Шэрон Стоун

Автобиография Шэрон Стоун. Красота жизни, прожитой дважды

© Анна Иевлева, перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Моей маме

Коль ради Смерти я не сбавил шаг,

Возле меня она остановилась —

Сама любезность. Придержав повозку для нас

И вечности.

Неспешен путь наш был – ей суета

Неведома. И прочь тогда отбросил

Я труд и праздность бытия ради ее

Учтивости[1].

Эмили Дикинсон. «Коль ради Смерти я не сбавил шаг»(Because I could not stop for Death)

Смерть мне к лицу

Я открыла глаза – и увидела незнакомца. Он склонился надо мной, и лицо его было всего в нескольких дюймах от моего. Он смотрел на меня с такой добротой, что я готова была умереть. Гладил меня по голове, по волосам. Господи, какой он был красивый. Хотела бы я, чтобы на его месте оказался кто-то, кто меня любит, а не кто-то, кто говорит: «У вас инсульт».

Он нежно касался моих волос, а я просто лежала и понимала, что в той комнате не было ни одного человека, которому я была бы дорога. Я это нутром чуяла – не нужно никакого инсульта, чтобы понять, какую нелепую оплеуху отвесила мне жизнь, понять, что отныне я лишусь подвижности.

Конец сентября 2001 года. Я в реанимации Калифорнийского тихоокеанского медицинского центра.

Я спросила красавчика-врача: «А речь у меня тоже пропадет?» Вполне возможно, ответил он. Я потребовала телефон. Надо было позвонить маме и сестре. Надо было, чтобы они услышали обо всем от меня, пока я еще могу говорить. Врач сжал мою руку, и я поняла, что он делает все, чтобы окружить меня той особой любовью, которую в такие моменты излучают люди, познавшие свое призвание. Я многому у него научилась.

Сначала я позвонила своей сестре Келли. Она повела себя как всегда – как самый чудесный человек из всех, кого я знаю. К другим она добрее, чем к себе, она даже наивна в своей мягкости. Потом я позвонила маме, и этот разговор дался мне гораздо труднее, поскольку я даже не знала, питает ли она ко мне хоть какую-то симпатию. И вот я позвонила ей – на пороге смерти и совершенно не уверенная в себе. Она жила на вершине горы в Пенсильвании и в тот момент работала в саду перед домом. Она разрыдалась.

Стоит уточнить важный момент: Дот может разрыдаться даже над рекламой, идущей по радио, так что надо было просто подождать – я знала, что мама сейчас соберется. Несмотря на разделявшее нас расстояние, они с папой приехали в течение суток. Она влетела в больницу – как была, в шортах, запачканная, с черноземом под ногтями и с ужасом на лице. Одного взгляда на нее хватило, чтобы годы неуверенности и недоговоренностей улетучились. Я лежала, зная, что могу умереть в любой момент, а она гладила меня по лицу пыльной рукой, и внезапно я почувствовала, что мама любит меня. И ощущение это становилось все реальнее с каждым мгновением.

Отец стоял позади, напоминая быка, готового броситься в бой.

Я позвонила своей лучшей подруге Мими, с которой мы дружили больше двадцати лет, и сказала то же, что мы говорили друг другу всякий раз, когда случалось что-то особенно хорошее или плохое: «Тебе стоит присесть». Слышно было, как она резко вздохнула. «Я могу умереть, – с места в карьер начала я. – И ты единственная, кому я могу сказать правду, потому что кто-то должен будет обо всех позаботиться, и это точно буду не я. У меня инсульт. Никто не знает почему».

«Вот дерьмо!» – воскликнула она.

«Здесь очень симпатичный доктор, – поделилась я. – А я с ним даже пофлиртовать не могу».

Я лежала, зная, что могу умереть в любой момент, а она гладила меня по лицу пыльной рукой, и внезапно я почувствовала, что мама любит меня.

Она старалась не плакать и только прошептала: «Дорогая моя, я прилечу следующим же самолетом». И я знала, что она прилетит.

А потом снова наступила тишина. Звуки эхом отлетали от плитки на полу реанимации и разбивали мое сердце на кусочки. Помню это странное состояние, когда ты одновременно напуган и поражен тем, что никто не бегает вокруг и не кричит «скорее, скорее!», как это показывают по телевизору. На удивление никто никуда не торопился, не было никакой суеты. Врач – да, тот самый – сказал, что скоро приедет машина и отвезет меня в другую больницу, Моффитт-Лонг, где хорошее неврологическое отделение, и что там обо мне позаботятся наилучшим образом.

Господи, мне стало совсем плохо. Иногда формулировка «позаботятся наилучшим образом» только расстраивает. Это же не места в первом ряду на игре «Лейкерс»[2] и не столик у окна в любимом ресторане. Привилегии. Слава. Дерьмо.

Вот тогда-то я неожиданно почувствовала, что все вокруг так странно двигается, будто я просматриваю пленку с фильмом о моей жизни в обратной перемотке. Быстрой перемотке. Сначала мне показалось, что я падаю, а потом – будто что-то завладело мной, телом и душой, будто какая-то колоссальная сила, сверкающая, одухотворяющая, словно белая пелена, вытащила меня из моего тела и перебросила в тело кого-то другого – знакомого, прекрасного и… всезнающего?

Свет был таким ярким. Таким… загадочным. Я хотела познать его. Хотела раствориться в нем. Я видела лица, и они не были чужими. Она были идеальны. Многих из тех, кто мне явился, я любила до конца их жизни. Самые близкие друзья – Кэролайн, Тони Дюкетт, Мануэль. Я так скучала по ним. Комната, где я находилась, вдруг показалась холодной. А они были теплыми, счастливыми и так рады были меня видеть. Пусть они не сказали ни слова, я прекрасно поняла их: они говорили о том, почему всем нам хорошо и спокойно, почему ничего не надо бояться – нас окружает любовь. Ведь на самом деле мы и есть любовь.

И вдруг меня в грудь словно осел лягнул. Боль была такой резкой и оглушительной, что я пришла в себя и снова оказалась в реанимации. Я сделала выбор. Я задыхалась – знаете, как бывает, когда слишком долго пробудешь под водой. Я села. Свет ослеплял. Я видела только красавчика-врача. Он стоял чуть поодаль и наблюдал за мной.

Мне отчаянно надо было пописать, но, как только я попыталась слезть с каталки, оказалось, что накачали меня до состояния Алисы в Стране чудес, разве что попала я в страну белых стен и нержавеющей стали.

– Что вам нужно? – спросил врач.

– Уборная.

– Сюда.

Я соскользнула вниз, на прохладную плитку, и словно по воздуху добралась до туалета, где долго-долго справляла нужду, а потом поплелась обратно. Врач подхватил меня как пушинку.

Последние несколько лет, в конце девяностых, я постоянно гналась за любовью, которой у меня не было. За любовью, которая, как мне казалось, мне принадлежала, хотя на самом деле это было не так. Погоня моя была буквальной – я уехала из Голливуда и перебралась в Северную Калифорнию. Погоня моя была фигуральной и духовной – я постоянно пыталась стать чем-то большим, тем, что позволит мне понять, как же научиться лучше ориентироваться в этой жизни, в любви и лучше любить. Я наблюдала за своей жизнью, и вдруг она закончилась – прямо у меня на глазах.

В один прекрасный день я получила ответы на все свои вопросы. Никакой дымки, никакого тумана или притворства: все мои усилия были напрасны. Факт оставался фактом: меня не любили, не хотели, от меня почти ничего не осталось.

Я была так захвачена прекрасным и благородным желанием стать чем-то большим, тем, чем никогда не была прежде, тем, что мне казалось более реальным, но все же потерпела неудачу. Я делала все, что могла, но все было не так, все мои поступки оказались неправильными. В ту пору я считала, что если продолжу поступать «правильно», «одухотворенно», то мне откроются истины, которые я так мечтала познать. Ничего подобного не случилось. Я просто сделала неверный выбор. Мне не хватило знаний. Не хватило мудрости. Я потеряла саму себя, пытаясь стать чем-то «большим». Мне казалось, что я недостаточно старательна. И не могла избавиться от этой мысли.

Разумеется, я не знала, что мой выбор неверен, что можно было просто уйти, я просто хотела быть хорошей, верной своим обещаниям. Мне казалось, что, даже совершая ошибки, я бы все преодолела, во всем разобралась.

Вплоть до этого самого момента каждый раз, когда я тянулась слишком высоко, хотела слишком многого, я принимала тот факт, что вообще-то не следует метить так высоко, заключала сделки с собственной совестью, чтобы понять, почему же я стольким пожертвовала, а получила так мало. Я была женщиной, добившейся успеха, и мало кто ценил меня как личность, ценил за то, что я сделала, во что превратила себя. А потому было очень просто от всего отказаться. В конце концов, кто я такая-то? Актриса? Филантроп? Я вообще хоть что-то значу? Верно ли меня оценили? Неужели мужчина, добившийся того же, что и я, стоил бы большего?

Я выросла в семье, где родители любят друг друга слишком сильно, чтобы интересоваться собственными детьми. Мы могли прийти домой и обнаружить, что они обнимаются на диване. Я росла с родителями, которые, прожив пятьдесят лет в браке, по-прежнему танцевали в саду, как будто кроме них вокруг никого не было. Я не подозревала, что существуют люди, которые не любят своих супругов. Я считала, что разведенным людям было очень сложно принять такое решение. Я чувствовала себя в зыбучих песках, я утрачивала всякие ориентиры. И вот что я вам скажу: когда мне не удалось преуспеть в том, ради чего я все бросила, в том, чему была свидетелем, пока росла, в той истинной любви, которая значит больше, чем что бы то ни было, – от меня уже ничего не осталось, а поиск себя казался невозможным.

Под тяжестью этого нового понимания жизни я бродила по дому. Дошла до комнаты с телевизором, обогнула диваны, встала у окна. Меня так и тянуло посмотреть на сад, где под молодыми саженцами магнолии (той, что цветет, но не пахнет) я похоронила снимки с УЗИ – единственные фотографии моих неродившихся детей. Магнолия, судя по всему, прекрасно прижилась. И вдруг откуда ни возьмись – молния. Ее будто Зевс метнул с неба; она прошила правую сторону моей головы до самого затылка. Меня отбросило на диван, я врезалась в кофейный столик. Телефон, таблетки, ручки, бумажки, пульты управления, подушки, сами диваны – все посыпалось, полетело в разные стороны, а я грохнулась на пол.

Кажется, я очень долго лежала не шевелясь. Воспоминания пожирали меня, а время замерло. Поразительно, как можно осознать, сколько ворсинок в ковре, как мало ярких цветов в комнате, как можно испытать благодарность за собственное одиночество. Кажется, я там и заснула, а может, потеряла сознание.

К счастью, в ту пору я наняла в Сан-Франциско трех молодых нянь (ирландок по происхождению), которые поочередно приходили помочь мне с Роаном – тогда я только усыновила его, и он был совсем крохой. Хоть я и была вне себя от радости, что наконец-то стала родителем, к тому моменту на моем счету уже было три беременности, прервавшиеся на шестом месяце, да и для молодой мамочки я была старовата. Мне было за сорок, и я определенно ничего не знала о воспитании детей.

Неужели мужчина, добившийся того же, что и я, стоил бы большего?

Следующие несколько дней я провела в каком-то забытьи. В один прекрасный момент я даже села в машину и попыталась самостоятельно доехать до больницы. У меня было очень смутное представление о том, где я нахожусь, и в какой-то момент я обнаружила, что остановилась у знака «Стоп!», правая стопа полностью онемела, и вся нога тоже начала неметь. Я посмотрела на деревья, послушала, что говорят по радио, и подумала: да у меня, наверное, сибирская язва. И я заревела, потому что всего две недели назад случилось одиннадцатое сентября. К счастью, кто-то припарковался рядом, помог мне добраться до дома и проводил прямо до порога. Я села за обеденный стол и сказала няне, что у меня ужасно болит голова. Она дала мне аспирин и, возможно, тем самым спасла мне жизнь.

На следующее утро у меня начала падать температура. Я взяла плед, вышла во двор и попыталась устроиться на солнышке. Но так и не смогла согреться. Тогда я поднялась наверх и легла в ванной на пол – он был с подогревом. Зазвенел телефон; через меня кто-то переступил. Я держалась руками за воздух над головой (мне казалось, что болит именно там), разговаривала сама с собой, плакала и стонала.

К счастью, телефон стоял на громкой связи – звонила Мими. Я хотела прокричать, но вместо этого просипела: «Мими, помоги мне».

Она настаивала, чтобы мне вызвали скорую.

Вместо этого позвонили моему гинекологу. Думаю, очень часто люди списывают все женские проблемы на одну и ту же причину: женские дела.

Гинеколог послушала мои стоны и велела померять давление, не вешая трубку. У меня были и тонометр, и дефибриллятор, поскольку все в моем доме, включая персонал и детей, регулярно тренируются делать искусственное дыхание и оказывать первую помощь. Давление у меня было высоченное, оба показателя хорошо за сотню. Врач сказал, что есть всего несколько минут, чтобы отвезти меня в больницу (вниз по улице), и ясно дала понять, что будет встречать нас. Именно она наблюдала меня после всех выкидышей и знала, насколько деликатна моя ситуация.

Меня запихали в машину (ноги уже не слушались). Я сидела на переднем сиденье, прислонившись к двери. Когда мы добрались до Калифорнийского тихоокеанского медицинского центра, грузный санитар открыл дверь, и я вывалилась вверх тормашками задом наперед прямо в его сильные объятья. И отключилась. Я успела. Можно было расслабиться. Каким-то образом я держалась до тех пор, пока не оказалась в безопасности.

Меня быстренько погрузили на каталку, а потом сразу повезли на компьютерную томографию, и шум от аппарата казался таким громким, что голова просто раскалывалась изнутри.

Когда я в первый раз пришла в себя, красавчик-доктор сказал, что прибыла скорая, которая перевезет меня в другую больницу. «У них там есть все, что вам нужно», – заверял он с ободряющей улыбкой. Двое молодых ребят подняли меня и переложили на другую каталку. Я снова отключилась. Колесо каталки врезалось в нижнюю часть автомобиля скорой помощи, и рывок вырвал меня из забытья. Я открыла глаза и чуть не ослепла от ярких солнечных лучей. Рядом со мной в ореоле белого света стоял парамедик. Честно говоря, я даже не была уверена, жива я или умерла. И снова отключилась.

Очнулась уже в неврологическом отделении интенсивной терапии Моффитт-Лонг. Палат там не было, только центральный блок, где сидели медсестры и стояли кровати разного размера – для пациентов разного веса, отгороженные шторками. Там было столько приборов и трубок, будто в фильме Фрица Ланга[3]. Я до сих пор слышу их звуки, вижу огоньки – они не дают мне покоя. Они переплелись с воспоминаниями о висящих под потолком телеэкранах, на которых снова и снова транслировались кадры того, как самолеты врезаются в башни-близнецы и Пентагон. Все это стало частью меня.

Честно говоря, я даже не была уверена, жива я или умерла.

На следующий день, когда я пришла в себя, молодой санитар вез меня на каталке по коридору. Я спросила куда.

– В операционную.

– Зачем? – я начала еще больше паниковать. Паника становилась моим состоянием по умолчанию.

– Вам проведут диагностическую операцию на головном мозге.

– Но об этом даже речи не было.

– Конечно, но все бумаги уже подписаны – все нормально.

Я попросила его на секунду остановиться; мне надо было переварить эту информацию. Однако он заявил, что у нас нет времени, что мы опоздаем и меня не примут. Я не могла его остановить и не могла позвать врача на помощь. Так что я сделала то, что могла: собралась и встала прямо на движущейся каталке. На это ушли все остатки физических сил и силы воли.

Отовсюду сбежались медсестры и прочий больничный персонал. «Она не хочет в операционную!» – объявил санитар. Одна из медсестер спросила меня почему, и я объяснила, что меня записали на диагностическую операцию на головном мозге, не проинформировав и не получив моего согласия, даже не обсудив, что это такое, чем это может для меня обернуться. Медсестра побежала за врачом.

Врач в развевающемся на бегу халате велел мне лечь и делать что говорят. Отличное приветствие, скажу я вам. Он заявил всем, что кто-то уже подписал бумаги и мы опаздываем. Гордо продемонстрировал всем факс от журнала People[4], сказал, что поговорил с редакцией, сообщил о случившемся и теперь точно знает, что делать (выяснилось, что он сообщил им неверный диагноз, который они поспешили опубликовать). Он держал факс как талисман, как будто от того, что вся эта ерунда была напечатана на бумаге, она становилась правдой. Кстати, правды в этом не было ни капли. Господи, если бы он был прав.

Я взглянула на медсестру, которая таращилась на меня с таким же выражением абсолютного неверия, мол, этот врач – поразительный козел. Я осознавала, что вокруг творился настоящий бардак и мне надо было немедленно исправить ситуацию (независимо от того, есть у меня кровоизлияние или нет).

Сдаваться я не собиралась. По-прежнему стоя на каталке с голой задницей в разрезе больничной сорочки, я повернулась к врачу и заявила: «Вы уволены».

Он взвился: «Что? Вы не можете меня уволить!» И тут вмешалась медсестра: «Доктор, боюсь, она уже это сделала» – и приказала санитару отвезти меня обратно в палату.

Эта сообразительная женщина спасла мне жизнь, симпатичная блондинка за пятьдесят. Позже я осознала, что сама стану примерно такой же, ведь у нее хватило мужества проявить смелость и поступить по совести. Она выполняла свою работу, осознавая свои полномочия, зная, что решение принимать ей, и стояла на своем со всевозможным достоинством.

К этому моменту в неврологическое отделение ворвалась вся моя семья: мама, папа, сестра и мои братья – Майк и Патрик. Они были шокированы и сбиты с толку, поскольку им сказали, что я «спала, так что беспокоить не стоит». О том, что меня записали на диагностическую операцию на головном мозге, ни с кем не проконсультировавшись, им не сообщили.

В палате начался хаос. Вспыльчивый характер уже никто не контролировал. Уволенный врач по-прежнему сжимал в руках факс из журнала People. Мой старший брат Майк жаждал драки. Келли, которая сама была медсестрой, требовала медицинских фактов. Мои друзья, которые, приехав, решили взять на себя роль стражи, охраняли палату от тех, кому в ней находиться не следовало, и впускали тех, кому надо было войти.

Среди них была моя подруга Донна Чавус. Нам с Чавус довелось пережить массу чертовски интересных приключений, включая день, когда я стала знаменитой. Мы были в кино, а когда вышли, оказалось, что перед кинотеатром собралась толпа народу и никто не уходил. До нас долго доходило, что они смотрят на нас. Чавус прошептала мне: «Беги», и мы побежали. Бежали мы как воры среди ночи, и да, толпа неслась за нами. Мы все бежали и бежали по улицам, мимо потока машин, в итоге влетели в ресторан, прямиком в кухню, и забились под разделочный стол шеф-повара. Владелец, заперший за нами дверь, склонился и спросил, чем может быть нам полезен. Чавус заказала текилу, я – мартини. Владелец ресторана куда лучше нас понимал, что происходит, а потому спросил, где мы оставили машину, и отправил за ней официанта, помог нам выбраться среди всей этой шумихи и добраться домой. Мы с Чавус были партнерами по боевым искусствам и вечно наперегонки неслись на занятия, параллельно разговаривая по громкой связи, опаздывая в додзе[5] и отжимаясь на кулаках, чтобы нам позволили войти. Да, мы были удачливыми и веселились вовсю. Мы всегда заботились друг о друге.

Теперь она не отходила от меня ни днем ни ночью, спала в больничном кресле у окна. На всякий случай.

Моя мама была уверена, что никто не посмеет, как она выразилась, «тронуть ее ребенка». Ее все это выбило из колеи. Все «зашло слишком далеко, черт возьми». Ей было страшно. Страшно настолько, что она не двигалась, страшно настолько, что не осталось сил на ярость, на юмор, на слова. Так что она просто сидела за шторкой. И все. С сумочкой на коленях. Поджав губы – яростная, неподвижная, сильная, нервная. Она охраняла это место, и никто, вообще никто не смог бы добраться до меня без моего согласия.

Я попросила того суетливого врача объяснить мне, как производится предполагаемая операция на мозге. Он обиделся до глубины души. Снова помахал своим факсом – в который раз за пятнадцать минут. Он считал, что у нас нет на это времени, полагал, что мне и знать не надо. А вот я считала, что очень даже надо. По-моему, я заслуживала знать, как может повлиять на меня операция на мозге. Представьте себе.

«Вот вы обреете мне голову и срежете верхний слой кожи. Вы его просто откинете или совсем удалите? А кость, вы ее вынете? И куда поместите? В нашей стране случаются землетрясения; она пойдет на поднос или в стерильный контейнер? А что потом? Насколько большой кусок моей головы вы удалите? Вы будете резать сквозь нервы?» Я всегда была педантом, когда дело доходит до вопросов. Расспрашивала я медленно, вдумчиво и с той долей паники, которая показалась мне вполне логичной. Врач был нетерпелив, раздражителен и считал мои вопросы банальными, пустой тратой времени. Я была уверена, что стоило потратить десять минут, чтобы узнать, где будет находиться мой мозг в процессе этой операции и после нее. Он же думал, что я придираюсь. Я поняла, что совершенно правильно его уволила.

Моя мама была уверена, что никто не посмеет, как она выразилась, «тронуть ее ребенка». Ее все это выбило из колеи.

Затем ко мне направили группу врачей, команду исследователей из неврологического отделения, которые рассказали мне обо всех доступных вариантах. Они спокойно объяснили, что есть еще один нейрохирург, но сегодня его нет на месте. Я спросила, можно ли поговорить с ним по телефону. Мне позволили. Руководитель группы, доктор Майкл Лоутон, объяснил, что, если ждать конкретно этого нейрохирурга, придется отложить операцию еще на день, поскольку тому придется прилететь в город. Я попыталась уточнить свои шансы. Что может случиться? Сколько еще крови поступит в мой мозг за эти двадцать четыре часа? Какой ущерб это может нанести? Я умру или просто потеряю некоторую чувствительность? Если так, то какую? Можно ли будет ее восстановить? Об этих нюансах так мало известно, что даже в лучшие времена сложно получить четкий ответ – даже если у вас нет кровоизлияния в мозг, даже если вы не напуганы. Я решила дождаться этого доктора.

На следующее утро этот бриллиант нейрохирургии вошел в мою жизнь. Он поговорил со мной и моей семьей о сравнительно новом методе, когда камера погружается в бедренную артерию в верхней части ноги и в передней части таза. Камера эта проходит через все тело вверх до самой головы и показывает, что к чему.

Этот вариант казался настолько приятнее, чем половина головы на подносе, что его мы и выбрали. Вот только причину кровоизлияния так и не нашли.

Незадолго до этого фиаско я пережила еще одно. Я была на осмотре груди, после которого мне позвонил врач и сказал, что ему надо приехать ко мне домой – поговорить.

Подобные фразы никогда не предвещают ничего хорошего. Целый день я ждала новой катастрофы. Разумеется, он сказал, что обнаружил опухоль, причем большую, которая может оказаться злокачественной и прорваться наружу и за которой они будут наблюдать, пока я решу, сколько еще от меня можно отрезать. Я ответила спокойно (я же готовилась к этому моменту весь день!): «Ну, раз это рак, отрезайте обе груди». За эту фразу я должна была получить «Оскар».

Врач ответил: «Будь у меня больше таких пациенток, как вы, больше женщин остались бы в живых».

К счастью, та опухоль хоть и была гигантской, больше, чем моя грудь, оказалась доброкачественной. К несчастью, у меня нашли по опухоли в каждой груди, что потребовало серьезного хирургического вмешательства и кое-каких структурных изменений.

И вот я приходила в себя, лежать на боку стало уже не так больно. Никто, включая меня, и не подумал упомянуть об этом случае перед предстоящей процедурой, да и полное обследование я тоже не проходила. Оказалось, что, когда я лежу в этом положении, кровь собирается в одной части головы. Врачей это приводило в недоумение, поскольку они не понимали, что является источником кровоизлияния.

Сошлись на том, что, возможно, дело в небольшой аневризме – сначала она прорвалась, а потом кровь загустела. Именно это, кстати, тот козел, которого я уволила, рассказал прессе. Боль по-прежнему была настолько дикой, что я лежала под капельницей с «дилаудидом» 24/7, а это своего рода синтетический героин. Я то приходила в сознание, то снова проваливалась в небытие. Не знаю, спала я, была на наркотиках или в коме, но я слышала песню Bridge Over Troubled Water[6] и будто проваливалась сквозь толщу цветной ткани. Порой я видела фрагменты фильма «Новый кинотеатр “Парадизо”»[7], а иногда слышала голос женщины, с которой работала в Голливуде, – журналистки по имени Пэт Кингсли, которая разговаривала со мной таким добрым голосом, словно пыталась успокоить.

Шел пятый день, я то приходила в сознание, то отключалась снова. Большую часть времени я «спала». С момента первого приступа я даже ни разу не поела. Каждый раз, просыпаясь, я видела подвешенный под потолком телевизор, от которого рябило в глазах, – там постоянно вещали об упавших самолетах и предупреждали о терактах – помните, в каких красках все это было? Неоднократно я задумывалась, реально ли все происходящее или я просто сплю и вижу очередной кошмар. Меня окружали страдания. Я по-прежнему находилась в отделении интенсивной терапии, а там каждый боролся за свою жизнь. Кровати стояли кругом, и со всех сторон от меня плакали, стонали, хныкали, молились и кричали люди.

Еще через пару дней я перестала вставать, четко мыслить или действовать. Если верить весам, на которых стояла моя кровать, я потеряла восемнадцать процентов массы тела. Тем не менее, думаю, кое-кто из персонала считал, что я прикидываюсь. Я же актриса и все такое – слушайте, я знаю, у меня такая профессия. Некоторые думают, что, раз ты играешь в кино, ты играешь и в повседневной жизни. Они забывают, что на съемках ты работаешь по сценарию, написанному другими, и несколько раз повторяешь одно и то же, прежде чем прозвучит «снято!». Но я была слишком измотана и дезориентирована, чтобы даже попытаться это объяснять. Я все хуже видела и слышала. Однако общее заключение было следующим: мне надо ехать домой и прекратить симулировать.

Еще через пару дней я перестала вставать, четко мыслить или действовать.

Одна из медсестер приходила искупать меня и вымыть мне волосы. Это проявление доброты было для меня невероятно важным, поскольку ко мне совершенно перестали подходить. Исключение составляла моя подруга Стефани Плит, которая садилась, держала меня за руку, касалась моего лица. Каким-то образом она просто знала, что мне нужны эти прикосновения. Думаю, остальные попросту считали меня слишком хрупкой.

И вот тут наступил самый странный момент. Не уверена, стоит ли рассказывать об этом, но я хочу, чтобы вы доверяли себе и своим инстинктам, какую бы форму они ни принимали. Так вот.

Однажды ночью я проснулась, а в ногах моей кровати стояла моя бабушка Лила. Знаю, звучит это совершенно нормально, за исключением того, что бабушка была уже тридцать лет как мертва. Выглядела она великолепно. И пахло от нее великолепно: она всегда пользовалась туалетной водой Shalimar от Guerlain. Бабуля была при параде – на ней был ее любимый костюм и шляпка.

Она сказала: «Не знаем, что именно с тобой не так – мы работаем над этим. Но что бы там ни было, не двигай шеей». И исчезла.

Я схватила плюшевого мишку, принесенного папой, подползла к краю кровати, сунула мишку под шею и НЕ ДВИГАЛАСЬ. Я себя обездвижила. На бок я так и не перекатилась.

Мими пришла в больницу, потому что думала, что меня отпустят. До этого она управляла моим хозяйством, приглядывала за сыном и за остальными домочадцами. Я прошептала: «Мими, я умираю! Заставь их хоть что-нибудь сделать! Я умираю! Помоги мне, пожалуйста!»

Она посмотрела на меня, я понимала, что прошу многого. Она гораздо стеснительнее меня, а ведь я довольно скромный человек, когда не изображаю из себя «ту самую Шэрон Стоун». Но Мими знала, что я не шучу. Она поговорила со всеми: с моей семьей, с друзьями и врачами. По ее словам, на сестринском посту она «разыграла представление не хуже Ширли Маклейн»[8], после чего врачи наконец-то согласились провести еще одну ангиограмму. Мне снова должны были вставить камеру в бедренную артерию, но на сей раз с другой стороны. Она должна была пройти по всей длине туловища и снова оценить состояние мозга.

Мне сказали, что процедура займет от тридцати до сорока пяти минут. В глазах персонала все выглядело так, будто они пытались найти способ вытурить звездную чудачку из больницы. Вот только, запустив камеру, они обнаружили, что моя позвоночная артерия, которая соединяет голову со спиной и позвоночником, была разодрана в мелкие клочья, а кровь поступала в позвоночник, в голову, в мозг. Я уже перенесла серьезный удар. И вот к чему мы пришли на девятый день инсульта.

Разбудить меня для консультации не было никакой возможности. Все зашло слишком далеко. Моей семье пришлось принять несколько непростых решений. Они столкнулись с необходимостью сделать непостижимый с медицинской и этической точки зрения выбор, причем им заранее сказали, что любое принятое решение потенциально может убить меня. Артерия может в любой момент окончательно порваться, и я умру. Или она может порваться, и кровь свернется. Они могут поместить сгустки на место артерии и, вероятно, спасут мою жизнь, если меня не убьет сам процесс. И все это время в мой мозг, в позвоночник, челюстно-лицевую область поступала кровь, причем с каждой секундой все быстрее. При любом раскладе шанс выжить для меня составлял один процент.

Они проделали великолепную работу. Они держались вместе, как и всегда в действительно важных ситуациях. Еще давным-давно папа учил нас: «Семья подобна руке: если отрезать один палец, кровоточить будет вся рука». Нам очень пригодилась эта мудрость. Через девять часов меня вывезли из операционной – без позвоночной артерии и с двадцатью тремя платиновыми спиралями на ее месте.

Я очнулась в палате, зная, что бабушка спасла мне жизнь. Она словно обняла всю нашу семью и меня тоже и провела нас через этот кошмар. Мама, как львица, не входя в операционную, мысленно держала меня за руку, гладила мое лицо; сестра держала в руках мое сердце и принимала от моего лица трудные решения, а папа охранял каждый угол и заботился обо всех, как может позаботиться только отец. Мими преодолела свою застенчивость и показала себя наилучшим образом. Невероятная любовь и стойкость моих близких, надежных, словно камни, удержала меня на земле.

Оказавшись в первой реанимации, в лучах белого света, я видела стольких людей, покинувших этот мир. Они рассказали мне, как все будет. Я чувствовала себя защищенной, чувствовала такой невероятный покой, и все же меня тянуло назад – в эту жизнь, в этот мир. Он неоднозначен и жесток, и все же я знаю, что мы не одиноки, не разобщены. Люди покидают этот мир, но их любовь остается с нами. Мы и есть любовь.

Те, с кем и ради кого я осталась, стали моим величайшим жизненным уроком, моими главными учителями и проводниками. И с некоторыми из них у нас непростые отношения. Те, ради кого я выжила, наполняют мир любовью и светом. Вы – моя причина жить. Те, кто пришел с тех пор в мою жизнь благодаря похожим историям, те, кто встретился мне на разных этапах этого пути, – все вы озаряете мой мир. Я так тосковала, что мне не хватает любви, а оказалось, она и так была. Просто не в том виде, в котором я ее представляла, не в виде сказки, рассказанной многим из нас сотни миллионов раз, сказки, из-за которой нам кажется, что по сравнению с ней все совершенное нами меркнет.

Я обрела любовь куда более могучую – настоящую, истинную. И это была вовсе не сказка. Это была реальная жизнь.

Что такое дом

Когда нас с Келли спрашивают, где мы выросли, мы отшучиваемся. Говорим, что где-то между Питолом[9] и Тайдиаутом[10], что, вообще-то, правда. Однако теперь, задумываясь над этим вопросом, я бы сказала, что выросли мы где-то между наивностью и надеждой. Если же говорить более буквально, родом мы были из одного из первых домов за городской чертой Мидвилла[11].

Это был бандитский городок. Нет, у нас были бары и церкви, фабрика по производству застежек-молний и железная дорога Эри Лакаванна. Но в конце концов, это был портовый городок, один из тех, где проституток, героин и все дурное могли просто выбросить за борт и никто бы не вспомнил об этом. Разумеется, у нас был Allegheny College – крутая школа, которую не мог позволить себе никто из местных. Она была для тех, кто жил за городом. Для людей поважнее нас. Сама я ходила в школу в Сагертауне – соседнем городке еще меньше нашего, где даже светофоров не было. Оба городка входили в общину амишей[12], так что повсюду были телеги, капоры и бороды.

Молоко мы брали на молочной ферме, свежие овощи – из сада (мама сажала их сама), а источником белка становилось все, на что охотился мой папа. Всю зиму мы ели оленину, крольчатину и индейку, а весной и осенью – форель. Когда представители PETA[13] выразили недовольство, что я ношу меха, я была потрясена. Как однажды сказал мне Карл Лагерфельд[14], «дорогая, это оригинальный материал».

Мы жили в «снежном поясе»[15], где окна засыпало снегом. Нам приходилось вылезать из окна, чтобы откопать двери и нормально выйти на улицу. Потом снег превращался в слякоть – коричневую мокрую мешанину из льда, грязи, снега и мучений. В ту пору мужчины обували поверх туфель и ботинок галоши – большие черные резиновые чехлы на молнии. Очень сексуально. Когда слякоть замерзала – прямо накануне весны, она превращалась в черный лед, и не было на дороге ничего опаснее его. Именно в эту пору многие погибали в автокатастрофах, особенно мотоциклисты. Так оно обстоит и сегодня.

Я всегда считала, что у крутой девчонки должен быть старший брат. Так ты учишься общаться с парнями.

С приходом весны все неизменно вздыхали с облегчением. Мне нравится весна в Пенсильвании, я люблю тюльпаны и нарциссы, люблю природу. В детстве я обожала носиться вверх и вниз по огромному оврагу рядом с нашим домом. В глубине оврага протекал ручей – этакая разделительная черта между городками. Так что, хоть ручей и не был большим, он был важным.

Он казался огромным – мне, Майку, Пату и Келли. Подростком Келли, бывало, вылезала из окна и, перепрыгивая с крыши на крышу, сбегала на вечеринки. Моя сестра – тот еще персонаж. Она была такой с самого детства и остается по сей день. Если где-то устраивается вечеринка, Келли будет либо гостем, либо организатором. Случись Келли стать гангстером, она взяла бы прозвище «Тусовщица Келли». Она придумывает самые невероятные штуки: вполне в духе Келли заполучить на устроенное ею мероприятие возле бассейна несколько пловчих-синхронисток или устроить вечер, где все приглашенные смогут нарядиться как жители Ост-Индии и попробовать разную кухню – индийскую и не только. Кроме того, она мечтает посмотреть мир. И носит боа из перьев, как другие носят часы.

Повезло, что у меня есть Майк. Я всегда считала, что у крутой девчонки должен быть старший брат. Так ты учишься общаться с парнями. Я выросла среди мальчишек. Им было от меня не отделаться. И до сих пор у них ничего не выходит. Ведь на их долю приходится все самое интересное! Кому нужны походы по магазинам, когда можно заниматься спортом, или гнать на машине быстрее положенной скорости, или валяться на диване, пока по телику показывают гольф?

Майк развозил газеты, и это занятие тоже казалось мне крутым настолько, что я всегда хотела отправиться с ним. Одним прекрасным утром он наконец-таки позвал меня с собой. Мы очень рано встали, и Майк вручил мне сумку для газет, сшитую им собственноручно. В ней лежал один-единственный экземпляр The Meadville Tribune, которая теперь называется Tribune-Republican. Мы позавтракали за столом в кухне. Прямо за нашим окном рос гигантский куст сирени, и, пока мы ели хлопья, в окно влетела крупная голубая сойка. Я так четко все помню – голубые перья сойки, и лиловые цветы сирени, и одну-единственную газету, которую прижимала к груди, и как сердце отчаянно билось от адреналина.

Позже, когда Майк влип в неприятности и казалось, что весь мир пребывает в раздрае, когда мы оба сбиваемся с пути, это воспоминание помогло мне двигаться дальше. Я была уверена, что Майк, человек, сшивший сумку разносчика газет для пятилетней девчушки, – прекрасный человек, так что я просто держалась. Теперь, когда мы стали гораздо старше, а я понимаю, что то, кем я стала, во многом связано с моим взрослением рядом с ним – с тем, как он заботился обо мне, как подстрекал принимать своевременные решения, как помогал заводить друзей в ту пору, когда мне это плохо давалось, как выступал на моей стороне, как защищал меня, в той синей сойке я вижу все, чем был для меня Майк.

Патрик – мой младший брат. Помню, как все было, когда он родился: волнительное событие. Мы часто играли с желтым игрушечным грузовичком. Я сажала его в кузов и катала туда-сюда. Он едва умещался в крошечном пластмассовом кузове. Мы носились с такой скоростью, что на ветру его тельце холодело, он приходил в восторг и смеялся. Я не считала, что поступаю плохо. До тех пор пока… Ему было тесновато в грузовичке и пеленка у него сбилась на бок, но я все бежала и тянула ручку машинки, распевая песню, которая, как мне казалось, могла ему понравиться. Я присматривала за ним, делала все, чтобы он не скучал. Я была так рада, что у меня появился младший братик. Мне было семь.

А потом правый бортик желтого пластикового грузовичка треснул. Казалось, он ломается в замедленной съемке, разлетается на куски, и вся это невероятная громадина высотой целых шесть дюймов обрушивается на покрытый ковром пол. Я неслась как… Я хотела бежать как Джесси Оуэнс[16], но так страшно запаниковала, что бежала скорее как Джеки Мейсон[17]. Я одновременно пыталась схватить брата и придумать себе алиби. Он упал на пол как пельмешек. И даже не заплакал. Я подумала, что он мертв.

И застыла от ужаса. Сердце сжималось от боли, я была уверена, что в семь лет умудрилась убить ребенка. Эта травма преследует меня по сей день. Тут в комнату вбежала мама. «Господи Иисусе! – воскликнула она. – Тебя на минуту нельзя оставить, какого черта ты тут творишь?»

Хороший вопрос. Какого черта я творила? Мне кто-нибудь собирался сказать, жив ли мой пельмешек? Или сначала наказание, а все остальное подождет? Мама взяла Патрика на руки. Он что-то пробулькал, и меня чуть не стошнило от облегчения.

Потом мой братишка начал взрослеть, стал очень высоким и очень привлекательным. Знаете, бывают такие крупные, красивые, тихие парни. Такие нравятся всем девчонкам и немного пугают других парней. Последние вечно не догоняют, почему этот тихоня такой высоченный и почему его любят девушки. Патрик был умным и очень веселым – и писал буквы задом наперед.

Никто из нас долго не мог понять, что у него так называемая дислексия[18] – такое случается с некоторыми особо умными детишками. Сейчас это называют расстройством способности к обучению. В то время все просто злились, приходили в бешенство. И ужасно обращались с моим братом. Он писал буквы задом наперед, из-за чего начались проблемы с чтением и испортились отношения с некоторыми учителями, которые не проявляли ни капли доброты. Они мучали его, заставляли стоять перед всем классом в дурацком колпаке[19]. Сволочи. На самом деле просто поражает, как люди могут самоутверждаться за счет ребенка. Полагаю, это просто проявление невероятной неуверенности в себе. Из-за всего пережитого мой брат стал очень застенчивым.

Сердце сжималось от боли, я была уверена, что в семь лет умудрилась убить ребенка. Эта травма преследует меня по сей день.

Я знала, что все это – из-за меня, из-за того, что он вывалился из того желтого грузовичка. Я была во всем виновата и знала это. Мой брат писал буквы задом наперед из-за меня, и ничто в этом мире не смогло бы это изменить. Мне было так стыдно. Сколько бы врачей ни говорили мне, что падение ребенка на ковер с высоты шести дюймов не могло стать причиной проблемы, лучше от этого не становилось. Статистика тоже не помогала; в глубине души я знала, что должна быть какая-то причина, потому что во всем остальном он казался идеальным. Патрик – лучший из нас четверых. Самый добрый, самый щедрый, с самым нежным сердцем, у него самые лучшие отношения с родителями. Он мой лучший друг.

Когда мы были детьми, папа построил нам домик на старом дубе. По деревянным поддонам мы забирались на двухъярусные кровати. Сделаны они были из таких же труб, какие используются для армейских палаток. Мы выдвигали их, когда ложились спать, и задвигали на поддоны, когда хотели поиграть в куклы или в карты. Из задней двери спускался канат со множеством больших узлов – на них можно было опереться и, раскачавшись, оказаться на другой стороне оврага. Кстати, в другом городе – Мидвилле.

Через несколько лет в дерево попала молния. Папа в тот момент стоял под ним, так что молния попала и в него. А еще через несколько лет она настигла меня. Я гладила униформу, в то время я работала официанткой в ресторане Big Boy. Одной рукой я держала вентиль крана, а другой – утюг, заполняя его водой, которая шла прямо из колодца, и именно в этот момент молния попала в колодец. Меня швырнуло через всю кухню, и я врезалась в холодильник. Мама закричала и принялась бить меня по щекам.

Я вроде как одновременно отключилась и пришла в себя. Она перезапустила мне сердце. Оно до сих пор немного сбоит.

Впрочем, когда молния попала в домик на дереве, мы спустили его на землю, и он стал постоянным местом игр для нас с Келли. Папа выложил нам бетонную площадку, а мама поставила на окна кадушки с цветами и повесила занавески, сделанные из старых кухонных полотенец.

Летом я всегда устраивала спектакли на подъездной дороге к дому. Тогда-то во мне и родился режиссер. Каждый гаражный бокс превращался в сцену. Садовый комплект для пикника служил зрительным залом: скамейка впереди, над ней еще один ряд, стол, а на него взгромождалась вторая скамейка – благодаря чему получалось три кривеньких ряда. Моя бедная измученная сестра зачастую становилась невольной звездой домашних спектаклей, равно как и ее друзья, и все дети, жившие по соседству.

Для пущего драматического эффекта я использовала песни с пластинок, которые мы слушали на старом проигрывателе 1945 года выпуска. Чтобы обеспечить освещение, я задействовала рабочие фары, установленные на стропилах гаража – мы включали их, когда разбирали машины. Костюмы изготавливались из кухонных полотенец или ковриков для ванной, купальников, меховых шапок – из всего, что я могла взять, не опасаясь получить нагоняй. Все эти шапки и прочие штуки постоянно висели на многочисленных головах животных, прибитых к стенам. На нос этим покойным, покрытым пылью чучелам вешались лампочки, и сами они за год успевали послужить подставкой для массы украшений.

Звук хлопающей двери-ширмы до сих пор кажется мне чем-то особенным. Я словно чувствую вкус лета, долгих вечеров, когда мы носились туда-сюда, пытаясь поймать светлячков в банку с крышкой.

В моей семье у всех была работа и обязанности соответственно времени года. Одной из моих задач было перекрашивать сарай. Перекрасить его – раз плюнуть. А вот соскрести старую краску со стен старого сарая – то еще дельце.

Кроме того, мне приходилось косить лужайку. В десять лет я взобралась на самоходную косилку фирмы John Deere, запустила ее и выкосила газон размером в два акра. Мне даже понравилось. Казалось особой привилегией приводить нашу собственность в порядок, делать все, чтобы трава выглядела идеально. Подъездная дорога к дому была в форме буквы U. Длинная полоса со следами двух шин подходила к самому дому, шла вокруг него, петляла возле гаража, построенного перед сараем, и возвращалась обратно. Мама сажала по обе стороны от нее кусты пионов, и они были великолепны. Сбоку от дома росла гигантская плакучая ива, а в глубине двора – массивный старый дуб.

С приходом осени деревья в овраге меняли цвет. Зрелище было восхитительное: столько жизни, столько красок. Когда растешь на востоке, осень просто волшебна: все будто объято огнем. Мы сгребали листья в огромные кучи на лужайке перед домом и прыгали на них, резвились на холодном осеннем ветру. Я обожала такие моменты. Это были дни приготовления яблочного сидра, пора отправляться к ручью, который мы называли «желвак», за водой для заморозки льда для домашнего мороженого.

Еще одной из моих обычных обязанностей было относить мусор к бочкам за сараем, где его впоследствии сжигали, и сортировать, чтобы отправить то, что нельзя сжечь, на свалку. Делать все приходилось самим. Это было мое любимое занятие из всех осенних. Когда становилось холодновато, я бросала осколки стекла через огонь, и они разбивались вдребезги о стенки огромных ржавых металлических баков. Такой катарсис! Я швыряла их и орала.

Да, я была странной, но я ничего не делала специально. Со временем я поняла, что не имею ничего общего с моим окружением. Я была единственной в своем роде.

Но потом наступала зима, и мне приходилось тащить все по снегу, и я просто ненавидела все это. Приходилось идти через весь участок рано утром, чтобы успеть на автобус. Мы промокали насквозь еще до того, как добирались до остановки, и даже в школе еще полдня не могли высохнуть. Когда автобус забирал нас, было уже темно. Школа была из тех, куда дети приезжают на тракторах после того, как закончат дела по дому. Всего нас там училось восемьдесят семь человек. Ура-ура. Я чувствовала себя чудилой.

Наверняка вы подумали: неужели она была настолько странной? Что ж, когда всем нам дали задание выучить стихотворение, большинство детишек гордо продекламировали «Пожалуй, лучшие стихи, в сравненьи с деревом, плохи»[20]. Я же, к ужасу моей учительницы, торжественно процитировала «Аннабель Ли»[21] (ко всему прочему, я помнила каждую строчку и неустанно дошла до конца). Круче был только мой выкрутас, случившийся на год позже. Я обнаружила на нашем крыльце летучую мышь (ей было никак не выбраться) и с помощью совка и веника поместила ее в большую банку с крышкой, положила туда же несколько травинок. Я гордо проделала отверткой несколько дыр в крышке, чтобы мышь могла дышать, тайком протащила ее в школу и спрятала под партой, ожидая подходящего момента, чтобы продемонстрировать свою великолепную находку.

Все были в ужасе: дети визжали, учительница паниковала. «Здесь не место подобному!» – кричала она.

Я надулась и засунула банку обратно под парту.

На перемене я решила от нее избавиться. Не осознавая в силу своего нежного возраста, что летучие мыши – ночные создания, я выпустила ее на игровой площадке. Бедняга, лишившись радара, жужжала так, что распугала всех детей и врезалась в их головы… начался полный хаос…

Да, я была странной, но я ничего не делала специально. Со временем я поняла, что не имею ничего общего с моим окружением. Я была единственной в своем роде.

В пять лет меня отправили сразу во второй класс, и мало кому понравилось такое решение. В администрации никто не выразил восторга, мол, «ого, у нас тут такой исключительный ребенок», – лишь члены школьного совета покивали со знающим видом, равно как и директор, которого тоже не устраивала сложившаяся ситуация, но он ничего не мог поделать. Моим родителям было страшно. Я была, как бы так сказать, необычной. Эксперимент стал неудачным для всех, кого коснулся. Через несколько совершенно провальных месяцев все согласились, что меня надо перевести в первый класс (хотя даже первоклашки были старше меня), и для начала мне необходимо вообще научиться учиться. Так что все мои пожитки запихнули в парту и потащили вместе с партой по коридору – прямо в кабинет первоклашек. Может, это было и эффективно, и правильно, но унизительно.

Переход в первый класс особым успехом не увенчался. Я влипала в неприятности, потому что опережала весь класс по уровню знаний, например, научила другую девочку – тоже Шэрон – писать прописью. (Теперь-то все развернулось иначе, написание от руки практически превратилось в тайный аналоговый язык прошлого.)

У меня вечно были проблемы, потому что я имела наглость думать, думать женщинам не полагалось. А я вот думала «направо и налево» и, как будто этого было мало, рассказывала об этом людям – а ведь нет ничего более раздражающего, чем пятилетка (и вчерашняя второклассница), которая рассказывает о том, что где-то там что-то прочла. Да, я была ребенком, над которым смеются в фильмах. Именно таким. Маленькой раздражающей всезнайкой. Той самой, которая и не подозревает, насколько всех бесит.

Так я стала исключительным научным проектом нашей школы. Каждое новое изобретение опробовали на мне. Одним из первых стала «машина для скорочтения». Вообще-то назвать это машиной было трудно: надо было повернуть ручку сбоку, чтобы страницы начали «супербыстро» мелькать перед глазами.

Они, конечно, не подозревали, что для меня это был уже пройденный этап: мама пыталась тренировать мои сверхъестественные способности с тех пор, как мне исполнилось два, так что к тому моменту, как до меня добрались школьные экспериментаторы, я могла угадать целую колоду карт.

Но слушайте, раз я могла не мыть посуду, угадывая карты, меня все устраивало. Я могла считать карты в прямом порядке, в обратном и шиворот-навыворот. Это был всего-навсего карточный фокус.

У меня вечно были проблемы, потому что я имела наглость думать, думать женщинам не полагалось.

Я выросла, не зная своей матери. По правде говоря, я выросла без любви к ней. Она всегда все делала правильно и всему меня научила: готовить, убирать, шить, печь, сажать растения и ухаживать за садом, консервировать, идеально складывать одежду, заправлять постель, стирать, накрывать на стол, подавать еду, краситься, делать прическу, всегда быть готовой ко всему, делать что велят и когда велят, причем прямо сейчас, а не через десять секунд. Она наблюдала, как я проделываю все это, чтобы убедиться, что все идет верно, а если что-то шло не так, я начинала заново. Если я дерзила, она отвешивала мне такую пощечину, что в ушах звенело. Если я шевелилась, пока она расчесывала меня, она могла сломать расческу о мою голову (что несколько раз и происходило).

Я научилась ее ненавидеть. Не только за это, но и за ее холодность.

Я знала, что сама она выросла отдельно от братьев и сестер, в другой семье, куда ее отдали, когда ей было девять. Я думала, дело было в том, что они слишком бедно жили. Я узнала ее правду, только когда начала писать эту книгу и нам пришлось поговорить. Это была правда, которую было слишком стыдно кому-либо рассказывать. Правда, которую, я уверена, она никогда не озвучила даже собственному мужу, моему папе.

Когда ей было пять, отец начал бить ее. Она хотела пойти поиграть в мяч с сестрами и спросила разрешения у матери, которая велела спросить отца, который велел спросить мать, когда та уже ушла на работу (она работала экономкой). В итоге мама побежала играть, а когда вернулась домой, отец сначала высек ее ремнем, а потом – ветками ягодного кустарника. Даже у листьев были колючки.

В шесть моя мать была ужасно худой, какими дети становятся только после рахита и авитаминоза. Представьте себе девочку времен Депрессии, выросшую в доме, который так близко расположен к железнодорожным путям, что пассажиры могли бы влезть к ним в окна. В том доме было всего две спальни – для ее родителей и для четверых детей. Точнее, для троих детей, после того как пьяный водитель с такой силой врезался в младшую сестру моей мамы, что она выпустила мамину руку, ее отшвырнуло, и малышка упала замертво.

Что сделала моя мама? Она пошла домой с новостями. За ней и так уже закрепилась слава гонца, приносящего дурные вести, – ее сестра-близняшка родилась мертвой. Представляю, как она, леденея от ужаса, стояла в кухне под гнетом новостей, которые по силам не каждому взрослому мужчине, – ей предстояло сообщить своей измотанной матери, что ее дочь мертва. А что сделал пьяный водитель? На следующий день он прибыл такой же пьяный, во вчерашней одежде, в которой успел проспаться, и заявил, как ему жаль, сжимая в руке поникшие цветочки. Моя бабушка тут же вышвырнула их.

Мой дед, Кларенс, ничего не сказал, вообще ничего. В конце концов, кому хоронить этого ребенка? Не собесу, куда ежедневно ходила бабушка – за целые мили от дома, – чтобы накормить детей. Не школе, потому что там никому ни до кого не было дела. Не соседям – мой дед и так уже наплодил больше детей, чем они хотели, причем как с участием некоторых из них, так и без.

Кларенс продолжил избивать мою мать. В семь лет она единственная пела в церкви Jesus Loves Me[22] и не могла сдерживать слезы, плакала весь гимн. Ей аплодировали стоя. Никто не мог сказать, почему зал встал. Может, сам Господь поднял их на ноги?

Когда ей было девять, она снимала спортивный костюм в школьной раздевалке, и одна из девочек увидела ее спину, растерзанную, покрытую жуткими шрамами, и рассказала учительнице физкультуры. Та пришла, подняла рубашку на моей маме и поспешно отвела ее в кабинет директора. Маму спросили, что случилось. Она рассказала, что отец часто бьет ее в саду ветками ягодных деревьев. Что ему нравится выводить их на улицу и избивать на виду у соседей. Много лет спустя, рассказывая об этом, она сквозь слезы призналась: «Моя мать пыталась защитить меня от… Не знаю, что хуже – растление или избиение, ведь они, по сути, одно и то же».

Социальные службы забрали маму от родителей, несмотря на то что они жили в глухой деревне. Ее поместили в семью, где мать страдала от астмы и не могла полностью вести хозяйство. Мама стала и готовить, и стирать, и покупать продукты – и все это в девять лет. Она вставала задолго до начала занятий, вывешивала белье и шла две-три мили пешком до школы, а потом возвращалась домой, гладила и готовила ужин. И только после этого бралась за уроки.

Отец семейства, стоматолог, предложил вылечить ей зубы, которые стали гнить из-за недоедания, и она пообещала взамен вручную стирать и крахмалить его рабочие пиджаки и вести бухгалтерию. Ей было двенадцать. Он говорил, что она не обязана ничего делать, но мать учила ее, что бесплатно ничего не бывает.

Теперь она рассказывает, как много они для нее сделали, как она всегда звала их «мистер» и «миссис» – все время, что жила с ними, пока в шестнадцать лет не вышла замуж за моего отца и не уехала. Это была состоятельная семья, и в доме всегда была еда. Мама говорит, что они спасли ее, если бы они ее не приняли, она бы покончила с собой. Больше никто никогда не бил ее.

Она напоминает, что прежде, когда жила со своими родителями, она могла съесть один апельсин в год – на Рождество. Стыдясь своей нищеты, насилия, нелюбви, она стала чувствовать себя недостойной.

Социальные службы забрали маму от родителей, несмотря на то что они жили в глухой деревне.

Три поколения американских служанок с ирландскими корнями, эмигранток, не считавших, что они заслуживают лучшего, так ужасно прожили свою жизнь. Я не понимала, что делает моя мать, когда она учила меня тому, что умела сама, передавала навыки, говорила, что мне придется «встать на ноги, черт побери!», что никто не позаботится обо мне. Я не знала, что именно так она проявляла любовь, что лучшей любви она никогда не получала.

Мою мать – голубоглазую красавицу с волосами цвета воронова крыла и кожей цвета слоновой кости – постоянно использовали. Она так много отдавала и так мало получила взамен.

Моя мама, всю мою взрослую жизнь писавшая мне благодарственные записки, которые меня ужасно ранили, – я-то хотела, чтобы она меня любила. Я не понимала, какой толк в этих записках. Благодарности… Они не имели никакого смысла: с чего бы мне не дать ей все, что могу? Почему бы мне не побаловать свою маму? Мне не нужны были благодарности, меня нужно было обнять, я жаждала ее теплоты. Вот только кто проявлял теплоту к ней? Ясное дело, никто.

Жена того стоматолога отдала ей один из своих костюмов – надеть в кино, и моя мама рассказывает об этом с такой ностальгией, будто это величайшее проявление любви. И я верю: так оно и было. Теперь я понимаю. Меня это просто убивает, но я все понимаю.

Я понимаю, почему она так спокойна, почему так отстраняется от людей, почему она разговаривает с моими домработницами больше, чем со мной, – я понимаю то, что раньше мне казалось холодностью. Но до этого момента, Господи, до этого момента у меня была только одна мысль: я ей просто не нравлюсь, она не любит меня.

Моя мать выросла в нищете, в глухомани, в эпоху Депрессии, из-за которой Америка превратилась в ту жадную страну, которой является теперь. Это та душераздирающая нищета, которая пугает нацию, мир, ввергает всех в безумие, темноту и порочность, которую мы наблюдаем до сих пор.

Ее отец был сталеваром на огромной открытой фабрике. Когда я была совсем маленькой, я бродила по парковке и видела мужчин в асбестовых костюмах, в шлемах с откидными краями, спадавшими на плечи. Все они носили защитные очки, в которых отражалось только красное пламя, длинные огнеупорные перчатки, чтобы поднимать огромные чаны с пышущей жаром железной рудой (я смотрела на эту жидкость, и мне казалось, что я заглядываю в глубины ада). Я чувствовала жар даже на парковке. Слышала гнетущее бряцание металла и грохот станков.

А вот мой отец был родом из некогда очень богатой семьи бурильщиков нефти. Они были первопроходцами в Ойл-Сити[23], штат Пенсильвания, где все началось. И они были великолепны. Моя бабушка Лила носила наряды от Скиапарелли[24], шелковые чулки, красивые туфли. У нее не было сумочек – только ридикюли. Еще у нее были изумительные светло-серые перчатки, которыми я восхищалась. Она снимала их и идеально укладывала поверх ридикюля. Она носила настоящие драгоценности и пользовалась туалетной водой Shalimar, а когда проходила мимо, аромат стелился следом, словно шлейф.

Ее муж – Джозеф Стоун II – занимался нефтяным бизнесом вместе со своим братом Джоном. Они были не просто бурильщиками – «дикими бурильщиками», вне закона; успешными, привлекательными и элегантными. В доме было полно их детских фотографий в овальных позолоченных рамках – на них пиджаки с традиционным цветком на лацкане, бриджи и гольфы, и сидели они на позолоченных стульях. Из всех женщин в семье подобный портрет был только у моей бабушки – такой же стильный и изящный. Моя прабабушка на фотографии стояла на склоне холма – пожилая, измотанная жизнью женщина, и казалось, что она сама создала эти холмы.

Пока мои дедушка и двоюродный дедушка бурили скважины, бабушка Лила вела их дела. Она не была красива в привычном понимании этого слова, но была интересна и обладала огромной силой воли. Ее шутки были жесткими и заразительными. Она заправляла всем и всеми на своем склоне холма, как делала до нее ее мать, когда семья только перебралась в эти края.

Потом все богатства семьи исчезли из-за ужасного взрыва, одного-единственного просчета. Мой дедушка умер, а Лила лишилась всего, поскольку, будучи женщиной, она ничего не унаследовала. Семейный бизнес перешел к сыну моего двоюродного дедушки, которому тогда было восемнадцать. Через два года ничего не осталось. Ни бизнеса, ни дома моей бабушки – фамильного поместья, построенного на деньги, которые ее мать привезла из Ирландии. Ничего.

Моя мать выросла в нищете, в глухомани, в эпоху Депрессии, из-за которой Америка превратилась в ту жадную страну, которой является теперь.

Лила была очень умна, но, поскольку с женщинами никто не считался, весь ее огромный труд по созданию первой нефтедобывающей компании в Ойл-Сити, штат Пенсильвания, попросту вылетел в трубу, а все ее знания, вся работа, проделанная вместе с мужем, были уничтожены. У нее было трое маленьких детей, и ей пришлось работать в психиатрической лечебнице. Старшая – моя тетя Вонн – ходила туда вместе с ней; ей в ту пору было семь или восемь. Мой папа, которому тогда было четыре или пять, вместе со своим младшим братом жили с бабушкой и ее собакой, а потом, после того как она умерла, они скитались по чужим сараям и конюшням, пытаясь заработать на еду и пару одеял.

Тем не менее мамина мама оставалась истинной леди, этого из нее было не вытравить. Равно как было не вытравить джентльмена из моего отца. Его аристократический темперамент был частью его самого, именно благодаря ему рождались его красота и чувство стиля – равно как неукротимая дикость натуры была движущей силой моей матери. Хотя папа никогда не жил в роскоши за вычетом первых четырех лет своей жизни, принадлежность к привилегированному классу все равно оставалась: он знал, что должен вернуть ее (роскошь), что она была его по праву, он понимал, что это такое и почему он ее лишился.

Джо Стоун в буквальном смысле заложил основу моей личности. Кроме того, что-то мне досталось генетически от его братьев и сестры, от его матери и от всех остальных. В первую очередь я ирландка с изрядной примесью скандинавской крови и, как я недавно узнала, на восемь процентов француженка. Путешествуя по миру, встречая новых людей, я часто гадаю, какими качествами я обязана каждой из этих национальностей. Удивительно, насколько мы все похожи, если немного поскрести по поверхности.

Все это напоминает мне старый ирландский тост, который однажды произнес мой друг Бруклин: «Теперь я куда больше стал собой, чем был до этого момента».

Думаю, чем старше я становлюсь, тем ближе подбираюсь к самому ядру своей сути, к центру своей души и сердца.

Стиль

Когда мне было немного за двадцать, лучший друг моего парня как-то изложил простую теорию отношений, которой всегда придерживался: мужчины – дураки, а женщины – сумасшедшие. Объятая высокомерием юности и власти, которую в этом возрасте дает красота, я даже на минуту не задумалась, как в эту формулу вписываюсь я. Впрочем, мы с ним оставались друзьями до самой его смерти.

С тех пор прошло много лет, и хотя я не причисляю себя к «сумасшедшим» из этой теории, но вполне допускаю, что меня можно назвать чудачкой. А что же мужчины? Ну, поскольку во многом своей чудаковатостью я обязана как раз общению с этой братией, пусть сами делают выводы.

Помню первое (важное) столкновение с противоположным полом. Это случилось в первом классе. Я собиралась выйти на улицу на перемене, но тут мальчишка, спрятавшийся за лестницей, выскочил, схватил меня и поцеловал. Шок! Мне было очень страшно. А он выбежал на детскую площадку, оставив меня в одиночестве, в темноте и сырости школьной лестницы. Я была настолько ошарашена и сбита с толку, что не могла пошевелиться. И потом меня просто захлестнула злость. Я медленно двинулась на площадку, на звуки детских игр. Увидела его. Подлетела. Он застыл. Схватила его за руку, укусила что есть сил и пошла обратно.

Объятая высокомерием юности и власти, которую в этом возрасте дает красота, я даже на минуту не задумалась, как в эту формулу вписываюсь я.

Меня отправили домой и запретили появляться несколько дней, чтобы я подумала над своим поведением. Все решили, что я просто чокнутая. Тот мальчишка никому не сказал, что сделал. А я его не выдала. Да меня никто ни о чем и не спрашивал.

В детстве я знала мальчика по имени Наби Ньювирт, и мы все считали его идиотом. Не «ученым идиотом»[25], каких сегодня повсеместно превозносят. Он разговаривал со своей коробкой для ланча, пока ждал автобуса на остановке. Мы, бывало, ею его и поколачивали. Коробкой, не остановкой – поясняю на случай, если вы тоже идиот.

Мы шли по мокрому снегу в ледяной темноте и ждали, пока прокуренная дама за рулем автобуса откроет нам двери. Вот такое вот очаровательное утро, детишки.

Через четыре остановки подсаживалась Мэй Кент. Мы всегда сидели вместе, и все об этом знали. Мэй была образцовой «дрянной девчонкой», и некоторое время я считала, что мне крупно повезло дружить с ней, потому что так она хотя бы не измывалась надо мной. Однажды Мэй подсыпала кайенского перца в маршмэллоу и угостила ими девочку, которая вечно пыталась сесть с нами. После этого попытки несчастной подружиться прекратились.

Потом в город переехала Пикси Фэллон, что было просто чудом, потому что я к тому моменту уже устала от злобных выходок Мэй. К тому же она собиралась замуж за своего кузена Дэвида. А Пикси просто появилась. Ее семья въехала в большой дом в конце грязной дороги, по которой каждый день проезжал автобус, и однажды она вошла в двери. У нее были белые волосы, и не заметить ее было невозможно, а еще голубые глаза, большие, словно блюдца, и белая кожа, усыпанная веснушками. И тем не менее сразу было понятно, что она далеко не паинька. Я взглянула на нее, и с этого момента мы не расставались.

Пикси стала моей первой настоящей подругой. Мы все делали вместе. Убегали от мальчишек, катались верхом и носились по лесу голышом, повязав вокруг шеи шарф. Не знаю зачем.

Мы оставались друг у друга ночевать. Она научила моего младшего брата целоваться по-французски, а я – ее младшего брата. В середине ночи ее отец неизбежно пробегал через гостиную, где мы спали на полу. При этом облачен он был в одни только потрепанные трусы Fruit of the Loom[26], что идеально дополняло образ безумного родителя.

Дело в том, что семья Пикси принадлежала к религиозной организации «Свидетели Иеговы», так что ей запрещали все на свете. Ее отец был убежден, что мальчишки прятались на заднем дворе его дома, пытаясь подглядывать за нами. Мы так надеялись, что он прав! Увы, за нами никто не подглядывал. Позже мы осознали, что его поступки были продиктованы собственным безверием и лукавством. В конечном счете у него родился ребенок от жены лучшего друга моего дяди Джина. Тогда лучший друг моего дяди попытался застрелить отца Пикси и попал в тюрьму. Маленький город, что тут скажешь.

Мой дядя умер через много лет – на самом деле произошло это за день до премьеры «Основного инстинкта». И, что бы там ни думали люди, его никто не убил. Просто по снегу тянулась кровавая полоса, дверь его грузовика была распахнута, а боковина сиденья измазана кровью. То, как он лежал на ступеньках своего коттеджа, будто спал, лишь усиливало ощущение ужаса, одиночества и неправильности происходящего. Куртка на нем была расстегнута, рубашка застегнута лишь наполовину, волосы мягко спадали на лоб, и весь его облик будто говорил, мол, эй, да я просто споткнулся, вот только кровавый след в двадцать футов, тянущийся за его резиновыми галошами, указывал на обратное.

Это был не первый раз, когда нам было неловко за дядино поведение. Однажды он приставил к голове пистолет и кричал, что застрелится. Нам пришлось разговаривать с ним, пока он сидел на диване в мешковатых трусах и старой рубахе, с пистолетом у виска, и часами говорил о своей жене. Вообще вся эта ситуации с самоубийствами отнимает кучу времени и, как я выяснила, навевает скуку (после того как минует первоначальный кризис, когда единственная твоя мысль: «Господи, да что же ты творишь?»). Полагаю, именно поэтому моя мама говорит: «Если человек грозится убить себя, он должен это сделать». Я до сих пор не знаю, стоит ли смеяться, когда она это говорит. Если бы вы знали мою семью, вы бы поняли. Может, прочитав эту книгу, поймете.

На самом деле Джин был отличным мужиком, хоть и может сложиться впечатление, что это не так. Он был весельчаком и шутником, он щекотал нас и покупал нам мороженое. У него была замечательная машина с открывающимся верхом, и как же мы любили эту машину! Если повезет, он возил нас в магазинчик «У Хэнка» и покупал рожок с щербетом. Я просто с ума сходила по апельсиновому щербету. Мне казалось, что апельсиновый щербет – такое экзотичное и изысканное лакомство! Иногда (полагаю, когда дядя был немного навеселе) он покупал мне мороженое, а потом вез домой и рулил стоя. Это тоже казалось очень изысканным.

В пятнадцать лет, после того как развалилась семейная нефтяная компания, он пошел служить во флот, и с тех пор у него остались потрясающие татуировки. Одна казалась мне особенно провокационной: обнаженная девушка в бокале мартини – она была набита на его правой голени. Это было просто нечто. Над одним соском у него было вытатуировано слово «СЛАДКО», а над другим – «КИСЛО», так что каждое лето я хохотала, глядя на него. Разумеется, на костяшках пальцев у него было вытатуировано грязное словечко.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мы никогда бы не узнали такого шикарного мужика с татуировками, который водил машину стоя, не будь он папиным братом. Но он им был, а семья есть семья, и это была большая дружная семья. Когда они собирались вместе, то садились на кухне и травили байки. Майк, бывало, склонялся через край лестницы и пытался подслушать анекдоты, чтобы потом в понедельник рассказать их в школе. Я никогда не считала Майка остроумным, но, с другой стороны, именно он хватал меня, чтоб не вырвалась, и плевал на меня – в его понимании это было забавно.

Джин был папиным младшим братом, но никто не звал его по имени. Мы звали его «Дядя Бинер», все говорили, что в армии он ел много фасоли[27]. Мне кажется, это ужасное прозвище, но такая вот у него была кличка – Дядя Бинер. Старый добрый Дядя Бинер. Замерзший на бетонных ступенях своего маленького белого коттеджа, окруженный желтой полицейской лентой, и никто не мог забрать его оттуда почти двадцать четыре часа, потому что считалось, что это место преступления.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мы никогда бы не узнали такого шикарного мужика с татуировками, который водил машину стоя, не будь он папиным братом.

Вся семья ходила вокруг, пытаясь хоть как-то помочь, пытаясь сделать вид, что все нормально, пытаясь осознать, что Дядя Бинер лежит, свернувшись клубком, на пороге дома, а дверь грузовика открыта. И никто не имеет права закрыть ее, или поднять дядю с земли, или обнять его, или хоть как-то все исправить, хоть что-то изменить.

Это было не убийство, но все равно своего рода преступление. Ужасное преступление одиночества. Дело вот в чем: Дороти, жена Дяди Бинера, умирала очень долгой мучительной смертью от рака, когда никто не произносил слово «рак» вслух. Дамы просто шептали «слово на букву “р”», а моя тетя все усыхала и усыхала и в конечном счете умерла – шестьдесят фунтов[28] сплошной боли. Ее одежду отдали мне, носить в старшую школу. От ткани пахло сигаретами, и запах никак не выветривался.

Дяде Бинеру надо было жить дальше. Вот только он не знал как. Так что он время от времени водил машину стоя и приставлял пистолет к виску. Или отправлялся в бар, напивался так, что падал и несколько раз бился головой, пока пытался залезть в грузовик, потом приезжал домой, выбирался из машины и снова падал, и снова разбивал голову. И в итоге завалился на бок на ступеньках своего маленького дома и замерз насмерть.

Единственным человеком, всегда звавшим Дядю Бинера по имени – Джином, была его старшая сестра, моя тетя Вонн. В семье моего отца все были очень хороши собой: темные волосы, светлые глаза, красивые лица. Лила родила очень красивых детей, и все они были огонь: сообразительные, остроумные, спортивные. Все трое обладали потрясающим чувством юмора, и им нравилось смешить мою бабушку. Но еще между ними существовала тесная связь, и впустить в свою жизнь других людей им было непросто.

Вонн была особенно хороша. Мне казалось, со своими длинными черными волосами и алыми губами она похожа на испанскую танцовщицу. Она любила кататься на лыжах и всегда брала нас с собой или водила сыграть в гольф. Она воспитала в нас утонченные манеры, присущие богачам. Возможно, это объясняет, почему я умудрилась выйти замуж за профессионального лыжника, который потом стал продюсером, – привлекательного, сообразительного, остроумного, с темными волосами и зелеными глазами. Мой первый муж выглядел и вел себя так, как учила тетя Вонн во время наших семейных поездок. То есть вроде как идеально.

Кроме того, Вонн была ученым и талантливым художником. Она расписала стены в огромном просторном доме, принадлежавшем моей бабушке. У нее была куча сказочно интересных книг, и красок, и кисточек, и холстов, и энергии, которую она мне дарила. Я жила на другой стороне маленького и жуткого леса, за которым находился бабушкин дом. Чтобы добраться до него, мне приходилось пять или шесть минут бежать через лес – только тогда на горизонте появлялся знакомый дом и я чувствовала себя в безопасности. Это был такой ритуал воспитания храбрости. Если хочешь быть вместе со всеми, ты должен быть крутым и пересечь лес. Так что я подбирала сопли и бежала как сумасшедшая, а иногда просто шла и пыталась вглядываться в каждое дерево, гадая, сумею ли преодолеть свой страх. Ничто не помогало: деревья были гигантскими, лес – густым, тропинка – узкой, а солнце туда не проникало. Главное испытание состояло в том, что я оставалась наедине с собой. Просто невероятное ощущение – когда как минимум однажды, а то и несколько раз за день пробегаешь через лес, а потом взлетаешь на порог дома, где тебя уже ждет одна из этих выдающихся женщин, а если повезет, то обе сразу.

Моя тетя построила интересный дом со своей стороны леса. Современный и большой – для себя, своего мужа-итальянца и их дочери. Она была завидной партией. Один из ее бывших ухажеров как-то прилетел на вертолете и посадил его на заднем дворе у бабушки, чтобы пригласить тетю Вонн на свидание. Все гадали, кому же наконец удастся одомашнить мою дикую, подобную кошке, тетю. Едва ли кто-то предполагал, что это будет невысокий пухленький итальянец. Вот только он был потрясающим человеком и завоевал ее с потрохами, как говорят в тех краях, откуда я родом. Перед смертью она посмотрел на меня, вся в слезах, и сказала: «Знаешь, я все время забывала, что Джорджу надо изменять». Мы посмеялись, но обеих переполняла нежность и любовь к этому человеку. Моя тетя любила его всем своим существом, а он безвозвратно покорил ее.

Были люди, которые мыслили, как я, и говорили и делали то, что было мне интересно, что казалось мне ценным. Я им нравилась. Возможность жить рядом с ними казалась подарком.

Меня назвали в честь нее – мое второе имя Вонн, и во многом она заменила мне мать. Она всегда была предельно честна с собой, признавала все свои ошибки, сильные стороны, отстаивала убеждения. Думаю, она была гораздо лучше и гораздо глубже, чем казалась многим. Таково уж предубеждение насчет по-настоящему красивых людей, особенно когда красота идет рука об руку с истинным умом, как это было у моей тети. Но она всегда это преодолевала и добивалась своего. Она умела посмеяться над собой. Меж тем у нее было две магистерские степени, она выиграла конкурс красоты и успешно управляла двумя собственными бизнесами. Кроме того, она пережила две полных мастэктомии и вернулась к катанию на лыжах[29].

Разумеется, она была истинной дочерью своей матери. А моя бабушка Лила – это нечто. Хотя ростом она была всего пять футов[30], с такой силой надо было считаться. Для меня она была совершенством. Я хотела проводить с ней каждую минуту. Начиная с четырех или пяти лет я стала жить у нее каждое лето. Она и тетя Вонн забирали меня с собой. Не помню даже, чтобы я паковала вещи, хотя точно знаю, что мама никогда не собирала меня. Помню только восторг, с которым я садилась в машину, будто сбегая из дома, и мы ехали так быстро, и играло радио, и сначала было тихо, а потом мы начинали смеяться. У нас снова получилось улизнуть! Иногда они заходили, когда мамы не было дома, и мое сердце начинало биться чаще: как будто день становился ярче обычного, и время текло быстрее, и звуки были четче. Я слышала, как издалека подъезжает машина, как легкий ветерок колышет листву на деревьях. Потрясающее ощущение было. Я чувствовала себя такой нужной, окруженной такой невозможной любовью.

Лила сидела в кухне, как королева, и ждала, пока тетя Вонн соберет мои вещи в комнате наверху (полагаю, это было ее рук дело). Помню, мне казалось, будто я покидаю собственное тело и парю высоко в небе, вокруг зеленых яблонь, вниз по ручью в овраге рядом с домом, собирая нарциссы на берегу, чтобы потом поставить их в вазу на подоконнике в кухне. Записок я не оставляла – это был мой тайный знак маме, что я уехала с бабушкой и тетей, чтобы она не волновалась.

А потом мы уезжали, оставляя моих братьев и младшую сестру. Хоть для кого-то я была любимицей. Хоть где-то я чувствовала себя значимой. Были люди, которые мыслили, как я, и говорили и делали то, что было мне интересно, что казалось мне ценным. Я им нравилась. Возможность жить рядом с ними казалась подарком.

У бабушки было несколько подруг – настоящая банда. Среди них была высокая седая женщина в кошачьих очках в светло-серой оправе на светло-серой цепочке. Она носила серые платья и серые сумки, и моя бабушка беззаветно ее любила, хотя и говорила, что «она настолько любопытна, что готова нюхать наши пуки, лишь бы узнать, что мы ели на обед». Другая ее подруга носила туфли с загнутыми вверх носами и колокольчиками, штук двадцать бус и яркие шелковые штаны, а с ними – не меньше трех цветастых шелковых рубашек за раз. Я, бывало, сидела под столом, смотрела на их туфли и слушала, о чем бабушка беседует со своими приятельницами.

Я очень ясно помню, как проводила время под деревом возле южного крыльца в доме Лилы. Это была огромная голубая ель. Она была, наверное, футок сорок высотой[31] и футов двенадцать-пятнадцать[32] в диаметре, нижние ее ветви касались земли. Я заползала под эти ветви с книжками, подушкой и одеялом и сидела там весь день.

Потом приходила бабушка и говорила:

– Тук-тук-тук! Специальная доставка!

Я заливисто хохотала.

– Так, и что же это?

И она подсовывала крошечную (и украденную – погодите, скоро сами поймете) пиалку с вишней мараскино под шапкой взбитых сливок. Ничего вкуснее я не едала! Я хмелела от восторга. «Пожалуйста, входи, бабушка», – говорила я ей, она забиралась ко мне под дерево, и мы ели вишню. И не было в мире ничего прекраснее. У нее были белые волосы – такие красивые! Никогда прежде и никогда после я не встречала женщину красивее моей бабушки. И разумеется, не встречала никого, кто мог бы похвастать таким чувством юмора, таким озорством.

Она научила меня обчищать карманы и воровать со стола. О, я могла бы засунуть вам в сумку целый столовый сервиз, пока мы беседуем. Да и карманы обчистить, наверное, смогла бы, но тут нужно потренироваться. Старое доброе воровство. Моя бабушка была тем еще персонажем. На кухне у нее можно было найти фарфор из отелей со всего света, даже гигантскую двустороннюю салфетницу. Там были огромные солонки и перечницы, серебряные приборы с монограммами отелей. Недавно я купила комплект приборов, где на ложках было написано «ЛОЖКИ», лишь потому что он напомнил мне о бабушке.

Когда я стала постарше, она начала давать мне всякие странные задания. Заставляла достать все тарелки и бокалы, чтобы мы могли покрасить кухонные шкафчики изнутри. Мне разрешалось оставить себе всю мелочь, которую я найду. Я очень осторожно доставала бокалы и была поражена тем, сколько монет завалялось в чашках, и в стаканах, и в тарелках, и даже возле стенок. Поразительное открытие: чем больше я работала, тем больше обнаруживала мелочи! Бабушка была очень умна. Все это время она сидела на кухне и разговаривала со мной, радуясь моим находкам не меньше меня – каждая монетка или стакан с монетами восхищал и смешил ее так же, как меня, и становился поводом для очередной, еще более веселой беседы.

Как-то раз летом я должна была снять все зимние оконные рамы, отскоблить и покрасить их. Разумеется, я просунула руку через одну из них и порезалась. Пришлось заменить окно. В этом доме неженок не терпели. В тот день я усвоила еще один урок: «Будь внимательна». Мы были женщинами, а женщинам стоило научиться заботиться о себе.

Несмотря на попытки друга моего Дяди Бинера убить отца Пикси, мы оставались близкими всю нашу юность. Она, Линда Уистлер и Дэнни Уивер были моими лучшими друзьями. Трех мне было вполне достаточно.

Линда была очень башковитой, и мне нравилось проводить время с ней вдвоем. Она любила читать и, как мне казалось, знала все обо всем. Мы решили организовать ларек с хот-догами и продавать во время баскетбольных матчей. По крайней мере, таким было наше прикрытие. На самом деле мы проводили кампанию в поддержку демократов, раздавали значки, установили на складном столике, где стоял обжарочный аппарат для хот-догов, знак партии. Блаженное было время.

Моим родителям, особенно маме, казалось странным, что я готова часами болтать и болтаться с одной-единственной подругой. Моя сестра прыгала с крыши на крышу, чтобы выбраться из дома, да и ее лучшая подруга Лорна и другие их приятели, по мнению моей мамы, были куда более нормальными. Мама порой предъявляла мне список друзей сестры, находившийся рядом с телефоном на кухне, и спрашивала: «Почему ты не можешь чуть больше походить на свою сестру?» Вряд ли она считала поход за продуктами вместе с Дэнни встречей двух друзей.

А вот мы с Дэнни определенно считали. Дэнни стал моим первым другом-геем. Мы обожали вместе ходить по магазинам, наши мамы частенько не успевали этим заниматься. В супермаркете мы танцевали. Поскольку родители любили смотреть «Шоу Лоуренса Велка»[33], мы прекрасно знали про Бобби и Сисси[34] и понимали, что это вам не Фред и Джинджер[35]. Нет. Танцы Бобби и Сисси напоминали порно с участием двух манекенов. Мы с Дэнни считали, что это очень смешно, и могли повторить все их номера. И правда повторяли – под фоновую музыку магазина.

Мы столько всего интересного делали вместе. Мы сбегали из школы и ездили в Питтсбург, чтобы покататься на эскалаторе. Неоднократно. Не знаю, способны ли вы в полной мере осознать, какой королевой красоты из захолустья я себя чувствовала, поднимаясь и спускаясь на эскалаторе снова и снова, снова и снова, а вот я помню, насколько была преисполнена энтузиазма.

В тот день я усвоила еще один урок: «Будь внимательна». Мы были женщинами, а женщинам стоило научиться заботиться о себе.

Дэнни впоследствии стал продюсером «Шоу Фила Донахью»[36] и создал программу психологической поддержки для гостей и участников шоу. Он получил несколько наград за свою работу, ставшую настоящим прорывом. Он стал священником в своей церкви и состоял в отношениях с одним и тем же человеком более тридцати лет, до самой своей смерти от черепно-мозговой травмы в 2018 году. Я пишу об этом, а сердце мое разрывается. В конце ему пришлось нелегко. Он был хорошим человеком. Прекрасным человеком. Я его очень любила.

Эта любовь утешает меня. Я знаю, что бальзам, которым любовь становится для моей души, несмотря на всю горечь утраты, останется со мной и однажды превратит скорбь в нечто иное.

Будучи средним ребенком в семье, я никогда не носила новых вещей – у всех остальных они были, и мне тоже отчаянно хотелось. Но приходилось ждать. Я донашивала не только за старшими, но и за младшими. Впрочем, я была умной и стильной.

Стиль – это то, во что ты превращаешь свои недостатки. Нос Барбары Стрейзанд[37], уши Кларка Гейбла[38], габариты Дэнни ДеВито[39], Шер[40]. И давайте признаем: у каждого из них есть свой неповторимый стиль. Четкий, лаконичный, бросающийся в глаза стиль, отточенный до совершенства.

В детстве ты страдаешь до слез, когда не получаешь того, что кажется тебе таким важным, и тихо, но уверенно стараешься постичь, как же превратить то, что тебе достается, в нечто совершенно невероятное, в то, что тут же захочется получить остальным. Вот только ни у кого, кроме вас, такого не будет. Некоторые из нас долго выезжали на этой фишке, а теперь это и правда стало фишкой. Слава богу, мир здорово изменился.

Маленькой я не пользовалась успехом. Не входила в этот магический узкий круг. Но помню, как наблюдала за девочками, и среди них всегда была та самая.

Я очень хорошо помню, как однажды, когда мы учились в пятом классе, ко мне подошла такая девочка. Пока она шла, меня переполняла надежда. Это ужасное желание приобщиться. Ее волнистые волосы подсвечивало солнце; она улыбалась той особой улыбкой, которая сияет и манит, подобно сирене. Подруги окружали ее как греческий хор, что поет и смеется, порхая над землей.

Мои же ноги, напротив, казались отлитыми из бетона, а может, погруженными в бетон площадки. Голова у меня была большая, очень-очень большая, огромная, похожая на луковицу. Я была одиночкой, у меня были только друзья – такие же одиночки – и книги. Мы в изумлении таращились на группу прекрасных созданий, которые двигались по направлению к нам. Что они такое делали?

Они подошли ближе, раздался смех – воплощение американской мечты о счастье и обретении своего места. Сердце заколотилось, а вот мозг, наоборот, закоротило: я растерялась, я была так изумлена происходящим. Чем ближе они подходили, тем менее реальным все это казалось.

Они были совсем рядом – всеобщие любимицы. Хорошенькие и знаменитые, счастливые. Те, что всем нравятся. Девочки, которые разобрались в своей жизни. Девочки в хорошей обуви. Девочки, у которых никогда не болят ноги, девочки, которых всегда хотят мальчики, девочки, друзья которых могут их любить, а могут не любить, но до этого никому нет дела. Богини.

Они смотрели прямо на меня; та самая девочка смотрела прямо на меня и улыбалась. Улыбалась мне мягкой, счастливой, спокойной, доброжелательной улыбкой. Я почувствовала себя кроликом в клетке. Улыбнулась в ответ. Она засмеялась – у нее был такой легкий смех, – чуть сбавила шаг и подошла ко мне своей невесомой походкой.

Я была поражена, меня переполняла благодарность, что эти богини готовы были стать моими друзьями, готовы были включить меня в свой круг. Я уже открыла рот, чтобы заговорить, поздороваться, и в этот момент она отвесила мне пощечину – со всей силы, наотмашь.

Я не была ни знаменита, ни важна, но я была молодой и угрожающе привлекательной.

Богини помладше засмеялись. Они смеялись, когда на моей щеке появился след от ее удара; они смеялись, когда глаза мои наполнились слезами; они смеялись, когда их подруга повернулась, перебросив через плечо сверкающие пряди волос; они смеялись… Они смеялись все время, пока она шла к ним. Назад.

Я прислонилась к стене и сползла на корточки, ждала, пока прозвенит звонок, возвещающий конец перемены, и слышала, как они смеются и разговаривают, а потом пошла в туалет посмотреть в зеркало на свое лицо, попытаться смыть след, и слышала, как они смеются и разговаривают. До конца дня я слышала, как они смеются и разговаривают.

Когда я стала знаменитой, репортеры из журнала People[41] отправились в мой родной город поговорить с местными жителями. Та девочка – теперь уже женщина – заявила, что в школе я была снобом.

Я впервые попала на Каннский кинофестиваль благодаря фильму «Вспомнить все». Мой багаж потеряли. Так что я надела черные широкие льняные брюки, черную футболку, черный хлопковый пуловер, огромный шелковый шарф яркой расцветки (дизайнером был мой молодой человек, с которым мы уже долгое время тайно встречались) и черные туфли без задника на низкой шпильке – в них я была в самолете, а до этого миллион раз надевала их на миллион разных мероприятий.

Стоит добавить, что ни одна из красоток, присутствовавших на мероприятии, даже не подумала выручить меня и одолжить что-то из своего гардероба.

Я не была ни знаменита, ни важна, но я была молодой и угрожающе привлекательной. Очевидно, они решили, что комплименты, которыми меня одаривали коллеги по цеху, отмечая мою изобретательность, достаточно забавны, и я и так обойдусь. И даже Роберт Дауни-младший[42] заметил, что с шарфом, повязанным через шею на манер топа, вкупе с широкими брюками я похожа на Аниту Экберг[43].

В конце концов я наткнулась на одного своего друга, менеджера по талантам, Шепа Гордона, который отвел меня на несколько потрясающих вечеринок. Впрочем, сначала он остановил свой шикарный кабриолет перед чередой магазинов одежды на Ривьере, помог мне пробежаться по ним и выбрать необходимое, а потом заплатил за все эти восхитительные наряды. После чего мы отправились на очередную и, должна признать, просто фантастическую вечеринку в чьем-то жутко пафосном доме на побережье: там было несколько изысканных особняков Прекрасной эпохи[44] в окружении древних, совершенно разных удивительных деревьев.

«Вспомнить все» – безумный и очень необычный фильм. Сниматься в нем было весело, а за созданные для него визуальные эффекты Роб Боттин получил «Оскар» за особые достижения. Эту премию вручают не каждый год. На самом деле ее вообще вручали всего шестнадцать раз. Вот это гений. Кстати, именно он научил меня истинно голливудской реакции: улыбаться, кивать и ничего не говорить.

Вообще, съемки были сумасшедшие. Я по-дружески влюбилась в Арнольда[45] и «его тупиц»[46], как я их тогда называла, и мой мозг при этом ежедневно наизнанку выворачивался. Я все пыталась понять, как, черт возьми, мне выйти на его уровень, чтобы зритель увидел во мне героиню, способную угрожать Арнольду Шварценеггеру, поверил в этот образ. Это ведь так логично: весом я была сто двадцать восемь фунтов[47], но при этом до полусмерти избивала Арнольда. В космосе.

«Вспомнить все» – безумный и очень необычный фильм. Сниматься в нем было весело, а за созданные для него визуальные эффекты Роб Боттин получил «Оскар» за особые достижения.

Пришлось здорово прибавить в весе. Я пила протеиновый порошок, тренировалась в спортзале в Истоне[48], а это был настоящий свинарник: вентилятор на полу, никакой музыки, куча гантелей, серьезные дяденьки на древних велотренажерах крутят педали и пялятся на старые аквариумы. Так что я проявляла просто чудеса преданности делу.

К моменту начала съемок я весила сто сорок пять фунтов[49] и выполняла становую тягу[50] в спортивных трусах, спортивном бюстгальтере и с тренировочным кожаным ремнем на талии. Одной рукой я поднимала к плечу гирю весом тридцать пять фунтов[51] и занималась карате по три часа в неделю. Тем не менее, когда я добралась до Мехико, где должны были проходить съемки, я все еще не могла поднять ногу над головой. По сценарию тот печально известный удар должен был прийтись Арнольду прямо в лицо, а он был шесть футов ростом[52].

Я была в ужасе. У меня кружилась голова, но я все равно пошла в спортзал, хотя расположен он был… уже не помню, кажется, на высоте семи тысяч футов[53], или где там находится Мехико. Съемки шли до, во время и после землетрясения магнитудой 6,8. Грейс Джонс, которая впоследствии стала моей подругой на всю жизнь, позвонила мне, как только земля перестала трястись, все стихло, а люди несколько пришли в себя, и промурлыкала в трубку: «Дорррогая, мы тут в барре, заходи». Тембр у нее уже тогда был как у тигрицы. Я была слишком напугана, чтобы садиться в лифт и спускаться с тридцать девятого этажа, на котором жила, и слишком ленива, чтобы идти по лестнице, в отличие от Грейс и ее тогдашнего парня – датского актера и каскадера Свена Торсена. Они были полны жизни и проживали ее на полную катушку. Ходили слухи, что в том баре Свен пил шампанское из туфли Грейс. Я же осталась в своем номере и два дня, как солдат, командовала всем этажом, а потом каждый день ходила в спортзал тренироваться, пока парней, которые там занимались, не затошнило. А я все тренировалась, но никак не могла сделать этот удар. Я была как заведенная. Разумеется, я была амбициозной, упорной и невероятно целеустремленной. И слава богу, а то бы загнулась в этом бизнесе – это так, к слову. А может, загнулась бы еще раньше – когда работала официанткой.

Позже мне назначили координатора трюков по имени Джоэл, и он был крут. Он был просто очарователен и действительно очень мил, но он убивал меня, давил что есть сил, так что я все билась, билась, и вуаля! – вечером перед съемками сцены мне удалось зарядить ему. Никогда прежде я не видела, чтобы человек так радовался, когда ему с ноги врезают по башке.

И все-таки.

На следующее утро я прихожу на площадку, а там Арнольд и все его тупицы тоже, которые к тому моменту стали казаться мне просто очень накачанными, здоровыми и вообще чудесными парнями (да и не такими уж тупыми). Был там и Свен, он выступал в качестве дублера Арнольда – тот самый Свен, который позже бился с тигром в Колизее в фильме «Гладиатор». Да, вот этот Свен. Еще там был тренер Арнольда и мой, Джоэл, который как раз стоял рядом с Арнольдом. И тут я поняла, что Арнольд выше – как минимум на длину моей стопы. Мне снова стало страшно, что ничего не получится. Что я не достану до его головы – она же практически на уровне неба. Я внезапно очень четко осознала, какая это высота.

Тут ко мне подходит Арнольд и спрашивает, удалось ли мне поработать с ножами для драки на ножах. Что-что?! «Каскадеры сказали, что никакой драки на ножах у меня не будет», – говорю я.

«Да, но ты должна уметь с ними обращаться, чтобы отснять материал для монтажа с переходом к дублерше», – говорит он.

Я ощутила себя величайшей неудачницей на свете. О, подумала я, да я тебя сегодня так отделаю! Черт возьми, ты у меня получишь. Я собиралась все выплеснуть на Арнольда, на этого засранца! И почему никто не предупредил меня о том, что я должна знать, у меня нет права на провал!

Теперь я, конечно, понимаю, что он сделал это, чтобы меня раззадорить. Такой вот стервец. Как же я колошматила беднягу. Он был весь в синяках. Такой вот тупица, губернатор Шварценеггер – вообще я за демократов, но голосовала за него. На самом деле, когда Арнольд стал губернатором Калифорнии, он работал со мной и со всей командой amfAR[54] над внесением изменений в законодательство и многого добился. Он сыграл огромную роль в информировании людей о кризисе ВИЧ/СПИД и кое-что предпринял по этому поводу. Меня очень впечатлило, насколько он разбирался в законодательстве и как использовал его для помощи людям.

Он столькому меня научил, благодаря ему я стала еще лучше в своем деле, чем считала возможным, научилась работать со СМИ. «Отвечай на тот вопрос, который им стоило задать», – советовал он.

Должна сказать, блестящий выход, кроме тех случаев… когда вопрос задан о том, что никого, кроме меня, не касается. В этом случае я задаю встречный вопрос. Этому меня тоже научил Арнольд.

И вот мы отсняли фильм и приехали в Канны, где я оказалась с одним-единственным нарядом, и мой дорогой друг Шеп спас меня и провел по всем вечеринкам, и для каждой у меня был новый красивый наряд. Ощущение было потрясающее. Тогда я впервые столкнулась с пресыщенностью богачей Ривьеры. Что я вообще знала?

После многочисленных просьб с моей стороны – понимаете, какая штука, я ведь почти ничего не получила за этот фильм по сравнению с гонорарами парней, – продюсеры «Вспомнить все» купили мне платье на премьерный показ. Это было черное платье Herve Leger[55] с запахом. Я храню его до сих пор, оно очень сексуальное. На вечеринке в Hotel du Cap-Eden-Roc[56] играли Gipsy Kings[57], а из окон отеля открывался вид на море. Среди моря звезд были The Rolling Stones[58] и Эрик Клэптон[59]. Мой чудесный новообретенный друг Свен, гроза тигров, рассказал Стивену Сигалу[60] шутку, смешнее которой я не слышала ничего в жизни, а сам Сигал был груб, в точности как о нем говорят: вызывал гостей размяться, хотя место было совершенно неподходящее. Впоследствии, когда я работала с ним над фильмом «Над законом», он велел мне не стоять слишком близко, так я нарушала его «ци»[61].

Впрочем, как говорила моя бабушка Лила, «если ничего хорошего сказать не можешь, не говори ничего».

Ирландский быт

Знаю, кажется, что моя семья совершенно безумна, но на самом деле примерно так растут все американцы ирландского происхождения. Говорят, жизнь у ирландцев бывает двух сортов: обеспеченная и быт. В нашем случае – быт. Иными словами, если у вас четверо детей и один туалет, кто-то писает в раковину.

Приучив меня и Майка к горшку, мама слегла. У нее были фиброзные опухоли[62] и, я уверена, эндометриоз[63], который унаследовали и я, и моя сестра и из-за которого мы не смогли иметь детей.

Никакой шикарной столовой у нас тоже не было – ели мы только в кухне. В этой кухне звенел смех и проливались слезы. Это была семейная кухня. Зимой мы приносили туда белье из подвала и складывали. Именно там мама научила меня считать карты, чтобы угадывать, где какая, не глядя. Однажды я поехала в Вегас со своей подругой Пэрис Либби, которую тоже учили аналогичным фокусам. После того как я прославилась, Пэрис 10 лет постоянно сопровождала меня в качестве стилиста. У нас с ней телепатическая связь, благодаря которой мы видим будущее. Тогда, в Лас-Вегасе, мы отлично сыграли в блэкджек[64]. Нас попросили уйти. Мы рассмеялись. Считали ли мы карты? Ну да, так мы их всегда считаем. Знали ли мы, что будет дальше? Ну да, так мы вроде как всегда знаем. Растешь с безумцами – будь безумной. Я могу поймать себя на мысли, что считаю номера домов и складываю их, одновременно разговаривая с кем-то в машине. Это не значит, что я понимаю, где именно мы едем.

А вот когда дело касалось семейного стола, я всегда все знала. За этим столом мы играли в карты; нас наказывали, заставляя сидеть там целый вечер, – и мы сидели. За этим столом мы делали уроки. Мы сидели за ним, пока крышка из жаростойкого пластика окончательно не протерлась.

За этим столом подавались изумительные обеды по случаю Дня благодарения, все эти многочисленные нарезки; мы собирались за ним на Рождество и на Пасху, на все дни рождения. Мама всегда накрывала стол. Пока у меня у самой не появилось трое детей (а может, пока у них не начался одновременно подростковый возраст), вряд ли я осознавала, сколько ей приходилось прикладывать сил, чтобы удерживать все это хозяйство. А ей удавалось. Кухня была безупречно чистой, на столе всегда была еда. А ведь каждый четвертак, каждые десять центов были на счету.

Знаю, кажется, что моя семья совершенно безумна, но на самом деле примерно так растут все американцы ирландского происхождения.

Каждый раз, когда им с папой удавалось сэкономить десять или даже пять центов, монетка отправлялась в специальную банку с крышкой – на будущее. На бизнес, который они надеялись открыть, когда все мы вырастем и они смогут позволить себе рискнуть.

Разумеется, я их не понимала. Я понятия не имела, что это значит, насколько преданы они были друг другу, своей мечте и нам.

После того как в 1992 году Каннский кинофестиваль открылся показом «Основного инстинкта», мои друзья Билл и Нэнси, с которыми мы в ту пору были очень близки, пригласили меня погостить в шикарном доме их друзей на Ривьере. Там я впервые стала учиться играть в теннис и поняла, что так поступают все богачи. Впрочем, занимаются они не только этим, так что, как только у меня появилась возможность, я выплатила долг родителей за ипотеку, отправив анонимный денежный перевод на сумму семнадцать тысяч долларов – столько им оставалось отдать за дом.

Я была на теннисном корте, когда мне позвонили мама с папой. Мама плакала.

– Ты это сделала?

– Что сделала? – самым невинным голосом спросила я.

– Ты знаешь что! – все так же сквозь слезы воскликнула она.

Она начала рассказывать, что пошла в банк и сказала, что, должно быть, произошла какая-то ошибка с оплатой, и выяснила, что кто-то уже погасил весь остаток. Тогда она отправилась в магазин к отцу и велела ему взять выходной. «У нас больше нет ипотеки, – объявила она. – Пойдем пообедаем». Они пошли, и отец сказал: «Возьми все что хочешь, возьми еще один сэндвич, тот, который на двадцать пять центов дороже, мы можем себе это позволить». Я стояла и слушала все это, сжимая в руке ракетку. Да, так поступают все богачи.

Впрочем, в детстве у нас было богатство другого рода. Каждый вечер на столе был ужин, и каждое блюдо готовилось дома. Еда была изумительная, причем вся – от воздушной сдобы до жаркого и подливы, домашних тортов и пирогов со свежими фруктами или заварным кремом и сливками. Мама все лето консервировала овощи, чтобы потом мы могли всю зиму их есть. Каждое утро она готовила папе завтрак, а если он работал в ночь, она готовила обед. Она ждала его, когда он задерживался допоздна. Он никогда не возвращался в холодный и тихий дом. Помню, как он открывал дверь и смеялся. Это была большая любовь. Чего она только не изобретала, чтобы заставить его рассмеяться. Она меня убьет за то, что я об этом рассказываю, но, помню, однажды, когда папа должен был поздно вернуться с работы, она завернулась в целлофан и встретила его в таком виде. По-моему, это уморительно. Они были счастливы до самой его смерти.

Благодаря им, их бессмертной любви друг к другу, их умению держать себя в руках, их беззаветному служению этому семейному механизму все мы узнали, как надо поступать, чтобы чего-то добиться. У нас были очень близкие отношения, как бывает во всех хороших ирландских семьях. Мы не жаловались на удары судьбы, мы ворчали, но выполняли свою работу – опять же безо всяких жалоб, ведь будешь жаловаться, станет еще хуже.

В то время ни у кого не было ни времени, ни сил на нежности и объятия, которые мое поколение научилось дарить детям. Теперь я вижу, сколько потеряли мои родители – не только потому, что они не давали всего этого нам, а потому что не познали всей глубины и значимости любви между родителем и ребенком. Обнимая маму, я всегда испытывала неловкость. Теперь-то она любит обниматься, она полна любви, она стала бабушкой. Мой отец, пока был жив, тоже стал куда более явно проявлять чувства, он раскрылся, будто цветок.

Папа был маминым рыцарем; он вставал, когда она входила в комнату, выдвигал ей стул из-за стола и каждый вечер благодарил ее за ужин, говорил, как все было вкусно.

Когда я начала ходить на свидания, к десяти я должна была вернуться домой. Чтобы удостовериться, что я не опоздаю, мама пекла булочки с корицей, а ровно к десяти вечера вытаскивала их из духовки и покрывала заливкой. С кем бы я ни встречалась, все они понимали: я должна быть дома минута в минуту. Мама свое дело знала. Разумеется, за каждую минуту опоздания меня наказывали на неделю. С дочерью Джо Стоуна шутки были плохи.

Однажды к нам на участок забрался какой-то мальчишка и заглянул в окно гостиной, жутко напугав меня. Я буквально взлетела по лестнице, бросилась к папе и рассказала, что случилось. Он – как был, в пижаме – ринулся вниз, запрыгнул в свой грузовик, на заднее сиденье кинул винтовку и гнался на машине за этим мальчишкой, а тот бежал что есть мочи, унося ноги. Потом мы еще несколько недель хохотали, рассказывая эту историю за ужином.

Когда мы были детьми, Рождество у нас праздновали с размахом. Хоть подарки зачастую и были маленькими, все равно вызывали восторг. Все они были красиво упакованы и до наступления праздника тщательно прятались, хотя мы, разумеется, прекрасно знали, что они лежат на чердаке. Детьми мы забирались туда и разглядывали, пока Дот не поменяла местами бирки, написав на наших подарках имена мальчишек, а на их подарках – наши с Келли имена, просто чтобы одурачить нас.

Я поколачивала своих братьев, но никто никогда не бил меня. Разумеется, у папы было строгое правило: девочек бить нельзя.

На чердаке можно было найти кучу самых разных сокровищ: одежда, мебель, предметы искусства. Я помогала папе степлером прикреплять к потолку стекловату. Брат к тому моменту ушел служить в ВВС, и я стала папиной помощницей. У нас были защитные очки и перчатки, но верхнюю часть рук стекловата все равно ранила.

Поскольку дома никогда не было типичного гендерного распределения ролей, я смогла приобрести массу навыков, которые обычно считаются мужскими. Я знаю, как смешать и залить бетон, как выложить стену из камня, чтобы она не обрушилась. Все мы научились строить дом, а поскольку росли мы среди амишей, то и делали это, как все амиши: мы строили каркас и стены, а потом поднимали их с помощью канатов. Я стригла лужайку, лопатой очищала дорогу от снега, лазила по деревьям и играла в гольф. Я поколачивала своих братьев, но никто никогда не бил меня. Разумеется, у папы было строгое правило: девочек бить нельзя. Просто мальчишки считали, что к сестрам оно неприменимо, – пока однажды мы не надрали им зады.

Я обожаю вспоминать тот день, когда задала Майку жару. В тот день он в последний раз схватил меня, плюнул и сказал, что мне надо сделать. Я дождалась, пока родительская машина не подъедет ближе (кстати, наша улица называлась Парк-авеню). Как только это произошло (а из кухни все было прекрасно видно), я вбежала в гостиную, где короткостриженный Майк сидел на полу в растянутой трикотажной пижаме, скрестив ноги, и смотрел телевизор. Я постучала его по плечу и, когда он повернулся, со всей силы врезала ему по носу, а потом понеслась на улицу с такой скоростью, будто за мной черти гнались, и всю дорогу визжала и плакала как ненормальная.

Я влетела в папины объятия, и тут из дома как раз вышел Майк. Из носа у него шла кровь.

– Что, черт возьми, ты сделал со своей сестрой?

– Да это же она меня ударила! – воскликнул Майк.

– Ладно, – кивнул папа. – Так что ты с ней сделал, чтобы она так поступила?

Майк до сих пор считает, что я сломала ему жизнь. Я была на семь лет младше его. Он считал, что у него все схвачено, а потом появилась я. Женщина.

Всю нашу жизнь мы с братом то были лучшими друзьями, то не разговаривали друг с другом. Вот так. Он живет в доме Дот на первом этаже. И время от времени заботится о ней.

Точно так же поступали с нами родители. Их воспитание было ужасным, прекрасным, кошмарным и потрясающим. Они делали все, что могли. Они дали нам все. Абсолютно все. Полный ирландский набор.

Образование

Когда я училась в старшей школе, у нас решили провести эксперимент и отправить нескольких ребят на занятия в колледж. Преподаватели тестировали старшеклассников, уменьшая группу претендентов с каждым раундом, и отсеивали до тех пор, пока нас не осталось пятеро. Я и четверо мальчишек стали учиться в Edinboro University[65], ближайшем к нам. Мне было пятнадцать, так что машину я сама не водила. Колледж находился в тридцати пяти или сорока минутах езды от нашей старшей школы в Сагертауне, штат Пенсильвания. Мы подъезжали к университету, а потом расходились в разные стороны – у каждого были свои уроки в зависимости от того, кто в чем силен. Моим первым направлением была английская литература, а вторым, кажется, естественные науки. Со временем я стала склоняться к истории современной архитектуры, для спортивных занятий выбрала гольф, поскольку гольф в нашей семье был чем-то вроде всеобщей негласной религии – только на поле для гольфа все мы находили общий язык. Лучше всех играл Майк и еще тетя Вонн, потом шел папа, потом я, потом Келли и мама.

Один из мальчиков, ходивших с нами в колледж, продержался совсем недолго: он был запредельно умен, но иногда вытворял очень странные штуки. Например, однажды решил доказать, что сможет съесть лампочку, и попытался проделать это прямо на наших глазах. Так мы впервые осознали, что ум и здравый смысл не всегда идут рука об руку. Мы оказались в кампусе колледжа, когда старшему из нас было всего шестнадцать, и были ошеломлены всем происходящим – не только глотателем лампочек. Между пятнадцатилетним подростком и человеком в возрасте от восемнадцати до двадцати двух пролегает огромная пропасть. Обедать мы ходили в кафетерий, и он казался нам просто гигантским, хотя на деле ничего особенного в нем не было – это мы были очень маленькими.

В ту пору мой преподаватель естественных наук в старшей школе, которому тогда было немного за двадцать, постоянно ко мне подкатывал, даже оставлял после школы. Именно он проводил большую часть тестов, необходимых для поступления в колледж. Он, судя по всему, всегда считал, что мне нужно очень много заниматься.

Я пыталась справиться со всеми новыми безумными обстоятельствами, появившимися в моей жизни, и при этом притвориться, что все нормально. После занятий в колледже мы возвращались в школу, шли в специальный кабинет, где дополнительно занимались с другими старшеклассниками (я – алгеброй), или в один из классов, где нам предстояло вести уроки под наблюдением преподавателя (я помогала с английским в девятых классах).

Оценки в колледже у меня были посредственные. Для меня главным было то, что меня интересовало, что я хотела узнать.

Эта ситуация была совершенно ненормальной. Занятия алгеброй давались мне просто и проходили неплохо, вот только они изолировали меня от остальных детей. Мне, конечно, было позволено проводить время в комнате отдыха для учеников выпускного класса, и там я завела друзей по игре в кункен[66], но все же. От уроков английского у меня сердце разрывалось. В процессе преподавания я обнаружила, что как минимум половина учеников не умеет читать. Я задавала им вопросы по домашней работе, а они понятия не имели, о чем я говорю, так что я стала заставлять их выполнять домашнее задание на уроке, но они все равно ничего не понимали. Тогда я попросила их открыть книги для чтения, чтобы они читали прямо в классе, по очереди. Что ж, первая девочка прочла свой отрывок замечательно, а потом все покатилось по наклонной. Поразительно, сколько детей даже близко не читали на том уровне, на котором должны читать ученики их возраста, и тем не менее они продолжали учиться…

Именно это открытие стало для меня самым значимым результатом проведенного эксперимента, оно меня многому научило. Но с этого момента я стала сама определять свой путь в образовании. Я окончила старшую школу, а летом продолжила ходить на занятия в колледж и ходила до осени. Оценки в колледже у меня были посредственные. Для меня главным было то, что меня интересовало, что я хотела узнать. Я изучала рисование, астрономию и, разумеется, тренировала гольф. Еще я проводила независимое исследование в области «производства радиопрограмм». На деле каждый вторник я встречалась с одним из преподавателей, мы шли в местный IHOP[67] и за завтраком обсуждали что-нибудь интересное. Это был совершенно замечательный пожилой человек и, полагаю, с далеко не идеальным здоровьем. Именно на его уроках я трудилась упорнее всего, он был добр ко мне. Я вдоль и поперек изучила тему, чтобы наш разговор был для него интересным, увлекательным, чтобы я могла поделиться с ним тем, о чем он слышал не каждый день.

Он покупал мне огромные завтраки, которые самой мне были не по карману и от которых я не могла отказаться, а потом мы часа два подряд общались. От него я узнала больше, чем от большинства своих учителей.

В ту пору у меня был парень – правда, не из этого университета. Он был старше меня, ему было около тридцати, и он был соседом по комнате моего брата Майка в Финдли-Лейк (Нью-Йорк). Если вы не знаете, где находится этот город, знайте: его показывали в фильме «Неуправляемый»; как раз там Дензел Вашингтон на поезде врезается в прицеп для перевозки лошадей, остановившийся на переезде. Всю картину снимали в тех краях, где я выросла и ходила в школу. У нас все было прямо как в фильме «Охотник на оленей»[68].

Джон на пару с моим братом приторговывали марихуаной. Он был смышленый и очень забавный, а внешне походил на Джона Малковича[69]: рано полысевший, в очках, потрясающе сложенный и очень башковитый. Он был знатоком истории, постоянно что-то читал, вечно водил меня в магазин пластинок и подсадил на прекрасный джаз. На мой восемнадцатый день рождения он отвез меня на выступление Каунта Бейси[70] в бальном зале отеля. Мы оторвались на славу: танцевали всю ночь, а в конце я оказалась на скамье за фортепиано рядом с Каунтом и смотрела, как он играет. Эта ночь до сих пор остается одной из лучших в моей жизни.

Мой брат превратился в совершенно незнакомого мне человека. У него случались передозы, и он отрубался у меня, в маленькой халупе с двумя спальнями, которую мы с соседкой снимали возле колледжа.

Джон научил меня ездить на мотоцикле по бездорожью, мы отправлялись туда, где шло строительство нового шоссе, и прыгали на мотоциклах по пригоркам, по которым должна была пройти новая дорога. Когда я научилась подниматься на заднем колесе, он пригласил меня в Tito’s на ужин. Для меня это было невероятным событием. Шеф-повар и владелец раньше был шеф-поваром у президента Югославии, так что для нашей глуши заведение было просто шикарным. Мы нарядились и пошли ужинать, а когда прибыли, шеф-повар играл на ксилофоне. Каким-то образом Джон умудрялся все на свете превратить в огромное приключение.

Однажды мы пошли ловить форель, и вместе с обедом он принес хрустальный графин вина и два бокала. Мы курили травку и пили вино, стоя в ботфортах в чистом горном ручье, и удили рыбу. На неделе я ходила в школу, а он занимался какими-то своими делами, а на выходных (и впоследствии – гораздо чаще) я мчалась на машине к нему домой, на встречу с ним и со своим щеночком – биглем по имени Боги.

Джон организовал мне на заднем крыльце место, где я могла рисовать. Мы вместе готовили, он читал, я рисовала, и мы слушали джаз.

Майк в конечном счете решил перейти на кокаин, Джон же не собирался следовать его примеру. Я определенно не хотела, чтобы Джон втягивался в подобный бизнес, как не хотела быть причастной к выходкам своего брата. Очень быстро дела стали принимать пугающий оборот. Люди на кухне у Майка с Джоном делили огромные кучи кокаина на дорожки, а я пыталась учиться и делала вид, что ничего не происходит. Майк купил рыжего ротвейлера, дал ему кличку Сабля. Однажды эта гладкошерстная молодая собака слизала приличную горсть кокаина с кофейного столика и просто взбесилась. Я испугалась, а всем остальным, судя по всему, это показалось смешным. У входной двери могли стоять дробовики, а в гостиной лежать какие-то незнакомцы. Без сознания.

Мой брат превратился в совершенно незнакомого мне человека. У него случались передозы, и он отрубался у меня, в маленькой халупе с двумя спальнями, которую мы с соседкой снимали возле колледжа. Нам с ней приходилось в прямом смысле слова всю ночь таскать его по крошечной гостиной, чтобы он оставался в сознании. Дальше – больше. Он попадал в аварии, его арестовывала полиция, несколько раз его госпитализировали, потом снова начались приводы – так продолжалось, пока в конечном счете он не попался ФБР. Взяли его в отеле, где он остановился, въехав в штат Нью-Йорк, за день до Рождества. В Нью-Йорке законы были гораздо жестче, а у Майка нашли несколько килограммов кокаина. Арест ФБР транслировали по телевидению в прямом эфире, а потом Майка поместили в государственную тюрьму Аттика[71], ему грозил срок от пятнадцати лет до пожизненного.

Нашей семье вдруг стали угрожать люди, которые очень не хотели, чтобы Майк рассказывал, на кого он работал, а также люди, которые очень хотели получить от него эту информацию. В обоих случаях последствия обещали быть крайне неприятными. Он же в это время благополучно обустраивался в тюрьме. Он стал своего рода секретарем для тех, кто хотел писать письма своим любимым. Он пишет отличные стихи, а еще у него совершенно невероятный, потрясающий почерк под стать его поэтической натуре. Сейчас он артист разговорного жанра и работает с продюсером Rolling Stones. Но это сейчас.

В ту пору он был просто мальчишкой, который в семнадцать ушел служить в ВВС, где, будучи механиком, обслуживал реактивный самолет командира экипажа на базе ВВС неподалеку от Довера. Там, куда в пустых ракетах доставляли обезглавленные тела наших солдат, воевавших во Вьетнаме. Вьетконг[72] обезглавливал или отрезал уши – на случай, если вы не знали, какие бывали трофеи на этой войне.

Однажды во время службы Майк ремонтировал машину, стоя на гидравлическом подъемнике, а когда спрыгнул, зацепился обручальным кольцом за фиксатор, и ему оторвало палец. В итоге он очутился в палате для ампутантов, куда поступали ветераны войны во Вьетнаме, заработал гангрену и чуть не потерял всю кисть и часть руки в придачу. Он слишком много там повидал. Парни курили марихуану и подсаживались на героин, чтобы избавиться от колоссальных фантомных болей, которые неотступно их преследовали. Там он впервые познакомился с миром наркотиков. Как мне кажется, именно там изменилась его жизнь: из деревенского мальчишки с типичными американскими идеалами он превратился в парня, очутившегося в Аттике.

Жизнь так устроена: она отвечает на наши вопросы и кое-чему учит нас, пока мы учим других.

Когда же через несколько лет он наконец вышел на свободу, ему пришлось еще десять лет отбыть условно. Тогда-то он и переехал в Лос-Анджелес, где стал жить со мной. Я только начинала работать в кино, и мы только что закончили «Вспомнить все». Майк бы с радостью взялся за какую-нибудь работу, но никто не хотел нанимать бывшего заключенного. Он свое отсидел, и это были ужасные годы в ужасном месте. А что теперь? Жизнь его была полностью разрушена. Ему было уже не расплатиться по счетам. А счета все росли, и так продолжалось до бесконечности. Люди от этого сходят с ума. Я столько раз видела, как он пытается завязать, причем у него получалось, он так старался быть хорошим парнем. А потом все снова разваливалось. Мол, зачем все это? Кто будет уважать такого человека? Сейчас-то он на коне, готовится к выпуску альбома и снимает фильм в Бразилии. Его альбом – не только о нем, но и о других вроде него. Это красивая и важная работа. Вот только хватит ли ее, чтобы расплатиться за прошлые прегрешения? Позволит ему общество? Сможет ли он заново обрести себя как человек, как мужчина?

Мой отец никогда не переставал любить его или работать с ним, верить в него. Думаю, так поступают хорошие люди. Они растут и учатся.

Жизнь так устроена: она отвечает на наши вопросы и кое-чему учит нас, пока мы учим других. И все же тех, кому хватает храбрости рискнуть, осуждают. Нас сразу клеймят, нам сразу присваивают ярлык – ярлык, к которому прилагается ответственность и определенное значение, причем тот, кто произносит слово, и тот, кого оно призвано обозначить, могут понимать его совершенно по-разному. Что значит быть преступником, кинозвездой, плотником, генеральным директором благотворительного фонда? Что значит быть поэтом, гуманистом, охотником, жертвой волчанки? Что значит быть старшим братом, стервой, мужем, сестрой? Что значит быть героем, неудачником, лидером, победителем?

Лично мне жизнь дала ответы на многие из этих вопросов. На самом деле она же и задала мне многие из них. В буддизме есть такое понятие – коан, когда вопрос задают, только чтобы породить еще больше сомнений. Каждый сталкивается в своей жизни с таким вопросом. Он либо определяет ваше становление, либо разрушает вас. Мой сломил меня и заново собрал воедино. Так я обнаружила, что в подобных случаях вопрос порой и является ответом.

Работа

Когда я росла, вопрос о том, работать или нет, даже не стоял. Работали все. Конечно, мой папа не хотел, чтобы его жена работала; он был старомодным и не хотел, чтобы ей приходилось делать еще больше: она и так воспитывала четверых детей и содержала в порядке нашу гигантскую ферму. Кроме того, она помогала ему чистить, разделывать, консервировать и хранить оленину, крольчатину, птицу и рыбу, чтобы нам было что есть в холодные месяцы. Но все остальные в семье должны были работать.

Майк начал разносить газеты еще маленьким, а я ходила по домам, продавая кастрюли и сковородки, чтобы выручить денег и обеспечить маму новой кухонной утварью. Я купила ей электросковородку и гриль[73] с тефлоновым покрытием, который каждые выходные производил фурор. Я продавала все, что могла найти в журналах.

Еще я участвовала в конкурсах художников журнала Reader’s Digest[74], а потом заставала дома какого-нибудь парня, убеждающего маму отдать меня в художественное училище. Проблема была в том, что я врала насчет своего возраста. К участию допускались подростки, а мне было только одиннадцать. Так что, когда на пороге появлялась девочка, далекая от подросткового возраста, никто особо не радовался. Удивлялись, но не радовались. Очевидно, у меня был какой-то талант – достаточный, чтобы прохвосты из художественного училища пытались облапошить мою маму, но недостаточный, чтобы взять на обучение одиннадцатилетку.

Когда я росла, вопрос о том, работать или нет, даже не стоял. Работали все.

За свои годы я повидала немало подобных типов у дверей нашего дома: продавцов косметики Mary Kay[75], продавцов энциклопедий, продавцов пылесосов, ребят, ежемесячно доставлявших нам чистящие средства. Большинству из них мама давала высказаться. Думаю, так у нее было с кем поговорить, она ведь очень рано вышла замуж. А еще она была настолько хороша собой, что продавцам наверняка тоже приятно было с ней побеседовать. У нее были темные волосы, белая кожа, голубые глаза, как у хаски, и красная помада – подражая ей, я пользуюсь этим цветом по сей день. Но в нашем доме не было ни пятнышка. Так что ничего из предлагаемых товаров маме не требовалось.

Впрочем, когда мне было лет двенадцать-тринадцать, она решила начать распространять Avon[76], и это было очень круто, ведь теперь я могла «позаимствовать» у нее пробники губной помады жуткого кораллового цвета и красить губы на автобусной остановке. О, я считала себя такой шикарной и взрослой, с гордостью эффектным жестом выуживая из кармана один из этих крошечных белых тюбиков. Моя мама была все время при деле, но при этом читала «Страх полета»[77] – я знала об этом, она прятала его на холодильнике. Еще она начинала почитывать Глорию Стайнем[78]. Вот это было очень интересно. Дело в том, что я и сама читала, читала все, что под руку попадалось.

Так что я стала оставлять на видном месте кое-какие книги, чтобы они попались маме на глаза. Так я оставила «Пророка»[79] и хлебные крошки. Я оставила на журнальном столике Cosmopolitan. Мы ни о чем не говорили, но при этом становились сильнее и свободнее – молча, осторожно, без лишних обсуждений.

Тем не менее мама отвезла меня на «Девушку Джорджи»[80] с Линн Редгрейв[81] в кинотеатре под открытым небом. Никогда не забуду, как я наблюдала за Джорджи в исполнении Линн, за ее попытками открыть себя, после чего она в конце концов решает, что нравится себе такой, какая есть.

Как только я стала достаточно взрослой, чтобы получить хоть какую-то работу, я начала работать, и мама подвозила меня куда нужно. Я работала в McDonald’s: сначала меня поставили на картошку фри, потом на молочные коктейли, потом на пироги, а потом на кассу. Менеджеру, который казался мне тогда очень старым, вероятно, было около тридцати, и он постоянно меня домогался – в итоге я ушла (или, может, он меня уволил, или и то и другое). Тогда я устроилась на работу в загородную закусочную Bob’s Big Boy[82]. Там я занималась пирогами: начиняла их мерзкими полуфабрикатами. Потом я стала помощником официанта (помощниц официанта в то время не было). А чуть позже официанткой – мне начали доверять клиентов.

Все шло отлично: я всегда любила вызов. Мне хотелось обслуживать еще больше столиков. Мне нравилось, что я могла удержать на руке сразу несколько тарелок, нравилось гонять по ресторану и осознавать, что я хороша в своем деле. Даже несмотря на то что чаевые зачастую составляли четвертак или пятьдесят центов. Меня любили, и скоро я стала старшей официанткой в ночное время и ночным менеджером.

При этом я не отставала по учебе и участвовала в конкурсах красоты нашего округа, они давали шанс получить стипендию. Забавный факт: Джон Бруно, мой одноклассник из старшей школы, игравший на барабанах на одном из таких конкурсов – он был моим аккомпаниатором в 1976-м, когда я эффектно читала по памяти Геттисбергскую речь[83] (это как раз был год ее столетия), оказался реквизитором в сериале Райана Мерфи «Рэтчед», где я недавно снималась. Я его подкалывала и флиртовала с его сыном.

На выходные родители отправлялись в охотничий домик в лесах Пенсильвании и забирали с собой Келли и Патрика, а я оставалась одна (Майк уже служил в ВВС). Мне было семнадцать. Они добирались до ближайшего телефона-автомата и звонили мне в то время, когда я должна была приходить домой с работы. Я возвращалась вовремя, чтобы ответить на звонок. И первое время все шло отлично.

Даже несмотря на то что чаевые зачастую составляли четвертак или пятьдесят центов. Меня любили, и скоро я стала старшей официанткой в ночное время и ночным менеджером.

На выпускной я должна была пойти со своим лучшим другом и приятелем по карточным играм в школьной комнате отдыха, Рэем Баттерфилдом. У него были рыжие волосы, он носил шикарную прическу под африканца и вообще был чудесным. Он играл в футбол в школьной команде, и моя дружба с ним помогла мне находить общий язык с другими старшеклассниками, поскольку я всегда была – и остаюсь – несколько социально неприспособленной. Выпускной в компании Рэя обещал быть очень веселым. Он надел ярко-голубой фрак, а я в порыве выглядеть волшебно несколько часов просидела перед солнечной лампой, чтобы порозоветь. Кроме того, у меня были рыжевато-белокурые волосы, выгоревшие на солнце, и персиковое платье. Я была в разных оттенках розового и персикового. По меркам семидесятых, мы были парой мечты. Наша совместная фотография очаровательна.

Через несколько месяцев после выпускного я поздно вернулась с работы, как оно обычно и бывало, примерно в час ночи. Я поговорила с родителями, но никак не могла найти себе места. Приняла душ, спустилась вниз и забилась в угол дивана. Меня переполняла тревога. Телевизор я не включала, поскольку в это время суток по нашим трем каналам все равно ничего не показывали. Я просидела неподвижно всю ночь. Казалось, я даже не дышала.

Когда солнце только стало всходить над горизонтом, пронзительно зазвонил телефон. Я подскочила, бросилась на кухню, схватила трубку желтого аппарата, висевшего на стене. Звонила мама Рэя. «Шерри», – только и произнесла она и разразилась рыданиями. Ей было не остановиться.

– Он мертв? – спросила я.

– Да.

Вот и все, что она сказала. Я повесила трубку. Позвонила в полицию Тионесты[84], округа, где находились мои родители, и попросила офицера привезти их. Они вернулись домой.

Рэй ехал на мотоцикле, и его сбил пьяный водитель. Все было понятно по следам торможения на шоссе: понятно, где водители сбил его, понятно, что не остановился помочь. У Рэя была сломана только челюсть, но, поскольку водитель не удосужился остановиться и проверить, как он, и помочь, Рэй захлебнулся собственной кровью. В семнадцать лет. Один. Среди ночи. Пока я сидела на диване, объятая паникой, будто зная то, что знать не могла, чувствуя этот страх, гадая, что меня так гложет.

Я присутствовала на его похоронах. У Рэя в нагрудном кармашке была наша фотография с выпускного. И тут я увидела его друзей, всю футбольную команду – они вошли и молча встали у дальней стены зала, скрестив руки, опустив голову. А потом все они посмотрели на меня, ожидая, что же скажу я.

Меня пронзила их юность, их ожидание и тот факт, что мне совершенно нечего было им сказать. Я растерялась…

Я вышла из похоронного зала и пошла вниз по улице, не проронив ни слова. Ни единого.

Как только в 1980 году учредили организацию «Матери против вождения в нетрезвом виде»[85], я сразу вступила в нее.

Примерно двадцать лет спустя меня вызвали в качестве присяжной по делу против водителя, которого в третий раз поймали на вождении в нетрезвом виде – на сей раз он сбил человека. Подсудимый прибыл в костюме, в котором спал: небритый, немытый, с похмелья. Когда меня вызвал судья и спросил, есть ли причина, по которой я не могу быть присяжной, я сказала да, поскольку очевидно, что обвиняемый по-прежнему пьян. Судья пыталась меня уговорить, но ни о каких уговорах не могло быть и речи. И до сих пор не может. Это преступление, которое я не могу понять. Возьми такси, ради всего святого. Закажи – теперь есть и такая возможность. По-моему, ни одна машина не должна заводиться, пока встроенный алкотестер не покажет, что ты достаточно трезв для вождения. Я никогда не смогу забыть своего семнадцатилетнего друга в гробу – с нашей совместной фотографией в нагрудном кармане и с друзьями, что с потерянным видом выстроились вдоль стены. Никогда.

Я вернулась к работе. Познакомилась с Д. – первым молодым человеком, с которым нас связывали серьезные отношения. Он был инженером в Эри Лакаванна и весьма успешным по меркам нашего городка. На момент знакомства мне было почти восемнадцать, а ему – двадцать три. Мои родители считали, что у нас огромная разница в возрасте, но он был замечательным парнем и понравился им. Возможно, их симпатия несколько угасла бы, знай они, что я возвращалась домой, отвечала на их звонок, а потом снова убегала к нему.

Меня пронзила их юность, их ожидание и тот факт, что мне совершенно нечего было им сказать. Я растерялась…

Д. возил меня на старую дорогу, на месте которой потом построили дамбу. Он точно знал, где она находится. Так что мы проезжали между деревьев и очень медленно въезжали в воду, доезжали до середины озера: я имею в виду прямо до середины; со стороны казалось, что мы припарковались посреди озера, и вода доходила почти до дверей машины. Д. парковался, открывал двери, включал музыку, доставал пару бокалов, делал нам по коктейлю и поджигал косяк. Мы долго болтали под луной. Он умел произвести впечатление.

На выходных он покупал продукты. Когда мы подъезжали к дому моих родителей, он выключал фары, чтобы соседи не увидели, как мы входим внутрь, и не доложили родителям. Я сломя голову неслась открыть дверь гаража, а он выключал двигатель, и машина по инерции заезжала в гараж, вниз по дороге. Мы закрывались в доме на все выходные.

Как же нам было весело.

Разумеется, как бы тщательно мы все ни планировали, следовало учитывать, что оба мы были родом из деревенской глуши. И помнить о моей неопытности во всем, что касалось секса.

Когда осенью я вернулась в колледж и стала стремительно полнеть, никто – ни моя семья, ни я сама – даже не задумался, с чего вдруг. Никто, кроме Д., который однажды спросил, не беременна ли я.

– Что?!

– Ну, не припомню, чтобы в последнее время у тебя были месячные, и ты набрала несколько килограммов…

– Боже правый.

Он отвез меня сделать тест на беременность, и точно – я была беременна.

– Но как такое возможно? – спросила я.

Он ответил вопросом на вопрос:

– А разве ты ничего не предприняла?..

Он думал, я приняла какие-то меры. И так далее.

В любом случае, для вопросов было уже поздно. Несмотря на решение по делу «Роу против Уэйда»[86], принятое в 1973 году, сделать аборт в Пенсильвании было трудно, особенно в моем возрасте. И что же нам было делать? Я была первой красавицей округа и круглой отличницей; мы оба находились не на том этапе жизни, чтобы вступать в брак. Мы психанули – или, точнее будет сказать, психанула я. Д. попросил дать ему несколько дней, сказал, что разберется.

Вернувшись, сообщил, что нашел одну клинику в Огайо и что она нам подойдет. Он взял выходной на работе, и мы поехали. Я выглядела намного моложе своего возраста и понятия не имела, на каком я месяце. Было слышно, как в соседней комнате совещаются врачи. Они тоже понятия не имели, что со мной делать. Они не знали, правда ли мне восемнадцать и какой у меня срок – три месяца или больше. Принять решение было трудно и по этическим соображениям. Они были слишком молоды, а случай был непростой. Я же была в отчаянии, вся моя жизнь висела на волоске.

Вышли они ко мне все вместе, решили, что мне можно сделать операцию. Я была в шоке, мне было так страшно, что я не знала, что делать. Д. обо мне позаботился и забрал к себе. В тот день он отвез меня в колледж. Кажется, я заснула или потеряла сознание, а когда пришла в себя, все так сильно кровоточило – гораздо сильнее, чем должно было, но кроме того, это была большая тайна, и я никому ничего не могла рассказать. Так что я несколько дней провела в своей комнате, и все это время у меня шла кровь. У меня была слабость, я была напугана, а потом слабость заслонила собой все.

Когда я наконец решила выйти, то собрала все окровавленные простыни и одежду и сожгла их в бочке для сжигания мусора при колледже, потом помылась в общей душевой и пошла на занятия. Разговаривать с Д. я отказалась. Мне было так страшно, так стыдно, я пережила огромную травму, которая сломала меня, стала настоящей пыткой. Но главным было то, что я была слишком невежественной в таких вопросах, чтобы двигаться дальше.

Когда у нас наконец открылось отделение Американской ассоциации планирования семьи[87], я получила нормальные противозачаточные средства и сходила на консультацию. Именно это и спасло меня – наконец-то нашелся хоть кто-то, с кем можно было поговорить, кто просветил бы меня, как что происходит. Ведь нам ничего не объясняли, вообще ничего.

Наконец-то нашелся хоть кто-то, с кем можно было поговорить, кто просветил бы меня, как что происходит. Ведь нам ничего не объясняли, вообще ничего.

Как недавно рассказала мне мама, с ней тоже никто не говорил. Никто не рассказывал ей о месячных, о противозачаточных, ни слова. Когда у нее начались месячные, ей просто велели взять Kotex в шкафу. Один мальчик в школе сказал, что она истечет кровью и умрет. В шестнадцать она забеременела от моего отца, и на этом ее детство закончилось. Как закончилась и возможность делать выбор.

Я же продолжила работать и учиться. Моя дисциплина стала еще жестче, желание помогать другим женщинам – еще сильнее. Я была из числа выживших, а потому всегда гордилась работой, за которую бралась.

Первую крупную работу я получила еще в годы учебы: я управляла бильярдной и была поваром в буфете. Сначала все думали, что девчонке с таким не справиться. Вот только я прилично играла в бильярд и могла здорово накостылять кием, а еще умела в рекордный срок сообразить что-нибудь поесть. И до сих пор умею.

Мне ужасно нравилось работать в бильярдной: когда посетителей было мало, я делала уроки за барной стойкой и всегда могла накормить соседку по комнате. У нас была отличная квартира. Каждая из нас жила своей жизнью, и мы работали как лошади, чтобы выжить.

Потом мне предложили работу получше – в ресторане при гостинице Holiday Inn: официанткой в ночную смену, а по совместительству – менеджером. Помимо того, что само заведение было высокого класса, тут были и другие преимущества. Поскольку это было самое приличное место для ночлега в нашем студенческом городке, все проезжавшие мимо актеры останавливались именно здесь. Так что я готовила им еду, и порой мне удавалось побеседовать с ними после выступлений. Я очень хорошо помню, как разговаривала с Джорджем Бенсоном[88] после концерта. Я была большой поклонницей джаза, а о самом Бенсоне даже писала сочинение. Это была очень воодушевляющая встреча.

Впрочем, лучшим из всех моих клиентов был местный священник, который часто заглядывал под вечер пропустить бокальчик. Это был чудесный человек и потрясающий собеседник. За годы путешествий я обнаружила, что религиозные служители – самые образованные и самые вдумчивые люди, так что, когда я хочу с кем-то поговорить, остановившись в отеле, именно к ним я и подсаживаюсь. Католики ли они, протестанты, иудеи, мусульмане, буддисты – неважно. Если человек предан вере и знаниям, он обычно оказывается в высшей степени просвещенной личностью, особенно если его преданность доброте ничуть не меньше, чем преданность богу.

Я всегда хотела построить карьеру в киноиндустрии. Кино меня завораживает. Сначала я думала, что стану режиссером, понятия не имея, что женщин в эту сферу не приглашают. Разумеется, едва взглянув на меня, люди тут же рассказывали, что мне нужно делать. Я же была просто счастлива найти способ выбраться из своей дыры и двигаться к собственным целям, так что соглашалась на любые предложения.

Родители, впрочем, ни за что бы не сочли подобную карьеру хорошим вариантом, если бы брат не увяз в наркоторговле и сопровождающем ее насилии настолько глубоко, что это повлияло на жизнь всей семьи. До этого от одной только мысли, что мой интеллект будет растрачен на такую легкомысленную профессию, папа наверняка слетел бы с катушек. Зато став свидетелями того, с какой невероятной жестокостью арестовывали Майка и его партнеров по бизнесу, как избивали и убивали их жен, родители стали подумывать о том, чтобы увезти меня из города. Я, разумеется, согласилась, да и у меня были на то свои причины.

Мама увидела Эйлин Форд[89] в «Шоу Мерва Гриффина»[90], и вдруг появился человек, чей опыт был для нее понятен и близок. Быть моделью, судя по всему, значило иметь настоящую работу и даже собственного директора. Это было не столь эфемерное занятие, как актерство, а мне большего было и не нужно. Думаете, она позвонила в Ford Models, записалась на встречу? Думаете, мы знали, куда надо поехать, что надо делать? Не-а. Мы упаковали все свои вещи в старые чемоданы и отправились погостить к моей безумной тетушке в Нью-Джерси.

Мы нашли координаты агентства в справочнике «желтые страницы»[91]. Сели в автобус, поехали в город и пришли по указанному там адресу – удивительно, что две провинциалки вообще нашли это место, да еще и встретились с самой Эйлин. Она сказала, что меня нужно заставить бегать вверх-вниз по лестнице, по которой я только что поднялась, чтобы сбить с моей задницы лишний жир. Но согласилась взять меня на работу. Я понятия не имела, как это воспринимать.

Мы с мамой – матерью, как я ее в ту пору называла – решили встретиться еще с парочкой агентов. И отправились на встречу с Вильгельминой Купер[92]. Она оказалась невероятно великодушной и объяснила, почему именно Эйлин хотела меня заполучить и почему хотела, чтобы я избавилась от жирка, выдающего деревенскую девчонку. На голове у нее был шелковый шарф, и, как я вскоре выяснила, она умирала от рака.

Она общалась со мной тепло и уважительно и дала прекрасный совет. Я подписала контракт с Эйлин и переехала к одному из ее агентов.

Ролевые модели

Когда я уехала из дома и перебралась в Нью-Йорк, папа дал мне клочок бумаги – вырезку из газеты размером примерно дюйм на дюйм[93] – со статистикой Бейба Рута[94]. Там было сказано, что у него было немало аутов[95], но показатель отбивания – выше всех. И папа сказал: «Дорогая, главное – убедись, что ты всегда готова отбить».

Что ж, я люблю бейсбол, да и кто не любит Бейба? Я повсюду носила с собой этот клочок бумаги, и даже сейчас он хранится в моей библиотеке. У меня было столько аутов! Впрочем, мой показатель отбивания неплох и со временем становится все лучше.

Отец научил меня значимости трудовой дисциплины. Когда мы были маленькими, он работал на заводе в часе езды от дома, и смены у него были скользящие. Это значит, что одну неделю ты работаешь в первую смену, с утра до пяти вечера, затем на следующей неделе ты работаешь во второй половине дня с двух часов и примерно до одиннадцати вечера, а потом третью неделю ты работаешь с одиннадцати вечера до утра. Когда наступает следующая неделя, все повторяется сначала. Он работал так много лет.

Так я научилась вкалывать. Так я научилась уважению.

Я уважаю своего отца.

Еще я люблю своего отца, но это теплое чувство пришло позже. Намного позже.

Помню, все время, что я училась в начальной школе, я каждый вечер ждала, когда он придет домой, сидела, ссутулившись, на верхней ступеньке лестницы, на алом ковре, который так хотела моя мама. У нас почти не было денег, и все же она выбирала самые интересные варианты предметов интерьера. В гостиной стоял огромный изогнутый черный диван – на вид с каракулевой обивкой – и кофейный столик светлого дерева на золотистых ножках – сделан он был в стиле Джетсонов[96]. Желтая оттоманка из искусственной кожи перед камином и, разумеется, корпусный телевизор с тремя каналами. А еще тот алый ковер, на котором я ждала возвращения папы с вечерних смен в цехе Эрни (когда он вышел на пенсию, ему подарили медную зажигалку с гравировкой). Добирался он к полуночи.

Я хотела посмотреть, что сделает мама. Как она его встретит? С любовью, анекдотами и поздним ужином или с раздражением и рассказами о том, что я сделала недостаточно хорошо или неправильно? Мне надо было знать, чтобы подготовиться. Потому что, если я что-то делала не так, отец закипал, да так, что мог подняться по лестнице, схватить меня, потащить вниз или швырнуть на пол перед собой. После этого я должна была переделать то, что не удалось с первой попытки: вымыть машину, если колпаки ступицы блестели недостаточно ярко, постричь газон, если пропустила клочок, или вымыть полы, или что-то там еще. Соседи зачастую приходили проверить, не случилось ли какой катастрофы.

Разумеется, это было гораздо лучше, чем в те дни, когда он работал в первую смену, а моя мать стояла спиной к комнате и лицом к раковине, пока он тащил меня через кухню в подвал, где ремнем выбивал из меня всю дурь. Я быстренько сообразила, что к чему, и начала пораньше принимать душ, надевать сорочку и розовый пушистый халат. В этом случае можно было засунуть в трусы большую книжку в мягкой обложке, и никто об этом не догадывался.

Так продолжалось до тех пор, пока я не стала абсолютно уверена, что не совершала того, за что меня наказывали, и вот тогда я потеряла всякий страх, меня уже ничто не тревожило. Честно говоря, я и чувствовать что-либо перестала. Я попросту считала своего отца слабаком. Он орал у подножья лестницы, требуя, чтобы я спустилась. Мама стояла рядом с ним. И я начала спускаться – максимально медленно, глядя им обоим в глаза, не разрывая зрительного контакта. Я подошла к нему и спросила: «В чем дело? Тебе надо снова ударить меня, чтобы почувствовать себя мужчиной?»

Я уважаю своего отца. Еще я люблю своего отца, но это теплое чувство пришло позже. Намного позже.

Мне было четырнадцать. Отец заплакал. Я сказала, что не люблю его. Что никогда его не любила. Что никогда не полюблю. Я была такой холодной, такой спокойной. Он был просто разбит. Больше он никого из нас не тронул. Никогда.

Я освободилась. От обоих. С этого момента я была сама себе хозяйка.

Это не мешало мне по-прежнему приходить домой, общаться с ним и все так же жаждать его одобрения. Он был моим отцом. Я возвращалась домой из Нью-Йорка – а потом и из Лос-Анджелеса – и спорила с ним о политике, о войне во Вьетнаме, об Аните Хилл[97]. Когда я говорила об Аните Хилл, меня было не унять. Я отказывалась носить бюстгальтер. Однажды перед ужином отец заявил, чтобы я даже не смела садиться за стол без бюстгальтера, так что я поднялась наверх, надела мамин лифчик поверх своей сельской блузки, спустилась, села за стол и спросила: «Ну, теперь-то мы можем поесть?»

Когда же я стала молодой моделью в Нью-Йорке, мне пришлось самой принимать решения. Я больше не вела чудесных бесед с отцом, во время которых он, бывало, заставлял меня объяснить, почему я хочу увидеть тот или иной фильм, прежде чем разрешал пойти в кино, почему меня волновали те или иные идеи. Даже если он был отчаянно со мной не согласен, он уважал мое мнение. Теперь же мы с ним не обсуждали каждую мелочь.

В бытность моделью я частенько получала «трудные» задания. Полагаю, в агентстве понимали, что я умнее других и выдержанней. Так что мне давали работу, где была вероятность столкнуться с жестким человеком, с клиентом, к которому трудно найти подход. Одним из таких клиентов была фирма Buf-Puf[98]. Меня поместили в ящик, маленький ящик размером с меня, по периметру которого горели лампочки. Передо мной стояло блюдо с водой, и я должна была брать оттуда губку и демонстрировать ее на камеру, поднося к лицу. Представительница компании изобретала тысячи способов сказать «баф-паф», а я должна была повторять за ней, то с акцентом на «баф», то на «паф», то еще как-то – она дрессировала меня, как будто я была каким-то неодушевленным предметом. Для нее, кстати, так оно и было. Температура в ящике была, наверное, миллион градусов, и ее помощник периодически промакивал мою спину мокрыми холодными полотенцами, чтобы я не потеряла сознание.

Меня отправляли работать с известными мужчинами, которые могли прийти на встречу пьяными, и с трезвыми знаменитостями, которые оказывались чудесными людьми, и теперь нас связывает дружба, как, например, произошло с Брюсом Уиллисом[99], он оказался прекрасным человеком, веселым и добрым.

Был случай, когда мне пришлось произносить что-то в духе «легкийоттеночныйблескдлягуб», загоняя бильярдный шар в лунку таким образом, чтобы он пару раз отскочил от бортиков стола. На съемки пригласили эксперта по бильярду, и он научил меня такому удару.

Однажды меня с ног до головы намазали смесью темного египетского грима и кофе. Мне обтирали стопы, чтобы я не задохнулась от этой смеси, пока иду вокруг бассейна в бикини, рекламируя Coppertone[100]. «Реагируй вовремя», – говорила я, и официант падал в бассейн.

Я позировала в купальнике на пляже Джонс-Бич[101] посреди зимы и в мехах на Седьмой авеню[102] в разгар лета. Ходить по подиуму мне было не дано – слишком маленький рост и слишком пышные формы. Для меня это значило «слишком жирная и не такая как надо». Зато я была девушкой из агентства Ford для «специальных заказов». Фотографии таких, как я, находились в начале каталога, мы работали лицом, снимались в рекламе и прилично зарабатывали – а еще нас бесплатно пускали в Studio 54[103]. В те дни я получала по пять тысяч долларов в день. Иногда в два раза больше.

Если только мне не мешал шрам на шее.

В четырнадцать лет я босиком укрощала дикую лошадь во дворе, пока мама вешала белье. Я сидела верхом, и тут эта чертова лошадь понесла. Она брыкалась и вставала на дыбы, фыркала и крутилась на месте. Я сражалась как могла с этой негодяйкой, поскольку знала, что мы должны продать ее – сломленную, кроткую, идеальное животное для деревенской семьи – и получить двадцать пять баксов.

В те дни я получала по пять тысяч долларов в день. Иногда в два раза больше.

Я не осознавала, что мы стремительно приближаемся к мокрым простыням на веревке, пока эта самая веревка не врезалась мне в шею, а ноги в ту же секунду не застряли в стремени. Мне было не выбраться. Успокоить эту проклятую кобылу я не могла. Она снова начала становиться на дыбы. Дот хватило одного взгляда на происходящее (посреди двора взвилась огромная лошадь, а ее родная дочь может лишиться головы), она бросилась на животное и с какой-то невероятной, не иначе как материнской силой толкнула его в грудь. Лошадь попятилась, моя правая нога выскользнула из стремени, я упала, и лошадь потащила меня за собой. Дот схватила меня за ногу, освободила и совершенно обессиленная отступила.

Я встала и пошла в дом – посмотреть в овальное зеркало, висевшее в гостиной над старой деревянной стереосистемой со встроенными колонками. Шея – в клочья. Она была мокрой и разодранной от края до края. Вся рубашка была в крови. Это была катастрофа колоссальных масштабов. Справиться с ней не было никакой возможности – это мы понимали, но что делать дальше, не знали.

Дот стояла в дверях, не отводя от меня взгляда. Потом она тихо повернулась и пошла на кухню, позвонить папе, который в тот момент играл в гольф. Но он уже выехал. Он чувствовал, как чувствуют подобные вещи родители. Он подлетел к дому на нашем стареньком Chev[104]. Я все это время неподвижно сидела на потертом зеленом кожаном диване в кабинете и пялилась на свои руки.

Меня отвезли в больницу. Никто не знал, что делать, так что несколько часов никто не делал ничего. В конце концов папа сгреб врача за отвороты халата и втолкнул в комнату, где я лежала на каталке, истекая кровью и разваливаясь на части. Врач влип в дальнюю стену комнаты.

– Ты хирург? – взревел отец.

– Да.

– Так зашей ее! – велел отец и вышел.

Швами делу было не помочь. Доктор побелел. Он посмотрел на детскую шею с рваной раной длиной четырнадцать дюймов, потом посмотрел на меня. Он прочистил рану и крест-накрест склеил края. Он не имел понятия о пластической хирургии и не знал, как зашивать шею – такую подвижную часть тела. Шея моя выглядела так, будто вокруг горла обвилась красная веревка. Потом эта «веревка» стала розовой, потом белой. Так она и залечилась. Чего только мне ни говорили люди по этому поводу. Все их ремарки были странными, не было ни одной приятной или смешной. Хотя многие спешили уточнить – «да это просто шутка».

Впоследствии я несколько раз пыталась сделать пластическую операцию на шее. Теперь она выглядит нормально, и большинство людей, судя по всему, ничего не замечают. Думаю, все дело в том, что я перестала волноваться на этот счет. Со временем можно пережить все. Лично я горжусь своими шрамами. Даже теми, которых не видно.

Еще в бытность моделью я приезжала домой из Нью-Йорка, Парижа или Рима, и отец приходил в ярость, он все еще злился, что я «бросила учебу, чтобы болтаться по свету». Однажды он выпалил: «Ты, видать, считаешь себя той еще чиксой». Полагаю, он пытался сказать что-то в духе «ты, наверное, полагаешь, что шикарна». Однако образования у папы не было, так что выходило немного не так.

Я его выслушала и ответила: «Да, папа, думаю, я та еще чикса». И отправилась в свою комнату, мне казалось, что он ведет себя довольно глупо. Папе же казалось, что он теряет меня, а я вела себя как засранка, не осознавая, как он боялся этого огромного страшного мира.

Его уже нет с нами, но, когда кто-то в нашей семье ведет себя как придурок, мы по-прежнему спрашиваем, не считает ли он или она себя «той еще чиксой». Это наша любимая поговорка.

Папе понадобилось так много времени, чтобы понять, чем я занимаюсь, для него это было непостижимо, даже когда я приносила домой налоговые декларации, чтобы доказать, что зарабатываю больше, чем он. Дело было не в деньгах, а в уме. У папы были планы на мой ум.

Папа смотрел вперед – в мир, где женщины не были пустым местом.

То, что случилось с его матерью – отказ в праве на наследство исключительно по гендерному признаку, – травмировало его на всю жизнь. Отец был решительно настроен не допустить, чтобы со мной произошло нечто подобное.

Папа смотрел вперед – в мир, где женщины не были пустым местом. Он видел мир, где я буду что-то значить, и считал, что в моей индустрии меня только и будут, что поливать дерьмом, как это случалось со всеми женщинами до меня, с женщинами, которые в итоге умирали, страдали от насилия, до которых никому не было дела. Он был прав: я не пошла ни в архитекторы, ни в инженеры, не выбрала карьеру, на которую он надеялся, и это был странный путь.

Он был прав. Это было опасно. Но я была дочерью Джо Стоуна, и он научил меня, что, если хочешь, чтобы тебя уважали, нужно требовать уважения. Не просить, не надеяться, а требовать. Разумеется, такой подход срабатывал не всегда: периодически меня увольняли, иногда мне выдавали волчий билет. Меня обсуждали, надо мной смеялись, а потом я снялась в «Основном инстинкте», и меня приписали к секс-символам. Ах, если бы.

Попробуйте сыграть серийного убийцу-социопата в фильме великого режиссера вместе с такой суперзвездой, как Майкл Дуглас[105], да так, чтобы все сошлось, а потом рассказывайте, что все потому, что вы продемонстрировали свое тело.

Впрочем, сначала мне предстояло попасть в кино. Надо было войти в эту дверь.

Однажды мне позвонил мой друг Рикардо Бертони – агент по набору актеров массовки. Он сказал, что набирает актеров для фильма Вуди Аллена[106] и мне стоит прийти. Мне было двадцать, я все еще была в Нью-Йорке и пыталась совмещать работу моделью с походами по кастингам. Я брала портфолио и просто снимки разных фотографов и шла на прослушивание в надежде, что хоть кто-нибудь наймет меня. Передвигаться по Нью-Йорку на такси дорого, а на метро – отвратительно, а в те дни, когда приходилось особенно тяжело, я заглядывала в телефоны-автоматы, искала мелочь. Я решила купить подержанные роликовые коньки и добираться на встречи на роликах. Это был простой способ сбросить вес и сэкономить время на дорогу.

Так что, когда Рикардо позвонил, я понеслась на всех парах и заняла очередь. Когда пришел мой черед, я протянула даме, проводившей кастинг, свои фото, а она повернулась и передала их кому-то еще – какому-то человеку, сидевшему позади в тени автобусного павильона. Он что-то прошептал этой женщине, и она сказала: «Вуди попросил тебя присесть». Она сделала шаг в сторону, и он оказался прямо передо мной.

Я села рядом, и он минут десять или пятнадцать ничего мне не говорил. Меня, разумеется, настолько парализовал страх, что я тоже молчала. Потом я встала и на роликах уехала прочь. Тем не менее мне позвонили и сказали, что я получила роль в массовке, так что на следующий день необходимо приехать во всем белом в школьную гимназию в центре города.

Я, как обычно, принесла с собой сумку с книгами, села вместе с двумя сотнями других актеров массовки и приготовилась ждать. В какой-то момент ко мне подошел Майкл Пейсер, директор картины, и сказал: «Девушка, которая должна была играть одну из ролей, не пришла, и Вуди хочет предложить тебе эту роль».

Сказать, что я была в шоке, – ничего не сказать. «Когда?» – запинаясь, спросила я.

«Сейчас», – сказал он и ушел.

Вышел Вуди. Я читала детскую книжку о бесконечности. Объяснить ребенку, что такое бесконечность, – интересная задача. Вуди, вероятно, считал так же, потому что, когда он подошел, мы проговорили где-то полчаса. Потом он ушел, а Майкл вернулся и сказал, что я получила роль и должна готовиться.

Это была прекрасная и пугающая новость. Остальные актеры массовки смотрели на меня со смесью изумления и враждебности. Я оказалась в центре внимания, и меня это ошеломило. Меня быстренько отвели к костюмерам, и те принялись запихивать меня в белое платье, как у Мэрилин Монро, все в обтяжку. Это было так неловко. Мне и так постоянно говорили, какая я толстая, а тут я оказалась в узком белом платье, и все мои лишние деревенские фунты прямо-таки торчали. Тем не менее костюмеру очень нравилось платье, гримеры вообще были в восторге от результата своей работы, а парикмахер был со мной очень мил и даже украсил мне прическу настоящей гарденией.

Я вышла на съемочную площадку, и Вуди отправил меня в поезд – снимали тот самый фрагмент из фильма «Воспоминания о звездной пыли»[107]. Он велел мне поцеловать стекло, что я и сделала. Он посмотрел на Гордона Уиллиса – гениального оператора, снявшего все три части «Крестного отца» и многие потрясающие фильмы самого Вуди, включая «Манхэттен», эту красивейшую картину, и они рассмеялись. Тогда Вуди подошел к окну поезда, склонился ко мне и сказал: «Нет, я хочу, чтобы ты поцеловала это стекло, как будто на самом деле целуешь меня». Что ж, тому окну достался отличный поцелуй.

Я была так счастлива на съемочной площадке, а через несколько дней они – Гордон и Вуди – спросили меня, счастлива ли я. Я призналась, что да. Они сказали, что я очень естественно играю, и, хотя они не смогут предложить мне оплату, сопоставимую с моим обычным модельным заработком, на их взгляд, я бы хорошо смотрелась в этом фильме, и если у меня будет желание остаться еще на пару недель, то было бы здорово. Я ответила, что буду просто в восторге. И они немного увеличили мою роль.

Вот как все было. Мое начало. Я приоткрыла дверь в мир своей мечты.

Теперь мне надо было перебраться в Голливуд и выйти на ринг.

Основа

Благодаря наличию братца, промышлявшего преступными делишками и жившего над квартирой моего парня – интеллектуала и по совместительству торговца травкой, – я была отчасти подготовлена к Голливуду. Не к Голливуду во всеобщем его представлении, конечно, но к киноиндустрии в том виде, в котором я ее повстречала.

Я была скромницей. Носила черное, только черное, причем постоянно. Соседи спрашивали меня, почему я всегда в черном, на что я отвечала, что я как Джонни Кэш[108]. Я жила в южной части Беверли-Хиллз[109] в трехквартирном доме. Он был очень красивый, со своим садиком сбоку. С одной стороны от меня жили агенты секретной службы, братья, родом из семьи, торговавшей замороженными продуктами. У них в квартире стояли раскладные стулья – они проводили там несколько дней, а потом снова уезжали. Оба брата носили костюмы и шляпы для гольфа. Мне так нравилось, как они одевались! Мы получали удовольствие от общения друг с другом. Они сказали, что, если мне что-то понадобится, можно просто покричать в окно, и что они слышат, как я роняю ключи.

Я была скромнцей. Носила черное, только черное, причем постоянно.

Однажды вечером я вернулась домой и почувствовала в прихожей запах лосьона после бритья. Я выскочила из квартиры и постучала к ним. Они обыскали мою квартиру, как два Джеймса Бонда, хотя были в одних только трусах, рубашках, галстуках и шляпах для гольфа. Да, и в черных носках. В квартире никого не оказалось, но, черт возьми, я почувствовала себя в безопасности! Был ли там кто-то? Кто знает. Но я психанула, а они были просто замечательными.

Там, откуда я родом, проблемы решали парни с пушками. Тут все было немного иначе, но похоже. Казалось вполне уместным, что впоследствии я буду играть социопаток и жен гангстеров, хотя оба амплуа никак не были связаны с моей жизнью.

Но это потом. Количество аутов пока еще было значительным. Я была в шаге от попадания в актерский состав, но меня не брали. Я знала одного парня, которого все считали очень веселым, умным и интересным, но реально дешевым. Мы, бывало, подкалывали его насчет того, как дешево он стоит. Однажды он сказал мне: «Шэрон, каждый раз, пытаясь попасть в проект, ты подбираешься так близко к цели, но всегда оказываешься второй. Тебе действительно нужен хороший учитель по актерскому мастерству. Я знаю одного человека, он настолько хорош, что, если он не сможет полностью изменить твою жизнь – не только твою игру, а всю жизнь, я сам оплачу тебе все уроки».

Казалось, что это офигенная шутка, ведь он сам так мало получал. Так что я сказала, что схожу к этому его знакомому.

И этот человек изменил мою жизнь.

Звали его Рой Лондон, он стал учителем для многих из нас. Он учил не только меня, но и Брэда Питта, и Роберта Дауни-младшего, и Фореста Уитакера[110], и Джину Дэвис[111], и Гарри Шендлинга[112] – о, этот список можно продолжать до бесконечности. Этот чудесный и очаровательный человек был совершенно особенным и стал дорогим моему сердцу учителем в самом истинном смысле этого слова. Он покинул этот мир больше двадцати пяти лет назад, но я по-прежнему учусь у него. Я могу сидеть в припаркованной машине, ожидая кого-нибудь, и внезапно меня озарит более глубокое понимание какой-нибудь мелочи, которую он объяснял на занятии много лет назад. Хорошие учителя всегда такие. Их единицы. Я была и вечно буду благодарна Рою за то, что он был в моей жизни.

Больше всего мне пригодился урок с самого последнего занятия с ним.

Рой позвонил мне и сказал: «Ты окончила курс – можешь больше не приходить».

Я запаниковала.

– Но я не закончила, я еще не всему научилась.

– Ты сыграла все женские роли, – сказал он. – Больше делать нечего.

– Значит, я должна вернуться и сыграть все мужские роли, – возразила я.

Он неохотно согласился.

Я вернулась, и мы приступили к занятиям. Вообще-то сначала он заставил меня сыграть пьесу Оскара Уайльда, написанную для двух женщин; он все еще думал, что я из ума выжила, так что потребуется убедить меня уйти. Когда стало понятно, что я намерена остаться, он назначил меня на роль в «Американцах» Мэмета[113]. С яростным упорством я снова приступила к обучению. После первого моего выступления он велел не работать над полученной ролью неделю. Для меня это было практически невозможно.

Тем не менее я сделала как велено. Хотя за ту неделю пролила немало слез.

Я вернулась и с невероятной беззаботностью выдала всю сцену. Я просто порвала ее. Весь класс замер. Я нашла свое место. Рой был потрясен. Никогда не забуду выражение его лица, когда он медленно повернулся к классу, а потом ко мне и спросил: «Итак, чему мы научились?»

И я сказала: «Что с меня достаточно».

– Твое обучение окончено, – сказал он. – Класс, все свободны.

Иногда в нас есть то, что делает нас непохожими на других, то, что делает нас особенными, – это и есть наш талант. Я бы даже сказала, что иногда это очень антисоциальная часть личности, та часть, которая мешает быть душой компании на вечеринке, но делает нас чудесными. Мне было очень сложно добраться до этой части себя и принять ее.

Чак, мой тогдашний менеджер, говорил, что никто не нанимает меня, потому что я не сексуальна. Я была, как любили шутить в Голливуде, «нетрахабельна».

Я оставалась застенчивой девушкой, интровертом. Но Рой все продолжал ковырять меня: «Если ты будешь все время оставлять свою сексуальность за порогом, как вообще ты планируешь хоть кого-то сыграть?»

Через шесть недель меня взяли на роль в «Основном инстинкте»[114].

Сейчас все кажется гораздо проще, чем было на самом деле. Было нелегко. Чаку пришлось воспользоваться кредиткой, чтобы попасть в офис директора по кастингу и украсть сценарий – только так мы могли прочесть его, поскольку нам бы его никто не дал. Я сразу поняла, что хочу сыграть эту роль. Тогда Чак стал звонить режиссеру, Полу Верховену, и звонил каждый день семь или восемь месяцев, чтобы раздобыть приглашение на кинопробы. Я уже снималась у Пола в фильме «Вспомнить все», но Майкл Дуглас не хотел проходить со мной пробы. Понятное дело, я была никем по сравнению с ним, а фильм был рискованным. Так что Пол устроил мне пробы, а потом просматривал их после прослушиваний остальных актрис.

И лишь после того как эту роль предложили еще двенадцати актрисам, которые отказались, Майкл согласился пройти пробы со мной.

Видео этих проб есть в интернете. Можете посмотреть, если хотите.

Теперь мы с Майклом друзья. Он многому меня научил. Он всегда занимал крайне важную позицию в движении за права человека, и я им восхищаюсь. Он не боится играть злодеев, он говорит: «Это же лучшая роль, можно делать все что захочешь», а потом смеется своим волшебным смехом, и ты понимаешь, что он очень четко осознает, где пролегает та самая грань.

Некоторое время назад я снималась в одном фильме в Италии. Режиссер подошел ко мне и велел кое-что сделать, на что я сказала: «Женщины больше так себя не ведут».

«Почему?» – спросил он, и я ответила: «Мы себя уважаем».

Единственное, что он ответил: «В следующий раз найди себе мать, которая будет тебя любить».

Я даже не удивилась. В ту пору я была убеждена, что моя мать меня не любит. Да и как она могла? Бога ради, разве кто-то о ней заботился? Разве кто-то научил ее, какой должна быть родительская любовь? Тем не менее я уже стала женщиной, взрослой женщиной. Женщиной, которая преодолела немало трудностей и благодаря этому узнала, что жизнь сделала с ее матерью. А он? Он был мужчиной из того самого поколения, которое причиняло женщинам боль. Как и Майкл, я знала, где грань, и он ее перешел.

В тот день я прекратила работать. О, я осталась на съемках, закончила картину. Но я удостоверилась, что сделала все, чтобы превратить этот фильм в катастрофу. Почему? Потому что меня нельзя унижать. И никто ни при каких обстоятельствах не должен и не имеет права даже подумать о том, чтобы унизить мою мать.

Режиссер подошел ко мне и велел кое-что сделать, на что я сказала: «Женщины больше так себя не ведут». «Почему?» – спросил он, и я ответила: «Мы себя уважаем».

Не то чтобы этот вопрос не поднимался раньше – в нашей вселенной ничто не ново. Сами посудите. Когда мы сняли «Основной инстинкт», меня позвали на просмотр. Смотреть его мне предстояло не только с режиссером, как вы могли бы подумать, учитывая ситуацию, которая, скажем так, всех нас в свое время ошеломила, а в комнате, битком забитой агентами и юристами, большинство из которых не имели к проекту никакого отношения. Так я впервые увидела на экране свою вагину – и это после того, как мне сказали: «Нам ничего не видно – просто надо, чтобы ты сняла трусики, потому что белый цвет отражает свет, так что мы все знаем, что на тебе есть белье». Да, есть разные мнения по этому поводу, но, поскольку пресловутая вагина принадлежит мне, позвольте кое-что вам сказать: все остальные мнения – чушь собачья.

И вот в чем проблема. Все это уже не имело значения. Там была я и мои части тела. Мне надо было принять решение. Я пошла в проекторную, влепила Полу пощечину, села в машину и позвонила своему адвокату Марти Сингеру. Марти сказал, что выпустить фильм в таком виде они не имеют права. Я имею право запретить им это через суд. Во-первых, в то время такой фильм получил бы рейтинг Х[115]. Помните: на дворе стоял 1992 год, не то что теперь, когда Netflix вовсю показывает эрегированные пенисы. Кроме того, как сказал Марти, по правилам Гильдии киноактеров, моего профсоюза, вот так снимать то, что находится у меня под юбкой, было незаконно. «Пронесло», – подумала я.

По крайней мере, такой была моя первая мысль. Потом я еще немного подумала. Что, если бы я была режиссером? Что, если бы я снимала этот план? Что, если я сняла его специально? Или случайно? Что, если он просто будет существовать? У меня было много пищи для размышлений. Я знала, в каком фильме снялась. Ради всего святого, я сражалась за эту часть, и все это время единственным, кто меня поддерживал, был режиссер. Надо было найти какой-то способ взглянуть на ситуацию объективно.

Я так долго шла к этому проекту, что в полной мере изучила свою героиню и опасность, сопряженную с этой ролью. Когда я приступила к работе, я была готова играть Кэтрин Трэмелл. А теперь мне снова бросили вызов.

Можно сказать, что эта роль была для меня максимальным погружением в изучение собственной темной стороны. Это пугало. За время производства картины я трижды ходила во сне, дважды просыпалась полностью одетой в своей машине в гараже. Меня мучали омерзительные кошмары.

Во время съемок открывающей сцены с нанесением колотых ударов в какой-то момент раздался крик «снято!», а актер не отреагировал. Он просто лежал на земле без сознания. Я начала паниковать, решила, что нож для колки льда с выдвижным острием не сложился обратно и я действительно убила его. Мне стало дурно от ярости этой сцены вкупе с криками режиссера «бей его, бей сильнее!» и «больше крови, больше крови!», пока лежащий под кроватью парень активно накачивал искусственную кровь и стрелял ею через накладную грудь моего партнера. Меня тошнило. Я встала, уверенная, что сейчас потеряю сознание.

Судя по всему, я столько раз ударила актера в грудь, что он отключился. Я была в ужасе и при этом голая, вся в искусственной крови. А теперь еще и это. Казалось, в этом фильме я подошла к самому краю.

После съемок я рассказала Полу, какие варианты предложил Марти. Разумеется, он категорически отрицал, что я могу сделать хоть какой-то выбор. Я была всего лишь актрисой, всего лишь женщиной, какой тут выбор?

Но выбор у меня был. Так что я подумала и решила оставить сцену в фильме. Почему? Потому что она была правильной для фильма и для героини и потому что, в конце концов, я в ней снялась.

Кстати, вы, наверное, не помните, но на афише рядом с именем Майкла Дугласа не было моего имени.

Можно сказать, что эта роль была для меня максимальным погружением в изучение собственной темной стороны. Это пугало.

Моя семья в тот момент переживала смерть Дяди Бинера, и на премьере никого из моих не было, так что со мной пошла Фэй Данауэй[116]. Она знала, что делать. Вокруг фильма было столько безумной шумихи, что премьерный показ организовали на киностудии, а не в большом кинотеатре – было просто невозможно контролировать толпу. Мы были в огромном зале. Когда фильм закончился, наступила абсолютная тишина. Фэй схватила меня за руку и прошептала: «Не двигайся», и я не двинулась. Не двинулся и Майкл, сидящий в кресле передо мной. Он посмотрел налево и направо, на продюсеров и на Пола. Наконец, казалось, целую вечность спустя, толпа начала визжать и аплодировать. «Что теперь?» – спросила я Фэй, и она ответила: «А теперь ты большая звезда, и они все могут поцеловать тебя в задницу».

«Основной инстинкт» стал моим восемнадцатым фильмом. Долгие годы я билась, играя в паршивых кинолентах и средненьких телепроектах в те дни, когда телевидение вовсе не правило миром. Мне было тридцать два, когда я получила эту работу. Я сказала своему агенту, что, если он сможет протолкнуть меня за дверь, роль я получу. Я знала, что это последний шанс – я становилась слишком старой для бизнеса, в который еще толком не попала. Мне нужен был прорыв.

Только когда мы повезли фильм в Канны, Майкл выяснил, что я уже снималась во всех этих дрянных фильмах. Он встал и сказал прекрасный тост в мою честь. Потрясающий момент. На мне был пляжный сарафан вместо вечернего платья – в тот день какие-то люди вломились в мой номер и украли вещи Шэрон Стоун. Я была звездой без денег на новую одежду. Добро пожаловать в Голливуд, милочка. Я поднялась наверх в этом отеле-ресторане и долго просидела над унитазом – меня сотрясали рвотные спазмы. Мой друг Шеп набрал мне холодную ванну, заставил опустить туда ступни, рассказал о новых правилах моей жизни, о том, что значит быть знаменитой, и дал мне «Валиум»[117].

Невидимка

Когда я получила роль в «Основном инстинкте», мне велели прийти на встречу с Полом Верховеном и еще несколькими людьми из компании, которая будет заниматься производством фильма. Я нервничала, трепетала от восторга и едва слышала, что мне говорят.

С Полом мы встретились в офисе компании в Голливуде, поздоровались со всеми, кто попался нам по пути, заполнили кое-какие бумаги и отправились на встречу с линейным продюсером – пожилым и каким-то скользким типом, сидевшим в захламленном кабинете. Он закрыл дверь, сел и сказал: «Ты была не первым нашим вариантом, Карен. Нет, ты даже не вторая и не третья кандидатура на эту роль. Ты только тринадцатая из тех, кого мы рассматривали для участия в фильме».

Он постоянно звал меня Карен – все то время, что мы снимали фильм, и на этапе постпродакшена тоже.

Я ушла с той встречи в полном раздрае и была настолько расстроена, что села в машину, врубила рэп на полную громкость, дала задний ход и въехала в фуру, припаркованную в трех футах за мной.

На церемонии вручения премии «Оскар», куда я впервые попала только после съемок в этом фильме, на губернаторском балу (он традиционно проводится сразу после вручения статуэток) я села рядом с этим самым линейным продюсером. Он больше не называл меня Карен.

Мне пришлось найти определенный защитный механизм, чтобы сыграть эту роль, поскольку она вызвала большую неприязнь ко мне и одновременно – к фильму. Научившись будто бы исчезать внутри себя, я стала точно так же исчезать в этой героине, а она была крепкой и лощеной, как ее неизменный шелковый шарф.

Я впервые просила, чтобы мне помогли узнать что-то новое. Я просила мир измениться. Я просила разрешение задать вопрос: «Зачем?» Я просила, чтобы меня замечали и уважали. Я просила, чтобы меня знали.

Увидев фильм, я не только поняла, что могу таким образом превратить себя в красавицу – тем более когда самые блестящие мастера Голливуда подчеркивали все мои достоинства и скрывали недостатки, я могла еще и убедительно скрыть свою уязвимость, лишив свой облик его естественной нежности, хрупкости.

Не то чтобы я дала себе клятву превратиться отныне в эту героиню, нет. Просто надо было что-то сделать, чтобы не казаться слабой, чтобы у людей не складывалось впечатление, будто меня можно съесть живьем.

Видите ли, я по-прежнему принимала решения, исходя из опыта и травм, полученных в восьмилетнем возрасте, исходя из тех ран и разрушенных связей, которые мне предстояло научиться активно компенсировать.

Я все еще притворялась. И у меня хорошо получалось. Но я впервые просила, чтобы мне помогли узнать что-то новое. Я просила мир измениться. Я просила разрешение задать вопрос: «Зачем?»

Я просила, чтобы меня замечали и уважали. Я просила, чтобы меня знали.

Кларенс, мой дед по материнской линии, умер, когда мне было лет четырнадцать. Если я правильно помню, от сердечного приступа. Якобы слишком жарко было в закрытой машине.

Только теперь я понимаю, какими странными были похороны, поскольку тогда мы с сестрой впервые оказались на похоронах, и я так надеялась, что покойник действительно мертв. Мы подошли к гробу – удостовериться, что все так. У меня перед глазами до сих пор стоят все эти деревянные складные стулья – совершенно пустые. Люди стояли, сбившись в маленькие тесные группки, опустив головы, и тихо переговаривались у дальней стены. Никто не подошел и не сел, никто не выступил на похоронах.

Мы с Келли заглянули в гроб.

– Он мертв? – спросила она.

– Господи, я не знаю.

– Потрогай его.

– Почему я?

– Ты старше.

Тогда я ткнула его пальцем, и на меня, подобно потоку ледяной воды, накатило жуткое удовлетворение, что он наконец-то мертв. Я посмотрела на Келли, и она все поняла. Ей было одиннадцать. Все закончилось.

Помню, мне приходилось навещать их – маминых родителей. Я входила в тот дом, открывая дверь с проволочной сеткой маленькой ручкой в белой церковной перчатке: даже зимой сразу чувствовался резкий запах. Я еще ничего не могла разглядеть в полумраке, но уже слышала жуткие звуки – пронзительный визг, и скрежет, и звук когтей, царапающих дерево. Кто-то пытался выбраться. Вообще-то одно это должно было служить предупреждением, что здесь происходит что-то неправильное. У бабушки с дедушкой всегда было не меньше дюжины кошек, и они привязывали их к ножке ванны, стоящей посреди кухни. Кто вообще так делает? И кто приводит туда детей, сажает их за деревянный стол и поит чаем среди всей этой вони, грязи и шума?

Мы пытались сбежать в другую комнату. Это не помогало. Однажды родители оставили нас у бабушки с дедушкой, потому что им надо было по делам. Единственным источником света в комнате, где мы сидели, было окно, и в солнечных лучах клубилась пыль – она будто парила по комнате в замедленном действии, и нам нечем было дышать. На дневном свету ткань старого зеленого кресла казалась такой яркой, а фактура – такой специфической, что каждая петелька бросалась в глаза. Это было жутковато. В углу взгромоздилось пианино – тяжелое и большое, с едва выдвинутой скамейкой. От его вида мне хотелось плакать, но этого никто не замечал – все затмевали вопли несчастных кошек.

Я была не одна; там была еще одна маленькая девочка в лучшем своем платье – том самом, которое я когда-то надевала в детский сад, еще за несколько лет до начала всех этих тестов на IQ, идеальное и красивое бархатное платьице с кружевами и оборками. Она была в крошечных блестящих туфельках и таких же крохотных идеальных носочках, и сердце мое разрывалось от взгляда на них. Носочки у нее были такие тонкие, красивые и скромные. Сама девочка была хрупкой, со светлыми кудряшками песочного цвета, в маленьких очках, а один глаз у нее закрывала повязка. Сквозь толщу пыли, парившей в воздухе, я видела, как мой дед заставил ее сесть на скамейку возле пианино. Она повернулась и посмотрела на меня – или, по крайней мере, мне так показалось. Я вроде бы помню, что она пыталась повернуться и посмотреть на меня.

Я испытала такое отчаяние, такое пронзительное отчаяние. Пол в комнате был странного розового цвета, и казалось, что он двигается, а сама я будто бы парю, хотя на самом деле я не шевелилась. Я не издавала ни звука и не смотрела в окно, но очень хорошо помню шипы на кустах и грязь на стеклах. И звук часов – глухой и сбивчивый.

Я до сих пор не могу поверить, что для некоторых время так и идет. Мне кажется, что оно движется и формируется так, как мне нужно. И какое же это благословение – когда время идет как надо, благословение, подобное дождю, и порядочности, и чистым окнам. Впервые мы заговорили об этом с Келли, когда нам обеим было за двадцать и мы уже не жили с матерью. Келли спросила: почему она оставила нас одних с таким чудовищем?

Позже мама говорила, что ничего не знала об извращенном поведении своего отца по отношению к нам, когда мы были совсем детьми и когда учились в начальной школе. Говорила, что ужасно сожалеет. Она его ненавидела: Кларенс избивал ее и ее мать каждый божий день. Мама так любила нас, но только теперь поняла, почему мы чувствуем к ней то, что чувствуем. А то, что испытываю к ней я, даже не назвать одним словом.

Вообще нет такого слова, чтобы назвать все, что я чувствовала. Нет такого слова на свете.

Те, кто хоть раз познал себя сломленным, кто из-за этого не способен строить отношения с другими людьми так, как это удается всем остальным, обретают своего рода удобство в одиночестве. Полагаю, проводить время наедине с собой по-своему приятно. А может, нам просто кажется, что это менее опасный вариант.

Я испытывала гнев и негодование, я отвечала своей матери снисходительностью и жестокостью, фальшивой добротой и ложным терпением. В конечном счете я решила быть честной с собой и прекратила общаться с ней.

Она писала мне. Писала очень глубокомысленные письма, сердечные и страстные. Говорила, что ничего не знала. Хотя в конечном счете выяснилось, что знала. Она была полна сожалений и раскаяния. Она любила меня. Это очень чувствовалось. Она хотела, чтобы я получила эту любовь, и я ее получила. Я хотела, чтобы мать любила меня, хотела быть преданной этой любви. Какой бы она ни была. Но мама не хотела видеть меня, а я не хотела видеть ее. Нас разделяла жестокость, которую просто так было не объяснить. Мама говорила, что у нее очень много разных встреч. Я не говорила ничего. Только что я тоже ее люблю. Какая-то часть меня всегда любила ту часть ее, которая хотела любить меня, – то же можно было сказать о маме и ее любви ко мне.

Видите, какая штука: я стала свидетелем, не жертвой. Маленьким восьмилетним свидетелем того, как мою пятилетнюю сестру лишили невинности. Я была просто парализована, оказавшись в той пыльной, скудно освещенной, жуткой комнате, и стоявшая в дверях женщина преграждала мне путь, чтобы мне было не выбраться. Моя бабушка, которую каждый день избивал дьявол, находившийся с нами в одной комнате, сама стала дьяволом.

Те, кто хоть раз познал себя сломленным, кто из-за этого не способен строить отношения с другими людьми так, как это удается всем остальным, обретают своего рода удобство в одиночестве.

Разумеется, я понимаю: говорить, что я не была жертвой, в данном случае вроде как абсурдно, но мне казалось, будто меня там и не было. Это был первый раз, когда я почувствовала, что покидаю свое тело и будто бы наблюдаю за происходящим со стороны. Я видела, что в дверях стоит бабушка и загораживает мне проход. Ее сцепленные в замок пальцы на фоне выцветшей синей тесьмы поношенного передника, мешком висевшего на ее теле – таком же обвисшем, изможденном. Она смотрела прямо перед собой и ничего не видела.

Будто со стороны я видела старую и тусклую зеленую софу – местами потертую, стоявшую прямо за скамейкой для пианино, где большая грубая рука опустилась на подол темно-синего бархатного платьица, как раз на белую кружевную кайму. Я видела, как болтаются в воздухе детские ножки, эти маленькие белые носочки. Видела, как пухленькие детские ножки прижали к скамье, как они покраснели от попыток сопротивляться, как из глаз в молчании брызнули слезы и покатились из-под очков. Видела почти идеальные косички. Я смотрела вверх – на скрипку цвета бурбона, такую удивительно красивую, совершенно неуместную на этом старом разбитом пианино, замолкшем, как всё и все в этом доме. Я смотрела на грязное окно, на заросший сад, на разбитую синюю машину, куда меня незадолго до этого сажал Кларенс, показывая что-то там в своих штанах, пока я, вместо того чтобы смотреть, забивалась как можно дальше и пялилась на старую потрескавшуюся кожаную обивку возле окна, на запертую дверь, на сломанную пепельницу. Я пялилась на выгоревшую траву, на сорняки, на железнодорожные пути совсем рядом с окном. А потом дом затрясся, окна завибрировали, стекло заскрипело, и мимо пронесся поезд – с таким звуком, будто проехал прямо сквозь дом, и я почувствовала запах собственной мочи на полу. Тут бабушка схватила меня за загривок и вытащила на улицу.

Меня отправили в сырую комнату, забитую коробками. Там была одна только кровать без покрывала с грязным вонючим матрасом и куча разных штук, металлических штук. Я стояла посреди комнаты без трусов и без носков – они сохли на старой батарее. Я стояла рядом с грязным закрытым окном, одна в темноте.

Когда я плохо себя чувствую, все становится на вкус как эта комната, как металл и холод, и темнота, и одиночество, и с меня слетает всякий сон, и будто рука опускается на затылок. Я жду… Кого, не знаю. Чего? Не знаю. Но я сижу тише воды ниже травы, надеясь, что снова услышу звук уходящего поезда.

Бабушка пыталась как-то компенсировать все это. Каждый год она с нуля вручную делала для нас шоколадные пасхальные яйца. И я знаю, что она тайком откладывала на них деньги. Я ненавидела их – почему и насколько, даже не объяснить. Впрочем, после мы должны были поцеловать дедушку на прощание. Это было ужасно. Он разводил ноги, чтобы мы встали поближе к нему, и засовывал язык нам в глотку.

Так странно, когда ты еще ребенок, но первое твое ощущение от столкновения со смертью – восторг и облегчение. И пустота.

Играя серийную убийцу в «Основном инстинкте», я черпала вдохновение из этой ярости. Было очень страшно заглядывать в ту тень, что пряталась внутри меня, выпускать ее наружу, чтобы весь мир увидел ее на экране. Позволить людям решить, что я «такая». Более того, позволить самой себе понять, что внутри меня есть или была подобная темнота. Можно сказать, что это стало и навсегда останется самым освобождающим моим поступком. Я вся вложилась в эту роль и отпустила на свободу своего темного ангела. Осознав, что я была настолько зла, что с радостью заколола бы Кларенса, я испытала колоссальное облегчение.

Это позволило мне понять, что на самом деле я не из тех, кто готов заколоть другого человека. Проработка этой ярости – великолепное решение, и, думаю, то, что я позволила другим ощутить этот выброс, оказало своего рода терапевтический эффект на зрителя. Я знаю, что его почувствовала не только я.

В день, когда «Основной инстинкт» вышел на экраны, я наняла лимузин. Мы с Мими начали с Гарлема[118] и пошли по кинотеатрам всего Нью-Йорка – из одного конца города в другой, в первые же часы после полуночи. Мы купили по котелку и спрятали под них волосы, а еще мы обе были в очках. В каждый кинотеатр мы заходили минут на двадцать.

Больше всего мне понравилось в Гарлеме. Люди в зале кричали и визжали. Аплодировали моей героине. Мы так повеселились, наблюдая за реакцией зрителей. Мы останавливались в Верхнем Ист-Сайде[119] и в Верхнем Вест-Сайде[120], в Адской кухне[121] – и так до самой Бауэри[122]. Мы забегали в кинотеатры прямо во время сеанса (каждый раз попадая на разный момент), а потом уносили ноги, будто воришки. А зрители неистовствовали, они были в восторге от фильма! Это был один из лучших моментов в моей жизни.

На следующее утро, как раз когда мы завтракали (завтрак был шикарный, праздничный), появились жуткие отзывы.

Кто такой критик? Это человек, который бесплатно смотрит фильм, а потом говорит тебе, что думает.

Кто такой зритель? Это человек, который говорит, что фильм заставил его почувствовать.

Вы хоть представляете, сколько человек посмотрели «Основной инстинкт» за последние двадцать с лишним лет? Подумайте об этом. Люди, ведь дело не только в том, чтобы мельком заглянуть мне под юбку. Проснитесь. Женщины грудью встали на защиту этого фильма, мужчины стали одержимы женщиной, которая заставила всех на мгновение застыть. Эта героиня стала их любимицей. Но теперь, только теперь я хожу на разные мероприятия и вижу, что этот фильм начинают в определенной степени уважать. А ведь он такой крутой! Когда в 1993 году я пошла на церемонию вручения премии «Золотой глобус» в качестве номинантки и мое имя прозвучало среди избранных финалистов, все рассмеялись. Ну, может, не все, но смеявшихся в зале было достаточно, чтобы указать мне, где мое место.

Больше всего мне понравилось в Гарлеме. Люди в зале кричали и визжали. Аплодировали моей героине. Мы так повеселились, наблюдая за реакцией зрителей.

Думаю, не я одна пыталась осмыслить весь накопившийся у женщин гнев. Меня несколько пугает, что я столько лет контролировала эту ярость, – думаю, все дело в том, что я была вынуждена сдерживать ее так долго, скрывать ее, как будто мне было чего стыдиться. Так в мое время проявлялось насилие. Все было отягощено угрозой. Не только для меня, но и для тех, кого я любила или должна была любить, или что еще там, черт возьми, происходило.

И вот мы с сестрой стали задумываться о том, чтобы открыто рассказать людям о том, что произошло с нами и с нашим дедом, но мы знали, что из этого попросту раздуют сенсацию. Вроде того случая, когда во время очень милого воскресного телешоу меня спросили, случалось ли мне сталкиваться с ситуациями вроде #MeToo[123] в Голливуде. Мне-то? Уверена, они спрашивали, руководствуясь беспокойством или искренним желанием помочь, а не из желания раздуть сенсацию, но я на всякий случай ничего не сказала. Вместо этого я рассмеялась, и видео мгновенно стало вирусным. Очевидно, смеялась не я одна.

Как мы теперь узнаем, насилие бывает самым разным, и реагируем мы на него тоже по-разному. Сменится поколение, но мы по-прежнему будем учиться говорить об этом и справляться с насилием, не обращаясь к нему во время разговоров друг с другом, потому что проявление интереса все равно будет связано с жаждой сенсации, а беспокойство – с жестокостью.

Со стороны мои домочадцы представляли собой воплощение нормальной англо-саксонской протестантской семьи. Иногда мы ходили в Объединенную церковь Христа «Эммануил», где почти ничего не происходило. Разве что иногда мы прятались в шкафу и просто стояли в тишине с каким-нибудь мальчиком, что само по себе было очень волнительно в церкви. Песнопения были монотонными. Священнослужитель был, наверное, самым белокожим парнем на свете, которого моя мама считала еще и самым очаровательным.

Все это подталкивает меня к воспоминанию о том случае, когда я убедила ее попробовать травку.

Мама всегда была любознательной. Она решила, что, раз все ее дети курят, она должна понять, что это вообще такое – как выглядит, чем пахнет и как скрутить косячок. Полный комплект. Так что мы с Келли (может, с нами еще был мой старший брат Майк) сели с мамой за кухонный стол и всему ее научили. Только маму начало припекать, как возле дороги, ведущей к нашему дому, остановилась машина. Мама запаниковала, швырнула все на пол с воплями «о господи, это же его преподобие Зиглер!» и бросилась за освежителем воздуха. Она носилась по огромной деревенской кухне и поливала нас и все вокруг из баллончика Lysol[124] еще долгое время после того, как машина уехала.

Мы много лет пользовались этим случаем как оружием, когда она собиралась настучать на нас папе. Мы вставали позади него и притворялись, что курим косяк. «Иисусе, да вы просто кучка маленьких ублюдков», – смеялась она и выдворяла нас прочь мухобойкой.

Да, мы выросли в нищете и насилии, в той атмосфере внутреннего кризиса, которая знакома только богачам и беднякам. Насилие тайком, ложь в тишине. Мы были сильными, мы были ирландцами, мы казались богаче, чем были на самом деле. Мы производили впечатление людей волевых. Мы были гордыми, даже если не имели ничего, кроме этой самой гордости.

Когда папа выстраивал нашу обувь в ряд на кухонном столе – этакую череду сияющих, только что начищенных ботинок, я кое-что о себе узнала. Я поняла, что мы всегда будем двигаться дальше и высоко держать голову. Я поняла, что мы – из тех, кто выживает.

Меня расстраивает, как мало дети сегодня заботятся о себе. У меня болит за них сердце. Мир становится все более суровым. Я гадаю, смогут ли они стать достаточно жесткими, чтобы выжить в нем. Мы столько пережили и все равно вспоминаем, как замечательно все было в прежние дни по сравнению с нынешними. Разве не так поступает поколение за поколением? Возможно, это тоже часть цикла, именуемого старением: то, что мы называем мудростью, на самом деле просто проявление деменции[125]. У каждого из нас своя любимая пора.

Одно время было такое веяние, когда считалось, что каждый человек – это какое-то время года. Оно определяло, какая цветовая палитра лучше всего вам подходит. Но что, если на самом деле «ваше» время года – только точка отсчета? Стало быть, зима не означает автоматически смерть? Может, для вас зима – это лето, фигурально выражаясь. Я в последнее время определенно чувствую себя той порой, когда вокруг сплошная слякоть. Значит, в ближайшее время бразды правления должен взять в свои руки кто-то другой. Тем не менее, даже если приходит время где-то уступить, меня это не пугает. Это своего рода рост.

Я люблю лето. Мне нравится чувствовать, как оно подступает, как начинает по-новому ощущаться солнце. Надеюсь, и для моей мамы оно тоже сияет по-новому. Во мне появилось столько сочувствия и сострадания к ней. У нее ведь совершенно не было родителей. Как бы мне хотелось, чтобы у нее была мать, с которой можно поговорить.

Хотя моя мать не особенно умела быть матерью, она, как я уже говорила, была прекрасной хранительницей семейного очага. Все мы выросли очень самодостаточными. Едва ли мы в то время понимали, насколько суровым было наше воспитание, ведь для наших родителей никто ничего просто так не делал. Они держались друг за друга как единственные выжившие, которых после шторма выбросило на берег. На момент встречи они оба уже пережили кораблекрушение – каждый свое.

Ни у одного из них толком не было ни родителей, ни дома. Они не знали ни заботы, ни вмешательства провидения. Они не получили ни образования, ни навыков. Они круглый год держались друг за друга.

В нашем большом фермерском доме в Пенсильвании, в краю амишей, мы через все прошли. И сделали это как семья. С кучей хлопот и белыми перчатками по воскресеньям. Разве не так устроен быт ирландских семей?

Хотя моя мать не особенно умела быть матерью, она, как я уже говорила, была прекрасной хранительницей семейного очага. Все мы выросли очень самодостаточными.

Когда ты беден, жизнь становится проще, даже несмотря на все чрезвычайно трудные моменты. У нас была обувь для школы, обувь для прогулок и обувь для церкви. Половина шкафа была забита моими вещами, а вторая половина – вещами моей сестры, причем у нее их было больше. Была такая негласная договоренность: она получает больше пространства спереди для вешалок, а я получаю пространство в глубине, куда я клала подушку и пристраивала фонарь, сделанный папой. Там находилась моя библиотека, мой кабинет. Мне нравилось сидеть там – можно было почитать и подумать, скрывшись в своем закутке за вешалками с одеждой, прихватив с собой парочку книжек.

Честно говоря, с тех пор мало что изменилось. Теперь у меня дом получше. Радиоприемник подключается к спутнику, к системе Pandora[126] и Deezer[127]. Я могу поговорить с виртуальным помощником Alexa.

Когда я училась в колледже, считалось, что всем девочкам обязательно понадобятся секретарские навыки, когда они вырастут, так что у нас были специальные занятия, где нас учили печатать. Я довольно быстро печатаю – позволю себе отвлечься и похвастаться. В основном благодаря тому, что преподаватель, мистер Флетчер, который вел у нас еще и бухгалтерское дело, называл меня «недоумок Стоун» – каждое занятие, при всем классе. Он говорил, что это «просто шутка». Ладно. Став взрослым человеком, я наняла бухгалтера, так что мне остается только писать ему на электронную почту. Быстро писать.

Вообще удивительно, сколько всего мне говорили за годы моей жизни, прикрываясь тем, что это «просто шутка». Еще удивительнее то, что большинство из них и близко не были смешными.

Когда Кларенс умер и все его угрозы обнулились, у меня нашлось что сказать. Все, за что меня теперь некому было убить. Будучи четырнадцатилетней сельской девочкой, я не осознавала этого в полной мере. Думаю, для меня это было слишком. И я молчала.

Но и это прошло, как проходят времена года. И теперь я рассказываю свою историю.

Мечты

Я начала работать над фильмом «Быстрый и мертвый»[128] сразу после съемок в «Основном инстинкте» и была так рада оказаться посреди аризонской пустыни, так рада играть в вестерне – пусть это был и не традиционный вестерн. Я обожала Клинта Иствуда[129], хотя он был абсолютным ковбоем. Я считала Джина Хэкмана[130] одним из величайших актеров современности. Я попросила студию предложить ему главную роль. Еще я попросила дать ему максимальный гонорар. Меня, конечно, не поняли и не поддержали.

Я хотела, чтобы вторую главную мужскую роль играл никому не известный австралиец, которого я видела в роли очень опасного скинхеда в картине «Бритоголовые»[131]. Его звали Рассел Кроу. Создатели фильма решили, что это просто абсурд. С чего мне в голову взбрело приглашать иностранного актера, однажды сыгравшего лысого психопата, на роль проповедника в историческом фильме о старом западе, продвигать его, да еще и ждать две недели? Потом мы стали проводить прослушивания для подростков на роль сына Джина, незаконнорожденного ребенка, который просто хотел, чтобы отец любил его. Мне показалось, что идеально справился парнишка по имени Леонардо Ди Каприо: только он, отыгрывая сцену, в которой его герой умирал, плакал, умоляя своего отца любить его. Снова то же самое: «Зачем нужен никому не известный актер, Шэрон, зачем копать самой себе яму?» На студии сказали, что, раз я так хочу его заполучить, платить я ему буду из своей зарплаты. Что я и сделала.

Потом дело дошло до режиссера. Я хотела Сэма Рэйми, которого в то время считали «режиссером низкопробных фильмов», поскольку он снял две части «Зловещих мертвецов», а также «Зловещие мертвецы 3: армия тьмы», совершенно великолепную вещь, на мой взгляд. В качестве приманки я намекнула руководству студии, что работать он будет практически бесплатно. Что ж, его наняли. Он был очень хорош. Зато когда я заявила, что хочу, чтобы музыку написал Дэнни Эльфман[132] из группы Oingo Boingo, они расхохотались и выгнали меня из монтажной. Общее мнение гласило – «нельзя делать вестерн с современной музыкой». Могу сказать, что руководство студии не всегда прогрессивно, мягко говоря. Разумеется, Дэнни Эльфман построил блестящую карьеру, написал музыку для многих фильмов и получил «Грэмми» за тему к «Бэтмену». Но разве могла какая-то актриса, а тем более я со своими гиблыми идеями, указывать, что делать, даже будучи продюсером фильма.

В моем бизнесе считается, что актриса, добавив к своим достижениям продюсирование, занимается этим ради самолюбования. Иными словами, за работу тебе заплатят, только заткнись на хрен. Я была намерена работать, о чем сразу сообщила. Напомнила, что поступать подобным образом незаконно, а я предпочту придерживаться закона. Мои партнеры замолкли, но радости не изъявили.

Возможно, все дело в том, что, будучи продюсером, я делаю то, на что другие продюсеры не решаются. Например, когда у меня на съемках умер человек, я свернула их и вместе с актерами и съемочной бригадой ждала, пока приедет скорая или пришлют вертолет, чтобы забрать тело. Да, мы молчим и проявляем уважение. Я прикрываю лавочку и жду столько, сколько потребуется. Подобный подход встречается редко, но я работаю именно так.

Если кто-то пришел на съемки под кайфом и не может работать, я сообщаю об этом студии. Такое решение редко прибавляет мне симпатии в глазах окружающих, но это мой выбор. Я не прожигаю чужие деньги в погоне за популярностью. Я считаю так: это шоу-бизнес, а не реалити-шоу, где все друг другом пользуются. Помыкать собой я тоже никому не позволю. Да, бывало, меня просили сделать нечто совершенно неприемлемое, но я большая девочка и могу твердо сказать «нет».

При этом я работаю по много часов, находясь далеко от дома, и именно на площадке познакомилась со многими людьми, которые со временем стали мне очень близки.

На съемках «Быстрого и мертвого» я познакомилась с Бобом Вагнером. Он был вторым помощником режиссера. Он, наверное, ни за что бы не стал ко мне подкатывать – я была звездой и вообще подобное не одобрялось, да и Боб был слишком щепетильным. Так что я подкатила к нему сама. Его это не смутило, и мы довольно долго были вместе.

Он был любовью всей моей жизни значительную часть этой самой жизни. Мы были влюблены в кино, нет, одержимы кинематографом. Я обожала готовить ужин и есть в постели вместе с Бобом под фильмы Criterion[133]. Мы еще и учились на фильмах: спорили, смеялись и обсуждали их. Он показал мне свои любимые картины, а я показала ему свои, и вместе мы посмотрели все, что не видели прежде.

Мы сняли «Быстрый и мертвый» и перешли к «Казино»[134]. Я попросила, чтобы Боба тоже пригласили в проект. Мне не хотелось в одиночку иметь дело с компанией Скорсезе[135] – Де Ниро[136] – Пеши[137]. Слава богу, это случилось. Без него я ни за что бы не справилась. Без него меня никогда бы не номинировали на «Оскар». Иметь молодого человека, который не только верит в тебя, но и поддерживает твои начинания, в бизнесе, где до женщин никому нет дела, где их не уважают, даже если они полностью выкладываются, – просто чудо. Без его поддержки ничего бы не получилось. Для меня она имела огромное значение.

Рой Лондон не увидел меня в «Казино» и не помог мне понять, что же делать, когда мечта оказывается в твоих руках, – не дожил. Помню, когда я впервые оказалась в его квартирке (до того как мы оба стали знамениты и успешны), он спросил, чего я хочу. Я сказала: «Хочу быть достаточно хороша, чтобы сидеть напротив Роберта Де Ниро и не уступать».

В «Казино» есть сцена, где я стала изменять своему мужу в исполнении Де Ниро. И вот я захожу в ресторан и сажусь. У меня почти нет реплик – это его сцена. Но в этой сцене я ему не уступаю. Эту сцену я сыграла для Роя. И в этот момент поняла, что моя мечта сбылась.

Когда мы закончили фильм, я была еле жива: я посвятила всю себя этой героине и своей цели. Мартин Скорсезе стал величайшим режиссером в моей жизни. Он так тщательно проработал мою роль и с таким изяществом направлял меня. Де Ниро на своем примере научил невероятной трудовой дисциплине, которой придерживался сам, – за сорок лет в бизнесе я не встретила человека принципиальнее его. Он вживается в героя как во вторую кожу. Он не останавливается, пока эта «кожа» не станет впору: неважно, сколько уйдет времени, насколько это трудно, сколько потребуется дублей, насколько придется вложиться эмоционально. Он – мастер. Я старалась изо всех сил стать ему достойной партнершей, шаг за шагом. Когда мы только начали снимать фильм, он сказал, что его игра зависит от моей. Я всерьез восприняла его слова и сделала все, что могла, чтобы не подвести.

Слава богу, мне повезло однажды встретить Мика Джаггера[138] и поговорить с ним – он дал мне прекрасный совет на случай разъездов. Когда он приезжает в новый город, он покупает несколько рулонов алюминиевой фольги и клейкой ленты и заклеивает фольгой все окна в спальне отеля – только так ему удается нормально поспать. Я делала так, когда приходилось снимать фильм ночами. Мой номер напоминал склеп. Я приходила, падала на кровать прямо в одежде, а мой кот Боксер укладывался вокруг моей головы, вонзал в меня свои когти и теребил лапами, пока я не усну.

Боб Вагнер проявлял ко мне невероятную заботу. Мы работали практически бесконечно. В казино нам удавалось попасть, только если там не играли «киты»[139]. Как только появлялся кто-то из них, съемки сворачивали. Иногда смена длилась шесть часов, а иногда – целых двадцать три. Некоторые члены съемочной бригады попадали в аварии, потому что засыпали прямо за рулем автомобиля.

Но Боб – о Боб! Дважды я забывала выключить кран, и ванна переполнялась настолько, что образовавшийся водопад грозил затопить спальню. Боб говорил: «Дорогая, предоставь это мне, ни о чем не беспокойся, тебе еще сниматься, так что просто занимайся своими делами. У меня все под контролем». И у него правда все было под контролем. Посреди съемок у меня начались проблемы с яичниками, из-за чего пришлось на неделю лечь в больницу на внутриматочную хирургию. Я продолжала придерживаться ночного графика, поскольку снимали мы ночью. Ночами Марти постоянно разговаривал со мной по телефону прямо с работы, чтобы я бодрствовала, а спала днем. Боб заботился обо мне и продолжал работать в безумном графике.

Рой Лондон не увидел меня в «Казино» и не помог мне понять, что же делать, когда мечта оказывается в твоих руках, – не дожил.

Мы закончили фильм, и он отправился работать над проектом, который режиссировала Джоди Фостер. Я поехала с ним и все время съемок провела в пижаме. Просто надевала пальто поверх пижамы и шла обедать или куда-то там еще, пытаясь оправиться от роли Джинджер[140]. Все это время моя слава только росла, и это душило Боба. Он все делал для меня и для нас, но моя жизнь неслась вперед, будто ракета. Иногда он сокрушался, что я не работаю официанткой в закусочной. Вот только я уже успела побыть официанткой. А теперь стала звездой.

Мы расстались – не выдержали всего, что на нас навалилось. Меня подводило здоровье. Сказали, что, если я собираюсь завести ребенка, надо решаться сейчас или никогда. Боб не был к этому готов – он был на девять лет младше меня. Вся эта ситуация нас убивала. Двадцать лет мы пытались просто любить друг друга, находясь в разных вселенных, а иногда – в одной.

Я принимала не лучшие решения. Я пыталась двигаться дальше.

В конечном счете пришлось куда-то деть всю эту любовь – и мне, и ему. Пожалуй, мне повезло больше, чем ему. Со мной всегда так. Но могу сказать, что в тот день, когда меня номинировали на «Оскар» за роль в «Казино», сначала зазвонил один телефон, и я подумала: «А, значит не получилось». И тут зазвонили все домашние и офисные аппараты одновременно, и я подумала: «Очуметь! Получилось!!!!!!» – а последний звонок оповестил, что кто-то стоит у ворот, и я знала, что это Боб с шампанским. Вот на этот звонок я ответила.

Уроки танцев

Друзья детства Келли часто становились друзьями семьи на всю жизнь. Одиннадцатого сентября двое из них – Робин и Доун, которые были ей почти как сестры, – отдыхали с нами на острове Нантакет[141].

Десятого сентября мы целый день играли в гольф, а всю ночь провели в караоке-баре. Я не большой любитель караоке и пью тоже мало, так что, когда мы вернулись в старый дом, арендованный на время отпуска, спать я не пошла: решила посмотреть утренние новости, я замерла перед экраном и смотрела, как второй самолет врезался в башню.

Я тут же позвонила в гавань Бостона и арендовала грузовик, чтобы он заранее ждал нас, а потом начала прикидывать, как добраться до материковой части страны. За несколько минут я собирала мысли в кучу, поставила вариться кофе и пошла будить «девчонок» – Келли, Робин и Доун. В этот момент они снова стали для меня детьми.

Словно не было всех последних лет – я снова стала старшей сестрой, которой надо сохранять хладнокровие. И как же я была благодарна, что меня научили справляться со своими чувствами.

Мы погрузились на последний паром с Нантакета – движение перекрывали. Поездка выдалась нервной. Я села за руль, и мы поехали к моим родителям в Пенсильванию – я знала, что там мы будем в безопасности. Так оно и оказалось.

Я вернулась в Область залива[142] как раз вовремя. Еще до отпуска у меня было запланировано мероприятие: мне предстояло совершить первую подачу за «Окленд А»[143], открывая матч. Команда спросила, есть ли у меня любимое число, чтобы сделать мне свитер для игры. Пока я бежала к холму с цифрой II на спине, над головой кружили вертолеты, а по всему стадиону в стратегически спланированных точках сидели снайперы. И тут я поняла, как хотела толпа, чтобы я добросила мяч до пластины, – людям это было необходимо.

Можно было бы подойти чуть ближе и бросить оттуда. Я об этом подумывала – кто хочет потерпеть неудачу? Однако за несколько лет до этого Томми Ласорда, в ту пору менеджер «Доджерс»[144], выручил меня, когда мне надо было подавать мяч в телесериале, где я играла. Он свел меня с парнем из команды, который и научил меня. Он не отмахивался и не смеялся. И в тот день он будто снова оказался рядом. Я добросила мяч до пластины – пусть еле-еле, но добросила.

Очень скоро выдержка мне изменила. Я лежала на полу в комнате с работающим телевизором и чувствовала себя так, будто мне в голову выстрелили. В тот момент я гадала, сможет ли кто-то защитить меня, обеспечить мою безопасность?

Я лежала на полу в комнате с работающим телевизором и чувствовала себя так, будто мне в голову выстрелили.

Через несколько недель, после семичасовой операции на головном мозге, в ходе которой мою разорванную правую позвоночную артерию заменили скобами, пытаясь таким сложным способом спасти мне жизнь, я проснулась в реанимации с шансом выжить – единственным и идеальным. Услышав, что произошло, я попыталась вытащить из вены иглу, через которую поступал «Дилаудид», но тут мне сообщили, что отказываться от наркотиков надо будет постепенно, чтобы не было приступа. Что ж, отлично! Теперь я еще и зависима. Никто не говорил мне, насколько мала вероятность успеха. Об этом я узнала из журнала People.

Приходил медбрат – поставить новую капельницу. Он все мял и мял мою съежившуюся вену и говорил о сыгранных мною ролях. О том, как они его разочаровали. Его разочаровали не только роли, но и моя работа, и он требовал объяснений.

И он все мял мою вену. Я уж стала думать, что передо мной киллер. Я совсем замолчала и очень-очень незаметно, потихоньку потянулась к кнопке вызова врача. Наконец, кажется, целую вечность спустя, зашла медсестра. Я пыталась держаться молодцом. «Слушайте-ка, у нас тут, кажется, какие-то проблемы с моей веной – может, еще кто попробует ее расшевелить?» Я смотрела ей в глаза и пыталась призвать на помощь весь свой актерский талант, чтобы показать, в каком я отчаянии, и надеялась, что она прочтет мои мысли. Наверное, это сработало, потому что медсестра выгнала своего коллегу.

Меня взвинтила мысль о том, какая я паршивая актриса. Я позвонила консультанту и пригласила ее в больницу. Она села, положив сумочку на колени, собранная, как всегда, и в ее взгляде на меня прямо-таки читалось: «Да вам просто выздороветь надо, дамочка». Это потрясающий пример того, почему наркотикам надо говорить «нет».

Я бодрствовала всю ночь, а потом день спала. Мне постоянно снилось, что я учу какой-то код, цифровой код, и код этот был мне дарован пятью ангелами. Поспать мне удавалось только при солнечном свете. В темноте я видела тьму, фрагменты воздуха, чувствовала пустоту, прислушивалась к дыханию сына. Я не знала точно, суждено мне жить или умереть.

Я стала одной из тех счастливчиков, которые плюют на вероятности и выходят из кошмара неврологического отделения интенсивной терапии. Я прошла мимо соседней койки, где, не переставая, кричала восемнадцатилетняя девочка, пытаясь распрямить позвоночник, – родителей не было, присматривала за ней младшая сестра. Прошла мимо пустой кровати напротив сестринского поста – там царила тишина, а обитавшая прежде душа уже вознеслась к небесам; мимо включенных приборов, изнуренных медсестер, чьи добрые и благородные лица до сих пор помогают мне держаться.

Я шла – кривая и кособокая, немного приволакивая правую ногу. Левая половина лица у меня опустилась и исказилась, верхнюю часть левой ноги (начиная от колена) я даже не чувствовала. Я говорила, не зная, что заикаюсь, не осознавая, что стены вокруг на самом деле не были раскрашены в яркие цвета. Правое ухо лишилось возможности направленно воспринимать звук, и я ужасно похудела. Я была чудовищного второго размера[145] при росте пять футов и восемь с половиной дюймов[146]. Когда я вышла из больницы на улицу и в лицо мне ударил солнечный свет, я ощутила себя совсем маленькой, истончившейся до кости. Стоять было тяжело, но до чего приятно было стоять!

Если хотите выжить после инсульта или, как мне кажется, после любой болезни, с которой вы сражаетесь не на жизнь, а на смерть, первым делом вам придется научиться доверять. Вот только кому? На тот момент мне можно было давать золотую медаль за паранойю, если бы, конечно, паранойя была олимпийским спортом. С неврологическим повреждением не удается особо поспать – по крайней мере, в то время, когда спят другие люди. Мой мозг пытался переписать себя.

Однажды ко мне домой пришла девушка – сделать мне маникюр и педикюр. Она была родом из Вьетнама и почти не говорила по-английски. Я погрузила стопы в успокаивающую воду – ощущение было потрясающее. Девушка взяла одну мою стопу в руки и произнесла что-то в духе «яреюамбшиеацы»? Я дважды или трижды переспросила, пытаясь понять, о чем она. Я была такая заторможенная. Тогда она подняла мою ногу чуть выше и показала мне. На ноге у меня было столько волос, что она напоминала обезьянью. Девушка снова посмотрела на меня, и вот тут я четко поняла вопрос: «Я побрею вам большие пальцы?»

Очевидно, я за это время превратилась в йети. Я стала человеком, который вырвался из неврологического отделения интенсивной терапии, и знаете, ребятки, это гораздо труднее, чем кажется. Я была спокойной, наблюдательной, инертной – мне приходилось вслушиваться. А вслушиваться приходилось, потому что правое ухо у меня было в таком хреновом состоянии, что надо было поворачиваться и читать по губам, чтобы понять, что говорит человек. Разумеется, я наловчилась, но досталось мне здорово.

Поразительно, чему может научиться человек, когда припрет. Я, можно сказать, стала гордой обладательницей титула «Мисс спокойствие и молчание в тряпочку», которым гордилась гораздо больше, чем победой в провинциальном конкурсе «Мисс округа Кроуфорд». Я снова превратилась в «хиппи».

Во всей этой истории мои родители оказались незыблемой скалой. Мама готовила мне все, что я любила в детстве и от чего давным-давно отказалась ради карьеры модели и кинокарьеры. Она задалась целью вернуть мне потерянный вес. Папа выступал в роли стража. Целый день я спала, а ночью бодрствовала. Я не до конца понимала, что происходит вокруг. Однажды утром в дом вошел садовник, и я в ужасе отскочила от этого незнакомца, оказавшегося вдруг у меня в кухне. Я решила, что это вор. Ужасно запаниковала и не могла прийти в себя, пока не заметила, с каким невероятным состраданием он на меня смотрит, как терпеливо объясняет, кто он. Потом до меня дошло: у меня были проблемы с краткосрочной памятью.

Поразительно, чему может научиться человек, когда припрет.

Теперь, оглядываясь назад, осознавая всю отвратительность случившегося, всю невыносимую боль восстановления, я вспоминаю, что иногда просто сидела на диване, а чувствовала себя так, будто мне по лицу врезали – голова кружилась, я издавала такие звуки, будто меня и правда ударили, а лицо внезапно становилось ярко-красным, причем только с одной стороны. А иногда темечко начинало жутко болеть и казалось, что голова покрыта шевелящимися жгутами. Порой случались странные ощущения в ноге – будто она в крови, или мокрая, или горит. Предохранитель у меня в голове перегорел, из-за чего мозг посылал телу очень необычные сигналы. Я то узнавала, что еще два года не смогу читать, то забывала, куда поставила чашку. Но потом я вставала, и я была жива, и у меня был полуторагодовалый сынишка, которому нужна была мама. Я понятия не имела, как со всем справиться, но знала, что справлюсь.

Дни утекали, но, пока я сидела у окна в своей комнате, глядя на океан, штопая телепузиков Роана или пытаясь найти свою чашку, я испытывала умиротворение, какого прежде не знала. Примерно через неделю мне полегчало настолько, что я попробовала спуститься вниз. Папа повел меня на прогулку, и мы посидели в саду. Я взяла сборник любимых стихов Жаклин Кеннеди Онассис[147], который мне как раз подарили.

Чтобы услышать, как папа читает их на фоне звуков океана и периодически проезжающих мимо машин, мне пришлось повернуться к нему и сосредоточиться на движении его губ. Так я не додумывала рифмы. Я не могла заранее согласиться или не согласиться. На самом деле именно так я и научилась слушать. Действительно слушать, что говорит другой человек, и только потом обдумывать это и отвечать. Мои проблемы со слухом стали своего рода подарком: я научилась по-настоящему уделять людям внимание.

Мы открыли книгу. Я начала ее просматривать в поисках стихотворения – вероятно, одного из тех, которые знала и любила не только миссис О., но и я. И тут заметила на странице пятна. Я решила, что устала. Может, слишком много всего для одного дня. Мы с папой еще немного поговорили. Я никогда не осознавала до конца, какой он интересный человек, каким ласковым и смешным он может быть, какой он хороший собеседник. Он помог мне вернуться в комнату, а я к этому моменту совершенно выбилась из сил.

Я стала осознавать, что пострадала не только кратковременная память, но и воспоминания о событиях, случившихся довольно давно. Я гадала, что это может значить. Какие именно воспоминания оказались забыты и почему? Что выталкивал мой разум, пытаясь выжить? Хотя все это было очень интересно, меня тревожил еще один момент: что, если на самом деле в тот день я умерла, а теперь стала новым человеком, что, если появилась новая я? Я гадала, значит ли это, что в некотором смысле я все начинаю с нуля.

Так что я дала себе слово придерживаться правды. Прекратить домысливать и придумывать. Это помогало сориентироваться. Для этого и говорить я должна была только правду. Я по несколько часов проводила у окна, размышляя, можно ли поступить иначе. Прежде я относилась к правде довольно жестоко. Может, стоит просто не выпячиваться и позволять жизни идти своим чередом? Впрочем, позволение само по себе требует сил, а я была очень слабой. Позволить другим сформировать свою правду. Позволить естественный ход событий. Позволить, чтобы все само открылось и люди все увидели своими глазами. Позволить душе пребывать в любом состоянии, лишь бы она приносила каждому мир. Тогда я не знала, что это тоже очень опасная штука.

Я перестала реагировать на споры. Поймала себя на том, что все чаще наблюдаю за другими людьми и за самой собой. Мне нравилось смотреть на Фреда Роджерса[148] в сериале «Соседство мистера Роджерса»[149], и меня просто поражало, насколько его принципы близки принципам буддизма. Простота и доброта, чистота сердца и благородство духа – казалось, они сплетались в единую нить всякий раз, когда я позволяла себе дать жизни идти своим чередом. Я поняла, что настало время выбора и лучше сделать его, вдумчиво реагируя на все происходящее.

Разумеется, это способствовало созданию определенного напряжения, поскольку люди хотели заполучить ту версию меня, которая осталась в прошлом. Я стала задумываться о том, что шанс сбросить ту личину, каким бы болезненным и опасным он ни был, как бы ни хвалили прошлую Шэрон Стоун, можно считать победой. Возможно, моя новоявленная реинкарнация стала не такой быстрой, шикарной и волнующей, но, как я подозревала, она стоит на своих двоих, даже если чуть пошатывается, даже если пресловутые ноги никогда не будут так красивы, как прежде.

Я не знала наверняка, уйдет ли вся моя прежняя жизнь (в том виде, в котором я ее знала) в прошлое. Кое-кто из моих друзей постоянно находился рядом, хотя нашлись и те, кто счел всю ситуацию слишком тяжелой и досадной. Я не знала, смогу ли когда-нибудь вернуться к работе – буду ли в состоянии запоминать реплики, прилично выглядеть и казаться на фотографиях той самой Шэрон Стоун. Мое место в очереди было упущено. Я даже не знала, смогу ли вообще выжить, учитывая, в каком состоянии я находилась.

Ночами я лежала без сна, задаваясь вопросом, как же мне двигаться дальше. Зрение было нарушено – когда я ходила, на стенах вокруг расцветали яркие пятна, а пол уходил из-под ног. Каждый раз, моргнув, я замечала краем глаза подобные молнии вспышки. Когда я пыталась обсудить все это с врачами, они просили выполнить стандартный набор действий. С закрытыми глазами прикоснуться пальцем к кончику носа, постоять на одной ноге, попрыгать на ней, вытерпеть удар молоточком по колену. После того как я все это проделывала, мне неминуемо говорили: «Вы в порядке». Я выжила, и, учитывая, сколько я всего перенесла, это уже была редкость, так что в глазах других людей остальными мелочами можно было пренебречь.

Никто не посоветовал мне, где можно получить уход после больницы. Так что несколько месяцев я провела в этой пропасти. Я чахла, постоянно строила какие-то догадки, спала и была потрясена случившимся. А потом в один прекрасный день сынишка вошел в двери спальни и со всей силы толкнул набор инструментов, стоявший у камина. Раздался жутки грохот. У меня было ощущение, что голова сейчас взорвется. Я поверить не могла своим глазам. Роан подошел ближе (как сейчас помню, на нем был крошечный комбинезончик), посмотрел снизу вверх на свою лежащую на постели мать и заявил: «Мамочка, больше никаких пижам». Он боролся за меня. И заставил меня встать.

Честно слово: я не знала, что делать. Я так его любила и знала, что нужна ему, а он нужен мне. От кровати до пола было так далеко. Я была не в себе несколько месяцев. И очень, очень его любила.

Я вытащилась из кровати, приняла ванну, пока Роан сидел рядом. Оделась. Я старалась. Позвонила своему другу Куинси Джонсу[150] в Лос-Анджелес. Я знала, что он пережил две аневризмы и не только оправился, но еще и остался лидером в своей профессии и большим филантропом. Он взял меня под свое любящее щедрое крыло. Пригласил нас на рождественский ужин.

Когда через несколько дней мы подъехали к его дому, он взглянул на меня и заявил:

– Ты не в порядке.

– Не в порядке, – согласилась я. – Я ничего не вижу. Мне страшно. Я не знаю, что делать.

– Тебе надо обратиться к лучшему врачу. Он о тебе позаботится, – ласково заверил меня Куинси.

Разумеется, врач – Харт Коэн – был в отъезде, в отпуске, но я поговорила с ним по телефону, и даже по телефону он с легкостью смог сказать, что меня мучают эпилептические припадки, а лечатся они одним из семи лекарств. Он назначил мне прием. Я позволила себе надеяться, но убедить меня ему не удалось.

Я не знала, смогу ли когда-нибудь вернуться к работе – буду ли в состоянии запоминать реплики, прилично выглядеть и казаться на фотографиях той самой Шэрон Стоун.

Тем не менее я сходила к нему на прием. Начала принимать лекарство. Оно помогло, хоть и подошло не идеально: я внезапно резко набрала вес, а полностью устранить симптомы не получилось. Разумеется, мое появление в Лос-Анджелесе привлекло внимание: приближалась церемония вручения «Оскара», и вот я глазом моргнуть не успела, как меня пригласили вручать статуэтку вместе с Джоном Траволтой[151]. К врачу я вернулась в слезах.

Он взглянул на меня и сказал со спокойной уверенностью в голосе: «Ты это сделаешь. Никаких проблем не возникнет – вот увидишь». Он перевел меня на новое лекарство и посоветовал специальную диету из продуктов с высоким содержанием белка. Я не отклонялась от его предписаний ни на йоту. У меня была цель. Всего через несколько дней я смогла нормально видеть. Вспышки прекратились, цветные пятна исчезли, мне удалось преодолеть проблемы с речью, а слух стал постепенно улучшаться. Через пару недель я отправилась на репетицию «Оскара». Я старалась вписаться. Старалась сосредоточиться на себе, как человек, проходящий терапию после утраты. Все были очень заняты собой, старались показаться как можно более великолепными, а я изо всех сил старалась стоять ровно. Это был интересный новый ракурс. Я ощутила огромное сострадание – такое, какое мне прежде было и не вообразить. Я увидела своих коллег как артистов – хрупких, облаченных в предписанные обществом маски, чтобы справиться с давлением колоссальных ожиданий. Я держалась спокойно, скромно и на расстоянии ото всех. Я нашла способ незаметно вписаться в эту хаотичную среду, чувствуя себя при этом мудрой, а не навязчивой и нервной, ведь я понимала, сколько во все это вложено сил. Я смогла увидеть, как все стараются, чтобы понравиться другим.

Разумеется, Джон Траволта, с которым мне повезло оказаться в паре, обладает выдающимся танцевальным талантом. От одного его вида человек загорается и хочет улыбаться и танцевать. Вспомните хоть его фотографии с принцессой Дианой – они же легендарны.

Я вскользь заметила, что хорошо бы станцевать на сцене. Разумеется, я не знала, смогу ли на самом деле танцевать, но мне хотелось подтолкнуть себя к чему-то большему – в конце концов, я теперь могла ходить. Сначала он ничего не ответил, и я решила, ладно. На следующий вечер мы прибыли на настоящую церемонию вручения премии «Оскар». Я сидела на сундуке, а Джон проходил мимо. Он попросил показать ему мое платье. Я скромно встала, и он покрутил меня немного.

«Хорошее платье для танцев, – произнес он со своим знаменитым очарованием в голосе. – Давай так и сделаем. Выйдем с противоположных сторон сцены, а в центре станцуем».

Сердце у меня понеслось вскачь. Всего две недели назад я и ходить-то толком не могла. А теперь мне предстоит танцевать. Но я могла. Я могла танцевать. Я посмотрела ему в глаза. Сказала «да». Он ушел, а я вознесла молитву Вселенной: «Позволь мне сделать это ради меня самой. Позволь мне сделать это ради всех, кто должен знать, что тоже может».

Я была так рада и так благодарна, ведь я уже так далеко зашла. Вера есть вопрос. Вера есть ответ. Верьте. Это стало моей мантрой. Я скользила по сцене и смотрела в лица своих талантливых, потрясающих коллег по Академии. Они улыбались, смеялись и ловили момент. У всех поднялось настроение. Им не надо было знать почему.

Ответ на все молитвы

Едва ли что-то может причинить организму больше боли и больше отравить его, чем попавшая куда не следует кровь. По крайней мере, так мне говорили, когда я снова и снова спрашивала, почему, черт возьми, у меня ощущение, что жизнь напоминает разодранный в клочья грязный платочек Kleenex. Моему телу понадобилось два года, чтобы поглотить всю ту кровь, которая его затопила.

Я думала, надо бы начать заниматься спортом, но при этом было страшно, что, даже если я просто ускорю шаг, сердце начнет биться слишком быстро и у меня случится очередной приступ (наверняка перед домом тех соседей, которые никогда не махали в ответ на мое приветствие), и я умру прямо на тротуаре. Я думала, надо бы приступить к работе. Вот только зрение все еще не восстановилось до конца, так что я не могла свободно читать. Оказалось, что, несмотря на лазерную коррекцию по технологии ЛАСИК[152], перенесенную мной всего за несколько месяцев до кровоизлияния (кстати, после нее я смогла видеть как орел, или коршун, или какую там птицу обычно приводят в пример), после всего случившегося со зрением у меня снова произошло что-то странное: все казалось более вытянутым, чем есть на самом деле, смазывалось, то тут, то там возникали темные пятна, исказилось восприятие цвета. Я пошла к Говарду Крауссу, офтальмологу-неврологу. К этому моменту я побывала у стольких врачей, что чувствовала себя экспертом в области медицины. Я узнала, что очки не помогут. У меня была травма мозга. Какой был бы анекдот: высокая блондинка с большими сиськами и длинными ногами получила травму мозга. Вот умора. По словам доктора Краусса, потребуется два года. Два года, а там посмотрим. Вероятно, зрение прояснится. Оно и правда прояснилось. К этому моменту я стала женщиной средних лет и носила очки для чтения. Вот вам и концовка анекдота. А может, конец всему – как посмотреть.

Так что я завела нового агента, который сообщил мне, что я выбыла из списков признанных актеров всех киностудий. У меня слишком долго не было успешных фильмов. Мне нужно было сняться в блокбастере. Мне нужен был очень кассовый фильм, чтобы вернуться в дело. Вот только никто не хотел меня нанимать, потому что я давно выбыла из индустрии. Уловка-22[153]. Очередной тупик.

Плюсом во всей этой истории было то, что самый первый врач – тот, которого я уволила и который раньше времени побежал с моей историей в журнал People, рассказал, что у меня была всего-навсего небольшая аневризма – вышло немного крови, и все запеклось. Так что никто не переживал, что мое здоровье может поставить под угрозу съемки. По крайней мере, меня никто не воспринимал как чумную – хоть с этим не пришлось иметь дело. Мы – голливудский бомонд. Все эти печальные обложки People совершенно не помогают нам с работой, если только там не написано, что мы снова одиноки. Как мы уже выяснили, нанимают «трахабельных».

Вес я так и не набрала. Я превратилась в такую угловатую, тощую версию себя.

Я не скучаю по себе прежней. Я воспринимаю ее как человека, которого когда-то очень близко знала, но это больше не я. Я помню свое детство, помню большую часть жизни, как помнят люди в возрасте за шестьдесят. И могу объективно оценить все, что со мной произошло.

Как мне кажется, это случается с большинством людей, которым довелось пережить какой-то роковой момент. Мне легко говорить об этом с солдатами. Однажды я разговорилась с Ароном Рэлстоном, парнем, которому пришлось отрезать себе руку, чтобы выбраться из-под каменной глыбы в отдаленном уголке Юты. Каждый раз, встретив человека, побывавшего на грани между жизнью и смертью, я понимаю, что у нас есть этакое общее кодовое слово. У всех нас есть провал в жизненном багаже. И есть потребность чему-то служить.

Уже много лет меня спрашивают, что сподвигло меня работать с ВИЧ/СПИДом. Я по-разному отвечала на этот вопрос и даже неоднократно частично упоминала причины, побудившие меня принять это решение, но никогда не рассказывала всей правды, не говорила, с чего все началось на самом деле, что так затронуло мое сердце и захватило разум.

Да, это правда: в 1986 году я вернулась из Африки со своим первым мужем Майклом Гринбергом[154], мы переехали в Мандевилл-Каньон[155], где нашей соседкой оказалась Элизабет Глейзер[156]. Пока она боролась за свою жизнь после заражения СПИДом в результате переливания крови, мы помогали ей начать работать с местной педиатрической ярмаркой по борьбе со СПИДом – она находилась прямо на нашей улице, и я до сих пор работаю там со своим педиатром доктором Питером Вальдштейном и его чудесной женой Лори. Да, это правда: мой любимый Рой Лондон в конечном счете умер от ВИЧ/СПИДа, и да, это правда, что многие мои друзья, коллеги и знакомые из модельного бизнеса, а также из мира искусства и кино умерли от этой ужасной болезни. Но изначально дело было не в этом.

Каждый раз, встретив человека, побывавшего на грани между жизнью и смертью, я понимаю, что у нас есть этакое общее кодовое слово.

Началось все, когда мне было двадцать четыре. Я только что вышла замуж за Майкла, с которым познакомилась на съемках фильма в Лас-Вегасе. Потрясающее было время: мы работали с Роком Хадсоном[157] и Джеймсом Эрлом Джонсоном[158]. В то время это был не самый рядовой актерский состав для телевидения. А потом мой тогдашний агент отправил меня работать в Южную Африку на компанию, которая по дешевке покупала рэнды[159] за доллары и таким образом снимала фильмы практически бесплатно. Мы с Ричардом Чемберленом[160] снимались в печально известных «Копях царя Соломона»[161]. Нам сказали, это займет три-четыре месяца, то есть столько же, сколько в среднем требовалось для съемок фильма. «Ладно, – подумала я. – Я же ребенок из глуши, будем как в походном лагере». Да что я вообще знала о жизни в странах третьего мира?

Съемки начались в Зимбабве. Когда я туда добралась и увидела состояние гостиницы, я пришла в ужас. На полах были ковры, но их никогда не пылесосили. В отеле не было пылесоса; ковры чистили тряпками и каким-то средством, по запаху напоминающим аммиак, ползая по полу на коленях. Должна заметить, что особой чистотой эти тряпки не отличались. Постельное белье было в пятнах крови, грязи и бог весть чего еще. В аналогичном состоянии были полотенца. Так обстояли дела в Зимбабве в 1984 году.

В первую же ночь я услышала за окном какой-то странный звук. Я осторожно выглянула наружу и увидела огромных животных размером со слонов, которых я как-то видела в цирке, вот только это были не слоны. Прямо у меня под окном щипали траву африканские буйволы. Я глазам своим не верила. Они были гигантскими и имели мало общего с животными на обороте пятицентовой монетки. Их было трое, и они смотрели сквозь окно прямо на меня. Я вытащила Майкла из кровати. Мы стояли, разинув рты, как школьники, смеялись и с восторгом наблюдали за ними.

Отец научил меня бесшумно передвигаться по лесу; благодаря ему я все узнала об оленях и лисах, кроликах и медведях, но вот это? Как выяснилось, впрочем, если умеешь выслеживать зверя, выследишь кого угодно. Каждый день после работы я отправлялась со своим водителем на сафари. Он был просто поражен моим умением высматривать слонов, жирафов, кафрских лисиц, гиппопотамов, лежащих в реке, и прочих животных и подкрадываться к ним поближе. Это занятие стало моей отдушиной.

Мы с Майклом решили жить на наши суточные. Эти деньги мы получали на повседневные траты – еду, услуги прачечной и так далее. Зарплату и он, и я переводили домой, в банк. Как и всем вокруг, нам приходилось подождать, если что-то было нужно или если хотелось что-то купить, – мы старались жить как все. Нам казалось, что мы сможем жить по законам страны, в которой оказались.

Разумеется, когда мы только туда прибыли, наивность наша не знала предела. Мы не осознавали, что очутились в стране, где бушевали голод и засуха. Границы были закрыты, люди умирали, мы находились в эпицентре кризиса. Сначала нас приютила наша киносемья – нас отвозили на работу, а потом обратно в гостиницу.

Затем период засухи кончился, и начались дожди. Сначала мы каждый день вставали, одевались, гримировались и готовились к съемкам, чтобы страховая компания киностудии признала, что мы пытаемся работать, и заплатила за это. Однако работать было невозможно. Дожди шли несколько месяцев. Это угнетало. Мы с Майклом были вегетарианцами и спортсменами, приличными ребятами. Наконец мой парикмахер привез мне черный гашиш из Конго со словами: «Шэзза, дорогая, надо прекращать плакать – выкури немного этой штуки и почувствуешь себя лучше». Мы попробовали и три дня смеялись. Должна признать: мы правда почувствовали себя лучше.

Дождь уничтожил все наши декорации, которые изготавливались за пределами страны. Съемки пришлось остановить. Жители Зимбабве решили, что мы с Ричардом Чемберленом принесли им дождь, и назвали нас королем и королевой дождя; они организовали специальную церемонию и подарили нам короны из цветов и виноградной лозы. Продюсеры решили сократить убытки и снять два фильма вместо одного.

В итоге мы застряли в Африке на год с лишним. Майкл стал работать линейным продюсером. У него уже был опыт продюсирования для телевидения, так что им повезло, что он там оказался. Он мотался туда-сюда между съемочной площадкой и офисом компании в Лондоне, а я оставалась в Африке.

Мы не осознавали, что очутились в стране, где бушевали голод и засуха. Границы были закрыты, люди умирали, мы находились в эпицентре кризиса.

Мы держались небольшими группками и очень сблизились. Мы столько пережили. Закрытые границы порождали массу проблем. Например, когда у нас потерялось колесо операторской тележки, новое найти было невозможно. Честно говоря, найти что-либо было невозможно – ни приличной еды, ничего. Мне прислали старый телевизор, видеомагнитофон и огромную коробку видеокассет. Первым я смотрела «Лоуренса Аравийского»[162]. Весь персонал отеля, как зачарованный, смотрел его вместе со мной. Они никогда не видели ни одного фильма. Это было потрясающе.

Я пошла на кухню, нашла муку, воду и старую, жуткую, побелевшую от времени банку консервированных овощей и кое-как слепила пиццу. Та вечеринка по сей день остается лучшей в моей жизни: черный гашиш из Конго, очень плохая пицца и этот фильм. Пока он шел, люди заглядывали за телевизор, пытаясь понять, как в него попали движущиеся картинки. Мы были так счастливы, и это было прекрасно. Мы были грязными, бедными, голодными и полными любви.

Мы организовали вечеринку по случаю Хэллоуина и всех посвятили в эту безумную идею. Я сделала женщинам макияж, а они научили меня танцевать. Господи, до чего фантастическое было ощущение – наконец-то научиться крутить своей плоской белой задницей! А вот они умели танцевать по-настоящему. Я подружилась с замечательной семьей, которая до войны была богата и до сих пор владела великолепным, хоть и запущенным особняком и старым Rolls-Royce. Их дочь приглашала меня на чай с печеньем, и наш ежедневный ритуал постепенно перетек на съемочную площадку. Она делала мне маски для лица, сидя возле курятника, а ее мать Морин готовила нам что-нибудь поесть. Они практически меня удочерили, и мы по сей день остаемся друзьями.

Сын Морин, теперь уже взрослый человек, глубоко озабочен спасением носорогов. Еще он отличный музыкант, и я так рада, что теперь у нас есть возможность переписываться по электронной почте.

Раньше мы говорили: «Вы полюбите Африку – она поселится у вас в крови. Эти прекрасные закаты и рассветы ни с чем нельзя сравнить. Но вот понравиться Африка никогда не сможет – она чертовски безжалостна».

Там и правда не было места жалости. Я на себе прочувствовала это, когда у меня случилось кровотечение и мне пришлось поехать в больницу. Медсестры считали, что у меня выкидыш, и это вполне могло бы быть правдой. Меня положили на каталку в коридоре и оставили там. Лекарств не было, не было возможности остановить или вытереть кровь, у врачей на меня не было времени. Вокруг трагически умирали мужчины, женщины и дети: на каталках, на полу коридора, в палатах. Поток больных в дверях не иссякал.

Что, черт возьми, происходило? Все они были больны, причем серьезно больны, корчились в агонии, страдали, кричали от боли. Майкл принес мне пару таблеток «Валиума», привезенного с собой. Это помогло отключиться, а медсестра, время от времени протиравшая мне лоб, давала тряпки, пока кровотечение наконец не прекратилось и я не смогла вернуться в гостиницу – слава богу, без препаратов или переливания крови. Мне повезло.

Мы уехали из Зимбабве и отправились в ЮАР. Прибыли как раз в разгар апартеида. Маленьких детей расстреливали из пулемета всего в нескольких милях от места, где мы снимали кино. Их убивали прямо за партами в школах безо всякой причины. Людей «ошиновывали»: ставили в центр шины, поливали шину бензином и поджигали.

Я была там, когда полыхал Соуэто[163]. Мы стащили со съемочной площадки несколько раций и организовали налет. Прорезали ограждение и выпустили людей. Мы солгали и ворвались в офис производственной компании, чтобы понять, как можно позвонить. Мы делали все, что могли. Я уговорила людей отдать командировочные местным, чтобы помочь отстроить дома тем, чьи хижины были сожжены дотла, потому что они проголосовали «не за ту» партию. Деньги я собирала в старые банки из-под кофе. Мы поковырялись в спутниковой системе, чтобы воспользоваться международными телефонными линиями. Мы пытались позвать помощь. Пытались рассказать людям, что происходит.

Я столько насмотрелась в Африке, наблюдала, как даже в Соединенных Штатах дорогие мне люди умирают от этой жуткой болезни, и думала, что совершенно беспомощна. Что я никогда ничего не смогу сделать.

Я помогла своей подруге, работавшей над фильмом, вместе с семьей выбраться из ЮАР. Мы вернулись домой. Вернувшись, я узнала, что мой друг и наставник Рок Хадсон умирает от ВИЧ/СПИДа. А вскоре после этого я осознала, что именно это и было причиной хаоса в той больнице, куда я попала в Зимбабве. Вот чему я была свидетелем.

Я никогда никому не рассказывала, что я там увидела. Не могла. Это было настолько жестоко, настолько ужасно, настолько за пределами человеческого понимания.

Через много лет, когда представитель Фонда исследований СПИДа amfAR подошел ко мне с просьбой заменить Элизабет Тейлор в Каннах, я думала, что грохнусь в обморок. Я столько насмотрелась в Африке, наблюдала, как даже в Соединенных Штатах дорогие мне люди умирают от этой жуткой болезни, и думала, что совершенно беспомощна. Что я никогда ничего не смогу сделать.

Вот только никогда не говори никогда.

В тот год, когда я сняла «Быстрый и мертвый», я решила остаться на День благодарения в Тусоне[164] и поработать на кухне для Армии спасения[165]. Там никого не волновало, кто я, лишь бы раздавала горячую еду и была добра. Я с большим удовольствием утаскивала лишнее молоко для мамочек и засовывала его в одеяла их детишкам. С большим удовольствием обслуживала столы – я неплохо это освоила, пока училась в колледже и еще раньше, в Мидвилле. Я быстро работала, была доброжелательна и знала, как унести шесть тарелок за раз.

Когда раздача еды закончилась, я зашла в ясли при центре для детей с ВИЧ/СПИДом – это было абсолютно изолированное пространство. Там находились пара медсестер – они и близко не могли оказать нужную помощь. Несколько младенцев плакали, а один просто кричал, как кричат во время припадка. Никто не захочет слышать такое. Это нечто среднее между кошачьими воплями и детским визгом, и он не замолкал.

Оказавшись на дне, я была так благодарна, что люди приходили навестить меня в больнице, что люди молились за меня.

Я спросила, можно ли взять этого ребенка на руки. Медсестра сказала: «Пробуйте. Делайте все что угодно». Я взяла этого маленького мальчика, наверное, шести или восьми месяцев от роду – возраст малышей со СПИДом трудно определить, как и возраст любого ребенка с ВИЧ/СПИДом. Я пыталась качать его, обнимать его, петь ему и, пока я ходила с ним по комнате, наткнулась на другого ребенка примерно того же возраста. Это была девочка, но она не издавала ни звука. Просто пялилась в пространство, и взгляд у нее был совершенно мертвый. Она сдалась, уже сдалась. Держа мальчика, я пыталась погладить ее по пушку на макушке, но она не реагировала.

Я спросила медсестру: «А можно положить их вместе?»

«Как я уже сказала, пробуйте все что угодно».

Я так и сделала: положила крикуна в кроватку к этому крошечному, вихрастому, инертному утенку. Малыш мгновенно перестал кричать. А девочка посмотрела на него – удивленно и таким осознанным взглядом! Подошли медсестры. Мы столпились у кроватки со слезами на глазах. Эти два малыша явно разглядели что-то друг в друге. Их крошечные ладошки соприкасались, они смотрели друг на друга крошечными глазами, такие потерянные. Между ними родилась связь. Они оба пробудились от кошмара.

Этот момент изменил меня.

Оказавшись на дне, я была так благодарна, что люди приходили навестить меня в больнице, что люди молились за меня. Я знаю, что в некоторых ресторанах, где я часто бывала, официанты собирались в кружок и молились за меня. Я знаю, что за меня молились несколько монахинь из Тибета. Люди, которых я едва знала, и те, кого не знала вообще, – все они молились, чтобы я выжила. Я точно знаю, что благодаря всем этим людям осталась жива. Меня переполняет благодарность. Именно она и именно они подтолкнули меня посвятить свою жизнь служению другим.

Клетки

В старшей школе у меня была лучшая учительница рисования на свете. Звали ее миссис Клуз. Летом она куда-нибудь ездила и записывала звуки тех мест, где побывала. Возвращаясь, она включала записи и заставляла нас нарисовать их. Да! Нарисовать звуки. До чего увлекательно было представлять себе другие места, опираясь на звук. Помню, однажды она привезла записи звуков нью-йоркского метро, и я попалась, как рыбка на крючок. Что это такое? Что там скрипит и грохочет? О чем говорят все эти люди? Куда они едут? Что постоянно происходит, и происходит, и происходит? Если бы я только знала, что всего через полтора года стану моделью и буду жить среди этих звуков.

Как-то она дала задание – сделать так, чтобы стиль рисования повторно отражал то, что нарисовано на картине. Я нарисовала слово «уникальный» (unique) в виде лабиринта. С помощью моего рисунка миссис Клуз продемонстрировала классу, что она имела в виду. Я тогда впервые почувствовала себя особенной. Каким-то образом она освободила меня. В тот год она перенесла инсульт. Из-за этого правую сторону ее тела парализовало. Она вернулась в школу и научилась рисовать левой рукой. Она была молодой, классной и красивой и никогда не сходила со своего пути. Она невероятно вдохновляла меня тогда – и вдохновляет сейчас.

Чтобы признать саму себя, нужна определенная дисциплина.

Иногда я гадаю, не потому ли у меня случился инсульт – уж слишком далеко я отклонилась от своего естественного пути, слишком далеко ушла от истинного курса своей жизни. Я задумываюсь о том, кричит ли в гневе наш организм, когда мы обманываем себя, когда пытаемся вписаться, даже если оказываемся не на своем месте. Что, если именно так я и поступила, вместо того чтобы просто быть собой. Вместо того чтобы быть художницей Шэрон, мамой Шэрон, подругой, сестрой, возлюбленной, дочерью, соседкой, членом общества. Все эти роли для меня естественны и правильны.

За свою жизнь я поняла, что, когда дело касается насилия, многие не до конца понимают, что именно насильник кажется сильным, убедительным человеком, у которого все под контролем. Жертвы могут казаться измочаленными и безумными, как будто они пьяны или лгут, могут казаться очень хрупкими – такими, что им невозможно поверить, на них невозможно положиться. Их отчаяние кажется неправильным, ненадежным. Насильник же будто спокоен и уверен. У него все под контролем. Это и есть человек, который своими угрозами довел другого человека до состояния подчинения. Конечно, у него все под контролем.

Люди упускают из виду, что в конечном-то счете именно насильник слаб. Это сломленный и очень неуравновешенный человек с психическими проблемами. Более того, неподготовленная к столкновению с ним жертва не знает, действительно ли насильник выполнит угрозу и убьет ее или же это очередное обещание. Если же это насилие в отношении другого человека, а не самой жертвы, страх становится еще сильнее, проникает еще глубже.

Люди упускают из виду, что в конечном-то счете именно насильник слаб. Это сломленный и очень неуравновешенный человек с психическими проблемами.

Даже если насильник ходит, «распушив хвост, как павлин», нужно помнить, что жертва – это тот, кто чувствует себя не в своей тарелке. Даже если насильник лжет и его поймали на лжи, она кажется попросту легко объяснимой ошибкой, поскольку жертва слишком погрязла в отчаянии или слишком замкнута, чтобы заговорить.

Если вы уже становились жертвой, вероятность повторения еще выше, поскольку у насильников будто нюх на такие вещи. Так и будет продолжаться, если вы не признаетесь во всем, не обратитесь за помощью, не расскажете свою версию правды тому, кто вас выслушает, пока не пойдете на терапию, чтобы справиться с ПТСР[166], и не зафиксируете это документально. Важно, чтобы кто-то из специалистов знал о вашей ситуации. Это может защитить и защитит вас и ваших близких. Кроме того, очень важно вести журнал. Записывайте все, что происходит или произошло с вами, и храните записи на компьютере с паролем. Указывайте даты проявлений насилия или ведите календарь, храните его там, куда человек не сможет получить доступ. Это легальный документ. Он станет вашим «лучшим другом» в будущем, вашим защитником, когда понадобится. Он может спасти вам жизнь.

Если иначе никак, извлеките этот урок из моих жизни и опыта.

При подготовке к роли в фильме «Последний танец»[167] я отправилась в женскую тюрьму особо строгого режима в штате Теннесси, где мне предстояло провести день за решеткой. Я никогда прежде не была в женской тюрьме, никогда не разговаривала с заключенными строгого режима. Мне предстояло сыграть женщину, которая в восемнадцать лет совершила убийство, во взрослом возрасте попала под суд и всю свою жизнь проводит в тюрьме. Я связалась с руководством тюрьмы и некоторое время переписывалась с заключенной, с которой мне предстояло встретиться после того, как я день проведу за решеткой.

Это означало, что я прибыла на место и меня полностью обыскали, проверили все отверстия – нос, уши, вагину, анус. У меня отняли все, включая чувство собственного достоинства, после чего заковали в кандалы и в наручники и повели к камере в ряду камер смертников. Начальник тюрьмы заверил меня, что никому не известно, кто я, но, пока я шла через всю тюрьму, эта долгая дорога показалась бесконечной, потому что заключенные со всех сторон молотили по прутьям камер и кричали: «Пошла на***, Шэрон Стоун, пошла на***, твою мать, сранаяшэронстоунсукапошланахрен» – и все в таком духе. Вариантов было множество. Железные кандалы стали оставлять первые синяки у меня на лодыжках.

В небольшом модуле для смертников было девять камер. Попав туда, я быстро кое-что уяснила. Например, отверстие в двери, куда просовываешь руки, чтобы с тебя сняли наручники, – это еще и способ общения с другими заключенными. Соответственно, фраза «захлопнись» мгновенно приобретает другое значение. Когда идешь в душ, сначала протягиваешь руки, чтобы на тебя надели наручники, а как только оказываешься в душе, снова протягиваешь, чтобы их сняли, – без наручников и кандалов никто никогда не разгуливает. Другие женщины совершенно не рады новой компании. Многочисленные «пошла на***» продолжились, пока я садилась на металлический унитаз без крышки, пока лежала на металлической кровати, слишком низкой, чтобы можно было нормально сесть на нее, не ударившись головой о пустую верхнюю койку, пока смотрела на окно под потолком – слишком грязное, а потому совершенно не пропускающее солнечный свет. Камера была слишком маленькой, чтобы пройти по ней круг или хотя бы по прямой, будем честны. Там было холодно, слишком холодно, а грубое одеяло и тонкий матрас не спасали. Впрочем, это была камера смертника, а не номер в отеле Four Seasons[168].

В конце дня, проведенного в одном ряду со смертниками, меня забрали охранники – все так же в наручниках и кандалах, все так же в оранжевом комбинезоне – и отвели обратно, на встречу с женщиной, с которой я переписывалась. Я встретилась с ней в стерильной комнате с покрытым линолеумом полом. Там стоял стол, пара стульев и все. Она оказалась крошечной блондинкой, некогда явно красавицей и до сих пор – интеллектуалкой. С нами остался представитель тюрьмы. Мы поговорили о тюремной жизни, о ее сокамернице, об их отношениях, о том, чем они занимались, чтобы скоротать время. Как в тюрьме формируются дружеские отношения, как разваливаются отношения за ее пределами.

Я спросила ее, как она здесь оказалась. Подобно многим женщинам в тюрьме и, определенно, подобно большинству женщин в ряду смертников, она убила своего мужа. Я спросила почему, но она не хотела говорить – она никогда не говорила. Она предстала перед судом, ее приговорили к смертной казни, но она ничего не рассказывала. Ее адвокат не остановился на этом. Она работала старшей медсестрой в больнице, а муж – главным врачом, и, судя по всему, однажды вечером, когда он пришел домой, она убила его «безо всякой на то причины». Хмммммм… Как мы, девочки, знаем, так не бывает.

Я чувствовала, что мне надо понять, в чем дело, чтобы сыграть роль, а кроме того, мне казалось, что хоть один человек должен знать, почему она позволила своим детям – мальчишкам – остаться без родителей.

Что ж… во время секса муж засовывал битые бутылки ей в вагину с упорством, достойным лучшего применения. Он делал это постоянно, и она сорвалась. Она не хотела, чтобы сыновья знали, что ее муж был таким человеком, не хотела, чтобы они знали, что с ней случилось. Вместо того чтобы рассказать хоть кому-то о случившемся или обрушить позор на свою семью из-за этой ужасной истории, она предпочла смертную казнь.

С годами я все больше понимала ее – это нежелание рассказывать кому бы то ни было обо всех кошмарных вещах, которые вытворяли со мной мужчины, а ведь ничто из случившегося со мной и близко не напоминало тот ужас, через который прошла она. Так или иначе, это личное и остается личным, и я понимаю нежелание рассказывать кому-либо, даже – особенно! – своим детям о том, в каком мире жила или живет их мать. Я тоже впитывала все, и держала внутри, и никогда не рассказывала.

Я поблагодарила ее. Через четыре года я уговорила ее и ее тюремного психолога снова представить ее дело в суде, чтобы ее приговор пересмотрели, но пока подвижек нет.

Женщины постоянно находятся в контакте друг с другом – на физическом и энергетическом уровне. Мы мысленно передаем друг другу сообщения. Некоторые называют это женской интуицией, но, как ни назови, у нас есть такой дар. И эта женщина навсегда останется в моих мыслях.

Когда в «Последнем танце» мы снимали сцену, где моя героиня получает отсрочку и отходит от стола смертника, все это вырвалось из меня. Я рухнула на пол и просто разревелась. Никто на площадке даже не задумался, что происходит. Мои коллеги, эмпаты высшей степени, отказались от сверхурочных и досняли остаток сцены, где отсрочку отзывают, а мою героиню убивают. Мы работали еще несколько часов после заката. Все мы вложили свои эмоции в ту машину для убийств и свои мысли о ней – в ту сцену. Вместе мы совершили ужасное путешествие, и я всегда буду благодарна им за настоящий профессионализм и колоссальное понимание и принятие происходящего.

Боб тоже был со мной на съемках этого фильма и заботился обо мне. Он всю ночь просидел в баре неподалеку – он не мог быть на площадке, но хранил для меня островок безопасности и надежности.

Мне посчастливилось работать с Брюсом Бересфордом, известным по фильмам «Шофер мисс Дэйзи», «Правонарушитель Морант», «Нежное милосердие» и «Преступления сердца», – он не из тех режиссеров, которые говорят: «Отлично вышло! Можно еще дубль?» Нет, он говорит либо «то что надо, двигаемся дальше», либо «это было ужасно – делай что угодно, вообще что угодно, но вот так не надо», и тогда я смеюсь и чувствую себя свободной. Я обожаю его и его причуды, и с ним постоянно надо быть начеку, чтобы не отставать.

По мере приближения конца съемок, через три месяца работы в совершенно новенькой, еще необжитой тюрьме, повар нашей съемочной бригады спросил, что мне подать на прощальном ужине. Я сказала, что хочу ужин как в День благодарения. Он его и подал. Причем со всеми нюансами: индейка, картофельное пюре, клюквенный соус, пирог – полный набор. Всем нам понравилось, это навеяло приятные и теплые воспоминания. Вообще, на съемочной площадке всегда царила любовь: и когда приезжаешь со всеми этими грузовиками, и когда разгружаешься – будто цирк прибыл в город. И то, как каждый цех занимается своим делом и как мы что-то создаем из ничего – тоже наполнено любовью.

Женщины постоянно находятся в контакте друг с другом – на физическом и энергетическом уровне. Мы мысленно передаем друг другу сообщения. Некоторые называют это женской интуицией, но, как ни назови, у нас есть такой дар.

Я просто обожаю съемочные группы; я хожу вокруг, наблюдая, как они творят магию, и прихожу в восторг. В восторг! Они мгновенно преображают все вокруг, из ничего создают что угодно – это возможно только в кино. Конечно, мы живем как цыгане, целый день проводим в домах на колесах или на улице – жаримся на солнце, замерзаем на холоде, едим с бумажных тарелок или с подносов для пароварки и постоянно жалуемся на все это. Тем не менее все мы неизменно заботимся друг о друге. Есть какая-то странная преданность, осознание того, кто мы.

Я часто думаю о том, что кинематографисты похожи на армию хиппи. Мы должны прибыть на место точно в срок и работаем мы не с девяти до пяти. Скорее с 7:13 до 5:06. Смена жестко ограничена по времени. Здесь все просчитано до секунды: перерывы в конкретное время, как и продолжение съемок. На площадке каждый занят своим делом. Мы соблюдаем множество правил. Мы должны быть готовы вовремя. Тем, кто выпадает из графика, тут не место. Время – деньги, а денег тут много. Мы не можем позволить себе потерять десять или двадцать минут, потому что кто-то не может выполнить свою работу. Мы заслужили уважение.

Элементарно, чтобы попасть в туалет, необходимо кого-нибудь предупредить, обычно помощника режиссера, чтобы никого не подвести. Этот перерыв называют десятиминуткой, и это не твое личное дело. Он сопровождается объявлением по рации: «Шэрон Стоун на десятиминутке». Разумеется, никто не идет в туалет посидеть на телефоне. Обед длится тридцать минут – его хватает, чтобы поесть, воспользоваться уборной, почистить зубы и вернуться к гримерам и парикмахерам, чтобы кое-что поправить, если вы актер. Такой порядок привел к появлению отвратительной привычки есть, стоя над раковиной. Это, конечно, если вам удастся пообедать. Недавно я снималась в проекте, где обеды были не предусмотрены, так что мы работали по двенадцать-четырнадцать часов без перерыва.

Кроме того, за те десять лет, на которые пришлась ударная часть моей карьеры, такой режим приучил меня пренебрегать любыми потребностями в медицине. Вывихнула плечо? Подбери сопли! Удаление зубного нерва без капли новокаина в трейлере во время обеда? Было и такое. Честно скажу, не лучший опыт: мне пришлось дважды чинить этот зуб, а потом пережить операцию на челюсть, чтобы устранить ущерб. Разрыв кисты яичника? Прими обезболивающие посильнее, и перейдем от съемок сцены, где ты стоишь, к сценам, где ты сидишь. Сломала стопу из-за слишком рьяного каскадера? Найди ботинок побольше на эту ногу, закончи фильм, потом сломай кость заново и срасти – но только после окончания проекта! Иными словами, заткнись и терпи. В этом бизнесе плаксам не место, особенно если я, будучи женщиной, хочу доказать свой характер.

Когда в конце девяностых я перестала так много работать и начала зализывать свои боевые раны, некоторые поверить не могли, что мне действительно понадобилось вставить в плечо штырь и наложить двести пятьдесят швов, после того как меня сбил незастрахованный автомобилист, ехавший не в ту сторону по бульвару Сансет, когда я возвращалась домой с занятий по актерскому мастерству. Как уверял мой врач по спортивной медицине, это было необходимо, иначе мой четырехмесячный ребенок попросту вырвет мне руку прямо из суставной ямки. Да, мне действительно пришлось наконец отремонтировать зубы. Да, мои яичники повидали слишком много. Как выяснилось, когда перерабатываешь, недоедаешь, выматываешься на съемках от постоянного стресса, а потом летишь на самолете ночь и день, чтобы продать этот фильм, месячные просто перестают идти.

После операции по удалению опухолей в груди – операции, которая впоследствии причинит столько проблем докторам интенсивной терапии неврологического отделения, – мне потребовалась реконструктивная хирургия. В то время поговаривали о моих «проблемах с пластической хирургией». На самом деле для меня это и было проблемой: я пошла на операцию, полагая, что проснусь и буду выглядеть точно так же, как до нее. Вместо этого мой пластический хирург решил, что я буду выглядеть лучше, если и грудь моя станет «лучше», а значит – больше. Я уехала из клиники в бинтах, а когда сняла их, обнаружила, что она стала на размер больше. Видите ли, «она лучше смотрится с вашим размером бедер – уверен, теперь вы гораздо лучше выглядите». Вот что я услышала от хирурга. Ослепленный своей самоуверенностью, своим знанием дела, он изменил мое тело без моего ведома и согласия. До чего унизительно было идти в магазин нижнего белья и искать там наиболее сострадательную на вид женщину-консультанта, и объяснять ей, что я не знаю, как купить бюстгальтер, не знаю, какой размер ношу и вообще что с этим делать. Честно говоря, я до сих пор не знаю. Кроме того, я до сих пор не знаю, стоит ли злиться на ныне покойного пластического хирурга, пытаться пройти через очередную реконструктивную хирургию, чтобы стать более похожей на себя, или же просто радоваться, что у меня нет рака.

Когда я говорю прессе, что грудь у меня настоящая, я имею в виду, что у меня своя кожа, свои соски и свое здоровье.

Тем не менее в какой-то момент во всей этой кутерьме я упустила из виду саму себя. Все то свое «я», над созданием которого так упорно трудилась. Самостоятельно выучившаяся женщина, независимый мыслитель, филантроп мирового уровня, кинозвезда, хороший друг, преданный клиент, уважаемый профессионал, надежная дочь, хорошая сестра, путешественник по миру – и так далее, и так далее. Все это как-то улетучилось.

В этом бизнесе плаксам не место, особенно если я, будучи женщиной, хочу доказать свой характер.

Я обожала просыпаться со своим малышом под органные концерты, которые каждый выходной проводили в музее неподалеку от нашего дома. Обожала брать его в кино в маленьком детском автокресле. Он очень любил смотреть мюзиклы, а потом есть мороженое в рожке, размазывая его по всему лицу. Отличное было время. Я обожала хвастаться сынишкой. Моим красивым сыночком. Моим Роаном.

Я обожала в нем все. Его запах, маленькую лысую головку с хохолком светлых волос, огромные голубые глаза. Его пухленькие ножки, такие пахучие. «У кого это тут ножки пахнут сыром с плесенью?» – спрашивала я его. Ему ужасно нравилось.

А потом все полетело к чертям.

Я бы рассказала вам, что именно, но я подписала соглашение о неразглашении, а потому не могу. Еще я уважаю своего ребенка, а потому не буду. Но вот что я вам скажу: меня наказали за то, что я боролась за равноправие женщин, и я понимаю, что, написав эту книгу, я снова могу быть не понята или наказана. Но в этот раз я не боюсь.

Лишившись права быть основным опекуном Роана, я перестала функционировать. Просто лежала на диване. Я чувствовала вечную усталость. Каждый день после полудня я засыпала и не могла подняться. Потом моей дорогой подруге и крестной Роана диагностировали рак груди, и она выяснила, что у нее ген рака молочной железы. Она тоже была матерью-одиночкой. Мы, все ее ближайшие подруги, решили, что нам стоит сделать маммографию. Во время процедуры врач заметил перебои в моем сердцебиении и предложил сделать еще и тредмилметрию[169]. Мое сердце будто рехнулось, случился приступ, меня положили на стол и собрали консилиум врачей. Казалось, мне понадобится кардиостимулятор.

Что ж, решила я, мне придется лечиться в более укромном месте, чтобы выяснить, что со мной не так. На тот момент мне определенно не нужно было излишнего внимания прессы – оно могло стать очередной причиной урезать мои и без того сократившиеся опекунские права, поскольку проблемы со здоровьем уже сыграли против меня. Я отправилась в Клинику Мейо[170]. Да, оказалось, у меня выпадение сердечного клапана, но угадайте, что еще? Еще у меня нашли анорексию. Да, я перестала есть, расклеилась и даже не заметила. Я просто легла и сдалась. Судя по всему, мое сердце на самом деле было разбито. У меня обнаружилось учащенное сердцебиение в верхней и нижней камерах. Мой наставник в буддизме Тензин сказал, что мое сердце расширяется, дабы принять эту часть моей судьбы.

Мой друг Ричард Гир однажды так описал медитацию: «Проходит, проходит, проходит. Проходит, проходит, все проходит. Наступает просветление». Кажется очевидным, пока все не начинает действительно уходить, уходить, уходить.

Главврач клиники сказал, что мне могут выписать антидепрессанты и подсказать хорошего психиатра либо книгу о правильном питании, чтобы я взяла год-два отдыха, выполняла физические упражнения, хорошо ела и разбиралась в своей жизни. Я решила так и сделать. Закрыла свой офис, правильно питалась и начала разбираться, что к чему.

Да, я перестала есть, расклеилась и даже не заметила. Я просто легла и сдалась.

Я сидела у стоматолога. Врач чистила мне зубы – процедуру приходилось делать каждые четыре месяца, потому что из-за лекарств для мозга зубы ослабевали и быстро начинал образовываться зубной налет. Знаю – лишняя информация, но где теперь уже граница между нужным и лишним? Стоматолог рассказывала, как провела выходные, а именно – о том, что она вместе с офис-менеджером ездила в женскую тюрьму. «Оказывали стоматологическую помощь?» – спросила я, подумав, насколько отважный и крутой у меня доктор. Но нет: она сказала, что учила всех этих женщин прощать себя. Меня это просто потрясло. Она учила осужденных правонарушителей прощать себя. Это прямо-таки било по больному.

Я спросила, не может ли она научить тому же и меня. Ее это озадачило. Я объяснила, что хотела, чтобы они с помощницей пришли ко мне домой и помогли, рассказали, как простить себя за то, что я потеряла своего сына. Я не могла с этим жить. Меня так волновало, что он уже потерял свою биологическую мать, беспокоилась, что для него будет травмой потерять еще и приемную. Что это будет значить для него в долгосрочной перспективе?

И они помогли мне. Я простила себя. Узнала, что идеален только Господь. Только Господь знает почему. Сделала ли я все, что могла в то время? Да. Искренне ли я пыталась сделать все возможное? Я знала, что пыталась. Любила ли я его все время всем своим сердцем? Я знала, что любила. Почему я злилась на маленького мальчика? Потому что я очень по нему скучала.

Я устроила буддийский алтарь[171]. Туда же поместила фотографию Роана. Я писала ему записки, клала их в молитвенную чашу и медитировала, чтобы ничего не держать в себе и здоровым способом высвобождать свои эмоции.

Тем временем я познакомилась с Аммой, «обнимающей святой»[172]. Я слышала о ней, читала, видела ее по телевизору, но никогда не встречала лично. Она путешествует по миру, обнимая людей и даруя свое благословение. И все. Вот чем она занимается. Она дарит стольким людям столько комфорта. Это колоссальное и изматывающее занятие, требующее щедрости и сострадания.

Когда отправляешься на встречу с ней (обычно они проводятся в самых больших залах самых больших отелей), все организовано так, что можно просто сесть и помедитировать рядом, послушать играющую фоном живую музыку, а когда готов будешь подойти и получить благословенное объятие, надо встать в очередь. Волонтеры подскажут, что подойти к ней можно в чулках, но без обуви, встать на колени вместе с ребенком, членами семьи или друзьями и склониться к коленям Аммы, и она охватит вас, обнимет – так сильно и тепло. Это долгие объятия, и, когда вы осознаете, что значит по-настоящему ощутить безусловную любовь, любовь чистого сердца, она благословит вас. Многие приходят с подношением – приносят цветы или фрукты из своего сада, а она в ответ дает детям шоколадные конфеты Kisses, а матерям – яблоки.

Когда в 2007 году она получила награду Prix Cinéma Vérité, вручаемую французской кинематографической организацией, которая повышает осведомленность населения о правах человека, меня пригласили выступить на церемонии. Я очень смутилась, это была почетная и волнительная миссия, поскольку мне выпал шанс не только встретиться с Аммой, но, как я надеялась, получить ее знаменитое объятие. Я хотела, чтобы меня так обняли. И меня обняли: ощущение было, будто тебя обнимает облако – теплое облако, которое пахнет добротой и излучает любовь. Она поговорила со мной на своем родном индийском языке[173]. Она верит, что ее долг – приносить утешение страждущим, и этот долг она выполняет с детства. Мы сразу подружились.

Теперь она принадлежит к числу самых дорогих моему сердцу компаньонов. Каждый раз, когда мы оказываемся в одном городе, я иду посидеть с ней, пока она раздает объятия. Ну, сначала я, конечно, тоже получаю объятие. Она шепчет мне на ухо «доченька, доченька, доченька» и обнимает меня, пока я плачу – отчасти даже от радости. И теперь я понимаю, что она излечила меня и позволила стать «доченькой, доченькой, доченькой». Она разрешает сидеть рядом с ней, сколько мне захочется, обсуждая со мной мою жизнь, мои попытки заняться служением другим, мои попытки вырасти над собой, разрешает посмотреть, как она служит другим. Это восхитительно. Это спокойно. Это освобождает.

Амма всегда спрашивает, чем я собираюсь заняться, над чем работаю. Наконец, после пяти лет злости и боли, захвативших меня безо всякой вины и оснований, я ответила: «Я работаю над тем, чтобы простить непростительное».

– А вот это хорошо! – она хлопнула в ладоши и так ослепительно улыбнулась мне, будто я была ее лучшей ученицей. – И как продвигается?

– Ну, с прощением все идет очень хорошо, – честно ответила я. К тому моменту я уже совершенно перестала переживать насчет своего разрушенного брака, тяжести алиментов на ребенка и всего остального. Но я не могла пережить, что у меня навсегда забрали сына.

– Что ж, придется тебе поместить непростительное в клетку, – сказала Амма.

– Вроде тех, что стоят в зоопарке или в цирке? – спросила я.

– Да.

– Ладно, – я постаралась себе это представить. – Готово.

– А теперь никогда не заходи в эту клетку.

– И все?

– Да, – сказала она.

Я просидела там долгое время, наверное час. Мне надо было свыкнуться с этой мыслью.

Я наблюдала, как Амма занимается своими делами, и боже правый, до чего она была хороша.

Она помогла мне понять, что даже у сострадания есть границы. Они не для тех, кто каждый день встает и выбирает путь разлада. К последним, кстати, отношусь и я.

Я поняла, что тоже не заслуживаю сострадания, раз поступаю так же. Я тоже участвовала в этом разладе. Мне понадобилось долгое время, чтобы отпустить прошлое. Чтобы навсегда уйти от клетки и больше к ней не приближаться.

Внутри меня так долго скрывался крокодил – он скалился и ждал повода, чтобы выбраться наружу и кого-нибудь цапнуть.

Ушло столько времени, чтобы добраться до пустоты. Остановиться. Отпустить. Полностью простить себя.

Мне понадобилось долгое время, чтобы отпустить прошлое. Чтобы навсегда уйти от клетки и больше к ней не приближаться.

Я простила ту маленькую девочку, которая не знала, что делать. Того ребенка, которому безумец угрожал смертью. Того ребенка, который так ждал героя, что готов был поверить любому манипулятору и становиться жертвой снова и снова. Девочку, верившую в собственную сказку о том, каким должен быть настоящий герой, из-за чего каждый раз, когда кто-то появлялся на горизонте – кто-то, кто вел себя, выглядел или пах так же, как этот фальшивый образ, она думала, что принц нашел ее и теперь точно спасет.

Я подошла к клетке и открыла ее.

Я открыла дверь в собственную клетку и освободила себя. С болезнью было покончено. Я потребовала, чтобы мне предоставили надлежащую медицинскую помощь, и получила ее. Я стала уважать себя и, вооружившись состраданием к самой себе, добилась уважения окружающих. Я осознала, что моя злость – великолепная штука. Это мощная часть меня, подобная другим ценным ощущениям вроде обоняния, вкуса и осязания. Если правильно воспользоваться этой злостью, контролировать ее, выбрать правильный способ ее использования, она становится ценным активом.

Столько людей говорили мне, что все утрясется, что Роан останется со мной.

Я плакала. Я волновалась. Я не могла сосредоточиться ни на чем, кроме как на том, как вернуть сына домой, в свои объятия. Ничто другое не имело значение. Только как вернуть ребенка. Я каждый раз проигрывала в суде – а потом перестала. Я сильно заболела, мне пришлось перезаложить дом в Лос-Анджелесе, я не могла работать.

Пресвятые угодники, как сказал бы мой папа.

Ладно.

Оказалось, надо просто перестать сопротивляться.

Через несколько месяцев, летом 2013 года, я стояла в кухне, и тут моя помощница Тина принесла письмо. Оно только что пришло. На первых страницах говорилось, что меня номинировали на Премию Саммита мира. Ежегодно лауреаты Нобелевской премии мира прошлых лет вручают эту награду деятелям культуры и индустрии развлечений, которые, по их мнению, внесли наибольший вклад в дело продвижения мира. Я чуть не упала, пока читала это письмо.

К счастью, рядом оказался мистер Роберт, маляр, работавший у меня на тот момент уже тридцать лет и ставший членом семьи. Он сидел за кухонной стойкой и обедал. Он взглянул на меня, улыбнулся и сказал: «Что ж, ты этого заслуживаешь, правда-правда».

Я уже собиралась встать по стойке смирно, но тут Тина заметила: «Думаю, вы не прочли последнюю страницу». Так и есть. А там было сказано, что я выиграла. Я начала задыхаться.

Мистер Роберт рассмеялся: «Вот видишь, как раз об этом я и говорю».

Ради этого мероприятия мы на неделю поехали в Польшу, и я познакомилась с людьми, которые стали мне друзьями на всю жизнь. Это было замечательно. Там собралось великое множество обладателей Нобелевской премии мира прошлых лет. Судя по всему, им пришлось договариваться, кто будет вручать мне награду. Бетти Уильямс решила, что сделать это должна она. Бетти вместе с Мейрид Корриган получила Нобелевскую премию мира в 1976 году за свой вклад в мирное разрешение конфликта в Северной Ирландии. Это произошло после того, как на глазах у Бетти троих детей сестры Мейрид насмерть сбила машина одного из боевиков ИРА[174], смертельно раненного британскими военными. Мейрид и Бетти собрали двести матерей и организовали марш. В следующем марше участвовало десять тысяч матерей, а в следующем – тридцать пять тысяч. Их деятельность остановила междоусобную войну. Когда Бетти поднялась и заговорила со мной, я поняла, что встретила человека, который уже знал меня. Того, кто уже понимал меня. Мы стали семьей.

Она рассказала, как однажды к ней подослали наемного убийцу. Он долго искал ее, а когда наконец нашел, она просто с ним поговорила. Он не только пощадил ее, но и перестал убивать, и до сих пор находится рядом с ней, трудится вместе с ней над общим делом, ради мира. Я спросила, как она этого добилась, и она сказала: «Дорогая, я полюбила его». Эта женщина – моя путеводная звезда. Именно благодаря ей я сумела все преодолеть на своем пути.

Теперь я стараюсь помнить, что нельзя загонять себя так, что потом сложно восстанавливаться. Теория, что «под лежачий камень вода не потечет», предполагает определенные границы, и у тех, кто привык с нереальной силой загонять себя, эти границы совершенно иные. Теперь для меня важно последовательно совершать свой бесконечный путь, руководствуясь верой, целью и жизненной философией.

Когда я вернулась из больницы, то еле ноги волочила. Количество нужных моему мозгу препаратов и последствия инсульта оказали разрушительное воздействие на весь организм.

Моя жизнь рухнула. Мало-помалу я теряла все, что имела. Я уже не могла постоять за себя и сопротивляться тем, кто задался целью сломать меня. Как бы то ни было, они растоптали мое эго, уничтожили мой мир в том виде, в котором я его знала, уничтожили успех, которого я так добивалась, лишили сбережений, которые я зарабатывала, стоя на четырехдюймовых каблуках на бетонном полу по шестнадцать часов в день, а то и больше. Я и без того оказалась на дне, а меня все пинали и пинали.

Самый близкий мне человек – или тот, кого я считала близким, – не проявил преданности, зато со мной была любовь. Любовь моей семьи. Когда стало ясно, что наступает кризис, те, кто по-настоящему любил меня, вернулись в мою жизнь и стояли насмерть. Любовь будто передавалась по сарафанному радио, но главное, это была любовь, которая рождается, когда люди молятся и думают о тебе. Эта любовь была мне знакома, и я глубоко прочувствовала ее, и эта любовь сохранила мне жизнь, когда шанс на выживание составлял один процент.

Его святейшество Далай-лама недавно выступил с лекцией об атомах, протонах, нейтронах и сострадании. По его словам, в атомах содержится целый мир; в атоме нет страха. Осмыслив эту теорию, я рассмеялась – я испытала такое невероятное облегчение, осознав, как лихо я каждый раз пыталась засунуть в свою жизнь ненужный страх, и всю бессмысленность этих попыток. Я попросила у Вселенной прощения за то, что понапрасну тратила ее время, хотя знала, что дарованное мне время уникальное и особенное.

Моя жизнь рухнула. Мало-помалу я теряла все, что имела. Я уже не могла постоять за себя и сопротивляться тем, кто задался целью сломать меня.

Да, я многого лишилась: карьеры, сбережений, права опеки над сыном и права жить с ним, так называемого брака, новых ролей, умения в течение двух минут просмотреть страницу текста и мгновенно воспроизвести свои реплики, а еще лишилась той яркой красоты, которой я, сама того не ведая, обладала.

Но я уже ничего не боялась. И, не ведая страха, смогла принять решение сохранить цельность своей личности. Я все еще могла сделать выбор и сохранить свою душу нетронутой. Я вела борьбу, заранее зная, что могу не выиграть, и вела ее в неблагоприятной обстановке. Я тринадцать лет сражалась за своего сына, ставила его возвращение в свою жизнь превыше всего остального. Это была очень долгая и очень сложная партия в шахматном мире опекунства, и я вела ее, пытаясь дать своему сыну все необходимое для его здоровья и благополучия.

Теперь, когда мой дом и моя семья в порядке, я могу начать заново идти к успеху в остальных сферах жизни, ведь и сердце мое наполнилось покоем и любовью.

Выбор

Несмотря на весь хаос вокруг, я должна была жить дальше. Я вернулась в Лос-Анджелес и попросила адвоката по усыновлению оставить меня в списке кандидатов.

Удивительно было, насколько быстро все произошло. Я и порадоваться не успела, как у меня появился еще один сын. Как и с Роаном, у меня было какое-то предчувствие. Ощущение, будто я уже знаю его. Чувствую его. В этот раз проявилось оно в том, что я стала буквально одержима фильмами про серферов. Я посмотрела все картины про серферов, какие смогла найти. Моим подругам пришлось смириться. Некоторые будущие мамочки в период беременности объедаются мороженым; моя опосредованная беременность сопровождалась фильмами про серферов. Мы обожали Лэйрда Хэмилтона[175]. Мы ходили на пляж. Купили себе новые бикини. Знаю, звучит безумно, но так продолжалось несколько месяцев. Наконец я сказала Тиму, который на протяжении десяти лет был партнером Роя Лондона: «Знаешь, я подумываю назвать ребенка Лэйрдом. Что думаешь?» «Прекрасно, дорогая, – ответил он. – Это было второе имя Роя». Просто фантастика.

Лэйрд с рождения постоянно лез в воду. Когда ему было восемь месяцев, он заполз прямо в океан. Он неоднократно бросался в бассейн, пока моя мама не сказала: «Тебе надо нанять этому ребенку детского тренера по плаванию – он всех нас пугает». Я так и поступила. Тренер – а это была женщина – пришла, зашла в самую глубь бассейна и велела бросить туда Лэйрда. Я была в ужасе. Но он опустился на дно, а потом вынырнул, как дельфин, и плавал так несколько лет. Он прекрасный спортсмен, и в три года уже стал «бомбочкой» прыгать в бассейн, как будто у него жабры. Этот ребенок так любил воду, что мне приходилось запирать садовый шланг. Он был прекрасен. Из всех членов нашей семьи в нем больше всего любви. Дети в основном говорят «мне нравится» или «я люблю». Лэйрд же, перед тем как что-то попробовать, всегда говорит: «Хочу полюбить это».

Когда Лэйрду было три месяца, мне приснился сон. Очень яркий сон: надо мной пролетал ангел и сказал, что ко мне направляется еще один ребенок. Я проснулась совершенно ошарашенная и в полной уверенности, что так все и будет. Я позвонила адвокату по усыновлению. Спросила, нет ли у него ребенка для меня. Он сказал: «Только что поступил один». Я сказала, что у меня было предчувствие, и рассказала о своем сне. Он в ответ назвал меня ведьмой и пообещал держать ухо востро.

Через четыре дня он перезвонил: «Твой ребенок у меня».

Я спросила: «Откуда ты знаешь, что это мой?»

И тут он сказал: «Те же биологические родители».

Я упала на колени и заревела. Я всего лишилась – денег, карьеры, так как же я буду заботиться о двоих детях и платить адвокатам, если у меня нет работы? Я попросила Бога и всех, кто находится там, наверху, всех, кто может услышать, не остаться глухим к моим молитвам. И внезапно, совершенно неожиданно – в сорок-то лет! – я получила косметический контракт с Dior. Вы когда-нибудь о таком слышали? Я попросила их прилететь ко мне из Парижа и взглянуть на меня. Мол, осознавали ли они, сколько мне лет? Они все понимали и все равно хотели меня заполучить. Кто-то там, наверху, услышал меня.

Так что вскоре у Лэйрда появился брат по имени Куинн Келли Стоун. Я назвала его в честь своей сестры.

Я долгое время не рассказывала ни им, ни кому-то еще, что они кровные родственники, потому что мне казалось, что это нечестно. Впрочем, когда они стали достаточно взрослыми, чтобы все понять, я и рассказала об особой связи между ними: «Вы братья».

«Мы знаем», – ответили они.

Тогда я уточнила: «Нет, вы на самом деле братья, вас родили одни и те же ангелы» (дело в том, что я всегда рассказывала им, что принцесса ангелов принесла их в больницу в своем животике и передала мне).

Они повернулись и посмотрели друг на друга как в первый раз – и увидели себя друг в друге.

Одиноких родителей – и особенно одиноких матерей – государство и общество в целом воспринимают как отщепенцев. Богат человек или беден, неважно.

Когда Лэйрд и Куинн были маленькими, они повсюду следовали за Роаном, как на параде. На щенячьем параде. Они, в общем-то, считали своего старшего брата совершенством. Роан бурчал по этому поводу, хотя было ясно, что он их тоже обожал. Это было шикарное зрелище, потому что Роан всегда выражался и вел себя как сорокалетний (полагаю, это он перенял у своего приемного отца), а младшие мальчики вели себя как обычные дети. Роан называл Лэйрда своим ассистентом.

Разумеется, с появлением в моей жизни – жизни теперь уже одинокой работающей матери – еще одного ребенка возникли свои сложности и свои радости. В детстве я смотрела «Шоу Энди Гриффита»[176], и «Три моих сына»[177], и сериал с Себастьяном Каботом[178] в роли дворецкого, и еще несколько сериалов, благодаря которым формировался какой-то идеалистический образ одинокого родителя. На самом же деле одиноких родителей – и особенно одиноких матерей – государство и общество в целом воспринимают как отщепенцев. Богат человек или беден, неважно. Судя по всему, люди считают, что, раз человек решился на такой шаг, с ним что-то очень сильно не так. На меня частенько смотрят так, будто хотят сказать «ого, да ты храбрая» или «как вообще можно с этим справиться?», как будто женщины на протяжении веков не воспитывали детей в одиночестве, как будто я сама этим не занималась даже в браке. Давайте будем реалистами. Такой выбор возможен. Это хороший выбор. Здоровый, радостный, веселый, волнительный, интересный, жесткий, трудный выбор.

И посмотрите, что мы имеем. Мне довелось стать матерью. Моим детям довелось иметь мать. Ту, которая точно хочет ею быть. Мать, у которой есть работа. Мать, которая любит свою работу, гордится своей работой и тем, что она дает ей и всем остальным. Нам довелось стать семьей. Семьей, в которой все мы выбрали друг друга. Наша семья – не случайность. Мы не расстаемся, мы все время вместе.

Мы построили цельную жизнь – обыкновенную жизнь. Мы ужинаем вместе и по отдельности, готовим дома или заказываем что-то по интернету. Ходим в аквапарки и в Legoland[179] (последний, правда, уже переросли). Празднуем дни рождения и ночуем у друзей. Пухлые ножки, теперь уже оставшиеся в прошлом, передаваемая от старшего к младшему одежда, рюкзаки, выпускные в детском саду и куча рисунков и хорошо написанных сочинений на стенах и окнах кухни. Подтверждения всех наших достижений на стенах. Их школьные проекты рядом с моими фотографиями из журналов. Мы довольны тем, что имеем.

В детстве я думала, что буду жить в Голливуде, в доме с большой винтовой лестницей, как в фильме с Фредом Астером и Джинджер Роджерс. Теперь я и правда живу в доме с большой винтовой лестницей, как в фильме с Фредом Астером и Джинджер Роджерс, и считаю, что это замечательно. Чего я никак не ожидала, так это заполучить в довесок к дому замечательного соседа.

Впервые я встретила Тони Дюкетта[180] в Рождество. Случилось это двадцать пять лет назад, в единственное Рождество, проведенное мной не в Пенсильвании с семьей. Я собиралась в поездку вместе с лучшей подругой, но когда подошли выходные, почувствовала, что у меня совершенно нет сил, – я так быстро стала знаменитой, и эта внезапная слава выматывала. Пришлось приврать, что, возможно, все-таки поеду, но на самом деле просто осталась одна дома в Лос-Анджелесе. Я поздно встала, надела чистую пижаму и как раз заваривала чай, когда кто-то позвонил в дверь. Большие черные ворота из кованого железа распахнулись, явив Тони, которому в то время было хорошо за семьдесят. Он стоял – даже скорее позировал – посреди моего двора в костюме тирольца. У него была шапочка с изысканным пером, ледерхозе[181], зеленая куртка и трость. Выглядел он потрясающе.

«Счастливого Рождества!» – закричал он. Я была поражена. Он вошел и огляделся. Начал с винтовой лестницы в холле, дошел до середины и сказал: «Спасибо, что вернули в киноиндустрию шик. Я дружил с Мэри Пикфорд»[182]. Когда-то ей принадлежала земля, на которой теперь стоял мой дом, а Тони был с ней знаком. Меня он просто очаровал. Он создавал декорации для фильмов «Три мушкетера», «Король и я»[183] и для многих кинокартин о моде. Он славился своими декорациями и ювелирными изделиями.

Дом мой был огромным и пустым. Я только и делала, что работала и пыталась закончить строительство, поскольку купила его недостроенным. Я снималась без остановки и переходила от фильма к фильму. В один прекрасный день я вернулась домой, а Тони перебазировал множество фрагментов декораций и мебели из фильма «Король и я» в мою огромную гостиную. Да, все эти гигантские золотые скульптуры оказались в моем доме. А этот шикарный диван! Сказать, что я была в шоке, – ничего не сказать. Я еще не знала, как хочу обставить свой дом, но декорации со съемок «Король и я»? Это было, пожалуй, слишком. Они, конечно, были просто волшебными… но в моем доме?!

Стоит ли говорить, что я безумно влюбилась в Тони, обожавшего курить травку и устраивать вечеринки для любителей марихуаны на своем замечательнейшем заднем дворе, который был виден с моего балкона. У него был сад, с любовью созданный из куч какой-то ерунды, которую садовники Беверли-Хиллз[184] годами выкидывали на помойку. На самом деле весь его особняк был забит хламом и напоминал королевство великолепия и гламура. В его доме мы снимали сериал «Рэтчед» (там жила моя героиня). Просто потрясающе было собираться на работу и идти в соседний дом, к Тони, на съемки. Хотя он давно умер, я знаю, что он был там. Несомненно. Притаился среди маков.

Помню, когда мне было десять лет, я относила праздничный обед Бетти Возар. У нее было восемь или девять детей. Они жили в четырех домах от нас, то есть где-то в двух милях, все в той же сельской местности Пенсильвании. Она носила светлые домашние платья и передник и была очень похожа на Анну Маньяни[185]. В доме у нее все было разбросано – на лестнице, на столе, на полу, повсюду с гиканьем бегали дети, как кучка безумцев. Мне они казались такими счастливыми. Бетти всегда стояла в кухне или возле кухонного стола и читала. Пока готовила.

Я хотела такую же семью, чтобы в доме было шумно. Хотела дом, полный любви. Я познала дикую любовь, только глядя на собственных детей. Разумеется, я любила и прежде – глубоко, страстно, но любовь к своему ребенку совершенно особенна, по крайней мере для меня. У меня на самом деле начинало болеть в груди. Казалось, будто тело не в состоянии выдержать столько любви. Будто я вот-вот взорвусь.

Есть в доме особый дух – корзинка с пушистыми носками, огонь в камине, собака, сопящая на диване. Полная библиотека книг, чтобы читать и смотреть на них. Мы, разумеется, постоянно на кухне. Разве не все туда идут? Раньше я забегала туда только поесть и стоя ела разогретые в микроволновке полуфабрикаты – в перерыве между очень важными встречами.

Я воспитываю мальчишек, будучи матерью-одиночкой, так что, разумеется, случаются и деликатные моменты.

Теперь за ужином мы садимся за стол и по кругу рассказываем о лучшем и худшем событии дня. Так рождается вечерний разговор. Мы много смеемся. Когда Куинну было лет пять, он прямо посреди ужина снял пижамные штаны и продемонстрировал всем нам попу, в очередной раз подтвердив свою репутацию семейного клоуна. А Роан в двенадцать собрал компьютер экраном внутрь. Лэйрд же всегда объясняет всякие тонкие вопросы – он просто милашка, спокойный и добрый.

Я воспитываю мальчишек, будучи матерью-одиночкой, так что, разумеется, случаются и деликатные моменты. Иногда мне приходится отвести их в комнату и сказать: «Сейчас тот случай, когда мне надо сделать то, что обычно делают отцы. Возможно, нам будет неловко, так что давай-ка вместе подготовимся к этому». И когда они говорят, что готовы, мы делаем что нужно. Мы совершаем рывок и обсуждаем проблему. Разумеется, бывают ситуации, когда я не уверена, как лучше поступить.

Меня беспокоит, как порно, которое теперь можно посмотреть с любого компьютера, влияет на поколение моих детей и как поговорить с ними о том, насколько важно не утратить самое прекрасное, что есть в жизни и в любви, ведь всепоглощающая жадность современного мира с радостью украдет у вас самое ценное. Не знаю, как показать им, что ложно, а что жестоко, чтобы это не одержало над ними верх.

Вы наверняка думаете: неужели та самая женщина из «Основного инстинкта» смеет говорить нам об этом? Да, так и есть. Из-за этого фильма люди стали разделять меня и мою человечность. Так что я – как раз та, кому стоит сказать вам об этом. Именно я стояла у больничных коек и наблюдала, как из-за этого умирают люди.

У меня дома есть кабинет, но, когда дети были маленькими, они попросили меня передвинуть свой стол в кухню, что я и сделала. Иногда во время международного звонка по конференц-связи у меня на руках сидели двое детей. И всех все устраивало. А иногда люди напрочь не понимали этого.

Да, они правят моей жизнью. Я на собственном опыте уяснила то, что другие родители давным-давно пытались мне втолковать: детство проходит очень быстро. Я не хочу его пропустить. Я ждала, пока моему младшенькому исполнится тринадцать, и только потом начала брать работу за городом. Это был мой выбор, а не совпадение. Я редко хожу куда-то по вечерам. Хоть они и могут посидеть дома одни, я хочу быть вместе с ними.

И хоть мне больно, когда они игнорируют меня или говорят «да ты постоянно тут!», глубоко внутри я знаю, что они хотят побыть со мной. Когда Келли купила квартиру недалеко от моего дома, я два дня подряд уходила к ней, и они спрашивали: «Куда ты идешь?» – таким тоном, будто я собираюсь совершить преступление. Я заявила, что ухожу навсегда, и мы расхохотались.

Когда дети растут и начинают игнорировать тебя, становится немного скучно, но это лучшая скука, какая только есть на свете.

Когда я увидела, как мой отец смотрит на моих детей, то очень четко осознала, что он сидел у моей операционной и молился. Я поняла, что он видел ту ношу, которую на меня взвалили, и сказал: «Отдай ее мне, позволь забрать ее, позволь пронести за тебя хоть немного». В душе я это знаю. Знаю, потому что именно так я смотрю теперь на своих детей и буду смотреть, пока не умру. Мы не понимаем этого, пока сами не становимся родителями. Вот почему все меняется, а мир становится совершенно другим, когда ты любишь своих детей.

Я не занимаюсь детьми в одиночку. Мне помогают. Сначала была череда нянек, потом одна-единственная выдающаяся женщина по имени Кэти. Кэти работала с нами и при этом продолжала учиться. Она получила степень магистра дошкольного образования. Она спортсменка, стипендиатка баскетбольной команды. Она плавает как бес. Она высокая, сильная, полная энергии и любящая. Она любит и защищает моих детей изо всех сил. Она – Элис в нашей семейке Брейди[186].

Я знаю, что со мной приятно иметь дело вечером и куда менее приятно – рано утром. Ранним утром мне нужно время. Я знаю, что мне, как человеку, который перенес удар, а теперь воспитывает троих детей, нужна приличная поддержка, чтобы быть хорошим родителем. Это не умаляет моих достоинств, это позволяет мне хорошо делать все, что я делаю. Позволяет заниматься важным. И именно я определяю, что считать важным. Я, а не те, кто меня осуждают.

Если вы решили выбрать такой путь или обнаружили, что уже идете по нему, не бойтесь просить о помощи, если у вас есть доступные ресурсы. Это не проявление слабости, вы только обогатите жизнь других людей, впустив их в свою. Нужна целая деревня, чтобы вырастить ребенка[187]. Иногда в этой деревне вы – принц или принцесса, иногда – учитель или ученик, а иногда можете оказаться местным дурачком. В эти дни вам будет над чем посмеяться и чему научиться. Особенно если вокруг лица ваших детишек и они смотрят на вас и улыбаются.

Они растут, и мы растем вместе с ними, и дом заполняется, и я не устаю снова и снова поражаться этому и задумываться, почему я ждала так долго. Каждый день я смотрю на них, а они уже другие. Даже я сама становлюсь другой, и кажется невероятным, что я вообще когда-то сомневалась. Я не говорю, что с тремя детьми просто. Ничего подобного. Это большой труд. Быть матерью-одиночкой – большой труд. Даже если вы, как и я, богатая мать-одиночка, это мало что меняет. Если в семье нет отца, люди будут смотреть на вас сверху вниз. Когда я выхожу на работу, ко мне не всегда относятся с таким же уважением, как к другим. Я очень горжусь тем, что мне выпало несколько прекрасных возможностей, что я успешна. Для меня большая честь – иметь возможность поделиться этим успехом со своей семьей. Тем не менее, когда я на работе, обязательно найдутся те, кто считает, будто я бросаю своих детей. Двойные стандарты всегда существуют. Удивительно, но иногда критически настроены как раз женщины.

Я была бы очень рада найти хорошего и преданного партнера. Но, если бы я могла пройти свой путь заново, пожалуй, я бы не стала отдавать предпочтение чему-то одному и заводить детей только после сорока, как сделала сейчас. Думаю, мое поколение настолько сильно страдает от осуждения общества, что это сдерживало меня, каким бы нонкомформистом я ни была. Я не осознавала, что все равно пытаюсь вписаться в некую картинку, соответствовать образу, существовавшему в моей голове. Образу, сформировавшемуся несколько веков назад.

Никто не сможет идеально воплотить твою мечту, кроме тебя. Никто.

Хотя мы с Бобом разошлись, с ним я понимала, каково это – когда мужчина рядом с тобой, когда он приходит вовремя и делает все как надо, когда он честен и добропорядочен. На днях я осознала, что мои дети называли почти всех своих питомцев – всех золотых рыбок, мышей, черепашек и одного из наших котов – «Боб». В ту пору я решила, что это забавно. Теперь я гадаю, не сложилось ли у них на интуитивном уровне представление, что так мы называем любовь и заботу.

Никто не сможет идеально воплотить твою мечту, кроме тебя. Никто. Всегда найдутся критиканы, которые всем будут рассказывать, что тебе стоило все сделать лучше или просто по-другому. Всегда найдется тот, кто решит, что я с ума сошла, раз одна усыновила троих детей. Всегда найдется тот, кто решит, что я слишком много или недостаточно работаю или работаю не так, как надо, или что я верю не в то, во что надо. Всегда будут те, кто понятия не имеет, как я на самом деле устаю. Всегда будут те, кому неизвестно, насколько я забочусь о людях. Всегда будет кто-то еще.

Но в конечном счете всегда будет еще и моя семья – моя прекрасная семья, семья, которую я выбрала.

Карма

В год, когда мне должно было исполниться пятьдесят, я отправилась на Каннский кинофестиваль в качестве представитель, amfAR, как делала на протяжении целых двадцати двух лет, – собрать средства и еще раз рассказать людям о ВИЧ/СПИДе. В тот год моей соведущей должна была стать Мадонна[188]. Я была очень рада, мне нравится Мадонна, я восхищаюсь силой ее характера, ее умением многого добиваться и в профессиональной, и в личной жизни. Ее способность помогать другим, не упуская при этом из виду семейную жизнь и не сдавая позиций в карьере, – достижение сродни сенсации. Мы практически ровесницы, а я знаю, что женщины нашего поколения не достигают подобных высот легко или случайно.

Нас часто стравливают, именно поэтому пресса и, я бы даже сказала, общество объединяет женщин нашего и предыдущего поколений. Им казалось, что женщинам не суждено ощущать дух товарищества, обретать союзников или не опасаться друг друга. Нам давали понять, что тут есть место только для одной из нас, что объединять нас может разве что какой-нибудь мужчина, которого мы обе хотим, хотели или, возможно, захотим, что у нас нет ничего общего, кроме конкуренции. Должна признать, и я раньше придерживалась этого мнения, ведь никаких альтернатив не было.

За прошедшие годы нам с Мадонной неоднократно приходилось сталкиваться – в некотором смысле мы бок о бок шли дорогой славы, старея на глазах у публики, и я чувствую близость между нами. Мне кажется, я втайне сражаюсь за нее, а она – за меня. Знаю, что и она думает так же. Мы не просим друг у друга защиты, но все равно защищаем друг друга. Мы знаем все подводные камни, с которыми можно столкнуться, отстаивая право быть собой, и понимаем, что много лет мы обе ломали стереотипы – каждая в своей сфере. Иногда я пыталась учиться у нее, иногда сочувствовала ей. Единственное чувство, которое она неизменно у меня вызывает, – любовь.

Так что я была просто в восторге, что нам предстоит выступить вместе, – я нервничала и считала, что это отличная возможность и для меня, и для нее.

Я была ведущей, я была собранна как никогда. Я знала, что должна во что бы то ни стало помочь ей почувствовать себя как дома.

Я прибыла в Moulin de Mougins – отель и ресторан нашего организатора Роже Верже[189]. Это был добрейший человек, как шеф-повара его уважали не только во Франции, но и во многих других уголках мира. Мы все его очень любили. Мы с друзьями бывали в Moulin и по другим случаям, это был наш любимый ресторан, где можно было собраться вместе, посмеяться, обсудить вопросы благотворительности и просто поболтать.

Я много молюсь, и много медитирую, и проделываю небольшие упражнения, позволяющие мне сосредоточиться, что бы ни случилось.

В тот достопамятный вечер, как это всегда бывает в дни проведения мероприятий фондом amfAR, вдоль улиц выстроились фанаты и французская полиция. Я, как обычно, прибыла в сопровождении полицейской охраны – мы проделали долгий путь от Hotel du Cap-Eden-Roc на Французской Ривьере в шикарной машине, предоставленной нам на вечер. Мы гнали вдоль берега, а потом по сельской местности с великолепными видами. Я размышляла о грядущем вечере, открыла разум высшей цели и ждала, что меня направит божественное вмешательство – я всегда на него рассчитываю.

Я всегда думаю, сколько средств мы собрали в прошлый раз, смогу ли я в этот раз собрать больше, смогу ли побить отметку в тридцать два миллиона долларов, которые я вынесла из зала после прошлого мероприятия, удастся ли в этом году что-то изменить. Я волнуюсь, все ли будут в безопасности, удастся ли справиться с угрозами, будет ли охрана бдительна. Я гадаю, прибудут ли мои соведущие, соберутся ли гости, закатят ли они истерику или будут всем довольны, успешно ли пройдет вечер. Я гадаю, удастся ли мне отправить полицейскую машину за другом, чтобы тот захватил свою гитару, как сделал однажды мой друг Вайклеф Жан[190], запрыгнул в полицейскую машину прямо босиком, приехал и сыграл, потому что был нужен нам.

Я думаю, удастся ли нам организовать большие торги, позволит ли мне какой-нибудь принц посидеть у него на коленях, заявится ли кто-то из рокеров в трусах. Я размышляю, неужели у нас действительно получилось все провернуть так, чтобы привезти в страну необходимые для аукциона предметы, потому что знаю, что многие люди по несколько недель разыгрывали настоящие спектакли, хотя и делали это на благо тех, кто зачастую даже не верит в наше дело. Я знаю, что мы плывем против течения и все у нас держится на честном слове.

Я много молюсь, и много медитирую, и проделываю небольшие упражнения, позволяющие мне сосредоточиться, что бы ни случилось. Например, я ложусь на пол, чтобы получить шесть дюймов своего тихого микрокосмоса.

Помню, был год, когда нам не привезли платья, и Кавалли[191] отправил замену на вертолете, который в последнюю минуту приземлился на заднем дворе отеля, а кто-то из их ребят бежал вверх по лужайке с сорока платьями в руках, весь в поту. Был случай, когда визажист не пришла вовремя, потому что ее задержала капризная звезда. Было время, когда я плохо видела после инсульта, когда я организовывала небольшие мероприятия для спонтанного сбора средств. Например, Элтон[192] играл с Ринго[193] и Сэмом из Sam & Dave[194], а я вместе с несколькими друзьями по модельному бизнесу пела на бэк-вокале. Все мы полностью выложились тогда, сделали все с любовью, со страхом очередного провала. Или, по крайней мере, провала в том смысле, в каком я его себе представляла, – когда не находишь нужную вакцину, лекарство, лечение, способ положить конец страданиям. Положить конец боли, смерти и кризису.

Пока меня везут на такие мероприятия, я всегда использую это время, чтобы поглубже заглянуть в себя. Я должна отдать себя. Должна доверять тому, что есть здесь и сейчас. И неважно, насколько безумно все прошло, насколько хорошо или странно, сколько мы выручили – мне всегда хотелось сделать еще лучше, быть еще лучше, больше узнать, двигаться дальше. Оставить свой стыд и неудачи позади, добиться еще большего успеха.

А потом я выхожу из машины и веду себя как звезда, потому что это моя работа.

Тем вечером мы подъехали к целой очереди фанатов. Я всегда останавливаюсь рядом с ними – поздороваться, пожать руку, дать автограф, сфотографироваться. Затем с помощью полиции я вернулась назад и стала пробираться через длинную очередь предварительно одобренных репортеров. Примерно полтора часа я давала интервью СМИ разных стран, говорила о нынешнем состоянии ВИЧ/СПИДа, о статистике и личном опыте и постепенно двигалась по дорожке, приветствуя вновь прибывших знаменитостей, членов королевских семей, местных и международных спонсоров, обладающих колоссальным богатством и положением, актеров и актрис, поддержавших наше дело на фестивале.

По сей день я проделываю все это благодаря помощи и руководству моего специалиста по связям с общественностью Синди Бергер, которая бесплатно взяла на себя эту обязанность, когда много лет назад нас попросили более плотно заняться amfAR. Когда я впервые встретила Синди, она была помощником специалиста по связям с общественностью. Мне предложили и других, но я не почувствовала связи с ними. Пэт Кингсли, которую я обожаю, сказала, что знает одну девочку в Нью-Йорке, с которой, по ее мнению, я тут же найду общий язык, «но она на другом побережье». Что ж, я сама была с «другого побережья», так что решила, что идея неплохая. Оказалось, мы созданы друг для друга. Синди организовала мне попадание на обложку «горячего» выпуска журнала Rolling Stone[195] еще до того, как вышел «Основной инстинкт», что было немалым достижением. Для меня она рискнула возможностью взобраться выше по карьерной лестнице.

С развитием моей карьеры она неизменно развивалась сама, у нее появились новые клиенты, одним из которых стали Dixie Chicks[196]. Она поддержала их, когда на группу обрушилась волна гнева за то, что они не поддержали Джорджа У. Буша[197] и его вмешательство в войны, которые мы до сих пор ведем, и я так ею гордилась! Синди вошла в историю, когда поместила их на обложки нескольких журналов, а не заставила извиняться, не стала заставлять этих женщин молчать о своих убеждениях. Сегодня Синди и Dixie Chicks находятся на правильной стороне истории. Сегодня Синди Бергер – председатель правления и генеральный директор компании по связям с общественностью PMK*BNC.

Именно благодаря Синди столько прессы и мировых знаменитостей приезжают на приемы amfAR. Она изменила курс развития ВИЧ/СПИДа. Она – невоспетый герой и была моим партнером во всем, что я делала, как и ее сотрудница и моя постоянная помощница Даника Смит. Даника упорно трудилась и посвятила себя делу amfAR с равным энтузиазмом и искренне заботилась о его успехе.

Так или иначе, в тот год – в год моего пятидесятилетия – я наконец-то дошла до конца очереди из репортеров, и тут Синди отвлекли. Ей нужно было решить другой вопрос – Мадонна не приехала. Точнее – она здорово опаздывала. Учитывая, что до этого она не посетила вечеринку, которую устраивали в ее честь Барри Диллер[198] и Диана фон Фюрстенберг[199] на борту своей яхты, мы запаниковали. Что, если ее просто не будет? Хотя мне неизвестно, что именно произошло в жизни Мадонны и не позволило ей попасть на вечеринку на яхте, я знаю, что Барри и Диана разрешили мне превратить эту вечеринку в предварительный сбор средств для amfAR. Тогда я спросила руководителя amfAR Кеннета Коула[200] и его печально известного соратника Харви Вайнштейна[201], нельзя ли использовать эти средства для спонсирования педиатрических исследований, направленных на поиск лекарства против ВИЧ/СПИДа в Китае, поскольку внимание наше было приковано к Китаю и в том году еще одним нашим соведущим стала Мишель Йео[202]. Они дали добро, и мне пообещали два миллиона долларов. Мы отлично провели время и на следующий день прибыли на следующее мероприятие, где еще больше волновались, приедет ли Мадонна. Как говорят французы, «не надо идти к зрителю, пусть он идет к тебе».

Так и случилось, Синди решала вопрос с отсутствием Мадонны, а ко мне в этот момент подскочил какой-то непроверенный китайский журналист. Он что-то выпалил – я не до конца расслышала и не до конца поняла, что именно, но в итоге сказала: «Мне не нравится, как китайцы относятся к жителям Тибета… Но когда случилось землетрясение, я подумала: “Может, когда ты не слишком добр, а потом с тобой случается что-то скверное, это и есть карма?”»

Когда я сказала, что думаю «может это и есть карма?», я говорила правду. Я задумывалась над этим. Я не собиралась никого обвинять, но я так думала.

Да, я так сказала. И да, мне не нравится, как китайцы относятся к жителям Тибета. И мне не нравится, как крупные страны относятся друг к другу, честно говоря. Мне не нравится, как моя собственная страна относится к людям. Так или иначе, мои слова не касались исключительно правительства Китая и не были направлены против китайского народа. Тем не менее этот «репортер» намеревался устроить скандал, и ему удалось. Он находился там не ради amfAR, не ради проблем, связанных с ВИЧ/СПИДом.

Когда я сказала, что думаю «может это и есть карма?», я говорила правду. Я задумывалась над этим. Я не собиралась никого обвинять, но я так думала. «Это и есть карма?» Моя страна пережила катастрофу, когда на Новый Орлеан обрушился ураган Катрина[203], когда мы оказались совершенно не подготовлены – никто из нас – к тому, чтобы позаботиться о собственных гражданах.

Хиллари Клинтон[204] приезжала в Лос-Анджелес поговорить кое с кем из знаменитостей, обсудить, какую помощь мы можем оказать. Все мы сидели на полу чьей-то гостиной – нас, разумеется, заворожила ее речь. Она говорила: «У каждого из вас есть особый талант, талант, которого нет у меня. Вы снимаете фильмы, пишете песни, создаете самые разные произведения искусства, меняя мир, и это очень важно». Я стала ее убежденной последовательницей.

Я написала стихи вместе с парой молодых авторов песен – Марком Фейстом[205] и Дэймоном Шарпом[206], которые затем привлекли к работе отличного композитора: Дениз Рич[207] присоединилась к нам, собрала все воедино и показала, как сделать так, чтобы песня возымела нужный эффект. Столько замечательных артистов сообща работали над этой инициативой – от Джона Ледженда[208] до The Game[209], от Селин Дион[210] до Джосс Стоун[211], от Рубена Стаддарда[212] до Гевина Дегро[213]… Список можно продолжать и продолжать. Эта песня стала заглавной композицией альбома Come Together Now, средства от продажи которого шли на помощь тем, кто выжил после Катрины.

Именно об этом я говорила в свете ситуации в Китае: что можно сделать с последствиями случившегося? Что делать с последствиями наших собственных поступков?

Тем не менее, если кому-то очень нужен скандал, он его обязательно организует. Я чувствовала, что меня использовали. Я была готова принять и приветствовать множество важных людей, людей, которые прибыли, чтобы как-то изменить мир, что и сделала. Я была готова дать пятьдесят интервью, подробно рассказывая о текущем положении дел в статистике ВИЧ/СПИДа, что я и сделала. Это была моя работа. Я не была готова к столкновению с незваным гостем, вооруженным скверными намерениями и видеокамерой, который выпрыгнул из ниоткуда, очевидно, подстерегая меня, и извратил мои слова насчет землетрясения в Китае, превратив их во что-то неуважительное.

Мне уже позвонили из офиса Далай-ламы, спросили, можно ли упомянуть мое имя в рамках оказания гуманитарной помощи пострадавшим от землетрясения на тибетско-китайской границе, поскольку Его Святейшество, понятное дело, не мог позволить упомянуть его без уведомления. Я разрешила. Меня это очень растрогало. Так зачем надо было дискредитировать меня? Даже не буду пытаться объяснить причину, потому что все равно ошибусь.

Синди вернулась, и мы двинулись дальше, к огромной очереди облаченных в смокинги фотографов, которым предстояло сделать снимки для журналов и газет всего мира. Благодаря потрясающему освещению таких событий в прессе эти ребята совершенно изменили представление о ВИЧ/СПИДе.

А потом появилась Мадонна. Такая миниатюрная, что непонятно, откуда в ней такая мощь. А вот я, будучи в два раза крупнее, не могу спеть ни ноты. Мы здорово повеселились тем вечером. Она настоящий профессионал и всегда заставляла людей биться за ее время и внимание – она постоянно так делает. Лично меня вдохновляет ее сила воли, ее преданность делу, ее чувство юмора. В тот год мы вместе заработали еще более восьми миллионов для исследований, проводимых в Китае.

Из Канн – уже самостоятельно – я отправилась в Каролинский институт[214], в Швецию, где мне предстояло проводить исследования вместе с лучшими учеными мира. За одним столом со мной собрались тридцать врачей и исследователей, всем нам выдали по микроскопу, и мы обсуждали эту непростую тему.

Именно тогда ни с того ни с сего мой телефон стал разрываться от новостей и сообщений, что я по неосторожности обидела Китай. Всю страну. Господи Боже, как вообще я могла обидеть целую страну? Мне не нужен был этот конфликт. Я не хотела отвечать и отрываться от процесса работы над лекарством. Пляски в политическом хороводе не входили в число моих интересов. Все мы знаем, что единственный способ выбраться из этого – просто отойти в сторону. Так зачем вообще ввязываться?

Подписывая контракт с Dior, который в свое время спас меня и помог создать семью, я сказала: «Я не перестану быть общественной активисткой, и вас это должно устраивать». Они согласились. Но теперь Dior стал требовать, чтобы я извинилась перед Китаем. Синди без моего разрешения посовещалась с юристами, которые – опять же без моего разрешения – стали выпускать извинения от моего лица, заявления, которые я даже не видела. Все это превратилось прямо-таки в глобальный кризис. Где, разумеется, был в то время Джордж У. Буш? В Китае. А я оказалась простофилей и козлом отпущения. Невежественной знаменитостью, которую использовали, чтобы отвлечь внимание от другой проблемы, вот только что потом? Я вообще когда-нибудь узнаю ответ на этот вопрос? Хоть кто-то узнает?

Если кому-то очень нужен скандал, он его обязательно организует.

Я совершенно не понимала, с чего мне вдруг извиняться, ведь я понятия не имела, за что тут извиняться. Я использовала свое имя, чтобы помочь получить помощь людям из региона, пострадавшего во время землетрясения, но внезапно оказалась идиоткой, которая в нужный момент сказала не то, что надо.

Компания Dior издала заявление на китайском языке, в котором говорилось: «Мы не согласны с ее поспешным и легкомысленным комментарием и глубоко сожалеем о нем. Dior был одним из первых международных брендов на китайском рынке и завоевал любовь и уважение потребителей. Мы ни в коем случае не поддерживаем заявления, которые ранят чувства китайского народа».

Думаю, тут очень важно отметить, что заявление выпустил Dior. Как будто Dior говорил за меня. То есть вот как, по мнению всего мира, надо относиться к женщине – вот такого уважения она заслуживает. Как будто я не могу говорить от своего имени или объяснять свои слова. Как будто мои мысли принадлежат фирме Dior, как будто наши деловые отношения, выстроенные вокруг крема для кожи, перевешивают мои личные мысли и чувства, просто потому что непроверенный и неблагонадежный человек воспользовался ситуацией, чтобы спровоцировать скандал, пока я работала над проблемами ВИЧ/СПИДа.

Меня оскорбило то, как со мной обошлись. Кстати говоря, на этом все порешили, что «справились со мной». Адвоката я уволила, и даже с Синди у нас возникли серьезные разногласия (теперь мы их, конечно, преодолели). На нее оказывали жуткое давление и Dior, и Китай, в то время как она вообще-то пыталась выполнять свою работу для помощи больным ВИЧ/СПИДом. С таким не каждый день сталкиваешься.

Все это не отменяет благодарности, которую я испытала к компании Dior, и того, насколько я выросла, работая на нее. Эти две ситуации сосуществуют. Это и значит быть профессионалом и открыто вести себя по отношению к людям.

Тем не менее, когда меня спрашивают про #MeToo, я вспоминаю именно о таких случаях.

Я думаю, рискнул бы кто-нибудь так же использовать мужчину или нет. Каждое мое намерение, каждый поступок были в интересах Китая. Все мои дела и все мысли были направлены на то, как каждый из нас может стать лучше.

Dior отказались возобновлять мой контракт, чтобы не пришлось меня увольнять – это был бы тот еще спектакль. В Китае я попала в черный список.

Куда же ушли деньги, собранные мной для Китая? Может, спросить об этом Харви Вайнштейна?

Учитывая, что меня никогда не приглашали на собрание правления amfAR и за все годы моей работы на фонд никто не передавал мне никаких записей с этих встреч, довольно трудно проверить, удалось ли средствам, собранным в год моего юбилея, вообще попасть в Китай, особенно после того, как я оказалась в черном списке. Даже будучи лицом amfAR, большую часть информации о состоянии финансов я получала из интернета и от женщины по имени Бенна Серфати, которая работала в фонде и присылала мне одностраничные листовки перед мероприятиями. Больше ничего.

В конечном счете я извинилась перед народом Китая со словами: «Я очень опечалена и глубоко сожалею, что мои неуместные слова и действия во время интервью ранили чувства народа Китая. Я готова принять участие в оказании гуманитарной помощи пострадавшим от землетрясения в Китае и полностью посвятить себя помощи тем, кого затронула эта трагедия».

Останусь ли я для Китая в черном списке? Надеюсь, нет. Мне нравилось бывать там. Я до сих пор храню необработанный алмаз, подаренный мне актером, исполнявшим главную роль в китайской опере, которую я посмотрела и полюбила. Он связывает меня с местным театром. Я думаю о еде, которая мне так нравилась, о невероятно красивой культуре: на одной стороне улицы там можно обнаружить человека в рикше[215], а на другой – сложнейший многоэтажный рекламный щит с электронным табло, какого я никогда не видела прежде. Крайне важно побывать в разных местах, чтобы понять, о чем говоришь. Я скучаю по возможности узнавать новое о Китае и культурном наследии этой страны. Скучаю по возможности отвезти туда своих детей – смышленых и интересующихся миром. Мне кажется, все мы многое теряем, закрыв разум и границы, лишаемся умения понимать друг друга в глобальном масштабе. Мы столькому можем научиться, стольким поделиться друг с другом, когда не находимся в состоянии воображаемого конфликта, порожденного махинациями и страхом.

Мне бы хотелось избавить от боли и агонии всех детей, страдающих от этой жуткой болезни, мне бы хотелось стать лучше и быть полезной. В моем желании не было ничего неуважительного, оно ни в коем случае не пострадало и не изменилось из-за случившегося.

Надежда

Больше двадцати лет я помогала собирать средства на спальные мешки для бездомных в деловом центре Лос-Анджелеса вместе с сестрой и нашей организацией Planet Hope («Планета надежды»). Мы отвозили спальные мешки в самые бедные и заброшенные уголки города и из квадратного кузова пикапа бросали их тысячам бездомных на улице. Помогали нам ребята из «Лос-Анджелес Рэмс»[216] – вот уж у кого хорошо поставлен бросок! Келли, Майк, Пат, папа (пока был жив) и я отвечали за перенос мешков под мосты, вверх по берегу резервуара, где люди живут, забившись в дыры, на улицы, где вместе живут те, у кого болезнь достигла худшей стадии, – к ним больше никто не приближался. Этим занимались мы с Патом – эти люди не получали никакого лечения, а потому у многих развивались психические заболевания на фоне постоянной боли и страданий. Одна секс-работница с ВИЧ/СПИДом всегда просила дополнительный мешок. Я всегда ее выручала. Ее боль и страдания трогают самую нежную часть моей души.

Парень, открывавший скрепленную цепью ограду, всегда надевал галстук поверх свитшота и говорил: «Я знал, что вы придете», хотя мы приходили не так и часто. Полиция периодически прикрывала нашу лавочку. Однажды полицейский закрыл меня в грузовике и пытался выстроить всех бездомных в ряд, полагая, что наведет тут порядок. Я села в темноте на металлический пол, гадая, попаду ли в тюрьму и надо ли мне позвонить своему адвокату. В конце концов полицейский открыл дверь. На улице рядом с нашим пикапом выстроилось не меньше десятка полицейских машин, а все копы стояли на улице, облокотившись на двери. Тот коп, что закрыл меня, протянул мне свой громкоговоритель: «Наведите тут порядок – уберите их с улицы». Я сообразила, что его попытка не удалась, особенно когда он понял, что все тут будут счастливы попасть под арест, поспать в камере с одеялом и поесть горячего на ужин.

Думаю, что ситуация во всех странах одинаковая. Она одинаковая во всех культурах.

Я дала ему понять, что уважаю власть. По-своему. По крайней мере, чтобы мы смогли отвести этих людей туда, где они смогут лечь спать. Мы раздали спальные мешки, попытались выстроить людей в очередь, поскольку очереди, судя по всему, позволяют некоторым почувствовать себя защищенными. Я видела, как в рождественский вечер взрослые чуть не затоптали четырех- и пятилетних детей в погоне за спальниками, так что могу сказать, что безопасность тут ни для кого не является приоритетом. На улицах оказываются и совсем младенцы, на самом деле на улицах Лос-Анджелеса ночуют более десяти тысяч бездомных детей.

Полиция хотела, чтобы мы арендовали место на парковке. Попросили нас выстроить людей в очередь, сделать для мешков бирки, чтобы мы знали, кто их получил. Попросили разобраться с хаосом среди тех, кто борется за свое выживание. Остается только гадать, кем полиция считает бездомных – живыми людьми или некой абстрактной субстанцией.

Думаю, что ситуация во всех странах одинаковая. Она одинаковая во всех культурах. Что удобнее – помогать людям или просто дать им умереть?

Когда-то Келли работала медсестрой хирурга-ортопеда, очень известного среди спортсменов. Одной из главных его специальностей было лечение футболистов, упавших на поле. За то время, что она с ним работала, он успел постареть и перенес инсульт, о котором никому не рассказал на работе, потому что хотел избежать лишних вопросов и продолжить свой труд.

Однажды моя сестра упала с металлической лестницы. Она что-то порвала в ноге, и ей потребовалась операция. Доктор сказал, что все сделает. Должен был сделать вертикальный разрез, а вместо этого сделал поперечный, повредив не только артерии, но и все что можно, а потом зашил все обратно. Через несколько дней стало понятно, что возникли серьезные проблемы – нога утратила чувствительность от колена и ниже. Келли запросила видео с операции, чтобы посмотреть, что случилось. Исправлять ущерб было слишком поздно – восстановить чувствительность ей было не суждено. Она перенесла множество операций, не могла толком ходить и чуть не лишилась конечности.

Она вернулась на Восточное побережье, и ей сделали восемнадцатичасовую операцию. Из-за сложной хирургии вкупе с длительной анестезией она оказалась чрезвычайно опасной. Родители отправились с ней. Она испытывала адские боли, оказалась прикована к инвалидному креслу, а на ноге у нее была огромная скоба.

Тучи сгущались. Обезболивающие не помогали, а депрессия усиливалась. Мы ужасно беспокоились.

В то время я была волонтером в центре реабилитации для девочек-подростков, осужденных и приговоренных к тюремному сроку, но получивших второй шанс на жизнь и образование. Меня тронули рассказы о том, через что они прошли, пока жили на улице, и что привело их туда, где они оказались. Если ребенка бросают на улице, через две недели его вынуждают заняться проституцией, чтобы выжить. Об этом свидетельствует статистика, это не мое личное мнение.

Я решила взять Келли в реабилитационный центр в день ее рождения. Она начинала подсаживаться на болеутоляющие, а я не хотела ее потерять. Ей совершенно не нравилось мое предложение, но я погрузила и ее, и ее кресло в машину, и к шести тридцати мы приехали на ужин.

Эти девочки суровы, в них нет нежности, потому что никто никогда не относился к ним с нежностью, но они честные и реально смотрят на мир, а Келли надо было увидеть, что есть девочки, которым она нужна, которым нет дела, через что она прошла, потому что по сравнению со всем тем, через что прошли они, это ничто. Она прошла их тест.

В конце ужина я объявила, что она будет управлять их летним лагерем. Келли была в ярости. Как? Она даже ходить не в состоянии! Она выслушала, но обсуждать ничего не стала.

Она попросила маму приехать в Лос-Анджелес. В итоге они пришли к соглашению: Келли обещала не принимать таблетки, пока не закончит работу в первой половине дня и не пройдет физиотерапию. Она собралась ради этих девочек. И все сделала. Тогда-то она и осознала, что не сможет управлять лагерем, сидя в инвалидном кресле, поскольку организован он будет в горах Малибу, так что ей пришлось встать и научиться к началу летнего лагеря ходить на костылях с опорой под локоть.

Я заправляла «медицинским» кабинетом. Иными словами, я избавляла всех детишек от вшей, облачившись в резиновые перчатки до локтя, купленные в магазине секс-товаров, и слушала их истории. Некоторые из них до сих пор мучают меня.

Когда они возвращались из лагеря, у одной маленькой девочки лет десяти случилась паническая атака прямо в проходе автобуса. Она пиналась, визжала и плакала. Мы сняли эту светловолосую красавицу с автобуса, переглянулись – нам все было ясно.

Потребовалось несколько попыток, чтобы посадить ее в автобус. Они уехали.

Мы с Келли снова переглянулись. Она сказала: «Я могу лучше».

Я сказала, что соберу средства, если она согласится управлять нашим собственным лагерем. Так мы придумали «Планету надежды» для бездомных детей, а затем для бездомных детей и их матерей, которые, как правило, спали на улице или в переулках между приютами в старых коробках из-под крупной бытовой техники, оставив кровати своим детям.

Из больницы Сидарс-Синай нам поставили передвижные медицинские кабинеты (помогла в этом семья Майкла Дугласа), а затем, наконец, передвижные стоматологические кабинеты (тут помощь оказал наш друг доктор Джей Гроссман, вместе с которым мы начинали инициативу Homeless Not Toothless («Бездомные, но не беззубые»). Благодаря этому удалось вылечить зубы бездомным детям, чтобы они могли пойти в школу, а бездомным взрослым – чтобы вернуть им здоровье и чувство собственного достоинства. Теперь мы оказываем все виды стоматологических услуг, у нас есть специалисты всех направлений – сплошь волонтеры.

Уильям Х. Мэйси[217] и его жена Фелисити Хаффман[218] помогли нам собрать средства. Все мы сложные люди, и всем нам нелегко открываться.

Этот лагерь затронул жизни огромного числа людей, включая Келли, работа которой в сфере благотворительности стала глубже и масштабнее. При поддержке Берлингтонской фабрики пальто[219], через всю страну отправлявшей нам бракованные и нераспроданные вещи, она раздавала обувь семьям рабочих-мигрантов и пальто – семьям, в которых дети носили одно и то же пальто и из-за этого пропускали занятия в школе.

После урагана Катрина Келли направила своих сотрудников в Новый Орлеан, где они, например, обеспечивали диабетиков инсулином и людей со слабым зрением очками, помогали солдатам, работавшим денно и нощно. Каждый год она раздает детям в приютах десятки тысяч подарков, предоставленных Hasbro[220], а школьникам – нераспроданные и не совсем новые вечерние платья и прокатные смокинги, иначе они не смогли бы пойти на выпускной. Я много лет собирала средства, и теперь у Келли есть команда женщин, которые управляют организацией за нее, поскольку у нее обнаружили волчанку и она страдает от многочисленных осложнений.

Мы получаем пожертвования – игрушки и подарки – от тех, кого уже много лет мучаем (в смысле постоянно одолеваем) просьбами помочь нам. Эти люди, наши благотворители.

Сейчас благословением для всех нас стала помощь и поддержка мужа Келли (по совместительству – моего ближайшего друга) Брюса Сингера, который находится прямо на передовой, делая все, что нужно, предоставляет их с Келли дом для проведения мероприятий, заворачивает подарки, общается с властями, помогает с юридическими вопросами – он юрист и всегда бесплатно дает нам консультации.

Могу сказать, что, когда Келли слишком плохо из-за болезни и она не может никуда ездить, Брюс отправляется со мной на особо сложные мероприятия, сражаться за правое дело – выступить в Гааге[221], обратиться к ООН. Именно Брюс стоит рядом с нами, со мной, с Келли. С тех пор как мы потеряли папу, он стал главой нашей семьи.

Несколько лет назад я не смогла присутствовать на ежегодной вечеринке по упаковке подарков в Planet Hope – обычно во время этого мероприятия мы заворачиваем тысячи подарков для детей в приютах Лос-Анджелеса. Мы получаем пожертвования – игрушки и подарки – от тех, кого уже много лет мучаем (в смысле постоянно одолеваем) просьбами помочь нам. Эти люди, наши благотворители, привозят нам игрушки, настольные игры, баскетбольные мячи, косметику, лак для ногтей, айподы, все, что доставит радость детям – от малышей до восемнадцатилетних подростков.

Потом мы – все наши друзья и волонтеры – собираемся, обычно дома у Келли, и собираем огромные коробки с названиями городских приютов. На столах раскладываем доски-планшеты с именами детей и указанием их возраста, а также приюта, в котором они находятся. Каждый должен выбрать подходящий подарок для этого ребенка, завернуть его, надписать имя ребенка и положить в нужную коробку. В этом случае ребенок знает, что о нем не забыли. Вся процедура может занять день, а то и два. Обычно мы обрабатываем одиннадцать-двенадцать тысяч подарков. После чего из приютов приезжают пикапы, чтобы все забрать. В год, когда я не смогла прийти, Лэйрд, которому тогда было тринадцать, предложил произнести речь от моего имени перед всеми волонтерами. Я была просто в восторге и видела, что он доволен собой.

Я думаю обо всех местах, где побывала моя семья, обо всех совместных праздниках и наших буднях. Зачастую я мысленно возвращаюсь в тот День благодарения в аризонской больнице, к тому шокирующему состраданию, которое на моих глазах проявили друг к другу двое малышей, серьезно больных СПИДом.

Такие вещи, такие небольшие моменты, дни, прожитые с любознательностью и желанием служить другим, позволили мне взглянуть на мир с лучшей стороны. Может показаться, что в моей жизни просто было несколько роковых моментов, которые меняют ее и открывают новое понимание себя… На самом деле я до сих пор пытаюсь понять, что к чему. Прикасаясь к самому сердцу жизни, отвечая, когда жизнь тянется ко мне. Именно этим я и занимаюсь. Было время, когда я только прославилась, и, куда бы я ни пошла, меня вечно о чем-то просили. Я не справлялась с этим. Что мне было делать, как можно поспевать за всеми, как понять, кто искренен, а кто просто пользуется моим новообретенным богатством возможностей?

Я решила сначала делать то, о чем меня просят. Закончилось это тем, что я уже не хотела вылезать из кровати. Слишком много всего навалилось. Потом я поняла, что должна сдаться – самой себе, более любящей и решительной версии себя. Я должна была отдать себя себе, лучшей своей версии. Затем надо было понять, где и когда я нужна и когда я действительно могу помочь.

Я думаю обо всех местах, где побывала моя семья, обо всех совместных праздниках и наших буднях.

О, порой я все так же умудряюсь вставить самой себе палки в колеса или сунуться куда не следует, но в целом мне предстоит еще много работы. Еще стольких детей необходимо накормить, стольким бездомным дать кров, столько школ построить, столько малышей обнять, столько рассказов услышать, еще столько людей находятся далеко от дома, что я обнаружила, как мои дни все больше заполняются.

К счастью, моя дорогая подруга и крестная мать моего старшего сына посоветовала мне женщину в ассистенты. Теперь, тринадцать с лишним лет спустя, все в моей жизни стало возможным благодаря Тине, моей «рабочей жене». Она – ключ ко всему: она организует и предлагает, она приходит с рассказами о нуждающихся, о людях, на которых стоит обратить внимание, решая, кому помочь, или связывает нас с теми, кто точно может помочь нам. Мы создали своего рода распределительную сеть помощи. Разумеется, сама я не могу сделать все, о чем меня просят, но иногда мы можем найти того, кто в состоянии сделать это.

Кое-что мы попробовали и обнаружили, что система не позволит нам работать в таком ключе. Размещать на границе с Мексикой туалеты и приюты для иммигрантов незаконно – более того, это преступление. Был год, когда мы пытались выкупить все зарезервированные товары в крупнейшем универсаме в самом бедном округе Америки незадолго до Рождества. Нам не позволили. Судя по всему, владельцам нравилось, что люди не могут выплатить всю сумму и магазин получает товары назад.

Помогать непросто: повсюду бюрократия. У Тины невероятная память на числа и на людей, я хорошо запоминаю места и предметы. Мы – отличная команда. У нас все получается. Когда нам позволяют действовать.

Да, это приносит свои плоды. Последнюю медицинскую процедуру Келли проводила медсестра, которая когда-то была одной из наших мамочек в лагере «Планета надежды». Она вместе с ребенком сумела уйти с улицы и встать на ноги. И вы только посмотрите на нее теперь.

Вол

Я осознала, как люблю своего отца, когда он впервые оказался на пороге смерти. Ему поставили рак пищевода и сказали, что жить осталось три месяца, да и то с вероятностью в три процента. Что ж, в жилах нашей семьи восемьдесят пять процентов ирландской крови, так что мы решили хорошенько повеселиться напоследок. Прошло всего два года с тех пор, как я сама перенесла инсульт и протанцевала вальс с мрачным жнецом, да и в любом случае, к тому моменту все мы были близко знакомы со смертью.

Когда-то, когда мне было за тридцать, я приехала домой к родителям и взяла их белый Caddy[222], чтобы поехать на встречу с друзьями в загородном клубе – примерно в часе езды. Дорога к клубу проходила через озеро: надо было ехать по большому деревянному рекламному щиту, вы представляете как. Я вылетела на гололед, а по нему не проедешь, так что пришлось просто нажать на тормоза и пытаться направить машину туда, куда безопаснее всего врезаться. Упасть в озеро мне не хотелось, так что я нацелилась на ближайший телефонный столб. Пока я скользила по льду, я так разогналась, что при ударе… Что ж, пожалуй, тут стоит сделать лирическое отступление: разбивать машину меня учила моя дублерша-каскадер Донна Эванс, так что, прежде чем врезаться, я нацелилась на столб, убрала руки с руля, а ноги – с педалей, скрестила руки на груди, глубоко вздохнула, а при столкновении выдохнула. Я врезалась в столб с такой силой, что Caddy раскололся надвое. Двигатель врезался в магнитолу, включилась стоявшая в ней кассета и начала играть. Я перепугалась до полусмерти. Посмотрела вверх, а надо мной висел разломанный надвое столб – прямо над лобовым стеклом, на телефонных проводах.

Я открыла гигантскую дверь этой машины и выбралась наружу. Машина была в хлам, а на мне не было ни царапины. Спасибо, Донна Эванс, величайшая каскадерша в мире. Кстати, именно она выполняла все безумные автотрюки в «Основном инстинкте». Позже я спросила ее, зачем она вырулила на дорогу прямо перед идущей фурой по дороге в Стинсон. Она только отмахнулась: «Ой, да я же знала, что смогу». Она крутая. Это лучший каскадер среди женщин, а еще – добрейший, милейший человек, и я имела возможность убедиться в этом каждый раз, когда мы вместе работали, а работали мы часто. И до сих пор работаем.

Так или иначе, я позвонила папе и сказала: «Папа, я только что разбила Caddy».

Он сказал: «Я так и знал, что надо самому отвезти тебя в такую погоду. Сейчас приеду и заберу тебя». И все.

И вот мне перевалило за сорок, а ему поставили рак. Что еще нам было делать, как не посмеяться? Мы же были американскими ирландцами, мы всегда так делаем. Мы просили его надеть смокинг, когда он соберется мыть машину, чтобы добро не пропадало. Мы спускались на завтрак и говорили: «Ого, да ты никак еще тут?» Тем не менее по-своему все мы были серьезны. Каждый занимался своим делом. Мне нужно было организовать их с мамой переезд к нам.

Когда они приехали, я отвела их в гостевой дом, специально построенный для них. Папа все ходил туда-сюда. Я села на диван, и он тоже сел и положил голову мне на колени. Я в жизни не была так шокирована. Мой отец обнимал так, что мог переломить надвое, но вот нежность никогда не проявлял… до этого момента.

Я замерла, я даже не касалась его. Я так и не научилась этому. Я посмотрела на него, а он спросил: «Что мы теперь будем делать?» Как будто я знала, как будто моя вера и холистическая медицина[223], правильное питание, физические упражнения, медитация и молитвы могли спасти его. Как будто он не считал меня полной задницей все эти годы, пока я искала истину и свет. Господи, я что есть сил надеялась, что он заблуждается.

Я осторожно положила руку ему на плечо. «Пап, может случиться, что я не сумею помочь тебе, – сказала я. Я не могла быстро сообразить и дать ему то, что он хочет. – Но мы найдем нужных людей. Ты все это преодолеешь, но ты должен верить, ты должен быть готов отказаться от прежних убеждений».

Он встал и снова принялся ходить туда-сюда. Посмотрел на меня, потер шею. «Я буду пить обезьянью мочу, если придется», – сказал он, и внезапно я осознала, что у него больше веры, чем у меня.

Оказалось, что мой папа, начинавший свой жизненный путь как Великий Сантини[224] и внешне до сих пор напоминавший мафиози, оказался мистером Роджерсом.

На следующий день мы отправились в местный медицинский центр, где диагноз подтвердился: да, дело было плохо. Врачи сказали, что не смогут удалить опухоль, поскольку она проникла в стенки пищевода, операция возможна, если только опухоль каким-то образом вернется на прежнее место внутри пищевода.

Дома отец спросил меня: «Ну, малышка, что теперь будем делать?»

Я глубоко вздохнула. «Что ж, папа, раз тебе отпущено три месяца, полагаю, у тебя есть где-то неделя, чтобы отправить опухоль обратно в пищевод. И операция состоится».

Он не отвел взгляд: «И как мне это сделать?»

Он никогда прежде не медитировал, не занимался йогой или другими восточными целительными искусствами, не выполнял дыхательных упражнений. А практиковаться было некогда.

Мой отец обнимал так, что мог переломить надвое, но вот нежность никогда не проявлял… до этого момента.

«Ладно, папа, поступим так. Я хочу, чтобы ты мысленно представил свою опухоль». Он представил. «Теперь представь ее в цвете и очень четко. Каждый раз, когда будешь думать о раке, – серьезно, каждый раз, независимо от того, чем еще ты занят, – разговариваешь, идешь куда-то, писаешь или спишь, ты должен будешь делать, как я покажу. Готов?»

Он сказал «да» – так просто и легко, будто я спросила его, не хочет ли он Cola. «Я хочу, чтобы ты мысленно представил, как твоя опухоль втягивается внутрь пищевода, отправь ее туда. Как думаешь, сможешь?»

Он согласился. Даже не спросил, как это сделать, что будет, если у него не получится, если он сделает что-то не так, не сказал, что не понял, о чем я. Он сказал «да», и это значило «да». Таким он был. «Да» означало «да», и он сделал в точности то, что обещал.

Я выросла с человеком, который говорил: «Мужчиной можно назвать лишь того, кто держит свое слово». И папа свое слово держал. Того же ждали и от нас. Ото всех без исключения. Он не верил в контракты, он верил в рукопожатие – свое и чужое. Он считал, что, если ты смотришь человеку в глаза во время разговора, а он не смотрит в ответ, доверять ему нельзя. За ложь нас наказывали больше, чем за прочие проступки. Более того, если мы во всем признавались и согласны были все переделать или исправить, наказания удавалось избежать. Я знала, что на папу можно положиться.

Неделю спустя опухоль оказалась у него в пищеводе. Не вроде как, не слегка сместилась – она полностью была внутри. Он смог перенести операцию. А добился он этого благодаря медитации и одной только силе воли – желанию жить.

Нам сказали, что самая опасная часть операции – когда удаляют пищевод и верхнюю часть желудка; именно в этот момент может резко замедлиться сердцебиение. Я велела папе придумать медитативное упражнение, в котором его сердце будет подобно барабану, и выполнять его, не обращая никакого внимание на то, что говорят или делают в операционной. Я велела ему попросить врачей не говорить о посторонних вопросах во время операции, соблюдать тишину и нарушать ее, только если действительно нужно сказать что-то по делу. В остальном должен был остаться только звук его «барабана». Папа все так и сделал. Операция прошла успешно, сердцебиение было ровным. Врачи дали папе кличку «Вол» и назвали в честь него прибор в той больнице.

Впоследствии он перенес еще восемнадцать операций, чтобы растянуть вход в гортань. Врачи сказали, что такой рак никому не пережить. Каждый раз, заходя в операционную, папа медитировал и готовился одержать очередную победу. Однажды ему заранее позвонили и назначили прием, сказали, что «кое-что обнаружили» на снимках, так что папе надо было подъехать в больницу. Он пришел ко мне поговорить. «Как думаешь, что там?» – спросил он. Неважно было, что я думала, важно было, чем это счел папа. Тем не менее я считала, что папа должен решить, что на снимках то, от чего он сможет избавиться. Я сказала: «Ну, может, тебе форель в задницу попала, когда ты на рыбалку ездил». Он расхохотался и поехал на прием. Домой он вернулся с улыбкой: «Рубцовая ткань, ничего страшного», – сказал он и подмигнул мне.

Через пять лет он избавился от рака.

Я выросла с человеком, который говорил: «Мужчиной можно назвать лишь того, кто держит свое слово». И папа свое слово держал.

Потом ему поставили рак брюшной полости, потом – болезнь Альцгеймера[225], потом – болезнь Паркинсона[226]. Я сказала, что жизнь спускает его в канализацию чаще, чем я спускаю Drano[227]. И все это время если что-то у папы и было, так это любовь. Любовь прекрасной женщины. Разумеется, я говорю о своей маме – надежной и верной себе, очень интересной, умной, забавной, красивой и бесшабашной. Я никогда не видела такой любви, как у моих родителей, – такой грандиозной и при этом такой надежной.

Папа медитировал до конца своих дней. Он стал сверхчеловеком, познал мир без боли, хотя его тело таяло прямо у нас на глазах. Ближе к концу он походил на танцора балета – одни только кости и мышцы. Все эти годы он работал инструментальщиком по штампам и поднимал огромные металлические блоки, благодаря чему стал крупным, мускулистым, настоящим мачо. И вот чем все закончилось.

Он был в коме, а когда очнулся, попросил, чтобы мама, женщина, которая шестьдесят лет была самым близким его человеком, поцеловала его. Он был практичным трудолюбивым скептиком от природы, но в конце именно он сделал мою веру глубже, став образцом божественной доброты и бескорыстной стойкости.

Моя вторая жизнь преподала мне ценный урок – научила оправляться после утраты. Утраты всего, что мне дорого, – отца, трех ближайших друзей, брака, здоровья, права опеки над сыном, карьеры, финансовой стабильности, то есть всего, что, по мнению многих, составляет идентичность человека. Горе и ощущение собственной неудачи, которые я из-за всего этого испытала, были ужасны и совершенно непомерны.

Но штука вот в чем: я ничего не потеряла.

В буддизме человек узнает и понимает, что, прежде чем произойдет обновление, должна наступить абсолютная пустота. Не пустота на 59 %, а абсолютная, совершенная прозрачность, полная открытость. Вот что имел в виду Ричард Гир, говоря: «Проходит, проходит, проходит. Проходит, проходит, все проходит. Наступает просветление». Это момент, когда мы очищаемся, чтобы могло начаться обновление. В моем случае нужно было полностью почувствовать, как все идет, идет, идет, а потом проходит – и наступает свет.

Наши родители уйдут из жизни, и вряд ли это произойдет, когда мы будем готовы и ничем не заняты. Я была занята, это правда, но знаете что? Очень жаль! В какой-то момент мы лишимся своих друзей. Иногда это ужасно, особенно когда они уходят друг за другом. В Голливуде есть легенда, что умирают по трое. Когда умирает один человек, его смерть парализует, все замирают в ожидании. Я за год лишилась трех женщин из своего окружения. Учитывая травму, через которую мы, женщины-воительницы, прошли, сражаясь с раком, я чувствую себя солдатом, потерявшим сослуживцев. Это просто невозможно объяснить. Это было ужасно, это глубоко ранило и при этом навеки связало нас.

Первой для меня стала Мардж. Мы с Мардж впервые встретились в кругах голливудской элиты – я ее тогда совсем не знала. Сьюзи и Харольд Беккер[228] закатили нам вечеринку в честь фильма «Казино» – все надеялись, что он возьмет «Оскар». Все было шикарно, воздух бурлил от восторга. В дальнем конце зала образовался этакий кружок крутышей, и Мардж как раз была там. У нее было хорошее чувство юмора, и, как я слышала, она была главным сценаристом «Сайнфелд»[229]. Мы все подкалывали друг друга, и я спросила, мол, «эй, а голова-то почему лысая?» «Рак», – тут же ответила она. На мгновение воцарилась тишина. Мы, не отводя глаз, смотрели друг на друга. Остальные будто растворились вокруг, а мы начали хохотать как ненормальные.

Я сказала: «Ого, вот это было очень интересно. Теперь я хочу написать сценарий для фильма, где я буду играть Смерть, которая хочет уволиться, потому что никому не нравится, а ты, должно быть, постоянно думаешь о смерти… может, вместе напишем?» И все, с того момента мы были неразлучны.

Кто-то, возможно, решит, что мы написали отличный сценарий, но этого так и не произошло. Она по-прежнему умирала, и я стала ухаживать за ней. Еще одной нашей подругой была Кэтлин Арчер, соседка Мардж. Она как-то заметила, что Мардж перестала гулять с собакой, и спросила, в чем дело. Так на какое-то время мы стали командой и лучшими друзьями. Это было хорошее и ценное время.

Нам досталось несколько чудесных деньков. Худшие из них были еще и самыми веселыми. Не знаю, как нам с Кэтлин это удавалось. Очень помогла моя мама. Она в свое время потеряла близкую подругу, Элси. Элси тоже умерла от рака в ту пору, когда слово на букву «р» не произносили вслух, и больше таких подруг у мамы не было. Она понимала, каково это.

Нам досталось несколько чудесных деньков. Худшие из них были еще и самыми веселыми.

В день объявления номинантов на «Оскар» мама испекла пироги с лимонным безе, потому что Мардж попросила. Мардж уже не могла есть, но ей хотелось взглянуть на них, понюхать. Мы принесли пироги, и я забралась к Мардж на кровать, мы включили телевизор. Внезапно на экране заговорили об «Оскарах», и я поняла, что должна быть там. Меня номинировали.

– Черт возьми, Мардж, мне надо бежать! – завизжала я.

– Ты, ты, ты, всегда ты, – ответила она со смешком. Я меж тем выскочила на улицу, держа туфли в руке. Мама бежала за мной.

В те дни, что оставались до вручения премии, мы с Верой Вонг[230] работали над парой платьев. Мы экспериментировали с тканями – где-то удачно, где-то нет. В конечном счете остановились на двух. Одно у нас не получилось, потому что ткань съехала на бок – нас это позабавило и смотрелось необычно, но мы сотворили запасное платье. Вера закончила работу над нашим «победителем» и отправила мне его с FedEx[231]. Оно прибыло за день до «Оскара», но, когда водитель доставал его из грузовика, коробка почему-то выпала, а машина сдала назад и проехала прямо по ней. Коробка открылась, и огромный черный след от шины остался на всей передней части моего розового наряда для «Оскара».

Я взяла его, вошла в дом, села и заплакала. Потом позвонила Эллен Мирожник[232], которая создала костюмы для «Основного инстинкта» и для всех остальных фильмов Майкла. Эллен приехала, взглянула на платье, на меня и оценила ситуацию. Я должна была вручать два «Оскара» вместе с Куинси Джонсом. И сама была номинирована. Мы уставились друг на друга.

– Ладно, – сказала Эллен. – Доставай из шкафа все свои любимые вещи.

– Для вечернего туалета?

– Нет, то, что любишь больше всего.

Я вытащила кучу черной одежды – очередное влияние Джонни Кэша – и разложила на полу спальни, а Эллен начала объединять ее в костюмы. Мы выбрали готовую длинную юбку от Valentino[233], ставшую печально известной водолазку от Gap[234] и длинное черное платье-смокинг из шелковистого бархата от Giorgio Armani[235], которое я надела сверху как плащ. В качестве бутоньерки срезали гардению из моего сада. А сопровождал меня мой папа, благодаря чему казалось, что все нормально.

Такой поворот событий, судя по всему, освободил не только меня, но и моего внутреннего художника – я знала, что я там не из-за платья и не из-за шоу, а из-за своей работы. Я чувствовала себя более приземленной в водолазке от Gap, чем в одном из тех платьев, которые и носить-то трудно. Тот случай научил меня, что удобство – самый важный шаг на пути к стилю.

Замечательным во всей этой ситуации было то, что я проделала все это со своими друзьями. Сначала с Верой Вонг, с которой начала работать еще в начале своей карьеры и в переходный период ее творчества (впоследствии она перешла исключительно на свадебную моду). Затем мы с Эллен вместе создали новую моду для «Оскара», повеселились и превратили панику в приключение.

Все это произошло в то время, когда две мои подруги умирали от рака, когда все наши друзья собирались вместе по любому поводу. Даже дни «Оскара» в тот момент наполнились каким-то более глубоким смыслом, чувствовалось, как женщины вместе двигаются вперед, превращая большие и малые поступки в акты милосердия.

Через несколько месяцев после церемонии я разговаривала с Кэтлин по телефону, и тут нас прервал оператор. «У меня срочный звонок для Кэтлин или Шэрон». Мы поняли, что момент настал. Кэтлин сказала: «Позволь, я отвечу». Я позволила. Мне надо было куда-то ехать, уже не помню куда, но, когда я возвращалась и уже завернула на свою улицу, я взглянула в зеркало заднего вида и увидела на заднем сиденье своей машины с откидным верхом Мардж. А через секунду она исчезла.

Я частенько заводила дружбу с людьми, а потом узнавала, что они тоже из Пенсильвании. В Сан-Франциско у меня появилась очень хорошая подруга по имени Кэролайн. В нашу первую встречу я сначала услышала ее, а уже потом увидела – у нее был акцент, очень характерный для тех мест, где я выросла. «Вы уже ели? – спрашивала она кого-то. Звук «й» во всех словах у нее дребезжал, а гласные были очень короткими. – Знаете, я ж тут оленя убила, привязала к крыше машины, хотите глянуть? У меня в багажнике и шипучка есть!» Я смеялась до слез. Это был практически тайный язык, тайное рукопожатие из моего детства. Я пошла на голос, и мы мгновенно стали закадычными друзьями.

Я старалась максимально быть рядом, максимально помогать. Наши жизни настолько переплелись, что мы практически жили друг у друга.

Как и я, она была женщиной средних лет родом из Пенсильвании. Она – смышленая, смешная, коротко стриженная, подтянутая лесбиянка, живущая в Сан-Франциско, – была финансовым аудитором крупных корпораций. Если что-то не сходилось в бухгалтерии, они приглашали Кэролайн, а она докапывалась до самого основания, чего бы это ни стоило. Она была волшебницей в мире финансов и получала процент от обнаруженной суммы. Она была очень забавной, доброй и харизматичной. В день нашей встречи она разбиралась в финансах врача, спасшего ее от рака груди.

Я же приехала к этому врачу из-за проблем с опухолью. То, как жизнь свела нас вместе, – классический пример дара свыше. Кэролайн решила, что должна пойти со мной, – считала, что выступит защитником моих интересов. Как выяснилось, мои опухоли, несмотря на всю их сложность, были доброкачественными. А вот я в итоге стала поддержкой для Кэролайн и была с ней до самого конца, поскольку через пару лет Кэролайн заехала ко мне и сказала, что рак вернулся. Сначала она решила, что у нее лямблиоз, инфекция, которую можно занести в кишечник, выпив грязной воды. Но нет, она снова подхватила рак, на сей раз это был рак желудка.

Роану в то время не было еще и года. Я держала его на руках. Я решила сразу поверить, что мы со всем справимся. Зачем тратить время на драму? Роан в ответ только обнял меня за шею.

Я старалась максимально быть рядом, максимально помогать. Наши жизни настолько переплелись, что мы практически жили друг у друга. У нее дома была моя одежда, у меня – ее. Это было чудесно. Ближе к концу мы с Кэролайн отправились на Гавайи и поселились в одном из лучших отелей, в личном домике у поля для гольфа. Сколько же денег мы тогда потратили! Мы начинали играть в гольф во второй половине дня, когда дул прохладный бриз, а заканчивали с заходом солнца. Вокруг прыгали киты, это было потрясающе. Когда наступало время упоительных тропических закатов, мы возвращались в клаб-хаус[236]. Кэролайн брала что-нибудь выпить, я – сигарету с травкой и чай… К тому моменту у нее совершенно не осталось волос. Когда они начали выпадать, я стала сбривать их. Сначала дорожками (ей очень нравилось), а потом полностью. Именно тогда она стала оставлять у меня «Маринол», запасные очки и пижамы. Так мы обе поняли, что дела идут скверно. Мы обе осознали, что это начало конца нашего путешествия.

Она сказала моей маме: «Если бы ваша дочь просто меня отпустила, я бы уже умерла. Но нет, она все колупает меня». Мы рассмеялись – так вроде как полагалось. Моя мама знала кое-что о трудных временах и о том, как с ними справиться.

Кэролайн умерла дома со своей партнершей, которая была рядом с ней много лет, мы с моим бывшим мужем были на проводе и пытались сделать все, что в наших силах, чтобы разговорить ее. Даже тогда она шла навстречу людям. Таким она была человеком.

Все эти годы мою службу безопасности возглавляла женщина по имени Кристин – она прошла со мной через все. Мы познакомились, когда она забирала меня на одно мероприятие – в тот вечер она была за рулем лимузина. Она оказалась настоящим профессионалом, а кроме того – добрым человеком и красивой женщиной с копной красивых ярко-рыжих волос. Она была прекрасным водителем: быстрым, надежным и бескомпромиссным. Я спросила, училась ли она работать в службе безопасности, и она сказала, что да. Упомянула, что раньше была шерифом небольшого городка в Северной Калифорнии, потом работала водителем в Brinks[237], а потом перевозила преступников из одной тюрьмы в другую. Я решила, что она невероятно крута. Спросила, сохранилась ли у нее лицензия на ношение оружие. Она сказала, что сохранилась.

Несколько месяцев подряд я нанимала ее снова и снова. Она неизменно поражала меня своей смекалкой. Однажды вечером я отправилась на «Оскар», переоделась на заднем сиденье и поехала на вечеринку к Элтону Джону. И вот я вышла с вечеринки в своем новеньком телесного цвета мини-платье, расшитом бусинами, в новых туфлях на высоченных каблуках. Разумеется, Кристин припарковала машину прямо у входа. Я в тот вечер здорово набралась, как бывало всегда на таких мероприятиях, и была совершенно не готова к тому, что фанаты снесут заградительные стойки и понесутся ко мне. Я начала сворачивать к машине и почти добралась, но на мне были эти высоченные каблуки, и меня качнуло. Стало понятно, что сейчас я со всей силы ударюсь берцовой костью, а потом соскользну прямо под машину – остановиться было практический невозможно. Кристин двумя руками схватила меня сзади за платье, подняла и головой вперед забросила на сиденье. Она захлопнула дверь, запрыгнула на свое место и рванула оттуда что есть мочи – я и моргнуть не успела.

Она регулярно проделывала подобные штуки. Мы как-то были на игре «Лейкерс» – как раз в то время, когда популярность набирали пушки с лазерными прицелами, и кто-то навел его мне на затылок. Кристин встала позади меня лицом к трибунам, и прицел пришелся ей на грудь. Дав знак главе службы безопасности этажа, чтобы он вывел меня оттуда, она промаршировала вверх по трибунам, расшвыривая людей направо и налево, сама при этом оставаясь под прицелом. Она собиралась найти ублюдка, который мне угрожал.

Еще был случай, когда я получала почту от «фаната» – странные и подозрительно пугающие письма с Калифорнийского побережья, в которых он не только признавался мне в любви, но и заявлял о своей опасной привязанности. Его никто не мог найти, ни одно агентство, а марки почтовых отправлений свидетельствовали, что он становится все ближе к моему дому. Наконец, одно письмо положили мне прямо в ящик. Я попросила Кристин найти его. И она нашла. Нашла в кемпинге. Сказала, что пришла специально по моей просьбе и ей надо увидеть его почерк, чтобы удостовериться, что это он. Она сравнила его почерк с письмами, после чего повязала и позвонила в полицию – его давно отслеживали. Как всегда, она с работой справилась.

Сначала, когда я наняла женщину на должность главы службы безопасности, в нас полетела куча дерьма, причем со всех сторон. Наверное, я чудовищно всех оскорбила, решив, что женщина может справиться с такой важной работой. Что она может? Ее жестоко донимали коллеги. Они прокалывали нам шины. Подливали не пойми что в бензобак. Она молча исправляла все их пакости, делая это изящно и жестко. Она заменяла машину, или шины, или что там еще, не сказав никому ни слова – мне в том числе. Я, разумеется, обо всем знала, но позволила ей самой создать себе репутацию.

Я только сказала, что ей придется изо дня в день учиться, прямо на переднем сиденье автомобиля – постоянно, если только она не ведет машину. Меня не волновало, что она будет изучать, лишь бы занималась своим образованием. Видите ли, ее отец был ядерным физиком в НАСА, а кроме того – сложным родителем и партнером, манипулятором и насильником. Когда она была маленькой – четырех-пяти лет, – то, если она совершала какую-то ошибку, он запирал дверь в дом, оставляя ее спать на улице, на пороге. После его смерти от естественных причин (сердечный приступ) в отношении Кристин и ее матери проводили расследование, поскольку они не сильно и горевали.

Все это внешне закалило ее, хотя в душе она по-прежнему была очень мягким человеком и, разумеется, очень умным. Я провела с ней в автомобиле четырнадцать лет, и это было чудесное время. Я готова была провести рядом с ней всю жизнь… Но в тридцать девять у нее обнаружили рак нейроэндокринной системы. У нее сильно испортилась кожа лица. Я отправила ее сдать анализы, поскольку прояснить причину у дерматолога мы не смогли. Анализы показали рак. Кристин каждый день возила моего папу на химиотерапию, и врач в той больнице влюбился в нее. Теперь, когда она стала его пациенткой, он позвонил и сказал, что, наверное, кто-то перепутал бирки на результатах анализов, потому что она слишком молода для такого заболевания. Он снова взял анализы. И плакал, когда звонил сообщить результаты.

Я играла небольшую роль в качестве приглашенной звезды в сериале «Практика»[238], когда все это выяснилось. Кристин со своей подругой приехали на съемочную площадку поговорить со мной. Я пыталась быть сильной, но просто с ума сходила. Они уехали, а я понятия не имела, что делать, так что заперлась в кладовке – единственном месте в съемочном павильоне, где можно было уединиться. Я опустилась на пол посреди моря бумажных полотенец и туалетной бумаги. Я чувствовала себя такой потерянной, сердце защемило от боли. Кристин умирала. Рак был повсюду. Это был смертный приговор: ей давали всего несколько месяцев.

Вдруг рядом со мной возникла женщина – я даже не поняла, откуда она появилась. Красивая чернокожая женщина. И она спросила: «Сестра, тебе нужна молитва?» Я была совершенно ошеломлена.

«Да», – выдавила я.

В такое время все мы стояли за нее горой и понимали, кто она. Вот что было главным. Она достойно проявила себя и заслужила уважение.

В руках у нее была гигантских размеров Библия. Она села на пол рядом со мной, возложила руку мне на голову и начала вслух молиться. Она успокоила меня, а потом ушла – так же беззвучно, как появилась.

Я вернулась на съемочную площадку и остановилась возле стола с закусками – что-нибудь съесть и собраться в кучу. На парне, отвечавшем за питание актеров, была шапочка с надписью «ИОАНН, 3:16»[239]. Я уставилась на него. Я понятия не имела, что происходит. Я не особенно религиозна, но такой намек даже я в состоянии понять.

Мы, все, кто любил Кристин, сделали все, что могли, чтобы помочь ей. Мы танцевали с боевыми кличами под полной луной вместе с коренными американцами в Аризоне. Мы пытались организовать пересадку стволовых клеток. Мы сделали все, что, как нам сказали, можно сделать, каким бы сомнительным или непрактичным это ни казалось. Нам было нечего терять. Она прожила четыре года. Мы вместе путешествовали. Использовали это время по максимуму.

Некоторые не поняли меня, когда я не пошла на ее похороны. Но это уже была не наша вечеринка. Нет, мы с ней рассуждали, как можно ограбить грузовик Brinks, говорили обо всех замечательных вещах, которым она научилась и научила меня. Она была мне как дочь, и мне надо было погоревать в одиночестве, а не с кем-то, не устраивая из этого спектакль.

Впрочем, ближе к концу случалось, что она уже не могла вести машину, но все равно ехала со мной, например на «Оскар», она выходила из машины и открывала мне дверь, а остальные телохранители подходили и выстраивались в ряд позади нее… В такое время все мы стояли за нее горой и понимали, кто она. Вот что было главным. Она достойно проявила себя и заслужила уважение.

Мы, бывало, говорили, что точно встречались в предыдущей жизни и вместе горели на костре. Нынешнее пламя не имеет с тем ничего общего. Я так и не смогла заменить Кристин после ее смерти – все думала, что заменю, что появится другая красивая, сильная, суровая женщина. Я даже обратилась в полицию с просьбой подыскать кого-нибудь, но никого не нашлось. Просто в мире не было еще одной Кристин. Полагаю, это отчасти превратило меня в отшельницу. Я потеряла своего второго пилота.

Я до сих пор плачу, когда думаю, не нанять ли кого-то на ее должность. Я хожу туда-сюда по комнате, как делаю всегда, когда мне сложно справляться с эмоциями. Кристин в такие моменты спокойно сидела, наблюдала за мной и спрашивала: «Ну, что ты пытаешься найти?» Однажды я сказала: «Свое здравомыслие». На следующий день она принесла мне маленькую коробочку. Внутри был клочок бумаги с надписью «ЗДРАВОМЫСЛИЕ ШЭРОН СТОУН» и бабочка, настоящая бабочка. Теперь, когда приходится туго, я подхожу к каминной полке и открываю стоящую там коробочку. Она позволяет мне ощутить покой. Вот оно – мое здравомыслие.

Мой отец был суровым парнем, но даже он порой плакал. Нечасто, в тех случаях, когда случалось нечто очень важное. Еще он умел смеяться до слез – часто. Он готов был продемонстрировать собственную уязвимость, особенно в последние годы.

Когда он сказал мне, что научился видеть чудо в каждом дне, что в этой философии есть зерно истины, что она стала для него ключом к благополучию, он тем самым признал, что прежде упускал из виду очевидное. Он хотел поделиться новообретенным мировоззрением с теми, кто в этом нуждался, – именно этим он и занимался остаток жизни. Тихо и негласно присутствовал в жизни тех, кто был готов обратиться к нему за помощью. В то время он по несколько месяцев жил с Дот в маленьком домике по соседству со мной.

Он, бывало, говорил, что пойдет погулять, и уходил на весь день. В конце концов мы выяснили, чем он занимался. Он ждал. Ждал, пока кому-нибудь понадобится. И люди находили его. Я встречала мужчин – очень влиятельных, из числа тех, которых не встретишь на улице, – и они говорили: «А я знаю вашего отца». И принимались рассказывать, как столкнулись с моим папой – в химчистке, в парке, в хозяйственном магазине – и как он изменил их жизнь в мгновенье ока. Среди них есть звездные рокеры и даже один президент. Всем им папа был почти как отец. Его поступки не расходились с делом – он видел чудо в каждом дне и показывал другим, тем, кто сбился с пути, как научиться жить так же.

Когда он умирал, все эти люди звонили ему, разговаривали с ним, пели ему, стояли возле его постели. Они выступали на похоронах. Главы крупнейших корпораций нашей страны. И мой папа – самый обычный человек.

Me Too

Прошло почти двадцать лет, но вот я сижу, и голова справа по-прежнему болит. Именно там была травма мозга, именно там находятся шрамы. Слух восстановился, хотя иногда приходится немного поворачивать голову, чтобы прочие звуки не мешали расслышать то, что я пытаюсь услышать. Я нормально хожу. Я снова полностью чувствую свою левую ногу, хотя, чтобы восстановить чувствительность, пришлось пройти через ад. Каждый болезненный укол свидетельствовал о том, что та или иная зона, которая еще недавно считалась мертвой, «просыпается». Я снова могу писать – на восстановление этого навыка ушло всего около года. Я смогла держать ручку и даже царапать что-то на бумаге, но вот написать свое имя было труднее всего. Я часто гадала, не потому ли это, что я стала другим человеком. Может, я перестала быть Шэрон Стоун? Или перестала быть той Шэрон Стоун, которой была прежде?

Заикание прекратилось месяца через четыре или через пять, когда я наконец-то стала принимать лекарство против эпилептических припадков. Точно так же исчезли и цветные кубики, возникавшие на периферии моего зрения. Пол перестал уходить из-под ног. Вернулось прежнее восприятие глубины.

Может, я перестала быть Шэрон Стоун? Или перестала быть той Шэрон Стоун, которой была прежде?

Восстановление памяти – долговременной и кратковременной – шло дольше. Раньше у меня была почти фотографическая память. Теперь я вообще не знаю, что с ней происходит. За минувшие годы почти все воспоминания вернулись. По словам врачей и спиритуалистов, мозг научится справляться с травмой, и я по своему опыту могу сказать, что это правда. Он находит новые пути. Примечательно то, что, когда я вылечилась, чувственное восприятие стало острее, чем прежде. На самом деле теперь я задействую свой мозг гораздо больше, чем раньше. Я научилась находить доступ ко всем ресурсам своего разума.

Благодаря этому я, с одной стороны, научилась больше сострадать, а с другой стороны, осознала, что не каждый заслуживает сострадания. Есть люди, которые изо дня в день предпочитают идти дурным путем. Это их выбор, и растрачивать на них свое сострадание попросту опасно. Я точно не буду больше этим заниматься.

Все это сделало меня более прагматичной и более любящей. Обеспечило большую духовную безопасность. Стало проще понять, кто настоящий и искренний, а кто только притворяется из самых злокозненных намерений. Хотя осознание этой составляющей жизни может привнести в ваше существование одиночество, важно некоторое время побыть наедине с собой, найти глубину внутри себя.

Мне потребовалось потратить много лет и почти умереть, чтобы найти путь обратно к самой себе. Но теперь, снова став собой или по крайней мере этой версией себя, я живу в доме, где царит счастье, в доме, полном смеха и веселья. В самом начале своей карьеры именно к этому я так упорно шла. Я была очень дисциплинированной. Но мой дом был пуст. Я любила свою работу, была очень успешна в том, чем занималась. Но работа не любила меня в ответ. Когда что-то сбивало меня с толку, когда мне нужен был совет, работа не могла стать мне ни наставником, ни помощником.

Недавно у меня случился интересный разговор с Бруно – телохранителем, сопровождающим меня в Европе. Мы вместе путешествуем по миру уже больше тридцати лет. Он, смеясь, сказал, что, когда мы только начинали, работа у него была тяжкой, потому что со мной было гораздо сложнее. Разумеется, в ту пору я была на пике славы, что само по себе было зрелищем. Однако, по его словам, я так сильно изменилась под влиянием буддийских практик, которыми начала заниматься, что, как он выразился, «стала прекрасна изнутри» и со мной стало «легко находиться рядом», так что теперь работа у него простая. Должно быть, раньше я была той еще хулиганкой. На самом деле я уверена, что так и было. Раньше я обожала устраивать скандалы.

Теперь же должна сказать, что душевное спокойствие дарит экстаз. Больше, чем что-либо еще – и проблем от него гораздо меньше. Конечно, когда я оглядываюсь назад, мне смешно. Ох, от меня было много неприятностей. Я обожала выводить людей из себя. Просто чтобы посмотреть, что будет. Их было так легко взвинтить. Думаю, мне нравилось ощущать контроль над разумом окружающих, знать, как просто их вывести из состояния равновесия. Я была не из тех, кто возвращается домой и думает: «Эх, надо было ответить вот так». Я была из тех, кто возвращается домой и думает: «Хм, неужели и правда надо было превратить их в кучу ошметков на полу».

Меняться – нормально.

Так вот, насчет актерства: я люблю играть. Честно говоря, даже больше, чем прежде. Я стала гораздо комфортнее чувствовать себя, и работать мне стало намного проще. Теперь, когда я играю роль, я не испытываю такого давления, как раньше, ведь мой мир не ограничивается актерской игрой. Кроме того, я приобрела серьезный жизненный опыт, который можно привнести в роль. Когда заканчивается рабочий день – хороший или плохой (а они почти всегда хорошие), – я возвращаюсь домой, где царит любовь, так что все остальное уже неважно.

Я не голодна до ролей. Это всегда видно, и создателям фильмов нравится, когда в тебе есть этот голод. Боже мой, вы даже не представляете, насколько нравится! Этот город жаждет голода. Тут как в зоопарке, только время кормежки длится целый день. Впрочем, мамочка уже большая зверушка, так что, думаю, голодный вид я могу просто изобразить, причем в любой момент. А может, мне больше пойдет другой образ, что-то в духе «я могу вас сожрать». Если вы понимаете, о чем я.

Я горжусь тем, что успешна в своей работе. Это принадлежит мне, я это заслужила. Я продолжаю отбивать, как учил папа. Не каждый фильм и не каждый телепроект, где я снималась, высокого класса. В некоторых я будто снова чувствую себя сотрудником «Макдоналдса», поставленным отвечать за пироги: ты будто засовываешь какую-то фигню из жестяной банки в заранее подготовленное тесто. Тем не менее работа есть работа. Каждый проект я начинаю с желанием сделать все, что в моих силах, выкладываюсь по максимуму и надеюсь на оптимальный результат. Надеюсь, что меня повысят. Каждый раз я делаю себе маленький подарок. За этот проект – свитер, за этот – новую кухню, за этот – репетитора для детей (в суровые времена случалось и такое). Каждый фильм мне по-своему приятен, даже если не получил больших кассовых сборов, даже если вообще провалился.

Даже с худшими режиссерами вроде того, который отказывался давать мне какие-либо указания, если я не сяду к нему на колени. Этот кандидат в #MeToo в течение нескольких недель каждый день вызывал меня на работу, когда Лэйрд был совсем младенцем, заставлял пройти через все процедуры – сделать прическу, наложить грим, одеться, – а потом отказывался снимать меня, если я не сяду к нему на колени, пока он будет рассказывать, что мне делать. Да, это был студийный проект стоимостью в несколько миллионов долларов, я была главной звездой, а студия ничего не говорила и не делала. Так что я снова и снова приезжала на работу и проводила день в трейлере со своим малышом. Периодически ко мне заглядывали гримеры – поправить макияж.

Я горжусь тем, что успешна в своей работе. Это принадлежит мне, я это заслужила.

Разумеется, фильм оказался катастрофой. Когда в дело вступает такая неуверенность в себе, такой непрофессионализм и, полагаю, такое количество наркотиков, чтобы оправдать все принятые в процессе решения, хорошего фильма никогда не получается. Тем не менее, будучи суперзвездой (в то время я ею была) и женщиной, я не имела права голоса. Тогда именно так все и обстояло. Даже под кайфом режиссер-манипулятор имел больше власти, чем я.

Слава богу, теперь все иначе. Система меняется. Финансовые обязательства стали реальностью, и «клуб старых плейбоев» больше не покрывает подобные вещи. Среди руководства стало больше женщин, причем самостоятельных, а не марионеток, которых мужчины вынуждают подыгрывать или списывают со счетов.

Не хочу сказать, что в мое время не было прекрасных мужчин. Мужчин, которые приходили и закрывали проект, если что-то шло не так, мужчин, готовых поговорить со мной. Такие мужчины создали великолепные картины вроде «Казино». Такие мужчины однажды закрыли проект с моим участием, когда режиссер пришел на съемки с таким количество кокаина в крови, что его шатало. Кстати, тот же самый режиссер потом протрезвел и вернулся на площадку и проделал отличную и важную работу. Без моего участия, конечно, поскольку я содействовала закрытию проекта.

Я не жалею о своих решениях. Для меня не было ничего важнее актерской профессии. Серьезно. Ничего. Я ела, спала, дышала, бегала, играла и ни над чем не работала, кроме актерских навыков. В этом мастерстве я любила все. Целые страницы текста, выражение глаз других актеров, пропущенные места в сценах, запахи студий звукозаписи и площадок. Ощущение от переезда на новую площадку, как будто сбегаешь с цирком. В руках отличного режиссера я была как глина, трепетала перед каждой его идеей, а вот на средненьких злилась – они словно держали меня в плену.

Я обожала работать на студии, чувствовать влияние традиций, заложенных теми, кто был здесь до меня: Боги и Бэколл[240], Трейси и Хэпберн[241], Сидни Пуатье[242], Лина Хорн[243], Джин Келли и Фред Астер. Я хотела стать великой, такой, как они. Я хотела быть суперпрофессионалом. Хотела, чтобы каждая картина становилась хитом; я вкалывала как лошадь, чтобы мои фильмы продавались во всем мире. Я гордилась этим, мне нравилось быть студийной девочкой.

Я поддерживала актеров и актрис гомосексуалов; я говорила руководству студии, когда их сотрудники были не в состоянии работать, потому что либо приняли столько наркотиков, что даже говорить не могли, либо выпили столько, что не могли сесть за руль. Я была на стороне съемочного процесса и любила свою работу. Все это обернулось для меня не слишком хорошо. Это вообще непопулярная позиция – особенно в то время, особенно для женщины. Справедливо будет сказать, что я сама же и облажалась.

Теперь, оглядываясь назад, полагаю, я казалась благонадежной. Именно благодаря мне фильмы всегда продавались, хорошие и не очень. Я вовремя приходила на работу, делала что нужно. Вот только в ту пору, в старые-добрые деньки, когда правил как таковых не существовало, женщины-суперзвезды не были центром вселенной. Системе мы были нужны в качестве украшений. Я должна была делать, что скажут.

В моем контракте был пункт об утверждении актеров. Никого это не волновало. Они брали кого хотели. Порой к моему разочарованию. Порой во вред картине. Однажды продюсер вызвал меня к себе в кабинет. Под мышкой у него был картонный контейнер из-под молока с открытым горлышком, а в контейнере – кукурузные шарики. Он расхаживал туда-сюда по кабинету, а шарики вываливались из горлышка и катились по деревянному полу. Все это время он объяснял, почему я должна трахнуться со своим коллегой по съемочной площадке, чтобы на экране между нами возникла химия. Почему он в свое время занимался любовью с Авой Гарднер[244] и до чего чувственно это было! От одной только мысли, что он находился в этой самой комнате с Авой Гарднер, мне стало жутковато. Потом я сообразила, что ей тоже пришлось мириться с этим человеком и притворяться, что он ей хоть сколько-то интересен.

Я смотрела, как катаются по полу шоколадные шарики, и думала: вы, ребята, настояли на том, чтобы взять актера, который на пробах даже сцену целиком не смог прочесть… Теперь вы думаете, что я его трахну, и он вдруг заиграет? Никто не бывает настолько хорош в постели. Я считала, что можно было просто нанять талантливого коллегу, того, кто способен сыграть сцену и запомнить свои реплики. Еще я считала, что с тем же успехом они могли бы трахнуть его и сами, а меня не трогать. Моя работа состояла в том, чтобы играть, о чем я и сказала.

Это была непопулярная реакция. Меня считали несговорчивой.

Естественно, я не стала заниматься сами-знаете-чем со своим коллегой по площадке. Он и так был в смятении, зачем было приводить его в еще большее замешательство. Тем не менее в последующие недели он несколько раз будто случайно подкатил ко мне – уверена, ему подал эту идею все тот же гений.

Системе мы были нужны в качестве украшений. Я должна была делать, что скажут.

Когда я работала над другими фильмами, ко мне в трейлер, бывало, приходили и другие продюсеры и спрашивали: «Так что, ты собираешься с ним трахаться или нет?.. Знаешь, было бы лучше, если бы это случилось». Я неспешно объясняла, что я – совсем как та милая девочка, с которой они выросли. Просила их вспомнить имя той девочки. Это позволяло всем сохранить хотя бы остатки собственного достоинства.

В моей индустрии давно рассчитывают на секс, а не просто на проявление сексуальности в кадре. Мне кажется, моей индустрией тут дело не ограничивается. Однажды я стала свидетелем того, как моя мама пришла в ярость от того, что какой-то мужик прижал ее к шкафам с документами на фабрике отца. Я слышала, как она говорила на кухне: «Я велела этому ублюдку проваливать, иначе проткну ему горло». В ту пору мы посмеялись над ней, и этим дело кончилось. Но я знаю, как ей было страшно. Папа, бывало, подзывал меня, когда мы играли в нашем гигантском дворе, отводил в сторонку и, положив руку мне на плечо, говорил: «Ты позволяешь этим мальчишкам побить тебя, чтобы им понравиться. А теперь иди и надавай им, чтобы они тебя уважали».

Папа сделал меня сильной и выносливой и защитил от волны нападок, но и облачил мою женственность в доспехи. Нам с мамой понадобилось дожить до #MeToo, чтобы поговорить на эту тему, а мне – чтобы еще и по-новому взглянуть на свою истинную женскую силу во всем ее великолепии и красоте.

Для моего поколения женщин это сродни тому случаю, когда я беззлобно пролила молочный коктейль на брюки уроду, который сунул руку мне под юбку, еще в то время, когда жила в Пенсильвании в окружении синих воротничков[245] и подрабатывала в годы учебы в колледже.

Рой Лондон предлагал мне искать подход к мужчинам-начальникам с позиции «чувств», и тогда я буду выглядеть милой. По его словам, они будут проявлять меньше агрессии, если я буду выражать по тому или иному вопросу не собственное мнение, а «чувства». Я пыталась. Пыталась, пока это позволяло работать и не идти на сделку с собственной совестью.

Люди, бывало, говорили: «У Шэрон Стоун самые крепкие яйца в Голливуде». Я неслучайно стала первой женщиной, которой платили более-менее приличную сумму – все равно меньше, чем мужчинам, но больше, чем раньше платили женщинам.

Меня критикуют и говорят, что я вселяю в мужчин страх.

Мне от таких заявлений хочется плакать.

Я частенько оказывалась на съемочной площадке с несколькими сотнями мужчин. Несколько сотен – и я. Когда я только начинала работать, женщин не нанимали даже для кейтеринга. Грим мне накладывали мужчины, мужчины делали прическу. Вы представляете, каково быть единственной женщиной на съемочной площадке – единственной голой женщиной на съемочной площадке, когда рядом максимум одна-две, костюмер и секретарь режиссера[246]? И они еще говорят, что я вселяю страх!

Всего этого новоявленного цирка в прессе, которая робко пытается отпустить всех виновных, ограничившись чистеньким, но масштабным заявлением, недостаточно, чтобы осуществить надлежащее судопроизводство в отношении реально совершенных преступлений, преступлений, для которых мы до сих пор не нашли применимых на практике правовых норм. Почему мы должны «держаться вместе и быть сильными»? А где закон? Неужели мы позволили нашему президенту, хватавшему женщин за киску[247], забрать и это? Лично я в это не верю. Я верю, что существует честный и великий суд, законодательство, которое можно проанализировать, пересмотреть, обновить, исправить и переосмыслить, чтобы уважительно относиться к сексуальности в обществе.

Папа сделал меня сильной и выносливой и защитил от волны нападок, но и облачил мою женственность в доспехи.

Я знаю, что все женщины и мужчины, которые подвергались ущемлению и насилию, сексуальным пыткам, мужчины и женщины, которым не давали работать, пока они не «расплатятся» за полученную работу, заслуживают, чтобы им выделили день в суде. Я знаю, что это правда. Я знаю, что все необработанные биологические доказательства совершенного насилия, хранящиеся на полках полицейских участков, должны пойти в дело, а соответствующие дела – возбуждены и решены. Само по себе бездействие – это и есть самое настоящее преступление.

Недавно я сказала парочке не слишком жестоких нарушителей моего личного пространства – например, тем, кто угрожал уволить меня, если я «не дам», – что, если бы они согласились просто сесть и обо всем поговорить, я бы дала им спокойно жить и не стала рассказывать об их оскорбительном поведении. Я считала, что разговор, позволяющий установить истину и достичь перемирия, может стать хорошим началом. Впрочем, пока никто из них так и не набрался храбрости. Мое предложение казалось более чем корректным, учитывая, в какой унизительной среде мы работаем. С чего-то надо начинать. Звери были всегда. Не всегда ими были мужчины. Мы пытались держаться от них подальше. Они же оказывались извращенцами. Мы пытались предостеречь друг друга.

Знакомая рассказала мне историю о нашей общей дорогой приятельнице, которую парень вывез в поле и жестоко принудил к оральному сексу. Она вернулась домой сломленной, опустошенной. Ее подруги предложили ей снова выехать с ним в поле – на сей раз вооружившись клеем Krazy Glue[248]. Так все и случилось: он снова это сделал, и да – она налила ему в штаны клея Krazy Glue и умчала оттуда.

Я работала с прекрасными мужчинами, настоящими креативными гениями, с хорошими, приличными, забавными мужчинами, с мужчинами, которые любили пофлиртовать, общение с которыми было наслаждением; с мужчинами и женщинами, которым я доверила бы свою жизнь – и доверяла.

Вот почему я принимаю извинения, вот почему я выслушиваю обе стороны в каждой истории; я хочу справедливого суда, хочу выступать за хороших, за тех, кому причинили боль и не поверили, с какой бы стороны конфликта они ни находились. Я верю в то, что происходит сейчас. Я считаю, что к делу должна подключиться не только пресса, но и закон. Сменилось время, поколение и правительство – теперь всех нас должны услышать.

Я считаю, что месть, суперклей Krazy Glue и крики, мол, «да это все фейки» – не тот путь, которым следует идти. А вы?

Многие спрашивают меня, каково было быть суперзвездой в мое время. Вот так и было. Пасуй мяч или убирайся с поля, девочка.

Мне выпадала возможность поработать с хорошими и отличными режиссерами, когда я садилась у них в ногах, слушала каждое слово и запоминала. Для них я не была избранной, не была золотой девочкой, я была просто секс-символом, который иногда получал главную роль, если героиня по сюжету должна была быть сексуальной.

В ту пору я делала все, что могла, чтобы со мной считались.

Когда начинаешь заново, живешь заново, кое-что происходит. Вроде как приподнимается завеса над тайной.

Однажды я прочла книгу Пемы Чодрон, американки, ставшей буддийской монахиней, и там было упражнение – надо сосредоточиться на том, что подавляет тебя, и попросить эту энергию, эту силу полностью затопить тебя, поглотить. В момент полного поглощения спроси себя, сколько человек чувствуют то же самое в этот же самый момент, и попроси объединить свою энергию с их. Это было самое исцеляющее упражнение, и оно приносило больше всего сострадания.

Я просила, чтобы меня переполняла потребность излечить себя любовью и соединиться с теми, кто чувствует то же самое. Это ощущение переполненности, это сострадание и облегчение наполняют человека куда больше, чем любая другая медитация.

Такое подведение итогов, такой путь, такое письменное признание излечили и излечивают до сих пор мои отношения со всей семьей, но особенно с мамой. Все в нашей семье хранили секреты из стыда и страха, опасаясь угрозы «неминуемой смерти в случае изобличения», и они постоянно висели над нами как Дамоклов меч. Мы говорили себе и друг другу, что просто защищаем себя и других. На самом же деле мы жили в придуманном мире, где не хватало товарищества и сострадания – а хуже всего, где нам не хватало друг друга.

Понадобилось несколько лет терапии и чтения правильных книг, целому миру пришлось измениться, а движению #MeToo войти в нашу жизнь, чтобы мы – я в том числе – задумались, не рассказать ли ужасную правду. Даже если так, кому рассказать? Как избавить семью от страданий – не только своих, но и в буквальном смысле от целого мира страданий?

Многие спрашивают меня, каково было быть суперзвездой в мое время. Вот так и было. Пасуй мяч или убирайся с поля, девочка.

Я отправилась на курс под названием «Обучение чудесам» (с рабочей тетрадью и другими полезными штуками). Женщина, которая вела курс, Марианна Уильямсон, оказалась прекрасным учителем. Я люблю хороших учителей. Она была надежной, вдумчивой и здравомыслящей, и ничто из сказанного ею не было сенсационным. Стоит сказать, она вообще говорила нормально, а не так, будто выступала перед избирателями во время гонки за президентский пост.

Если я правильно помню, мы собирались раз или два в неделю в гигантском зале. Курс посещали несколько сотен человек. Примерно на середине обучения меня осенило, что мой дед, будучи педофилом, должно быть, чувствовал себя как в аду. В том смысле, что… как человек таким становится? Мне пришло в голову, что люди предпочтут рак в последней стадии жизни педофила. Это же отвратительная судьба.

Я понимаю, что принять эту мысль в отношении педофила сложно. Не поймите меня неправильно: это не сострадание. Это прощение, дарованное мертвому. Будь он жив, я бы рассчитывала, что он отправится в тюрьму.

Потом мне пришло в голову, что, раз теперь он все-таки мертв, он освободился и от своей болезни и мог обрести свою божественную душу и себя самого. Независимо от того, верите ли вы в Бога, Бог прощает, Бог любит, Бог принимает и Бог исцеляет. И теперь, когда дед освободился от своей земной болезни, я тоже могла открыться и обрести эту свободу.

Так я осознала, что можно простить практически все и всем, если отделить себя от их проблем, болезней и ошибок. Когда мы принимаем опасно больных или безумных преступников, мы можем начать создавать законы, предоставляющие этим людям помощь, лечение и необходимую изоляцию.

Я поняла то, что мне было очень трудно понять. Очень трудно принять. Я поняла, а в данном случае еще и простила. Но все равно не смогла освободиться.

Я не верила, что могу быть в безопасности в таком небезопасном мире. Не могла в это поверить.

Теперь я понимаю, что в ту пору надо было некоторое время побыть наедине с собой. Надо было встретиться со своей матерью как с человеком, отделив ее от детского опыта и мнения о ней, понять ее с точки зрения взрослого.

Я так хотела выбраться из мира своего детства. Хотела выбраться из мира, где царила нищета, а у женщин не было выбора. Хотела выбраться из мира, где о своей мечте нельзя было даже рассказать, иначе над тобой посмеются. Я хотела получить возможность говорить, что думаю, чтобы все знали, что я имею в виду, на самом деле имею в виду. Я не хотела быть той, кого выбирают в последнюю очередь, не хотела быть эксцентричной, не такой, как все.

Я отчаянно нуждалась в месте, где меня примут. Мне был нужен мир, где женщин принимают наравне с мужчинами, где к ним справедливо относятся.

Я была так уверена в этом, что в своем отчаянии даже не заметила, что моей маме тоже надо с кем-то поговорить. Только когда они со отцом переехали ко мне, она рассказала, как и почему ее отдали в другую семью. До того как я это поняла, мама, бывало, приезжала и критиковала мой дом, а я считала, что она меня не любит. Когда я смогла позволить себе нанять экономку, а потом ежедневно приходившую домработницу, мама разговаривала с ними больше, чем со мной. Лишь много лет спустя я сообразила, что маму, с девяти лет работавшую горничной, объединял с ними дух товарищества. Я не осознавала, что была груба с матерью, что относилась к ней с той же холодностью, с какой она относилась ко мне.

Мне пришлось столкнуться с собственными истинами, и многие из них я не хотела показывать миру, не хотела, чтобы мир видел меня такой, видел нас такими. Тем не менее все мы придумываем что бы то ни было друг о друге, особенно если мы кого-то не знаем. Я бываю этому свидетелем и сама поступала так же.

Независимо от того, верите ли вы в Бога, Бог прощает, Бог любит, Бог принимает и Бог исцеляет.

Моя мама – боец. Мамино детство было вовсе не таким, как я представляла. Ее жизнь не напоминала ни одну из историй, придуманных мной, чтобы выжить. Сначала я думала, что она просто страдала от болезненной нищеты, потом – что она подвергалась сексуальному насилию, а замуж вышла, чтобы сбежать от этого ужаса. И что каким-то образом все это безумие позволяло ей оставлять нас с ее же преследователем. Что она сбежала к моему отцу в шестнадцать лет, чтобы спастись от собственной жизни. Казалось, она ненавидит меня, а я боялась ее. Я хотела совсем не такую маму, но ее все обожали – ее чувство юмора и остроту слова, красоту и харизму.

Почему она ненавидела только меня?

Она говорит: «Теперь я понимаю, почему ты не могла смотреть на меня». Представьте, каково это – считать, что твоя дочь не может смотреть на тебя, и не знать почему. Это разбивает мне сердце.

Теперь, когда мы с сестрой разговариваем с ней, причем искренне, теперь, когда мы нарушили обет молчания и бремя чужого стыда, теперь, когда виновник преступления мертв, мертв с тех пор, как мы с Келли были еще детьми, мертв и не может никого контролировать, – теперь мы можем поддержать друг друга. На деле вся суровость ситуации в том, что мы опоздали на несколько десятков лет. Стигма, наложенная на нас обществом, его позорным бездействием, тайнами в семье, в культуре, в религиях, в мизогинии повседневной реальности, вышла наружу. Мы потеряли целую жизнь любви в собственной семье.

Просто поговорив о случившемся вслух, мы смогли освободить пространство между нами, смогли увидеть друг друга. Я разглядела женщину, которую никогда по-настоящему не знала, блестящую женщину, которой никогда не выпадал шанс помечтать, представить себя в другом качестве, представить жизнь, которую она могла бы выбрать сама. У нее никогда не было выбора. Не было детства, родителей, нежности. Ее принцип звучал так: мирись с тем, что имеешь, и будь за это благодарна.

В ее время женщина или девушка не могла обрести покой, найти место, куда можно пойти поговорить и почувствовать себя в безопасности. Максимальную безопасность она ощутила, став служанкой, причем в детстве. Для нее это стало спасением. Даром. Я в свое время пыталась защитить сестру, а потом продолжила бороться за права тех, у кого не было права голоса, кого насиловали, не слышали, наказывали просто за то, кем они родились. Тем не менее у меня все еще не было места (я его так и не нашла), куда можно пойти и рассказать, кто я. О том, что я жертва инцеста.

Я записалась на двенадцатиэтапную программу для переживших инцест. Кстати, я горячо ее рекомендую, поскольку там я узнала, что подобное случается не только с неудачниками и теми, с кем «что-то не так, раз они притягивают всяких идиотов» (ранее я благополучно убедила себя в этом, поскольку моему одиночеству и внутреннему раздраю не было предела). Нет. Там я повстречала судей и адвокатов, и людей, наделенных огромной властью, которые принимали решения, не позволяя другим уйти от правосудия за аналогичные преступления, но ни к кому не могли обратиться – им было некому рассказать о своей боли, и, что еще хуже, никто не стал бы слушать.

Мы рассказывали, мы слушали. Друг, с которым я туда пошла, в конечном счете наложил на себя руки. Он не дошел до той отметки, той храброй отметки, когда человек чувствует, что может поделиться, – и делится. С ним мы не добрались, а вот с мамой и сестрой добрались.

Представьте, каково это – считать, что твоя дочь не может смотреть на тебя, и не знать почему. Это разбивает мне сердце.

Теперь я впервые в жизни понимаю, насколько сильно любит меня моя мать. Она научила меня всему, чтобы я могла «встать на ноги, черт побери!», и это был ее мне подарок – щедрый и полный любви. Эти навыки принадлежали только ей. Эти знания принадлежали только ей. Именно они помогли ей, спасли ее. Она точно знала, что именно это больше всего поможет мне, спасет меня. Она оказалась права. В этом мире женщинам не помогают. Их не любят. Их не исцеляют и не защищают. Мы должны понять, как «встать на ноги, черт побери!». Я говорю об этом с гордостью и одновременно с грустью. Только теперь я говорю об этом со всей любовью, которая живет во мне, а ее во мне много. Теперь я могу не только получать любовь от матери, но и любить ее в ответ.

Мне не нужно знать то, что знала она, какие воспоминания она похоронила в себе, чтобы выжить. Мне не надо прощать ее, или спасать, или помогать ей излечиться, или заставлять помочь мне. Я благодарна, что мы все преодолели. Я уважаю ее за это. Она уважает меня за это. Мы можем смотреть друг другу в глаза.

Раз уж жуткое время, наступившее в нашем мире, время, когда говорят о самых вульгарных и оппозиционных вещах, больше ничего нам не подарило, пусть это будет время сказать обо всем. Скажем прямо: нельзя больше хранить такие секреты. Сексуальное насилие в семьях – это ядро сексуального насилия как такового.

Решение, принятое мной в восемь лет в попытке защитить себя и свою сестру, привело к возникновению не только защитного механизма, но и образа жизни, который я забыла перерасти. Порой это оборачивалось мне на пользу. Я определенно попала в бизнес не через постель – и не через постель карабкалась дальше. Однако это не уберегло меня от сексуального насилия на протяжении всей моей жизни со стороны знакомых и незнакомых людей, от недостаточного понимания собственного «я». Но все закончилось. Благодаря знаниям и состраданию.

Мы должны сделать так, чтобы этот кошмар закончился для всех – с помощью управленческих решений, а не публичными унижениями и манипуляциями общественным мнением. Для этого нужны настоящие законы – для особо тяжких преступлений и для уголовных проступков. Надо обработать биологические доказательства совершенных изнасилований, и мужчин необходимо всерьез рассматривать в качестве жертв.

Мы делаем вид, что представленная нам статистика верна, хотя на самом деле это не так. Мы так долго стыдили жертв, что лишили их всякой честности. Я хочу, чтобы вы знали, с какими ужасными ошибками и бедствиями я столкнулась из-за совершенно неправильного восприятия ситуации, которое формировалось у меня годами. Хотя я обнаружила прекрасный способ проработать травму с помощью терапии, у меня ушла масса времени, чтобы осознать, что как раз ради этого я вообще пришла на терапию! Учителям, системе школьного образования, детским врачам – всем им нужно больше учиться. Мы должны финансировать государственные исследования, которые помогут понять детей и оказать им помощь. В обязательном порядке надо создать финансируемые из госбюджета организации, полностью укомплектованные соответствующим персоналом, куда ребенок может прийти и спокойно доверительно рассказать, что происходит с ним дома. Слишком умные, недостаточно уверенные в себе дети, дети, которые пытаются угодить, интроверты, главные клоуны класса, задиры, а не только те, кого они задирают, все, у кого есть синяки и ссадины, – кстати, преподаватели физкультуры, будьте повнимательнее!

Никто не пришел на помощь моей бабушке. Муж избивал ее до самой своей смерти. Никто не помог сестрам моей мамы.

В шестнадцать мама забеременела моим братом и вышла за моего отца, в двадцать три родила меня и совершенно не знала настоящего детства – никогда, ни единого дня.

Она завидовала мне. Легко понять почему. Она еще ребенком родила меня, а ее жуткая и странная юность ускользнула, пока она вкалывала, пытаясь заработать нам на жизнь – такую прекрасную по сравнению с ее собственной.

Моя мама вернулась к обучению и в 1975 году окончила выпускной класс – для нее это было нечто. По ее словам, она сделала это «для самооценки». Тем не менее теперь, когда я полностью знаю и вижу ее, я могу лишь представить, чего она могла бы добиться, стань той, кем всегда была на самом деле. А может, в этом все и дело: она умеет быть (и всегда является) тем факелоносцем, который дарит свет всем женщинам ее поколения, будто говоря: «Пока я живу и дышу, никто и никогда не посмеет вновь проявить насилие по отношению ко мне или к кому-то еще». Может, теперь судьба моей мамы только начинается. Как однажды сказал мне Его Святейшество Далай-лама, «тигр не должен извиняться».

Сегодня мы с мамой находимся в начале наших отношений. Если бы я не прекратила наконец хранить тот ужасный секрет, я бы никогда не узнала ее. Никогда бы не поняла ее и определенно никогда не дала бы ей возможности стать мне матерью теперь, когда мне перевалило за шестьдесят, а моей маме – за восемьдесят.

Недавно летом, когда я навещала свою сестру, так случилось, что все мы собрались вместе и вместе же провели несколько вечеров. Играли в карты, смеялись до упаду, я подкалывала маму насчет своего детства, насчет того, как она меня игнорировала. Мы посмеялись и поплакали. Когда я провожала ее до машины и пристегивала в кресле, она спросила: «Почему бы в следующий раз тебе не остановиться у меня?» Не знаю, можете ли вы себе представить, что это для меня значит.

Сегодня мы с мамой находимся в начале наших отношений. Если бы я не прекратила наконец хранить тот ужасный секрет, я бы никогда не узнала ее.

Если бы только мы, будучи детьми, могли узнать своих родителей. Если бы только родители могли поговорить с нами, как мы говорим со своими детьми. Дело в том, что, кажется, в культуре произошел какой-то сдвиг – мы можем разговаривать со своими детьми и рассказывать о своем детстве. О хорошем и ужасном. Мы можем сказать им, что никогда прежде не были родителями, что для нас это в первый раз. Мы можем сказать, что нам трудно. Им полезно понять, что мы – просто люди и стараемся изо всех сил. Они не глупые – просто юные. Они не такие наивные, как нам кажется.

На самом деле меня шокирует, чему учат меня мои мальчики. Ну, давайте будем честны: у меня трое сыновей-подростков. Современный мир меня поражает. Но я так благодарна им за то, что они разговаривают со мной. Я не хочу, чтобы они прекращали, так что стараюсь не показать, насколько шокирована. Даже если они смеются надо мной.

А их бабушка теперь как липку обдирает их в джин.

Красота жизни, прожитой дважды

В пятом классе у меня были огромные проблемы с учителем географии. Как же трудно было понять эту географию! Подобно многим (если не всем) своим одноклассникам, я никогда нигде не была – даже в Питтсбурге, ведь до него было целых девяносто миль[249]. Что еще важнее, никто из нас и не думал, что однажды куда-то поедет. С чего вдруг?

Впрочем, тогда, даже тогда, меня было не так-то просто провести. Почему-то в глубине души я не верила в систему. Ставила ее под сомнение. Не соглашалась. Я приносила другие книги, доказательства другой точки зрения, других идей. Я впервые получила «двойку». Я была круглой отличницей, а тут вдруг получила «двойку». О, я старалась, подолгу не ложилась спать, написала дополнительную работу размером в двадцать шесть страниц и сдала ее учителю в качестве извинения, но он швырнул ее прямо в мусорную корзину, даже не взглянув. Нет-нет, в Сагертауне, штат Пенсильвания, не было места нестандартному мышлению. Нетушки. Границы города становились еще и границами мысли.

Мы хотим, чтобы наши дети преуспели – больше, чем мы.

Я несколько недель засыпала в слезах. Полагаю, родители слышали мои безутешные всхлипывания, поскольку никакого наказания за «двойку» – столь ужасное преступление – не последовало.

Так что повторюсь: давайте мыслить нестандартно. Давайте мыслить глобально.

Я столькому научилась в Румынии, Греции, Мексике, Пуэрто-Рико, Доминиканской Республике, на Карибах, в Норвегии, Дании, России, Украине, Грузии, Англии, Франции, Италии, Польше, Австрии, Швейцарии, Бельгии, ЮАР, Зимбабве, Уганде, Колумбии, Бразилии, Аргентине, Испании, Марокко, Австралии, на Таити, в Сингапуре, Индии и Китае. Это только те места, которые я могу с ходу вспомнить. Все они были головокружительными, уму не постижимыми. Они примирили меня с этой жизнью и совершенно не походили на то, что я ожидала увидеть. Я – ребенок с «двойкой» по географии, который был уверен, что никогда никуда не попадет.

Впрочем, мне хотелось: хотелось посмотреть мир, узнать, как мыслят люди и почему, что имеет для них значение и почему. Больше всего нас волнуют те, кого мы любим. Мы хотим, чтобы наши дети преуспели – больше, чем мы. Что конкретно это означает, зависит ли это от человека или от страны? Эгоисты повсюду хотят, чтобы их дети либо выросли такими же, как они, либо воплотили их нереализованные мечты. Травмированные неизменно хотят, чтобы их дети были защищенными в этом огромном, старом, страшном мире, в котором слишком опасно жить. Закрытые люди не знают своих детей. Воины пытаются растить воинов, независимо от того, хочет ребенок быть воином или нет. В этом преимущество путешествий и открытого мышления: каждый способен найти свое племя.

Я видела величайшие красоты мира. Чудеса мира и то, что было чудом для меня лично.

Наблюдать, как в Индии встает красное солнце, сродни чуду. Ты будто спишь наяву и не просыпаешься, пока не отведешь взгляд и не уйдешь прочь. Эта страна полностью очаровывает. Запахи, вкусы, звуки Индии. Все они позволяют чувствовать острее, чтобы ты полностью погрузился в краски окружающего мира. Только тогда ритуалы и движения людей становятся песней. По крайней мере, так было для меня. Там звонят колокола, но не колокола в привычном нам понимании, не церковные колокола и не школьные; нет, там позвякивают колокольчики на браслетах лодыжек и колокольчики на руках, колокольчики на велосипедах и тележках, колокольчики в дверных проходах. Колокольчики, возвещающие об окончании сутры[250] или открытии мысли.

Цвета пустыни. Пустыни всего мира кажутся мне чем-то таинственным. Однажды мы с мальчиками отправились в поход в Марокко. Мы разместились в отделанном лепниной отеле – очень современном, но в марокканском стиле. Я никогда и близко не видела такой роскоши и тем более не жила в таких условиях: это был шикарный пятизвездочный марокканский отель посреди пустыни. Еда – волшебна, люди – прекрасны. В пять утра мы снова погрузились в вертолет и летели два часа. Поездка была сногсшибательная: мы надели наушники и могли разговаривать друг с другом и с капитаном. Мы пролетели несколько сотен миль над пустыней. Когда же оказались посреди завораживающего ландшафта, то увидели что-то впереди – а может, просто мираж?

Капитан опустился чуть ниже, но не слишком низко – чтобы не потревожить песчаные дюны. Они были темно-бронзового цвета и напоминали волны мягкого, бесконечного бежевого моря. Мы стали высматривать лагерь, а потом, наконец, увидели несколько больших палаток и несколько человек в длинных одеждах с покрытыми головами. Мы приземлились и бросились бежать. Мы бежали по песку. Бежали к дюнам. Мы катались по песку и скатывались с дюн.

Один из местных притащил красно-черный коврик и показал мальчишкам, как катиться на ковре с дюн – со стороны это немножко похоже на серфинг. Мои мальчики обмотали голову шарфами, закрыли лица и уши, чтобы не попадал песок. Прямо как маленькие бедуины! Я попросила их не уходить дальше, чем на две дюны, – на обратном пути в этом море песка легко было потеряться, на солнце он приобретал отчетливый ярко-золотистый оттенок и простирался, казалось, бесконечно. Когда стемнело, мы поужинали в своей палатке, потом прогулялись, взобравшись на вершину дюны прямо перед нашим лагерем, сели на песок и пили мятный чай с печеньем.

Мальчики уже успели побывать в нескольких удаленных уголках мира. Последняя наша поездка была на Аляску вместе с моим братом Патом и его женой Ташей, а также с их детьми – Кайли и Хантером. Я хотела, чтобы все мы посмотрели хоть на то, что от нее осталось. Мы видели, как айсберги на самом деле разбиваются на громадные осколки и падают в воду, как повсюду дрейфуют глыбы льда, а тюлени беспомощно взирают на нас, пока их жилища разбиваются и тают в воде.

Мой брат поймал на рыбалке огромную форель, и тут к пруду подошел медведь. Он будто спрашивал: «Эй, что это ты тут делаешь?» Мне кажется, Патрик одновременно пришел в восторг и перепугался. Он выбросил форель обратно в воду. Зато в другой раз, через несколько дней, он отправился удить на лодке и подальше от берега поймал огромную рыбу – как раз для праздника в честь дня своего рождения.

Мы многому научились, ни о чем особенно не разговаривая. Не пришлось читать детям никаких лекций. Мы знали, что, когда они вернутся в школу, у них появится много вопросов. Мы знали, что теперь они уже достаточно взрослые, чтобы все понять и осмыслить увиденное. Ради этой поездки они пропустили, кажется, три дня учебы, но мне казалось, что за эти три дня они узнали куда больше, узнали то, что останется с ними навечно, – в школе их за три дня такому бы не научили. Кроме того, учитывая, что сейчас то и дело поговаривают, мол, никакого глобального потепления на самом деле нет, я хотела, чтобы они все увидели сами и могли подкрепить свою позицию доводами. Я хочу, чтобы они знали. Видели. Понимали.

Понимание приходит по-разному. Помню, как я впервые встретила Патти Смит[251] (да, я хвастаюсь) в ресторане в деловом центре Нью-Йорка. Я зашла одна – пообедать, а она оказалась там единственным посетителем, сидела за столиком у двери. Минут через шесть-семь вошла Донна Каран[252] (да, я продолжаю хвастаться), продефилировала мимо моего стола и села в глубине зала – тоже одна. Мы работали, ели и вроде как притворялись, что совершенно не слышим эхо миров друг друга, не чувствуем, как они соприкасаются.

Пока я пила чай и что-то читала, Донна встала, пересекла зал, подошла ко мне (ее потрясающее пальто стелилось за ней, как стелется за славным ковбоем его плащ в жаркий полдень) и поздоровалась. Я была совершенно ошеломлена. Мы немного поговорили, и тут раздался голос Патти: «Эй, я тоже хочу присоединиться». Голос у нее был хриплый и мягкий, словно шел из глубин кожаной одежды и этой ее великолепной шевелюры. Мы с Донной подняли глаза на эту легенду. Я встала, чувствуя себя букашкой. Да, это была Патти Смит во плоти, и мы с Донной взирали на нее с истинным благоговением. Мы немного поболтали о том о сем, обменялись контактной информацией и ушли, оставив ресторан пустым, осталась разве что блистательная владелица (или как это правильно называется в их бизнесе). Благослови ее Господь – она выступила в роли настоящей феи-крестной.

Я встала, чувствуя себя букашкой. Да, это была Патти Смит во плоти, и мы с Донной взирали на нее с истинным благоговением.

Казалось, с тех пор я стала постоянно сталкиваться с Патти, как сталкиваешься со всеми, кто направляет тебя по жизни. В Париже она собирала средства для Джуда Лоу, чтобы заставить самых сложных и самых опасных людей в самых сложных и самых опасных зонах военных действий на один день сложить оружие и вакцинировать детей. Занимается этим организация Peace One Day[253], и в день отказа от насилия Джуд надевает полную пуленепробиваемую экипировку и ходит по самым опасным улицам мира, чтобы осуществить задуманное. И вот я вижу Патти и, проходя мимо, говорю: «Привет, Патти. Представь, люди хотят, чтобы я стала петь свои песни». Она идет на сцену, а я – репетировать, как буду кого-то там объявлять, и она кричит мне вслед: «Детка, у тебя получится! Я, когда начинала, могла спеть всего три ноты!»

И вот я репетирую и готовлюсь вести шоу, и тут Патти говорит, что собирается вытащить меня к себе на сцену. Я смеюсь. Ага, думаю я, ну конечно. Впрочем, я уже видела, как случается такое дерьмо, – напомните рассказать вам о Джеймсе Брауне[254]. Ладно. Так вот, я представляю крутую зарубежную группу, и все хорошо, но тут внезапно встает Патти со своей группой, а я отступаю в кулисы… но нет. Патти вытаскивает меня на сцену позади группы, и я стою там… все выступление. И просто смотрю, как гребаная Патти Смит поет и размышляет о своей жизни. О своей прекрасной, интересной жизни, о своих фотографиях, о невероятных подарках Роберта Мэпплторпа[255], об их дружбе, той самой дружбе – божественной и непостижимой. Я смотрю, как она поет, немножко плачу. Я вижу ее красоту, ее нутро, ее талант, поэзию, и не успеваю я понять, что происходит, люди начинают неистово аплодировать, а она кланяется и хватает меня, и швыряет в поток этой энергии, бурлящей вокруг, и говорит: «Ты чувствуешь, чувствуешь? Возьми, возьми это себе детка, я знаю, что у тебя получится, у тебя получится, ты все сможешь». И с этими словами уходит со сцены, оставляя меня размышлять, что именно я смогу и не смогу сделать.

Недавно я работала с Мэрил Стрип[256], и это было совершенно неожиданно. Мы присматривались друг к другу как минимум два или три десятилетия. Она казалась мне такой изысканной, очень далекой от людей, которых я способна понять, от тех, кто смотрел на меня и по-настоящему видел. Мне казалось, что эта женщина, эта звезда и время тратить не будет на такую мелочь, как я. Мне казалось, я ее разглядела, все поняла про Мэрил Стрип.

И вот в один прекрасный день я начала работать с ней – снимались мы в картине Стивена Содерберга «Прачечная»[257], – и случилось нечто поразительное. Я встретила женщину с четырьмя детьми. У меня их было трое. Она должна была стать бабушкой, и я была за нее очень рада. Вы только подумайте – бабушкой! Мы так давно вращались в этом чертовом бизнесе, а ведь век женщины в кино не дольше собачьего. Ее дочери стали актрисами, а я хотела, чтобы мой сын научился управляться с камерой. Она оказалась настолько умной и интересной, а еще она была человеком, которого я с легкостью выбрала бы в друзья, если бы мы встретились, скажем, в книжном клубе. Откуда нам было узнать друг друга? Мир максимально разобщил женщин. Мы оказались в условиях, когда в первую очередь надо гарантировать, чтобы тебя не выбросили за порог. Мое поколение женщин привыкло молчать, держаться скромно и осторожно. У нас так легко было все отобрать, нам так часто угрожали.

Вот что я почувствовала, когда меня обняла Патти. Я почувствовала ту силу, которую дарит только возможность быть собой перед лицом зрителя, и я знаю, что она имела в виду, говоря, что этого всем достаточно. Ей, мне – думаю, в тот день именно это испытали мы с Мэрил. Знаете, это не просто #MeToo, это гораздо больше. Для этого надо ощутить спокойствие и доверие в компании другого человека.

Да, я могу начать с трех нот, потому что больше не знаю. Да, я могу стоять на этой сцене и рассказать нашу историю, потому что не боюсь заявить, что она – о нас. Это история не о том, что происходит здесь и сейчас, не история о них. Это наша история. Это история о нас, история о женщинах, и мы готовы петь, восславляя новую историю, и именно это я собираюсь сделать, рассказав вам обо всем.

Все это случилось со мной, с моей сестрой, с моей матерью, с ее матерью и со многими матерями до этого. Мне не стыдно, я не запятнана, я чиста сердцем и душой, во мне нет горечи, нет печали, мне не надо отмываться, я не злюсь, я здесь не для того, чтобы наказать вас.

Ваши ошибки – только ваши. Ваше дело – совершать их, осознавать, исправлять ситуацию, что-то понимать, горевать, раскаиваться и оставлять их прошлом.

А вот что принадлежит мне. У меня есть дом. Моя история, моя истина, которая не будет таковой для каждого, кто оказывался за эти годы рядом со мной. Истина меняется каждый день – это закон времени. Быть недобрым теперь считается признаком нездоровья.

Я научилась прощать непростительное. Надеюсь, прочитав о моем пути, вы тоже этому научитесь.

Я научилась иначе смотреть на мир. Я научилась этому благодаря смерти, благодаря жизни, благодаря тому, что была собой – той, кого часто называли «последняя живая кинозвезда». Я говорю об этом, потому что я родом из той эпохи, когда не было цифры, из эпохи аналогового кино. А значит, все, что вы видели на экране, не было компьютерной проекцией, это была 17-миллиметровая или 35-миллиметровая, а иногда какая-то другая пленка, но в ней было то, чего никогда не будет у цифры. Я раскрою вам свой секрет – что, на мой взгляд, сделало меня звездой.

Я знала, что кинотеатр – особенное место. Для меня так и было: там творились чудеса и рождалась магия, туда люди шли, чтобы сбежать от мира, влюбиться, почувствовать себя лучше, чему-то научиться, вырасти, найти героев и злодеев, подержаться за руки с тем, кого было слишком страшно коснуться в другом месте. Там можно было положить голову на плечо другому человеку и просто почувствовать себя в безопасности.

Мое поколение женщин привыкло молчать, держаться скромно и осторожно. У нас так легко было все отобрать, нам так часто угрожали.

Почему это происходило именно в кино? Почему это помогло мне стать звездой? Потому что я кое-что знала и играла ради этого. Есть такая штука – перфорация. Видите ли, аналоговые фильмы представляли собой полоски пленки с отверстиями по краям, и через эти отверстия проникал свет. Он словно просачивался сквозь них, и не каждое мгновение на экране была картинка; порой на микросекунду зрители видели только свет. Это был не просто скучный, безостановочный перестук кадров, когда постоянно видишь весь зал кинотеатра и всех, кто в нем сидит, – все изъяны, грязь, пустые контейнеры из-под еды, реальный мир. Можно было побыть в темноте в одиночестве, а потом окунуться в этот свет. Крошечные вспышки белого света окружали вас – только вас, гипнотизировали, погружали в пространство, где вы могли отдохнуть, позволяли ощутить себя свободным и поверить внутреннему голосу, поверить в любовь. Именно этот голос позволяет вам потянуться и коснуться чьей-то руки, коснуться сердца другого человека и разделить это мгновение – не дергаться и не расхаживать по комнате, не ставить фильм на паузу, когда вам слишком тяжело его смотреть, а потом идти за едой, в туалет и возвращаться к экрану. Нет, дорогие мои, надо было выдержать все до конца, держаться за себя и за человека рядом и с нетерпением ждать, что же произойдет дальше. Неспешные фильмы были особенно увлекательными, поскольку друг у друга были только вы сами и восторг от этого действа, от вибрации света и любви.

Я играла ради этого. Ради восторга, ради энергии этих вибраций. Я их обожала. Ребенком я только ради этого и жила. Видела, как они прорываются через черно-белую пленку. Это было воплощением божества. Это до сих пор для меня воплощение божества, просто теперь я знаю почему.

Мы можем потянуться к этому свету, можем заглянуть в этот свет. Мы можем нести этот свет, быть этим светом и знать, что мы не оцифрованы, нас нельзя заменить, потому что в нас есть нечто особенное, то, что гораздо важнее. Неважно, как вы это назовете, лишь бы ваше сердце пело от этого. Обязательно относитесь к этой части себя с любовью, ведь этот внутренний свет возвысит вас, очистит и спасет. Это и есть красота – красота жизни, прожитой дважды.

Благодарности

Я бы хотела поблагодарить своих многочисленных друзей и членов семьи, которые прочли и прослушали великое множество черновиков этой книги. Я ценю вашу прямоту и вашу любовь. Во-первых, и в главных, спасибо моей маме Дороти, которая столько вложила в эту работу, и моей сестре Келли, которая отважно позволила мне поделиться частью ее истории. Моим братьям и друзьям, упомянутым в книге, – вы оказались здесь, потому что я люблю вас. Моим детям, всем троим – вы были в моем сердце каждый день и каждую ночь, и я отдаю вам должное, решив быть с вами максимально честной. Спасибо вам, Роан, Лэйрд и Куинн. Моему зятю Брюсу, который был маяком и якорем для всех нас.

Ничто из этого не стало бы возможным без доброты Дж. Кейла Уэстона[258], одного из самых храбрых и порядочных мужчин из ныне живущих. Кейл – выдающийся писатель, он поделился своим опытом, полученным на войне в Афганистане, в книге «Зеркальный тест». Мы с ним познакомились и подружились на книжном фестивале Мэри Хафт[259] в Нантакете. Я приехала к Мэри и была очарована ими обоими – мы стали закадычными друзьями. Именно тогда и там, в гостиной Мэри и с ее подачи, я начала писать эту книгу. Она подбадривала меня, задавала каверзные вопросы и расспрашивала обо всем. Именно эти двое заложили основу книги.

Кейл познакомил меня с Тимом О’Коннеллом – редактором и, вне всякого сомнения, асом своего дела. Он привлек к работе очаровательную и талантливую Анну Кауфман, и вместе они в доступной форме объяснили мне, как писать книгу. Я частенько что-то писала, а они соединяли получившиеся отрывки воедино. Сидя в издательстве Knopf в окружении куда более талантливых людей, пытаясь при этом писать и постоянно узнавая новое благодаря этим удивительно одаренным редакторам, я обрела храбрость и силу, при том что далеко не всегда знала, что сказать дальше. Именно им я полностью обязана существованием этой книги.

Когда покойный Сонни Мета, бывший глава Knopf, согласился принять меня в качестве автора, меня покорили его талант, история и знания, невероятное понимание им того, какими разными бывают писатели. Для меня это была большая честь. «Станете моим новым ирландским рассказчиком», – подбодрил меня Сонни. Благодаря ему я захотела стать лучше, хоть в тот момент и не знала, как именно.

Мою благодарность невозможно выразить словами. Вы не представляете, как много для меня значило начать собирать воедино книгу в компании самых настоящих писателей, этих смельчаков, уже обнаживших душу, а теперь стоявших рядом со мной, уверенных, что у меня тоже получится. Я испытываю к вам огромное уважение и бесконечно восхищаюсь вами.

Величайшим автором я всегда считала Джоан Дидион[260]. Я читала и перечитывала ее работы, пока писала эту книгу. Благослови вас Господь, мисс Дидион.

Потом наступил черед юридических вопросов, которые решали Дэн Новак и PR-команда Пола Богаардса по прозвищу «Боги» – решали скрупулезно и с удовольствием. Я очень ценю это, для меня было радостью и удовольствием работать с вами. Спасибо Эми Эдельман и Эми Броузи за старательную подготовку рукописи, а также Рейгану Артуру, Майе Мавджи, Кэти Хориган, Марии Масси, Сьюзен Смит, Серене Лиман, Джону Галлу, Энди Хьюзу, Кристен Бирс, Шону Юлу и всем остальным в издательстве Knopf за помощь, оказанную мне на этом пути. А еще – моему литературному агенту Люку Дженклоу из Janklow & Nesbit за то, что направлял меня.

Я бы хотела поблагодарить двух дам, сидевших вместе со мной в кабинете, – Тину Мэннинг и Сандру Телло (им пришлось распечатать и прошить столько страниц!), особенно Тину, которая выслушала столько историй, вошедших в эту книгу, что ей никогда не придется ее читать!

Хотя эта книга воплотила лишь фрагмент полноценной и сложной жизни, это именно тот фрагмент, который мне так нужно было найти, чтобы вся остальная жизнь обрела смысл.

Я пишу благодарности во время длительного периода карантина, затронувшего всех нас, а потому благодарность моя как никогда ясна и сознательна. В процессе создания этой книги я ощутила умиротворение, подарившее мне возможность найти что-то новое в самой себе в это необычное и сложное для всего мира время. Так что я заранее благодарю тебя, читатель, за то, что разделил со мной этот опыт, и желаю увидеть жизнь с той же ясностью, с какой увидела я.

Некоторые имена, упомянутые в этой книге, настоящие, а некоторые – псевдонимы. Не потому, что кого-то я люблю больше, а кого-то меньше, а просто из уважения к личной жизни людей. Кто-то специально просил об этом, кто-то нет. О ком-то я не написала – не потому, что не думаю о вас, а потому, что та часть моей жизни, которой посвящена эта книга, – не о нас с вами. Может, в следующий раз.

Полагаю, кому-то это покажется глупостью, но я благодарю своих собак, приходивших ко мне поздно вечером и рано утром, когда я плакала и писала, сидевших возле меня, даривших мне утешение – неколебимое и драгоценное.

Наконец, я хочу поблагодарить своего бывшего мужа Фила и его новую жену Крис за то, что смогли стать целой, здоровой, сплетенной со мной семьей. Для меня нет подарка дороже.

Об авторе

Шэрон Стоун – актриса, активистка борьбы за права человека, художница, мать, дочь, сестра и писатель. Была удостоена Премии Саммита мира[261], Гуманитарной премии Гарвардского университета[262], Гуманитарной премии Кампании «В защиту прав человека»[263] и Духовной премии доктора Эйнштейна[264], а также многих других почетных званий. В настоящее время живет в Лос-Анджелесе со своей семьей.

Примечания

1

Перевод А. Иевлевой.

2

«Лос-Анджелес Лейкерс» – американский профессиональный баскетбольный клуб из Лос-Анджелеса. – Здесь и далее прим. пер.

3

Немецкий режиссер (1890–1976), один из ярких представителей экспрессионизма. Для его картин характерно субъективное видение мира: намеренное искажение реальности, изображение хаоса, акцент на внутреннем болезненном состоянии человека.

4

Американский еженедельный журнал о знаменитостях, издается с 1974 г.

5

Место, где проходят тренировки, соревнования и аттестации в японских боевых искусствах.

6

Композиция фолк-рок-дуэта Simon & Garfunkel, альбом 1970 года.

7

Оскароносный фильм Джузеппе Торнаторы о золотых днях итальянского кинематографа, 1988.

8

Оскароносная американская актриса.

9

Город-призрак в Пенсильвании менее чем в 10 км от Парка Ойл-Крик. Его резкий рост и упадок связаны с развитием нефтяной промышленности.

10

Городок в Пенсильвании. Население по данным переписи 2010 года составило 688 человек.

11

Город и административный центр округа Кроуфорд, штат Пенсильвания. Первое поселение на северо-западе Пенсильвании.

12

Амиши, они же аманиты или амманиты, – религиозное движение, зародившееся как самое консервативное направление в меннонитстве и затем ставшее отдельной протестантской религиозной деноминацией.

13

People for the Ethical Treatment of Animals, PETA («Люди за этичное отношение к животным») – американская организация, позиционирующая свою деятельность как ведение борьбы за права животных.

14

Немецкий модельер, фотограф, коллекционер и издатель. Вплоть до своей смерти был бессменным главным модельером итальянского дома моды Fendi и французского Chanel, с которыми имел пожизненные контракты.

15

Пояса США – условное деление страны на регионы в зависимости от их характерных особенностей. Снежный пояс включает районы вокруг Великих озер, склонные к появлению снежного эффекта озера (образование кучево-дождевых облаков и выпадения из них осадков).

16

Американский легкоатлет, специализировавшийся на спринтерском беге и прыжках в длину. На Олимпийских играх 1936 года стал четырехкратным олимпийским чемпионом.

17

Американский стендап-комик.

18

Специфическое расстройство способности к обучению, для которого характерны сложности с точным и быстрым распознаванием слов при чтении, а также с письмом под диктовку.

19

В некоторых школах ленивым ученикам в качестве наказания надевали бумажный колпак.

20

«I think that I shall never see / A poem lovely as a tree» – стихотворение Джойса Килмера (пер. А. Иевлевой), американского поэта и писателя, самая известная его работа.

21

Последнее стихотворение Э. А. По. Лирический герой рассказывает о своей любви к молодой женщине, о любви, разгоревшейся еще в юности и не угасшей даже после смерти возлюбленной. Последние строки он декламирует, лежа рядом с ней в ее могиле.

22

«Иисус любит меня» – христианский гимн, написанный Анной Бартлетт Уорнер (1827–1915).

23

Город, известный своей выдающейся ролью в исследованиях и развитии нефтяной промышленности.

24

Парижский модельер и дизайнер, одна из создательниц «прет-а-порте».

25

Синдром саванта – редкое состояние, при котором лица с отклонениями в развитии проявляют выдающиеся способности в отдельных областях знания или в творчестве.

26

Один из крупнейших американских производителей одежды и нижнего белья.

27

Beaner – бинер, сленговое понятие – нелегал, мексикашка. Фасоль – один из основных компонентов мексиканской кухни.

28

Примерно 27 кг.

29

Ампутация молочной железы.

30

Примерно 1,52 метра.

31

Примерно 12 метров.

32

Примерно 3–4,5 метра.

33

Американское музыкально-развлекательное телевизионное шоу.

34

Бобби Берджесс и Сисси Кинг – партнеры по танцам в «Шоу Лоуренса Велка».

35

Фред Астер и Джинджер Роджерс – легендарная пара американских танцоров, которые снялись вместе в 10 фильмах с 1933 по 1939 год и стали легендой Голливуда.

36

Американское ток-шоу, заложившее основу данному формату программ на телевидении. Транслировалось с 1970 по 1996 г.

37

Американская актриса, певица и композитор, обладательница двух премий «Оскар».

38

Американский киноактер, которого часто называют «королем Голливуда». Признан одной из величайших звезд кино. За свою 37-летнюю карьеру он сыграл более 60 ролей.

39

Американский актер, режиссер, продюсер и сценарист.

40

Американская поп-исполнительница, автор песен, актриса, режиссер и музыкальный продюсер.

41

Американский еженедельный журнал о знаменитостях, издается Time Inc. с 1974 г.

42

Американский актер, продюсер и музыкант. Лауреат премий «Золотой глобус», BAFTA, премии Гильдии киноактеров США и «Сатурн», номинант на премии «Оскар» и «Эмми».

43

Шведская актриса и фотомодель. Наиболее известна ролью Сильвии в фильме Федерико Феллини «Сладкая жизнь» и считается одним из секс-символов итальянского кино 60-х годов.

44

Период европейской истории между 1890 и 1914 гг.

45

Имеется в виду Арнольд Шварценеггер.

46

Имеется в виду образ «качка» – мускулистого мужчины с колоссальной физической подготовкой, но не способного мыслить и выполнять простейшие логические задачи. В данном случае – применительно к актерам, игравшим вместе со Шварценеггером прочих «силачей» в фильме.

47

Примерно 58 кг.

48

Город в округе Фэрфилд, штат Коннектикут.

49

Примерно 65,8 кг.

50

Базовое упражнение, выполняемое обычно со штангой, которую удерживают обеими руками и поднимают на уровень опущенных вытянутых рук.

51

Почти 16 кг.

52

Примерно 183 см.

53

Примерно 2133 м.

54

Фонд исследований СПИДа, международная некоммерческая организация, занимающаяся поддержкой исследований в области СПИДа, профилактикой ВИЧ, образованием в области лечения и пропагандой государственной политики, связанной со СПИДом.

55

Французский модный дом, основанный в 1985 году дизайнером Эрве Леру.

56

Легендарный фешенебельный отель на Лазурном берегу, расположен на самой крайней точке мыса Антиб.

57

Французская поп-группа, играющая в стиле румба-фламенко.

58

Британская рок-группа, многие годы соперничавшая по популярности с The Beatles. Стала важной частью Британского вторжения, считается одной из самых влиятельных и успешных групп в истории рока.

59

Один из самых уважаемых и влиятельных рок-музыкантов. Единственный музыкант, который трижды включен в Зал славы рок-н-ролла: в качестве сольного исполнителя и члена рок-групп Cream и The Yardbirds.

60

Американский актер, кинопродюсер, сценарист, кинорежиссер, музыкант и мастер айкидо. Специальный представитель МИД России по гуманитарным связям России и США.

61

Одна из категорий китайской философии – умственная и душевная энергия каждого живого существа, управляющая процессами внутри тела и за его пределами.

62

Опухоли, которые развиваются из клеток, обычно встречающихся в соединительной ткани. Большинство ведут себя как нераковые, но некоторые могут вести себя агрессивно, что больше похоже на рак.

63

Одно из самых распространенных заболеваний женской репродуктивной системы; при его возникновении клетки эндометрия (слоя, выстилающего матку изнутри) разрастаются за его пределами.

64

Одна из самых популярных карточных игр в казино по всему миру. Славится простыми правилами, скоростью игры и наиболее простой стратегией в подсчете карт.

65

Edinboro University – государственный университет в Эдинборо, Пенсильвания.

66

Мексиканская карточная игра.

67

Американская сеть ресторанов-блинных, специализирующаяся на блюдах для завтрака.

68

Фильм Майкла Чимино о трех американцах русского происхождения – их жизни до, во время и после войны во Вьетнаме.

69

Американский актер, режиссер и продюсер. Лауреат премии «Эмми», а также номинант на «Оскар», «Тони» и «Золотой глобус».

70

Американский джазовый пианист, органист, одна из главных фигур в истории свинга. Сделал блюз универсальным жанром.

71

Тюрьма штата Нью-Йорк категории максимальной/супермаксимальной безопасности (думаю, тут речь идет не о безопасности, а о строгости и максимальной невозможности побега).

72

Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама, термин, употребляющийся для обозначения политических и общественных деятелей Северного Вьетнама и южновьетнамских партизан.

73

Аппарат для жарки мяса, рыбы и овощей – толстый сплошной лист железа или чугуна, нагреваемый углями, электричеством или газом.

74

Один из самых популярных американских журналов для семейного чтения, выходит ежемесячно.

75

Компания, занимающаяся производством и продажей косметики, средств личной гигиены и ухода за кожей, парфюмерии как для женщин, так и для мужчин. Шестая в мире по объемам прямых продаж.

76

Косметическая компания, старающаяся придерживаться модели прямых продаж. Avon Products, Inc производит косметические товары, включая средства для ухода за кожей, парфюмерию и декоративную косметику.

77

Роман Эрики Джонг (1973). Вызвал споры из-за изображения женской сексуальности и сыграл роль в развитии феминизма второй волны.

78

Американская феминистка, журналистка, социальная и политическая активистка, национально признанный лидер и представительница феминистического движения конца 1960-х и начала 1970-х.

79

Книга ливанско-американского поэта и писателя Джебрана Халиля Джебрана, состоящая из 26 стихотворений в прозе. Разделена на главы: о любви, о браке, о детях, о даяниях, о еде и питье, о труде, о радости и печали, о доме, об одежде, о купле и продаже, о преступлениях и наказаниях, о законах, о свободе, о разуме и страсти, о боли, о самопознании, об учении, о дружбе, о речи, о времени, о добре и зле, о молитве, о наслаждении, о красоте, о вере и смерти.

80

Фильм Сильвио Нариззано 1966 г. Жизненная комедия о скромной лондонской девушке, которая пытается не упустить молодость и найти свое счастье.

81

Британская актриса из актерской династии Редгрейвов. Обладательница двух премий «Золотой глобус», а также дважды номинантка на премию Американской киноакадемии.

82

Американская сеть ресторанов фастфуда, основанная Бобом Вианом.

83

Одна из самых знаменитых речей в истории США и образец прекрасной риторики. Произнесена Авраамом Линкольном в 1863 году во время открытия солдатского кладбища в Геттисберге, где за несколько месяцев до этого произошла одна из самых кровопролитных битв гражданской войны, ставшая переломной.

84

Боро в округе Форест, штат Пенсильвания. Население по переписи 2020 года составляло 475 человек.

85

Некоммерческая международная организация, которая пытается положить конец вождению в нетрезвом виде.

86

Историческое решение Верховного Суда США. Суд постановил, что женщина имеет право сделать аборт по собственному желанию, пока плод не достиг жизнеспособности (примерно 7 месяцев беременности) либо если дальнейшее развитие плода угрожает жизни и здоровью матери.

87

Некоммерческая организация, которая предоставляет услуги по охране репродуктивного здоровья.

88

Американский гитарист и вокалист, в творчестве которого гармонично соединяются элементы джаза, софт-рока и ритм-энд-блюза. Обладатель десяти премий «Грэмми».

89

Руководитель и соучредитель одного из старейших и самых престижных модельных агентств – Ford Models, икона и первопроходец в модельном бизнесе.

90

Американское ток-шоу, транслировалось с 1962 по 1963 г.

91

Телефонный справочник со сведениями о предприятиях и организациях. Название связано с тем, что такие справочники уже более века традиционно печатаются на желтой бумаге.

92

Американская модель; начинала с Ford Models, на пике карьеры основала собственное модельное агентство Wilhelmina Models в Нью-Йорке в 1967 году.

93

2,5 на 2,5 см.

94

Профессиональный американский бейсболист, выступавший 22 сезона в Главной лиге бейсбола с 1914 по 1935 год. Играл на позиции аутфилдера и питчера.

95

Ситуация (или команда судьи), означающая, что игрок нападения в данном иннинге выведен из игры.

96

«Джетсоны» – американский научно-фантастический мультипликационный ситком, действие которого разворачивается в утопичном мире, где большую часть работы за людей делают машины. Обтекаемая форма мебели, появившаяся в мультсериале, вскоре нашла воплощение и в реальности.

97

Американский юрист, педагог и писатель. Стала известна после скандального судебного разбирательства, где выступила на стороне обвинения по делу о сексуальном насилии со стороны Кларенса Томаса, верховного судьи США.

98

Фирма, производящая отшелушивающие дерматологические губки для лица.

99

Американский актер, продюсер и музыкант. Был одним из самых высокооплачиваемых актеров Голливуда.

100

Торговая марка американского солнцезащитного крема.

101

Пляж в одноименном парке в Нью-Йорке.

102

Улица в районе Вест-Сайда на Манхэттене.

103

Культовый ночной клуб и всемирно известная дискотека, прославившаяся легендарными вечеринками, жестким фейс-контролем, беспорядочными половыми связями и употреблением наркотиков.

104

Chevrolet – марка автомобилей, производимых и реализуемых одноименным экономически самостоятельным подразделением корпорации General Motors (прим. ред.).

105

Американский актер и продюсер. Обладатель двух премий «Оскар», шести «Золотых глобусов», а также премии «Эмми».

106

Американский кинорежиссер, актер-комик, продюсер, четырехкратный обладатель премии «Оскар», писатель, автор многочисленных рассказов и пьес.

107

Американская черно-белая трагикомедия 1980 года. Пародирует ленту Ф. Феллини «Восемь с половиной». Вуди Аллен считал этот фильм одной из лучших своих работ.

108

Американский певец и композитор, ключевая фигура в музыке кантри, один из самых влиятельных музыкантов XX века. Его называли «человек в черном», поскольку с 1960-х годов он носил темную одежду. В одной из своих песен он поясняет, что черный цвет в одежде символизирует его сострадание всем страждущим в мире, полном бед и несправедливости, и он будет носить его, пока добро не победит зло.

109

Город на западе округа Лос-Анджелес в штате Калифорния.

110

Американский актер, режиссер, продюсер. Лауреат премий «Оскар», «Золотой глобус», BAFTA и «Эмми». Он стал четвертым афроамериканцем, получившим «Оскар» за лучшую мужскую роль.

111

Американская актриса, продюсер, сценарист и бывшая фотомодель. Известна ролями в фильмах «Муха», «Битлджус», «Тельма и Луиза» и «Турист поневоле», обладательница «Оскара».

112

Американский актер, комик и писатель. Обладатель премий «Эмми» и BAFTA TV, двукратный номинант на «Золотой глобус».

113

Пьеса Дэвида Мэмета о фирме по продаже земли, о конкуренции в мире больших денег и больших афер, которая приобретает интересный оборот, после того как из фирмы похищают ценные бумаги.

114

Фильм Пола Верховена 1992 г. В центре сюжета – детектив Ник Каррен (Майкл Дуглас), ведущий расследование убийства на сексуальной почве. Подозрение падает на подругу убитого Кэтрин (Шэрон Стоун) – писателя, автора шокирующих романов, которая обладает удивительной способностью манипулировать мужчинами, пробуждая в них один из самых основных инстинктов.

115

Так маркируются фильмы для взрослых (17+).

116

Американская актриса, лауреат премии «Оскар». Одна из наиболее популярных американских киноактрис 1960–1970-х гг.

117

Препарат, обладающий седативным, снотворным, противотревожным, противосудорожным, миорелаксирующим и амнестическим действием.

118

Район, традиционно привлекающий местных жителей и туристов своей афроамериканской историей, джаз-клубами с уединенной атмосферой и заведениями с соул-фудом.

119

Шикарный жилой район, который славится модными ресторанами, дизайнерскими магазинами на Мэдисон-авеню и роскошными домами.

120

Фешенебельный и богатый достопримечательностями район, где расположен Линкольн-центр, объединяющий разные культурные учреждения.

121

Район Манхэттена, также известный как Клинтон. Свое название получил из-за высокого уровня преступности, делавшей Адскую кухню одним из криминальных центров Нью-Йорка с середины 1800-х до конца 1980-х гг.

122

Название улицы и прилегающего к ней одноименного района в Нью-Йорке.

123

Глобальное движение за равенство женщин, осуждающее сексуальное насилие и домогательства. Получило распространение в результате скандала и обвинений в адрес кинопродюсера Харви Вайнштейна.

124

Бренд, под которым выпускаются дезинфицирующие средства, средства для чистки и мытья, освежители воздуха и т. д.

125

Синдром, при котором происходит деградация памяти, мышления, поведения и способности выполнять ежедневные действия. Поражает в основном пожилых людей.

126

Служба потокового воспроизведения музыки в Интернете, основанная на рекомендательной системе Music Genome Project.

127

Французский интернет-сервис потоковой передачи музыки. Позволяет прослушивать музыкальные композиции разных лейблов звукозаписи.

128

Вестерн Сэма Рэйми, 1995 г.

129

Американский актер и кинорежиссер, обладатель пяти премий «Оскар», а также Награды имени Ирвинга Тальберга за продюсерский вклад в киноискусство и Национальной медали США в области искусств. Заслужил популярность благодаря съемкам в боевиках и вестернах.

130

Американский киноактер и писатель. Один из самых популярных и успешных американских киноактеров второй половины XX века, чья карьера длилась более 40 лет. Преимущественное амплуа – представители закона и военные деятели.

131

Австралийский фильм режиссера Джеффри Райта о деяниях и падении группировки наци-скинхедов из рабочего пригорода Мельбурна, 1992 г.

132

Американский музыкант-инструменталист и композитор, автор музыки ко многим голливудским фильмам, четырехкратный номинант на премию «Оскар».

133

The Criterion Collection – американская компания из Нью-Йорка, созданная в 1984 г. с целью распространения в США и Канаде видеокассет со значимыми с художественной точки зрения кинофильмами.

134

Гангстерский фильм Мартина Скорсезе, 1995 г.

135

Мартин Скорсезе – американский кинорежиссер, продюсер, сценарист и актер, мастер гангстерских лент.

136

Роберт Де Ниро – американский актер, продюсер и режиссер. Наиболее известен своей работой в криминальных фильмах, триллерах и работой с Мартином Скорсезе. Обладатель премий «Золотой глобус» и «Оскар».

137

Джо Пеши – американский актер, комик и певец. Наиболее известен своей работой в фильмах Мартина Скорсезе.

138

Британский рок-музыкант, актер, продюсер, вокалист рок-группы The Rolling Stones.

139

Крупные игроки.

140

Джинджер Маккена – героиня Ш. Стоун в фильме «Казино», проститутка и наркоманка, жена главного героя.

141

Остров в Атлантическом океане у Восточного побережья Северной Америки.

142

Имеется в виду Сан-Франциско.

143

Oakland Athletics – профессиональная бейсбольная команда из Окленда (Калифорния).

144

Профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Западном дивизионе Национальной лиги Главной лиги бейсбола.

145

XS, т. е. 40-й размер.

146

Примерно 174 см.

147

Жена, а позже – вдова президента США Джона Кеннеди. В 1968 году вышла замуж во второй раз, за греческого миллиардера Аристотеля Онассиса.

148

Американский телеведущий, музыкант, кукольник, сценарист, продюсер и пресвитерианский проповедник.

149

Получасовой детский образовательный сериал Фреда Роджерса.

150

Американский композитор, аранжировщик, музыкальный продюсер и трубач. Лауреат 27 премий «Грэмми», включая награду Grammy Legend Award.

151

Американский актер, танцор и певец, лауреат премий «Золотой глобус» и «Эмми».

152

Современный и высокотехнологичный метод, сочетающий микрохирургическое воздействие и эксимер-лазерную технологию.

153

Правовая, административная, социальная либо логическая коллизия, состоящая в том, что попытка соблюдения некоторого правила сама по себе означает его нарушение. Выражение появилось благодаря роману Джозефа Хеллера.

154

Американский кинопродюсер. Состоял в браке с Шэрон Стоун с 1984 по 1987 г.

155

Престижный квартал в районе Брентвуд, Лос-Анджелес.

156

Начинала как актриса. После заражения СПИДом стала активисткой борьбы со СПИДом и уполномоченным по правам детей. Умерла в возрасте 47 лет.

157

Американский актер кино и телевидения, известный главным образом ролями в мелодрамах Дугласа Сирка. В данном случае речь идет о съемках фильма «Война в Лас-Вегасе» (1984).

158

Американский актер, лауреат почетной премии «Оскар» за выдающиеся заслуги в кинематографе. Наиболее известен по голосу Дарта Вейдера в серии фильмов «Звездные войны».

159

Денежная единица Южно-Африканской Республики.

160

Американский актер кино и телевидения, певец, обладатель премии «Золотой глобус».

161

Американский приключенческий кинофильм 1985 года, снятый Джеем Ли Томпсоном по одноименному роману Генри Райдера Хаггарда.

162

Фильм Дэвида Лина о легендарном герое Первой мировой войны – английском разведчике Т. Э. Лоуренсе, действовавшем среди арабских племен и возглавившем их в походе против турок.

163

Группа тауншипов/поселений на юго-западной окраине Йоханнесбурга. Во времена апартеида – место для принудительного проживания африканского населения.

164

Город в штате Аризона, США.

165

Международная христианская и благотворительная организация, оказывающая помощь беднейшим и наиболее социально уязвимым слоям населения.

166

Посттравматическое расстройство – тревожное расстройство, вызванное очень стрессовыми, пугающими или неприятными событиями.

167

Психологический триллер Брюса Бересфорда о последних днях жизни приговоренной к смертной казни женщины и ее развивающихся отношениях с адвокатом.

168

Four Seasons Hotels and Resorts – канадская компания, оператор сети гостиниц класса «люкс».

169

Исследование сердечно-сосудистой системы человека в условиях физической нагрузки при контроле ЭКГ и измерении артериального давления.

170

Некоммерческая организация, один из крупнейших в мире частных медицинских и исследовательских центров.

171

Состоит из нескольких групп объектов. В тибетской традиции и родственных школах самыми важными являются три объекта, которые представляют тело, речь и ум Будды. Из них состоит базовый алтарь. Первый из них – статуя Будды или бодхисаттвы, которая помещается в центре.

172

Мата Амританандамайи – женщина-гуру, убежденная в необходимости объятий, поскольку они крайне полезны и приносят удачу. Основательница благотворительной организации «Мата Амританандамайи матх», благодаря которой во всем мире строятся больницы, школы и дома престарелых, а нуждающиеся получают бесплатную еду. Выступает на Парламенте мировых религий и принимает участие в мероприятиях ООН.

173

Как такового индийского языка не существует. Есть группа языков, объединенных общим названием – они сосуществуют в Индии наряду с английским языком. В данном случае, вероятно, имеется в виду либо хинди – основной язык страны, либо малаялам – язык штата Керала, где родилась и выросла Мата Амританандамайи.

174

Ирландская республиканская армия – ирландская военизированная группировка, целью которой является достижение полной независимости Северной Ирландии от Соединенного Королевства.

175

Американский серфер на больших волнах, один из изобретателей серфинга на буксире, модель и актер.

176

Американская ситуационная комедия, которая транслировалась по CBS с 3 октября 1960 г. по 1 апреля 1968 г.

177

Американский комедийный сериал о жизни вдовца Стивена Дугласа, воспитывающего троих сыновей.

178

Британский актер, прославившийся в основном благодаря сериалу «Семейное дело».

179

Группа детских тематических парков развлечений, практически полностью построенных из конструктора LEGO.

180

Американский художник. Специализировался в основном на проектах для театра и кино.

181

Кожаные штаны, национальная одежда баварцев и тирольцев. Могут быть как короткие, так и до колен. Обычно носятся на кожаных же подтяжках, передняя часть украшается вышивкой или тесьмой.

182

Американская актриса канадского происхождения, соосновательница кинокомпании United Artists. Легенда немого кино. Обладательница премии «Оскар».

183

Музыкальный фильм Уолтера Лэнга (1956) о взаимоотношениях короля Сиама и вдовы-британки, приехавшей вместе с сыном в Сиам, чтобы учить детей короля.

184

Город в США, расположенный на западе округа Лос-Анджелес в штате Калифорния.

185

Итальянская актриса, достигшая мировой славы благодаря органичному исполнению трагикомических ролей женщин из низших слоев общества в фильмах режиссеров-неореалистов.

186

«Семейка Брейди» – американский ситком о вдовце с тремя сыновьями, который женится на вдове с тремя дочерьми. Элис – экономка, практически член семьи.

187

Африканская пословица.

188

Американская автор-исполнительница, поп-певица, танцовщица, музыкальный продюсер, а также актриса, режиссер и детская писательница. Самая коммерчески успешная исполнительница в истории по версии «Книги рекордов Гиннесса».

189

Французский повар и ресторатор, считался одним из лучших шефов своего времени.

190

Американский исполнитель хип-хопа.

191

Роберто Кавалли – итальянский дизайнер одежды, основатель бренда Roberto Cavalli.

192

Сэр Элтон Джон – британский певец, пианист, композитор и радиоведущий. Оказал заметное влияние на развитие легкого рока. Один из самых успешных исполнителей 1970-х годов и один из самых успешных рок-исполнителей Великобритании.

193

Сэр Ринго Старр – британский музыкант, автор песен, актер. Известен как барабанщик группы The Beatles.

194

Sam & Dave – американский дуэт. Образован 1958 году в городе Мемфисе. В состав дуэта входили: Самуэль Мор и Дейв Прейтер.

195

Американский журнал, посвященный музыке и поп-культуре. Был основан в Сан-Франциско в 1967 году.

196

Женское кантри-трио, которое было создано в Далласе, штат Техас, в 1989 году.

197

Американский государственный и политический деятель, 43-й президент США в 2001–2009 гг.

198

Американский бизнесмен, председатель совета директоров медиакорпорации InterActiveCorp. Один из основателей телевизионной сети FOX.

199

Французский и американский модельер, президент Американского совета дизайнеров моды.

200

Американский дизайнер, основавший совместно с Сэмом Эдельманом дом моды Kenneth Cole Productions, Inc.

201

Американский кинопродюсер, бывший член правления и сооснователь компании Miramax Films, а также совладелец компании The Weinstein Company. Лауреат премий «Оскар» и BAFTA. Один из самых влиятельных продюсеров Голливуда до скандала 2017 года, когда десятки актрис обвинили его в сексуальных домогательствах и сексуальном насилии.

202

Малайзийская актриса и танцовщица китайского происхождения, одна из 50 самых красивых людей мира по версии журнала People в 1997 году.

203

Самый разрушительный ураган в истории США, который произошел в конце августа 2005 года.

204

Американский политик, член Демократической партии. Бывшая первая леди, сенатор от штата Нью-Йорк. Бывший государственный секретарь США. Кандидат в президенты США на выборах 2016 года от Демократической партии.

205

Австралийский продюсер и автор песен, обладатель нескольких платиновых альбомов, при участии которого вышло более 25 альбомов во всем мире.

206

Американский продюсер, автор песен, диджей и исполнитель. Впервые добился известности как участник группы Guys Next Door.

207

Американская певица австралийского происхождения, композитор и филантроп.

208

Американский певец, автор песен и актер. Обладатель премий «Грэмми», «Оскар», «Тони» и «Эмми».

209

Также известный как Джейсон Террелл Тейлор – американский рэпер, получивший популярность в 2005 году, после успешного дебюта с первым альбомом, The Documentary, и двух номинаций на премию «Грэмми».

210

Канадская певица, автор песен, актриса и композитор. Из всех канадских исполнителей именно она пользуется наибольшим коммерческим успехом.

211

Британская соул/R&B певица, поэтесса и актриса. Она стала известна в конце 2003 года благодаря своему дебютному мультиплатиновому альбому The Soul Sessions, номинировавшемуся на премию Mercury Prize.

212

Американский певец и актер. Прославился как победитель второго сезона American Idol и получил номинацию на премию «Грэмми» в 2003 году за лучшее мужское вокальное исполнение в стиле R&B за запись Superstar.

213

Американский автор-исполнитель и музыкант. Хорошо известен своими хитами Chariot, Follow through и I don’t want to be.

214

Медицинский университет, крупнейший в Швеции и один из крупнейших в Европе.

215

Вид транспорта, особенно распространенный в Восточной и Южной Азии: повозка, которую тянет за собой, взявшись за оглобли, человек.

216

Профессиональный клуб по американскому футболу из города Лос-Анджелеса, выступающий в Национальной футбольной лиге в Западном дивизионе Национальной футбольной конференции.

217

Американский актер и сценарист, обладатель двух премий «Эмми», номинант на «Оскар» за роль второго плана в фильме братьев Коэнов «Фарго».

218

Американская актриса. Обладательница премий «Эмми», «Золотой глобус» и Гильдии киноактеров США. Известна по своим ролям в телесериале «Отчаянные домохозяйки» и драмеди «Ночь спорта».

219

Burlington Coat Factory – американская фабрика пальто и сеть одноименных универсамов, продающих товары по низким ценам.

220

Американская компания по производству игрушек и настольных игр; крупнейшая в мире компания, занимающаяся производством игрушек.

221

Город на западе Нидерландов, на побережье Северного моря. В городе находятся Международный суд ООН со штаб-квартирой во Дворце Мира и Международный уголовный суд.

222

Имеется в виду Volkswagen Caddy – небольшой минивэн, впервые представленный в 1980 году.

223

Течение альтернативной медицины, сосредоточенное на лечении «человека в целом», а не только конкретной болезни.

224

Булл Мичам по прозвищу «Великий Сантини» – главный герой фильма Л. Дж. Карлино (1979) о летчике, который постоянно переезжает со своей семьей с места на место, противится желанию своего сына заниматься баскетболом и дружить с чернокожим парнем, а в финале погибает в авиакатастрофе, отказываясь катапультироваться, зная, что самолет все равно разобьется.

225

Наиболее распространенный тип деменции. Медленно прогрессирующее заболевание нервной системы, вызывающее проблемы с памятью, мышлением и поведением.

226

Дегенеративное заболевание головного мозга, сопровождающееся симптомами нарушения двигательной функции и другими осложнениями, включая снижение когнитивных функций, психические расстройства, нарушения сна, боли и расстройства чувствительности.

227

Американская марка очистителей канализации.

228

Американский продюсер, режиссер и фотограф. В кинематографе работает в основном в жанре триллера. Сьюзен Беккер – американская актриса, снимавшаяся в основном в 1980–1990е гг.

229

Сериал о злоключениях городского невротика, стендап-комика Джерри Сайнфелда и его настолько же неврастенических нью-йоркских друзей.

230

Американский модельер свадебных платьев, бывшая фигуристка. Ее коллекции платьев пользуются успехом у богемной клиентуры. Вера создает платья для конкурсов и выставок, а также для фигуристок.

231

FedEx Corporation – американская компания, предоставляющая почтовые, курьерские и другие услуги логистики по всему миру.

232

Американский художник по костюмам. Часто сотрудничает с Майклом Дугласом, создала костюмы для фильмов «Смертельное влечение», «Уолл-стрит», «Основной инстинкт», «Совершенное убийство» и др.

233

Итальянский модный дом, основанный в 1960 году дизайнером Валентино Гаравани.

234

Американский бренд повседневной одежды, крупнейший ритейлер одежды в США и владелец третьей по величине в мире сети магазинов по продаже одежды.

235

Итальянская компания, специализирующаяся на производстве высококлассной одежды и различных аксессуаров.

236

Строение на поле для гольфа, в котором обычно объединены офисы администрации, раздевалки, комнаты отдыха, бар, ресторан для игроков и их гостей.

237

Мировой лидер в области перевозки ценностей, безопасной логистики и кассовых операций.

238

Сериал о юридической фирме, в которой работают адвокаты, по-настоящему любящие свою работу и готовые выиграть дело самыми необычными способами.

239

Евангелие от Иоанна 3, стих 16: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную».

240

Хамфри Богарт и Лорен Бэколл – культовая пара голливудских актеров, главная слава которых пришлась на военные 1940-е. Были парой не только на экране, но и в жизни.

241

Спенсер Трейси и Кэтрин Хэпберн – легендарная пара Голливуда 1930-х. Кэтрин Хэпберн высказывала крайне смелые для своего времени идеи, двенадцать раз номинировалась на «Оскар» и получила четыре статуэтки за лучшую женскую роль – больше, чем какая-либо другая актриса за всю историю церемонии. Спенсер Трейси был номинирован девять раз и получил две статуэтки подряд за главную мужскую роль. Никогда не были женаты; на протяжении всех 26 лет отношений c Хэпберн Трейси состоял в официальном браке с другой женщиной.

242

Первый темнокожий актер, получивший «Оскар» за лучшую мужскую роль, впоследствии дипломат.

243

Американская певица, танцовщица и актриса, обладательница нескольких премий «Грэмми». Состояла в «черном списке Голливуда» из-за своих политических взглядов: была прочно связана с «Движением за гражданские права», выступала за расовое равноправие, права женщин и этнических меньшинств.

244

Американская актриса и певица, одна из ярчайших звезд Голливуда 1940-х и 1950-х годов. Номинировалась на премию «Оскар». Вошла в список величайших кинозвезд в истории Голливуда и была признана одной из самых красивых актрис XX века.

245

Представители рабочих профессий.

246

Script girl – помощник режиссера, ведущая записи о каждой отснятой сцене.

247

Имеется в виду Дональд Трамп. 7 октября 2016 года, через месяц после выборов в США, завершившихся его победой, The Washington Post опубликовали видеозапись 2005 года, на которой был запечатлен весьма вульгарный разговор Трампа и ведущего Билли Буша о женщинах. По его словам, с женщиной можно сделать все что угодно, даже со звездой, так что он «и не ждет», а сразу переходит к делу.

248

Суперклей, в течение 30 секунд засыхающий на любой поверхности.

249

Почти 145 км.

250

В древнеиндийской литературе – лаконичное и отрывочное высказывание, афоризм, позднее – своды таких высказываний.

251

Американская певица и поэтесса. Патти Смит принято называть «крестной мамой панк-рока», отчасти благодаря ее дебютному альбому Horses, который сыграл существенную роль в образовании этого жанра.

252

Американский модельер и бизнес-леди. После смерти Анны Кляйн возглавляла ее модный дом, затем основала два собственных бренда – Donna Karan и DKNY.

253

Некоммерческая организация, основанная в 1999 г. британским режиссером документальных фильмов и актером Джереми Джилли. Он задался целью добиться реализации ежегодного дня всемирного прекращения огня и отказа от насилия и достиг этой цели, когда в 2001 г. Генеральная Ассамблея ООН единогласно провозгласила 21 сентября, Международный день мира, днем ежегодного всемирного прекращения огня и отказа от насилия.

254

Американский певец, признанный одной из самых влиятельных фигур в поп-музыке XX века. «Крестный отец соула» за свою более чем 50-летнюю карьеру оказал влияние на формирование нескольких музыкальных направлений.

255

Американский художник, известный своими гомоэротическими фотографиями. Умер от СПИДа в возрасте 42 лет, из-за чего цена на его фотографии в последние годы жизни колоссально возросла.

256

Американская актриса театра, кино, телевидения и озвучки, кинопродюсер. Киноведами и критиками признана одной из величайших актрис современности. 21 раз номинировалась на «Оскар» и трижды его получала.

257

Фильм об отмывании средств с помощью цепочки офшорных подставных фирм, который вскрылся из-за расследования пожилой женщины (Мэрил Стрип). Основан на книге Джейка Бернстайна о «панамских документах».

258

Американский дипломат, писатель и политик. Член Демократической партии. Более десяти лет служил в вооруженных силах, воевал в Афганистане и Ираке.

259

Американская писательница и продюсер, создатель Haft Productions, LLC, компании, которая специализируется на съемках документальных фильмов для некоммерческих организаций.

260

Американская писательница, получившая известность благодаря своим романам и литературной журналистике. Ее романы и очерки исследуют распад американской нравственности и культурный хаос, а главной авторской темой выступает индивидуальная и социальная разобщенность.

261

Участники нобелевского конгресса, организованного из лауреатов премии мира (первая их встреча прошла в 1999 году по инициативе М. С. Горбачева) вручают учрежденную ими Премию Саммита мира известным личностям, деятелям культуры и спортсменам, которые вносят большой вклад в продвижение идей и ценностей нобелевского движения.

262

Вручается «гуманисту года» – общественному деятелю, отличившемуся в сфере благотворительности.

263

Вручается общественным деятелям, оказывающим поддержку сообществу ЛГБТК+ и способствующим продвижению его интересов.

264

Вручается организацией Einstein Health за заслуги в области сестринского ухода.

Content

Шэрон Стоун
Автобиография Шэрон Стоун. Красота жизни, прожитой дважды

Смерть мне к лицу

Что такое дом

Стиль

Ирландский быт

Образование

Работа

Ролевые модели

Основа

Невидимка

Мечты

Уроки танцев

Ответ на все молитвы

Клетки

Выбор

Карма

Надежда

Вол

Me Too

Красота жизни, прожитой дважды

Благодарности

Об авторе

Примечания