных бочонках. Помню свой ужас, когда увидела, что одна из заключенных черпнула воду из него ведром, с которым ходила подмываться в душевую. Я, естественно, сделала замечание и попросила этого впредь не делать. «У нас есть другая посуда, которую можно в эти бочонки окунуть. Пойми, мы все-таки эту воду пьем, а то, что ты делаешь сейчас, – антисанитария».

По всей видимости, та зечка была сильно не в духе. Ну да оно и понятно: жизнь дала трещину, ты отбываешь срок, и переживания постоянные, и нервы на пределе. А тут кто-то до кучи тебе указывает, какие ведра куда совать. В общем, она просто накинулась на меня.

Большая здоровая женщина, в прошлом спортсменка, повалила меня на пол, уселась верхом, схватила за волосы и стала бить головой о пол.

Слава богу, рядом оказалась другая осужденная, что нажала на кнопку – прибежала охрана и ее оттащила. После этого инцидента нас распределили в разные отряды. Для нее это послужило своеобразным наказанием, так как до драки та находилась в отряде со своей второй половинкой: возлюбленные жили в одной секции, а тут их раскидали. Вот так.

Ж + Ж

Как вы уже догадались, в колонии встречались представительницы нетрадиционной ориентации – проще говоря, лесбиянки. Не сказать, что их было много, но уж точно не мало, порядка 70 % осужденных. Надзиратели пристально за подобным следили и если застукивали девочек за актом особой близости, на провинившихся вешали белую бирку «склонна к лесбиянству». Надо сказать, что это считалось самым злостным нарушением, представляете? Но физически, кстати, никак не каралось. Лесбиянками в тюрьме становились даже цыганки. Вообще говоря, по цыганским законам однополые отношения не то что не приняты – они вовсе запрещены! К вопросу девственности в принципе подходили крайне щепетильно, а тут представьте: девушку лишает невинности до замужества… другая девушка! По меркам цыган такое считалось самым что ни на есть аморальным поведением – сущим ужасом!

За мной, кстати, ухаживали несколько девочек, но среди них я запомнила одну, с которой сложились действительно хорошие отношения. Короткостриженая и больше похожая на мальчика, она питала особое расположение к красавицам – обычно у таких было прозвище «буч»[9]. Среди всех буч уделяла мне особое внимание: приходила после проверки, пила со мной кофе, провожала и встречала с работы, подкладывала по ночам записки с добрыми словами – одним словом, всячески заботилась обо мне. Между нами не было ничего такого – лишь трогательные ухаживания. Честно скажу, в тюрьме такого сильно не хватало, но ведь не сделало же из меня лесбиянку, верно? Буч, кажется, действительно полюбила меня, только я ее нет… Насильно мил не будешь, так ведь? Не важно с кем.

Мне не очень нравится, что люди привычно ассоциируют слова «лесбиянка» и «секс» – между ними не всегда встает знак равенства. Да, буч была нетрадиционной ориентации, но при этом прекрасным адекватным человеком, с которым было интересно общаться и проводить время. Та девушка смогла подарить необходимые мне заботу, ласку, чувство комфорта и безопасности, о чем я до сих пор вспоминаю с благодарностью – в тюремных условиях такое было крайне ценно. Надо отдать должное природе – девочка девочку понимает лучше: как поддержать, что необходимо, поэтому неудивительно, что лесбиянки ухаживают более утонченно, чем мужчины. Вы даже обратите внимание, как женщины к своим мужьям-заключенным постоянно приезжают на свидания, всегда приносят передачки, но вот если женщина попадает за решетку, чаще всего мужья их бросают – буквально единицы дожидаются освобождения супруги.

Праздники

Если в контексте тюремной жизни можно вообще говорить об удаче, с отрядом мне повезло: мы жили довольно дружно. Старались друг друга не подставлять, в случае чего прикрывать. К беременным девочкам так вообще по-особенному относились – будущих мамочек оберегали кто как: то наскребали им что-то с передачек на те же лекарства и витамины, то организовывали подарочки к рождению малыша.

К слову об особенных датах – мы их отмечали, как правило, вместе. Мой первый праздник в колонии выпал на день рождения. На дворе сентябрь, мне исполнилось 19 лет без всяких тортов-свечек, загадываний желаний или праздничных колпачков на головах у приглашенных гостей. Честно сказать, даже мало помню, что происходило в тот день, – первое время в тюрьме прошло как в бреду. Собственно, ты просто знаешь, что стала еще на год старше, что за минусом 365 дней тебе остается до свободы. Как-то повелось, что дни рождения в местах лишения свободы веяли скорее грустью, чем весельем.

Другое дело – 8 Марта, он праздником намного больше воспринимался: женская колония как-никак. Девочки ходили, дарили друг другу открытки, вырезали из картона сердечки. Правда, не уверена, что мне тогда доставались подарки – быть может, я попросту подзабыла о некоторых моментах радости, которые случались на зоне. Помню только, как пообещала себе при девчонках: «Вот выйду, и у меня будет самый лучший день рождения! Самое лучшее 8 Марта – в цветах купаться буду!» Осужденные по-доброму усмехнулись, и мы все вместе вышли покурить, подожгли сигареты, затянулись и начали делиться, как Новый год встречали на свободе, какие подарки получали на дни рождения, сколько букетов стояло в вазах в день 8 Марта. Кто-то улыбался, предаваясь воспоминаниям прошлого, кто-то грустил и пускал слезу. Такие разговоры по душам, конечно, только сплачивали нас.

Но самым любимым праздником был Новый год. Даже в колонии чувствовалось волшебство последнего дня уходящего года.

Начальник собирал и хвалил все отряды, с улыбкой поздравлял, желал хорошего поведения, чтобы наступающий год прошел без происшествий и все вышли по УДО. Распорядок 31 декабря обычно выглядел так: подъем по-прежнему в шесть утра, дальше утренняя прогулка, проверка, уборка по отрядам. Потом осужденные разбегались по делам: кто-то бежал за посылками, кто-то резал салаты, кто-то сервировал столы к ночному чаепитию.

Девочки объединялись своими компаниями – получалась приятная новогодняя суета, создающая ощущение праздника, причастности к обычным людским хлопотам, которые случаются на свободе. На ужине в столовой нас ждал целый пир: кормили тушеной или зажаренной до угольков картошкой, свежей какой-то рыбиной или жареной скумбрией (правда, чересчур ароматной), винегретом. Ну а ближе к ночи мы собирались непосредственно на новогоднее застолье, где выкладывались «деликатесы» из тех, что передавали к празднику родственники: корочки хлеба со сливочным маслом, бутерброды, селедка под шубой, торт из печенья со сгущенкой и взбитым маслом, фрукты, овощи. Фирменное оливье тоже было, правда, без гороха, потому что жестяные банки и другие консервы по понятным причинам в колонию проносить запрещалось. На столе все было общим – каждая могла угоститься, даже если была обделена передачкой.

Мы выходили на продол[10], заваривали чифир – черный или зеленый чай, до максимальной крепости. Кто-то включал музыку, кто-то радио, и все улыбались и танцевали. Общими усилиями и приподнятым настроением создавалась особая атмосфера, в которой уже не так отягощали обстоятельства, тревожили навалившиеся проблемы, страшило будущее. Всем искренне хотелось веселиться, побыть немного опьяненными надеждой, что загаданные под бой курантов желания обязательно сбудутся.

Каждый отряд в течение года готовил тематические мероприятия или выступления в наш местный клуб, и смотря чья очередь выпадала на 31 декабря, те и отвечали за новогоднюю программу. В нее обычно входил спектакль или фильм по многочисленным просьбам осужденных. Вот как-то смотрели даже «Ирония судьбы, или С легким паром!», и казалось, мы как будто вовсе не покидали воли, а сидели перед экранами домашних телевизоров. Слушаешь нежное «Мне нравится, что вы больны не мной…» и не думаешь больше ни о чем, кроме как о празднике: новый год, новое счастье, новая жизнь…

А одному из отрядов доставалось нарядить елку, представляете? Повсюду сверкала мишура, блестели шары, переливались гирлянды… Мечталось, чтобы момент волшебства и вся новогодняя пирушка никогда не заканчивались, чтобы радость и легкость, наступающие от одного только вида сияющей елки, поселились в душе навсегда.

Каждый час приходила надзирательница проверить, нормально ли проходило празднование, не было ли конфликтов или драк.

Надо сказать, что колония нам тоже делала подарок – разгоняли по койкам не в десять вечера, а позже. Летом особенно было грустно ложиться спать в такое время: когда за окном еще светло и слышно пение птиц. Вместо этого хотелось собраться с девчонками на футбольном поле, болтать о жизни и смотреть на затухающее небо в ожидании звездопада. Но приходилось ложиться спать. И только в Новый год тюремный день сурка под конец разбавлялся волшебными тремя часами музыки, радостных лиц и веселья. Поздний отбой ощущался подарком судьбы, не иначе.

Досуг

Можно сказать, что отголоски незабываемых моментов зимнего праздника улавливались в колонии разве что еще по воскресеньям. В нашем клубе мы часто организовывали концерты, выступали на сцене, и это был отличный способ отвлечься. Во-первых, нам разрешалось вылезти из зеленых комбинезонов, застегнутых на все пуговицы, и переодеться в другую одежду. Персонал колонии называл ее гражданской, но нам больше нравилось именно слово «вольная». Можно было накраситься, как-то принарядиться. Во-вторых, мы очень ждали наших выступлений, так как действительно старались: танцевальные номера, например, репетировали по месяцу, а иногда даже по полтора-два. А также очень дорожили самим моментом икс, когда выходили в свет прожекторов. Казалось, что гормоны буквально вместе с нами пускались в пляс: то выброс адреналина, то всплеск эндорфина, то прилив серотонина!

Помню, какой восхитительный номер поставили под Майкла Джексона. Хорошая задумка, сложная хореография, да я бы и сейчас с удовольствием его пересмотрела, только записи хранятся, скорее всего, в тюрьме, а следовательно, их не достать. Единственный минус в воскресных мероприятиях – так называемая постконцертная депрессия. Вот ты уходишь со сцены, слышишь аплодисменты и овации, расплываешься в улыбке, пытаясь отдышаться после неплохой кардиотренировки, а потом… Смываешь макияж, снова натягиваешь тусклый страшный комбинезон, возвращаешься к прежней жизни, бьющей как обухом по голове.

Но я вас, скорее всего, удивлю, признавшись, что из мест не столь отдаленных вынесла только хорошее. Например, научилась писать. Пришлось, иначе как отправляла бы письма? Ох, никогда не забуду свой кошмарный почерк: долго, с трудом различала буквы, писала с ошибками, как первоклассница, печатными и только много позже прописными буквами. Мало-помалу училась также читать. Я вынесла из колонии только хорошее, несмотря на то что поначалу мне не светило УДО[11]: за один только первый год накопилось 120 нарушений. Так что внутренне я была готова, что сидеть придется от звонка до звонка. Как, впрочем, и к любым другим отягощающим обстоятельствам…

Нарушения режима и доносы

Любопытно, но, когда просили назвать срок отсидки (даты, когда села и когда выйду), я почему-то всегда запиналась на второй: подолгу пыталась вспомнить, когда же наступает свобода. В основном о таком спрашивали, когда вызывали на комиссию – выписывать штрафные санкции. В ней сидели члены воспитательного отдела и непосредственно начальник колонии, и сделать выговор могли абсолютно за разные вещи: за расстегнутую пуговицу на форме, за нелюбезное слово в их сторону и т. д. Грубо говоря, штрафную санкцию поймать – раз плюнуть, особенно если ты девочка с характером. А уж начни заключенная выделываться на ковре у комиссии или администрации, считай, прямо с этого места получала «счастливый» билет в ШИЗО[12].

Лично я попала туда всего раз, и это не камера-одиночка или, как иногда говорят, карцер, нет. Это абсолютно разные вещи. Но обо всем по порядку.

В штрафном изоляторе ты сидишь пять суток в мешковатой форме, на спине крупными буквами выведено «ШИЗО», и все эти дни нельзя курить, пить чай, выходить на улицу, даже спать – считайте, вообще ничего.

Только подъем в шесть утра, проверка, пересчет, досмотр комнаты (это, конечно, громко сказано: на деле-то всего лишь поднимали и осматривали кровати, пока ты стоишь лицом к стене), потом ее закрывают на замок. И все. Остаются только стол да две лавочки. Еще были книги – читай сколько хочешь, – но спать было нельзя. Иногда удавалось выловить момент, чтобы прикорнуть хотя бы на часок, но это было мучительно – спать, облокотившись на руки, лежащие на столе, весь день ничего не делать, только читать, щуря глаза. В определенной степени ничегонеделание было хуже, чем переработки на фабрике.

А если говорить непосредственно о карцере, да, это было отдельное помещение: для одного, двоих или трех человек. Поодиночке, правда, сажали совсем редко, но всякое бывало. Попасть туда можно было за что угодно: драку, наличие телефона, наркотики, пристрастие писать жалобы и докладывать на начальство. Теоретически написать донос на надзирателя никто не запрещал, только кто захочет это делать? В конце концов, далеко не каждый заключенный знает свои права, а если знает и начинает их качать, хуже делает только себе: надзирателей не затрудняло все вывернуть так, чтобы ты сначала попала в ШИЗО, а дальше в СУС[13] – место для самых злостных нарушителей. Передачки туда с воли сокращались с раза в неделю до раза в месяц, так же и со свиданиями: светили не раз в три месяца, а раз в полгода. Одним словом, ни в то ни в другое место лучше было не попадать.

Но бывали случаи, действительно заслуживающие доноса. Только опять же: хотелось ли себя лишний раз закапывать? Это сейчас я относительно свободно могу рассказать, что происходило, когда меня вызывал в кабинет тот же начальник отдела безопасности. «Ты красивая, Рада, все в жизни у тебя будет хорошо», – говорил с такими интонациями в голосе, что… звучало это далеко не как добродушное пожелание. От тонких намеков и кажущихся незначительными моментов дрожь била в руках и мурашки бежали по спине. Я-то наивно думала, он вызывал, чтобы задать какие-то вопросы, а вместо этого меня вынуждали настучать на администрацию, слить информацию про начальника отряда.

Но поразительнее всего были моменты, когда он просто внаглую говорил: «Расстегни верхнюю пуговицу, покажи грудь». Моментально включался страх, ошеломляло осознание, насколько я безвольный человек. Хотя при этом не сразу понимала, что со мной в том кабинете намеревались сделать, – настолько все было атрофировано в плане бытовой сексуальной грамотности. Но что было делать в той ситуации? «Расстегнуть пуговицу, показать ему грудь? А если отказать? Тогда точно рапорт напишет или, чего хуже, в ШИЗО отправит», – вот так хаотично прыгали мысли. Слава богу, чудом удалось себя быстро взять в руки и сказать: «Сейчас будет построение на проверку, мне пора идти». Начальник, видимо, понимал, что провернуть ничего не получится, и отпускал. Только потом разве что посреди ночи вызывали из администрации и выясняли, зачем я пытаюсь усидеть на двух стульях, что там со мной начальник отдела безопасности обсуждает. И вот опять: что надо было делать? Доложить на извращенца? Я ведь понимала, что между ними свои какие-то разборки постоянные. Помню, тогда уже просто заплакала от бессилия и взмолилась: «Дайте мне досидеть спокойно, мне осталось немного – всего 3,5 года». Встала со стула и ушла. Но все равно не раз приходилось терпеть моральное насилие. Тот неугомонный ведь мог выловить где-то, например когда я репетировала танец в клубе, и сказать: «Покажи грудь». Благо к тому моменту прибавилось смелости давать отпор.

Свидания

В тюрьме тем не менее было место и для взаимной любви. Раз в три месяца осужденным было положено свидание длительностью трое суток. Не то свидание, когда приезжают навестить родственники или мама с детьми, а в прямом смысле романтическое свидание, на которое разрешалось приехать жене к мужу или наоборот. Происходило примерно так: приезжает супруг (меня, кстати, Стас ни разу не навещал), и трое суток вы с ним находитесь в комнате, где помимо вас двоих только чайник да микроволновка. Так и проходят три дня – в замкнутом помещении наедине с возлюбленным. Некоторые девочки, естественно, после таких встреч выходили из «гнездышка» со слезами на глазах – тяжело было вновь расставаться с любимым.

Но даже больше трогали, до замираний сердца встречи с родителями. Вот мама привезла кому-то из девочек нижнее белье и пару-тройку других приятных мелочей, что невозможно было не умилиться бантику или котику на вещах – то единственное яркое, что дозволялось иметь. Ходишь в форме зеленого, синего или черного цвета круглый год, а тут маленькая радость, дорогие сердцу подарки.

Весточки с воли до меня долетали только от моей подруги Таньки – единственного человека, который не забывал меня все эти годы, писал письма, помогал во многом.

Я ждала от нее посылки с трепетом на душе и с таким же волнением стояла рядом с надзирателями, которые просматривали содержимое и решали, что можно отдать, а что нет. Бывало, отправит мне Танька духов, кремов, резинок для волос, еще чего, а надзирательница как начнет смотреть, так все бормочет себе под нос: «Это нельзя, это нельзя, это тоже нельзя…» Дай бог, вообще достанется пара-тройка подарков…

Принудительное ограничение женских радостей существенно сказалось на мне – после освобождения долго не могла остановить себя покупать всякие мелочи: косметику, украшения, одежду и обувь. Когда выбиралась в свет, надевала все лучшее сразу: со стороны казалось, наверное, что девушка немного того, но мне было до лампочки. В те моменты счастливее меня было не найти – плевать вообще, сочетались ли меж собой салатовые бусы и леопардовые серьги.

Любовь на «коне»

Но любовь залетала в колонию не только из внешнего мира: зарождалась она и внутри тюрьмы. Например, среди заключенных появился свой «мессенджер» с простеньким названием «Конь». Но куда проще была его суть: по факту, от окна до окна натягивалось подобие веревки – из колготок, простыней, носков, только что не трусов, хотя… Бог его знает.

Кто и как умудрялся такое провернуть и остаться незамеченным – до сих пор загадка. Изобретенный канал связи, то бишь самодельная веревка, могла тянуться через десятки окон, представляете? За это ей даже отдельное название присвоили, говорящее само за себя: дорога. По ней проходили письма и записки от отправителя к получателю. Но как? На каждом ее конце сидел обученный человек, который, собственно, перетягивал записки из одного окна в другое. Вот уж точно: кто хочет, тот всегда найдет.

Правда, я так «Конем» и не воспользовалась, потому что писать было некому. Зато письма присылали мне и довольно часто. Причем отправляли не на имя Рады, а писали номер камеры, который между делом могли разузнать во время прогулки или осмотра в больничке.

На письма, впрочем, не отвечала: не видела смысла. Бывало, делегировала написание обратки своей сокамернице: мне вот было все равно на содержание, но не ей. Помню, перед тем как отправить что-либо, всегда давала мне на проверку. Да, вероятно, запомнила мимоходом, по сути, единственно озвученную просьбу обходиться без крепких слов. Искренний интерес ко мне ли, писательский ли талант свахи, только после таких ответных записок в нашей камере могла появиться передачка со всякими приятностями: конфетами, чаем, сигаретами. Самый отчаянный ухажер даже наведался к нам в камеру однажды – уж не знаю, чего ему это стоило, только все напрасно: мне не было дела до отношений. Тюремные игры в любовь, по статистике, практически никогда не выходили за ее пределы. За все 8,5 лет не припомню ни одного случая, когда оба (или обе) возлюбленных отсиживали каждый свой срок, выходили и жили долго и счастливо.

Запрещенка

Любовь, говорят, проверяется не словом, а делом. Пожалуй, один из самых важных уроков, которым научила меня жизнь. В женской колонии ни разу не слышала, чтобы молодой человек рискнул провезти вещества для своей заключенной половинки. А вот в мужских такое встречается чуть ли не на каждом шагу. Мало того что протаскиваются телефоны, и заключенные заходят в социальные сети, так еще и находят своих наивных жертв и влюбляют в себя. Хуже всего, что девочек подговаривают не ехать с пустыми руками – и здесь я, как вы догадываетесь, вовсе не про пряники и банки со сгущенкой.

О чем они только думают, везя наркотики в тюрьму?! Любимый разве не предупреждает, что попасть в его временный «санаторий» невозможно, минуя пост охраны? Говорит, разве только о том, как бы спрятать наркотики похитрее, чтобы удалось протащить с собой. Ну а если нет… девушек судят по 228-й статье, причем двойной или тройной (части 2 или 3 статьи с кратным увеличением срока ограничения свободы и денежного штрафа).

Мало того что на хранении попалась, так еще и провезла наркоту на зону – доехала, как говорится, с билетом в один конец! Если в особо крупном размере, считай, самый минимум из 8,5 лет за решеткой тебе гарантирован.

И вот, бывало, слышишь обрывки диалога с такими девчонками и еще больше ужасаешься:

– За что посадили?

– Да мужу пыталась наркотики на зону провезти.

– И что, он сейчас тебе пишет?

– Он уже вышел, а у меня только третий год пошел…

– И все?

– Ага, даже не знаю, где он и с кем…

Чудовищная несправедливость, обман и предательство. Можно сказать, конечно, «сама виновата» или «головой надо думать, а не другим местом», но мало просто ткнуть носом, как провинившегося котенка в сами знаете что, – нужно предпринимать радикальные меры. Чаще всего на приманку попадаются девочки из провинции, и это чуть ли не 50 % всех осужденных, представляете масштаб трагедии? Поэтому я буквально кричу со строчек этой книги: девочки, никогда, ни при каких обстоятельствах не везите мужикам наркотики на зону! Запомните: любящий человек ни за что в жизни не толкнет на подобное!

Звонки

Может, и слава богу, что телефоны были запрещены. Интернет тем более – нам был доступен только веревочный «мессенджер». Если поразмышлять вслух, то в СИЗО, наверное, мобильник пронести куда реальнее, чем в колонию. Опять же, про мужские ходили слухи, что ввиду каст «один за всех и все за одного» и такие случаи встречались, но только не в женских.

Лишь раз в месяц позволялся 15-минутный звонок и все. Набирала маму, как только предоставлялась возможность, жаль только, что впустую: чаще всего она либо не брала трубку, либо же просто часто меняла номера. Помню, как-то истратила лимит на звонок свекрови: вместо привычного женского голоса я услышала родной мужской…

– Алло.

– Алло, Никита?

– Кто это?

– …

Я промолчала. И сидела беззвучно до тех пор, пока сын сам не положил трубку. Все оставшееся время от разрешенных 15 минут я так и продолжила сидеть и слушать гудки, сменившиеся тишиной на той стороне провода. Смотрела в стену, чувствовала, как сердце сжимается от боли, потому что никто не рассказывал мне, как растет Никита, как учится, чем занимается, есть ли у него друзья… За все 8,5 лет тюрьмы мы не увиделись ни разу: ни свекровь, ни тем более Стас не устроили встречи сына и матери. Главным препятствием, конечно, были километры – не так просто и дешево везти маленького ребенка через полстраны. Ну и потом Стас был в своем репертуаре: продолжал разгульный образ жизни, на что ему какая-то Рада из прошлого? Он был в буквальном и переносном смысле свободен. Свекровь разве что делилась фото Никитки, но в силу принципов и характера все-таки неохотно шла со мной на контакт. Так что да, мне оставалось следить за тем, как растет и меняется мой сынок, по фотоотчетам от подруги или Никитиной бабушки. Помню, как часто разглядывала их и много-много плакала… А ведь некоторые сидели с детьми!

Если осужденная была в положении, ее, как правило, не привозили в колонию – бессмысленно, ибо через пару-тройку месяцев приходилось везти в ближайшую больничку. Так что крайне редко получалось, чтобы до родов девушка отбывала часть срока в одном месте, а после – в другом.

Чаще новоиспеченные мамы приезжали на зону уже с ребенком и попадали в отдельный отряд, с другим распорядком, особым режимом дня.

Сколько причиталось маме – столько же автоматом ее ребенку. По освобождению такие дети отличались от тех, кто родился и жил на воле, даже несмотря на то что в тюрьме для них создавались нормальные условия. В частности, так называемый ДМР – дом матери и ребенка, где все содержалось в чистоте и каком-то подобии уюта. Только, как ни крути, в младенческую психику, как в губку, впитывалась атмосфера изоляции, так что по выходу на свободу тот шарахался почти от всего: машин, шумов, с людьми вел себя вообще как дикий. Но оно и с рождения света белого не видеть… Тут не только автомобилей пугаться будешь.

Страшнее всего, что еще на этапе беременности от осужденной отказывались, бросая на произвол судьбы: не приезжали, не навещали, не помогали.

Божья милость сходила через руки разве что таких же заключенных, когда мы входили в крайне уязвимое положение в далеко не завидных условиях и делились самым дорогим – лекарствами.

Болеть не выход

Болеть в колонии нельзя, вообще никак. Лечить никто не станет, максимум дадут таблетку анальгина, разделят пополам, скажут «вот эта половинка от диареи, а другая – от мигрени». Спасение было только в личных медикаментах, а если их нет, то и спасения не предвидится. Слава богу, за весь срок отсидки я простывала только два раза. Лишь в случаях с ВИЧ-инфекциями выписывались химиопрофилактические таблетки, но они, видимо, были в такой убойной дозировке, что некоторые девочки лысели. Может, и существовал куда менее радикальный метод лечения, но не забываем, откуда все мы есть: в колонии все клятвы Гиппократа подчинялись УК. Не принимаешь списанную на тебя государством таблетку? Готовься к нарушению и рапорту.

Выходит, фигурально тебе помощь как бы оказывали, в том числе психологическую. Помню, как сеанс со штатным тюремным психологом длился аж целых… две минуты! В хороший чистый кабинет с аквариумом и расслабляющей музыкой нас приводили строем, но внутрь запускали по одному, чтобы мы подписали какую-то бумагу: «помощь оказана, претензий не имею». Естественно, что в таких условиях изоляции мозгоправ нам всем был очень и очень даже нужен, особенно в первое время. Но нас к психологу никогда не пускали, ссылаясь на необузданное лесбиянство, мало ли, грязные делишки начали бы в кабинете устраивать.

Разве что в 2008 году я оказалась за заветной дверью вовсе не по доброй воле. Зашла, а мне говорят: «Садись, Рада». Протягивают письмо от мамы, где она сообщала о смерти «отца» – именно это слово было выведено мамиными почерком. Я сначала даже не поняла – кто умер? Мой папа? Родной?

Нет, отчим. Иван.

Мама, казалось, с такой легкостью объединила нас семейным ярлыком, словно Иван был мне когда-то родным и близким человеком, никогда не избивал меня до потери сознания.

И вот я узнала, что умер человек, который гнобил меня всю жизнь: говорил, что из меня человека не вырастет.

Умер тот, который никогда практически не называл меня по имени, а Ноной, пи**раской е**аной, ш**хой, пр**титуткой, ман**вошкой. Умер человек, который чуть ли не каждый день жестко издевался над моей мамой.

Умер человек, который сделал меня травмированной девочкой без счастливого и беззаботного детства.

Ничего лучше того, чтобы просто взять сигареты и выйти из кабинета покурить, я в тот момент не предприняла. Рой мыслей из разряда «Что с ним случилось? Как он умер?» гудел в голове, и вдруг… я расплакалась, представляете?

Мне вдруг стало жалко Ивана. Настолько, что даже не удавалось контролировать поток слез, который хлынул ручьями из глаз. Навалилось сразу все: то, что мама окрестила его моим отцом, и то, что Иван умер, и как.

Об обстоятельствах его смерти мама рассказала мне уже многим позже. По сути, его догнало собственное расточительство по отношению к здоровью: как-то ему стало настолько плохо, что вызвали скорую, отвезли в больницу, где он скончался буквально на руках у Саши от цирроза печени.

Даже сидя в тюрьме, после всего, что Иван наделал, я стояла, курила и горько плакала. Мне было очень жаль его – умереть вот так, такой смертью, при подобных обстоятельствах… Может, именно в тот момент я и простила его, потому что человек был уже в смерти, жизнь наказала его: расправилась и воздала по заслугам. Казалось, тяжесть всего прошлого навалилась на мои плечи. Я чувствовала, как все, что прожила с ним, давит, заставляет слезы ручьем катиться из глаз, а вместе с ними будто выходил весь яд, который отравлял жизнь воспоминаниями о том, что он сотворил со мной…

7

Артём

С Артёмом мы познакомились в баре-ресторане. Сцена разыгралась словно из романтической комедии: я в роли главной героини сидела одна за барной стойкой, а он смотрел на меня почти без отрыва весь вечер, провожал глазами, когда отлучалась в уборную, внимательно изучал фигуру. Каким-то образом Артёму удалось узнать мой номер телефона, так что вскоре он осмелился написать. «Парень сильно тобой заинтересовался, похоже, даже влюбился», – подсказало первое впечатление. Хотя мы с ним даже не пообщались вживую в тот вечер. Надо сказать, Артём вел себя так, словно я принцесса в башне замка, которую охраняет дракон, и, чтобы завоевать мое сердце, ему нужно пройти испытания, проверку на прочность. Я всячески отнекивалась от ухаживаний, открыто сказав, что у меня восьмимесячный ребенок и вообще я замужем. Настойчивость вперемешку с терпеливостью со стороны молодого мужчины оказались для меня в новинку. В конечном счете с эсэмэсок мы перешли на телефонные звонки, так как писать ручкой, хоть и печатными буквами, мне по-прежнему было трудно, Помню, как в одном из разговоров Артём уверенным голосом перебил меня и сказал: «Я знаю, что Стас не твой муж. Вы не расписаны, и единственное, что вас объединяет, – ребенок». Я в хорошем смысле слова опешила и даже замолкла на несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. После такого мне стало любопытно взглянуть на Артёма еще раз, мы договорились о личной встрече, и все закрутилось-завертелось… Он ухаживал за мной, и разительное отличие от Стаса меня поражало. Моего нового знакомого можно было назвать джентльменом: буквально все в нем кричало о манерах, веяло мужественностью, ему хотелось довериться. Со Стасом отношения переживали тогда не самый лучший период, так что Артём стал глотком свежего воздуха в кажущемся беспроглядным кошмаре.

Артём работал оперативником в колонии, но держал связь с органами, казаками из местной общины и даже бандитами. И вот сидели мы как-то в ресторане, ужинали, и он ни с того ни с сего начал: «Я знаю, что Стас ВИЧ-инфицированный и стоит на учете. И что тебе с сыном приходится регулярно проверяться, но вы здоровые». Артём продолжал рассказывать о моем образе жизни, про ребенка, про отношения с мужем, а я только сидела и слушала все со стороны как сказку, словно не о моей собственной жизни шла речь. Потом он подытожил, метко заметив, что, если так и дальше будет продолжаться, Стас загубит меня вместе с сыном и весь его омерзительный образ жизни станет тому виной. «Зря, – говорил, – ты убедила себя, что пропадешь без Стаса. Как раз таки наоборот: пропадешь, если останешься дальше с ним жить». В глубине души я чувствовала, что Артём как никогда прав… Только как поступить? Что делать? Куда податься?

Мне 18 лет, я в жизни не видевшая ничего девчонка, и вдруг подвернулся воспитанный и надежный молодой человек, рассуждающий здраво, предлагающий помощь…

Увы, но я продолжала настаивать, мол, «у меня семья, ребенок, и бросить все это не получится». Артём тогда кивнул и больше ничего не сказал. На этом попрощались, но мой поклонник продолжал периодически приезжать к дому, звонить и просить, чтобы я хотя бы на миг выглянула в окно, говорил, что соскучился. Признаюсь, сердце трепетало от волнения, подкатывало давно позабытое чувство влюбленности (в 18-то лет!), но разум продолжал брать верх надо мной. Я твердила, что не могу разрушить семью, от которой на самом деле оставалось лишь название.

Артём был целеустремленным, иногда весьма настойчивым, но не оказывал ни малейшего давления на меня и не создавал никакого дискомфорта. Он в целом достаточно мудро и по-взрослому относился практически ко всему в жизни, в том числе и к нашим отношениям. Никакой близости между нами не было: даже в вопросах интимного характера чувствовалось его мужское благородство.

Но все-таки связь с Артёмом, если можно так выразиться, мне аукнулась. Кто-то поведал Стасу, что «Рада проводит время с казаками, даже ходит по ресторанам с одним из них» (догадываетесь с кем). По возвращении домой меня ждали сильные побои от мужа. Стас не дал шанса объясниться, хотя бы слово сказать, так что поход в ресторан закончился для меня в тот вечер синяками и гематомами. Но не впервой, как говорится. Стас, к слову, считал, что прав и это «вполне нормальная и закономерная реакция мужа на проделки жены за его спиной». Как там в пословице? В чужом глазу соринку видишь, в своем бревна не замечаешь… Стас позволял себе не прийти домой ночевать или мог заехать, взять что-то, пока в машине сидела и ждала его очередная пассия. Он же мужик, ему можно. А я сразу бл*дь и прост*т*утка, если заводила друзей.

Чудовищная несправедливость ранила душу сильнее любых ударов кулаками. Но самое страшное, что Стас так поступал, потому что жил с полной уверенностью, что я никуда от него не уйду. Муж относился ко мне как к вещи или инкубатору, мол, «дома сиди, детей рожай, че еще надо?». Говорил мне: «Да кому ты нафиг нужна? Куда ты от меня денешься? Ты выбралась, можно сказать, из ада и живешь здесь за счет меня! Скажи вообще спасибо, что белый свет увидела».

Когда мне вновь позвонил Артём, я взяла трубку и заорала: «Ты мне семью сломал!» Повисла тишина. Затем он попросил нормально объяснить, что заставило в сердцах такое сказать. Он внимательно выслушал мою недолгую историю, но сквозь динамик сотового ощутила, как в нем закипает самая настоящая ярость. Артём проревел в трубку: «Я сейчас вызову наряд ментов, понятно? Чтобы этого гада мерзкого отмутузили!» Меня тут же одолел леденящий страх (милицию в наш домашний наркопритон?!), что в ответ лишь выдавила очередное: «Не звони больше, забудь меня, не вмешивайся в мою семью» и повесила трубку.

Буквально на следующий день Артём подъехал к моему дому, набрал и велел собирать ребенка вместе с вещами и садиться к нему в машину.

Я была в полном отчаянии и растерянности, понимала, что если останусь дома, новых побоев не избежать, а если сбегу с Артёмом… Бог знает, что Стас с его связями и деньгами может сделать с нами обоими, хотя было бы за что: Артём просто пытался вызволить меня и Никитку из беды.

В итоге я повиновалась судьбе и доверилась интуиции относительно Артёма. Наш ангел-хранитель привез на квартиру к другу и разрешил нам с сыном там остаться. Когда он уехал, в комнате повисла тишина: нет ни Стаса, ни побоев, ни наркотиков. Только и слышно, как Никитка мирно посапывает во сне. Происходящее казалось утопией: во всей той дикой усталости единственное, чего хотелось, – раствориться в ней навсегда. Мой покой лишь нарушали мысли, что я такая безалаберная, сама во всем виновата и разрушила семью.

В том прибежище мы с Никитой прожили около недели. И каждый день Артём навещал нас и уговаривал остаться, предлагал выйти за него замуж по-настоящему.

Он принимал меня, несмотря на то что я казашка, готов был взять опеку над моим ребенком. Казалось, что парень действительно мечтал видеть меня рядом с собой. Принять предложение Артёма с учетом всех обстоятельств, скорее всего, было бы самым правильным решением, которое точно спасло бы от главного страха: повторить судьбу мамы. Но я не смогла… Как бы странно ни звучало, но именно воспитание по принципу «семья превыше всего» (несмотря на то, какая она) взяло надо мной верх. Тем более что свекровь много звонила, ругалась, что уехала и увезла внука, давила на совесть. В общем, я собрала вещи, ничего не сказала Артёму и уехала на такси домой, оставив за собой дверь открытой.

Так, считайте, и утекла сквозь пальцы потенциальная возможность мирной и спокойной жизни…

Чуть позже я узнала, что на момент ухаживаний за мной Артём встречался около полугода с дочерью влиятельного смотрящего. Город маленький, все через одного были знакомы, так что слухи разлетелись со скоростью света: больших усилий не требовалось, чтобы все вокруг узнали о нашей связи с Артёмом. Меня мало того что окрестили разлучницей, так еще и припомнили цыганские корни. Кричать во всеуслышание, что по национальности я казашка, не помогало: меня чернили и забрасывали в самые темные главы жизни, от которых так упорно пыталась сбежать. Стас подливал масла в огонь: он уверял всех, что я цыганка, а он собственноручно вызволил меня из их притона. Хотя когда мы как раз убегали из Кургана, он только и делал, что твердил: «В тебе цыганской крови ноль». Я просто не знала, как прекратить тот настоящий ужас. Ощущение, что предала и разрушила семью, сжирало заживо, а потом вдобавок подлетела следующая новость: девушка Артёма, узнав о нашем общении, собралась и ушла от него, расторгнув планируемую свадьбу… Я что, разрушила еще чью-то ячейку общества? На самом этапе закладки фундамента потенциальной семьи? Я снова что-то испортила? Удручающие мысли роились в голове и не покидали меня даже в момент празднования Нового года. Несмотря на произошедшее, встречали мы его всей семьей: я, Никитка, Стас, свекры. Идиллия, не иначе. Но в моей жизни ей не суждено было длиться дольше нескольких месяцев…

Стоял апрель, снег уже давно сошел, световой день увеличивался. Никите только исполнился годик, все цвело и благоухало, хотелось жить. И вот звонок от Артёма. Слышу в трубке сбитое дыхание, затем «Рада, нужно встретиться». Зная, что могу не согласиться, он наскоро объясняет мне, что друзья работают в госнаркоконтроле и он хочет предупредить меня. Я согласилась, и встреча состоялась на нейтральной территории, где Артём смог рассказывать обо всем лично. Оказалось, за мужем следит милиция, что представляло потенциальную опасность для меня. Тогда я не отнеслась к информации с должной серьезностью, напротив, не придала ей никакого значения. Сейчас, сопоставляя факты, думаю: Артём же сообщил обо всем уже в апреле, а в июне я была арестована. Меньше двух месяцев. Почему я тогда его не послушала? Почему не доверилась?

Загвоздка состояла в том, что Стас не был таким уж пропащим наркоманом, но поскольку имел определенную власть в маленьком городе, то и чувствовал себя вальяжно. Все были в курсе, что муж не платит налоги, живет как ему вздумается, гуляет на широкую ногу. Также ни для кого не было секретом, какое количество взяток давалось с его рук, – Стас понимал, что в таком городке все можно решить деньгами. Подкинуть туда-сюда пару тысяч не составляло никакого труда, главное – организовать очередную дозу и остаться безнаказанным.

Поблагодарив Артёма, я стала уверять друга в обратном: что Стас больше не употребляет (голимая ложь, естественно), что все это бред, что в таких предупреждениях нет надобности. Но Артём настаивал на своем: «Ну какой это бред, Рад? Какой бред? Он у нас под следствием, понимаешь? Разработка по нему идет». Наконец оставалось лишь кивнуть и сказать, что информацию приняла к сведению.

Разумеется, Стас и не думал завязывать: употреблял без конца и края – семейная жизнь полыхала адским пламенем.

Если раньше я моталась с ним по больничкам, следила, ловила, откачивала, то после рождения Никиты на мои плечи взвалилась ответственность поважнее: годовалый ребенок, которого я не собиралась бросать и подвергать стрессу и риску.

И вот наступил зловещий июнь, когда меня арестовали. Подробности вы уже знаете.

Спустя три года отсидки меня вызвали в штаб на видеосвидание с мужем. Нам в колонию поставили ФСИН-терминалы, похожие на мини-телевизоры, где ты видишь своего визитера в режиме реального времени, только на экране. Я лишь усмехнулась, не поверив своим ушам: какой муж? Стас? Да он ни разу меня за все это время не навестил, только баулы с вещами привез. Прихожу, снимаю трубку, а там Артём сидит. Я опешила: что он вообще здесь забыл? Спустя полгода как я официально начала отбывать наказание, моя подруга Таня сообщила мне, что Артём с той девушкой помирились и все-таки сыграли свадьбу, а потом у них родился сын. Поэтому глазами, полными удивления и непонимания, я смотрела на Артёма. «Что происходит?» – все, что удалось тогда выдавить из себя. Он ответил, что любит меня и никак не может забыть, что искал меня и вот наконец нашел. Артём предложил попытаться вытащить меня по УДО (этого, конечно, так и не случилось) и в принципе был готов оказать любую помощь.

Следующие 5,5 лет мы с ним общались. Меня успели перевести в другую колонию, а у него родилась дочка, но он все так же помогал мне: деньгами, посылками разными, передачками. Артём навещал меня, делился, как живет с семьей в Екатеринбурге, что у него свой бизнес и достаточно денег, чтобы обеспечить меня первое время после выхода из тюрьмы. Он пообещал, что снимет квартиру, устроит на работу, поставит на ноги. И так все и произошло: Артём сдержал обещание.

Неправильно во всей этой ситуации было лишь одно – стать его любовницей. Самое интересное, что Артём и сам прекрасно это понимал: что жена, двое детей. Однако позже он признался, что и до меня любовницы бывали. «Артём, так нельзя. Ничего путного из наших отношений не выйдет. Мне хочется полноценной любви, заботы, уверенности в завтрашнем дне, но самое главное, я хочу семью», – говорила ему со слезами и истериками. Я не могла ни на что решиться и вообще понять, что мне делать. Но Артём стойко переносил все мои слезы и приступы острых переживаний и пережидал, пока осядет буря в стакане…

С его помощью мне удалось найти своего родного папу, который все еще жил в Казахстане. Это удалось благодаря другу Артёма, начальнику госнаркоконтроля, с которым в юношеские годы они вместе занимались самбо. Как-то однажды по просьбе Артёма он привозил мне деньги, мы сидели в машине, разговаривали. Слово за слово, и я уже делилась, как сердце болит и тоскует по родному отцу. «Так сильно хочется найти его, увидеть, уткнуться в грудь, расплакаться и рассказать обо всех страшных вещах, что случились со мной за все годы разлуки». Как вдруг друг Артёма предложил: «Так давай его в „Одноклассниках“ найдем». В два клика взял и отфильтровал людей по имени Серик в городе Кызылорде, кликнув чуть ли не на первую попавшуюся иконку профиля. Я тут же узнала своего папу. «Нет сомнений, что он твой родной отец, Рада. Вы с ним так похожи внешне, ужас». Я жутко разволновалась и не знала, что написать папе, нервничала, перебирала пальцы трясущихся рук, даже ноги похолодели. В конечном итоге я таки написала ему короткое: «Привет, пап». Сообщение было прочитано, но ответа не приходило в течение суток. Лишь потом я узнала, что папа, увидев весточку от дочери, впал в такой шок, что едва сумел прийти в себя и написать мне хоть что-то вменяемое. Он признался, что искал меня и никак не мог найти… Мы начали с ним активную переписку, постоянно общались, что-то рассказывали взахлеб друг другу, пытаясь преодолеть пропасть из десятков лет. И вдруг он сказал: «Приезжай в Казахстан».

Я понимала, что семейной жизни с Артёмом у меня не сложится никогда: звезды не сойдутся, планеты не выстроятся в один ряд, карта Таро не покажет хорошего прогноза.

Как бы мы ни мечтали побороть судьбу, как бы ни хотелось плыть против течения, я знала, что все без толку.

После того как я сообщила Артёму, что заберу с собой в Казахстан Никиту, он активно начал уговаривать меня остаться: «Рожай ребенка, Рада, я куплю нам квартиру. Моя жена с детьми все равно скоро в Чехию переберется. Она бредит Чехией, потому что это ближайшая страна, климат которой подходит нашим с ней детям. В Екатеринбурге они чересчур много болеют». Но я уже все решила.

Если Артём убеждал в чем-то своем, то мне пришлось иметь дело с биологическим отцом своего несовершеннолетнего сына: очень и очень долго уговаривать Стаса насчет нашего отъезда с Никитой. В конце концов муж сдался и подписал доверенность, и я могла вывезти ребенка за границу. К папе я поехала за свой счет: не просила и не собиралась просить у него помощи и была права. Оказалось, что он сам в ней нуждался: работал когда-то подрядчиком, но позже обанкротился. Мне было не так важно, что папа сделал не так, и, если появлялись свободные деньги, отправляла ему и не жалела ни копейки. Родным отцом и его местом в моей новой жизни была буквально одержима. Не могла снова его потерять.

Важно отметить, что город Кызылорда, где он жил и куда позвал нас с Никитой, был маленьким, со старыми обычаями, которых придерживалась даже молодежь. Не Алматы и не Астана, конечно, так как в нем еще сохранялась казахская дикость. Для сравнения: родственники со стороны мамы жили в Алматы, и это были совершенно другие люди – адекватные, понимающие. Папа в целом тоже ушел от многих казахских традиций, стал в некоторых вопросах современнее, кроме, пожалуй, одного. Но об этом чуть позже.

Родная сестра папы тогда работала директором Кызылординской школы Назарбаевых. По ее окончании можно было поступить в любое учебное заведение мира бесплатно. Так что, само собой, папа предложил, как мы приедем, устроить Никиту туда. Так и поступили. Все поначалу шло хорошо: я и Никита привыкали к новому месту. Только стала замечать, что, похоже, отец сильно прикипел к прежней жизни, в которой он только и делал, что решал проблемы. Так, одну из них хотел уладить за мой счет, что стало очередным ножом в спину от близкого человека. Папа спланировал выдать меня замуж за губернатора города – очень выгодная партия с финансовой точки зрения. Это помогло бы вернуть жилье, которое среди всего остального у отца конфисковали в суде. Он долго уговаривал меня, мол, «губернатор хороший человек, все про тебя уже знает, выходи за него», на что получил четкое «нет». Было много ссор, ругани и стресса – конечно, дальше так продолжаться не могло, и я решила уехать. На отношения с Никитой это никак не повлияло, кстати. Вспоминая прошлое, мне было стыдно разве что перед свекрами и Стасом: так уверенно сорвалась, все бросила ради папы, а в итоге… дело обернулось очередным провалом.

Никиту решено было увезти назад к бабушке в Сухой Лог, чтобы ходил в ту же школу, где учился до отъезда в Казахстан. 100 км от Екатеринбурга не казались мне такой уж преградой, так что каждые выходные я навещала сына и всячески подбадривала, чтобы не грустил без меня.

С Артёмом отношения восстановились, хоть и не в том формате, как раньше. Он продолжал всячески помогать мне, в том числе с открытием бутика. Два месяца спустя я встретила молодого человека, его звали Витя. С ним мы прожили следующие пять с половиной лет и расстались только в 2022 году. Как оказалось, Витя тоже сидел, хотя с виду об этом даже подумать не могла: спокойный, хороший, воспитанный человек.

Артём в конечном итоге переехал с семьей в другую страну. Я знаю об этом, потому как мы по-прежнему с ним общаемся. Бывает, гуляя в парке, он звонит мне – рассказывает о себе, расспрашивает обо мне. До сих пор иногда не верится, что я так сильно запала ему в душу. Настолько, что почти 17 лет Артём помогает мне во всем на жизненном пути и всячески поддерживает. Правда, и у него позднее наступили тяжелые времена: он поругался с коллегой по бизнесу, так как заподозрил, что из общей казны начали пропадать деньги. В итоге тот ухитрился все выкрутить так, что написал на Артёма заявление. В той стране у моего друга только вид на жительство, а так как с подобным там очень строго, Артём тут же потерял фирму, ходил под судом и угрозой депортации. Прибавьте к списку еще разные санкции до кучи. Хорошо, что со стороны родителей жены оказывалась большая помощь; к счастью, они у нее довольно состоятельные. Правда, по эго Артёма это, конечно, сильно бьет: в прошлом состоятельный семьянин и бизнесмен при деньгах, а теперь эмигрант с риском депортации. То, что приходится работать на стройке и развозчиком пиццы, мириться с тем, что средств оплачивать секцию по теннису ребенку нет, сильно тяготит его.

Я поддерживаю его как могу, мы с ним точно не чужие люди. И каким бы образом ни закончилась наша история, Артём был, есть и будет одним из самых важных людей в моей жизни. Не могу даже представить, что бы я без него делала.

И если ты читаешь сейчас эти строки, мне хочется от всей души сказать тебе спасибо, Артём: ты помог мне вернуться к жизни, просто спас мне ее.

8

После освобождения

Частично вы уже узнали, как складывалась моя жизнь после освобождения, какое непосредственное участие принял в ней Артём. Однако за бортом остались важные детали самых первых месяцев после 8,5 лет заключения.

Выходила я на свободу 4 декабря 2014 года. Мне девчонки тогда говорили: «Вау, прямо перед Новым годом освобождаешься, встретишь праздник как нормальный человек». Да, все так: у меня прямо глаза горели, и в груди все трепетало. В моем воображении рисовались картинки: вот все друг друга поздравляют, обмениваются подарками и самыми добрыми пожеланиями на грядущий год. Водоворот веселья, радости и счастья в мой первый Новый год после тюрьмы!

Из колонии меня забирала мама: она освободилась примерно за год до меня.

С ней мы поехали обратно в Курган, но оставаться там было невозможно: пробыла максимум три дня, а потом собрала чемоданы, взяла с собой 500 рублей и уехала в Сухой Лог – тот самый город, где мы жили со Стасом до моего ареста.

К сожалению, все случилось далеко не так, как я себе представляла: в 2015-й я вошла грустно, и это еще мягко сказано. Первые дни на воле я была ужасно потеряна и дезориентирована, что даже не знала, с чего начать, как заново приспосабливаться к заветной свободе. Носилась по Сухому Логу с маленьким хлипким чемоданчиком, еле заполненным моими пожитками, а бывший муж и палец о палец не ударил, чтобы хоть как-то помочь мне. Хотя почему, кое-что он тогда все-таки сделал: снял мне квартиру, в которой я справила тот долгожданный Новый год в полном одиночестве. Это было просто… ужасно. Обидно и больно, нет слов.

Квартира – настоящий клоповник в каком-то старом подъезде, где ночевали пьяницы и воняло мочой. Тогда не обращала внимания на такие детали, думала, мол, какая разница, ведь я на свободе! Но когда сейчас вспоминаю все события первых месяцев, понимаю, как безобразно со мной обошлись… Было крайне тяжело психологически: давило безразличие семьи, абсолютно бытовые вещи казались за гранью фантастики.

Представьте, ведь я не умела даже пальцем водить по сенсору телефона, класть деньги на карточку в банкомате.

Во всем пришлось разбираться самой – на Стаса не осталось ни малейшей надежды, тем более что он остался верен себе: подставлял меня, как и раньше. За подобие квартиры, куда заселил меня на новогоднюю ночь, он по итогу не заплатил, а только договорился, что рассчитается с арендодателем позже. Когда ко мне уже нагрянул хозяин дома, приходилось сгорать от стыда, нервно объяснять ситуацию, обещать, что, как только у меня появятся деньги, все выплачу. Но обещанных средств, как вы понимаете, никакой человек в лице Стаса мне на квартиру так и не перевел. Так низко с его стороны, такой позор для мужчины… Благо мир не без добрых людей: с долгом мне тогда в итоге помог рассчитаться мой старый знакомый, ангел-хранитель…

Несмотря на холодный прием, я не пала духом: уж что-что, но начинать новую жизнь, да еще символически – в Новый год, в грязи и пыли я решительно не собиралась. Взяла тряпки, швабру, моющие средства и отдраила квартиру от пола до потолка. В прямом смысле: отмыла убогий чернющий потолок добела! Та еще работка со всеми его рельефами – приходилось быть крайне аккуратной. У хозяина, когда пришел с проверкой, аж челюсть отвисла, настолько он был поражен квартирой. Та буквально сверкала и сияла, он даже смягчился и сказал, что никогда в своей жизни не видел ее такой чистой.

За несколько часов до Нового года мне позвонила мама. Она отмечала праздник в Кургане, откуда я благополучно уехала и возвращаться не собиралась, как бы она ни упрашивала меня. «Доча, ну как ты там? Как дела, с кем празднуешь? С сыном? Все хорошо у тебя, все в порядке?» А у меня слезы на глаза наворачивались, потому что… нет, мама, ничего не в порядке. Стас – законченный подонок, бросил меня, как и в тот раз. Как и ты бросила меня, еще в детстве. Я сижу тут одна, в убогой квартиренке, мне холодно, голодно и страшно, я хочу плакать, хочу домой (но где мой дом?!). Тогда мама сказала, что переведет в подарок 500 рублей на карту, а я… только угукнула в трубку и сглотнула слезы. Не могла я, не хотела говорить ей, как мне плохо и тягостно. Неизвестность пугала меня, но я кремень. Я всегда им была, всегда была сильной.

Смешно прозвучит, но эта сила пригождалась мне везде без разбора, в том же Сбербанке. Да-да, именно там, потому что мама пообещала перевести денег на карту, получение которой далось мне сквозь кровь, пот и слезы. Помню, пришла в банк и сказала, что мне надо оформить карту. И тут начали консультировать: возьмите талон, назовут ваш номер, пройдете к указанному на табло окну. Я, конечно, кивнула, но понять не поняла. Три раза проворонила свою очередь, брала новый талон, а народу тьма. «Ну прям нужна мне, что ли, эта карта?! Могу ведь и наличными расплачиваться, как раньше». Но добрые сотрудники банка и люди в очереди убедили меня в ее полезности, так что отступать было поздно. Заветный пластик в итоге получила, но мне тут же вдогонку выдали: «Вашу карту можно будет пополнить наличными через терминал или банкомат». Вы бы видели мои глаза размером с пятирублевые монеты. Какие еще банкоматы? Какие терминалы? Что это вообще такое?

Меня подвели к какой-то железяке, настоящей игрушке дьявола. Я не понимала, ни куда нажимать, ни как этой махиной вообще управлять. Мне было страшно до жути: казалось, что если нажму куда-то не туда, с меня спишут миллионы, которых даже нет на счету. Меня бросало в пот от одной только мысли, что я кому-то останусь должна, что мало ли еще кредит какой-нибудь оформится без моего ведома.

Помню, как на первые переведенные мамой деньги купила себе полусапожки на каблуках. Зашла тогда в «Смешные цены», огромный, шикарный торговый центр, как мне тогда показалось, ходила между рядами разноцветных футболок, штанов и обуви буквально с открытым ртом. Те самые полусапожки за 1500 рублей (мама перевела 2000 вместо обещанных 500) я обула вместе с черными джинсами в обтяжку. Из верхней одежды на мне был черный стеганый пуховик – тоже дешевый, с дерматиновым мехом на капюшоне и поясом на застежке. Тогда это казалось мне абсолютным пиком красоты, просто неделя моды в Париже. От 2000, что прислала мама, осталось лишь 500 рублей, но я любила хорошо выглядеть, и в тот момент мне было наплевать, что придется ужать себя в продуктах. Меня питал восторг, какая я была красотка, как сногсшибательно выглядела.

С оставшейся грустить в моем кармане пятисоткой я пошла в не менее грустный «Магнит» рядом с тем страшным и дурно пахнущим домом. Купила себе овсяное печенье, молоко и пачку сигарет. Только когда уже вышла из магазина, сообразила, что вместо молока надо было купить бутылку шампанского – Новый год все-таки. Но поздно, денег не хватило бы – с горем пополам наскребла на какое-то дешевое пиво и была такова.

Вокруг все бегали, суетились, а я вышла из продуктового с пачкой молока и овсяного печенья, с сигаретой в зубах и банкой пива.

И в квартире-то все было так нищебродско, грустно. Весь мир, казалось, не стесняясь присел на шею и давил своей тяжестью на плечи… Но буквально секунда, и от таких размышлений не осталось и следа: счастливое «Я на свободе!!!» полностью их затмило.

Сидя на погнутом гнилом матрасе, смотря телевизор размером со спичечный коробок с единственным рабочим каналом ОТР, я и провела свой первый Новый год после освобождения. С улицы доносились залпы салютов, крики и поздравления, шипение бенгальских огней, открывающиеся бутылки алкоголя, шепот шампанского в пластиковых стаканчиках, вынесенных на улицу. Но мне хватило сил продолжать сидеть, смотреть в одну точку, куда-то сквозь телевизор и пропускать через себя гулкий шум, раздающийся из маленького ящика. Внутренний голос спросил меня: «А чего ты ждала?» Никакого праздника, как все предсказывали в тюрьме, у меня пока не наблюдалось. Были лишь поедающая изнутри пустота и абсолютная потерянность, бесконечное одиночество и неутолимая печаль.

Честно признаюсь, что даже спустя девять лет после того, как вышла, у меня не случилось ни одного запоминающегося Нового года.

Не знаю, чего я жду и почему в каждую полночь 31 декабря продолжаю загадывать новогоднее чудо на следующее 31 декабря, хотя ничего не меняется. Никакого волшебства ни в детстве, ни сейчас. Как и где встречала этот праздник, даже не вспомню: совсем не ощущается как таковой, будто проходит мимо. Мне даже думалось, что надо бы как-нибудь рвануть на Новый год в Сочи: сесть на берегу моря, взять бокал шампанского, греться в пуховике и загадывать желания под шум волн. В город-курорт я таки наведалась, к слову, только под другим предлогом.

Муженек мой бывший со временем сумел, кстати, бросить наркотики. Представляете, после бесконечных предательств, в том числе уже и после моего освобождения, он предлагал сойтись и жить вместе. Даже сразу повез меня к Никите. Так, собственно, мы и встретились впервые после тюрьмы. Когда сын увидел меня спустя столько лет, он с ходу обратился ко мне со словами: «А-а-а, так вот на кого я похож!» Он произнес это так, словно у меня на лбу было высечено, кто я такая. За долю секунды понял, что перед ним стоит родная мать, хотя на тот момент ему было всего десять лет. И вот я узнала, как тяжело ему приходилось и как на самом деле терзало отсутствие в его жизни реальной матери, а не просто материнской фигуры. На утренниках в детском садике он спрашивал, почему к нему приходит бабушка. Никита часто интересовался, почему у всех вокруг мама есть, а у него нет. Хотя сначала, как сейчас помню, даже стеснялся ко мне подходить, боялся задавать вопросы. В тот момент, казалось, мое сердце увеличилось в размерах от переполняющей любви, а потом тут же разорвалось на тысячи мелких кусочков: сыну было тяжело без меня, он тосковал и страдал, не находил себе места. Так что вполне естественно, что ребенок не понимал, как вести себя с только что нагрянувшей в его жизнь матерью.

Встреча с Никитой меня растрогала, привела в состояние эйфории и агонии одновременно: вот он, живой, здоровый, стоит передо мной, только протяни руку, и можно обнять его, прижать его грудь к своей и почувствовать, как быстро бьется маленькое сердце.

Но сын все еще пребывал в шоке, что человек, о котором он так долго тосковал, кого ему так долго не хватало, стоит перед ним. Никогда не забуду, как в голове проносилась тысяча разных мыслей: простил ли он меня? Обижается ли до сих пор? Злится ли, что бросила его? Что не была с ним все это время? Примет ли он меня обратно?

Мне казалось, что я сполна расплатилась за все свои грехи, но в тот миг засомневалась: нет, расплачиваться буду, наверное, до конца своих дней… Надо сказать, Никиту вырастили очень хорошо: стал культурным, воспитанным мальчиком, понимающим все и ни за что не осуждающим. Стоит отдать должное свекрови: она отлично позаботилась о нем, пока я отбывала срок.

И вот ожесточенный спор между демоном и ангелом, что велся в моей голове, прервал Стас: повторил, что хочет быть вместе. А я ведь знала, что, пока сидела, он изменял мне с кем-то и, в общем-то, этого не скрывал. «Я ее бросил, хочу остаться с тобой навсегда. У нас есть ребенок, общий смысл жить дальше вместе». Но я не могла и не хотела. Та обида, то предательство, которое он совершил тогда, на которое шел, изменяя мне всякий раз, тлели в груди и не позволяли согласиться на такое самоубийство – по-другому не назовешь. Я ведь любила этого мужчину сильно и бескорыстно, действительно переживала о нем и заботилась. А он… даже не попытался меня спасти. Да что там спасти! Хотя бы поддержать во время суда! Хотя бы навещать во время отсидки! Пока я отбывала срок в тюрьме, начала хоть как-то анализировать наши отношения. Осознала, что с ним проживала мамин сценарий, как бы ни пыталась отрицать. Стас грубо ко мне относился, стал ходить налево, поднимать на меня руку. Ситуация с зависимостью ухудшалась, употребление наркотиков продолжалось, отношения между нами портились с каждым днем все больше и больше. Как начинала вспоминать обо всем, так все нервы внутри до предела натягивались. Посему… не могла его простить, отказалась от великодушного предложения. Я восемь с половиной лет мечтала, как, глядя прямо ему в глаза, буквально по слогам скажу, какой он все-таки подонок. И наконец мне это удалось. Надо сказать, что я прямо просмаковала тот отказ на языке, настолько детально успела всю сцену инсценировать в своей голове за долгие годы, проведенные за решеткой. Каждая секунда того нашего разговора была для меня лишним доказательством гигантского личностного роста. Я посоветовала ему найти нормальную девчонку, даже если та будет с детьми, чтобы у Стаса хоть мало-мальское чувство ответственности и долга появилось. На удивление, бывший прислушался к моим словам и вот уже много лет живет с женщиной и двумя ее дочерьми, и все у них хорошо.

Так в Сухом Логе я прожила ровно месяц: встретила свой первый Новый год после освобождения в гордом одиночестве, повидалась с семьей – Стасом, Никиткой и свекрами – и в конечном счете решила попытать удачи на новом месте, окончательно переехав в Екатеринбург. В общей сложности прожила там где-то с год, хоть и возвращалась обратно в Сухой Лог, только уже не одна, а с новым бойфрендом Витей.

После того как вышла, еще какое-то время продолжала общение с той девушкой по кличке буч, что ухаживала за мной в колонии. Мы встретились с ней, как раз когда я жила в Екатеринбурге, поговорили о том о сем. Она предлагала съехаться, говорила: «Давай вместе жить будем? У меня квартира в Москве, нашла работу хорошую». Но я лишь вежливо отказалась: не могла, да и не хотела с ней жить, если откровенно. Сейчас, насколько я знаю, у нее все прекрасно: живет вместе с девушкой, обеспечивает и ее, и ее дочку, перевезла их в Москву из Екатеринбурга, где они, собственно, и познакомились, устроила девочку в самый лучший лицей. Да, не зря говорят: все хорошо, что хорошо кончается.

В Екатеринбурге, кстати, одни добрые люди устроили меня на работу бариста: я варила кофе в огромном торговом центре «Голден парк» за 12 000 рублей.

После швеи-мотористки в колонии за самый максимум в 5–6 тысяч рублей… уже было что-то. Разумеется, я радовалась, но останавливаться на достигнутом не собиралась: понимала, что это только начало и нужно двигаться дальше. Сняла комнату в квартире с поистине хорошими хозяевами – настолько, что мы общаемся до сих пор. Правда, тогда не созналась, что сидела. Вообще боялась распространяться об этом: зачем мне были лишние проблемы с устройством на работу, поиском жилья и т. д. Через некоторое время я решила научиться делать макияж и прически, а затем устроилась в один из самых популярных салонов в городе, но поняла, что это не совсем то, чем хотела бы заниматься. Вскоре мы познакомились с Витей и вместе уехали все в тот же Сухой Лог, открыли даже свой шоурум.

К слову, многие, кто знал меня в тех краях еще до колонии, были уверены, что на свободе я быстро пойду на дно.

Они не сомневались, что ничем, кроме как торговлей наркотиками, я не займусь, так как другого якобы не умею. Представляете их удивление, когда я выхожу с зоны, да еще и открываю собственный шоурум? Организую пространство, где клиенты могли сделать макияж и получить услуги стилиста, самого популярного в городе. Но недолго я тешилась всем назло: буквально через год мне это надоело, и мы с Витей переехали в Москву, начав все с нуля.

В столице освоила профессию лэшмейкера[14], открыла свое дело. Пять лет спустя меня накрыло, как сейчас модно говорить, профессиональное выгорание – я рассталась с Витей и уехала в Сочи на полгода. Ко мне даже как-то приезжал Никита: сын уже перестал стесняться задавать те или иные вопросы, мы часто с ним откровенничали, и в один из таких разговоров я аж расплакалась перед ним, начала просить прощения за все, что случилось. На что он мне просто ответил: «Мам, ты так растрогалась… Перестань, все в порядке, давай не будем об этом».

После Сочи я дала все-таки и Москве, и себе второй шанс, даже маму перевезла туда. Она устроилась на работу, вышла замуж за хорошего человека и наконец зажила спокойно: без побоев и какого бы то ни было насилия. Но прошлое оставило и на ней определенный след, поэтому, когда мама забывается, я возвращаю ее в реальность: «Ты на мужа-то своего не наезжай, не будь с ним так строга. Это не Иван уже, который и в подметки ему не годится. Благодари больше».

В какой-то степени я для своей мамы стала не то мамой, не то старшей сестрой. Бывает, звонит мне и задает какой-то настолько детский вопрос, что прямо диву даюсь и восклицаю: «Мама! У тебя есть высшее образование, ты взрослая женщина, через столько прошла! А о таком спрашиваешь». Наверное, реакция рождается потому, что мне самой хочется побыть еще ребенком. Причем даже больше, чем в детстве. Когда я была маленькой, мне пришлось резко повзрослеть: всегда быть начеку, озираться, чтобы никто меня не обидел, быть готовой постоять за себя. Вот тогда однозначно поступала как большая, а сейчас мне иногда кажется, что в свои 35 словно допроигрываю упущенные детство и юность…

9

Самые близкие: мама, Саша, Никита

Очень смело обвиняя маму, обижаясь на нее, перечисляя все промахи, неудачи и каждый неверный поступок, я не поведала вам и доли того, куда корнями уходит наша с ней история отношений. Именно. В ее собственное детство.

Будучи маленькой девочкой, моя мама не купалась в любви и ласке: моя бабушка бросила ее еще ребенком.

Мама никогда не рассказывала, в чем крылась основная причина такого жестокого предательства со стороны родительницы. Наверное, моей маме больно и по сей день, и она иногда думает обо всем и переживает. А возможно, сама не знает всех подробностей и, как и я, живет в некотором неведении. С ее слов мы знаем только, что, по всей видимости, когда бабушка вышла замуж и родила ребенка, была еще слишком молодой. Поэтому и испугалась большой ответственности. А о последствиях уже известно: мама росла без нее. Звучит как вполне реальная и возможная в тех обстоятельствах история, однако никто уже никогда не узнает правды.

Маму воспитывал ее отец, то есть мой дедушка, вместе с мачехой. У нее у самой было три дочери – ну прямо как в сказке «Золушка», не иначе. Только вот у мамы моей не было крестной феи, и в конце ее не спас прекрасный принц. Никакой заботы, ласки и тем более любви от мачехи она не получала. Точно даже не могу сказать, избивала ли она свою падчерицу или нет, но, как мне кажется, поколачивала. Только мама прямо об этом не говорит: если заходит разговор на эту тему, она тут же замолкает. Но абсолютно точно мачеха обделяла ее, потому что маме доставались разве что обноски сводных сестер, она донашивала за ними абсолютно все вплоть до дырявых носков.

Отец же особо в происходящее не встревал, был человеком бесхарактерным, мягкотелым и аморфным. Никогда против чего бы то ни было не высказывался, всегда потакал мачехе, а та, в свою очередь, держала все под строгим контролем. Мама же была скромная, тихая и покорная – эти качества в принципе и пронесла через всю жизнь.

Только лишь какую-то часть жизни (подростковые годы, можно сказать) она росла с бабушкой. По папиной линии, естественно. Родная мать так и не объявилась. К бабушке ее отвез дядя Марат, брат отца. Он забрал ее и передал бабушке на воспитание. Так моя прабабушка сыграла значимую роль в маминой жизни, особенно в самые важные годы – подростковые, когда активно формируется личность. Только один момент, связанный с бабушкой, наложил негативный отпечаток на воспоминание о ней. Многим позже, когда мама уже жила с Иваном, позвонил дядя Марат и сказал: «Луиза, бабушка умерла, приезжай на похороны». Разумеется, мама начала было собираться, но Иван выхватил телефон, разбил его и никуда ее не пустил – и это на похороны бабушки! Но отчим был непреклонен: с чего-то взял, что его хотели обмануть и все это хитрый план побега. Позднее маме чудом удалось связаться с дядей и сказать как есть: ее не пускает муж, и она не приедет на похороны. «Что значит „не пускают“? Как тебя могут не пустить проститься с человеком, который тебя вырастил?» – недоумевал он. Мама попыталась перед ним оправдаться, но он лишь ответил, что ее больше для него нет. Дядя так и не смог простить племянницу, а прошло больше 30 лет.

По окончании школы мама поступила в педагогический институт, должна была доучиться, получить еще и второе высшее, а потом пойти в полицию. Но, честно говоря, не совсем представляю, как у нее это могло бы получиться даже при более благоприятных обстоятельствах – она слишком мягкая и добрая по натуре, характера нет вообще, во всем ведома.

В итоге во время учебы она встретила моего отца и случилось то, что случилось.

Прогоняя в голове историю ее жизни, я в очередной раз ловлю себя на мысли, что важно тщательно присматриваться к человеку, с которым собираешься связать свою жизнь.

Моя мама клюнула на Ивана потому, что он ощущался как билет на свободу и шанс попасть в другой, более красивый и интересный мир. Туда, где ее с дочуркой ждали спасение и лучшая жизнь.

Казалось бы, мама росла в относительно порядочной семье, была скромной, далеко не избалованной, с хорошими оценками в дневнике. Одним словом, среднестатистическая девочка, которой смолоду в голову вбивали традиционный сценарий жизни: окончи школу, потом обязательно получи два высших, ну и затем выходи замуж, рожай детей. Представляете, как сильно импульсивное и необдуманное решение связаться с Иваном не вписывалось в общепринятую схему? Что, если бы она тогда не бежала с ним, осталась одна и продолжила воспитывать меня с ее теткой Майрой? Думаю об этом, и голова едва ли не начинает кружиться…

Но если из всех причиненных маме зол называть наихудшее, это будет тюрьма, которая ждала ее все из-за того же Ивана. Трагические события развернулись во время моей беременности, то есть когда мне было 17–18 лет. Мы со Стасом в конце декабря, где-то в 20-х числах, приехали к маме и Ивану в гости и привезли с собой предновогоднюю суету, со всеми подарками и поздравлениями. Казалось бы, все как у людей: у нормальных людей из нормальных семей. Как-никак, приближался праздник, я была в хорошем настроении, готова обрадовать маму пакетиком с презентом, взглянуть на ее благодарную улыбку. И вот в дом зашла цыганка, которая всегда ходила за товаром к маме. Ей было «сильно надо», так что они условились о встрече во время наших семейных посиделок. Все могло бы произойти по предсказуемому сценарию, когда отчим брал из рук покупательницы деньги, пересчитывал купюры, а мама вручала наркотики, но только не в тот раз. Вместо обычной рутины начался апокалипсис: откуда ни возьмись появились оперативники, влетели в наш дом, со всех ног побежали на второй этаж, где происходила сделка. Все случилось так быстро, что никто из нас моргнуть глазом не успел: за те секунды, что оперативники с грохотом мчались наверх, мама бросилась смывать наркотики в унитаз, Иван швырнул деньги из окна, и те разлетелись по всей улице. Опера выломали дверь, изогнули ее пополам болгаркой, влетели и положили всех лицом на пол.

Все это случилось, конечно, из-за той цыганки. Ее саму, видимо, приняли и выдвинули условие: сдать самых главных дилеров, тех, кто дозы поставлял. Вот так она нас и сдала в попытках спасти свою задницу. До суда гуляла на свободе под расписку и села потом всего на пять с половиной лет.

Во время обыска в доме, естественно, нашли не один пакетик с наркотиками. Выброшенные на улицу деньги собрали и принесли обратно. Оказалось, что купюры были мечеными, и, хотя их в руки брал Иван, именно он дал показания против мамы. Отчим свалил всю вину на нее: «Это все она, это она торговала». Предатель, поджав хвост, испугался в очередной раз сесть, поэтому все переврал себе в угоду. Такое бесхарактерное поведение привело меня в полнейшее бешенство, я стала защищать маму, но верить мне, конечно, никто не собирался. Ивана и маму увезли в участок давать показания, а мы со Стасом остались дома.

На следующее утро домой вернулся только Иван. Я сразу поняла, что здесь что-то не так: наняла адвоката для защиты мамы, однако мне сказали: «Иван полностью дал все показания против Луизы, сделать уже ничего нельзя, ее посадят».

Мне 17 лет, я беременна, младший брат остается неприкаянным, а маму сажают в тюрьму на 11 с лишним лет… Все рухнуло вмиг.

Чудовищное предательство. Причем я уверена, что мама знала, что Иван так может поступить и при возможности сделает это. Она все прекрасно понимала, но продолжала с ним оставаться. И, как мне все-таки кажется, сама же в итоге взяла всю вину на себя. Ничего не напоминает? Я и сама потом поступила так же: оговорила себя вместо другого, хотя вовсе не была моя ответственность. Можно сказать, повторила мамин сценарий. Только в моем случае были хотя бы весомые причины: я искренне верила в Стаса, любила его, надеялась, что он оплатит адвоката и вытащит меня, так как с его авторитетом и связями в городе это не составило бы большого труда. То, что надежды потерпели крах, уже другой вопрос. Но вот на что в той ситуации надеялась моя мама – ума не приложу.

После того как адвокат сказал, что сделать ничего нельзя, я решила съездить отвезти маме передачку. Сцена того дня до сих пор стоит у меня перед глазами: как я привожу ей еду, одежду, личные вещи, а за спиной слышу голос: «Доча! Доча!» Сердце болезненно сжалось, собиралась было повернуться, чтобы увидеть маму освобожденной, как раздается лязг металла. Оборачиваюсь – мама в наручниках. Мне 17 лет, я на шестом месяце, будущий сын шевелится внутри, впереди целая жизнь, но только не для мамы. Ее ждали долгие годы тюремной неволи. Все казалось сюрреалистичным, мне не хотелось верить в происходящее.

Позднее, когда мама уже отсиживала срок, я приехала, чтобы оформить для нее передачку с теплыми и другими вещами по мелочи. Я сижу перед ней, и она таким отчаянным и жалобным голосом говорит: «Доча, пожалуйста, вытащи меня отсюда». Слышать такое от родной матери хуже удара под дых: когда сидишь перед ней, осужденной, когда место вашей встречи – зона. Свидание окончено, и маму уводят за железную дверь – раздается хлопок, а затем тишина… и мое сердце обливается кровью. Даже вспоминать не хочется обо всем том ужасе, что мы с ней вообще пережили.

Я продолжала ездить к маме до тех пор, пока сама не села. Возила передачки, поддерживала ее, смотрела в печальные и уставшие глаза.

Так хотелось спасти ее, но я не могла. Бесчисленное количество раз хотелось набрать ее, просто услышать родной голос, поговорить. Но в распоряжении у мамы не было личного телефона, довольствовались только очень редкими и короткими положенными звонками. Она мечтала выйти по УДО, жутко боялась нарушений, тряслась от каждого шороха и только и делала, что работала без продыху и день и ночь.

Уже после того как родился Никита, мама позвонила с просьбой о передачке, а потом спросила: «Доча, ты родила?» И со слезами на глазах я ей соврала… Не знаю почему: наверное, я думала, что так будет проще нам обеим. Мне не хотелось, чтобы мама винила себя, что не с нами в первые месяцы жизни внука. Те 15 минут, отведенные на разговор, ощущались совсем ничтожными и ничего не значащими, поэтому предположила, что будет лучше поделиться этой новостью в письме позже.

Письма… Все началось с весточки, что она стала бабушкой. Потом они стали неотъемлемой частью нашей тюремной жизни: мы писали друг другу из колонии в колонию.

Мама в итоге вышла по УДО, честно себе его заработала. Она так или иначе стремилась к свободе, к детям и внукам, поэтому без передышки работала на промзоне: шила, шила и шила. В принципе была на зоне одной из самых приличных, хорошо вела себя, никогда не получала замечаний, тем самым сумев выбить себе три года свободы.

События тех лет казались страшным сном. Я была беременна, с мужем-наркоманом все шло наперекосяк, маму упекли за решетку – лучше не придумаешь. Меня тогда посещала мысль бросить все, собрать вещи и уехать в Казахстан, к родственникам по маминой линии, но это так и осталось лишь в планах: меня саму посадили.

Страшными были те годы, что мама сидела, и для моего брата Саши. Восемь лет без мамы дались ему ох как нелегко…

После избалованной жизни, где он учился в хорошей школе, ходил в футбольную секцию, превратиться в няньку и мальчика на побегушках у собственного отца… Незавидное положение, я вам скажу. О бродяжной жизни, выхаживании тиранствующего инвалида, существовании впроголодь вовсе молчу. Если это была проверка на прочность, даже интересно, чем ее заслужил мой младший брат. Но, пожалуй, самое худшее, что могло случиться в этой и без того адской истории, – Саша пошел по стопам своего отца и начал употреблять наркотики.

Когда мама освободилась, его юношеский максимализм, тяга к свободе и нежелание прислушиваться к старшим взяли верх, и он совершил худшее, что только мог: стал точной копией своего отца. Все-таки верно говорят, что гены решают. Сколько он у мамы выпил крови, сколько мучил и обижал… В конечном счете ни вся любовь, что уходила только ему, ни воспитание (уж каким бы оно ни было) никак не сумели помочь ему вырасти человеком. Натворит что-то мой брат, находясь в наркотическом опьянении, так мы бежали из города, чтобы нас не поймали. Если вдруг я понимала, что дела плохи, тащила Сашу в больницу, чтобы там его осмотрели, откачали, под капельницу положили. Не могу сказать ни о какой любви в тот момент или ненависти к брату, потому что к таким людям у меня просто-напросто отсутствовало какое-либо отношение. Злость просыпалась лишь тогда, когда Саша позволял себе поднимать руку на маму. Много раз после этого делала вывод: «Да уж, свинья котенка не родит, яблочко от яблони недалеко падает».

Среди других выходок: Саша запросто мог украсть мамин телефон, заложить в ломбарде и на полученные деньги купить себе наркоты. Но бывало, что он в открытую выпрашивал деньги на очередную дозу: закатывал истерики, со слезами и криками умолял об этом. Если мама вдруг отказывала, мог запросто накинуться на нее, толкнуть, ударить. А она мне потом звонила и говорила: «Доча, у меня Саша снова телефон выкрал, можешь денежку перевести, чтобы из ломбарда выкупить? Я совсем не знаю, что мне делать». На что отвечала ей, мол, нет, мама, собирай вещи и езжай ко мне, а он пусть там живет. Но она не соглашалась брата оставлять, причем очень долго.

Поняв, что мама сама на это никогда не решится, я решила приехать за ней и забрать с собой в Москву.

После чего мы с ней много спорили насчет Саши и пути, по которому он пошел. Я говорила ей: «Мам, вот даже не спорь со мной, генетику никуда не деть. Взять мою вот: по крови я казашка, а хоть бы и крестили, цыганкой же не стала».

Отлучка от матери послужила для Саши хорошим стимулом: после того как я перевезла ее в столицу, брат начал сам себе зарабатывать на еду, сигареты и наркотики.

После неоднократных побоев мамы я люто возненавидела брата и перестала с ним общаться, кроме разве что одного телефонного звонка.

Помню, сказала тогда как отрезала: «Если ты выбрал такой путь, будь добр сам себя обеспечивать. Не смей лезть к маме и вымаливать у нее даже копейку, понял?»

При всем этом мама с Сашей в достаточно близких отношениях, и мне из-за этого очень обидно. Бывает, она иногда звонит и делится: «Доченька, представляешь, Сашка мне денежку перевел, такой хороший он все-таки». В такие моменты хочется кричать и волосы на голове выдирать. Как она не поймет, что так называемое внимание, которое он уделяет, это все моих рук дело?! Это я стыдила его не раз, что матери родной подарок на день рождения не сделает, это я ему говорила, что близким надо помогать, тем более мамочке своей! И на любые мои возмущения по поводу Саши был один ответ: «Ну это ты у меня сильная, старшая сестра все-таки, а он беспомощный, маленький». До сих пор он для нее ребенок, хотя человеку 29 лет! Несправедливость, перевес материнской любви в пользу Саши всегда был, есть и будет. И вряд ли с этим можно что-то поделать.

Вот, например, из недавнего: она как-то сказала, что хочет Сашеньку увидеть, что я даже не представляю, как она за него переживает, скучает. Тогда, купив маме билеты до Екатеринбурга туда и обратно, отправила ее навестить брата. Но при этом добавила: «Ты ведь понимаешь, что он немощен из-за тебя? Ты ведь сама его таким сделала, потому что он, в отличие от меня, рос избалованным ребенком». Но казалось, меня никто не слышал: мама на крыльях счастьях летела к Саше, а по возвращении в сердцах восклицала: «Как же он повзрослел! Такой мужчина уже!» Мне оставалось лишь закатывать глаза на это, потому что от взрослости и мужественности были только цифры в паспорте. Пожалуй, только после того как я уговорила мать переехать в Москву,

Саша наконец остался один на один со своими проблемами и научился их решать. Хотя наивно казалось, что у него все признаки взрослости налицо: есть жена и ребенок.

К слову, он в браке со своей двоюродной сестрой. Если вдуматься, это произвол полнейший. У цыган ведь запрещены браки между родственниками, как и во многих других странах. Но всяческая культура воспитания и сексуальное просвещение настолько запущены, что такие моменты попросту упускаются из вида. Ребенку 15, а как с ним говорить на деликатные темы, никто не в курсе – развитие детей пускают на самотек.

И вот из-за кровосмешения оба табора отказались от них, но продолжают катить бочку на их семью, как в придачу и на мою маму. Мне приходится ее защищать, отстаивать, даже звонить, разбираться с теми цыганами и грозиться, что если они обойдутся с мамой или братом как-то плохо, будут иметь дело со мной.

Но мама, конечно, сама не лучше. Меня так бесило ее постоянное: «Ой, надо Саше денежку отправить» или «Ой, надо Саше кроссовочки купить». У меня, как у буйвола, из носа пар валил, хотелось иногда даже заорать на нее, но удавалось сдержаться и говорить строго: «Мам, ты понимаешь, что взрастила амебу? Пацану двадцать лет, а он у тебя сто рублей на мороженое просит, что это вообще такое, а?!» Но мама не переставала просить за Сашу, и, не в силах больше терпеть, я поставила серьезный ультиматум: либо сдаю его со всеми потрохами, и он садится в тюрьму, либо отправляю в реабилитационный центр. На что мама сразу напряглась, всполошилась, начала что-то мямлить из разряда: «Какое сажать, он молодой, да что с ним станет…» Это привело меня в бешенство: «Что с ним станет? Да ничего с ним не станет, мам! Мы с тобой сидели и ничего, людьми вышли! Я так вообще в 18 лет села, а ему уже за 20. Ты о чем вообще?» В общем, сошлись на том, что кладем Сашу в реабилитационный центр.

Организацию всех хлопот я взяла на себя, исполняла сестринский долг: позвонила в Екатеринбург друзьям, которые работали в городском фонде по борьбе с наркотиками. Ребята хорошие и ответственные, сами бывшие наркоманы, но давно в завязке, поэтому они как никто другой понимали, через что придется пройти пока еще зависимому. Сумели вытащить себя из беспросветной ямы и теперь помогают другим.

Один мой знакомый из центра мне так прямо и сказал: «Давай, пиши адрес. Мы приедем, скрутим его, накачаем таблетками, он неделю отоспится. А потом, если захочешь, увезем брата в Карпинск на полгода в центр реабилитации. Телефон заберут, можно будет только письмами общаться». Отличный вариант. Так и поступили. Саша писал мне письма, говорил, мол, какая я тварь. Три месяца меня проклинал, а остальные три говорил спасибо.

После переезда в Москву мама пошла кассиром в продуктовый магазин и так и работала длительное время, пока не заболела. Тогда ее перевели в отдел с холодильниками, где нужно было расставлять молоко, йогурты и прочую кисломолочную или другую продукцию, не требующую заморозки. Но тут она заболевает туберкулезом. Для меня это было огромным потрясением, так что я сразу же забрала ее оттуда. Вероятнее всего, иммунитет упал на нервной почве: в первую очередь из-за Саши. Сколько морального и даже физического насилия она из-за него потерпела – не счесть. И вот еще и туберкулез добавился. Пока мы лечили ее, работать я ей не позволяла.

Так мы и жили около трех лет, пока Сашу снова не понесло. Они с женой развелись – на этой почве он и сорвался, начав снова употреблять.

Помню, как в очередном телефонном звонке сказала ему: «Саш, сколько можно? Представь, что ты умер. Выходишь на улицу, видишь людей, машины, деревья, слышишь пение птиц, но все это не важно, потому что ты мертв. Ты не здесь. Тебя спрашивают – хочешь ли ты вернуться? Ты ответишь, что да, хочешь. Но сделать ты этого уже не сможешь, потому что… все уже, понимаешь?» Он зарыдал тогда в трубку, а мне… даже жалко его стало, привычная злость куда-то испарилась. Захотелось дать брату очередной шанс: снова положить в наркологическую клинику. Мама была, конечно, за. Но Саша отказался. Просто не захотел. Столько раз мы его в эти наркологические клиники клали – сбились со счету. Так он сбегал оттуда почти каждый раз. Я внутренне понимала уже тогда, что брат кололся не чтобы кайф поймать, а вылечить себя таким образом. Клин клином вышибают, ага. Спасти его в таком случае могла только тюрьма. Все, довольно, умываю руки.

Тесного контакта мы с ним все еще не поддерживаем, иногда лишь приходится пересекаться из-за мамы. Я давно смирилась с тем, какой путь Саша выбрал, и мысленно уже даже похоронила его. Труда не составляет предсказать его будущее: я готова, что в любой момент жизнь брата закончится. Стараюсь вести себя мудрее, пытаясь на доброй ноте закончить наше общение: заранее прошу у него прощения на тот случай, если его внезапно не станет. «Прости, – говорю, – меня за все как сестру, все-таки у нас одна мать».

Кстати, она до сих пор поддерживает связь со сводными сестрами, дочерями мачехи. Общается мама и с тетей Майрой, той, что помогала меня воспитывать до нашего переезда в Россию. Родственницы по-прежнему все живут в Алматы, только мачеха уже умерла, но даже с ней мама общалась весь год до ее смерти. Помню, как поинтересовалась тогда:

– Мам, ну вот как ты с ней общаешься? Как можешь все просто взять и забыть?

– А ты как? Во мне нет зла, как и в тебе.

Мама права… Этим мы с ней чересчур похожи. Слабохарактерностью какой-то, что ли. Вот, вам новый пример: мне изменили буквально неделю назад, а сейчас пишут признания в любви, вымаливают прощения и просят вернуться обратно. А я боюсь притрагиваться к телефону, потому что знаю: в глубине души уже простила бойфренда и готова дать ему второй шанс. Если так поступлю, сама себя предам, собственноручно втоптав в грязь.

И все-таки сходств в характере не отнять, родня же.

Но, продолжая тот разговор о мачехе, настаивала:

– Мама, но ведь она тебя так обижала!

– Зла на мачеху я не держу, Рада.

А я про себя катала: «Ну да, не держишь, вот так своей добротой и взрастила Сашу бесхребетным, вот так своей добротой вечно и помогаешь Татьяне с Андреем».

Андрей – еще один внук мамы, сын Татьяны. Она любит его не меньше, чем Никиту, заботится, по возможности отправляет деньги. Я же, в свою очередь, им с Татьяной никак не помогаю: она приторговывает наркотиками из дома, а я, как вы можете догадаться, никак такой образ жизни и заработок больше не признаю и простить не могу, особенно самой себе. Если бы Таня работала на трех работах, металась между зарплатами и не могла прокормить себя и ребенка – это одно. В таком случае я бы поняла материальные трудности и с готовностью поддержала. Но когда все завязано на наркоторговле… я ни слушать, ни видеть, ни тем более принимать участие не хочу. Когда мама просит помочь с деньгами на подарок Андрею, тут же отрезаю и говорю «нет». «Из него растят типичного цыгана, наркомана, как ты не понимаешь этого? – говорю ей. – Если он будет умирать с голоду, помогу. Но пока они зарабатывают на жизнь таким образом, при том что полно других вариантов, я умываю руки».

Никита, в свою очередь, с мамой, то есть со своей бабушкой, довольно в неплохих отношениях. Сын ее очень любит, иногда даже кажется, что больше, чем меня.

Но это я иногда так просто шучу. Я действительно никак не заставляю Никиту испытывать к его бабушке притворное уважение, не внушаю ему надобность поддерживать постоянную связь: не взываю к совести ей писать или звонить просто потому, что она его родная бабушка, нет. У Никиты самого к маме моей достаточно много любви и уважения, так что я тут совсем ни при чем.

У нас же с Никитой доверительные отношения, за что я ему премного благодарна. Вот, например, была ситуация: перед Новым годом созвонились, и я решила уточнить, где он собирается отмечать праздник. Никита ответил, что планирует отмечать с друзьями. Хотя я почему-то в глубине души была уверена, что сын приедет ко мне. После того как выразила это вслух, Никита тут же предложил приехать, но я быстро остановила его. Мне не хотелось быть матерью, которая вымаливает внимание у своего ребенка, отрывает от планов с друзьями, все рушит.

– Никита, подожди, какие у тебя были планы?

– С друзьями хотели все вместе собраться дома, отметить.

Всех его друзей и одноклассников я знала поименно, он сам про них рассказывал, и тогда я спросила:

– Кто-то из них употребляет наркотики?

– Мам, нет.

И тогда вырвалась типичная материнская лекция, но она оказалась нужна как мне, так и сыну:

– Никит, если будете покупать дешевый алкоголь, не пей его, пожалуйста. Приучай себя к спиртному дорогому и качественному. Тебе вообще-то 18 нет, а уже вовсю распиваешь.

– Мам, но я же не прям пью. Только по праздникам.

– Хорошо, да… Да-да, хорошо… Алкоголь только паленый все равно не пей, в маленьких городах таким люди травятся. А если кто-то из товарищей в компании вдруг станет предлагать тебе наркотики, обязательно напиши мне, хорошо? Обещаешь?

– Обещаю, мам. Могу даже сейчас сказать, кто из друзей курит травку.

У меня как камень с сердца упал: сын доверяет мне, раз рассказывает о таких вещах.

– Спасибо, что сказал, – поблагодарила я его.

– Я пробовал, кстати, один раз.

– Ты что, совсем офигел?!

Чуть ли не захлебнулась от возмущения тогда – это надо было слышать!

– Мам, да только попробовал, мне и не понравилось к тому же, так что не переживай.

– Вот и молодец, – с облегчением ответила я.

Из сигарет Никита курит только электронные, обычные ему не нравятся. Вещества никакие больше не пробовал и не собирается.

Хоть мы и договорились встретиться после Нового года, но не вышло: у сына не хватало денег приехать. На вопрос, куда подевались, ответил, что вложил их в криптовалюту. Пусть я давно уже на свободе и почти со всем освоилась, криптовалюта для меня как была, так и остается темным лесом. Никита наоборот. Цена вопроса была в 20 000 рублей: сыну тогда и со мной хотелось встретиться, и монитор новый для работы купить. Я дала ему выбор: приехать ко мне или купить технику. Он предпочел второе. Зато честно. На что я тогда подумала: «Ну и что, что выбрал не меня навестить. Получилось бы от силы пара-тройка дней, и что бы мы успели? Он же у меня в колледже учится на программиста, конечно, монитор всяко нужнее».

На сегодня Никите уже есть 18, он ждет не дождется переезда в свою трехкомнатную квартиру. С жилплощадью ему помогла бабушка по линии отца, то есть моя свекровь.

Возвращаясь к разговору о нас с мамой: мы с ней похожи так же сильно, как и различаемся.

Да, я унаследовала природную доброту ко всему миру, уступчивость к людям, которых люблю и кто много для меня значит. Но хотелось бы характер посильнее, силы воли побольше. Однако в чем мы с мамой никогда не совпадали, так это в покорности.

Помните мой побег со Стасом? Несмотря на все обстоятельства, мама была достаточно благосклонна ко мне, говорила: «Рада, дочка, пойдем с нами, Иван тебя не тронет». Но меня колотило от страха: я по-настоящему боялась, что отчим убьет меня. Что лежать мне в гробу, если соглашусь вернуться. Меня оставили в комнате, но за стенкой раздавался разговор между ней и Иваном. «Вань, вот видишь, до чего твое отношение доводит. Не трогай ты ее, она взрослая совсем». Отчим ответил маме что-то из разряда: «Да, мне уже стыдно так с Радой обращаться, понимаю, что по-скотски себя вел». И в тот момент у меня снова затеплилась надежда, что в Иване есть доброта, сострадание и человечность. Но лучше не скажешь, чем «он такой, какой есть» или был… Скорее всего, постоянное ощущение безнаказанности превратило отчима в животное – кем он и был до самой смерти. Единственное хорошее, что мне подарило все его плохое, – различать таких издалека.

Когда теперь общаюсь с людьми, сразу словно ощущаю ауру: как будто они наизнанку выворачиваются, и я вижу абсолютно все. Чаще всего такое происходит с мужчинами, и это самое жуткое.

У многих из них отсутствует сознательность, зато присутствует доведенное до максимума чувство вседозволенности. В случае с отчимом ему это позволяла и подпитывала моя мама, сама того не осознавая. Собственноручно превратилась в бесхребетную женщину, чем он вовсю пользовался.

А самое главное, что под такое отношение к матери попадала и я сама. Как от такого слабого тряпичного создания ждать помощи и защиты? Правильно, никак, только слышать: «Оставайся покорной. Будь покорной. Молчи… Молчи… Молчи…» Как это могло не раздражать, не выводить из себя?

И после этого она еще умудрялась обвинять в том, что я родилась, говорила, что я ей жизнь испортила, что меня надо было еще в роддоме оставить…

Что было, то прошло, и хорошо. Зато сейчас мы с ней словно местами поменялись.

Например, мама до сих пор иногда звонит и просит совета, что, кому и как сказать. Создается впечатление, словно мы поменялись ролями: она моя дочь, а я ее мама.

Особенно часто мама спрашивала у меня советов по поводу отношений со своим мужчиной.

За ней ухаживал ее ровесник, неплохой мужчина. Мне он очень нравится, я даже часто его защищаю. Он маму любит, прямо на руках носит, бережет, целует в щечку, не скупится на подарки: осыпает то цветами, то духами, то кольцами. На день рождения преподнес ей торт огромный, с красной глазурью и надписью «С днем рождения, Луи». Луи – сокращенно от Луиза, так он ласково ее называет. Все это очень мило и здорово, согласитесь? В особенности, если вспоминать ту жизнь, которую мы знали раньше…

Мамин бойфренд работает, у него стабильный доход – идет тоже в копилку больших его плюсов. Несколько раз мама звонила и спрашивала, нормально ли, что он высылает деньги своим детям от бывшего брака. На что я ей твердила: «Мам, ты чего? Во-первых, это нормально, он же мужик. А во-вторых, у него свой заработок, так что ему не проблема всех содержать. Да и потом, это же его деньги. Не лезь в это вообще. Ты только вспомни, как Иван заставлял Сашу землю копать, чтоб металл на водку найти, а тут что? Ты должна гордиться своим мужчиной». Мама тут же успокаивалась и говорила: «Ну да, да, ты права, что это я…»

Признаюсь, что мне порой очень тяжело с ней общаться, настолько на разных волнах существуем. Но я продолжаю это делать: местами скрипя зубами, местами перебарывая внутреннее раздражение. Потому что самое главное, что мама готова меняться, продолжать работать над собой каждый день.

И все-таки мама у меня любящая. Такая, какой и должна быть настоящая мама.

Поначалу я, естественно, долго обижалась на нее, постоянно припоминала все грехи, учила ее, как надо было себя вести, меня растить и все такое прочее. А потом задумалась: ведь все это далеко в прошлом, позади. Мы пережили то, что пережили, со всем справились – сейчас это уже совсем не важно. Так что наше сегодняшнее общение очень стабильное и хорошее. И хотя я не могу позвать маму к себе в гости, так как привыкла решать все проблемы в одиночку, все равно дорожу ею. И очень люблю.

Как-то раз я даже представила, что ее у меня нет, и чуть не задохнулась от ужаса. На меня как озноб накатил: просто не в состоянии представить, что однажды потеряю ее. Мама, безусловно, очень дорогой и важный человек в моей жизни, и я сойду с ума, если ее не будет рядом со мной.

10

Выход в массы и мечты

После освобождения я общалась с разными людьми, от блатных до заварных, от проституток до цыган, но меня это все равно никак не испортило, потому что в конечном итоге я нашла себя и ушла в бьюти-сферу.

Как я уже сказала, колония дает выбор: кем ты хочешь стать, когда выйдешь из заключения. Я понимала, что ничто не должно испортить меня как человека, я должна остаться собой и развиваться, не поддаваясь ни на какие провокации. Достаточно быстро у меня прошла адаптация в мире соцсетей, где начала узнавать все про маникюр, педикюр, стрижки и окрашивания. Бьюти-сфера целиком и полностью поглотила меня: я чувствовала, что мне это искренне интересно, что хочу понимать, как происходит процесс покраски волос или как нарастить ногти гель-лаком. Я поставила себе задачу: достичь всех знаний, какие только есть в сфере красоты, и таким образом ворвалась в «дивный новый мир».

Случилась Москва, в первый и потом второй раз, где я создала свой YouTube-канал Instaze4ka.

Мне хотелось показать людям, какой тернистый путь может пройти человек, прежде чем обрести себя, что никогда не нужно отчаиваться.

И вот как-то раз в баре я познакомилась с интересными людьми: они работали на ТВ и снимали рекламу. Я тут же поделилась своей идеей, и ребята поддержали и согласились помочь.

Мой YouTube создавался в том числе с образовательной (но не нравоучительной) целью: во-первых, мне хотелось донести до девушек и женщин, чтобы те хорошенько задумывались, прежде чем выходить замуж, особенно с ребенком. Чтобы прямо озадачивались вопросом заранее, куда своего ребенка приведут: в какие условия, к каким людям, что с ним в конечном итоге будет.

Во-вторых, мне важно было сломать шаблон, что осужденные – конченые люди. После колонии мне удалось насобирать массу примеров, когда человек выходил нормальным, адекватным, понимающим и эмпатичным.

Но самое важное, не перестану это подчеркивать: дорогие девушки, прошу вас, пожалуйста, не возите своим мужьям/сожителям/бойфрендам наркотики на зону. Запомните раз и навсегда: уважающий себя и любящий свою девушку мужчина никогда не попросит ее провезти запрещенку в места не столь отдаленные, тем самым подставляя себя.

Кроме этого, я считаю архиважным готовить девочек к выходу из мест лишения свободы. Приходить где-то за полгода до конца срока и буквально настраивать их на некогда привычную жизнь на свободе.

Заставить их поверить в себя, дав понять, что они смогут продолжать заниматься тем, в чем нашли себя во время заключения. Так, например, представьте, на зону попадали девушки, будучи законченными наркоманками, а за время отбывания срока становились художницами, да еще какими! При большом желании могли бы стать даже дизайнерами в будущем, только вот всякая уверенность в себе в тюрьме буквально отбивается. Я хочу раскрывать потенциал девочек, элементарно готовить их к новой жизни. Потому что, когда сама садилась, телефоны были на уровне раскладушек, а вот когда вышла, стали сенсорными! Ох, как же долго я тогда училась пальцами по экрану водить…

Пусть я помечтаю об этом вслух, но все же было бы здорово в будущем основать целый фонд по поддержке заключенных девочек, где им помогали бы адаптироваться к грядущей свободе. Само собой, для реализации этого нужны связи, а я пока двигаюсь в одиночку.

Думаю, мне очень важно помогать заключенным еще потому, что я столкнулась однажды с тем, как одна из моих тюремных сожительниц села снова после выхода. Скромная и милая блондинка, по ней и не скажешь, что может что-то плохое сделать. Сидела, как и я, за наркотики, только срок у нее был около шести лет, точно сейчас не вспомню. И вот, будучи на свободе, я узнаю от другой бывшей заключенной, что наша общая знакомая опять села. Я даже не сразу поняла, про кого шла речь, но потом меня как осенило – быстренько навела справки и разузнала, где та девушка отбывала срок, и заказала для нее передачку. Она мне потом звонила, благодарила, а я ей: «Ты почему опять сидишь?» По той же дорожке пошла, представляете, арестовали за наркотики. После этого я еще четче осознала, как мне важно помогать вышедшим из заключения девочкам освоиться и принять свободный мир так, чтобы никогда его больше не потерять.

Процесс устройства на работу после отсидки, например, не добавляет радости и счастья, когда в анкете присутствует пункт про судимость. Конечно, компании так хотят обезопасить себя, но только что вот таким людям, как я, делать, если ответ положительный? Например, когда мне встречалось «Были ли вы судимы, когда и за что», сминала лист бумаги, выкидывала и уходила. Соврать был не вариант, а если бы отвечала честно, меня все равно не взяли бы. Помню, как однажды сделала все по правде: поставила галочку в графе «судима». Мало того что меня не приняли, так еще и посмотрели косо, мол, ого, настоящая сидевшая… Но я ведь написала честно! Зачем тогда вообще задавать этот вопрос? Как в таком случае человеку, который освободился, трудоустраиваться? Снова торговать наркотиками или воровать? А потом опять за решетку, и все по новой? Почему для ранее осужденных людей нет работы в России? Расчет же идет, что колония – место, где человек исправляется во время пребывания там, выходит, стремясь начать новую жизнь. Только при этом нормальную жизнь, как у всех, у него будто бы отбирают.

Разобравшись с телефонными навороченностями вроде сенсора, я потихоньку освоила соцсети – например, достаточно быстро адаптировалась в «Инстаграме»[15], завела там профиль. В конечном счете это обернулось в блог, как сейчас принято называть. С помощью него я, кстати, не стремлюсь читать нотации, делюсь своими жизнью и опытом с миром. Выкладываю красивые фотографии и вообще все, что душе угодно. Думаю, большинство друзей я приобрела только тогда, когда начала блогерскую деятельность. Помню, как раньше не совсем понимала блогеров. Например, когда в видео обращаются к подписчикам или когда общаются с ними в комментариях под постом. Но сейчас, когда сама всем этим занимаюсь, осознаю, насколько важно взаимодействовать со своей аудиторией. Я ведь действительно чуть ли не каждый комментарий читаю, даже негативные, но пропускаю мимо себя. А если настроение есть, то и отвечаю, иногда приходится грубо, но даже такая коммуникация с аудиторией все равно ценна для меня. Потому что с ними я не чувствую себя такой брошенной, мне уже не так одиноко.

Хотя стоит признать, что базовое чувство одиночества всегда со мной. Не буду врать, что каждый день просыпаюсь с ощущением, что, как ни крути, я совсем одна, никому не нужна, никто в случае чего не поможет мне.

Мне вроде бы звонит время от времени папа, каждый день – мама, бывает, что и не по разу. Но иногда так хочется сказать ей: «Мам, привет, приезжай ко мне, чай попьем, поговорим». Но не могу. Не могу и все. Иногда даже просятся слова любви, что до боли в сердце и до ломоты в костях люблю свою мамочку, извиняюсь за все плохие слова и поступки, которые когда-то совершала, но не могу… Просто блок какой-то. Произнести вслух не выходит, но иногда пишу, как люблю ее, в СМС. Причем всегда, пока набираю сообщение, плачу. Слезы сами текут из глаз, даже подумать ни о чем не успеваю, как капли уже падают на экран телефона, так что только и остается аккуратно протереть его рукавом кофты. Возможно, всему виной те серьезные травмы, которые перекочевали со мной дальше по жизни с самого детства. Кожа-то на ранах затянулась, но шрамы остались: я все еще вижу их, чувствую и помню, как случился каждый из них.

Например, я до сих пор обижаюсь на маму, что остались только три фотографии со мной маленькой. Всего, представляете? Иногда в голову лезут мысли из разряда: «Насколько, видимо, маме было все равно на меня и на мое детство, что она даже лишний кадр на дочь родную потратить на могла». Но на что уж точно сетую, так это за то, что не обеспечила мне образование.

Так что, скорее всего, приносить пользу людям со схожей судьбой меня подвигло желание доказать, что осужденные тоже что-то стоят, что они такие же люди, что заключенный заключенному рознь. Ведь несмотря на то, через что пришлось пройти, в моей жизни остались и даже появились люди, которые любят меня, принимают и верят.

Сейчас, будучи взрослой женщиной, я часто думаю о себе маленькой. Представляю, что сказала бы той беззащитной девочке с невинными глазами, если бы встретилась с ней. Но самое интересное, что она никогда от меня и не уходила: малышка живет внутри, всегда рядом со мной. И даже несмотря на такую близость, все равно порой не знаю, что и сказать ей. Воображаю, как крепко обнимаю ее, целую в макушку и глажу по голове, но не нахожу никаких слов, чтобы что-то ей объяснить или чему-то научить. Но одно знаю точно: мы с этой девочкой живем в гармонии и понимаем друг друга. Бывает, я окунаюсь в ее мысли, желания и мечты и вспоминаю, как она когда-то хотела стать моделью, потом врачом в больнице. А в итоге стала помогать осужденным людям.

К слову, признаться честно, я бы хотела себе дочку, дала бы ей имя Ярослава, а нежно звала бы Ясечкой… Вложила бы в нее столько добра, нежности, ласки, сколько только можно представить. Никогда бы и голоса не повысила на малышку, всегда говорила бы с ней мягко и уважительно, давала бы высказаться, слушала, не перебивая, никогда бы не бросила, не предала. Вот положили бы мне ее на животик после родов, я бы обняла ее и пообещала, что никогда никому в обиду не дам. Увидела бы в дочке себя, поэтому все сделала бы, чтобы обеспечить ту безопасность, которой меня обделили в свое время. Хотелось бы подарить ей ту жизнь, где было бы место счастливому детству, радостям и родительской любви к ребенку, а не жестокости и побоям, не той обиде на людей, которая осталась во мне после всего пережитого.

Когда сейчас смотрю видео в интернете или, не дай бог, вижу в реальности, как родители своих детей ругают или руку на них поднимают, берет такое зло. Никогда не сумею принять и понять такую жестокость к своей же кровиночке, к мини-копии себя…

Недавно, помню, попался ролик, где мама ехала в такси с ребенком и буквально избивала сына. Мальчик забыл что-то дома, признался в этом матери, а та… набросилась на него с кулаками, кричать начала с матерками, представляете? Самое ужасное, что, судя по всему, такое в порядке вещей в их семье! И после просмотра такого видео я в стрессе весь день проходила, без шуток. Ну как родная мать может так обращаться со своим ребенком?!

А ведь таких извергов, что обижают, бьют и гнобят своих детей, тысячи! И этот факт меня вгоняет в такую несусветную обиду на жизнь за ее несправедливость: да, чувствую не злость, не желание отомстить, не ненависть, а самую простую человеческую обиду, что развязывают себе руки и позволяют так гнусно обращаться с маленькими девочками и мальчиками. С детками, которых надо любить, поощрять, дарить им любовь, учить доброте и ласке. А что они получают вместо этого? Синяки под глазом и травмы длиною в жизнь.

Сейчас, спустя много лет после смерти Ивана, мысли из разряда «Смог бы он когда-нибудь стать хорошим отцом троих детей?» лезут в мою голову. И каждый раз я прихожу к одному и тому же безутешному ответу: нет, не смог бы. Любящим отцом он был, дай бог, только для Саши, и то такое отношение с натяжкой можно было назвать любовью.

Что такое настоящая родительская любовь для меня, спросите вы? И я отвечу: не просто кормить с ложечки, целовать в пяточки и лобик на ночь, это умение обеспечить безопасные условия жизни, как физические, так и психологические. Если уж на то пошло, быть готовым поменять свой прежний скотский образ жизни ради ребенка. А у Ивана… такого даже близко не было в мыслях. И хотя из каждого утюга звучало: «Прости Ивана, сходи в церковь, поставь за него свечку», я… пусть и сделала это втихаря, но только для галочки, не осознавая до конца даже, простила ли его искренне от всего сердца или нет.

Мною больше даже двигало чувство беспокойства: отчим стал часто сниться мне в последнее время. И вот во сне надвигался на меня, прямо как в детстве, замахивался, пытался ударить, схватить за волосы, отхлестать ремнем. Видела во сне маму свою несчастную рядом с ним: она плачет, рядом с ней братик мой маленький, Саша, а я в другой комнате. Нас разделили и никак нельзя попасть к ним, защитить, заступиться…

Пережив все, что выпало на мою долю, чего даже злейшему врагу не пожелаешь, я просто мечтаю о такой кнопке, чтобы, нажав на нее, можно было полностью обнулиться.

Раз и навсегда освободиться от всего, что так или иначе накатывает, поднимается откуда-то из глубин и напоминает о себе. Мне кажется, что теперь, зная всю мою историю, вас не удивит мое желание не чувствовать всего того, что живет внутри. Но, говоря все это, искренне и откровенно делясь опытом, я не прошу и не требую к себе жалости. Не надо, уже слишком давно не надо жалеть, потому что сильная, я справилась.

Я кремень.

Эпилог

Тюрьма не исправляет людей, но дает выбор. Выбор, кем ты хочешь стать, когда выйдешь. Некоторые говорят, что после освобождения им требуется долгое время на адаптацию, потому что на зоне привыкаешь, что тебя и кормят и поят по расписанию. С уверенностью могу сказать, что это не мой случай: я буквально ворвалась в свободную жизнь, нырнула в нее с головой. За все 8,5 лет так и не переняла тюремную систему, не сделала ее частью себя. В голове постоянно держалась мысль: «Это не навсегда, только лишь на время».

Колония на самом деле позволила мне переосмыслить, кто я есть, побудила разобраться в психологии людей.

Например, когда я узнавала, что девочка садилась за убийство, сразу думала: а почему она убила? Что ее подтолкнуло к этому? У меня ведь самой вертелись мыслишки разделаться с Иваном: вы помните, было дело, что даже над ним спящим с ножом нависала.

И все же после тюрьмы совсем по-другому начинаешь смотреть как на заключенных, что раньше казались тебе страшными преступниками, так и на людей свободных. На женскую психологию так вообще совершенно по-иному взглянула, почти что с лету стала замечать чужие травмы.

И чем больше я общалась с людьми, которые всю жизнь провели на свободе, тем чаще у меня возникало ощущение, что они радикально оторваны от реальности.

Но спустя время осознала, что оторваны они были исключительно от моей реальности. Допустим, человек жаловался на обычные бытовые проблемы: «На работе что-то с коллективом нехорошо» или «Устал, мне грустно и надоело, что девушка в отношениях вечно пилит». На что мне хотелось сказать: «Да вы обстоятельств хуже не видели! У вас есть квартира, машина, семья, родительский дом, куда всегда можно прийти за помощью». Но потом я опять же задумывалась: а почему человек должен был пройти все, что я? Никто не обязан переживать тот же опыт. Более того, я никому никогда в жизни этого не пожелаю. Благодаря тюрьме я обрела совершенно другое отношение к происходящему, стала больше ценить голубое небо без колючей проволоки, свободную или, наоборот, облегающую одежду разных цветов, подъемы и отходы ко сну в любое время дня и ночи в зависимости от обстоятельств, в конце концов, кашу на молоке в любой день недели, причем на выбор: коровьем, овсяном, миндальном, кокосовом или бог знает еще каком…

Так что, когда сейчас подружка говорит что-то в духе «настроение плохое, солнца нет», я даже этот негатив как таковой не воспринимаю, просто думаю: «А мне все равно. Я на свободе – вот что классно. Я НА СВОБОДЕ, А ЗНАЧИТ, ВСЕ МОГУ». В ту реку во второй раз заходить не собираюсь, и даже больше того – уверена, что не попаду. Потому что все всегда зависит от самого человека.

* * *

Примечания

1

Больничка – уменьш. к больница; небольшая больница, обычно в сельской местности. Толковый словарь Ожегова. С. И. Ожегов, Н. Ю. Шведова. 1949–1992.

2

Барыга – разг. – сниж.: тот, кто занимается скупкой и перепродажей вещей (обычно краденых). Толковый словарь Ефремовой. Т. Ф. Ефремова. 2000.

3

Ангидрид – химическое соединение какого-либо элемента с кислородом, которое можно получить, отнимая воду от соответствующей кислоты // Большая советская энциклопедия. М.: Советская энциклопедия. 1969–1978.

4

Облава – засада или оцепление мест, где находятся преследуемые лица, с целью их поимки. Толковый словарь Ушакова. Д.Н. Ушаков. 1935–1940.

5

Статья 51 Конституции РФ дает право не свидетельствовать против себя и хранить молчание.

6

Изолятор временного содержания.

7

Оверлок – швейная машина (или приспособление к обычной швейной машине) для обработки краев ткани. Словарь иностранных слов. – Комлев Н. Г., 2006.

8

Минюст России в начале 2018 года обнародовал сведения, что арестанты в среднем получают 229 рублей в день, то есть в месяц выходит не больше 5–6 тысяч рублей.

9

Буч – девушка, женщина с мужеподобной, брутальной внешностью, как правило, активная лесбиянка. Словарь современной лексики, жаргона и сленга, 2014.

10

Продол – коридор, по обеим сторонам которого располагаются камеры с заключенными. Словарь современной лексики, жаргона и сленга, 2014.

11

УДО – условно-досрочное освобождение от отбывания наказания.

12

ШИЗО – штрафной изолятор для заключенных.

13

СУС – строгие условия содержания в колониях общего режима.

14

Мастера по наращиванию ресниц.

15

Meta признана экстремистской и запрещена на территории РФ.

Content

Радмила Джаналиева
Я Рада. Девушка, которая выбралась из ада. Исповедь бывшей зечки

Предисловие

1 Знакомство родителей

2 Покой мне только снится…

3 Побег со Стасом

4 Материнство

5 Приемка, арест, суд

6 Тюремный быт

Распорядок дня

Сарапул и нижний

Надзиратели и драки

Ж + Ж

Праздники

Досуг

Нарушения режима и доносы

Свидания

Любовь на «коне»

Запрещенка

Звонки

Болеть не выход

7 Артём

8 После освобождения

9 Самые близкие: мама, Саша, Никита

10 Выход в массы и мечты

Эпилог

Примечания