Клим Жуков

Опасные земли

© ООО Издательство «Питер», 2023

© Клим Жуков, 2023

Предисловие

Предисловие… В этом месте все, кто меня знает хоть сколько-нибудь близко, должны закричать:

– Ага, он опять за свое!

И правда, я ненавижу писать предисловия, в чем многократно публично признавался. В самом деле, зачем? Вот книжка – читайте. Там должно быть все написано, а если нет, предисловием ситуацию не спасти. Тем не менее раз за разом какие-то вводные слова вымучивать из головы приходится.

Не станет счастливым исключением и представленная работа. Вынужден объясниться.

Во-первых, «Опасные земли» я писал очень долго, почти как Джордж Мартин, который мучает нас ожиданием «Ветров зимы» с 2011 года. Бодрости такое непростительное затягивание релиза не добавляет никому: ни автору, ни читателю (вдруг кто прочитает сию нетленку?), ни самой книге. Стоит остановиться на пару месяцев, начинаешь банально забывать фактуру. А новая фактура сама собой появляется. И вот ты снова перед белым вордовским листом в полной задумчивости: а что, собственно, писать? Старенькие идеи позабылись, новые в наличии, но уже поссорились с прежними установками. Как их теперь помирить? Словом, коли вас настигнет муза и вы соберетесь писать – пишите быстро, по возможности не отрываясь.

У меня так не вышло.

Поэтому внутри себя книга является сшивкой разных, самых разных концепций, которые удалось поженить. Удачно или нет – судить вам.

Во-вторых, «Опасные земли», что для вашего неумелого рассказчика крайне нетипично, книга случайная. В том смысле, что автор не сидел за планами, таблицами персонажей с четким планированием всех сюжетных ходов, композиции и прочей положенной лабуды. Обычно сижу. Только не в этот раз.

Первоначально идея казалась легкой, прикольной и даже слегка сумасшедшей. Дело в том, что я большой любитель фильмов Джорджо Ромеро про зомби. А еще я люблю рыцарей. Бинго!

Представляете классического зомби? Ну, убить можно только ударом в голову, нельзя давать кусаться, или вы тоже обратитесь.

И еще он очень тупой. А рыцаря представляете? Хорошего такого представителя правящего класса позднего Средневековья – в сияющих латах. Что, если в XV веке случится эпидемия зомби? Как занятно! Рыцарь-зомби в калёном толстом шлеме – да его завалить вообще почти невозможно! При этом он совершенно тупой и никогда не сможет открыть забрало, а значит – не сумеет кусаться! Более нелепого создания представить невозможно.

Придумав такое, ваш покорный слуга очень обрадовался и незамедлительно обмакнул перо, чтобы погнать вольную строку. Изначально мысль была о смешной книжке, совсем ни к чему не обязывающей и обязательно маленькой. Этакая пере-повесть – недороман. Листов на семь-восемь авторских, то есть страничек на 180–200.

Я тогда находился в паузе после эпопеи с написанием космооперы «Пилот мечты». «Пилот» выпил все мои соки, выжал досуха. Запланированный трехтомник обратился тетралогией. Обычная новеллизация компьютерной игры «Завтра война» (взял сценарий, развернул сюжет, приделал диалоги – всего делов) стала исполинскими Звездными войнами в одной далекой галактике. К тому же постоянно приходилось соотносить собственную писанину с мнением богатейшего фансообщества исходной серии «Завтра война» и самой компьютерной игры.

Словом, я вымотался до последнего края.

А писать что-то было надо.

Ведь я, как кузнец, не могу, не куя.

Кроме того, надо было что-то отнести в издательство и банально заработать денег. Экая унылая проза, да деваться некуда. А тут такая сытная идея! Настоящее спасение! Сделаю небольшую, легкую повесть, а уж после возьмусь за что-то большое и устрашающее с новыми творческими силами. Но не тут-то было!

В издательстве поглядели на первые главы и говорят:

– Послушай, мужик! Где попаданец? У тебя нет попаданца! А все это историческое занудство без попаданца никто даже не откроет (точно-точно, вон и отдел маркетинга кивает). Кроме того, что за названия и имена? Бургундия какая-то, пятнадцатый век, все эти Валуа, де Бурбоны, Шароле – контрреволюция сплошная! Народ у нас тупой (да-да, вот и отдел маркетинга кивает), где эта Бургундия, никто не знает, кому она вообще нужна? Пиши так, чтобы понятно было! Про Русь! И обязательно попаданца!

Вот же… Г-хм!

Сильнее предисловий я ненавижу попаданцев! Тем более что своим литературным дебютом «Солдат императора» я этот свой гештальт закрыл навсегда. Там, правда, был не попаданец, а форменный засланец, но согласимся, очень близко. В общем, пришлось что-то такое придумывать.

Прежде всего, пришлось срочно писать вторую часть, которая могла бы стать первой – про Русь, как заказывали. Ревущие 1260-е, Новгород, Раковорская война – все по красоте. Кроме того, в загашнике валялись незаконченные записки (просто записки) про некоего условного антиквара, который трудится на нелегкой ниве старины в питерских библиотеках, музея, пабах и подворотнях XXI века. Уж этот материал мне знаком не понаслышке! Итак, приключения разворачиваются в Средневековье, а в наше время совершенно отечественный антиквар ведет расследование по неким случайно попавшим в его руки артефактам. Все понятно, духоскрепно и даже патриотично. И отдел маркетинга, озабоченный поголовной тупостью читателей (где они таких нашли, интересно), не волнуется – есть много всем знакомых слов!

И тут – хлоп! – меня настигла первая профессиональная квалификация – научная, историческая. И я занялся масштабной съемкой просветительских роликов совместно с Д. Ю. Пучковым «Гоблином», а потом и самостоятельно. Лекции, подготовка контента, писанина, но уже не художественная, а вполне историческая сожрали меня полностью.

Ни сил, ни времени на «Опасные земли», которые принялись пылиться в столе и натурально протухать.

Иногда, измученный совестью, я возвращался к проекту. Потом снова уходил, и так далее. Прошли годы. Если я начинал книгу, будучи младше главного героя, то после заметил, что уже на пару лет старше. Но нет худа без добра.

Главное добро состояло в том, что мне вдруг стало мульти-наплевать с орбитальной станции на мнение любого отдела маркетинга – я сам себе отдел. Такие широкие возможности предоставляет нам интеренет. Кроме того, заброс поочередно нескольких глав в социальные сети наглядно показал, что читатель, против невнятных и непонятно чем обоснованных обвинений в тупости, совсем наоборот – умен и жаждет не попаданцев, а нормальных историй.

Поэтому я смог вернуться в Бургундию.

И вот победа – книга перед вами в слитном готовом виде. Внутри есть и антиквар, и рыцари, которые обязательно встретятся.

Кстати, сперва рабочим названием были никакие не «Опасные земли». Что это вообще? Какие земли, почему именно опасные? Изначально роман назывался просто: «Антиквар». И очень мне это поименование нравилось односложностью, емкостью и так далее. Звучно же!

Но тут меня огорошили товарищи, сообщившие, что коллега Александр Бушков, оказывается, уже выпустил цикл в точности с таким названием – «Антиквар».

«Вот же жук», – подумалось мне, но делать нечего.

Двух «Антикваров» литературная галактика, конечно же, не сдюжит. Да и форменный скандал может выйти. Так что я опять стал думать. Название – это очень и очень зыбкий феномен, не всегда осиливаю. Рандомный перебор букв сложился в итоге так: «Опасные земли герцогства Бургундского». Лишнее герцогство потом отпало, оставив одинокие, но куда более лаконичные «Опасные земли».

В самом деле, приключения, связанные с риском, сиречь – опасностью. Почему бы не быть «Опасным землям»? И они стали быть. Как часто бывает – от содержания до названия не совсем по воле автора, а иногда строго против его воли. Вот что значит затянуть релиз. Он запросто может начать жить собственной жизнью.

И начал.

Надеюсь, будет интересно.

Пересказывать краткое содержание предыдущих серий (точнее, последующих) не стану – увольте. Но на фактуре остановиться обязан. С художественной точки зрения она ни на что не влияет – ни одно содержание в ходе работы над книгой не пострадало! С точки зрения истории – очень даже. Отсюда пара уточнений и, как нынче модно говорить, дисклеймеров.

Главный герой средневековой части носит славное имя Филипп де Лален. Это реальный персонаж, младший брат прославленного турнирного бойца, настоящей суперзвезды и Федора Емельяненко пятнадцатого столетия Жака де Лалена. Последний вполне заслуженно отхватил славы. Про него писали и пишут (ученые, конечно) много и охотно. Брат же скрылся за исполинской фигурой старшенького, совершенно потерявшись в его лучах. Можно бы сосредоточиться на Жаке, но про него слишком многое известно доподлинно, да и несправедливо это – забывать совсем о младшем.

Тот погиб в битве при Монлери 16 июля 1465 года, о чем сообщает нам очевидец и участник, неподражаемый Филипп де Комин, сеньор де Монсекюр в своих «Мемуарах» – книге исключительной и даже революционной в своем роде.

Я к тому, что источниками владею и в курсе, что жизнь де Лалена младшего оборвалась. Но вдруг, вдруг… он не погиб, сгинув немного позже при крайне смутных обстоятельствах?

Это первое допущение.

Второе – возраст.

Волюнтаристским авторским произволом я здорово омолодил Филиппа. К окончанию пути он подошел матерым тридцатипятилетним мужиком. Почти порог старости по тем суровым меркам. Царедворец, вельможа, испытанный в боях и турнирах, цвет бургундского рыцарства. Однако такой персонаж, вполне состоявшийся и устоявшийся, показался мне слишком, что ли, бронзовой личностью, которую мне не своротить в плане характера. Немного покумекав, я скинул ему десяток лет, снабдив для контраста старым наставником и еще более молодым другом. Обоих, честно скажу, придумал, все совпадения случайны.

В тексте есть и другие допущения, правда, совсем незначительные – ради красного словца. Клоню я к чему? К тому, что это не ошибки – допущения. Все-таки книга, хоть и историческая, с опорой на чертову кучу подлинных источников и научных исследований, не научная, а художественная. Сиречь имеет право быть наполненной разнообразными фантомами сознания.

Далее.

Я сознательно не ввел в дело ни одного значимого женского персонажа. Не со зла. Не потому, что автор гендерный протестант или, упаси боже, женоненавистник. Девчонок я страшно люблю, ценю и уважаю. В моей околохудожественной писанине почти всюду женщины. Даже секс случается. «Пилот мечты» делал это в кокпите космического истребителя!

Но не здесь, нет.

Кто-то может сказать:

– И правильно! Задрали уже все эти сеттинги, куда искусственно вмонтированы сильные и независимые тети!

Оно, конечно, так – задрали. Но локальный внезапный игнор девчонок с этим прискорбным явлением вообще не связан. Никак. Просто ситуация не располагала. Военный поход рыцарского войска, а потом – отряда. И куда тут поместится прекрасная и хрупкая девушка? Даже если она не очень хрупка и совсем не прекрасна – ей просто не нашлось места.

Да и хотелось, что греха таить, отвлечься от почти обязательной лавстори в любом, даже не слишком подходящем, случае. Эксперимент, знаете ли. Насколько зайдет читателю не совсем клишированный сюжетец? А то имеются рекомендации, ну вы знаете: не более четырех персонажей, конфликт с внутренним антагонистом (то есть герои должны непрерывно лаяться, выясняя, кто тут альфа), любовь и прочая, прочая.

Ничего этого в книге нет.

Зачем вообще я ее написал, спросит кто-то? Что хотел сказать, какие глубокие смыслы преследовал?

Отвечу просто: написал, потому что мог. Не только историческим занудством жив человек, я в том числе. Художественная форма и апелляция к чувствам важна не менее. Никакой сверхзадачи не имелось, а что до смыслов… мы все лишь пустые сосуды, которых наполняет божественный ветер реальности. Каждый волен искать и найти в моем сосуде то, что он сумеет или захочет.

Вот такие замечания касательно книги, очень для меня непростой. Вот такие замечания касательно персонажей, с которыми ваш робкий рассказчик сильно сроднился.

Надеюсь, сроднитесь и вы.

P.S. Огромная благодарность, признательность и низкий поклон замечательной Елене Ашихминой, которая прошла со мной весь этот путь от начала до конца. Без нее никакой книги просто не было бы.

Глубочайшее мерси Андрею Куркину – блестящему специалисту и знатоку бургундского Средневековья. Его советы оказались бесценными. Мессир Андрэ, vive la Bourgogne!

Клим Жуков

Часть 1

Глава 1

Антиквар

Отец оставил мальчику Кириллу в наследство фамилию Пеневежневецких и больше ничего.

Мальчик Кирилл изрядно настрадался с родовым своим прозвищем в школьные годы. Понятно почему – дети бывают очень злыми существами. Кирилл держал оборону и даже бивал разные лица, чтобы они, лица, не позволяли лишнего. Ведь за фамилией, как ни крути, череда предков, требующих почтения.

Потом был Московский историко-архивный институт с перерывом на службу в армии, а потом Кирилл внезапно оказался в статусе «уже не мальчик» и заодно обнаружил неприятный факт: страна в нем не нуждалась. Ну, то есть, как бы не совсем не нуждалась. Просто в державе случилось перепроизводство историков, философов и прочих выкормышей фундаментальной науки.

Промыкавшись два года, Кирилл, не будучи большим моралистом, задумался о выживании собственной физической оболочки и совершил весьма необычный для России конца двадцатого века маневр – продал московскую квартиру и перебрался в Петербург, к Неве, сырости, бесконечной осени и тучам над головой.

Город, как раз начавший исправно снабжать столицу образованными кадрами, удивился и принял гостя холодно. Это выразилось в обвальной череде неудач на ниве юного русского предпринимательства, которое по недоразумению величали англосаксонской идиомой «бизнес».

Начинал он с недоремонтированной, но весьма солидной «трешки» на Васильевском острове, приобретенной на волне удешевления жилья и удорожания североамериканского доллара, которыми приветствовал немногих счастливчиков кризис 1998 года. Кирилл только что продал трехкомнатную недвижимость на Цветном бульваре и оказался обладателем сумасшедшей кучи заокеанской валюты, которая каждый день превращалась в еще большую кучу рублевого эквивалента.

Хватило на статусное помещение возле метро «Василеостровская» и небольшую, но собственную долю в риелторской компании, которая занималась опять-таки жильем.

Тогда же старшие коллеги объяснили, что успеха в бизнесе с такой фамилией не видать. Пеневежневецких – это кто ж выговорит такое при общем падении нравов и образования!

Ну что же? Рвать неподатливую материю реальности – так с хрустом и до конца!

Пришлось потерять паспорт и превратиться в Ровного, по матушке.

Кирилл Ровный – очень удачное в деловых кругах поименование!

Удачным оказалось только новое имя. Кризис, принесший деньги и отличную «хату» в царском фонде, унес и деньги, и хату.

Через два года юный бизнесмен приземлился в захолустных Озерках, проживая с видом на свежепостроенный торговый центр «Бада-бум». Название навевало ассоциации с Люком Бессоном, а жилье – тоску, потому что с царским фондом его роднило лишь отсутствие ремонта.

Итак, актив: одна комната, тесная кухня и дом, который аборигены называли отчего-то «кораблем», унылая работа в том самом «Бада-буме», где Ровный подвизался на ниве торговли мобильными телефонами, как раз входившими в моду и всеобщее употребление.

Впрочем, работу можно было смело вносить в пассив, потому что «менеджер по продажам», помноженный на бесполезное образование, – это тавро, совсем как у коровы в штате Техас. То есть на первый взгляд – никаких перспектив. Да и на второй тоже.

Молодой президент на экране тайваньского «Панасоника» доходчиво рассуждал о вертикали власти, борьбе с коррупцией и поддержке малого предпринимательства, а Ровный никак не мог взять в толк: чему так радуется публика?

От старого самодержца, памятного пьяными плясками, новый отличался лишь трезвостью, спортивным телосложением и публичной прогулкой «по делам» на истребителе фирмы Сухого.

Сослуживцы называли президента «новой надеждой», миротворцем и стабилизатором. А Кирилл хмыкал, добавляя про себя, что оно конечно, стабилизатор, стабилизатор планирующей бомбы. Чтобы, значит, падало ровнее.

Впрочем, как отмечено выше, склонностью к морализаторству он не отличался, поэтому в политические дискуссии не вступал, а хмыкал исключительно про себя или, как писал Грибоедов, – «в сторону».

Гораздо сильнее его заботило персональное все более туманное будущее.

Огромный трехэтажный ларек, выступавший на бизнес-сцене под псевдонимом торгового центра, отражал реальность, как зеркало, но не гладкое венецианское, а мутное, бронзовое из античных времен. Арендаторы разорялись, им на смену приходили новые, и не было решительно никаких гарантий, что фирмочка, приютившая Кирилла, не завернет ласты через неделю. Или через месяц. Придавят конкуренты или очередной «подарок» налоговой службы – словом, были варианты, один другого поганее.

Надо было срочно соображать, и он соображал, что неизменно выливалось в малоприменимую с практической точки зрения формулу:

– Надо валить, надо срочно куда-то валить!

И никаких более жизненных рецептов.

Именно тогда Кирилл обзавелся фатализмом глубиной с Марианскую впадину, а заодно встретил старого армейского товарища.

Случилось это на работе, где и проходила основная светская жизнь. Кирилл отличался нелюдимостью и тщательно взлелеянной мизантропией. Друзьями не обзавелся, модно тусоваться не любил и не умел, посему весь ассортимент лиц и встреч, отпущенный человеку, относился к рабочим будням. Так что встреча в данном интерьере была неудивительна.

Более того, у судьбы почти не было других шансов в смысле места и времени.

Кирилл сидел на стульчике за ненадежным столиком, который хотелось назвать моднявым (торжество алюминия и прессованных в братской Финляндии опилок русских сосен). Срок адамовой кары на сегодня близился к завершению, и он медитировал на вращающийся под потолком тетрагон с красной надписью «Евро-Стар». Почему именно «евро» и отчего вдруг «стар», было решительно непонятно – на звезду европейского масштаба фирмочка никак не тянула.

Вдоль облитых стеклом стен прогуливались два гражданина, которых тренированный глаз мгновенно зачислил в ранг «некчемушников» – собственное Кирилла определение. Пришли, поглазели, ушли, не поделившись деньгами.

«Некчемушников» он научился вычислять через неделю службы, поэтому отреагировал на их появление еще большим погружением в медитацию. И так глубоко удалось нырнуть, что появление натурального «кчемушника», сиречь клиента, Ровный пропустил.

В левый висок вонзилось уверенное:

– Слышь, братан!

– А… чем могу помочь? – к нему обращались кожаная куртка в зимней крошке, джинсы и ботинки спортивного фасона, а также два золотых перстня.

– О-о-па! – ответили перстни, и Ровный удивился.

Не сразу, вовсе не сразу он совместил образ тощего сержанта Петухова с современным его изданием, которое было раза так в полтора толще памятного.

– Артем? – секундная заминка, ибо, с одной стороны, то был именно Артем, но, с другой стороны, клиент явно не из бедных – такой вот служебный комплекс.

– Ну, ептель! – пухлая ладонь в рыжих волосках прошлась по плечу. – Ты чего здесь?

– Работаю, – ответил Ровный и засмущался. – Ты… Вы… что-то купить? Э-э-э…

– Ну ты, Кира! Вообще, я не знаю! Ты мне еще «выкать» начни!

– Так ведь работа. Не, серьезно, ты что-то хотел? Не на меня ж посмотреть!

– Да это… – тут почему-то замялся бывший сержант Петухов. – Труба нужна понтовая, а то мне «Нокией» перед людьми светить как-то неловко.

И он повертел в воздухе хрестоматийной коробочкой «Нокиа 3310» веселой голубенькой масти.

– Запросто! – обрадовался Ровный и распахнул закрома. – Вот «Бенефон ESC», если прикипел к «Нокиа», только что поступили 7650-е, как раз понтовая штука.

– Все ясно. Давай что подороже и пошли отсюда, а то как не родные, – и, изобразив на щекастой пельменине, заменявшей лицо, радость, сказал, разведя руки в скрипнувшей коже: – Мне ж тебя сам Бог послал! Братан!

Сделка была благополучно совершена, магазинчик пал на плечи напарника, а приятели осели неподалеку, в псевдопабе «Король Плющ» – одном из отголосков ирландского эха, которым прогремел на весь Питер знаменитый «Моллиз».

Они сильно выпили и похвастались жизнью. Точнее, хвастался сержант Петухов, так как Кириллу хвастаться было особенно нечем.

Оказалось, что сержант теперь занимается антиквариатом (этакий карьерный выверт) и ему очень нужен, ну просто до зарезу, эксперт.

– Ну, головой-то подумай! Ты ж историк! Ну!

Кирилл залпом осушил квадратную стекляшку с напитком системы «Джемесон» и сообщил, что он, вообще-то, архивист.

– Ты дурак вообще-то! – отозвался грубый Петухов и тоже прикончил виски.

– Я не дурак, а трезво оцениваю возможности.

– Возможности?! – того аж подбросило. – Возможности?! Да что ты знаешь про возможности! Сейчас время такое, братан, можно здорово подняться, это я тебе говорю. Только клювом щелкать не надо! Понимай!

– Так я-то тут при чем? – не желал понимать Ровный. – Я – архивист, а тебе нужны эти, искусствоведы. Ну… Русский музей, Эрмитаж…

– Эрмитаж-хренаж, – Петухов изобразил в дымном воздухе неприличный жест. – Они, конечно, могут. Только долго! И дорого! Приходишь в эту их экспертно-закупочную комиссию, до начальника, до Файмисовича, не достучаться, волынят по полгода и денег хотят до х…

По его словам выходило, что эксперт – это ужасно важная фигура.

Эксперт должен уметь на одном листе А4 написать такие слова, «чтобы клиент обосрался и немедленно купил».

– А печати мы любые нарисуем, – закончил он. – Это называется «экспертное заключение»: фото на принтере, пять абзацев научной ахинеи, подпись, дата – все! Чего тебе такое сочинить? Трудно, что ли?

– Нет, не трудно, – сдался Кирилл. – И каков гонорар?

– Сразу скажу, немного. Десять процентов от стоимости вещи. Я занимаюсь в основном всякими саблями, допотопными пистолями и тому подобной лабудой. У меня сейчас партия из Индии – тридцать шесть клинков и еще кое-что по мелочи – в Эрмитаже мне на них рисовать бумажки будут, пока я не облысею. А надо быстро, за пару недель, потому что скоро декабрь, народ ринется покупать дорогие подарки на Новый год. Тем более у нас на дворе миллениум, мать его за ногу.

– И… сколько стоит партия?

– Ну вот смотри, если настрочишь красивую бумажку, я в среднем возьму за сабельку два куска.

– Долларов? – осторожно спросил Ровный.

– Нет, епт! Греческих драхм!

– Это получается… – он мысленно умножил тридцать шесть на две тысячи, а после деления на десять – обильно вспотел.

Петухов довольно поглядел на приятеля.

– Ну что? Теперь допер? Или так и собираешься трубками вразнос барыжить, чучело?

Первый блин оказался против обыкновения вовсе не комковатым.

То ли город, наконец, сжалился над московским эмигрантом, то ли у Ровного проклюнулся талант к запудриванию чужих мозгов, то ли почти профильное образование пошло впрок?

Новообращенный эксперт, правда, небезосновательно полагал, что всему виной миллениум, начисто вывихнувший психику тюменских нефтяников, таможенных чиновников и прочих хозяев жизни в сторону лабильности.

Индийскую партию и «кое-что по мелочи» вымели начисто еще до середины декабря, утяжелив экспертное портмоне почти на восемь тысяч долларов – страшные, если подумать, деньги. В шестнадцать раз больше его телефонного дохода в самый удачный месяц.

– Нехреново! – резюмировал Ровный, сведя баланс, и уволился из родной конторы к такой-то матери.

Дальше дело пошло куда натужнее.

Ровный быстро выяснил, что Петухов – крайне мелкая рыба и общается в основном не с окончательными покупателями, а с дилерами более высокого уровня, а значит, главные финансовые ручьи текут вдалеке от его, а значит, и кирилловского кармана. Особенности русского предпринимательства, основанного на многократной купле-продаже, Ровный усвоил еще во времена недолгой квартирной пытки, поэтому не удивился и не испытал особенного огорчения.

Серьезно огорчал факт кислого информационного обеспечения – нужные книги продавались только на счастливом Западе, а библиотеки, даже могучая Публичка, то и дело вертели кукиш. Пришлось долго носить коньяк, чтобы припасть к мудрости профильных собраний, например, эрмитажной библиотеки, куда простым смертным ход заказан. Юный интернет в те годы помогал плохо и мало, исключительно по юной своей нескладности.

На Петухова он работал недолго.

Точнее, на одного Петухова.

Вскоре появились нужные связи, клиенты в лице дилеров и даже настоящих коллекционеров. Хоть заниматься приходилось всем подряд (от картин до самоваров), свой первый удачный опыт с индийскими саблями Ровный вспоминал с нежностью, навсегда прикипев к теме сердцем.

Потом, когда появились деньги, он аккуратно попытался перейти в высшую лигу – возить «старье» самостоятельно, что удалось вполне.

Сержант Петухов не обижался на такую неразборчивость однополчанина, справедливо полагая, что жить всем надо.

А Кирилл лет так через несколько сделался известен в тонком слое антикваров. Экспертом он слыл осведомленным, а барыгой не жадным. Великих миллионов заработать не удалось, но на спокойную жизнь хватало.

Он даже подумывал вновь перебраться в исторический центр, но вдруг обнаружил, что на загаженных берегах Суздальского озера ему вполне комфортно. Так и пророс антиквар Ровный на крайнем севере культурной нашей столицы.

К сорока годам он превратился в настоящего аборигена, подъезд величал парадным, бордюр – поребриком, палатку – ларьком и даже выучился рафинированному питерскому акценту.

Ровный оглядывался на жизнь и не мог взять в толк, как так вышло, что страна, которой полагалось окончательно развалиться при рождении, все еще живет и даже, если верить новостям, ведет какую-то внешнюю политику. Молодежь отказывалась читать, издательства выли от обвала книжного рынка, но он никого не осуждал, вспоминая клинописную табличку времен Хаммурапи, которая гласила: «Настают последние времена, младшие не почитают старших, кругом царит разврат и падение нравов, и всякий дурак норовит написать книгу».

Себе же он казался застрявшим меж двух времен, то есть при словах «негр преклонных годов» мог вспомнить не только Моргана Фримана, но и Маяковского.

Шумно грохнул юбилей, оросив пейзаж водкой, русский космос поглотил без следа марсианскую ракету «Фобос-грунт», возвестив всему миру, что космос больше не русский, антиквар же высадился у знакомого дилера – юное дарование сулило дело «на миллион долларов» – ну это как водится.

– Нет, Миша, я тебе не помогу, – сообщил он, обозрев богатства, попиравшие паркет квартиры возле метро имени Чернышевского.

За окном зверствовал бог Ярило с удивительным для питерского июня энтузиазмом, а из-за барной стойки пахло котлетой – там колдовала жена юного дарования.

Какая, в сущности, глупость – устраивать студийное жилье, особенно в историческом помещении! Оно конечно, профессор Преображенский завещал принимать пищу в столовой, а не на кухне. Но разве это повод превращать в кухню всю квартиру? Как ни поверни, а доминантой будет функциональная составляющая самого низкого уровня.

Например, кухня.

А сломай перегородку с сортиром – и все помещение превратится в сральник.

Так или примерно так (теперь уже не выяснить в точности) подумал Ровный и вновь обратил взор на разложенную прямо поверх паркета арматуру. Тяжкий вздох и взгляд в модные очки.

– Нет, Миша, тут я тебе точно не помощник, – последние слова он выделил достаточно убедительным смысловым курсивом, надеясь на понимание.

Впрочем, напрасно.

– Но почему? – спросил Миша настойчиво.

– Потому что. Ты лучше меня знаешь, чем я занимаюсь. Вот если бы ты нарыл коллекцию… скажем, эсэсовских кортиков, тогда другое дело.

– Гадость какая! – воскликнуло дарование.

– Да, мне тоже не нравится. Все эти вороны, как из Вар-хаммера, алюминиевые заклепки – в общем, дрянь.

– Ну так! В чем же дело! Это же шестнадцатый век – красота! Рапиры, романтика!

С кухонного фланга вклинилась жена с мудрым предложением:

– Мужчины! Как вы задолбали с вашими железяками! Вы есть будете?

Ровный плавно и согласительно взмахнул рукой, мол, всенепременно, и обратился к Мише:

– Дело в том, что это рапиры. Кстати, семнадцатого века самая ранняя, я думаю, годов тридцатых. Но это к слову. Они старые, красивые и очень дорогие, понимаешь?

– Так разве плохо?

– Плохо! – отрезал Ровный. – Ты мне предлагаешь выкупить на двоих два десятка отвратительно дорогих убивалок, которые никому не нужны. Мы их замумукаемся продавать – гарантирую. То есть денег я вложу много, а отбиваться они будут года два. И сколько ты наваришь с каждой? Копейки, потому что закупка очень дорогая. Неоправданно.

– Слушай, Ровный, – продолжал упорствовать Миша, – сейчас не девяностые, сейчас люди хотят эксклюзива! Вот он, эксклюзив!

Кирилл слез с высоченного стула-жердочки, ухватил одну рапиру и подал ее хозяину.

– Это не семнадцатый век – это историзм, подделка времен императора Николая Павловича. Видишь навершие на резьбе? Вот то-то… Я тебе уже говорил, повторю еще: народ хочет, чтобы круто, много и недорого. Вот кому нужны твои рапиры, да еще за такие суммы? Много ты их соберешь? Немного – это трудно, требует хорошего вкуса, хорошего знания и много денег. Сочетание исчезающе редкое. Это раз. Два – русские люди любят кого? Правильно, тех, кого лупили особенно люто. И желательно недавно. То есть фашистов и японцев. Ну или наши родные палаши с саблями: выглядит брутально, достать нетрудно, стоит подъемно. Можно завесить всю стенку, а потом хвастаться перед братвой – все просто.

– Мужчины! – возгласила жена. – Обед стынет! Ровный, тащи моего охламона, ты ж старый умный человек! А то он может возиться до ночи!

– Я не старый, а в самом соку, – отозвался Кирилл. – В общем, Миша, диагноз такой: денег я тебе не дам – бессмысленная затея. Если надо – сделаю заключения.

– Заключения… блин, – Миша был явно разочарован. – Кому они нужны, твои заключения, если я коллекцию не выкуплю…

– Обратись к Петухову, – посоветовал Ровный.

– Пф-ф-ф! Авантюрист с хитрыми глазками! – сказала жена, раскладывая корм по тарелкам.

– Юля, твоему Мише как раз нужен авантюрист.

Вместо Юли отозвался мобильный телефон, растревоживший трелью карман рубашки.

– Во! Вспомни… его, а вот и оно! – Ровный продемонстрировал обществу экран мобильника, возвещавшего имя. – А вот и авантюрист! Здорово, Петухов! Что? О Господи, второе дело на миллион долларов за сутки – я не выдержу! Нет, я у Миши Пивника. Нет, я трезвый, а в чем вопрос? Ну… так круто, что не по телефону? Ну ладно, давай через пару часиков у тебя. Договорились.

Через пару часиков он понял, что авантюрист Петухов окончательно рехнулся от жадности, о чем и рассказал товарищу. Товарищ сидел напротив за столом, инспектируя ногти зубочисткой. Стол покоился в самом центре Петроградской стороны среди поддельного евроремонта, сделанного недавно молдавской рабочей силой.

Между друзьями лежал изрядный кусок бумаги в пластиковой папке. Бумага была очень старая, с вязью не менее старого почерка без пробелов между словами, обильно снабженным титлами и завитушками.

Ровный извлек из глаза профессиональный монокуляр с подсветкой, откинулся в кресле и сказал:

– Петухов, ты рехнулся от жадности.

Сержанту годы пошли на пользу. В телесном, так сказать, смысле. А вот голова, на взгляд Кирилла, сделалась не очень.

– Хе-х! Это ж разве плохо? Ты представляешь, каких денег может стоить этот автограф, если ты приделаешь к нему легенду? Ты ж у нас архивист, блин. Вот тебе архивная ценность! Работай!

– Тема, я был архивист двадцать лет назад.

– Вот любишь ты, Кирюха, корчить девственницу. Сколько времени прошло, а ты все такой же! Всю дорогу приходится пинать тебя в задницу! Сам ведь не пошевелишься! Что, забыл, как с тем фарфором было? Кита-а-айский, не моя те-е-ема! И чего? Сколько в итоге заработали?

Ровный хмыкнул и, вторично снарядив глаз монокуляром, склонился над бумагой.

– Это старофранцузский, – сообщил он минут так через шесть с половиной. – Тебе надо обратиться к мадам Киселевой в библиотеку Академии наук. После того как Малинин попал под машину, никто лучше не…

– Заткнись и работай, – перебил хамоватый сержант, не отвлекаясь от ногтей. – Я никакую Киселеву не знаю, а тебя знаю. Ты ж Францию изучал? Зачем тебя только Родина учила?

– Я не Францию изучал, а Бургундию.

– Да мне как-то по херу, – сообщил Петухов.

Проползли по циферблату еще пять минут, а потом еще четыре. Ногти были проинспектированы, зубочистка улетела на ковер, а Ровный наконец подал голос.

– Почерк затейливый. Все вкривь-вкось, будто писали не на столе, а, скажем, на спине боевого товарища. М-м-м-м… и вообще, какая-то чушь. Вот тут, – он ткнул пальцем в прозрачный пластик, – подпись: «Филипп де Лален». А дата – 19 августа 1465 года.

– Это мне тот наркуша поведал, я в курсе. Ну и?

– Ну и! Ну и то, что Филипп де Лален погиб за месяц до этого! 16 июля! Под Монлери! Ты уверен, что это не подделка?

– А ты уверен, что это не какой-нибудь другой де Лален, или как там его? Мало, что ли, во Франции Лаленов? Короче, у того наркомана дед из Германии вывез целый гроссбух с вот такой вот галиматьей. Мне надо, чтобы ты все проверил: точно ли не туфта, можно ли приделать легенду, сколько именно такие бумажки стоят? Я знаю, что до хрена, но конкретно сколько? Задвинуть я их и так сумею, но обидно будет проколоться и пролететь с ценой.

– Петухов, – проникновенно начал Ровный, – если это оригинал, то, учитывая адресата… а это не кто-нибудь, а граф Шароле, будущий герцог Бургундии Карл Смелый… Это очень дорогая вещь.

– Карл Смелый? Это такой мутный чувак, про которого старое кино было? С этим гомосеком, как его…

– Жаном Маре. Именно. «Чудо волков», или «Тайны Бургундского двора», – ответил Ровный, не обращая внимания на возмутительно прекрасную незамутненность друга.

– В общем, так, хватай все те бумажки, что я у торчикозника на пробу выцыганил, вали домой и начинай вкалывать, не покладая на. Жду результатов. Вопросы?

Вопросов не было. Было лишь изумление от способности сержанта Петухова так бесцеремонно командовать старым приятелем, которому не только не заплатил ни копейки, но даже пока ничего не обещал.

Безусловно, это были оригиналы. Подлиннее бывает только настоящая любовь в девятнадцать лет.

Кирилл достаточно разбирался в теме и прилично читал на средневековом французском. И чем дальше он прилично читал, тем сильнее потел. Но не от жадности, как приземленный Петухов, – от восторга любопытства.

Глава 2

Рыцарь

Молодому рыцарю Филиппу здорово повезло. Склонилась над ним капризная дама Фортуна и улыбнулась во все свои тридцать два зуба, которые редко кому сверкают. Или как там принято говорить среди куртуазных бургундцев? В любом случае нашему брату эта дама чаще всего показывает совсем другую часть тела, которая с куртуазной стороны тоже очень ничего, да вот беда – приносит сплошные неприятности.

Так вот, молодому рыцарю Филиппу здорово повезло.

Начать с фамилии – де Лален. Валлонские дворяне, осевшие в Геннегау, которое бургундцы исковеркали до неузнаваемого Эно (поди разберись, что Эно и Геннегау – одно и то же!). Не богатые, но и далеко не беднота, герб, если кому интересно, – девять серебряных ромбов на червленом поле. То есть, если по-людски, – белые на красном.

Их старшенький сын отличался дьявольским характером и дьявольской же силой, что позволило отличиться перед очами старого герцога (тогда еще не очень старого) во время штурма Люксембурга, когда паренек дал добрым горожанам перцу, а также заставил прочихаться. Накрутил, словом, хвост.

Старшенького-то теперь все знают: его звали Жак де Лален. Звали – это потому что всего через десять лет после люксембургского триумфа его застрелили из пушки совсем другие горожане, но, в общем, тоже неподалеку – возле Гента. Городок звался просто Пук (или Пуке, а может быть, и Пукве).

За старания на полезной военной ниве и за дьявольские успехи на ниве бесполезной – турнирной – старый герцог его очень полюбил и сделал шамбелланом, начальником, значит, светлейшей герцогской спальни, простыней, подушек и светлейших же ночных ваз. Вот это наградил так наградил, скажете вы. Потому что ничего не понимаете, натурально ничего, в придворной жизни. В любом случае распоряжаться кроватью, которой касается светлейшая задница, – это вовсе не зазорно, даже если тебе рукоплещет вся Европа, а дамы только успевают вздыхать: ах, мессир Жак, какой кавалер!

И, кстати, зря. Зря, то есть, вздыхали. За турнирными усилиями мессир Жак не оставил сил для воздыхающих дам и дамуазелей, уйдя из мира совершенно без потомства. Именно в этом участке жизни молодому Филиппу и заулыбалась Фортуна.

Папаша Отто (бургундцы звали его сокращенно – От) вовремя сослал младшенького ко двору, где старый герцог со всей внезапной сентиментальностью обнаружил, что паренек, как две капли похожий на безвременно унесенного пушечным ядром героя, является его тезкой, а заодно вспомнил, что он, герцог, ему практически родственник, а именно – крестный отец.

И готово дело: молодой человек назначен шамбелланом герцогского наследника – смелого графа Карла, про которого все говорили, что наследничек получился «с португалинкой». Весь такой слегка смуглый, яростный и вспыльчивый, совсем не похожий на старого Валуа. Ни внешностью, ни темпераментом. Ну а чего вы хотели, если мамаша – Изабелла Португальская?

Словом, повезло мессиру Филиппу.

Да-да, теперь он был не просто дворянин, а настоящий, самых чистых кровей мессир, сиречь рыцарь. Карьера на этом не остановилась, и он от герцогских милостей стал губернатором родного Геннегау – богатой провинции, сулившей возможности. Возможностями он, впрочем, пренебрегал, вызывая зубовный скрежет завистливых и более практичных знакомцев, которые «развернулись бы, будьте благонадежны». Не разворачивался, а все оттого, что рыцарь.

Кстати, о рыцарях.

Графу Шароле, то есть Карлу Валуа, внезапно потребовалось очень много рыцарей.

Война.

А будущий герцог до сих пор находился в плену сладостного заблуждения, что, если юному шалопаю нахлопать мечом и сказать «встаньте, сир рыцарь», у того моментально возрастут боевое мастерство, дисциплина, доблесть и прочее, без чего толком не повоюешь. Оно, конечно, соблазнительно, потому как недорого и вроде бы все старые легенды хором такой рецепт подтверждают, в смысле действенности.

Только вот правда жизни утверждает обратное.

То ли народ измельчал, то ли легенды врут, да только по нынешним временам куда ценнее пяток опытных вояк в старых добрых кирасах и навозных сапогах на мозолистых пятках, чем десяток расфуфыренных гусей или даже павлинов в бархате и дамаске с перьями разве что не в заднице, прости Господи!

Ничего плохого нельзя сказать про молодого рыцаря Филиппа, не подумайте ни в коем случае. На коне он истинный кентавр, да и силушкой пошел в отца, уступая лишь покойному брату (ну да кто с ним сравнится!). Смел, как дюжина генуэзских пиратов, копьем попадает в яблоко на полном скаку, а большим германским мечом умеет размахивать чисто как мельница лопастями, спасибо дядьке Уго де Ламье – выучил.

Да только для войны недостаточно. Война – не турнир, и эту простую истину скоро предстоит осознать.

Впрочем, молодой рыцарь в бургундской армии был явно одним из лучших. И ведь не такой уж и молодой, хоть и не скажешь, что первую кровь он пролил вместе со старшим братом и что нынче ему тридцать пять, и он на два года старше своего господина! Потому что куда лучше укреплять дух и тело на турнирах, хоть и бесполезное это развлечение, чем заливаться молодым вином и уныло богатеть, как привыкло подавляющее большинство бургундского арьербана за долгие, почти мирные годы под знаменем старого Валуа.

Будущий герцог скучать не даст, достаточно взглянуть на него, чтобы умный человек задумался: не переживает ли Бургундия последнее спокойное лето в год от Рождества Христова 1465?

Филипп де Лален мчался в Камбре вместе со многими вельможами Службы Рта и Тела. Мчался устраивать графскую квартиру, где наследник поселится в ожидании окончательного сбора войск.

Да, да! Именно войск! И не надо стоять с видом потерянной невинности!

Года не прошло с тех пор, как в герцогском дворце в Дижоне граф Шароле узнал, что король Людовик XI лишил его пенсиона (девять тысяч франков, между прочим), который полагался ему вместе с титулом, каковой король пожаловал в благодарность и в ознаменование вечной признательности бургундскому дому за приют во время той памятной ссоры, что учинили тогда еще юный и горячий дофин со своим папочкой, светлой памяти Карлом VII.

Друг детских игр нашего наследника долго гостил при дворе, пока король не умер, потому что Карл был крут. А как иначе? Его возвела на трон лично Божья воля рукой Орлеанской девственницы. И на этом простом основании он почитал себя кругом и всегда правым.

Друг Луи отличился уже не первый раз, а точнее, во второй, приняв самое горячее участие в «прагерии» 1440 года, когда возглавил восстание вельмож против отца. Отец победил, а сынок (маленькая властолюбивая дрянь) был помилован.

Вторично такой удачи могло не случиться, потому что годы не добавили королю долготерпения. Да и незаживающая язва на ноге – не лучшая приправа к хорошему расположению!

В общем, пришлось дофину сбежать в Брюссель, сделать ноги, а проще говоря, слинять под крыло великого герцога Филиппа, где он и гостевал вплоть до 1461 года. Филиппа он величал едва ли не папенькой, а тринадцатилетнего Шарля – милым братцем, что было почти правдою – кузен все-таки.

Итак, король сошел с ума и умер от голода. Боялся, что сынок его отравит, и решил не доставлять ему такого наслаждения, для каковой цели перестал принимать пищу совсем. Да здравствует, то есть, король! Людовик XI!

Расцеловав ручки «почти папеньке», поклявшись в вечной дружбе и благодарности, он назначил для затравочки «милого братца» графом Шароле и положил те самые злосчастные девять тысяч франков годового пенсиона. Мол, всегда ваш, Людовик, люблю, целую, ждите писем и прочих милостей.

Вместо милостей Луи, которого бургундцы почитали не иначе как «карманным королем» (какая, право слово, наивность!), принялся интриговать, для начала купив герцогских фаворитов – братьев де Круа, которые уговорили старичину продать королю города на Сомме – Амьен, Сен-Кантен и Абвиль. Потом пришла в королевскую голову мысль, что кузену будет жирно – девять тысяч вполне можно применить и получше.

Итак: Дижон, дворец, вечер трудного дня.

Наследник играет в шахматы и пьет вино в компании Оливье де Ла Марша – главного церемониймейстера и вообще – заслуженного человека. Стук фигур о драгоценный палисандр, умная беседа, слуги замерли в позиции «чего изволите», воздух пахнет зрелым летом.

И тут приперся гонец с королевской почтой, натурально все разрушив.

«Дорогой кузен, не считаю возможным унижать Ваше достоинство столь скудным содержанием, кое злые языки могут расценить как подачку. Посему отзываю пенсион, полагая, что столь великий человек, коим Вы, несомненно, являетесь, достоин куда большего, чего мы обеспечить не в состоянии по скудости казны. Остаюсь Вашим преданным другом, Людовик, король Франции».

Содержание теперь доподлинно не установить, но что-то подобное гонец графу и зачитал.

И полетели молнии.

Письмо распалось на мелкие кусочки под натиском португальской ярости. Граф кричал и попирал ногами цветное отражение витража на полу – а там, о Мадонна, молящийся Роланд! По которому графские пулены и прошлись. Гонец удостоился скуловорота, слуга, не успевший спрятаться, пострадал от кувшина с вином, что разлетелся вдрызг о его маковку, потом был разрушен шахматный столик, совершенно ни в чем не повинный.

Под конец остатки письма граф самолично скормил гонцу и вышиб его прочь исполинским пинком.

А после явился доктор – Лопес Португалец, утихомиривший Карла травяным отваром.

Не пострадал только Оливье де Ла Марш – слишком уважаемый человек, чтобы на нем вот так срываться.

Граф возлежал под балдахином с пиявками на висках, Лопес поил того своим варевом, а Ла Марш сказал:

– Сир, я полагаю, что вы захотите ответить?

– О! Я захочу! Я отвечу, клянусь месячными Богоматери! – отозвался граф, не вполне отошедший от приступа гнева.

– Тише, тише! Вам не стоит так напрягаться, – прошелестел голос Португальца.

– Пошел к черту, клистирная трубка, – слабо возразил граф.

– Нынче же в Голландии обретается королевский поверенный бастард Рюбанпре, – Ла Марш покачался с носка на пятку и, заложив ладони за пояс, уставил глаза в потолок.

– Подловат, гнусноват и трусоват. Мерзавец, каких мало. И что?

– Выпейте еще отвару, сир.

– Я тебе сейчас воткну все твои тюбики туда, где не восходит солнце, если еще раз встрянешь, – возразил граф, отвар, однако, выпил. – И что, Оливье?

– Совершенно согласен. Мерзавец. А еще – шпион. Стоит вам только приказать, и я немедля отправлюсь в Голландию и арестую ублюдка.

Граф приподнялся на подушках, страшно взглянув на врача.

– Немедля исполняй, Оливье! Для начала – неплохо! И дорогой кузен тебя в отместку не достанет – руки коротки, ты же подданный Империи!

– Для начала? – поднял брови Ла Марш.

– Конечно, для начала! Он у меня вспомнит! И «содержание», и «подачку», и города на Сомме! Сейчас вызвать писаря!

Надо настрочить пару депеш для всех, кому Луи успел насолить не меньше, чем мне!

Это была правда.

Властный король насолил практически всем отцовским чиновникам, вельможам и приближенным, совершенно отстранив их от дел. Всего таких обиженных набралось больше пяти сотен!

Помимо всякой мелюзги (кто теперь о ней вспомнит), король прищемил хвосты и вполне солидной рыбе. Собственному младшему брату Карлу, герцогу Беррийскому, сенешалю целой Нормандии; Франциску II, герцогу Бретонскому; Орлеанскому бастарду Дюнуа; графу де Сен-Полю, мечтавшему о мече коннетабля Франции, и прочей графской мелочи, о которой говорилось выше.

Вся эта раззолоченная братия организовала, только не падайте, Лигу Общественного блага! Не допустим, мол, тирана и деспота! Костьми ляжем за всеобщее благоденствие! Для других, для других стараемся, не для себя!

Смех и грех…

Ну а нам-то что?

Мы ведь даже не графы – так, пыль под копытами.

Приказано собирать войска – щелкнули шпорами и собрались.

Войска, кстати, собирались в Камбре, так как Бургундское герцогство – это такая подкова на теле Франции с рекой Соммой по верхней внутренней стороне. Камбрейское епископство, что растет и богатеет на Шельде, таким образом, ближе всего к спорным городам: Амьену, Сент-Кантену и Абвилю. А от них и до Парижа рукой подать.

Что у нас в Париже?

В Париже у нас все! Трон, дворец и толпа недовольных горожан – все, что нужно, чтобы склонить короля к неприличной позе.

Епископом в Камбре опять-таки – дядя графа Жан, который хоть и бастард, а все родня.

Так что – в Камбре!

Вот и пылит теперь Служба Рта и Тела по майской жарыни, по полям и дорогам Геннегау (то самое, которое Эно), родной земле молодого рыцаря Филиппа де Лалена. Отчего тот сделался совершенно бодр и весел.

Как же! Уже почти целую неделю на войне, которая никак не отличается от знакомых турниров и охот, зато здорово похожа на победоносный поход к Люксембургу, случившийся на излете его детства.

Конечно, приходится терпеть лишения. Ведь война! А старый герцог воевать с Валуа запретил, и совсем ему невдомек, что сын собирает войска на границе. Поэтому пришлось выдвигаться тихо – без пристойного поезда, что как раз и означает лишения.

Ни тебе паштета из соловьиных язычков, ни пирога из муравьиных бровей, ни доброго анжуйского на привале. Приходится пробавляться солдатской кашей с бараниной и разбавленным водой рейнским, чтобы не насвистаться случайно на привале до витражного состояния. Ну, вы понимаете – тело свинцовое, как переплет, а глаза прозрачные, как стекло. На то и война за общественное благоденствие! Приходится терпеть.

Филипп осадил поводьями своего конька – отличного испанского хинете самых чистых андалузских кровей. Тот послушно сбился с рыси на шаг, манерно перебирая копытами, то и дело фыркая от пыли. Фыркнул и Филипп по той же самой причине.

– Жарко, – сообщение очевидное и уже не первое и не десятое за сегодня.

– Воевать надо осенью, когда урожай убран. Да и печет не так, – согласился дорогой приятель Жерар, запустивший коня рядом.

– А ты что скажешь, Уго? – Филипп обернулся в седле к хмурому человеку, что ехал позади. – Ты ж старый вояка, поделись мудростью!

– Г-хм, – ответил человек и утер пот с лица собственным беретом, который явил сверкнувшую на солнце лысину.

Человек был будто вырезан из гранита – сухой и крепкий, и только видавшая виды физиономия говорила о почти старческом возрасте – лет так сорок пять – пятьдесят.

– Чего это он? – поинтересовался шепотом Жерар.

Филипп, напротив, громко, со смехом поведал, что дядька не любит, когда его имя переиначивают на французский манер, ведь он – Гуго и никакой не «де Ламье», а самый настоящий «фон Ламмер».

– Пора бы привыкнуть за столько лет, а, Уго?

– Цена ф-сему этому не т-ороже конского я-плока, – отозвался тот хриплым басом, и речь его коверкал тяжкий тевтонский акцент. – Ты бы лучше позаботился о ночлеге, потому что будет настоящая гроза с ливнем, ветром и всем что положено!

– Сомневаюсь… – протянул Жерар, ткнув пальцем в яркое полуденное солнце.

– Очень зря. Если Уго такой сердитый, значит, у него ноет плечо, или колено, или какая другая старая болячка – значит, погода вскоре переменится.

Помолчали.

Мимо плелся пейзаж: частые хутора, колосящиеся пашни, молившие о том, чтобы предсказание насчет дождя сбылось, – уж очень погоды стояли душные недели так две с половиной. Впереди шагала конная колонна передовой стражи, блестя шлемами, а позади тянулся графский поезд, совсем скромный, лошадей в триста, а еще телеги, повозки, груженные съестным и военным припасом.

Замыкал кавалькаду арьергард – сзади над тележными тентами высверкивали копейные грани. Все-таки военный поход, хотя, право слово, смешно – от кого беречься в самом сердце герцогских земель?

Филипп, как истинный рыцарь, вел отряд из дюжины конных, включая пажей и слуг (основные силы его знамени двигались вместе с графским войском). Еще с ним ехал старый воспитатель Гуго в непонятном статусе: не слуга – это уж точно, но вроде как и подчиненный. Хоть и дворянин, но не рыцарь… Словом, друг семьи, исполнявший должность фехтмейстера лет двадцать с перерывами на непонятные дела в непонятных землях.

Кроме того, к де Лалену прибился любезный друг Жерар де Сульмон, который никаких обязанностей при дворе не исполнял, зато был изрядно богат и на войну отправился ради искоренения скуки.

– Послушай, Филипп, – начал он, – вот этот твой Уго, он откуда? Де Ламье… не могу понять, где такое имение? И отчего он не носит герба?

– Ну… как он говорит, фамилия фон Ламмер на древнегерманском означает: «из сияющих земель», а уж где теперь те земли – Бог весть. Если охота, сам у него спроси.

– И спрошу! – обернувшись, Жерар наткнулся на взгляд старика и раздумал любопытствовать.

Глаза у того были ну прямо как взведенные арбалеты.

– Отстань лучше, – посоветовал Филипп и усмехнулся. – Видишь, человек крепко не в духе!

– Будешь тут в духе, – проворчал Уго, весь разговор подслушавший. – Проклятая стрела, мать ее так, распродолбанное плечо так и ломит! Твою же сиенскую маму интересным способом тридцать три раза через забор, фики-фуки!

После чего поворотился и выдал примерного нагоняя слугам, которые заметно отстали и вообще – ленились.

Из головы колонны донеслась команда «рысью», отдохнувшие кони сами подобрали темп, и кавалькада поскакала веселее, подняв к небу пыльный хвост. Как водится, где рысь, там и галоп. Вся дорога испятнана этим пунктиром: шаг – рысь – галоп. И валится, валится под копыта счастливая бургундская земля…

Филипп уставил лицо ветру, привстал на стременах и, сорвав шляпу, заливисто засвистал подходящий мотив, подхваченный соседями.

Молодые рыцари не успели разделаться с песней и до половины, кони, соответственно, не успели как следует вспотеть, когда от головного дозора донеслись соблазнительные крики. Шеренга копий над пыльным облаком сломалась, ржание, кто-то заругался, кто-то закричал.

Филипп вывернул коня на обочину и понесся вперед, провожаемый сердитым возгласом де Ламье:

– Куда?! Без тебя не разберутся?! Вот осел упрямый!

Конечно, разбираться было не с чем. Прав был де Ламье.

Арбалетчики, вовсю скакавшие в шеренгу по два, не заметили старика, переходившего дорогу. Конь ударил того плечом, старик растянулся в пыли, а его длинная клюка, напротив, вылетев из рук, достигла лошадиного носа. Нос слегка пострадал, мерин взвился, арбалетчик рухнул под дружественные копыта, слегка его потоптавшие.

Словом, мелкое дорожное приключение.

Когда Филипп добрался до места, старик сидел у обочины, тряся сединами, арбалетчик ругал белый свет последними словами, силясь потереть ушибленный бок сквозь бригандину, а его товарищи занимались отловом мерина, зачуявшего волю.

Де Лален, как подобает доброму христианскому рыцарю, решил проявить милость к падшим.

– Эй, эй! Папаша! Ты целый? – учтиво поинтересовался он у старика, покинув седло. – Да не мямли! Толком говори!

Рядом уже стоял друг Жерар, а позади возвышалась пыльная фигура де Ламье.

– Дай ему воды, может, очухается.

– У меня только вино. Эй, парни, есть у кого фляга с водой?

– Воды ему! – вскричал пострадавший арбалетчик. – Хрен ему, а не воды, черту старому! Во!

Под носом у старика образовался бугровый кулак.

– Куда лезешь, слеподыр!? Вот сейчас бы затоптали!

– Лучше бы затоптали, – мрачно пожелал жандарм с капитанским шарфом на саладе, подъехавший в суматохе. – Столько времени на всякого пейзана…

– Да будет вам! – Филипп устыдился такой черствости. – Человек все-таки. На вот, выпей.

И протянул флягу.

– Да что вы, добрые господа! – кряхтел старик. – Я ж как бы и не то что бы это… брел вот, не заметил, а тут вы, уж простите…

Вина, однако, причастился от души.

– Жив, скотина, – сказал жандарм.

Арбалетчик сплюнул и пошел забирать изловленного мерина, Жерар нагнулся за клюкой, а Филипп вдруг услышал совершенно отчетливые слова, так не похожие на недавнее бормотание, – чистый, уверенный голос:

– Не езди никуда, малец. Пропадешь.

– Не понял? – Филипп и в самом деле не понял.

– Нечего понимать. Не надо никуда ездить, малец. Скажись больным, упади с коня, вот как этот вот, вывихни плечо и домой, к папочке Оту – здесь рядом, – сказал старик, возвращая флягу.

Де Лален, мягко говоря, опешил. Все прочие звуки, кроме стариковского голоса, отдалились и проникали в уши, как сквозь вату, – это от удивления, не иначе.

– Ты чего несешь?! Какой я тебе малец!

– Не перебивай! – отрезал крестьянин. – Вот сейчас навоюешься, если уж так неймется, – и домой. Не надо потом никуда ездить. Пропадешь.

– Ну вот я тебе сейчас… – Филипп собрался было разозлиться и тут обратил внимание на вторую странность этого дня.

Солдаты вокруг суетились, занимая места в строю, любезный приятель Жерар протянул клюку и отошел, будто бы все в полном порядке, – никто не обращал никакого внимания на хамские речи крестьянина.

Да и крестьянина ли?

Филиппу помстилось выдубленное лицо в обрамлении пламенеющей отраженным яростным солнцем бороды, миндальные глаза, как на иконах византийских схизматиков, долгополая хламида, как древний рыцарский плащ.

«Монах?» – подумал он и слегка отшатнулся.

– Это тебе совет в спасибо за заботу, парень. Да не стой столбом, флягу забери. И никуда не езди, понял?

Де Лален повернулся, чуя зарождающийся страх. А когда глянул обратно, никакого старика на дороге не было – пропал странный дед. И все вернулось на законные свои места – звуки, люди, пыль.

– Н-ну? Голову напекло? – поинтересовался де Ламье. – Забирайся в седло, ехать пора!

– А где старик?

– Точно, голову напекло, – с жалостью сказал Жерар. – Уковылял старичина! Ты чего?

– Да… так. Устал, наверное, да и жара…

Потом был привал, Филипп, непривычно молчаливый, прошелся пару кругов в кости с капитаном жандармов Питером Пфальком, глотнул рейнского и думать забыл про неприятный разговор.

После привала затравили кабана, причем Филипп лично угомонил зверюгу отменным выстрелом из лука. Широкий срезень начисто пересек шейные позвонки – и жизнь наладилась.

О странном старике и его словах, впрочем, молодой рыцарь поделился с де Ламье, который, хоть и угрюмец и замашки у него хамские, а умом зашиб крепко и жизнь повидал. Уго, против ожиданий, Филиппа не высмеял, долго расспрашивал и, ничего не сказав, обещал подумать.

Кавалькада остановилась на ночь в маленьком городке Коринт, да и не городке – селе, разросшемся и зажиревшем сверх всякой сельской меры. Благородные господа оккупировали постоялый двор, кто попроще – сеновалы. За окном громыхала майская гроза, которую предсказывал де Ламье. Тот сопел на полу, завернувшись в плащ, а на соседней кровати – друг Жерар, по-детски засунув ладони под щеку.

«Совсем еще мальчишка!» – подумал Филипп и заснул.

Жерару тогда шел двадцать четвертый год.

Можно сказать, мужчина. А можно и не говорить.

В Камбре Филиппа захлестнули заботы.

Шутка ли, приготовить графскую квартиру!

Наследник не замедлил явиться во главе изрядного войска. А потом потянулись отряды, большие и маленькие, – это собирался арьербан, где каждого с позолоченными шпорами надо было величать сеньором, выказывать уважение и уделять внимание.

Все это свалилось на плечи графа Шароле, дорогого нашего Карла, Ужасного врагам, для всех прочих – Смелого.

Война между тем раскручивала маховик.

Пришли вести, что против короля восстало Бурбонне, что из Нормандии двигается в тяжкой силе герцог Беррийский, а король во главе жандармов направился на юг, дать по шляпе зарвавшемуся Бурбону. Карл потирал руки и довольно усмехался, однако хорошее настроение сильно портили заботы самого гнусного административного свойства. Поэтому Филиппу приходилось трудиться, чтобы в остальном жизнь будущего герцога не клевала, а наоборот.

Советы следовали за совещаниями, артиллерия запаздывала, а люди, облеченные ответственностью (ну, вы понимаете, всякие скучные прево и бальи), прознав, что в Камбре сам наследник, осадили его с делами вовсе не военными. И ведь не пошлешь их куда подальше, так как война требует золота – раз, порядка в тылу – два.

А хотелось.

В смысле, послать куда подальше.

Только что завершилось длиннейшее, утомительное совещание.

Прибыл Луи де Сен-Поль, граф Люксембургский, привез вести о королевской армии и бургундском артиллерийском поезде, без которого много не навоюешь. Карл поинтересовался у сводного брата Антуана, какого дьявола он узнает о своих пушках не от него, а от союзника. Великий бастард не рассказал ничего внятного, тогда Сен-Поль прошелся по его незаконному происхождению. Антуан – мужчина серьезный, предложил прогуляться за город, и старому рассудительному ветерану Гийому де Конте пришлось обоих мирить, потому как наследнику – все шуточки.

Потом коллективно сочиняли письмо для старого герцога, заверяя, что все эти приготовления во имя Марса – только чтобы попугать Валуа, а никак не для войны, упаси Господи.

Велеречивый Оливье де Ла Марш облек эпистолу в подходящие формы, чтобы и глаза запорошить, и до прямого вранья не опуститься.

После прикидывали, стоит ли идти сразу на Париж или сперва прогуляться по Сомме – вернуть спорные города. А если так, то по какому маршруту: Абвиль, Сен-Кантен, Амьен или наоборот?

Карлу хотелось в Париж, что можно понять, но победило взвешенное мнение де Ла Марша и де Конте, направленное на Сомму.

– Ну что же! Осталось дождаться пушек! – подытожил наследник, глотнул вина и вытер руки о бархатный дублет, на котором сверкало Золотое Руно. – Когда, вы говорите, будут пушки?

Сен-Поль приосанился.

– Я встретил поезд в двух переходах от Камбре, мессир. Мы шли налегке скорости ради, поэтому сильно их опередили. Думаю, что через день артиллерия подтянется.

При этих словах де Конте поморщился.

«Налегке» – это значит, что отряд люксембуржца прибыл без обоза и кормить его придется за счет графских запасов – совсем не бездонных. Взгляд его перехватил Антуан и понимающе покивал – такова жизнь, уважаемый!

– Ну что? Чем изволите еще озадачить? – Карл огляделся. – Или я могу, наконец… Ну что еще, Оливье?

– Мессир, вас дожидается поверенный от прево из округа Шиме.

– Мадонна… – граф устало уронил голову на руки. – Опять?!

– Чума, мессир.

– Этим больше некому заняться?! Я уже больше месяца назад послал им этого… как его… врача, дьявол, из Наварры…

– Я думаю…

– Я знаю, знаю. Надо выслушать человека.

– Это, господа, наверное, без меня, – Сен-Поль откланялся и покинул зал совета.

За ним последовали Великий бастард и де Конте.

В зале камбрейской ратуши, где высокие господа и совещались, появился усач в пропыленном камзоле и высоких кавалерийских сапогах. Подмел шляпой пол, поклонился.

По его словам выходило, что в городе Сен-Клер-на-Уазе происходит какой-то беспорядок. Поначалу доложили о вспышке чумы, что совсем нехорошо само по себе. Ведь чума – это такая дрянь: появится в одном месте, а потом успевай собирать трупы от Ла-Манша до Пиренеев!

Граф Шароле самолично послал туда новомодного врачевателя Игнасио Хименеса, кто произвел фурор при дворе одолением буквально любой хвори. Лопес Португалец тогда еще сомневался – чума ли? Чума редко, почти никогда не появляется вот так, в одном городке. Вот Хименес-то и должен был разобраться.

И не разобрался, видать по всему.

Потому что пропал.

И никаких вестей.

Более того, из Сен-Клера перестали приходить торговцы, а ведь там ткали чудесный атлас, да и ювелирные мастерские славились, как… ну… просто славились. Прево послал туда гонца. Пропал и тот.

Пропал и пропал – бывает, пьет, поди, в таверне. Но вот что странно и важно: налоги, которые Сен-Клер за полстолетия не задерживал ни на день, тоже не пришли. Пять с половиной тысяч человек населения, изрядно богатеев, тысяч так тридцать турских ливров ежегодных поступлений – хороший кусок! И прево отрядил туда арбалетчиков на всякий случай.

Полсотни опытных ухорезов.

Надо ли говорить, что пропали и ухорезы?

Вот после этого прево решился потревожить высшую власть. Потому как отвечать за недоимки в тридцать тысяч ему никакой охоты. Мало ли что придет в голову? Не прикарманил ли? Так вот, не прикарманил и даже очень печется. Насчет общественного блага, как нынче модно.

Во время долгой и обстоятельной речи наследник откровенно зевал.

– Сен-Клер-на-Уазе! Мой Бог! Почти что Константинополь! Рим! Вавилон! Троя! Иерусалим! Разрази меня гром, любезный! Я с трудом представляю, где это! В общем, так. Выдайте гонцу за добрую службу десять, нет, двадцать экю. И ради Христа, избавьте мое сиятельство от подобных вопросов!

– Все-таки тридцать тысяч ливров, мессир, – осторожно напомнил де Ла Марш. – Кроме того, Сен-Клер – это граница Шампани, не снюхались ли мерзавцы с Валуа? Ведь, если полыхнет, оттуда до Льежа рукой подать, это значит, что полыхнет и там – надо разбираться!

Мессир скривился.

– Золото, все зло от тебя! Так. Шиме – это в Эно? У нас есть губернатор этой благословенной земли – де Лален! Значит, так: напиши от моего имени тамошнему прево что-нибудь подходящее. Мол, с тревогой следим, с благодарностью принимаем, ценим его заботы, примем все меры, всенепременно. Писец перебелит набело, а добрый Оливье пришлепнет мою печать и вот с этим же добрым господином обратно. Вернемся из Парижа – разберусь. Тридцать тысяч все-таки, и Льеж неподалеку. Все!!!

Графская ладонь тяжело опустилась на подлокотник.

Филипп, высунув язык от старания, тщательно выводил строчку за строчкой. Такая ответственность!

«…посему повелеваю Вашей милости направить в сказанный город еще один запрос, за чем лично проследить. Буде таковой останется без ответа, известить меня, когда выпадет возможность…»

Глава 3

Антиквар

«…когда выпадет возможность. В таком случае обещаю не оставить Вас своею помощью и вниманием. С неизменным почтением к Вашим трудам и заботам, Божьей Милостью, Карл, граф Шароле».

Дата расплылась в неразборчивую кляксу, угадывался лишь год – 1465.

Кирилл извлек из глазницы монокуляр и откинулся в кресле. Подпружиненная ненадежной пластмассой спинка издала протестный скрип.

«Черт знает что», – такое мысленное резюме.

Рука, без сомнений, та же, что и в другом документе. Даже ошибки сходные – писано тем еще грамотеем! Хотя насчет ошибок Кирилл сомневался – не было уверенности в том, насколько твердыми были правила великого и могучего французского языка в пятнадцатом веке. Он просто не помнил, забыл этот сегмент давнего своего образования.

«Торчикозник», как изящно именовал авантюрист Петухов неизвестного наркомана, выделил на пробу шесть листов. Два письма в весовой категории записки, принадлежавших одной руке, и какой-то путевой дневник с совсем другим, практически нечитаемым почерком, на расшифровку коего истрачены половина дня и почти весь вечер.

Дневник – это такая рабочая условность, потому что с равной долей вероятности листки могли оказаться частью мемуарного сочинения. Сочинял, кстати, крайне странный персонаж.

Если атрибутировать письма сиру Филиппу де Лалену, то «дневник» принадлежит какому-то его спутнику, соратнику, а может быть, и слуге. Написано было кондовой простонародной лингвой, но чрезвычайно тщательно – так бывает, если язык не родной, но достаточно хорошо изучен, чтобы не допускать ошибок типа «моя твоя не понимай». При этом автор то и дело сбивался в точке повествования с третьего лица на первое и наоборот в совершенно произвольной, непредсказуемой форме.

С письмами была полная ясность: депеша от имени Карла Смелого, видимо, предназначенная писцу для перебеливания, и еще одна, датированная августом 1465 года. Именно этот автограф вызвал у Ровного сомнения в подлинности.

Пришлось забраться в домашнюю библиотеку, сдуть пыль с неподражаемого де Коммина и убедиться, что «сказанный сеньор де Лален» погиб в сражении при Монлери больше чем за месяц до написания депеши. Это если верить де Коммину, а отчего, собственно, не верить? Авторитетный источник, неколебимый, как гора Монблан.

Потом пришлось сдуть пыль с собственных мозгов, так и скрипевших от позабытых усилий.

Жизнеописание брата – примадонны турнирного дела, доброго рыцаря Жака де Лалена – помогло еще меньше, так как о семье упоминалось очень скупо.

Неплохо было пролистнуть книгу Оливье де Ла Марша, который, насколько помнил Ровный, знал такие подробности о жизни бургундского двора, что страшно делается. Но старика Оливье у него не было.

– В любом случае Ла Марш нужен, – сказал Ровный вслух, чтобы рассеять пыльный архивный континуум, образовавшийся в комнате. – Где его взять? На русский не переведен из-за идеалистической перегруженности, так мало ценившейся в советские годы. А закажу-ка я его на «Амазоне»!

Amazon.com сыскал Оливье на удивление быстро. Модная и, чего греха таить, удобная сделка свершилась в виртуальном пространстве.

Пыльный континуум рассеиваться не желал, и Ровный отправился на кухню для приготовления кофе, что удалось вполне. Втянув в ноздри кусок арабского аромата, он прогромыхал чем-то в буфете, и кофе смешался с коньяком.

Часы на холодильнике домигали до полуночи, а Ровный набрал номер Петухова. Спустя три гудка на той стороне раздался голос:

– Кира, ты охренел? Сейчас меня жена поимеет – ночь на дворе!

– Петухов, не дави на жалость – ты сейчас сидишь в своем кабинете и смотришь порнуху, а спать завалишься часа через три! Я ж тебе по делу звоню.

– Ничего не порнуху, договаривался с американцем через скайп, вот и не сплю, – обиделся Петухов. – А ты чего там? Бухаешь?

– Кофе пью, – о коньяке Ровный умолчал.

– А… а то глотки такие, будто бухаешь! Что там у тебя?

– Сержант, ты, конечно, хамло необразованное, но в деле сечешь! Бумаги подлинные. И если удастся доказать, что товарищ Лален-младший был жив и здоров через месяц после собственной смерти… – тут Ровный вкусно зачмокал. – Брат, даже одну эту записку можно смело выставлять на «Сотбис». Или на «Кристи». Никаких заштатных аукционов! Быстро понюхай воздух!

Трубка засопела.

– Не понял? – судя по голосу, Петухов собирался обидеться на «хамло» да еще и «необразованное».

– Пахнет сотнями тысяч! Сотнями тысяч в конвертируемой валюте!

– Ну прям и сотнями…

– А как же! Ведь там целый архив, я верно тебя понимаю?

– Я думал, тысяч двадцать за него отхватить… – ошарашенно промолвил Петухов.

– Так что с архивом? Ты его видел?

– Ну там это… Видел, конечно! Ну… какие-то разрозненные бумажки, штук десять или двенадцать. Все такие же старые, с тарабарщиной. И отдельно сброшюрованная тетрадь – каждый лист в отдельном файле, но ни обложки, ничего такого. Я так понял, что наркоманов дед считал ее отдельной книгой. Аккуратный был мужик, не то что этот упырь.

– Упырь – это наш наркуша? – уточнил Ровный.

– Нет, блин, я! Не тупи!

– Так время-то позднее. Вот кофеем заправляюсь для взбодрения мозгов, – антиквар помолчал, чтобы быстро выпалить: – Готов посильно вложиться деньгами. Пятьдесят на пятьдесят, договорились?

– Зато я не готов, – буркнул сержант. – Будешь у меня экспертом, понял?

– Тридцать процентов.

– Ты охренел, в натуре! Десять.

– Тридцать пять, – Ровный проявлял безграничную наглость.

– Во ты ваще! Наха-а-ал! Двенадцать.

Кирилл откашлялся, отставил кружку с кофе, чтобы не мешала.

– Артем! Имей совесть! Ты заплатишь наркоту максимум тысяч пять, пусть шесть – на большее у него фантазии не хватит! А в перспективе у тебя минимум двести тысяч! Евро! Без меня ты эти бумажки все равно выгодно не продашь, и ты мне при такой рентабельности пытаешься втюхать двенадцать процентов?! Имей совесть!

– Не-е-ет! – зарычал Петухов. – Это ты имей совесть! Мало того что я торчка нашел и развел! Так я уже вторую неделю к нему хожу с конвертами герыча на кармане! Понимаешь! Я! С «хмурым» в потных ладошках! Мимо всех ментов! Во мне радость в сорок два года залететь с героином, будто сраный барыга! И я тебе после этого отдам треть?! Ты совсем охренел, Пеневежневецких!

– Двадцать пять, – ответил антиквар, даже не обратив внимания на свою собственную прочно забытую фамилию.

– Пятнадцать.

– Двадцать пять процентов! Четверть! И считай, что я делаю большое одолжение по дружбе!

– Не больше двадцати.

– Двадцать пять, Артем. Подумай об аукционе, о двухстах тысячах и кончай сношать мне мозг.

– Ладно… уломал, блин, скотина жадная. Жду тебя завтра… нет, завтра у меня переговоры на весь день… Послезавтра. Я за тобой заеду, заберем бумажки и к наркуше – охмурять. Ты когда, вообще, машину купишь?

– Когда уеду в деревню. Не вижу смысла жить в пробках за свои деньги.

– Все с тобой ясно, Кира, – Петухов еще посопел, страдая от собственной сговорчивости. – Спать давай.

И положил трубку.

А Ровный расправился с остывшим кофе, в котором коньяк ощущался куда сильнее базового напитка, и ушел в единственную комнату квартиры. Она же кабинет, она же спальня. На единственном столе мультифункционального помещения его дожидались путевые записи, а может, и мемуары.

Вот на их счет было больше непонятностей, нежели понятностей.

Кто автор?

Явно дворянин, или клирик, или буржуа из верхнего слоя – ожидать мемуаров от кого-то иного, да еще в пятнадцатом веке, когда жанр только рождался в муках, было глупо.

Тем не менее если и мемуары, то очень странные. Весь классический канон псу под хвост! Ни тебе жизнеописания в молодые годы, хотя бы кратко, ни тебе повествования от первого лица, даже элементарно представиться не изволил! Изложение настолько нетипичное, что описанные события, пожалуй, можно реконструировать и пересказать своими словами, но соотнести с любым из известных исторических памятников выйдет вряд ли.

И ведь, пожалуй, не дневник.

Дневник подчиняется датам – это закон. Мол, сегодня, такого числа, постановил подняться в шесть утра, скакать на коне до завтрака, после написать письмо матушке, отобедав, нести вечное и доброе, а под вечер дать денщику Степану пятиалтынный. Проснулся к обеду, до вечера нес какую-то чушь, а денщику Степану дал в морду. Или как там у классика?

Хотя именно такой разудалый стиль больше всего подходит к запискам. При этом дяденька в курсе политики, в курсе придворной жизни, да еще в таких подробностях, что сомнения в сторону – все видел. Или не все, но достаточно много.

Интересная выходит история!

Кирилл уставился в пламенеющий «Гуглом» монитор компьютера, поерзал в кресле, констатировав, что трусы пропитались потом до состояния липкой ленты – такие стояли в Питере погоды.

– Глобальное потепление в действии – не соврали, сволочи… – пробормотал он, разумея Гринпис.

Пришлось вставать, брести в душ и переодеваться.

Пока нежился под струями, пока прыгал на ножке, силясь прицелиться в штанину шорт, Ровный мусолил с разных сторон мысль, что депеши де Лалена и условные мемуары, несомненно, связаны.

Повествование не имело начала – отсутствовали первые страницы. Но смысл и география говорили, что неизвестный героический дед, вывезший бумаги из Третьего рейха, вывез их не просто так, а как единый комплекс, представляющий ценность именно своим единством. Разбирался, ой разбирался старик в теме!

Как минимум знал старофранцузский. Много в стране победителей было таких знающих? Можно не гадать – единицы.

– Едет, значит, наш Филипп к Монлери, а с ним едет… неопознанный субъект, – сказал Ровный, так как отличался привычкой думать вслух, конечно, без свидетелей. – И если Филипп выжил, то… так-с, что за город означен в первой депеше?

Кирилл взялся за бумаги и извлек файл.

Шиме. Областной центр. Бальяж Шиме, или, точнее, превотство.

Мол, сим извещаю вашу светлость, что с Божьей помощью прибыл в Шиме по известному делу и приступаю к… следственно-розыскным мероприятиям.

Изрядно забытая историческая география застучалась в голову, и Ровный полез в большой атлас средневековой Европы, который купил в прошлом году за страшные деньги – едва не триста долларов. Как дань юности, конечно. Ну и на шикарный переплет позарился – уж очень солидно он выглядел. А вот как пригодилось!

Шиме – это в Геннегау. Пограничные земли с королевским доменом Франции.

Последняя сцена из имеющихся записей говорила о том самом Шиме. Город Сен-Клер-на-Уазе.

На Уазе не было никакого города Сен-Клер. Ровный все глаза проглядел и даже залез в алфавитный указатель, тоже вхолостую. «Гугл», «Яндекс» и «Яху» помогать отказались. Бездонная Википедия, к которой Кирилл привык относиться как к запасным мозгам, молчала.

Атлас современной Бельгии, которая умудрилась сохранить множество средневековых городков, показывал совершенно девственную реку Уазу в ее течении по префектуре Шиме. Нет в природе никакого Сен-Клера! И судя по историческому атласу, не было никогда.

Впрочем, это не факт.

– Очень хочется услышать голос специалиста. Ну просто никуда без специалиста! Ни-и-ику-у-уда-а-а! – пропел Ровный и прошелся по комнате, сожалея по навсегда утраченной привычке курить.

Мозгу требовался допинг.

И информация.

То есть для начала – остальные страницы записок. Потом спец по исторической географии – на примете были целых два. А пока – допинг.

Ровный-антиквар любил коньяк. Такая вот слабость обеспеченного сословия.

На встречах и переговорах часто приходилось пить виски, от которого воротило с души. Он научился разбираться в самогонных оттенках и торфяных ароматах, уверенно различая бурбон, односолодовую гадость и, не дай Бог, купаж. Умел, то есть, поддержать беседу о достоинствах ирландского или шотландского напитка, хотя, по его внутреннему убеждению, достоинств не было вовсе.

В старорежимном буфете, который навевал ностальгию и воспоминания об очередях за югославскими гарнитурами, покоилась небольшая батарея. Ровный избрал заветную бутыль – подарок армянского коллекционера, который поразил его в сердце манерой запивать коньяк пивом («иначэ нэ цэпляет, панимаишь, дарагой?»).

Бутыль была редкой – своего рода коллекционная ценность. У армянина имелся собственный виноградник, выдававший тысячу литров в год – не больше. Поэтому Кирилл берег ее для особого случая. Вот как теперь.

Угнездившись в обнимку с бокалом, Кирилл принялся перечитывать перевод записок, то и дело сверяясь с оригиналом.

Значит, действующие лица и исполнители: Филипп де Лален, Жерар де Сульмон (о такой фамилии Ровный даже не слышал), Уго де Ламье, а также жандармы, арбалетчики и прочая сволочь. Это не считая великих, вроде Карла Смелого, которые явно выступали в непривычном декоративном амплуа. Место действия – дорога на Камбре и само Камбре, с явной перспективой на мифический город Сен-Клер.

«Быть может… городу польстили? – подумал антиквар. – Мало ли – деревня, теперь поди ее отыщи!»

Но нет, пять с половиной тысяч населения, обозначенные на последней странице, – это только теперь даже на квартал не тянет. В пятнадцатом веке – это было круто. Крупный европейский город Нюрнберг мог похвастаться аж семью тысячами.

Или не семью, а больше?

«Как же хреново-то, а! Все забыл! Где бы данные по населению поглядеть? У Броделя? А у него вообще есть демография? Все выветрилось! Ничего не помню! Даже коньяк не помогает».

В любом случае город – это город. Средневековый люд был весьма однозначен в этом вопросе. То есть город – это настоящая крепостная стена и в европейских реалиях – обязательный герб, означающий, что поселение является самостоятельным субъектом феодального права. Или это не город, а село.

Пять с половиной тысяч – почти стопроцентная вероятность, что город должен дожить до наших дней. Однако не дожил, если вообще был такой.

Сен-Клер…

Ровный глотнул коньяка и чуть не поперхнулся, потому что подскочил от неожиданности.

Ночную тишину просверлил звонок.

Долгий, требовательный, безостановочный.

Взгляд на часы в углу монитора: 2:38, глухая ночь.

– …твою-то мать! – выругался Кирилл и пошел в прихожую.

Трель все не прекращалась, будто кнопку залепили скотчем или злоумышленник просто не отпускает палец. Намерения роились самые черные. Кого несет в такую пору? Да еще вот таким образом.

– Кто там?! – грозно спросил Ровный у броневого листа, преграждавшего доступ в квартиру.

Ответом была все та же неостановимая трель.

«Ну, суки!»

Он откинул флажок глазка и уставился в абсолютную черноту. Кто-то залепил и его, потому что на площадке вечером горела вполне пристойная лампа – это раз, два – белые ночи были в самом разгаре, и на лестницу проникало достаточно света из окон.

– Если ты, козел, сейчас не отпустишь звонок, я тебя травмирую, понял?!

Ровный был крупным мужчиной. Почти девяносто килограммов, помноженные на понятную ярость, обещали именно их – травмы.

– Не понял? Ну, считай, напросился!! – и Кирилл взялся за шпингалет первого замка.

Замок ответил троекратным лязгом.

Второй замок.

Поворачивая фиксатор задвижки, Ровный вновь прильнул к глазку в надежде рассмотреть гаденыша. Ну кто это может быть? Надрался какой-нибудь паразит до зеленых чертей или подростки хулиганят.

Но когда рассмотрел…

Руки сами закрыли оба замка до упора, накинули крюк и заперли вторую дверь.

За стеклянной гранью была темнота, но совсем не такая, как если бы скучающий гопник закрыл глазок пальцем. Почему-то Кирилл уверился, что никто глазок не закрывал.

Последнее, что предстало его ошалевшим глазам, пока вторая дверь не отсекла обзор, была рукоять, ходившая в железном теле вверх-вниз.

– Я вызываю милицию! – смог пискнуть Ровный, вовсе утратив недавнюю ярость.

Он отступил в коридор, озираясь в поисках хоть какого оружия. Собственные руки показались вдруг слабыми и тонкими, живот слишком рыхлым, а в голову пришла мысль, что ему уже сорок и он совсем не такой быстрый и сильный…

Но вовсе не это – не угроза физического насилия его напугала. Антиквар вряд ли смог бы ответить, что именно. Чудовищный, атавистический страх таился там, заставляя душу проваливаться в желудок.

И дверь – всего два слоя трехмиллиметровой стали… Всего шесть миллиметров отделяли его от тьмы на лестнице.

Добежать до телефона? И сотовый, и городской лежали в комнате. Но не было никаких сил, чтобы оторвать взгляд от двери хоть на мгновение. Антиквар был уверен, что стоит отвернуться, как дверь рухнет!

Волны липкого ужаса накатывали с той стороны, а сквозь перезвон явственно слышался скрежет по внешней обшивке. Кто-то царапал дверь, вращал ручку и все давил и давил на звонок, и звук дрелью травмировал Кирилла, который, казалось, мог лишиться разума в любую секунду.

– Все, я вызываю милицию! – еще раз крикнул он, чтобы хоть как-то разбавить жуткий звук.

В ту же секунду во всей квартире погас свет.

Ровный невольно отскочил назад, ему померещилось, что тьма с лестницы мгновенно переместилась, ворвалась, затопив его обиталище. Его глотка против воли издала отвратительный слабый стон, и он даже не почувствовал, как с вешалки под натиском спины сыплется одежда.

Скрип и скрежет, почти неразличимые за пронзительной трелью звонка, вдруг дополнились новым звуком, который донесся из комнаты.

Кириллу послышался громкий хлопок, сменившийся перестуком, будто в кабинете плясали джигу. Последним усилием меркнущего разума Ровный отметил, что электричества нет, а звонок продолжает работать.

Уже совсем без мыслей, со страхом поворотился он и увидел невообразимо огромную, черную, чернее самое темноты, бесформенную фигуру, танцевавшую в комнате, не касаясь пола. Ее было хорошо видно на фоне оконного прямоугольника.

Ногти антиквара вырвали долгий скрип по пластмассе дверного косяка. Ноги подкосились, и он рухнул в прихожей, чувствуя, как по подбородку течет слюна. В невыразимом ужасе, понимая, что рассудок покидает его, он закусил губу и с силой сжал челюсти.

Зубные протезы прокусили кожу, и к слюне добавилась кровь.

Резкая боль ударила в мозг, заставив его думать, осознавать себя здесь и сейчас. Боль прочистила мозг, и Ровный внезапно сообразил, что его отчего-то до сих пор никто не торопится убивать, а жуткая фигура в комнате не сдвинулась с места. Потом пришло ощущение какой-то внезапной свежести, а нос уловил терпкий запах мокрой липы и озона.

И тогда очистившиеся от наваждения глаза рассказали ему, что черный танцор – это ничто иное, как его любимые плотные занавески, бившиеся в потоках ветра. Ветер распахнул окно и теперь играет с ними, выбивая дробь тяжелым набалдашником шнура о стену. Ветер долгожданной июньской грозы.

В подтверждение громыхнул гром, а окно рассекла ветвистая молния.

Ровный поднялся.

В тот же миг загорелся свет, а место звонка заняло такое обыденное тарахтение разгонявшегося холодильника.

Тишина.

Тишина и свет.

Тишина, нарушаемая лишь нормальными ночными звуками и упоительными ударами грома за стеной.

– Тьфу… – Ровный присовокупил длиннейшую матерную тираду. – Вот так и становятся дураками!.. Е-о-о… Фу-у-ух…

Он буквально подскочил к двери, добрался до глазка и убедился, что площадка пуста, озаряемая вполне исправной лампочкой.

– Ну кретин! – изругал он себя, припомнив, что звонок питается электричеством на одном автомате с кухней.

В комнате и прихожей погас свет, но в кухне-то он и не горел!

Чья-то идиотская шутка едва не свела с ума, а тут еще и окно распахнулось очень кстати, и свет вырубился.

Ровный распахнул дверь.

Пустая площадка, пустая лестница.

Он сбежал на пару этажей вниз и выглянул в окно, насладившись зрелищем парочки босоногих девиц, спасавшихся бегством от хлынувшего ливня. Антиквар вернулся к квартире и еще раз обозрел площадку с победным чувством возвращавшейся назад крыши. Той самой, что едва не уехала от страха пару минут назад.

– Козлы! – сказал он вслух и вознамерился шагнуть в прихожую, когда его взгляд упал на дверь.

Ровный ощутил, как недавний ужас, точнее слабый его отголосок, вновь процарапал по хребту. Лакированную поверхность двери рассекали тонкие счетверенные полосы, довольно глубокие, на первый взгляд. Кто-то исцарапал деревянную обшивку. Антиквар еще раз оглядел площадку и приложил пальцы к бороздам. При всем желании настолько широко рука не растопыривалась.

Но нынешний Кирилл сильно отличался от себя самого в пятиминутном прошлом. Мало ли чем можно испортить дверь?

Другой вопрос, кому это понадобилось?

«Стамеской постарался, педераст! – подумал он. – Или отверткой».

Но на границе сознания зрела уверенность, что не стамеска то была. И не отвертка.

Постановив не мучить себя лишними страхами, Кирилл заперся, затворил окно, жахнул коньяку и завалился спать.

Все следующее утро он провел, сканируя бумаги. И, против обыкновения, не поленился бэкапнуть файлы на съемный винчестер и ноутбук.

Если быть откровенным, утро началось в час пополудни, что для жаворонка Кирилла было почти невозможным свинством. Проснулся он с больной головой – сказалось нервное напряжение, из-за которого даже коньяк пошел «не туда».

Далее по плану была поездка в университет за мудростью исторической географии. Однако Ровный решил лениться до конца и полез в телефонную книгу. Нужная фамилия – и гудков так через девять ему ответили.

– Алло.

– Андрей Витальевич, Кирилл Ровный беспокоит, если помните такого.

– Помню, помню. Чем могу?

– Можете! Можете, Андрей Витальевич! Собственно, кроме вас вообще никто не может!

– Ну уж… В чем вопрос?

– Андрей Витальевич, мне по делам бизнеса попал в руки один… – ни с того ни с сего антиквар раздумал откровенничать, безо всяких причин, но раздумал напрочь. – Один предмет. О нем доподлинно известно, что он происходит из города Сен-Клер-на-Уазе. Это пятнадцатый век.

– Пятнадцатый век – не мой профиль… – начал было профессор, но Ровный его перебил.

– Я помню, Андрей Витальевич. Мне нужны ваши бездонные знания по исторической географии. Интересует, что это за город. Я перерыл все свои атласы и ничего не нашел. Интернет тоже молчит.

– Интернет… он всегда молчит, Кирилл, – ехидно заметил профессор, как все люди старой формации, презиравший и не понимавший «электронную нечисть». – Сен-Клер-на-Уазе?

– Именно.

– Это в Бельгии? То есть, если речь о пятнадцатом веке, в Бургундском герцогстве?

– Точнее, в графстве Геннегау.

– Тогда уж Эно, – поправил профессор. – Г-хм. Э-э-э-э-э… Так не вспомню. Дайте порыться в закромах. Я сейчас на кафедре. Так что вечером ждите. Договорились?

И повесил трубку.

Ровному импонировала манера профессора Прокофьева. Никаких тебе пустых разговоров о погоде и здоровье родственников (которых у Кирилла не имелось). У Андрея Витальевича, напротив, были пятеро детей и дюжина внуков, а еще унизительная зарплата, от которой хотелось плакать. Если вспомнить, что Прокофьев – доктор наук, настоящий, не какой-то там PhD, так и вовсе выть в голос.

Кирилл старался исправно запрашивать его консультации, не менее исправно таская конвертики с гонораром, чтобы хоть как-то помочь бывшему коллеге.

Следующим был человек иного сорта.

Некий Максим Сидорчук, выросший в некислого специалиста на тучной ниве черной археологии. Он был породистый «копарь» первой волны конца восьмидесятых – начала девяностых годов. Занимался, как водится, подъемом и реставрацией «эха войны» в виде автоматов, винтовок и прочего инвентаря.

Постепенно все хрестоматийные делянки вроде Невского пятачка и Синявинских болот были раскопаны, и, чтобы заниматься любимым ремеслом с прежней эффективностью, надо было знать архивы, места боев и номера дивизий чуть не наизусть.

В результате слесарь Сидорчук так вызубрил тему, что его голова превратилась в натуральный склад знаний по любым вопросам, связанным со Второй мировой.

Антиквар не без оснований полагал, что Макс, помнивший любые мелочи о вермахте, знает и подробности бельгийского театра военных действий, где нацисты изрядно покуролесили, обходя стороной линию Мажино.

Так и оказалось.

– Сен-Клер? – переспросил Сидорчук, чудовищно грассируя.

Эту особенность речи он привез со срочной службы в Таджикистане вместе с контузией. Любое «р» звучало в его исполнении совершенно по-одесситски, отчего люди незнакомые искренне полагали его евреем, что подтверждала Максова анекдотическая жадность.

– Уаза – это в Бельгии?

– Конкретно нужный участок – в Бельгии. Графство Геннегау. Практически на границе Франции. Префектура Шиме, если это о чем-нибудь говорит.

– О чем-нибудь говорит. Сен-Клер – хренер! Никакого Сен-Клера нету. Точно говорю, – отрезал Макс и, почуяв разочарованные расспросы, добавил: – На том участке наступала группа фон Клейста. XXIII корпус, 56-я пехотная дивизия, если быть точным. Я залез в один английский архив, там сохранились любопытные доклады из этой дивизии. Якобы у них там рота за ротой пропал целый батальон! Высылают разведку – разведка не возвращается. Фронт наступает, ждать некогда, за такие дела могли и голову снять – пошли вперед, вышли на оперативный рубеж, а от батальона осталась тыловая рота со всякими кухнями, и все. Куда делись остальные – до сих пор никто не знает. Если интересно, могу выслать сканы документов. Ты ж на фашистском языке читаешь?

– Читаю. Высылай, – коротко ответил Ровный.

– Ну и хорошо. С тебя причитается.

– А что за архив? – спросил антиквар.

– Все тебе расскажи. Частный архив. Короче, с тебя полста евро за беспокойство. Замечания, предложения?

– Заметано.

Макс, если бы не его бескорыстная любовь с деньгам, – тоже хороший человек. Нужна информация? Плати денюжку и пользуйся. Сидорчук не считал нужным выспрашивать, для чего, из-за чего и почему возник тот или иной вопрос. Зато отвечал быстро и без запинки.

Голова болела свинцово.

К вечеру сделалось только хуже.

Ровный заглотил на обед сразу две таблетки кетанова, понимая, что с такой башкой понятие «аппетит» превращается в философскую абстракцию.

Немного покорпев над переводом, он позвонил Петухову.

Уточнили завтрашние планы, потом Петухов долго ругался, как ему досталось за поздний звонок от жены, на что Ровный подначил того, что досталось вовсе не за звонок, а за то, что жена спалила порнуху на компьютере, а бывший сержант послал приятеля на хер.

Словом, нормальная такая беседа.

– Слушай, Артем, у тебя сколько дней лежали те бумажки?

– Которые теперь у тебя?

– Они самые.

– А что?

– Просто спрашиваю! Сколько?

– Да ни сколько. Я их забрал у торчикозника и сразу тебе, того, отдал. Так в чем дело, Кира?

– Хотел тебя спросить… – Ровный замялся, не зная, как бы половчее сформулировать свои смутные страхи, не страхи даже – сомнения.

Потому что все его дикое ночное приключение казалось теперь дурным сном.

– Ну? – подбодрил Петухов.

– В общем, Тема, с тобой не случалось ничего странного с тех пор, как ты взялся работать с нашими документами? Вот честно?

– Честно?

– Да.

– Лечиться тебе надо, если честно. И завязывать бухать на ночь.

– Интересно, почему ты вспомнил про ночь?

– Да потому что ты, как обычно, поди, натрескался «конины», а потом кошмарики ловил по всей квартире!

– Артем, – настойчиво повторил Ровный, – почему ты заговорил про ночь?

– Да пошел ты! – универсально свернул разговор Петухов.

Пришлось идти. А куда деваться?

Глава 4

Рыцарь

Июнь салютовал войску графа Шароле небывалой жарой. Дозор превращался в пытку, потому что к доспехам было не прикоснуться – на шлемах казалось вмоготу жарить перепелов или иную мелкую птаху.

Многоопытные ветераны ухмылялись в усы, говоря обязательное «молодо-зелено», а также вспоминали горячие дела в Италии или в Испании, а то и в Африке, где довелось побывать бастарду Антуану. Жарища там не чета здешней! Тут что? Ерунда, слегка печет, а вот там – там ого-го!

А уж для турка или мавра солнце – верный союзник, доброму же христианскому рыцарю – лютый враг. И ничего, воевали, не то что нынешнее племя! И так далее, обычный стариковский репертуар.

Ветераны боролись с собственными шлемами, оборачивая их белым шелком, чтобы не так грелись. Молодежь поступала проще – вовсе не отягчала головы ненужным железом. Заступают в дозор, все красуются в открытых салдах или стальных шляпах, которые были бы приличны лучникам, но никак не тяжелой кавалерии. Через полчаса весь этот реквизит болтается притороченный к седлу или вовсе сброшен на пажеское попечение – на голове берет, перья, позолоченные бейджи – красота и легкость!

Кирасами себя утруждали лишь единицы, потому как тяжело, жарко и неизящно. Последний факт вызывал потоки брюзжания и заслуженных упреков в излишней нежности с ветеранской стороны. Непорядок! То ли дело было во времена Жанны-Девственницы!

Но старичье, оказывается, зря кряхтело и жаловалось.

Как только граф Шароле выступил в поход, города на реке Сомма пали к ножкам, сдались на милость, словом, открыли ворота.

Гийом де Конте, с самого начала настроенный скептически, шепнул другу Жерару, чтобы тот не очень задирал нос, потому что бюргерам решительно плевать, кто стрижет с них лихву: что король, что герцог – все едино, лишь бы та лихва до живого мяса не добиралась. Пока герцог добрый – будут подчиняться герцогу, так как воевать им решительно не с руки.

– Если этим горожанам прищемить хвост, будет беда, не смотри, что такие смирные. Это они пока с ключом на подушечке, надо будет – поприветствуют алебардами, – сказал он напоследок.

Армия отваливала от Абвиля – последнего спорного города. Оставили гарнизон, сотню арбалетчиков для представительства и пошли на Париж.

Париж!

Две недели, три города, дорога в столицу открыта, а уж как брюзжали деды, сыпя песок из суставов на окружающий пейзаж! Пока же сплошные победы, роскошный лагерь и ни одного пушечного ядра в их сторону, ни одной стрелы, ни единой доброй схватки, что, кстати, немного беспокоило Филиппа. Как еще отличиться перед наследником, если не в бою?

Боями пока даже не пахло.

Замок Нелль, который пришлось брать штурмом, де Лален в расчет не принимал, так как взяли его быстро, графский арьергард поспел, когда над стенами уже реяли знамена с косыми крестами Бургундии.

Филипп помнил, как армия покидала Камбре – самый день отъезда.

Собственно, графская квартира располагалась в замке Шато-де-Линьи, в лиге от городских стен. Замок уверенно оседлал парижскую дорогу, грозя врагу мощными башнями. А вокруг раскинулся бескрайний лагерь графского войска. Так что последнюю неделю Карл провел именно там.

Ну и Филипп обретался неподалеку – в комнате за стеной. Шамбеллан все-таки!

Утро началось с ослепительного солнечного луча прямо в глаз. Де Лален выругался, проклиная восточное расположение графских покоев. Побудки еще не играли, но, раз проснулся, пришлось кликать пажа, чтобы подавал умываться.

Выбравшись в замковый двор и всячески потянувшись, он увидел дядьку Уго, который упражнялся с большим мечом. Вокруг бегали куры, обалдевшие от такого буйства, у коновязей холили лошадей, а возле дядьки попирал солому человек в простом суконном дублете в компании еще одного, одетого куда богаче.

– Мессир де Ла Марш! Доброе утро! – поприветствовал Филипп, опознав спину в синем сукне. – И вам доброго утра…

Второй был незнаком, то есть лицо он помнил, но имя к нему никак не удавалось пристегнуть. Полузнакомец был молод и совсем недавно прибился к графскому двору.

– Это ваш тезка, сеньор Ренескюр, новый камергер! – пришел на помощь де Ла Марш, видя затруднение де Лалена.

Солнце еще не осилило замковых стен, во дворе было прохладно, и разговор сложился вполне легкий.

– Сир де Ламье – истинный Ахиллес, – похвалил новый знакомый упражнения Филиппова дядьки.

– Истинный, истинный, если б тот дожил до таких лет, – усмехнулся де Лален.

Ответом были топот, шуршание соломы, покрывавшей землю во дворе, и воинственный свист меча.

– Что же вы так, Филипп! Усердие, достойное всяческого подражания! – это Оливье огорчился из-за неуместной колкости. – Я счастлив, что этот меч будет на нашей стороне.

– Кстати, Уго никакой не сир, потому что не рыцарь, – сообщил де Лален и тут же устыдился собственной гордыни, ведь он по сей день переживал волнительные минуты обряда посвящения.

– Невелика важность! Сталь простого рутюрье разит так же верно, как и сталь рыцаря, мне ли не знать! – отмахнулся Ла Марш, который сам не мог похвастать блистательной фамилией и добился нынешнего высокого положения безо всяких протекций.

– Да уж, ручка у него тяжеленькая… – Филипп невольно почесался, вспомнив частые трепки, что задавал ему дядька при помощи меча, секиры или обычной палки.

– Я верно понял, что этот господин – ваш учитель? – спросил камергер, который был совсем юн – ему вряд ли исполнилось восемнадцать.

– Точно так.

– Жаль, что я в свое время не попал в такие опытные руки.

– Так за чем же дело? Ловите удачу за хвост, пока есть возможность! – Филипп сложил руки рупором. – Эй, Уго! Молодой человек желает взять урок! Не составишь ли ему компанию?

Де Ламье остановился, утер лысину рукавом и сообщил, что он не «эй», а лоботрясу и лентяю неплохо бы и самому взяться за меч. Филипп со смехом сослался на ломоту в спине из-за слишком мягкой перины, а сеньор Ренескюр попробовал вежливо уступить место старшему – Оливье.

– Биться без доспехов – это глупо, – сообщил тот. – Новомодная германская блажь – опасно и бессмысленно. Со всем уважением к вашему искусству, господин де Ламье, ничего личного.

Он отвесил манерный поклон в сторону Уго.

Тот молча потер челюсть, рассеченную змеистым шрамом, вложил меч в ножны и прислонил его к стене. А затем поднял с земли пару шестов, которые, как и меч, доставали ему до подмышки.

Следующие минуты были заполнены деревянным треском и топотом башмаков. Юному Ренескюру не удалось выдержать ни одной схватки дольше трех ударов. Палка Уго неизменно настигала его шею, руки, а то и голову. Молодой человек совершал множество ненужных движений, много суетился, а итог бывал один – шесты сплетались в соединении, и де Ламье одним взмахом отбивал чужое оружие, одновременно нанося удар или укол.

– Сразу видно ветерана, – Оливье аж причмокнул. – Красота! Вжик, и ты уже на небесах! Но против хороших лат удар без замаха бесполезен.

– Это как посмотреть, – не согласился Филипп. – Хорошие латы рубить и с замахом бесполезно. А для укола, скажем, под мышку никакого замаха не нужно.

– Ну ты посмотри! – вновь восхитился Ла Марш очередному туше. – Всего одно движение – отбив. А в конце дуги – острием по горлу! Не зна-а-аю… Германцы, конечно, красиво придумали, но какая, право, нелепица – сражаться без доспехов. Кому такое в голову придет?

– Этому искусству больше полутора веков, – поведал Филипп. – Сеньор Тальхоффер даже трактат написал: «Готский кодекс». Есть еще книга великого Лихтенауэра, но ей уж лет сто – это рукопись, ее нигде не найти. Так вот, для боя в доспехах там свои тонкости.

– Уж какие там тонкости! Бей да руби! Ваш покойный брат был великий мастер на такие дела. Не успеешь опомниться, как сшибет наземь или выдернет оружие из рук, и тогда – держись! А уж какая сила была! Помню, как на турнире «Фонтан слез» он одним ударом секиры в шлем сбил противника с ног! Как жаль, что его нет с нами!

В это время стали звонить к заутрене, во двор потянулись люди, просыпался и лагерь за воротами. Филипп с удовольствием припомнил весь ход беседы, признал себя вполне куртуазным и, довольный, раскланялся с церемониймейстером и битым камергером. Последний, кстати, оказался не только сеньор де Ренескюр, но еще и Филипп – то есть тезка. Тезка в палочном учении совершенно уцелел, хотя щеки горели, а в глазах пылала жажда познания.

Настало время выступать.

Ну что же?

Выступили.

К полудню мимо наследника в окружении двора потянулась армия. От Проте-де-Пари (из Камбре) маршировали отряды Сен-Поля, а из-за поворота на замок – основные силы.

Войско было по-настоящему, по-бургундски красивым.

Конница сверкала шлемами, драгоценный бархат на бригандинах, парча налатников, знамена… И совсем мало кирас.

Зато сбруя боевых коней поражала воображение. Некоторые седла стоили, пожалуй, как неплохой дом, где-нибудь возле Льежа. И совсем мало лошадей в броне, дай Бог – стальной наглавник и форбух, защищавший грудь.

Карл в окружении охраны и ближайших вельмож красовался под большим знаменем с Андреевским крестом в пламенеющих кресалах. Прямо над ним сияло солнце, словно само небо салютовало походу.

По правую руку возвышался бастард Антуан – настоящая железная башня в кирасе и массивном миланском арме. Латы напустили солнечных зайцев в глаза будущего венценосца, и тот против воли поморщился, закрывая лицо ладонью.

Антуан истолковал всю эту мимику по-своему.

– Сброд, – донеслось из-под откинутого забрала. – Толпа бездельников.

Он скривил губы, утерев пот рукой, для чего освободил ее от оков рукавицы. Рука была что надо – изрубленная, мозолистая, с буграми суставов, вовсе не похожая на ту изящную лапку, что приделал к его портрету божественный Рогир ван дер Вейден.

– Ленивые говнюки… прощения, конечно, просим, – со всей солдатской прямотой отозвался Гийом де Конте, что занял место ошуюю Карла.

– Вот, Гийом, с самого начала не слышал от тебя доброго слова! – ответил граф. – А между тем эти ленивые говнюки только что вернули все города, которые проворонил мой любимый батюшка. Заметь, почти без единого выстрела!

– В этом-то все и дело, – Конте выругался. – В этом-то все и дело, что почти без выстрела. Не думай, Шарль, что все так чудесно продолжится.

– Да-да. Король ведет своих ребят к Парижу, а среди них есть отменные рубаки, – поддакнул Антуан. – Готов спорить, что здесь только двадцать на сотню умеют держать копье! Королевские жандармы с легкостью разгонят всю эту сладкую компашку, не дай Бог, конечно.

– Ерунда! – воинственно сказал Сен-Поль, оглаживая разыгравшегося коня. – Они верны и отважны – это главное!

Здесь каждый готов умереть за общее дело – такая армия непобедима. Это я вам говорю!

– Умереть? Пф-ф-ф! Это просто величайшее достижение военного искусства! – де Конте с трудом удержался, чтобы не сплюнуть. – Это просто черт знает какое достижение! Лучше бы они потратили кусочек верности на закупку кирас и поножей. Куда полезнее этих тряпок. Дойдет дело до осады – они ж своими табарами жопы подтирать станут, помяните мое слово.

Сен-Поль – главнокомандующий армии Лиги Общественного блага – единственный из всех надел для парада лишь шлем, замаскировав отсутствие доспехов парчовым налатником. Глаза ветерана многих боев, Конте, говорили всем желающим, что он думает о таком командире.

За конницей шла пехота, много пехоты, на которую, если честно, была главная надежда. Роты вольных аршеров, фламандские пикинеры, а также пятьсот английских лучников, которых прислал сам Эдуард IV. Эти выглядели настоящими головорезами – высокие, крепкие, как на подбор, увешанные оружием от пяток до глаз, не считая грозных своих луков, что покоились на плечах со спущенными тетивами.

За пехотой ехали пушки, тридцать пять штук – лучший артиллерийский поезд во всей Европе.

От замка, путаясь в долгополом упелянде, прибежал каштелян, сопровождаемый дочкой. Ну… кажется, это была дочка. А может, и любовница. Вполне годная такая девка в бархате, с румяной физиономией, съехавшим на ухо колпаком, в руках поднос, на подносе два кубка.

– Ваша… ваша светлость! – польстил каштелян графу, который, как его ни поверни, был всего лишь сиятельством.

Каштелян был одышливый и толстый, смотреть на него было неприятно. Поэтому наследник и все собравшиеся стали смотреть на предполагаемую дочку.

– Ваша светлость! Позвольте… – он подтолкнул спутницу, совершенно раскрасневшуюся от внимания, ухватил кубок, намекая, что второй – для светлости. – За вашу победу над Валуа! Сломите тирана во славу Бургундии и вашей будущей королевской короны! Это стоит любых усилий!

– Хм-м-м-м… – граф подхватил кубок, разглядывая его на солнце, для чего поднял в самый зенит. – Отлично сказано, любезный! Валуа стоит короны!

Золотистый огонь перекочевал в сиятельную глотку, а сиятельная длань хватила кубок о камень. Звон стекла, ехавшего из далекой Богемии, чтобы разлететься брызгами о бургундский камень, послужил сигналом, армия двинулась на Париж.

Под столицей наконец началась настоящая война. Это, конечно, для Жерара и прочей молодежи, ничего не нюхавшей – ни пороху, ни двойного доспеха, ни караула с четырех до пяти, когда глаза слипаются, а латы кажутся тяжелее квинтала.

Гарнизон заперся накрепко.

В ответ на предложение графа сдаться королевский маршал Жоакен Руо ответил что-то очень куртуазное. Вроде «приди и возьми». Шарль приказал де Сен-Полю, чтобы тот повелел армии прийти и взять, пока хоть что-то дают, и началось!

– Сир! На том берегу ручья две сотни арбалетчиков, стоят на переправе, сукины дети, мать их так, черт задери! – прокричал Филипп, подскакивая к Сен-Полю, который не пожелал возглавлять лично ничего, кроме авангарда.

Де Лален вызвался в передовой корпус, а потом в дальний дозор, несмотря на безостановочное брюзжание Уго.

Горизонт грызли зубцами парижские стены, впереди лежали предместья, а вокруг растекалось мятежное войско. План был прост и надежен, как удар фальшиона[1] в промежность: авангард переправляется через ручей в центре и связывает боем силы гарнизона, фланги охватывают врага, опрокидывают и на его плечах врываются в город.

Сразу после заутрени граф бросил войска в огонь.

Солнце начало карабкаться с востока на запад, выбивая из пейзажа длинные жидкие тени на траву, а также пот из людей и коней. За спинами авангарда поднимался дым и воняло паленой соломой – это лучники сгоряча запалили пару скирд.

За ручьем суетились людишки, спешившие убраться из-под удара. Лишь одна сплоченная группа двигалась в обратном направлении – от тесных улиц деревни к переправе. До них было далековато, но шеренга огромных павез с лилиями на лазури, выстроившаяся вдоль берега, не позволяла сомневаться – это арбалетчики.

– Ты куда собрался?! – крикнул в де Лаленову спину Уго. – Вот сейчас вдарят из-за щитов!

– Да уж, ближе подъезжать не стоит, – подтвердил один из люксембургских жандармов, поворачивая коня. – Мы ж в дозоре, а тут и так все ясно!

Филипп послушался и повел маленький отряд в расположение, что находилось за холмом, где была хоть какая-то тень. Там он доложился об арбалетчиках, на что Сен-Поль, багровый от жары и лишнего сала, сказал, что обожает арбалетчиков.

– Стоят плотно, стреляют недалеко. А ну-ка поджарьте мне их! – заключил он и отправил вперед четыре кулеврины под охраной роты лучников.

Кулеврины были страсть какие модные, с подъемным стволом на дугах и сменными каморами. На взгляд Филиппа, они здорово смахивали на кузнечиков, а в их полезность он не верил вообще.

И зря не верил.

Пушки развернулись в трехстах туазах от вражеской шеренги. Очень предусмотрительно, между прочим: арбалетные болты туда долетали плохо и совсем не прицельно. Извозные битюги ушли назад, а возле стальных с деревом кузнечиков завозилась прислуга.

Давай, мол, давай! Картуз, ядро, пыж. Прибивай, не стесняйся!

Из-за ручья полетели редкие болты, и тут в ответ громыхнуло: кара-бум-с!

Двойное облачко белого дыма: одно маленькое – из затравки, второе солидное – из жерла. Одинокий черный мячик перемахнул через головы арбалетчиков, выбив фонтан штукатурки из угла дома в доброй сотне шагов позади.

«Так я и думал – бесполезное дерьмо!» – решил было Филипп, успевший за дни похода прочно вспомнить некуртуазную солдатскую лингву.

В подтверждение из-за павез донеслись издевательские крики, а один шутник, чтобы не возникло сомнений в содержании – триста туазов все-таки, – выбежал на берег и показал бургундцам голый зад.

Кара-бум-с! – рявкнула вторая пушка, подпрыгнув и откатившись.

Ручей расцвел водяным столбом, брызги засияли на солнце, а веселого француза как ветром сдуло. Прекратил гаденыш демонстрировать голубые внутренности, подхватил штаны и метнулся к своим.

Ду-дум-м-м!!! – третья кулеврина.

Перелет!

Теперь ругаться стал уже начальник над этим артиллерийским свинарником. Мать же вашу, а! Нарожала мама-Родина говнюков на мою бургундскую голову! Банник в задницу без масла! Свинская богоматерь!

Пушкари вняли, завозились, переставляя шкворни на подъемных дугах.

Новые каморы влезли в пазы, как папа в маму. Пальники пали к затравкам.

Кара-кара-кара-бум-с!!!

Четыре ядра разодрали горячий воздух – р-р-ры-м-м-м!

Одно почти причесало солдатские каски, второе вонзилось в илистый берег и там кануло, а два других, о-о-о!

Два других пришлись куда надо!

В стороны брызнули щепа, королевские лилии и лазурь со щитов, а за ними кровавые борозды – павезьер и два арбалетчика – в дымное мясо, только сопли полетели! Но королевские ребята оказались крепкие. Не побежали, даже стрелять не начали – потому как бесполезно, а стрелы надо поберечь для тех, кто выстраивается позади пушек и вот-вот рванет на переправу.

Сен-Поль в самом деле отдал приказ, и жандармы с лучниками на флангах потянулись из-за холма в поле.

Две сотни молодцев, а еще две в качестве сюрприза продолжали прятаться.

Кулеврины дали еще залп, и еще. И еще.

Командирские богохульства и добрая пристрелка дали результат. Ядра раз за разом ложились в шеренгу, над полем плавал белый дым, а вонь горящей травы заметно разбавило вонью тухлых яиц от пороха.

Когда пушечный рокот прерывался, из-за ручья слышался вой: о-о-о-ой-а-а-а-м-м-м-а-м-а-о-о-о-у-у-у!!! Перед поредевшим отрядом катался человек с рукой, оторванной по плечо. Шлем слетел, а кольчужный капюшон сбился на лицо, открывая лишь раззявленный рот, который и издавал это «о-у-о-у».

– Хоть бы добили, м-да, – сказал командир-жандарм, поставивший коня в стремя с Сен-Полевым скакуном. – Не пора ли атаковать?

Люксембуржец, яростно начесывавший бороду под шлемом, ответил в том духе, что хренушки. Арбалетчиков там еще с полтораста, на переправе они нас причешут, пусть их, торопиться не надо и так далее.

– Пока не бегут, но побегут, – закончил он.

И правда, кулеврины дали еще пяток хороших залпов (кара-бум-с!), строй стрелков дрогнул, сломался, кое-кто на флангах начал осторожно отступать, а когда очередное ядро уложило сразу троих, разбрызгав их мозги на товарищей, побежали уже все и в полную силу, не оглядываясь.

Среди панической волны бессильно метался капитан в нагруднике и барбюте, лупя плоскостью меча убегавших: стой, куда, сукины свиньи, чертовы лошаки, чтоб вас, блядей, на толчке разорвало, м-м-мать!!!

Да куда там!

Очень уж парни впечатлились, и трудно их осуждать!

Соискатель коннетабльского жезла, наш дорогой Луи де Сен-Поль, перестал чухать бороду, втянул воздух и изрек с историческим выражением лица:

– Обожаю запах горелого пороха! Так пахнет победа! Вперед!

И взмахнул шестопером, мол, все, кто меня любит, за мной.

Сам, впрочем, никуда не поехал, так что «за мной» получилось не вполне по-рыцарски, вроде как «передо мной».

Знаменосец качнул знаменем с люксембургским львом – злобной красной зверюгой с двумя хвостами и здоровенным членом, вышитым с большой любовью, и конница повалила к переправе.

– Шагом! Шагом! – надрывались кондукторы, сдерживая атакующий порыв жандармов.

На флангах маршировали лучники, а из-за холма выкатывалась вторая колонна.

Возле ручья какому-то молодому дворянину надоело, а может быть, просто не справился с конем – поскакал, полетел, сокол, вздымая тучи брызг! Недавно стройная шеренга сломалась, и жандармы тяжким галопом и совсем уже нестройной толпой выскочили на ту сторону, втягиваясь между домов предместья.

Там их уже ждали.

Из окон ударили арбалеты, а улицы вдруг заполнила волна гомонящих пикинеров.

– Что они делают, сволочи! – рычал Сен-Поль. – Разверните их назад! Кто-нибудь!

Де Лален был тем самым рыцарем, что поломал строй, а заодно план атаки. Он бы сам не смог объяснить, что случилось. Просто… так вышло. Шпоры вонзились в конские бока, копье привычно упало на фокр… А сзади с жуткими германскими ругательствами догоняет верный Уго, а по бокам – его жандармы. Вперед, вперед!

Первый порыв спас ему жизнь.

Арбалетчики пропустили малочисленный, а потому неинтересный отряд, а уж по следующей густой волне стегнули в упор как надо! Да еще сверху, из окон – прямо в спины!

Королевские пикинеры не успели сомкнуться перед Филиппом. Оно понятно – половина гарнизонных вояк только что получила оружие из арсенала. Многие удивлялись: что за длинные штуковины? Деревяшка и деревяшка. Словом – те еще богатыри. На счастье молодого рыцаря.

Он врубился в толпу, которая не успела превратиться в строй. Копье глухо чавкнуло, вонзившись в чей-то живот, прикрытый стеганным жаком, страшный удар едва не вывернул его из седла, но древко сломалось и он смог усидеть. А Филипп уже тянул большой меч из ножен у седла.

Его попытались схватить, но обученный конь вмазал передними копытами, встав на дыбы, а потом отбил и задними. Де Лален выхватил оружие и принялся полосовать с двух рук окрест, целясь в прыгающую картинку, в которую вдруг превратился мир, – прорезь салада.

На задворках мысли вспыхнула радость по поводу новенькой миланской бригандины, такой легкой и гибкой, что совсем не мешает вертеться в седле. Вспыхнула и погасла.

Серая, льняная какая-то масса горожан делалась все плотнее, он едва успевал отмахивать клинком сыплющиеся удары, и вот кто-то шустрый с хорошего замаха ткнул пикой в лицо. Наконечник безвредно скрежетнул по забралу, но толчок был силен – Филиппа отбросило на заднюю луку.

И вот его уже схватили за налокотник, а чей-то фальшион взлетает и падает: по набедреннику, по животу, и опять по животу.

Не больно.

И почти безопасно.

Пока.

Ведь не размахнуться, не ударить в это гнусное небритое лицо под круглой каской! На губах кровь и соль, и рвется с губ не то рев, не то вой… Потому что краем глаза видно, что не толпа уже перед ним, а шеренга, и все ближе ее пик, и никуда не деться с улицы…

Но вдруг лицо, и фальшион, и каска круглая отлетели в сторону, сбитые чудовищной силой атакующего коня. Лязгнул латный форбух, и раздался хриплый бас де Ламье:

– Ворочаем отсюда! Быстро, в проулок!

Не полагаясь на Филиппову сообразительность, он ухватил повод его коня и рванул того направо, на боковое ответвление улицы, пока еще не занятое людьми в стеганых жаках.

На берег выбрались быстро и без приключений.

Туда же откатились уцелевшие жандармы с улицы, которых оказалось на удивление много. После мясорубки между домов де Лален был уверен, что обратно доедут лишь единицы, – но нет.

Кондукторы метались между бойцами, равняли шеренги, и висела над свалкой команда: спешиться!

Ну что же – разумно. Спешились, пока лучники стреляли вдоль улиц, а через ручей переваливала вторая колонна. Когда, наконец, собрались атаковать вторично, оказалось, что некого атаковать.

Хитрый маршал Руо увидел, что его войско вот-вот охватят с флангов, и отдал приказ драпать в панике за стены. Это любимая команда любого ополчения! Выполняют с невероятной скоростью, обгоняя блеск собственных пяток.

Короче говоря, графские парни прошли через предместье и уперлись лбами в крепкие парижские ворота. Лбы тоже крепкие, но заметно уступают в этом качестве воротам.

Пришлось поворачивать под издевательский хохот со стен, что обидно. Со стен вдобавок взяли моду бабахать из пушек, что обидно вдвойне.

Когда же пришла весть, что вся королевская армия не далее как в двух дневных переходах от столицы, Карл, уж на что смелый, а и тот решил, что ну его. Бургундия отходила к деревне Монлери, что на юг от Парижа.

То есть вроде бы и отступление, а вроде и навстречу королевскому войску.

То есть сохранили лицо и уважение. А это важно.

Глава 5

Антиквар

Вечером Ровному позвонил профессор Прокофьев. «Нанес звонок», – по его собственному выражению.

– Здравствуйте, Кирилл, – сказал он. – Я осмелился нанести вам звонок в столь неуместное время…

– Что вы, что вы! – уверил его Ровный универсальной русской идиомой нормальности, приличности и своевременности.

– Точно так. У меня результат по вашему дневному запросу, но он такой неоднозначный, что лучше бы вам, то есть нам, переговорить тет-а-тет. Вам когда удобно?

Антиквар пожал плечами, как будто собеседник мог его видеть.

– Мне все равно, хоть сейчас…

– Вот и чудесно! – подхватил Прокофьев. – Заходите немедленно, благо Ирочка с потомством на даче, мы никому не помешаем. Так зайдете?

В профессорском голосе слышалось столько надежды, что Кирилл не смог отказаться, да и не хотел. Заняться было решительно нечем, а Андрей Витальевич квартировал на углу проспекта Энгельса и улицы Асафьева, что в десяти минутах от Озерков. Надо думать, что Кирилл вряд ли подорвался бы в захолустное Купчино – на другой конец города, но в таком радиусе его легкость на подъем вполне срабатывала.

Взгляд на часы – пол-одиннадцатого.

За окном доступное городу упоение: только что проморосил дождь, осадив пыль, машин уже немного, вечерняя жара разбавлена ароматом сирени, а не только бензиновым паром. Да и хотелось, хотелось прогуляться! Душа требовала.

Голосовой распознаватель в голове Кирилла безошибочно выделил в профессорских обертонах жажду, да и намек насчет отсутствующей супруги был достаточно прозрачен. Так что антиквар отправился не один, а в компании коньяка «Хеннесси» (калибр ноль семьдесят пять), к которому прилагался конверт с гонораром.

Упоительная белая ночь схватила антиквара в объятия и унесла в недолгий путь, подарив ностальгию по лесам, загороду и даче с шашлыками.

Проспект мельтешил личными авто, которые торопились вырваться в сельскую местность, только напрасно, напрасно палили бензин непродуманные владельцы стальных коней! На выезде из города их ждала беспощадная пятничная пробка, которой бы рассосаться часам к девяти, но нет – стоят машины, жгут топливо и нервы, и с каждой минутой их все больше!

Приметы часового сидения на Выборгском шоссе, ожидающие всех запоздавших, вымели из головы антиквара шашлычную мечту. Ботинки же исправно отмеряли асфальт по знакомому маршруту мимо суетных витрин с узкоглазыми едальнями, сулившими суши из минтая, летних террас разливочных, что хвастались закордонным пивом. Пиво, понятное дело, происходило из кранов вездесущей «Балтики», обосновавшейся неподалеку в промзоне «Парнас».

Скоро показался угловой дом, почти чистый двор под сенью лип, а там и до третьего этажа недалеко.

– Добрый вечер, Кирилл! – профессор распахнул дверь и заволок Ровного в прихожую.

Это был высокий седоусый дядька со следами спортивного телосложения. Он носил очки в тонкой оправе и хлопчатую летнюю пару. В прихожей разыгралась обычная пантомима – антиквар пытался снять туфли, а профессор не позволял. Тогда Ровный одарил его конвертом и бутылью, вызвав обязательное:

– Ну что вы, Кирилл, зачем это, Господи, неужели я так не помогу!? – конверт, впрочем, незаметно исчез, а коньяк утвердился по генетической советской традиции на кухне.

Там же утвердились и оба приятеля.

– Говорят, по такой жаре лучше угощаться ромом, – сказал антиквар после первой.

– Свистят! – уверенно отсек Прокофьев. – Ром – это хорошо, нет слов! Но коньяк, как утверждал артист Леонов, – это всегда полезно! Или от всего? Словом, я ему верю! А вы?

Ровный, ясное дело, тоже верил. Тем более ему остро хотелось выпить, так как вчерашнее похмелье перевалило в ту омерзительную фазу, когда таблетки уже не помогают и остается или честно задрыхнуть часов на десять, или обратиться к гомеопатии. То есть выбить клин клином.

Повздыхали о необязательном, а именно – об утраченном навсегда здоровье.

Мол, раньше о-о-о-о! Ого-го! А теперь? Похмелье, головная боль и никакого наслаждения.

И не смущал обоих тот факт, что «раньше» для одного закончилось пятнадцать лет назад, а для другого – все тридцать пять. Подумаешь!

Потом хозяин похвастался презентом – монографией «Сексуальные позиции эпохи Возрождения», что написал неугомонный профессор Неверов на основе похабщины, обнаруженной при реставрации базилики Святого Петра под фресками. Похабщину в свое время изобразил Микельанджело Буанаротти, борясь с тоской, пока подвозили краску для очередного библейского сюжета. Богатая, в общем, тема. Неисчерпаемая.

Грамму этак к двухсотому добрались и до дела.

Прокофьев сбегал в кабинет и вернулся с папочкой на завязках.

– Странная история, Кирилл, с этим вашим городом. Я, право слово, никогда в жизни не додумался бы рыться, если бы не вы. Кому он нужен, этот Сен-Клер? Может, какие-нибудь местные краеведы из бешеных рылись? Мне про то неведомо.

– А что в итоге, Андрей Витальевич? – Ровный прибрал папку.

– В итоге… – профессор задумался, отпил коньяку, встал из-за стола, походил, сел на место. – В итоге какая-то подозрительная чушь. Насколько я могу судить, город известен с конца тринадцатого века. Ну, то есть мне известен из доступных, так сказать, источников.

– Погодите, погодите! – антиквар вскинул ладонь. – Так он вообще существует, этот город?

Прокофьев довольно рассмеялся и освежил бокалы.

– В том-то и дело, Кирилл, что не существует! Последнее упоминание относится к 1431 году, «Хроника графов Эно» – это такое мелкое, тенденциозное летописание Баварской династии, чтобы все было, как у больших дяденек. Династия графов Баварских и Штраубинских – это такой неудачный феодальный проект. Сперва владели неплохим куском: Голландия, Зеландия и Эно, а потом из-за династических браков остались с одним лишь Эно. Последняя графиня Якоба, которая и заказала хронику, пыталась бодаться с самим Филиппом Добрым – герцогом Бургундским, который слабую женщину окончательно обидел, став при ней регентом. А когда она умерла в 1436 году, Эно отошло Бургундии…

– Интересно! И где же тут Сен-Клер? – Ровный решился направить профессора в нужное русло, потому что по глазам видел – о династических хитросплетениях тот будет говорить до завтра.

– А! Ну так вот! В «Хронике» указано, что графиня посещала с инспекцией превотство Шиме, добравшись и до нашего городишки. Это пограничная земля – важное, в общем, место. Есть пара упоминаний раньше. Вот например, в 1415 году французская армия, собиравшаяся к Азенкуру, изрядно погуляла в графстве Эно, так как те были союзниками англичан. Ну, Азенкур! – Прокофьев поднял взгляд на Кирилла, как бы подбадривая к ответной реплике.

– За кого вы меня принимаете? – ненатурально оскорбился тот. – Битва при Азенкуре, Генрих V, победа англичан. И что с того?

– Так вот, героический наш Сен-Клер-на-Уазе врагу не сдался и целых три дня отражал интервенцию – это в Хронике написано. Французы сей факт не подтверждают и вообще ни о каком Сен-Клере не упоминают.

– И все?

– Нет, не все. В папочке есть ксерокопия… Литография с какой-то старой карты, чуть не четырнадцатого века. На ней Сен-Клер имеется. И все, дальше полный молчок – как не было городка!

– Эпидемия? – предположил Ровный, вспомнив сквозь ненавязчивый коньячный туман, что в анонимных записках упоминался такой вариант.

– Вот в этом-то и заключается странность! Не мог целый город исчезнуть, даже если бы жители вымерли поголовно! Что, кстати, вряд ли – это ж не Великая Чума четырнадцатого столетия! В тридцатые годы следующего века ни о каких катастрофах подобного масштаба и речи не было! Ну допустим, все перемерли от простуды с поносом. И что? Город на реке, город пограничный – важный, то есть, пункт. Есть укрепления, инфраструктура – никто не стал бы его бросать! Это же Европа! Каждый кусочек земли на счету!

– Согласен, – кивнул гость. – Сам об этом думал. Однако факт – нет города! Самые подробные карты говорят, что там нет ничего. Я даже заплатил за космическую фотографию Бельгии – там такие подробности… черт, там даже общественные сортиры на улицах разглядеть можно! Если бы от города остались развалины, их бы с орбиты зафиксировали, это точно. Но даже развалин нету!

– Вот такой казус, – развел руками профессор. – Был да сплыл. Не забывайте, Кирилл, про коньяк!

Ровный не забывал.

Угостившись еще, Прокофьев посоветовал разузнать у спецов по Второй мировой войне, когда картография была на самом высоком уровне, а военный театр оказался уж очень нагруженный. Антиквар сообщил, что уже, что спецы в голос кричат, что нет там никакого города, зато в том районе пропал целый полк.

– Вот так вот! – хозяин поднял наставительный палец. – А вы говорите: Западная Европа, плюнуть некуда, все изучено! Вот! Сколько нам еще открытий чудных готовит просвещенья век! Или не век… Европейский брег! Давай, Кирилл, за Европу, колыбель современной цивилизации. Хоть и мерзкая в конечном итоге получилась цивилизация, а как ни крути, родом мы все из нее родимой!

Антиквар начинание поддержал, не обидевшись на «давай», – профессор всегда неожиданно переходил на «ты», а Ровный был не против. Тридцать лет разницы все-таки. Выпили за старушку Европу.

И тут в кармане распиликался переносной телефон.

– Простите… – на экране требовательно сверкала фамилия – Петухов. – Партнер звонит, что-то важное, а то с чего бы он в час ночи?

– Ничего, ничего, общайтесь спокойно, а я до ветру… – сообщил профессор, удаляясь в «доветреное» помещение.

– Да!

– Звезда! – передразнила трубка петуховским голосом. – Чего не спишь?

– А надо?

– Не надо. Просто ты всегда материшься, когда я ночью звоню, – Петухов хмыкнул. – Раз не дрыхнешь, значит, опять бухаешь!

– Не бухаю, а провожу консультацию по нашему делу, между прочим, не жалея печени, – поправил товарища Кирилл. – Ты будто не знаешь обстановку! У нас же как? Если толковый человек, то непременно пьяница.

В ванной комнате громко заструилась вода, и Ровный не боялся, что профессор услышит такую нелицеприятность. Да и глуховат стал с годами Андрей Витальевич.

Петухов опять хмыкнул.

– Короче, консультант! Наше дело… в общем, так… ну это…

– Облом? – предположил Ровный.

– Типун тебе на язык! Облом! Скажешь тоже! У меня обломов не бывает! – Петухов, несомненно, себе сильно льстил, но антиквар перебивать не осмелился за явной глупостью неизбежной в таком случае дискуссии. – Нет! Все в силе, просто пришлось ускориться. Я заскочил к нашему клиенту без тебя и выкупил бумаги. Пришлось, понимаешь, действовать быстро.

– В чем дело? Конкуренты подперли?

– Да какие, в задницу, конкуренты… Короче, умник, архив наш в сейфе, завтра жду тебя в полдень, понял? И не вздумай дышать на жену перегарищем, она этого не любит, ты в курсе. В общем, советую сворачивать пьянку и отсыпаться, тебе завтра работать не покладая на. Вопросы, предложения?

– Хамло ты, Петухов.

– Сам хамло, – неоригинально ответил Петухов и дал отбой.

Вернулся тактичный профессор.

– Поговорили?

– Так точно.

– У меня к вам просьба. Не в службу, а в дружбу. Если вам удастся раскопать про этот Сен-Клер – поделитесь! Уж очень оно загадочно, а мне как специалисту – благородный вызов. Ну и я, со своей стороны, буду рыть и держать вас в курсе, хорошо?

– Договорились! – ответил Ровный, глядя в профессорские глаза, такие любопытные, что сил нет.

Следующее утро началось, как положено породистому жаворонку, в семь часов или около того.

Встав, антиквар констатировал, что выпито вчера ровно столько, сколько полезно для здоровья. Для здоровья же исполнил зарядку и, повизгивая, покрутился под холодным душем. Хотя какой там «холодный» при такой жарище за бортом? К десяти утра термометр вскарабкался до отметки двадцать три градуса, а «Гисметео» из сетевых недр грозилось тридцатью, что ли, пятью в полдень. Ад длился уже третью неделю с редкими перерывами на дождь.

Ровный распугал на кухне утренних мух и отправился принимать второй завтрак в итальянскую ресторацию.

Ресторация располагалась ровно под окнами в полуподвале приснопамятного «Бада-бума». Из достоинств: рядом, хорошее кофе и ностальгия, так как именно этому грандиозному ларьку антиквар был обязан своей антикварной судьбой.

К тому же это в девяностых он был грандиозным. Теперь на фоне кубической «Меги» его четыре тысячи метров казались милыми и уютными, а когда-то скандальная архитектура навевала тоску о чем-то светлом и недолгом, как демократия в России.

В ресторации Ровный поглотил некоторое количество едьбы и прицелился на две большие кружки эспрессо, подавив предательскую мыслишку о холодном пиве. Не то чтобы его смущало питие по утрам – в сорок лет, что помножены на изрядный алкогольный стаж, подобные условности уже не пугают.

Пугало соображение иного рода.

А именно – нюх и характер мадам Петуховой, кажется, третьей жены его друга.

Тот питал пристрастие к томным фифам с долгими ногами, обязательно лет на пятнадцать моложе. Фифам очень льстил факт замужества с «Мерседесом» и четырехкомнатными апартаментами на Петроградской стороне. Отличительной их особенностью был неизменно дурной нрав, любовь к атрибутам успеха и полное отсутствие в том месте, где людям положен мозг.

Нынешняя мадам не была исключением. Более того, уверенно претендовала на чемпионские показатели.

Татьяна Римская (в девичестве), двадцати четырех лет, на первый взгляд совсем не дура. Экономическое образование, интеллигентская династия в третьем поколении, красный диплом и художественная гимнастика в недалеком детстве.

Второй взгляд раскрывал глубины вовсе не радужные.

В ее хорошенькую головку был встроен калькулятор, отменно управлявший приростом личного благосостояния. Более ничем он не управлял, отчего норов у девочки был такой, что Кирилл радовался собственной холостяцкой доле.

Так вот, «друзей-дебилов» своего супруга она ненавидела. А запах алкоголя вызывал у нее состояние бешенства, что скверно сказывалось на нервах. Петухов еще не наигрался, отчего все выходки сносил. Словом, от пива пришлось отказаться, хотя хотелось.

«Кстати, о Петухове! – подумал Ровный. – И чего это мы не звоним?»

Не прекращая уничтожать кофе, антиквар взялся за трубку и набрал номер. В ответ ему сообщили, что абонент выключен или находится вне зоны действия сети.

Странно.

Даже очень!

Позвонил еще раз. И еще. И еще.

Та же ерунда.

Оставалось предположить, что у Петухова в кои-то веки разрядился мобильный аппарат – вполне возможное объяснение, хоть и крайне нетипичное для коммерсанта. Был у Петухова еще один телефон, но он его секретил, приберегая для неизбежных в его ситуации любовниц. В сей разряд Ровному хода не было, поэтому номера он не знал.

Домашний телефон Артем уничтожил давным-давно, оставался интернет.

Выйдя в сеть с мобильного, Кирилл убедился, что абонент офлайн. И в скайпе, и во «ВКонтакте», и вообще везде.

– Ну, блин! – буркнул Ровный и, прикончив кофе, пошел к метро.

С Озерков по прямой ветке до Петроградской, а там пешим ходом до Большого проспекта, дом 61 – сплошное удовольствие, а не прогулка.

Квартира в невозможно питерском доме серой масти досталась Петухову от деда – генерального конструктора чего-то важного в советскую пору. Ровный в общих чертах представлял делишки своего друга, чтобы понимать полную нереальность покупки такой пафосной жилплощади, где квадратный метр догонял в стоимости среднюю иномарку.

Повезло бывшему сержанту с родней!

Дом с башенкой, во дворе антикварный люк канализации с надписью по ободу: «И. С. Силинъ. Петроградъ». Да еще четыре комнаты!

Ровный проник во двор и долго мялся у молчавшего домофона. То проклиная Петухова, то глядя на часы, то терзая сотовый. Когда хронометр показал четверть первого, а телефон продолжал молчать, дверь распахнулась изнутри, выпустив свору девчушек летнего вида, которые принялись прыскать и перешептываться, согласно обычаю этого племени, пока антиквар входил в подъезд.

Пятый этаж, дверь, прятавшая под дубом натурально сейфовую створку, и звонок с идиотским соловьиным пересвистом. Электрическая птичка успела спеть свои песни раз двадцать, пока Ровный не удостоверился, что приятель и деловой партнер его игнорирует, продинамил то есть, самым скотским манером.

Ткнул дверь кулаком. А после, в сердцах, ногой. Площадка отозвалась гулким эхом и шипением Кирилла, позабывшего о сандалиях на босу ногу, что не были приспособлены к сокрушению бронированных предметов.

– Твою ж мать! – выругался Ровный и дернул ручку.

Дверь неожиданно поддалась.

– Ой, – сказал он. – Есть кто дома? Я вхожу.

Из проема на него пахнуло кондиционированной прохладой и почему-то запахом мясного ряда на рынке. В коридоре вились взволнованные мухи. Много мух.

– Алло! Петухов! У тебя что, холодильник сломался? – быстрый взгляд на пульт сигнализации – пульт пламенел зеленым диодом, то есть был выключен. – Эй! Таня! Артем! Что за шутки?

Ровный посмотрел вдоль коридора на кухню – пусто.

Прошелся до ближайшей двери, за которой скрывалась гостиная. Пусто.

А когда наступил черед супружеской спальни…

Пахло рынком именно отсюда.

Кирилл задохнулся и отступил, а скорее даже отпрыгнул назад, запнувшись о порожек. Руки его были прижаты ко рту, из которого рвались наружу звериный вопль и волна рвоты.

Это была больше не спальня – бойня.

Новый интерьер находился за пределами восприятия в нормальных человеческих терминах. Именно поэтому Кирилл удержался и от крика, и от рвоты, настолько увиденное превосходило его рассудок.

Бывший сержант, а теперь и бывший успешный бизнесмен Петухов лежал на собственной кровати с выпущенными кишками, которые разматывали петли до пола. Живот распорот, грудина вскрыта так, что наружу торчали ребра, как шпангоуты разбившегося на рифах корабля. Лицо, буквально вмятое внутрь черепа, страшный оскаленный рот, а через разорванную щеку вываливался на подушку черный от крови язык.

Все, буквально все было залито кровью.

В проходе между стеной и кроватью лежала Таня Римская, и Ровный не вдруг сообразил, чего в ней не хватает.

Не хватало головы.

Голова валялась перед дверью, сорванная с шеи, вперив в Кирилла жуткие слепые глаза, на одном из которых сидела отвратительная мясная муха и мыла лапки.

Вместо крика с губ антиквара сорвался жалкий стон.

Сам не помня как, он добежал до кабинета, где царил хаос.

Сейф был раскрыт, и он был пуст.

В каком-то тупом оцепенении Ровный вдруг понял, что Артем никогда не называл домашний сейф сейфом, обзывая его жестянкой. Сейф – это всегда его личная депозитная ячейка в «Райффайзенбанке» или иное хранилище вне дома.

Он скользнул на кухню, стараясь не смотреть в растворенную дверь спальни. На кухне, в баре под заветной бутылкой из-под «Наполеона», которую дед-конструктор привез из Парижа, Артем имел привычку прятать важные записки. Чтобы не забыть что-либо.

И сейчас привычка не подвела.

Сложенная вчетверо тетрадная страничка с корявой петуховской надписью: «Фнл. вкзл. 27, 156723».

Камера хранения Финляндского вокзала, двадцать седьмая ячейка и код. Пыли вокруг не было, значит, бумажка совсем свежая. Бумажка перекочевала в брючный карман, а руки уже нашаривали мобильный.

– Алло! Милиция! Девушка! Угол Большого проспекта и улицы Бармалеева, дом 61, квартира 38. Чего я хочу?! Здесь убийство! Что?! Конечно, я уверен! Муж и жена, насмерть, вдребезги!

Да, потом была милиция. Точнее, полиция.

Кирилла взяли в крутой оборот, ибо молодому следователю показалось соблазнительным заподозрить в двойном убийстве именно его, Кирилла Ровного. В любом случае отвертеться от поездки в отделение не вышло бы ни в коем случае, да он и не пытался, слишком потрясенный увиденным.

Следователь убойного отдела майор Князев сидел за столом, что-то записывая в блокнот или настукивая клавиатуру компьютера. Майор был мелок и тощ, носил серую рубашку, очки и светло-русый ежик волос на голове. Облик ниже бюста был скрыт столом, так что интересующимся были видны лишь шифоновые туфли, что плясали нервически танцы. Интересующихся, впрочем, не сыскалось.

Вентилятор с прокуренными лопастями гонял воздух, за окном катались могучие полицейские перехватчики, а поверх майорской головы грозно и торжественно глядел портрет государя-президента.

– Итак, господин… э-э-э, Ровный, зачем вы сменили свою старую фамилию?

– Какое ваше дело?

– Вопросы здесь задаю я.

– Как вам будет угодно.

– Итак, фамилия?

– Что фамилия?

– Отвечайте на вопрос!

– Так вы задайте вопрос, я отвечу.

Шел третий час беседы. Еще два часа антиквар провел в провонявшей квартире, где хозяйничала оперативная группа. Было жарко, душно, и чувство юмора покинуло Кирилла, отчего тот сделался груб и язвителен.

Майор спрашивал обо всем на свете под аккомпанемент, который выдавала секретарша на компьютере.

– Расскажите мне еще раз, где вы были вчера ночью.

– Вчера ночью я пил коньяк с профессором А. В. Прокофьевым у него на квартире.

– Он может это подтвердить?

– Господи! Конечно, может, мы же пили вместе! Позвоните и поинтересуйтесь!

– Позвоним, не сомневайтесь. Господин Ровный, вы часто так проводите время?

– Не понял.

– Я имею в виду, вы часто принимаете алкоголь по ночам?

– Не ваше дело.

– Послушайте, господин Ровный! – проникновенно начал следователь, сложив руки перед собой. – Погибли два человека. Зверски убиты. В ваших интересах сотрудничать с нами, а не заниматься отговорками.

– Вы меня в чем-то подозреваете?

– Мы пытаемся установить обстоятельства дела.

– Обстоятельства? – удивленно поинтересовался Кирилл. – Я уже раз так восемь сказал, что обстоятельства таковы, что я вчера до двух часов ночи пил коньяк, что может подтвердить уважаемый человек! И что в это время я беседовал по телефону с Артемом, и он был жив и здоров.

– Господин Ровный, детали устанавливаются судмедэкспертом, но, скорее всего, убийство имело место между тремя и шестью утра. То есть теоретически можно предположить, что вы могли успеть от Озерков до Петроградской. Дверь открыта, не взломана, значит, скорее всего, он открыл ее сам, кому-то, кого он знал. Вас он знал.

– Да Артем полгорода знал!

– Но с вами он вел дела…

– И что?! – взвился Ровный. – Я веду с ним дела с двухтысячного года! Я вообще очень много с кем веду дела! Если, не дай Бог, еще кого-нибудь шлепнут, тоже я буду виноват?!

– Тише, тише, – майор поднял ладонь, словно отгораживаясь. – Мы вас пока ни в чем не обвиняем.

– Слава создателю! – возликовав, Ровный всплеснул руками. – Тогда к чему эти расспросы? Я уже три часа с вами общаюсь – мне есть чем заняться, поверьте. Я ведь даже не свидетель!

– Кстати, о свидетелях, – следователь нахмурился. – Вам не кажется странным, что во всем доме никто ничего не слышал? Характер убийства подразумевает изрядный э-э-э… шум. Дело было ночью – все дома, все спят, а тут такое! И никаких сигналов, ничего.

– У Петухова в квартире специальная звукоизоляция. Да и стены там такие, сами понимаете. Артем хвастался, что у него можно стрелять из пулемета, не потревожив соседей.

– Покойный стрелял дома?

– Мне об этом ничего не известно.

– У него было огнестрельное оружие?

– Ваши коллеги описывали обстановку. В кабинете железный шкаф – там дробовик «Бинелли», карабин СКС и, кажется, «Тигр» – все законно.

– А у вас оружие есть?

– А у меня оружия нет. Без надобности. Хотя, признаюсь, люблю ходить в пулевой тир и с армии неплохо стреляю.

– Позвольте еще раз поинтересоваться, господин Ровный… – майор забарабанил пальцами по столешнице. – Были у покойного враги? Быть может, что-то связанное с вашим совместным бизнесом?

– Не знаю, честно, – антиквар прижал руку к сердцу, чтобы показать, насколько он честен. – Петухов, конечно, куда более крупный дилер антиквариата, чем я, но… суммы, если вдуматься, смешные. Сейчас ведь, слава Богу, не девяностые, когда могли убить за двести долларов…

– Поверьте мне, сейчас убивают за немногим большие деньги, – сообщил майор мрачно. – Быть может, что-то, связанное с вашими текущими проектами, как вы думаете? Вам никто не угрожал? Не следил? Какие-либо странные звонки по телефону?

О странных звонках, да не по телефону, а прямо в дверь, Ровный мог кое-что рассказать. Но не стал. И о текущем проекте тоже решил отмолчаться.

– Поймите, я оказывал Артему консультационные услуги. На этом наше сотрудничество исчерпывалось в девяти случаях из десяти. Я – эксперт, оценщик и консультант довольно широкого профиля. Практически все, что связано с антиквариатом. В данный момент Артему потребовались некоторые сведения по исторической географии средневековой Европы.

Он задал вопрос, я ответил, он заплатил гонорар – все. В наших кругах не принято задавать лишних вопросов. Не знаю, чем он занимался в последнее время. Но уверен, что речь идет о перепродаже предметов на максимальную сумму тысяч в пятьдесят долларов при рентабельности процентов в двадцать-тридцать, не более. Разве это деньги, чтобы пойти на такой кошмар? Ведь его пытали?

Майор хмыкнул или даже скорее хрюкнул.

– Х-рм, – или иной звук подобного свойства. – Не уполномочен раскрывать детали.

– А все же? – уточнил антиквар.

Но майор идти на контакт отказался.

– Повторяю: не уполномочен, – полицейская рука прижалась к нагрудному карману. – Поймите, я не судмедэксперт, а они работу только начали. Что я вам расскажу, а главное, вам-то это зачем?

– Да вот как-то неуютно себя ощущаю после такого зрелища. Я по профессии подобное редко вижу, практически никогда – очень впечатляет, знаете ли!

По профессии майор был немного параноиком, поэтому сарказм насчет «редко вижу» сперва не оценил, подозрительно воззрившись на Ровного.

– Редко? Ага… шутить изволите, – он недовольно скривился. – Хотелось бы уточнить: вот это ваше замечание «в наших кругах не принято задавать вопросов» – это почему так? Вы же легально работаете, или?..

– Вы тоже легально работаете, но я что-то не слышал, чтобы оперативник сдавал контакты секретного осведомителя. Даже коллегам, – отрезал антиквар.

Майор был уверен, что аналогий тут быть не может, о чем и сообщил.

– Господи, товарищ! Это же бизнес! По сути, мы все мешочники. Например, я нашел мужика, который хочет продать редкую картину, скажем, Шишкина. И я обращаюсь к эксперту в данной области. Я ему покажу фото или саму картину, но никаких контактов никогда не выдам, даже если эксперту абсолютно доверяю. Вдруг он сболтнет кому-то левому? А тот не станет терзаться и картину тупо перекупит? Ну кому это нужно?!

– И все же, господин Ровный, чем занимался ваш товарищ? Мне бы хоть за что-то уцепиться!

– Всем подряд. Петухов был дилером средней руки, то есть торговал любым старьем. Любил он антикварное оружие, но никакой выраженной специализации не придерживался… насколько я знаю. Майор, на ваш профессиональный взгляд, его пытали?

Хлопнула дверь, заставив присутствующих замолчать.

В кабинет вошел грузный мужчина с погонами полковника на форменной рубашке. Налицо и на лице читались приметы глубокого страдания – ему было жарко, он обильно потел и жаждал чего-то холодного.

Опустившись на стул рядом с Ровным, он бросил майору файл с бумагами, тяжко засопел, утер пот со лба и представился:

– Полковник Павленко. Все, Князев, хватит мурыжить человека, выписывай пропуск, – и Кириллу: – Нет, уважаемый. Вашего друга и его жену не пытали. Их разорвали на куски в буквальном смысле. Я только что из анатомички… это просто звиздец что такое! Никогда подобного не видел, а уж я насмотрелся за двадцать лет беспорочной службы… Любанчик! Принеси воды, я ж сейчас сдохну…

– Сию минуту, Даниил Григорьевич, – прощебетала секретарша и, набулькав воды из графина в стакан, поднесла его страдальцу.

Страдалец шумно поглотил воду и мгновенно вспотел.

– Ф-ф-ух, мля… спасибо!

– Не за что, Даниил Григорьевич! – ответила она и упорхнула за компьютер.

А майор и антиквар хором поинтересовались насчет смысла термина «разорвали».

– В каком смысле? – переспросил полковник, обмахиваясь фуражкой следователя, которой бесцеремонно завладел. – Епт… прошу прощения… Вы же оба там были! Князев! Ты сам все видел! В прямом! В прямом смысле!

– Вы… поясните, пожалуйста. Что говорит экспертиза?

– Доктор Залупин ничего не говорит, он в аху… короче, он охренел. Я, между прочим, тоже, – полковник наклонился, поманив обоих к себе, и продолжил тихо. – Гражданина Петухова и его жену убили без применения какого бы то ни было оружия. Их разорвало какое-то животное. Доктор говорит, что не меньше гориллы, потому что человек на такое не способен. Даже если это наглухо упоротый химией ветеран спецназа весом за центнер. Девушке просто оторвали голову – повернули вокруг своей оси и сняли с шеи вместе с куском хребта. Именно поэтому мы отпускаем гражданина Ровного – у него железное алиби, он на такое физически не способен.

Через час Кирилл оказался на Финляндском вокзале у автоматической камеры хранения, где извлек из двадцать седьмой ячейки черный дипломат.

Еще через час он сидел дома и, к своему удивлению, беззвучно плакал.

Первые слезы за двадцать с хорошим лишком лет падали на записку, что лежала перед ним на столе. Лист бумаги был исписан корявым, таким знакомым почерком, который не испачкает более никакого листа.

«Кирилл, если ты это читаешь один – дела хреновые. Я тебе ничего не сказал по телефону, потому что ну его на фиг. А вдруг прослушка? Бумажки эти сраные – очень непростые. Короче, Кира, ты не при делах, поэтому оставляю их тебе, так безопаснее. А я, если все пойдет криво, сваливаю из страны. Ну а если все пучком, тогда ты этой ахинеи не прочитаешь. Но если все-таки записка у тебя, будь осторожен, где попало не светись и никому про них не рассказывай. Замри на пару месяцев. И купи оружие, чисто на всякий случай, ты же всегда прилично стрелял. Оставляю адрес нашего наркомана: Чугунная ул., д. 4А, 12. Зовут торчка Дима Богуслав. Скажешь, что от меня. Но вообще, говорить с ним не о чем, тем более что мои бабки обеспечат ему месяц в снежном раю. Все, братан, работай. Как вернусь – пообщаемся».

– Не пообщаемся. Не пообщаемся, – пробормотал Ровный, чувствуя себя последним дерьмом из-за того, что так плохо думал о Татьяне накануне ее страшной гибели.

Ведь она, в сущности, неплохая была девчонка, хоть и вредная. И уж точно не заслужила такого конца. Впрочем, такого вообще никто не заслужил.

Утерев слезы, он взялся за архив. Тринадцать писем и приличной толщины гроссбух, сброшюрованный в скоросшивателе. Глаза сами отсчитали четыре пустых файла и взялись за пятый.

«Возле замка Монлери и одноименной деревни получилось жаркое дело. Да и день выдался жаркий…»

Глава 6

Рыцарь

Возле замка Монлери и одноименной деревни получилось жаркое дело. Да и день выдался жаркий, точнее, обещал быть таковым, ибо солнце только начало свой бег. Было около семи утра 16 дня июля 1465 года.

Бургундская армия разместилась на постой возле деревни Лонжюмо в полулиге к северу от Монлери, авангард же графа Сен-Поля выдвинулся вперед, не доходя шагов семисот до деревни, где и разбили лагерь. По левую руку ползла на юг дорога, по которой и ожидалось прибытие королевской армии.

Возле дороги раскинулась деревня, а позади нее высился замок, чей донжон был виден от самого Лонжюмо и даже дальше. За замком темнел лес Торфу, под сводами которого скрывалась дорога.

Антуан Бургундский поделился вечером с графом Адольфом Клевским, германским сеньором из Равенштайна:

– Ади, – по-дружески он звал его именно так, – нам здорово повезло, что замок такой мелкий: туда при всем желании не набьется и четверть королевских парней, даже если они будут укладываться штабелями!

– Хотел бы я посмотреть, как королевские парни укладываются куда-то штабелями, – проворчал Равенштайн, рассматривая из-под ладони вечереющий горизонт.

Сзади появился Филипп де Коммин, сеньор Ренескюр, который со всей горячностью юности встрял в разговор испытанных воинов:

– Если мне только будет дозволено… при всем уважении к вашему положению и доблести… Но мне кажется, что прямо завтра мы с вами плечом к плечу будем укладывать их наземь! И именно штабелями!

Испытанные воины засмеялись, а пожалуй, что и заржали. Германец облапил юнца за плечо, так что тот едва устоял на ногах, сказав:

– Да-да, молодой человек, непременно будем! Именно штабелями!

Антуан же посоветовал всем отправляться спать, что и было исполнено.

Бургундский лагерь засыпал, и лишь часовые пугали ночную тишину.

Впереди же, за вагенбургом авангарда, нес раннюю стражу Филипп де Лален со своими лучниками. Пала непроглядная французская ночь, превратив сцепленные повозки в черный монолит, окружавший войсковые палатки и шатры рыцарей. Чистое небо без единого облака пробили тысячи сияющих звезд, а на земле их слабым отражением колебались огоньки в артиллерийских фонарях у кулеврин да решетчатые жаровни часовых.

Филипп только что завершил обход и вернулся туда, откуда начал, – к южным воротам лагеря, где стоял, завернувшись в плащ, Уго де Ламье с парой лучников. Тут же нашелся и любезный приятель Жерар де Сульмон, который, оказывается, допрашивал старого фрица с пристрастием.

– Нет, ну вот скажи, Уго…

– Я – Гуго.

– Да какая разница! Ты скажи, эта война тебе кажется справедливой?

– Мне Филиппов батюшка платит неплохие деньги, Отто на стороне герцога, так что я за герцога. Какая тут, к дьяволу, справедливость?

– Ну… – Жерар замялся от такой приземленности, – тебе не кажется, что король слишком много себе позволяет и ему нужен хороший укорот?

– Г-хм… Хороший укорот знаешь у кого? У жидов, когда им делают обрезание. Обрезали удачно, значит, хороший, а отхватили чего лишнего – плохой, – попробовал отшутиться де Ламье.

Тут до них добрался Филипп, которому тоже было не без интереса, за что это мы воюем. То есть для себя он все давно и сразу определил, но инструмент познания требовал шлифовки.

– Что за упаднические речи на посту? – молодой рыцарь картинно уложил руку поверх эфеса меча.

– Мне твой друг всю плешь прогрыз, угомони его, – наябедничал Уго, невежливо ткнув пальцем в затянутый бархатом живот Жерара.

– Право, старый товарищ, мне тоже любопытно: прав король или нет, как по-твоему? – спросил Филипп.

– Выдрать бы вас, малолеток… – мечтательно сказала темнота под саладом, – да поздно. Драть вас надо было, пока поперек скамейки помещались, а нынче и вдоль не уложишь.

– Эй, ну вы не заткнетесь?! – раздался сиплый спросонья голос от орудийного лафета, где пытались дрыхнуть пушкари, не разглядевшие в темноте богатый плюмаж на шлеме де Лалена.

– Поговори мне! – рявкнул Уго. – Это тебе не шлюхина мандавошка, а сеньор шамбеллан, начальник первой стражи!

Из-за лафета ответили в том духе, что прощения просим, не признали, а де Ламье, притушив голос на три тона, повернулся к молодым людям.

– Если хотите знать мое разумение, то король всегда прав, или это не король, а дерьмо.

– Вот ты как! – удивился шепотом Жерар. – А отчего тогда наш божий помазанник попирает старое право? Вон на него сколько недовольных поднялось! Такое терпеть нельзя – честь не позволяет, да и грех сносить подобного сумасброда!

– Помазанник… хе-хе-хе… Грех! – Уго засмеялся. – Бог и тебя помажет, если ты ради государства сам простишь себе все грехи, какие только бывают. И будешь действовать из этого: все, что хорошо для государства, – хорошо. Но уж если начал – не сворачивай…

– Мы ведь побьем Валуа! – уверенно перебил Филипп. – И наш герцог станет королем, а Бургундия – королевством. Это разве не благо? И не прав ли тогда наследник? Исходя из твоих мыслей, выходит, что прав! Он же действует во благо государства! Только нашего, а не Франции.

Уго извлек из-под плаща внушительный кулак в перчатке.

– Это Франция, – оттопырил большой палец. – А это – Бургундия. Что лучше, целый кулак или один палец? Если ковырять в заднице – безусловно, лучше палец, а для всего остального – кулак. Так понятно?

– Но если Карл станет королем, он тоже сможет собрать земли вместе! – заверил Жерар.

– Гончая собака, даже сытая, сможет не захотеть задрать кролика? Не сможет, потому что собака – хищник. И граф ваш наследный – хищник. Одному пообещал ту землю, другому – вторую, третьему – жезл коннетабля. И что? Вот наваляем мы ребятам Луи, что будет? Я скажу что. Все получат в зубы по своему куску и разбегутся довольные, как обожравшиеся свиньи. И с чем останется Бургундия? С носом! А Валуа земли гребет под себя, и в этом его сила. Поведение, конечно, скотское, ну так на то он и король, и король хороший, правильный. Потому что потом он передавит по одиночке всех нынешних лизоблюдов, что на него тявкают. Вот не могу я вас понять! Все говорите по-французски, все добрые католики, живете на одной земле… И все чего-то делите, делите, делите, а зачем? Все равно больше, чем можешь сожрать, внутри не уместится, так зачем тогда? Англичане вас полтораста лет учили, я еще пацаненок был, когда Генрих-англичанин короновался в Реймсе! Так нет, выкинули островитян – и опять за свое!

– Ну уж! – оскорбился Филипп. – Можно подумать, что Германская империя лучше!

– Хуже! – сказал Уго. – Гораздо хуже, потому что император наш – дерьмо, цена его делам не дороже кошачьего дерьма, и никакой надежды. Бедная Германия… не нашлось у нее своего Людовика… Вот увидите, переживем завтрашний день – и пяти лет не пройдет, как король своротит шеи всем этим мелким выскочкам.

– И сломает зубы о Бургундию, – парировал Жерар.

– Да-а-а… с герцогом ему придется несладко, – согласился де Ламье.

– Давайте постараемся пережить завтрашний день, ты прав, Уго, – сказал внезапно задумчивый Филипп.

– Я – Гуго, – поправил де Ламье.

Пережить шестнадцатый день июля им только предстояло, и еще много кому.

Когда солнце раскрасило восток, в сонный лагерь ворвались перестук копыт и грохот у южных ворот, сопровождаемый криками:

– Отворите, именем Карла Бургундского! На дороге в лесу королевская армия! Играйте тревогу! Французы!

Это был дальний разъезд, вовремя заприметивший врага.

Сладкий воздух вспороли трубы и горны, рассыпалась барабанная дробь. В шатрах и палатках слышалась возня, аж ткань стенок ходила волнами. Тысячи людей вскакивали, распинывали товарищей, надевали доспехи, хватали оружие. У коновязей ржали лошади, звериной своею мудростью чуя скорую кровь.

Возле центрального шатра из роскошной парчи слышалась громогласная брань. Там пажи облачали в латы главнокомандующего – графа Сен-Поля. Он покрикивал на них, ибо в спешке они то слишком туго затягивали ремни, то ухитрялись защемить тело сталью – даже многослойный шелковый дублет не спасал.

Граф шипел, плевался, исходил дурным потом, одновременно отдавая команды.

– Де Колье! Хватай своих мизераблей, кто почище, и скачи в лагерь Карла! Пусть выдвигается к нам на выручку!

– Но, сир, вы же сами говорили, что мы должны отойти к основным силам, как только заметим французов… – попытался возразить бравый усач, затянутый в бордовую бригандину, с барбютом на голове, надо думать, тот самый де Колье.

– Заткнись и выполняй! – рыкнул граф. – Как только заметим! Дьявол! Проспали, проспали Валуа! Не успеем свернуть вагенбург! Скачи! Передай, что мы принимаем бой! А-а-а, сволочи! Что вы делаете! Я ж дышать не могу! Задавите, сукины дети! Задавите!

Он наподдал локтем по загривку пажу, что возился с кирасой. Впрочем, исключительно со зла – любовь к жирной пище сообщила телу графа несколько лишних фунтов, выпиравших теперь из самых неожиданных мест. И было тех фунтов, пожалуй, с двадцать.

Молодой, стройный и со всех сторон красивый де Лален таких трудностей не испытывал.

Миланская бригандина, крытая темно-синим бархатом, сомкнулась поверх стеганого жака, а паж застегнул ее на груди, которая немедленно засияла тысячей золоченых заклепок.

– Ты, Пьер, просто находка! – похвалил слугу Филипп, разглядывая три аккуратно заштопанных разреза – память о мужицком фальшионе под Парижем.

– Стараюсь, вашество! – парень даже раскраснелся. – Чего там… взял иголку да заштопал, навроде и не видать ничего, как новая.

Паж заметно нервничал – ему предстояла опасная работа: приглядывать за господином, подвозить новые копья взамен сломанных, а случись чего – вытаскивать его на себе из сечи. А ведь там не сильно разбирают, кто ты есть: рыцарь в латах или паж в набивном дублете – зашибут за милую душу. Стрелы же, что густо полетят с обеих сторон, – тем и вовсе все равно…

– Дуралей, – недовольно сказал Уго, которого облачали тут же перед шатром. – Зачем поножи не надел?

– Затем, что граф все равно всех спешит на английский манер, – ответил за Филиппа Жерар, уже вполне снаряженный, не хватало лишь шлема и перчаток. – В поножах бегать маятно.

– И ты тоже дуралей. Маятно не в поножах бегать, а потом всю жизнь ходить на костыле, когда ногу отрубят. А то и обе, не приведи Господи.

Де Ламье глядел натуральным бравым воякой из старых времен, когда тысячи латников сшибались на полях Франции чуть не каждый год. До глаз в миланских доспехах, на груди составная кираса, чиненая-перечиненая, а на голове салад, который он именовал на германский манер шаллером. Даже стопы он не поленился замкнуть в латные башмаки, и теперь слуга Йоганн пристегивал к ним шпоры.

Уго глянул за край шатра через телегу вагенбурга. Вдали у лесной кромки уже сверкало, переливалось отраженным светом солнца королевское воинство.

– Ну что… парень… все утерли сопли? – обратился он к Филиппу шепотом, дабы не ронять авторитет. – Хватит тогда мять пипиську, выводи людей!

И правда, пора.

Знамена уже реяли перед южным фасом вагенбурга, чтобы обозначить места в построении.

Подали коней. Де Лаленов отряд – три жандарма, три кутилье, три арбалетчика на конях и три пажа, всего дюжина молодцев – был весьма представительным. А как же – девять бойцов и трое слуг, снаряженные выше всяких похвал. Если прибавить Жерара с его двумя оруженосцами (куда ж без него), получилась добрая кавалькада.

Гарцуя по лагерю во главе сдвоенной шеренги, Филипп ощущал себя по меньшей мере Сципионом Африканским и Карлом Великим одновременно. Правую руку отягчало копье, упертое в стремя, и вился в утреннем воздухе славный прапор де Лаленов.

Однако в поле гордость куда-то провалилась, уступив место сперва неуверенности, а потом и натуральному страху, до пота на ладонях и спине. Если пот еще можно было списать на жаркие доспехи, то холодный ком в животе, ровно как и мурашки по шее, духотой никак не объяснялись.

Уж очень внушительно выглядела сверкающая металлом змея, что раскинулась на той стороне, за ненадежной преградой колосьев, поднимавшихся над полем чуть не по грудь. Баталия Сен-Поля, кажется, не шла ни в какое сравнение с этой могучей силой. А ведь это еще не вся королевская рать – это он знал совершенно точно, ибо был достаточно разумен, чтобы понимать, что за высокими хлебами обозревает лишь конных – пехота была до поры не видна.

Что совсем плохо, не видел он и подкреплений – баталии наследника и Великого Бастарда все еще не подошли. Или подошли, да не видно их за вагенбургом? Неизвестность обратилась пыткой. Филипп аж извертелся в седле, силясь высмотреть, что происходит за преградой шатров и телег в тылу.

Копье (сиречь отряд) молодого рыцаря стоял на левом фланге баталии, так что лагерь начисто скрывал перспективу на дорогу и деревню Лонжюмо, откуда и ожидался подход основных сил. Зато враг был виден во всей смертоносной красе, так что недавнее бахвальство из головы повыветрилось.

Между тем, обтекая баталию, вперед вышла пехота. Из лагеря уже катились в упряжках четыре кулеврины.

Со своего высокого седла Филипп вдруг увидел, как на противостоящем фланге королевского войска произошло движение. Вереница копий заколебалась, поплыли неразличимые команды, запели трубы. Огромный слиток железа с лязгом поворачивал в сторону домов Монлери, что стояли по левую руку от графского отряда.

Уго привстал на стременах, оглядывая поле.

– Какого же дьявола!

– Что, что такое? – заполошно не спросил – пискнул Жерар.

– Ума большого… – проворчал в ответ жандарм в шеренге. – Королевское войско не построено, еще не все собрались – видишь, какие дыры под знаменами? А эти уже куда-то лезут!

– Соображаешь! – похвалил Уго.

Соображал не только жандарм. И не только Филипп был такой глазастый.

Граф де Сен-Поль, стоявший, как положено, в центре баталии по флагом-энсенем, ткнул рукавицей в сторону врага и сказал, обращаясь к Адольфу Клевскому:

– Посмотрите! Каковы подлецы!

– Подлецы или нет, но, если они засядут в деревне, прямо за нашим флангом, будет беда. Оттуда простреливаются все подходы к тушке Валуа, мимо не проскочишь. Да и атаковать нам в спину оттуда куда как удобно. Нельзя их вот так отпускать, – ответил Равенштайн и добавил: – Мессир.

Все-таки Сен-Поль – главнокомандующий Лиги, а не просто так, поэтому и «мессир». Адольф и не был высокого мнения о его военных талантах, справедливо полагая, что талант к рвачеству их сильно превосходит, но лишний раз «мессиркнуть» – с него не убудет, хоть он и герцог, а Сен-Поль вроде как всего лишь граф.

– Простреливаются… и нельзя… Нельзя! – Сен-Поль решительно рубанул рукой. – И не допустим! Где черти носят наших союзников?! А-а-а, к дьяволу! Передайте нашему дорогому мэтру артиллерии – пусть выкатывает пушки! Адольф, отправьте туда две-три роты, и чтобы через полчаса выбили мерзавцев из деревни! Де Колье! Де Колье! Ты вернулся? Что наследник?

– Наследник изволил браниться, мессир, – ответил де Колье, подъезжая. – Велел напомнить, что план предусматривает оборонительное сражение.

– Ко всем чертям! Пусть выводит людей сюда и обороняется здесь! Скачи в Лонжюмо и передай! – приказал он.

Солнце поднялось до высоты, что соответствовала примерно восьми утра, жара обещала быть адской. На небе ни единого облачка, и ничто не мешало яростным лучам плавить лазурь, а заодно и доспехи вместе с их содержимым.

Баталия осталась на месте, а в сторону Монлери двинулись две роты. Вел их сам сеньор Равенштайн – единственный из военачальников, прибывших по тревоге из Лонжюмо. Второй ротой командовал Жак де Люксембург, под началом которого сражался и Филипп де Лален.

Деревня Монлери, дворов полста, теснившихся по сторонам дороги, которая выступала по совместительству главной и единственной улицей.

Над домами уже реяли французские знамена, а между ними мелькали ливреи. Поднаторевший в геральдике королевства Жерар мгновенно опознал вольных лучников Понсе де Ривьера.

– Синие платья с желтыми значками – точно они! – и молодой человек закивал головой, что не очень-то удалось из-за шлема.

– Да, и павезы поперек дороги, видишь? С золотыми лилиями и красно-белым столбом в центре, – Филиппа не очень интересовала принадлежность вольных лучников, но надо было хоть что-то ответить.

Он горячил коня без всякой надобности, так как двигались шагом в строенной шеренге, утопая по колено в пышных французских хлебах. И вот-вот придется скакать на эти самые щиты, а за ними вовсе не городское ополчение, которому совсем недавно задавали трепку, – испытанные и обученные солдаты. Словом, Филипп отчаянно трусил, хоть и не подавал виду, изображая бодрость. Что, впрочем, получалось плохо.

– Не раскисать! Не раскисать! – слышалось из строя жандармов, для большинства это была вторая стычка – самая страшная, так как первый раз ты еще не знаешь, что тебя ждет, а второй – знаешь. – Сейчас всыплем! Нечего бояться этих недомерков! Пусть нас боятся!

Между тем триста с лишним бойцов вышли на дорогу против деревни.

Пажи и слуги выстроились позади с охапками копий, запасными мечами и щитами.

С фланга забухали пушки.

Но парни де Ривьера – не то что неумелые парижане – с кулевринами шутить были не склонны. Они держались в глубине улицы, так что ядра брили крыши домов, но никак не могли нащупать сладкое мясо.

Вот загорелся сарай, пока слабо, но дай только волю – огонь перекинется на сухую солому и пойдет гулять по деревне! Кому его тушить? Жители разбежались еще с вечера.

Вперед вышли стрелки, в обе стороны засвистала оперенная смерть.

Пожар разгорался. При полном штиле дым полз по земле, совершенно поглотив половину деревни.

Наконец предварительные ласки утомили имперского рыцаря, и в дымном воздухе качнулось знамя с золотой решеткой поверх красно-белого щита.

– Спешиться! Всем спешиться! – поплыл, полетел над строем приказ.

Равенштайн был слишком опытен, чтобы лезть в тесноту верхами, что разумно.

Филипп отрепетовал команду и полез с коня, сбросив узду, которую тут же подхватил паж. Он пристроил щит на левое плечо, а в руках уже порхал меч.

– Строимся! – крикнул он, взмахнув клинком. – Строимся и вперед!

Ему предстояло войти в это дымное марево, в этот жирный, жаркий воздух, вонявший гарью, где его ждали французы, и Бог знает сколько их там!

Знамя качнулось еще раз, и трубы пропели атаку.

Две вереницы латников мерно шагали к деревне. Впереди – Люксембург, позади – Равенштайн. Жандармов прикрывали щитоносцы с ростовыми павезами, а лучники через головы раз за разом слали свои гостинцы на дымные улицы, и было не разобрать, находят ли стрелы и арбалетные болты хоть кого-то.

Из деревни неслись ответные выстрелы.

Тяжкая сила стеганула по саладу Филиппа, будто молотком ударили.

«Арбалет! – пронеслось в голове. – Хорошо, что вскользь!»

И он почел за лучшее захлопнуть забрало.

Створ улицы приближался. Два плетня по бокам, за ними добротные белые мазанки в реечной оплетке, и болтается на заборе одинокий горшок. Этот горшок отчего-то запомнился Филиппу какой-то своей несуразностью. В самом деле, что делает эта посуда на войне?

Движение в дыму.

Навстречу шла шеренга синих щитов, за которыми виднелись шлемы, секиры и вужи, похожие на огромные тесаки на древках. Стрелы с той стороны стали падать почти отвесно – французы повторили маневр бургундцев, отведя лучников в тыл.

Шаг, еще шаг, под сапогами скрипел песок, а в легкие врывался едкий, вонючий воздух, колыхавшийся пустынными миражами при полном безветрии.

Шаг, шаг, шаг, сквозь сталь и подшлемник врывалось бряцание доспехов и глухое дыхание товарищей, распалившихся перед схваткой, которая – вот она, можно рукой потрогать.

А там – злые глаза, острая сталь и оскаленные рты. Там тоже ждут драки, боятся ее и надеются выжить, а как же!

Филипп шел во второй шеренге, позади щитоносца, который поймал на павезу уже семь или восемь стрел. Слева громыхал Уго, а справа – Жерар, который, кажется, с каждым шагом приговаривал:

– Ну! Ну! Ну! – а может, померещилось.

Возле плетней возникла заминка – весь строй по ширине улицы никак не помещался, а лезть вперед фланговые вовсе не хотели, но пришлось – куда деваться?

Били слепые стрелы, де Лален почти прижался к спине лучника со щитом, так что в глаза постоянно лезли его полусогнутые ноги в алых чулках. Две шеренги замерли на долгое мгновение друг перед другом.

И началась!

Она! Веселая и отчаянная драка!

Сперва один вуж из-за французских павез врубился в строй бургундцев, потом секира, а потом уже и не разобрать, потому что с обеих сторон взлетала и падала сотня клинков и древков, перемешавшихся в жуткую кашу. Перестук и перезвон оружия сплелся в единый звуковой монолит, сильно напоминавший грохот океанского прибоя.

А скоро его разбавили крики, когда на землю пролилась первая кровь.

Филипп рубил вместе со всеми, и долгие секунды схватки стали для него родом обыденности, так как не было в мире более ничего, кроме валившегося из поднебесья железа, которое надо было парировать и долбить изо всех сил в ответ. Не самое приятное занятие, но, бывает, живут и в худших условиях.

– К черту щиты! – рявкнул Уго, когда драка перед ним слегка утихла, то есть на них падал не десяток секир разом, а только две-три.

От оттолкнул плечом павезьера и бросился вперед, вздымая меч в смертоносной квинте. Из-за французского щита немедленно показалось жало фальшиона, уязвившего кирасу, на что германец не обратил внимания, а в меч пришелся тяжкий удар вужа. Клинок мгновенно ожил, сбив вражеское оружие в сторону, и обрушился поверх щита страшным боковым ударом. Жандармы по всему фронту выскочили из-под павез, наваливаясь на неприятеля.

Филипп отстал от учителя на полшага, отчаянно завопил:

– Бургундия!!!

Меч врубился в кромку павезы, рыцарь прыгнул вперед и добавил сапогом. И еще раз мечом. А сзади уже бежали, перли и давили его ребята, все как на подбор – добрые жандармы и кутилье.

– Коли! Коли! – орал кто-то рядом, наверное, это надрывался Жерар, уж больно голос похож, но Филипп не был уверен, да и до того ли было?

Лучники оказались крепкими парнями, не дрогнули.

Но в ближнем бою их легкие доспехи заметно уступали кавалерийским латам. Упал один с разрубленным лицом, второй, что метил вужем в рыцарский пах, но промахнулся, отчего потерял голову, третий валяется на земле и визжит, а руки почему-то у живота… И прогнулась пехота, подалась назад под мечами да секирами!

Филипп видел, как за строем врагов побежал один стрелок, а потом и второй – это не англичане, которые будут резаться до последнего человека, хоть в доспехах они, хоть голые! Стрелки поняли, что строй ломается, и давай Бог ноги!

Понял и де Лален безошибочным своим чутьем, что выпестовано на турнирах, что враг уже проиграл, что стоит пока и бьется, но дух уже поломан, и вот она – победа!

Все тоньше и реже шеренги французов!

Он принял древко секиры на наплечник – черт с ним, пронзая незащищенное горло. На меч плеснуло первой кровью, а в уши хрипом, под ноги свалилось тело. Де Лален рванул вперед, перепрыгивая через него, благословляя себя за предусмотрительность – знал, не напялил поножи!

Лучник с мечом и кулачным щитом, кольчуга из-под изодранной ливреи, уколол в лицо и наддал этой железной тарелкой на кулаке, но Филипп лишь отклонился. Расслабляющий удар гардой поддых и клинком по шее! Рядом осел еще один француз, хватаясь за лицо, и кровища фонтанами из-под ладоней – это кто-то расторопный метнул шестопер и попал как надо.

А вот и капитан с фазаньим плюмажем, орет, надрывается. Стоять, мол, вали бургундца! На барбюте шарф, на груди бригандина, в латных руках сверкает меч.

Он ударил Филиппа, метя в шею, клинки схлестнулись острие против гарды – хреновый расклад, французик! Де Лален поднял оружие, отжимая чужой клинок, и нанес укол в лицо, как делал его брат, – не очень благородно, но пользы море. И крови.

Убил – навряд, но капитан свалился, а пехота, видя, что такое дело с командиром, дрогнула.

– За мной! – взревел рыцарь, завращал перед собой меч, выискивая очередную жертву, каковой поблизости не сыскалось.

Перед ним была дыра – ни одного человека, и он прыгнул вперед, зная, что в пробитую шеренгу сейчас ломанет клин бургундцев, заходя в тыл врагу, и Андреевский крест наконец побьет лилии.

Но где-то там, в дыму, тренькнула арбалетная тетива, и тяжелый болт, завив в полете жирный воздух спиралью, грянул в грудь. На что, согласитесь, не всякая кираса рассчитана, не говоря уж о бригандине, пусть ее ковал не миланский искусник, а сам Гефест.

Филипп замер, пока не чуя боли, лишь чудовищной силы удар, заставивший содрогнуться все тело. Из нагрудника торчала толстая деревяшка с веселеньким кожаным опереньем в красно-белую полоску. Очень его удивила эта полоска, именно она.

И тут затылок взорвался от второго удара, мир вздрогнул, закружился, а земля вдруг бросилась прямо в лицо. И пала тьма.

Французов из Монлери вышибли.

Людовик де Сен-Поль рассматривал бой под рукавицу, нервически покусывая ус.

Очень мешал проклятый дым.

Зато королевская армия не двигалась. Пехота учинила по всему ее фронту невнятное копошение, при здравом уме нетрудно было предположить, что лучники вбивают в землю колья. А еще, наконец, проснулся мессир наследник – от Лонжюмо одна за другой прибывали бургундские роты.

Из дыма показался одинокий всадник. Он подскакал к графу, и в его закопченном, рваном табаре тот узнал золотую решетку Клевского герцогства.

Всадник сорвал с головы барбют, хрипло крича:

– Деревня наша! Лучники бегут!

– Похвально! – сказал Сен-Поль. – Потери?

– Ерунда! Человек семь убитых и с дюжину раненых! Вот только Филипп де Лален погиб! – ответил гонец и радостно осклабился, радуясь непонятно чему: то ли малым потерям, то ли шамбеллановой смерти.

– Лален? Что за несчастная семья… Жаль. Но поздравляю! – граф поднял брови, а потом опустил их в нормальное положение.

В самом деле, о чем долго печалиться? Есть такая профессия – за герцога погибать! Самая что ни на есть рыцарская.

Гонец ускакал в направлении большого бургундского знамени, обрадовать Карла, а заодно опечалить потерей шамбеллана двора.

От Монлери показались четыре орудийные упряжки, а потом потянулись ходячие раненые. Процессия прошествовала пред графскими очами. Позади нее на шести скрещенных копьях несли тело в распашной ливрее в белый ромб на красной парче. Рядом ехали двое конных.

– А вот и де Лален, – граф поклонился, отдавая последнюю дань павшему. – Но позвольте! Какой же он павший?

Филипп отмахнул рукой, слегка приподняв голову.

– Жив я, жив! Только ребра болят и в голове туман.

– Ну вот и славно!

Для молодого рыцаря на этом битва при Монлери закончилась, а по войску пошел гулять вполне достоверный слух, что брат великого Жака де Лалена отправился вслед родственнику, то есть помер. Говорят, что нескупой на сильные чувства граф Шароле даже всплакнул!

В лагере с него сняли бригандину. Оказалось, что болт пробил пластины, но наконечник завяз в дублете, не отведав рыцарского тела и на мизинец.

Лекарь констатировал трещину в ребрах, огромный синяк и сотрясение мозга, отчего молодой сеньор изволил блевать.

Молодой сеньор, кстати, изволил до самого вечера, хотя, кажется, было уж и нечем.

А что битва?

Битва прошла своим чередом, к вящей славе и так далее.

До полудня обменивались залпами из пушек, а также стрелами и пулями из всего ассортимента. Это называется «беспокоящий обстрел».

В полдень на левом фланге, где встала Сен-Полева баталия, французы дрогнули (точнее, кому-то так показалось). Люксембуржец даже приказа к атаке не успел отдать, то есть только его и успел, когда конница бросилась вперед безо всякого порядка, развалив по дороге строй собственных лучников, которые едва вошли во вкус.

Королевский фланг, конечно, и не думал дрожать.

Опытные ребята из ордонансовых рот, закованные в сталь, прошедшие огонь, воду и всякие трубы, задали плохо вооруженным, а обученным еще хуже бургундцам отменную трепку. Опрокинули и погнали по полю, коля в спины и рубая почем зря.

Гнали ровно до вагенбурга, куда Сен-Поль успел спрятаться и людей своих увести. В этом интересном месте картина поменялась. Жандармов встретили выстрелами из пушек и арбалетов, а когда те полезли на телеги, изрядно настучали по каскам и тоже чем попало. От благородных мечей до совсем неблагородных свинцовых молотков и банальных оглобель.

Оглоблей по маковке, если лезешь на высокий тележный борт и нечем защититься, – это больно, даже когда маковка под шлемом.

Там погиб Пьер де Брезе, знаменитый рыцарь, нормандский сенешаль и ветеран недавних войн с англичанами, а по совместительству казнокрад и взяточник. Он брал взятки широко, не стесняясь, ото всех, до кого дотягивался, включая и вражескую бургундскую казну.

Это он сказал перед боем королю Людовику, когда тот поинтересовался, не заключал ли «любезный Пьер» тайного договора с Лигой, что «Лига останется с договором, а я с вами, ваше величество».

Ну что же?

Жил сей сеньор по-всякому, умер геройски. Если бы каждый взяточник имел мужество так окончить карьеру, пусть бы хапали – не жалко.

Пока де Брезе вел свою последнюю атаку, на левом фланге не выдержал граф Шароле, который, не слушая увещеваний опытного ветерана де Конте, бросился на врага, вновь потоптав лучников. Традиция такая, что ли?

Бургундская гвардия и отборные рыцари опрокинули крыло королевского войска и стали его преследовать, что едва не стоило жизни самому наследнику.

Смелый Карл в окружении одной лишь охраны слишком оторвался от своих, а французы, увидев это, поворотили назад. Укол в горло, нанесенный рукой Жоффруа де Грасэ, выворотил из пазов крепление графского подбородника, который отлетел наземь. Спасли гвардейцы.

Потом какой-то пехотинец умудрился ткнуть наследника пикой в живот. Спасла кираса.

В центре корпус Антуана Бургундского был отражен, отступил, а когда королевский же центр перешел в контратаку, его приняли залпами из пушек и градом стрел. После чего обратили в бегство. Под королем была убита лошадь, и сам он также едва не погиб, навсегда утратив вкус к личному участию в драках.

А что делали в это время французские жандармы на левом фланге?

А вот что: оставшись без командования, они увлеченно грабили обоз, не прикрытый вагенбургом! Совершенно наплевав на судьбу сражения, а заодно и милой Франции.

Итак, на левом фланге убедительная победа команды короля, окончившаяся ничем, в центре – ничья, на правом фланге – победа бургундцев. Вот и поди разберись, за кем сражение!

К вечеру на вытоптанном поле образовался устойчивый хаос, когда вряд ли кто смог бы уверенно сказать, где находятся мятежники, а где люди Валуа. В пыльных клубах слонялись банды пехоты, кто-то кого-то резал, слышалась орудийная канонада. Тут же стояли стеночкой лучники, загораживая от солнца изжаренных жандармов, что отдыхали между схватками прямо на земле. В одном месте вязали трубача, не признав за расшитой золотом ливреей обычного простолюдина, а в другом прикололи знатного вельможу, сулившего за свою жизнь десять тысяч ливров. Неслась в атаку конница, но не сокрушительным валом, как положено, а так – хорошо, если человек по тридцать.

Словом – тьма египетская.

Часам к семи бой утих сам по себе.

Потери были страшные, воины вымотались, а небывалая жара заставляла валиться с ног даже самых стойких.

Карл, вернувшийся в расположение, заменил подбородник и стал собирать войска, готовый драться хоть до ночи. Но не потребовалось. На его разочарованных глазах король увел армию.

То есть победа!

На поле остались лежать две тысячи бургундцев и столько же французов, погибших в бессмысленной, братоубийственной бойне ради славы и амбиций высоких господ. Тот факт, что господа валились в кровь и грязь рядом, наравне с простолюдинами, – слабое утешение для родственников. Сколько народу перемолола эта проклятая, никому не нужная война!

На Францию неуклонно падала ночь.

Карл пил вино в собственном шатре, принимал доклады и жаловал милостью. Он выгнал всех из-под парчового полога, начиная с пажей, которые чистили его доспехи. Скрип песка по стали, шорох ветоши скрежетали по графским нервам, так что он быстро вспылил и остался один, насколько вообще можно уединиться посреди огромного воинского лагеря за преградой тонкой ткани.

Теперь доспехи валялись на ковре, словно разъятый труп, иззубренные, в кровавых брызгах, что образовали вперемешку с грязью настоящий панцирь. На каркасной балке горел фонарь, бросавший блики сквозь слюдяное стекло, а на походном столике ему вторила свеча, и воск стекал медовой струей на лиможские эмали.

Страшно саднило горло – память о доблестной руке сира Жоффруа, ныне покойного. Саднила и душа, и непонятно было, что тому виной – усталость или схлынувший страх первого в жизни настоящего сражения.

Наследник Бургундии заливал боль вином, в руках кубок, на столе кувшин и стеклянная бутыль под столом, уже пустая.

В шатер сунулся гвардеец:

– Ваша милость! По вашему распоряжению, шамбеллан двора…

– Впустить! – прервал доклад граф и, когда вошел Филипп, приказал: – Садись вон там. Рад, что ты жив, а то уж, признаться, не чаял.

– Спасибо, мессир, – ответил тот, осторожно опускаясь на стул подле Карла.

– Я тебя потревожил по двум причинам. Хотел удостовериться, что ты жив, а то мне все уши прожужжали, как молодого де Лалена угомонили из арбалета, закололи алебардой, разорвали пушечным ядром, затоптали слонами… Во-вторых, не могу видеть рожи моих дорогих союзников, люди же достойные сильно вымотались. Не бросишь меня одного, наедине со сворой просителей? Впрочем, если ты еще не…

– Как можно! Я готов служить вам! – Филипп попытался вскочить, но граф поднял руку.

– Сиди, сиди! А вот и свора…

В шатре появился с докладом мэтр артиллерии, обрадовавший трофеями из всех семи французских пушек, потом один за другим два жандармских кондуктора, сообщивших об удручающем количестве дезертиров, заметно опередивших в численности честные трупы. Войсковой казначей просил выплатить жалование английским наемникам. И так далее.

В сторону Филиппа косились, но видели лишь темный силуэт и ноги в ботфортах, которые выхватывал из мрака свет свечи.

– Вот так! Твое здоровье! – Карл угостился вином. – Причастишься? Ну и славно! Как тебе показалась война?

Филипп промочил губы в сладком анжу, гадая, что будет с его головой после доброго глотка.

– Ценный опыт, мессир, ведь я на войне первый раз.

– Я тоже. Я тоже потерял девственность лишь сегодня, дорогой де Лален! Не очень похоже на турнир, а?

– Технически вроде бы все то же. Но ощущения непередаваемые. Пушки, опять же… и арбалетчики здорово раздражают, – ответил Филипп и опустил глаза на льняной бинт, стягивавший его торс.

Граф перехватил взгляд, рассмеялся и потер забинтованное горло.

– Проклятье! Точно подмечено! Раздражают! Никуда не деться от неприятного факта, что здесь собрались убивать, а, Филипп?

– Именно так, мессир. А еще гложет мысль, что мессир герцог здорово разозлится, узнав о походе, сражении и вообще, ведь у него с королем мир…

– К черту мир! – наследник хватил кубком по столу, но закашлялся, расплескал вино и заговорил тише. – Филипп, батюшка не разозлится, он будет в ярости. Он уже в ярости! Молнии досюда пока не достают, но достанут, будь уверен. Но мы победили, юга подпирает Бурбон, с севера – герцог Беррийский, у Валуа нет выхода, придется ему договариваться. И на этот раз – со мной, а я далеко не мой батюшка! Выпьем.

Он наполнил бокалы и тут же одолел не менее половины своего.

– Герцог одряхлел. Он больше не трахает шлюх, не пьет вина и не убивает оленей. В древности вожди бросались на меч, лишь бы не дожить до такой старости. Нынче времена попроще. А я еще молод, я люблю женщин и люблю кровь, что почти одно и то же. Отец скоро умрет, герцогство достанется мне, и я не желаю прятаться за тень славы покойника. Слишком много вокруг желающих впиться в глотку! Кровь, Филипп! Вот что дает жизнь, а значит, и власть! Ты уже взял свою первую кровь?

– Еще под Парижем, мессир. Когда мы штурмовали предместья.

– И как, понравилось?

– Убивать? – переспросил де Лален.

– Проклятье! Нет, дергать себя за хрен! Конечно, убивать!

– Не могу знать, мессир, – Филипп пожал плечами и скривился – растревоженные ребра покарали за неосторожное движение. – В бою не обращаешь внимания на такие мелочи, как чувства, – некогда, вы понимаете.

Граф кивнул, мол, как не понять.

– Я даже не могу сказать, запомнил ли я моего первого…

– Первое тело на своем клинке, – закончил за него Карл и снова кивнул. – А я запомнил. Мне было двадцать восемь лет. На дороге из Ипра в Гент… ты представляешь, мой добрый Филипп, на нас напали разбойники! Мерзавцы в самом сердце страны! Нас было пятеро. Два молодых шалопая и трое лучников двора. Мы задали им трепку, ну и я отличился. Проткнул одному шею. Когда разбойники сбежали, а мы вернулись на дорогу, там лежал этот… не спросил имени. Клинок прошел как-то криво; парень, совсем еще мальчишка, никак не мог умереть, задыхался, бил ногами, хрипел, а перед тем, как истечь кровью, обгадился. Наложил с выплеском. Такая, доложу тебе, вонь! Мы стояли, нюхали этот смрад, а я все никак не мог добить его, хотя хотел, да и надо было. И не добил. До сих пор помню: кровь из горла и дерьмо из чулок. И даже наши бравые лучники! Не смогли! Не добили! Ты можешь себе представить: герцогские гвардейцы тоже видели смерть первый раз! Слишком долгий мир, Филипп, люди отвыкли убивать. Слишком долгий мир.

Наследник прикончил вино и вновь налил. Рука его дрожала, и красный сок, черно-багровый в полумраке, выплескивался на столешницу, на роскошный бархатный упелянд, пятная горностаевый подбой темными потеками.

– Так это, наверное, хорошо. Хорошо, когда долгий мир, – сказал Филипп и сделал вид, что пьет.

– Хорошо, – согласился граф. – Если не приходится после этого идти на войну. Вот сегодня, например. Я имел все шансы сдохнуть, как тот разбойник, задыхаясь в собственной крови с полными штанами дерьма. Все потому, что наши люди слишком рассеялись – едва не прошляпили собственного предводителя! Нас осталось три десятка. Французы бросались со всех сторон, как бешеные псы! Раз за разом, снова и снова. Почуяли добычу! Я сломал два копья, потерял клевец в чьем-то шлеме, рука занемела так, что не чувствовала меча! Знаменосец д’Уаньи погиб первым, упал раненый Жак Кадэ. Кенже подхватил знамя и погиб. Если бы не старый ветеран Гийом, если бы мой братец Антуан не поспел так вовремя… Не спасли бы никакие доспехи! Ты понимаешь, что мы сегодня почти проиграли? Хорошо, что кузен Луи такой трус и не пожелал драться до конца! Бог миловал. За время мира бургундская доблесть превратилась в болото. Это же сброд – не войско. Разбежались по полю, как куропатки, и винить вроде бы некого. Хотели как лучше!

Вновь потянулись доклады, прошения и прочие вопросы, требовавшие неотложного внимания. В длинной веренице оказался бравый усач, которого граф немедленно узнал.

– Опять вы? – сказал он недовольно. – Что опять неладно в графстве Шиме?

– Все то же, ваша светлость. Сен-Клер… – начал было кавалерист.

– Ах! Я не светлость, я пока еще сиятельство! Светлость – это мой батюшка, который жив, здоров, хвала Богородице! Что опять не так с вашим Сен-Клером? Позвольте догадаться, чума? Никаких вестей?

– Точно так. Гонец с вашим письмом ускакал и не вернулся. Вы изволили приказать прево известить вас, если дело не прояснится.

– С ума сойти. Ну что же, слово есть слово. Мы победили, значит, разберемся теперь с вашими бедами, – граф оглянулся на бледного, как смерть, де Лалена.

– Филипп, езжай в Брюгге. Отвези письмо отцу. Скажи, что подлый Валуа на нас напал (мы совершенно ни при чем, а то старик совсем расстроится), но мы победили с Божьей помощью. Потом возьмешь полсотни из дворцовой охраны и разберись с этим проклятым городишком! Заодно отдохнешь и подлечишься, вояка из тебя сейчас как из меня жонглер. Гос-с-споди! Какой же ты страшный! Краше в гроб кладут! В общем. Поручаю, доверяю, надеюсь. Очень надо разобраться! Ведь Уаза – это граница с Шампанью. Не снюхались ли ребята с королем! Сделаешь?

– С удовольствием, мессир! – ответил де Лален и ранним утром отбыл из войска, так и не рассеяв слух о собственной кончине.

Глава 7

Антиквар

По здравому размышлению Ровный решил воспользоваться советом Артема. Не насчет огнестрельного оружия, а насчет машины. Он был склонен трезво себя оценивать и понимал, что если его по-настоящему захотят убить – убьют. Против специалиста не поможет гладкоствольный пугач, да и нарезной не поможет, равно как и широкий ассортимент нелегальщины: от пистолета до пулемета.

У несчастного Петухова дом буквально ломился от стволов, и где он теперь? Отдал Богу душу предельно зверским способом, аж мороз по коже.

Так что осторожность!

В рамках повышения оной личное авто вполне просматривалось. Например, если припрет оперативно сваливать. Не на трамвае же?

И с архивом этим… После вчерашних событий ходить по городу с дипломатом под мышкой было… да просто страшно!

Кирилл дозвонился до давнего клиента, который когда-то делал неплохие деньги на перепродаже ворованных иномарок. С тех пор прошли годы, но человечек, обзаведшийся вполне легальным бизнесом, любви к профессии, а также навыков и связей не растратил. Более того, он уже второй год пытался всучить Кириллу свой «Мицубиси Паджеро», на котором «муха не прыгала». Каждый разговор оканчивался именно на нем – на подержанном джипе.

– Приветствую вас, Евгений Сергеевич! – сказал он в трубку.

– А! Ровный! – обрадовалась трубка.

– Я, Евгений Сергее…

– Да ну на хер! Я для тебя Женя! Сколько можно повторять!

– Хорошо, Женя. Я вот подумал и решил согласиться на ваш… твой «Паджеро», если он меня еще дожидается, конечно.

– Конечно, дожидается! Я свою машинку – только в хорошие руки, как кота… А что с тобой, Ровный? Ты, часом, не заболел? Или в лесу кто сдох? Ты ж такой весь из себя противник личного авто! – повелитель иномарок был бодр и витален, чего нельзя было сказать об антикваре.

– Сдох, – коротко ответил он.

– А-а-а… млин, прости, брат, – в динамике послышалось сочувственное сопение. – Слышал про Артемку, черт. Надо ж было такое сказануть! Ну прости, прости, не хотел.

– Откуда ты про… – хотел удивиться Ровный, но не успел.

– Как откуда?! Ты в интернет глядел? Бойня на Петроградской! Все новостные ленты забиты! По телевизору… а, ну да, ты ж его не смотришь. В общем, пресса не дремлет! Но ты скажи, какой кошмар! Какому же выродку могло в голову прийти, у кого рука поднялась! Совсем звиздец! Ладно, мы в девяностые, всякое бывало, но чтобы вот так! Никаких понятий. Я с пацанами переговорю, поищут выродка по своим каналам, гарантирую. Я еще понимаю, утюг там, паяльник, девять грамм в ухо – это мы все видели…

– Сколько за машину хочешь? – спросил Ровный, прервав ностальгические излияния.

– Денег? – не совсем умно переспросил Женя и тут же пояснил: – На хрен мне твои деньги! У тебя, я слышал, образовался один гольтяковский гарнитурчик? Так давай махнемся баш на баш. Я его в свое время упустил, а очень хочется.

Кирилл покосился на шкаф, где лежала пара пистолетов знаменитого тульского мастера Николая Гольтякова. Хотел поинтересоваться, откуда ветер дует, но не стал, ибо не мир тесен, а слой тонок. Особенно антикварный, где новости носятся со скоростью телефонного звонка. Футляр с пистолетами стоил заметно дороже ветеранского джипа, но машина была нужна, а деньги – что деньги! Солить их прикажете? Словом, согласился.

– Так ты новости-то погляди, – посоветовал Женя, когда детали и сроки утряслись и улеглись.

– Я вчера на Артема с Таней глядел, – ответил Ровный и нажал на кнопку носом – была такая привычка.

К шести вечера под задницей вовсю шелестели внедорожные колеса, а руки ворочали штурвал, размачивая изрядно засушенные навыки. Зеленый «Паджеро» наматывал асфальт, и возникал вопрос: лет через двести не станет ли машина антиквариатом, не менее ценным, нежели уплывшие на обмен тульские пистолеты?

Забавно выходит…

Где та граница, когда подержанное, траченное, бывшее в употреблении превращается в драгоценную древность?

– Нет, друг! – сказал Ровный, обращаясь к джипу, – до антикварного состояния тебе не дожить – слишком нежный. Ну и ладно.

Разделить и признать собственную точку зрения насчет «ладно» у Кирилла не получалось. Ему было очень тревожно, и другой вопрос, куда более актуальный, маячил над повесткой дня: получится ли самому антиквару дожить до древних лет?

У Петухова не получилось.

Поэтому Ровный правил туда, где мог получить хоть какие-то сведения об архиве, который оказался неожиданно опасным. А именно – к наркоману Диме на улицу Чугунную. Налаженная и скучная жизнь сломалась при вторжении бумаг средневекового вельможи. Странный и даже страшный ночной звонок соединился в голове Кирилла с участью петуховской семьи, которая настигла ее тоже ночью и тоже вслед за знакомством с документами.

Оно, конечно, на первый взгляд глупость.

Автограф Филиппа де Лалена стоит дорого, нет слов, но для кого? Кто в состоянии оценить эту редкость? Только ученый или весьма разбирающийся человек. Образ такого человека, например профессора Прокофьева, никак не вязался с обликом того, кто в состоянии распотрошить двух людей.

Это из другой реальности: торговцы оружием, бородатые исламисты, напугавшие американского президента, международные наркодилеры, промышленные шпионы и охотники за финансовыми секретами, тоже обязательно международными. Хотя нет, последние действуют куда более тонко, если верить тематическим фильмам и житейскому опыту.

Допустим… нет, не допустим, а будем рассуждать логически, говорил себе антиквар, выруливая с проспекта Энергетиков на Полюстровский.

Конкуренты прознали об архиве, это раз. Сообразили, сколько он может стоить, это два. Пять миллионов в твердой валюте – достаточный повод для убийства? Несомненно, три.

Но!

Кто в состоянии заплатить такие деньги? Крупный иностранный музей (библиотека, исторический архив – вставить нужное), аукционный дом или богатый частный коллекционер.

Музей и аукцион никогда, вы слышите, никогда пальцем не прикоснутся к предмету с криминальным душком – репутация и возможные проблемы стоят дороже. Частник, свихнувшийся на бургундском Средневековье? Возможно, хотя маловероятно.

Едем дальше.

Что нужно сделать, чтобы оценить бумаги? Прочесть их, для чего требуется уверенное знание старофранцузского и средневековой палеографии – иначе эти каракули просто не разберешь. Так, это раз. Два: Ровный знал всех антикваров в Питере и Москве, от мелких барыг до представителей крупных компаний, насколько диковатый антикварный бизнес в России вообще позволял оперировать термином «крупный».

Кто мог пойти на такой кошмар?!

«Русские Палаты» в Москве? Смешно – они слишком на виду, да и зарабатывают куда как неплохо, чтобы связываться со столь жутким криминалом. Милейший Леша Бронштейн, питерский воротила, – этот вполне в состоянии настучать по лицу, если кто-то поведет дела «мимо понятий», но не более. Поговаривали, что Петр Иванович Новиков, тоже воротила, но еще советской закваски, гонялся за недобросовестными конкурентами с бритвой. Но, если это и правда, байке исполнилось лет двадцать – годы юной славы Новикова давно минули, и был он нынче – тихий дедушка.

Кроме того, утаить сторонний интерес к такому экзотическому предмету, как средневековые документы, практически невозможно! Ровный услышал бы, узнал, слишком много сорок носит на хвосте такого рода новости.

Артем поделился сведениями только с ним, значит, на Кирилле замыкается информационная цепь, а Петухов остается первым и единственным передаточным звеном от наркуши к нему. Отсутствие слухов говорит именно об этом: покойник не успел донести информацию третьим лицам! Или не хотел, что разумно.

Вывод первый: антикварный мир, по крайней мере отечественный, можно считать непричастным.

Помимо всего прочего, уж очень странный стиль поведения у киллера! Кто же так делает? Ворвался в квартиру и вместо того, чтобы пытать, допрашивать, словом, добывать сведения, убил двух человек! Да не просто убил!

От воспоминаний о вчерашнем зрелище Ровного замутило, и он открыл окно, впустившее шум, гудки и тяжелую асфальтовую духоту. Каменный город отдавал накопленное за день тепло.

«Кондиционер же есть! Двадцать первый век на дворе!» – подумал антиквар, поспешно водворяя стекло в пазы.

За бортом потянулась мрачная Менделеевская улица. Заводские задворки, где еще пахло стачками и классовой борьбой, где жил огненный ленинский дух, а сам лысый вождь словно еще вчера пробирался здесь к Финляндскому вокзалу, чтобы бежать в Разлив.

Итак, своих родных антикваров, то есть прямых конкурентов, оставим пока в покое. Остаются иностранные конкуренты, читай перечень: охотники за средневековыми редкостями, свихнувшийся коллекционер… Глупость, смех и грех!

Кто еще?

Отечественные спецслужбы, а заодно и их заграничных коллег Ровный отмел с ходу, потому что мысль отдавала паранойей, матерым таким диссидентским сумасшествием.

«А с чего ты, господин антиквар, вообще взял, что ужасная смерть четы Петуховых связана с архивом? Ну бывают же маньяки!»

Кирилл как-то раз напивался в компании, где оказались парни из судебно-криминалистического морга. Точнее, парень с девушкой. Эти милые люди порассказали такого, что Стив Кинг нервно курит в сторонке свои сказки для школьников, поглядывая с завистью.

«И с чего господину антиквару втемяшилось, что ночной перезвон хоть как-то связан с убийством? Жара, усталость, коньяк плюс скучающие подростки – получайте нервный срыв! Что до бедного Артема… ну обштырился какой придурок некачественной химией да вообразил себя Блэйдом, Охотником на Вампиров!»

– И приволок с собой гориллу на поводке, – мысль окончилась вслух. – Горилла идет, крокодила ведет. Вот же ж, блин!

«Блин» – это от того несложного факта, что он, Ровный, катит в гости к конченому наркоману! Который единственный знал, что и кому продает! С Петуховым был знаком! А значит, мог раздобыть и адрес – не велика загадка! Этот контингент, не задумываясь, удавит, зарежет, застрелит за дозу! Легко!

– Какой же ты болва-а-ан! – протянул Ровный. – Надо было еще вчера не играть в Штирлица, а стукануть ментам! Пусть бы разбирались! Это же первейший подозреваемый!

Однако не вяжется.

Во-первых, из квартиры не пропали деньги и ценности, которых было богато. Торчок вынес бы все подчистую. Во-вторых… Во-вторых, антиквар видел, как расправились с Артемом. Тот был мужик здоровый. Штанга, бокс, да и характер далеко не робкий. Просто так он бы не дался, а ведь его забили, как свинью! Тем более тела видел судебный патологоанатом, кинувший предположение о горилле.

Не-е-ет! Полиции до поры о наркомане знать не след! Ведь закроют парня на раз-два. Не жалко, конечно, потому как элемент ненадежный. Но вместе с парнем закроют и дело, следовательно, настоящий монстр будет гулять на свободе. И еще кого-нибудь привалит.

«Например, тебя, Кирюша».

Надо поглядеть на гражданина Диму и пообщаться, ой надо! Тем более вот она, Чугунная улица, а вот и дом 4А, практически на углу Менделеевской.

Авеню, носившее имя великого химика, – мрачное?

По сравнению с Чугунной – это практически Бродвей!

Вагоноремонтные заводы, автосервисы и на диво миру – пара жилых домов. Одинокие и маленькие среди заборов, теней арочных кранов и эха цеховых гудков. Веке в девятнадцатом здесь могли жить мастера с семьями или иные квалифицированные рабочие из числа элиты, а теперь здесь жил наркоман Дима – пейзаж самый подходящий. Из магазинов – через дорогу располагался винный супермаркет «Ароматный мир», все. Крайне депрессивное местечко с чахлыми деревьями и покосившимися скамейками у парадных.

И не скажешь, что за промышленной полосой в каком-то полукилометре гремит и сверкает огнями Выборгская сторона, вполне себе респектабельная!

Антиквар припарковал джип, сказавший свое «пока-пока» сторожевой пипикалкой, и направился к двухэтажному дому в грязной охряной штукатурке. Под ногами носился тополиный снег, вихрясь и безумствуя, а возле двери на скамеечке сидел старик, что заменял разом консьержа и домофон.

– Вы к Диме, молодой человек? – спросил он строго.

– А… э-э-э… я? – ответил Ровный и обернулся, хоть и пуста была улица, за исключением редких грохочущих грузовиков.

– Ну а кто же! Конечно, вы! – дед склонил голову, то ли указывая на объект, то ли приветствуя. – Вы же один?

– Один, – Кирилл остановился подле скамейки.

– Так вы к Дмитрию?

– А, собственно… да, а как вы, простите, узнали?

– Ничего сложного. В подъезде четыре квартиры, Аверьяновы на даче, Шувалов в больнице, к художнику Понтекорово подобные вам не ходят, остается Дмитрий. Тем более, что вы не первый, – пояснил дед.

– Вы Понтекорово? – Кирилл изумился, хотя не смог пояснить, чему именно: необычной фамилии, профессии, проницательной дедовой дедукции или тому, что он не первый.

– Честь имею, – старик еще раз поклонился. – Так вы к Дмитрию?

– Да. Простите еще раз, что значит «не первый»?

– То и значит. Я того добра молодца предупреждал – не ходи к Диме, не надо, пропащий он, и ты пропадешь. Не послушался, а теперь сам погиб и жену свою погубил, а все от жадности. Вы тоже не послушаете?

– Но… а он дома?

– Дома. Он теперь всегда дома. Ваш покойный предшественник снабдил его достаточным количеством отравы, чтобы тому не надо было выходить. Так не послушаете?

– Может быть, я ему помочь хочу? – спросил антиквар, чувствуя, что начинает злиться от нежданного допроса-нотации.

– А вам, простите, кто поможет?

– Мне помогать не надо!

– Тогда ступайте, – и дед ловким толчком клюки растворил дверь перед антикваром. – Второй этаж, дверь направо.

Кирилл не стал спрашивать, откуда дед узнал про Петухова. Из газет – такие вот самопровозглашенные стражи всегда всех помнят в лицо, а уж «бойня на Петроградке» наверняка облетела все полосы криминальной хроники.

Подъезд видал лучшие годы, но был удивительно чистым, а подоконник лестничного пролета оседлали цветы в горшках.

Дверь направо оказалась открытой.

Кирилл с испугом остановился – он слишком хорошо помнил предыдущую открытую дверь.

– Простите, уважаемый! – крикнул он. – Я от Артема Анатольевича! Вы дома? У вас дверь открыта! Мне с вами надо поговорить! Я могу войти, если вы, конечно, не заняты? Не потревожу?

– От Темки? – донесся голос после короткой паузы. – Заходи!

Квартира была явно не генеральская. Генералы империи проживали в сталинских апартаментах, где до потолка не достать даже на стремянке, а в коридоре можно играть в футбол. Кирилл предположил бы, что наркуша продал наследство, переехав на эти задворки, но уж очень вычурно старой была мебель, окружившая его.

Как будто реквизит к фильму о счастливых довоенных временах.

Первая дедушкина квартира, где он проживал до генеральских звезд? Все может быть.

Квартира, кстати, была чистенькой, что вовсе не похоже на обиталище наркомана со стажем. Ровный отметил образцовый порядок, чем сам не мог похвастаться.

– Эй, гость! – прогудел коридор. – Ты куда пропал?

Кирилл пошел на голос и очутился на кухне с допотопной газовой колонкой, не менее допотопной мойкой, которую венчал бронзовый смеситель, и неожиданно могучим дубовым столом под скатертью-клеенкой.

– Добрый вечер. Ровный, – представился он по привычке.

Из угла на него воззрился парень лет двадцати пяти, смотревшийся сущей мумией. Мумия была одета в футболку второй свежести и спортивные шаровары, и туалет сей был заклеймен зенитовским логотипом.

– Вижу, что не бугристый, – сказал парень.

– Что, простите? – не понял Кирилл. – Ах, вы о фамилии! Извините, Ровный – это моя фамилия.

– Что ты мне сделал?

Антиквар поднял брови, всем видом изображая непонимание.

– А чего ты тогда все время извиняешься? – пояснил наркоман.

– Издержки воспитания, молодой человек. Вы Дмитрий Богуслав?

– Я. Садись, не маячь, – парень махнул рукой в направлении венского стула в другом углу. – Вмажешься?

– Воздержусь.

– Зачем тогда приперся?

– Я партнер Артема Анатольевича. Надо поговорить о бумагах, которые вы ему продали.

– Ну, говори!

Пока Кирилл распространялся о своем интересе, он внимательно разглядывал визави. Весу в нем килограмм шестьдесят, рост метр семьдесят, лицо мелкое, причем, внимание, гладко выбритое. Тощие мышцы в синих венах… Не вполне конченый человек, но уже на скоростном лифте в ад. Завалить сержанта Петухова он бы, конечно, сумел. Отвертка в бок на ступенях лестницы, утюгом по затылку – есть способы. Но учинить то, что видел Ровный, – никогда. Даже обторчавшись до белых чертей. Кондиции не те.

– …так как я осуществляю всестороннее информационное обеспечение, то хотел бы знать, что ваш покойный дед говорил об этих бумагах? Все что угодно. Какие-то фамильные легенды, слухи, как он ими завладел, все что угодно, – закончил антиквар.

– А-а-а! Ты про те бумажки? Которые Темыч купил?

– Именно.

– Ну-у-у… это на сухую никак. Не осилю. Так может, вмажемся? А то меня чота трусит. Щас ломать начнет, так с меня толку никакого, даже поезд по канату не пущу, слушай, короче.

Дедушка был тогда не генерал, а майор НКВД, входивший в комиссию по отбору германских архивов для вывоза в Союз. Он вообще много чего вывез. Всякие «брюлики», которые наркоман Дима помаленьку проживал, в ходе чего и познакомился с Петуховым.

Так вот, дед.

Филолог по первому образованию, прекрасно читал на языках, включая средневековые диалекты. Из-за чего и вошел в комиссию.

«Дважды коллега, – с теплотой подумал Ровный. – Эксперт, да еще и медиевист!»

К военным бумагам со всякими секретами он доступа не имел, работая в том отделе комиссии, что занималась культурными ценностями покоренной стороны для компенсации культуры нашей, которую немцы изрядно проредили.

Разнообразные старые архивы – вот его участок.

В один прекрасный день, когда победная эйфория сорок пятого года еще не схлынула, а майор Богуслав трудился в тюрингском замке Вартбург, ему протелефонировали, что отловлен один тип, опознанный как сотрудник концентрационного лагеря Дахау. При нем нашли целый рюкзак документов, а товарищ Богуслав – ближайший специалист.

Специалист выехал на место, где отсеял почти весь рюкзак, содержавший жуткие отчеты доктора Рашера, а значит, под его интерес не попадавшие. Медицинскую документацию сдали компетентным товарищам, а вот одна папка осталась у товарища Богуслава – это и был средневековый архив из нескольких писем и одной рукописной тетради.

На вполне законный вопрос, какого лешего древние бумажки, да еще французские, делали в ведомстве доктора Зигмунда Рашера, который, как стало известно, занимался опытами в области гипотермии, эсэсовец ответить не смог. Он-де еле унес ноги от изумившихся широте сумрачного тевтонского гения американских солдат, которые от изумления перестреляли всю черномундирную сволочь из пулеметов. Документацию ему-де доверил сам главврач, а он – простой охранник и вообще не в курсе.

– Ты знаешь, кто такой Зигмунд Рашер? – спросил Дмитрий, сильно наклоняясь через стол.

Он успел уколоться, ему было хорошо, но говорил связно и, насколько мог судить антиквар, по делу, исправно пересказывая дедову историю.

– Знаю. Изучал воздействие холода на человеческий организм. Эксперименты с давлением, как-то так. Но, позвольте, Дмитрий, если я не ошибаюсь, к апрелю 1945-го Рашер за какие-то грехи переместился из администрации лагеря в заключенные, где и был расстрелян.

– Ни хрена ты не знаешь. Тот тип, ну, которого изловили наши, его звали Адемар Больман, он был подручным Рашера. Конкретно он занимался реанимацией людей после обморожения.

– Отогревал телом? – поинтересовался Ровный.

– Не-е-е… дед говорил, что он ставил опыты на совсем безнадежных, с отмороженным мозжечком. А еще дед рассказывал, что та книга ему нужна была именно для этого!

– Не понял. Он вслух читал или как?

– Зря ржешь, – наркоман искоса поглядел на Кирилла. – Дед по этому поводу не был склонен шутить. И знаешь почему?

– Откуда мне…

– А потому: американцы говорили, что нашли в Дахау камеру, куда свозили тела после опытов, ну, чтобы потом спалить в печке. Так вот, половина была с простреленными головами.

– Зачем? Добивали из жалости?

– Кто, фашисты? Из жалости? Ты смешно-о-ой! – Дима рассмеялся.

– Ну и?

– А я не знаю. Дед дальше никогда не рассказывал. Там что-то написано в книжке. Что-то, что нужно было эсэсовцам. А я по-ихнему не читаю. Ты вот что, кореш… – он вновь нагнулся через стол и поманил антиквара к себе. – Мне дед эти бумажки сбагрил, понимаешь? Года за два до смерти. Остальное-то в наследстве, а это – подарил. Я от них потом едва не рехнулся, вон, даже на белый подсел. Бухал сначала – не помогает. Только вот это вот. Ты думаешь, чего я в дедовой хате не живу? Не могу! Сюда сбежал, на жилплощадь его жены, моей бабки. Подальше от бумажек! И при первой возможности продал их твоему приятелю. Может, теперь отпустит?

– Что отпустит? – решил уточнить Ровный.

Но в этом месте Диму накрыл хороший, капитальный приход. Он понес такую околесицу, что дальнейшее общение стало невозможным и антиквар поспешил убраться вон.

Улица встретила его подступавшей белой ночью. Старик все так же сидел на скамеечке, будто дожидаясь Кирилла.

– Удовлетворили любопытство? – спросил он.

– А почему вы спрашиваете?

– Потому что некоторых вещей лучше не знать, – ответил старик, встал, одернул парусиновый пиджак и зашагал прочь, постукивая клюкой.

Ровный поразился: какой же вредный дед! Что ни спросит – все в точку. И какое-то иконописное, византийское лицо: чуть раскосые глаза, белоснежная борода по грудь, не старик – старец.

– Эй, послушайте! – закричал вслед Ровный, но собеседника уже скрыл угол дома.

Кирилл побежал вслед, чтобы выскочить на абсолютно пустую улицу, где и следа странного дедушки не сыскалось.

– Куда он пропал? – Ровный заоборачивался, хрустя застарелым остеохондрозом.

Очередной поворот головы (хрусть-хрусть) – и за спиной он обнаружил двух человек, которые курили, прислонив зады к капоту черного «Лексуса», что пристроился подле его «Паджеро».

– Послушайте! Уважаемые! Да-да, вы! Вы не видели здесь старика? На улице. Шел в сторону набережной, – антиквар указующе рубанул рукой.

Курильщики переглянулись.

– Не было здесь никаких стариков, – ответил один.

– Пустая улица, сами поглядите, – подтвердил второй и часто закивал, закутав голову в дымный кокон.

«Вокруг дома ушел?» – решил Ровный и вознамерился это предположение проверить.

Но не успел, так как его окликнули.

– Вы нас тоже извините! – сказал первый, вынудив Кирилла вновь обернуться.

– Я?

– Вы, часом, не хозяин этого «Паджеро»? – спросил второй.

– Да, а что?

– Господин Ровный? – уточнил первый.

– Да, и что? – повторил антиквар, которого эта беседа на повышенных тонах через пятнадцать метров асфальта начала утомлять.

– Мы из ФСБ и хотели бы поговорить, – второй помахал в воздухе какой-то книжицей официального вида.

– Я вчера весь день говорил с милицией, – сообщил Ровный недовольно, но красные корочки притягивали могучим державным видом, пришлось подойти.

– С полицией. Мы же из ФСБ, как я уже говорил.

– Вы по делу Петухова? Не знаю, чем я могу вам помочь, вчера я рассказал все и еще раз все, четыре раза.

– По делу, – кивнул второй и, наконец, выпустил сигарету изо рта.

– Скажем так: по делу Петухова тоже. Сугубо неофициально. Вы можете прямо сейчас сесть и уехать, если не желаете с нами знаться, – мы не в претензии, – добавил первый. – Но лучше бы нам все-таки поговорить.

Глава 8

Антиквар

Ровный оглядел парочку чекистов-курильщиков.

«Толстый и тонкий… точнее, короткий и длинный. Вот же принесло на мою голову!» – подумал он, решив, что принесло их из такого ведомства, что говорить придется. Подумал и сказал:

– Отчего же? Благоволите! Готов говорить. Чем могу?

Чекисты представились. Первого, маленького и сухопарого, звали капитан Быхов. Второго, рослого и тоже сухопарого – майор Бецкий.

Они вполне удовлетворились объяснением, что наркозависимый гражданин Богуслав продавал покойному предметы антиквариата, которым господин Ровный давал экспертную оценку. И теперь господину Ровному желательно продолжить разработку недочерпанной делянки, которая досталась от партнера вроде как по наследству. Для чего и потребовался визит.

– Хм… чем же тогда вызван ваш интерес к моей персоне? Или вы хотели знать только это и я могу идти? – поинтересовался Ровный.

– Идти вы вправе в любую минуту, куда и как вам будет угодно, – сказал Бецкий, а его напарник важно кивнул и погасил сигарету о каблук.

Оба чекиста продолжали стоять у машины, а Ровный находился точно между ними, образуя, таким образом, вершину равнобедренного треугольника. Ему было здорово неловко, он не знал, куда девать руки, отчего хамски заложил их в карманы. Офицеры имели странную манеру говорить по очереди, быстро сменяясь, это раздражало еще сильнее, так как антиквару приходилось против воли мотать головой от одного к другому. Странной была и вся мизансцена: пустая улица промышленного района, светлая ночь, три человека у двух машин. И полное уединение под прицелом слепых окон, за которыми не горело ни одного огонька.

– Дело не только в Петухове. Вы курите? – Быхов протянул пачку «Кента». – Нет, и верно…

– Дрянная привычка, – поддакнул Бецкий, после чего оба вновь принялись дымить.

– Это дело на совести полиции, мы занимаемся им лишь в общем контексте.

– Чем же вы занимаетесь, позвольте узнать?

– Мы? – переспросил Бецкий.

– Боремся со злом. Как и положено сотрудникам ЧК, – ответил Быхов.

Какое содержательное сообщение! Надо же! Со злом они борются!

– Нельзя ли конкретнее? – попросил антиквар. – Зло – слишком широкое философское понятие, чтобы обсуждать его не за рюмкой коньяка, а ночью, на улице, где и присесть негде.

– Простите нашу импровизацию. Мы, если честно, случайно застали вас здесь и решили не упускать случая.

– Можно, конечно, пройти в машину, но там очень неловко общаться.

– А вот насчет зла я с вами категорически не согласен, – Быхов соорудил шикарный дымный клуб и отправил его полетать на вольном воздухе.

– И я не согласен. Зло – это предельно конкретная категория, – на слове «категория» Бецкий сильно затянулся, словно желая высосать из сигареты все конкретное зло в виде никотиновой начинки. – Добро создает порядок и сложность в мироздании. А зло – это нарастающая неупорядоченность, разрушение сложности и прерывание связей.

– Энтропия? – спросил Ровный.

– И даже хуже, – ответил Быхов.

– Куда уж хуже! – антиквар начал входить во вкус от ощущения необычности разговора, а заодно упиваться собственной иронией.

– Участь вашего друга Артема Анатольевича Петухова и его жены Татьяны Илларионовны Римской – вот что хуже. Акселерированная энтропия. Когда сложность разрушается столь радикально и столь противоестественно.

– Вы считаете, что не всякая насильственная смерть – зло? То есть бывает просто убийство, а бывает акселерированная энтропия? То есть у зла есть градации? – голос Ровного делался все ироничнее, и он пожалел, что не может этак картинно взять сигарету наотлет. – Вы не подумайте – это ваше дело, я просто уточняю.

– Конечно, есть! Кража, взятка, ограбление, изнасилование, убийство – суть проявление зла, против которого работают специалисты, – Быхов докурил и избавился от окурка в раскладной пепельнице.

– Мы же специалисты по акселерированной энтропии, уважаемый гражданин Ровный, – закончил его товарищ и тут же спросил: – Вы согласны, что участь граждан Петуховых противоестественна?

– Если принять исходный тезис, что убийство убийству рознь, то да. И вообще – жуть что такое. Этого повторяться не должно. То есть ваш отдел… или, не знаю, как это называется… структурное подразделение, ловит особо свирепых маньяков?

– Пожалуй, да, – согласился Быхов и усмехнулся, отчего стал похож на президента Путина в начале карьеры – такой же маленький, хваткий и язвительный. – Наших клиентов можно так охарактеризовать: Особо Свирепые Маньяки. Вы не находите, коллега?

– Это верно, но как-то приземленно. Приземляет наш статус, – Бецкий тоже улыбнулся. – С философской точки зрения все, что ведет к усложнению, расширению структурных связей, порядку, – есть проявления Бога или сам Бог. Тогда как энтропия – наоборот. Тем более распространение ее в геометрической прогрессии, скачкообразно, до уровня фазового перехода.

Ровный не выдержал, рассмеялся, невесело, зато долго, уперев руки в бока.

– Вы хотите сказать, что вы замахнулись на Сатану?! Ха-ха-ха! Что там говорит УК РФ по поводу Сатаны? Ха-ха-ха!!!

– Сам Денница нам, пожалуй, не по зубам, – пригорюнился Быхов.

– Зато его наиболее ярких представителей мы давим вполне успешно. Причем в рамках закона. Почти всегда в рамках, – подбодрил напарника Бецкий.

– Ведьмы, упыри, оборотни? Я ничего не упустил? – антиквар радовался все сильнее.

– Не вижу ничего смешного, – обиделся Бецкий.

– В самом деле, вы же изучали Средние века, уважаемый! – Быхов выглядел искренне удивленным. – Исторические источники содержат такое количество сведений на этот счет, что вам как историку сомневаться просто грех.

– Вы что, серьезно? – Кирилл сильно поглядел на обоих, как через оружейную оптику или микроскоп, когда на предметном столике помещено вредное и противное с виду насекомое. – Ну ладно, пятьсот лет назад люди были темные и вполне могли принять психическое расстройство за… да черт знает, за что! Но вы-то, прости Господи!

– Дыма без огня не бывает, – напомнил Бецкий.

– Да что вы говорите! – всплеснул руками антиквар. – Допустим, что из тысячи инквизиторских протоколов один содержит правду. Точнее, то, что они тогда принимали за правду. Но это же было пять веков назад! На ведьм же охотились озверевшие протестанты, которые вообще не заботились ни о какой доказательной базе и документальной фиксации, а жгли несчастных деревенских дур и повитух! Когда это было! В шестнадцатом веке! Нынче на дворе двадцать первый! Конечно, если десять тысяч крестьян одновременно верят, что баба-травница Брунхильда – ведьма, а дед Йон Педерсон – упырь, их вера вполне в состоянии материализовать и осиновый кол! Если кол забить в сердце, умрет не только упырь, но и мы с вами! Да что я говорю! Нет больше тех десяти тысяч крестьян, а ведьм с упырями они же всех и утопили! Пятьсот! Лет! Назад! Нету их больше! Все! Вы-ме-р-ли!

– Быть может, спят? Как вам такое предположение? В рамках научной гипотезы, конечно, – задумчиво сказал Бецкий.

– Если кто-то спит, значит, он всегда может проснуться, – на лице Быхова играла не менее серьезная мина, он даже руки на груди сложил, словно отгораживаясь от скептика Кирилла.

– Хреновая выходит у вас шутка, граждане чекисты, такой мой вывод. На дворе меж тем… – Ровный глянул на часы, – половина двенадцатого, а вы меня так ни о чем и не спросили, кроме того, что мне понадобилось от «наркозависимого гражданина Богуслава»! Несете тут какую-то ахинею! Итак, мои объяснения достаточны для протокола? Я поехал домой, мне есть чем заняться. До свидания. Удаче в отлове… Петроградского упыря.

– Ликантропа, – поправил его Бецкий. – Мы склонны принять рабочую версию о ликантропии.

– Это к вопросу об оборотнях, – Быхов поднял палец к ночному небу.

Антиквар устало потер виски ладонями, тяжко вздохнул. Разговор выходил настолько дурацкий, что он уже сомневался: а точно ли его не прикалывают, или, как любит говорить молодая интернет-поросль, – не троллят.

– Слушайте, я, наверное, все-таки пойду. Вы, уважаемые чекисты, пардон, порете чушь в полдвенадцатого ночи, не моргнув глазом. Ликантропия! Еще один замшелый средневековый бред.

Ровный еще раз вздохнул. И еще более тяжко, но с места не сдвинулся, зафиксированный перекрестным взглядом конторских, куда более тяжелым, чем его собственные вздохи.

– Ликантроп – это не более чем еще один удобный эпитет, – пояснил Бецкий. – Согласитесь, «упырь» – это как-то слишком по-газетному. Нам не идет.

Быхов решил уточнить:

– Если говорить наукообразно, мы подозреваем комплексный психоз одержимости. Матерый такой маниакальный синдром, осложненный истерией на фоне шизофрении или раздвоения личности. Для краткости мы говорим: ликантроп, человек-волк. Если вас это раздражает, можно сказать: демонопатия, демономания или даже какодемономания.

– Подобные психи обладают совершенно невероятной физической силой. Вы же в курсе, что вашего друга выпотрошили без помощи холодного оружия? Голыми руками. При том, что Артем Анатольевич был чрезвычайно крепким мужчиной, обладающим спецнавыками и вполне способным постоять за себя, – сказал Бецкий, посмотрев в глаза Кириллу.

– А ведь ликантропия может быть и благоприобретенной. То есть злоумышленник, условно говоря, маньяк, мог сам, целенаправленно довести себя до такого состояния. Или его могли довести. Внушением, токсинами, последовательным зомбированием. Словом, имеются варианты, один омерзительнее другого. В таком случае наш клиент не просто опасен – это мина, бомба на двух ногах, – добавил Быхов.

– Ну вот, совсем другой разговор! Это я понимаю. К чему тогда был весь этот бред про дьявола?

– Для понимания серьезности ситуации, – ответил Бецкий и вновь достал пачку «Кента», из которой выщелкнул очередную сигарету.

– Вы находите, что я… Я! Который был на квартире, так сказать, по горячим следам, не осознаю всей серьезности?! – взвился Ровный.

– Успокойтесь, и прошу прощения. Мой коллега неудачно выразился, – извинился Быхов и тоже закурил, в третий раз за весь разговор. – Но мы в самом деле здорово рассчитываем на вашу помощь.

– Дорогие мои! – взмолился Ровный, прижимая руки к сердцу. – Я ничего не могу добавить, правда! В протоколе милиции есть все! Больше я родить не в состоянии, понимаете? Вы же читали мои впечатления, не могли не читать! Отпустите меня домой, я очень устал, а мне еще работать!

– Что вы, что вы! Конечно, езжайте! И прошу прощения, что мы вас так невежливо взяли в оборот! Но, прошу вас, в свою очередь, если хоть что-то вспомните… любую мелочь, любую странность или несуразность, если даже тень сомнения возникнет – позвоните, не сочтите за труд! – Бецкий протянул визитную карточку.

– Не сочту, – пообещал Ровный и полез в джип. – Когда удобно звонить? Вы когда спите?

– Мы не спим никогда, – Быхов также поделился визиткой. – А вы, дорогой гражданин, будьте осторожны. Я вас очень прошу.

Кирилл, начавший закрывать дверь, не удержался от прощальной колкости:

– Это вы будьте осторожны! Вы так много курите!

– Есть грех, – кивнул Бецкий, так и не выпустивший сигарету из зубов, которые были настолько белыми и ровными, что не возникало сомнений в их фарфоровой природе.

Антиквар запустил машину, дал покрутиться дизелю вхолостую и покинул улицу Чугунную.

Дома он озадачил стиральный агрегат своей одеждою, которая провоняла чекистским никотином, кажется, навсегда. Переоделся, заварил кофе, извлек дипломат с бумагами из сейфа, где хранил самые ценные предметы, и расположился за столом.

У подножия монитора легли две картонки, украшенные конторской геральдикой и фамилиями «инквизиторов», как прозвал Бецкого и Быхова антиквар.

Его ждал текст.

Текст, который завладел мыслями Ровного.

Текст, который никто не читал после смерти героического генерала.

Текст, который уносил антиквара в дали, где можно было встретить самых настоящих инквизиторов.

Он привычно продрался сквозь почерк, отличавшийся феноменальной кривизной, и стал читать.

«Герцогский дворец прятался в самом сердце Брюгге…»

Глава 9

Рыцарь

Герцогский дворец прятался в самом сердце Брюгге. Причем именно прятался.

Не попирал державною пятой городскую площадь, и над лазурноструйными (и очень вонючими) каналами места ему не сыскалось. Хотя вроде бы сам Бог велел – дворец владыки Запада!

Чтобы попасть и припасть к кормилу власти, друзья проехали через весь город до Рыночной площади, над которой вздымала шпили Ратуша, благосклонно взиравшая на раскинувшееся торжище – дух и смысл столицы торгашей! От крытого Рынка поворотили налево и только там, в конце улицы Святой Агнессы, шаг коней пресек возглас часового:

– Остановитесь и назовите себя, именем герцога!

Ворота, стена, стрельчатые башни и стрельчатые окна в каменном кружеве, витражи, позолота и добрая штукатурка с гербами бессчетных бургундских земель – дворец внушал уважение! И расположили его умно: в самом центре, но не у каждого на виду, до каналов рукой подать, но не на самом берегу, чтобы сырость не утомляла вкупе с вечным роением набережных.

Предвкушая герцогскую аудиенцию, а после и вояж в Ши-ме, Филипп отбыл из войска вместе со всем своим отрядом и теперь выглядел истинным паладином, вернувшимся с войны. Вокруг верные воины, сам красив, но не чрезмерно, с интересной бледностью и авантажной повязкой из-под берета. Не один девичий взгляд сорвал он по дороге от южных ворот! Лучше сказать, не один десяток!

– Ну, мессир, вам дорога прямо, а мне – назад, – молвил Уго. – Остановлюсь «У Петрония» на набережной Крови Господней.

– Зачем ты так! Тебе место во дворце всегда сыщется! – укорил его Филипп.

– Глупость какая, право слово! Ты ради каких причин интересничаешь, а, Уго? – это друг Жерар, тоже с войны сдернувший, потому что надоело.

Де Ламье только рукой махнул, мол, до свиданьица. А через секунду его ладная фигура на вороном мерине скрылась за поворотом, лишь перестук копыт напоминал о нем.

– Вы, господа, прямо здесь на постой собрались? – сказал капитан стражи, выходя из-за спин алебардистов. – Так посреди улицы неловко – вы уж или туда, или сюда.

Капитан был незнакомый, и капитану было любопытно. Вместе с дюжиной глаз в бойницах караульной башенки – как же, люди вернулись с войны! То-то будет новостей! Филипп вальяжно добыл из-под раструба перчатки подорожную грамоту, губы кривились в усмешке, а пропыленное платье усмехалось заодно одним лишь видом своим, срамя тыловых крыс.

– Пропустить! – приказал капитан, и кавалькада втянулась во двор.

Алебардисты сомкнулись позади вьючных коней, что были отягчены тороками с воинской справой. Все глаза во дворце принадлежали сегодня только им (всадникам, не лошадям, как некоторые подумали)! Увязанные копья, шлемы с честными вмятинами звякают при седлах, у одного жандарма рука на перевязи, даже слуга с посеченной скулой, как интересно!

А уж рыцарь! Голова повязана, только крови на рукаве не видать для полного соответствия!

Давно, порядком давно не посещали такие процессии герцогский чертог!

Когда над городом поплыл полуденный перезвон, Филипп был умыт, переодет в парчу, а лоб охватывал бинт тонкого белого шелка. Рыцарь выгнал пажа из комнаты, запер дверь и некоторое время тренировал поклон перед венецианским зеркалом.

Шляпа с шелестом перьев наотлет – вжих-х!

Главное – не потревожить повязку, а то размотается – выйдет неловкость. Много радости ловить склизкую полосу перед всем двором и самим герцогом… Немного подумав, де Лален сменил легкий поясной меч с эмалированным навершием и ножнами в бархате на длинное стальное чудовище родом из Пассау, с которым он был под Парижем и Монлери. Гарда порублена вужами (кстати, очень заметно!) потертая рукоять, ножны в простой черной коже.

Он немного пожалел, что никак нельзя нарядиться в просторный упелянд, что не стеснял бы ребра, ведь им и так досталось! Зато в дублете с подбитыми плечами он выглядел подобающе: сразу видно – воин вернулся из похода.

За приготовлениями подошло время аудиенции. Филипп покинул комнату и встретился в коридоре с Жераром, который вовсю сверкал позолотой, вплоть до чулок, по которым змеились вышитые виноградные лозы, тоже, надо заметить, золотые.

– У-у-у! Как тонко! Ты, друг, вылитый… этот, как его… Гектор, который только что сразил Патрокла и собирается пред очи царя Приама! – Де Сульмон оценил контраст боевого оружия и придворного платья.

– Патрокл твой – педераст, которого промеж походов метелил могучий Ахиллес, – заметил Филипп и улыбнулся.

– Ахиллес метелил его промеж булок, а никак не походов, – отшутился Жерар и прыснул.

Друзья расхохотались, напугав дворцовый полумрак, да так весело, что де Лален сразу заохал, схватившись за грудь.

– Что же ты делаешь… уй-уй-уй… мне смеяться больно!

– Пойдем, Гектор, пред очи – время! – Жерар собрался было хлопнуть друга по спине, даже руку занес, но тот вовремя показал кулак.

Герцог принял посланников в большом Зале Совета.

Именно большом!

Огромное помещение, где потолочные балки из цельного дуба казались хворостинами, а человек и вовсе пропадал, пока не собиралась тех человеков изрядная толпа.

Толпы не было – так, дюжина царедворцев да полдюжины слуг, да лучники Охраны Тела при дверях.

Для кого только наряжался?! Вот что обидно! Оценить-то считай что и некому, а кто есть – не заметят на фоне великолепной залы, где все стены во фресках и гобеленах, а на шахматный паркет падают световые колонны невозможного витражного многоцветья.

Позади одной такой колонны стояло кресло, вместившее согбенную фигуру властителя Запада.

Последние годы он взял правило одеваться из какого-то своего забытого гардероба, что помнил еще Орлеанскую девственницу. Лишь тусклое золото с Руном поверх груди напоминало времена, когда его мановением поднимались армии и не в кресле правил он, но в седле.

Увы, те дни в прошлом.

Теперь великий герцог все больше молился, да оно и верно в таком возрасте.

– По велению его милости Карла, графа Шароле! Посланник, шамбеллан двора Филипп де Лален! – раскатился под сводами голос камергера, и родилось эхо.

– Вижу, что Лален. Подойди-ка, крестничек! Кто это с тобой?

Друзья приблизились, оказавшись аккурат в фокусе витража, где солнце играло пылинками.

– Рыцарь Жерар де Сульмон из Брабанта, – поклон, шляпа метет пол.

– Какие молодцы состоят при моем сыне, загляденье, – прошептал герцог.

– Ваша светлость, граф Шароле велел передать это письмо и сказать, что его безмерное к вам почтение… – Филипп протянул свиток с красной печатью, но державный тезка его перебил.

– Хорошо, хоть безмерное почтение осталось! – рука оторвалась от подлокотника, нарисовав в воздухе знак, по которому секретарь немедля забрал письмо. – А я все знаю, можете ничего не рассказывать.

– Ваш сын, ваша светлость, Карл… – Лален попробовал начать снова – и вновь неудача.

– Мой сын Карл зря думает, что я умер, я всего лишь состарился. Начал войну против моего прямого приказа, да еще имеет наглость еженедельно клянчить деньги на свою авантюру. Глупость! Недопустимая глупость! Ну да ладно, вас нечем попрекнуть. Вы, как я вижу, ранены? Отличились?

– Не могу похвастать, – признался Филипп и, как мог, кратко рассказал о сражении.

– Веселитесь, молодые люди? Мой весьма смелый и совершенно тупоголовый сын развязал войну против Луи… – старый Валуа возвысил голос и почти кричал: – …тогда как у него с одних налогов денег поступает в полтора раза больше нашего! При этом юный граф лично геройствует с копьем впереди войска, будучи единственным наследником! А если его прибьет французский жандарм?! Он же до сих пор не озаботился законным сыном – кто будет править Бургундией?! Зачем надо было ломать мир, который я выстраивал столько лет?! Зачем он не дал Алансону, Люксембуржцу, Анжуйцам и Бурбонам вкупе с прочей обиженной мелочью как следует передраться с королем?! Или он думал взять Париж?! Ну взял бы, и что? Генриху Английскому это удалось в свое время, чем это закончилось? Драка эта длилась бы годы, и Людовик оставил бы нас в покое! Надолго!!!

Великий герцог Запада устало вздохнул, сбавив тон.

– А меж тем у нас, в родном нашем герцогстве, – беда! Вы слышали, что в графстве Шиме подозревают чуму? Если это правда, вот тогда будет настоящее веселье!

– Ваша светлость, именно в этом состоит вторая часть моего задания. Его милость повелели поехать и разобраться, потому что гонцы оттуда не возвращаются, – де Лален приосанился и воздвиг ладонь на эфес меча. – Если будет ваша воля и вы повелите послать со мною гвардейцев, я полагаю, что смогу дать верные сведения.

– Сами как думаете – это поветрие? – герцог обозрел молодых рыцарей.

– Не знаем, ваша светлость, – ответил за двоих Жерар и пожал плечами.

– Плохо! Плохо, что не знаете! А я знаю, что Сен-Клер на самой границе с Шампанью, значит, хитрец Людовик вполне мог подкупить, или запугать, или и то и другое разом, городских старшин. И вот, получайте: гонцы не возвращаются и налоги, прежде поступавшие день в день, уж на месяц припозднились. А это не шутки – тридцать тысяч турских ливров! Хороший куш для француза, чтобы рискнуть и завести шашни с горожанами за нашей спиной. Кроме того, Сен-Клер-на-Уазе – это крепость и порт на реке, прямо на нашей границе. В городе и окрестностях легко можно разместить семь тысяч бойцов – хороший будет сюрприз, если такая дружная братия под золотыми лилиями попрет в центр Шиме! Представляете, молодые люди?!

Молодые люди представили и впечатлились, особенно Лален, чья семья получала с превотства неплохой доход.

– Да, ваша светлость, граф считает, что такое возможно, – подтвердил Филипп.

– Вот и занимался бы делами государства, раз считает! Нет, душа у него войны взалкала! Я же между тем повелел задержать королевского поверенного, который клянется, что никаких дел на Уазе Луи не проворачивает. Слово мое будет такое: через три дня… вам хватит трех дней, чтобы отдохнуть? Чудесно! Через три дня вы, ваши люди и двадцать гвардейцев направитесь в Шиме. Королевский же поверенный поедет с вами как гарантия, чтобы Валуа не смог отвертеться, что ничего, мол, не знает. Вы понимаете? Хорошо. Тогда ступайте, повелеваю отдыхать и набираться сил.

Герцог закашлялся, а потом звучно рыгнул. Из прохладного полумрака появилась рука секретаря с бокалом, издававшим травяной аромат.

– Выпейте отвару, ваша светлость.

– У нас нет никаких лекарств, чтобы вкус не так походил на дерьмо? – герцог принял кубок и жалостно поглядел снизу вверх на секретаря.

– Доктор говорит, что это очень, очень полезное питье.

– Надеюсь, хворь испугается и сбежит от этой мерзости раньше, чем я помру.

– Ваша светлость, уверяю, вы нас переживете.

– Только если прикажу вас всех удавить за попытку отравления.

Герцог засмеялся, смех же окончился кашлем. Дальнейшее скрыла дверь, замкнувшая тяжелые створки вслед друзьям.

– Куда теперь? – спросил Жерар.

– Ну что же… – Филипп задумался. – Люди устроены, а я – нет, потому что голоден. Есть хочу.

– Тогда пойдем к Петронию? Жирный итальяшка всегда вкусно кормит. Заодно проведаем несокрушимого де Ламье!

– Жерар, скажи лучше, что намылился к девкам, ведь жирный итальяшка не только кормит! Это ж всему Брюгге известный лупанарий!

– Ничего-то от тебя не скроешь!

Говорят, Франческо Петроний Непомукено в юности был пиратом. Другие склонны приписывать ему прошлое комедианта. Третьи бьются об заклад, что Петроний – наемный убийца, отравитель из Апулии, где его изловили и оскопили в назидание остальным.

Подробностей биографии Петроний не подтверждал (и не опровергал), а последние десять лет его можно было видеть исключительно в одном месте – собственной таверне на берегу канала Святой Крови. Был он толст, тонкоголос и чурался женского общества, каковые факты лили воду на мельницу слухов насчет скопческой его природы. Никаких иных доказательств не имелось, зато имелась уверенность, что у Петрония можно все. Нельзя лишь не платить.

Если итальянцу приходилось выбираться из-за любимой стойки, виновному (или виновным) можно было только посочувствовать. Известен случай, когда он в одиночку избил пятерых гасконских наемников, которые устроили в кабаке хороший дебош, а после отказались платить за разгром.

В таверне любили останавливаться все, кто любит вкусно пожрать, от души выпить и поваляться с нетрудными в любви девками. Число таковых не иссякало, а знающие люди говорили, что у Петрония всяких нужных сведений больше чем на брюггской Бирже. Туда постоянно захаживали купцы, а то и банкиры, рассчитывавшие вызнать что-либо полезное. Для темных личностей в таверне было аж три выхода – на тот случай, если приспичит удирать от городской стражи. На улицу Четок, черный ход во двор и на канал, где имелась собственная пристань, – прыгнул в лодку и поминай как звали.

Заведение встретило друзей издалека. Они не успели свернуть на улицу, когда услышали крики, треск и грохот.

– Во-о-от, – сказал Жерар. – Узнаю любимый кабак. Будто и не уезжал никуда!

Рыцари прибавили шаг, вскоре достигнув двери под скрипучей вывеской с красным конем.

Дверь распахнулась изнутри, на мостовую вылетел человек, а вслед за ним табуретка, достигнувшая его головы. Случился звонкий удар, но мужчина не упал, напротив, очень резво побежал, оглашая улицу воплями: «Убивают!»

В зале было дымно. Непричастные посетители жались к стенам, а причастные стояли вокруг перевернутого стола, за которым возвышался де Ламье. Судя по разбросанным по полу предметам, произошедшее было нетрудно восстановить – всему виной игра в кости. Ну и вино всему виной – это уж как водится.

Четверка парней явно хотела наказать Уго и даже начала претворять намерение в жизнь. Но до завершения спора было далеко, тем более что в споре наметилась тактическая пауза. В руках у парней сверкала сталь, а германец держал у плеча свой меч, и никто не торопился подойти поближе, чтобы выразить претензию в материальной форме.

Был германец без шляпы, а ну скуле наливался синяк, оппоненты тоже были слегка помятые, а если учесть человека на улице и табуретку, можно смело предположить: за железки компания схватилась только что. Уго был в меньшинстве, но тесаки парней явно проигрывали большому мечу, который вдруг показался слишком длинным и слишком острым.

Филипп и Жерар переглянулись и потянули оружие из ножен, когда тишину расколол хлопок и несерьезный какой-то, писклявый голос:

– Баста! Баста, я сказал!

И еще один хлопок ладонью о дерево.

Из-за стойки показался смуглый толстяк в серой рубахе и кожаном переднике.

Этого оказалось достаточно – все спрятали оружие, даже Уго.

– Петроний! Ты все видел, рассуди! – пробасил он.

– Да ты просто грязный жулик, чертово германское отродье! – вскинулся один из парней.

– С каких пор ты привечаешь жуликов?! – это второй.

Третий и четвертый ничего сказать не успели, потому что заговорил Петроний:

– Умейте проигрывать, молокососы. Если начали драку, доставайте сталь сразу или вообще не доставайте. А что до жулика… – итальянец помолчал, обведя собрание маленькими свинячьими глазками, – вы играли моими костями, кто-нибудь желает сказать, что у Петрония кости со свинцом?

Желающих отчего-то не сыскалось, хотя хозяин был безоружен, одинок, пузат, и вообще – в летах. Золотая молодежь с ворчанием расплатилась: с де Ламье – за проигрыш, с кабатчиком – за выпивку и битую посуду. Прибежавший слуга водрузил стол на четыре ноги и принялся вытирать его тряпкой. Молодежь очистила помещение самостоятельно, не прекращая метать молнии в Уго. Так как молнии были сугубо глазные (сиречь из глаз), германец плевать хотел, сделавшись веселым и пьяным (до того он был пьяный и злой).

– Привет старому товарищу! – сказал Жерар и плюхнулся на скамью рядом с Уго.

– С тебя выпивка, – не растерялся тот. – Что-то ты не спешил спасать старого товарища от юнцов этих, в конец охреневших.

– Привет, Уго! Привет, Петроний! – поздоровался Филипп и тоже сел. – Выпивка с меня, так как я теперь числюсь на герцогской службе и располагаю содержанием.

– Во как! Что-то я упустил этот важный момент! Эй, Петроний! Кувшин рейнского нам! И пожрать, мы голодны, как гвардеец, обслуживший в одиночку всех ротных шлюх! Или ротная шлюха, обслужившая всех гвардейцев? – Жерар заметно приободрился, сообразив, что платить не ему. – Кстати, о шлюхах…

– Даже не думай! Ни дэнье не получишь! – отрезал Филипп, а Петроний водрузил на скамью объемистый зад и добавил:

– Я тебе не «эй», а «господин содержатель таверны», – насчет еды и питья, однако, распорядился.

– Эх, Бургундия, куда ты катишься, если всякий кабатчик так распускает язык при благородных господах! – посетовал Жерар.

– Я, конечно, могу молчать, но тогда в долг и не проси, потому что в своем Брабанте ты, может, и благородный, а у меня тут все платят.

– Ты, Петроний, не будь таким серьезным! Это же шутка!

– Хороша шутка! Мне в родном заведении всякий молодняк будет рот затыкать! – пропищал итальянец.

– Да-а-а, молодняк… Что это за горячие ребятишечки? Раньше я их не встречал. Или встречал? – спросил Уго.

– Так! – Петроний неопределенно махнул рукой. – Подросли, понимаешь, на наши седые головы. Местные ребятишечки. Пьют, буянят, тогда как ни пить, ни буянить толком не научились. Молодежь пошла гнилая…

– Эти-то еще ничего! – Уго указал на друзей. – Старшим, конечно, хамят, но жизнь уже понимают. Мы же с войны, а война голову вправляет. Ты, Петроний, в кирасу-то еще влезаешь?

– А на кой? Я свое отвлезался – хватит.

– Помнишь, как тогда под Сиенной? – глаза де Ламье заблестели.

– Помню! И ты помнишь. А остальным про то знать ну совершенно не нужно.

Филипп думал, что как раз нужно и даже весьма любопытно, но слуга принес еду и аппетитно булькнувший кувшин – расспросы умерли сами собой.

Через час Жерар уже стоял на столе, живописуя собственные подвиги на графской службе. Вокруг собралась немаленькая толпа посетителей, де Сульмон был в центре внимания, и он был счастлив тем недолгим счастьем, что так легко отыскать на дне бочонка. Тем более дармового.

– Складно свистит, – молвил Петроний.

– Это да-а-а! Может! Если б я там не был, поверил бы! – сказал Филипп.

– Ты-то тоже… бывалый! Всю драку провалялся в шатре, как девочка. Подумаешь, ребра ему поломали! – Уго, как всегда, был язвителен и колюч.

Филипп собрался надерзить в ответ и надерзил, но его не услышали, потому что компания встретила очередной жераров тост дружным ревом. Энтузиазм публики объяснялся легко – все надеялись, что расходившийся рыцарь сейчас начнет поить всех подряд. Впрочем, напрасно – казна была у де Лалена, который тщательно соблюдал остатки трезвости и поить никого не собирался.

Молодой человек, кстати, давно заприметил колоритного господина, который занял столик в углу, сидел один и даже во время недавней потасовки не сдвинулся с места. Вот и теперь тоже – народ веселился и пил, всячески сопереживая вракам друга Жерара. Этот же, мрачный и одинокий, вытянул длинные ноги в черных чулках, надвинул шляпу на глаза и лишь изредка прикладывался к кубку.

Господин все чаще приковывал взгляд Филиппа, до того было любопытно – что за гусь, тем более что «гусь» совершенно незнакомый.

Наконец, когда публика принялась грохотать кружками по столам и требовать с Жерара песню, де Лален не выдержал, улучил момент и добрался до уха Петрония.

– Слушай, ты же всех тут знаешь? – зашептал он.

– В основном, – обернулся хозяин.

– Что это за… короче говоря, вон там, в углу, – Филипп указал глазами на предмет интереса.

– Этот?

– Да этот, этот! Ты бы еще костью в него запустил! Будто и так не понятно, о ком я!

– Хо! Вот этого-то я как раз не знаю, – Петроний даже зад почесал от такой своей неосведомленности.

– А чего он меня разглядывает?

– Смущаешься?

– Кто, я?! – возмутился Филипп.

– Нет, я! – поддразнил собеседника итальянец.

– Дьявол, да просто странный тип – сидит один, почти не пьет…

– Да нормальный тип, мне плевать, лишь бы платил.

В этот момент незнакомец поднялся из-за стола, одернул дублет, прошитый вертикальными складками, и Филипп разглядел бэйдж, блеснувший на синем сукне. Господин склонил голову, уставившись на бургундца, а когда убедился, что тот заметил его маневр, широким жестом дал понять, что приглашает к себе.

Филипп на всякий случай поглядел по сторонам – нет ли кого позади и верно ли он понял пантомиму, пожал плечами и направился в дальний угол. И лишь там он разглядел бэйдж – три золотые лилии.

– Вы, я вижу, заинтересовались моей персоной? Разрешите представиться: сир Джон Синклер, поверенный его величества короля Людовика, – сказал он.

– Филипп де Лален к вашим услугам, счастлив знакомству.

– Не могу сказать, что счастлив и я, однако присаживайтесь.

– Я полагаю, что это вас задержали в Брюгге по приказу герцога?

– Именно так. Все понимаю – война, но мне всегда казалось, что рыцарского слова достаточно, чтобы рассеять пустые подозрения насчет ваших затруднений в графстве Шиме. Рыцарское же слово держит меня здесь, поскольку обещал никуда не уезжать, не уведомив Его Светлость.

– Слова, даже рыцарского, теперь недостает – такие времена, – куртуазно посетовал Филипп, ну, или надеялся, что куртуазно.

Собеседнику было лет тридцать пять. Короткая рыжая борода, поломанный нос и челюсть как наковальня.

– Вы из Шотландии?

Тот кивнул.

– Да, из Шотландии. Служу у короля, потому что младшему в семье не нашлось места за проливом. В Бургундию меня отрядили после того, как ваш наследник взял моду арестовывать особ королевской крови.

– Вы о бастарде Рюбанпре?

– О нем. На всех желающих королевской крови не напасешься, пусть даже ублюдочной.

– Говорили, что бастард – шпион и подстрекатель, что позорно при его статусе.

– У меня такого статуса нет, поэтому что до моих суждений? – шотландец поднял светлые брови. – Впрочем, не желаете ли вина?

Филиппу в смысле вина терять было нечего (выпил-то уже изрядно) – согласился.

– Значит, нам вместе ехать в Шиме, сир Джон? – бургундец с трудом выговорил островной вариант имени Жан.

– Вместе. Самое смешное, что я даже не слышал о таком городке – Сен-Клер.

– Я там даже бывал.

– В самом деле? И как по-вашему, склонны горожане к бунту против герцога?

– Хороший город, – поведал Филипп. – Тихий, небольшой, и люди там тоже тихие. Это не буйный Гент! Представить Сен-Клер бунтующим я не в состоянии. Но, знаете ли, кто мог представить бунтующий Льеж в свое время? Все меняется, и не в лучшую сторону меняется. Однако в слухи о чуме я тоже не верю. Чума давно разнеслась бы по всему Эно, а то и дальше, храни нас Бог. Вестей же оттуда – никаких, что странно. И гонцы не возвращаются, что еще более странно. Вот и гость герцога – известный испанский доктор – уехал и пропал. Куда? Там же три дня ходу до столицы графства! Очень нехорошие симптомы, и тут еще война! Придется проверять! Так что вы будете очень кстати.

– Да-да, я слышал! Ваш покорный слуга как королевская гарантия королевской же честности.

– Почему бы и нет? В конце концов, вы кажетесь достойным человеком, и совместное путешествие будет нам не в тягость. Кроме того, когда дело разъяснится, вам оттуда прямая дорога на Шампань – считайте, что это такой небольшой крюк на пути к дому.

– А оно разъяснится? – сказал шотландец и пояснил: – Дело, о котором вы говорите?

– Вы же дали слово, что король к этому не причастен! Конечно, разъяснится! – ответил Филипп.

– Вот это и настораживает. В чуму мы оба не верим, и король не виноват… А гонцы не возвращаются, как и эта ваша испанская знаменитость. И нам предстоит ехать туда же.

– Со мной дюжина человек, да двадцать гвардейцев, да еще ваш меч! Мы разгоним любой сброд, что попытается встать на пути! – Филипп воинственно хватил по столу.

– Сброд. Если это будет сброд, тогда, наверное, да – разгоним.

– Вы что-то знаете? Чего-то опасаетесь?

– Я опасаюсь именно потому, что ничего не знаю.

Филипп хмыкнул. Ему стало немного стыдно от того, что он так распетушился перед этим осторожным в словах и, наверное, в делах человеком. Ведь ему явно не по себе – честный рыцарь, выполнял свой долг, а тут его хватают, обвиняют не пойми в чем! И приходится отвечать за возможные фокусы своего господина, если таковые имели место! Тогда как он даже не знает, где город такой, Сен-Клер! А тут еще он, Филипп, сперва разглядывал, как лошадь на торгу, потом принялся фанфаронствовать и строить из себя артурова паладина – хорош, нечего сказать!

Срочно требовалось сгладить неловкость, и де Лален постарался:

– Я тоже ничего не знаю, сир Жан, разрешите вас так называть?

– Разрешаю. Уже привык за два года во Франции.

– Благодарю. Раз мы оба ничего не знаем, остается вверить себя Божьему промыслу, ведь так?

– Что нам остается! – улыбнулся шотландец.

– Тогда через три дня у восточных ворот и забудем, что наши сюзерены враждуют?

– Через три дня у восточных ворот. Буду ждать вас поутру конно, людно и оружно. И к черту вражду наших господ!

Они скрепили договор рукопожатием.

А через три дня Брюгге провожал маленький отряд звоном колоколов, что звал горожан к заутрене, и только одно беспокоило Филиппа – то, что он ту заутреню пропускает. Ведь что может быть правильнее, чем принять причастие перед дорогой, даже если она обещает быть короткой и не обильной в тягостях?

Глава 10

Антиквар, инквизиторы, художник

К утру Ровный мог бы сказать: «Тот список я прочел до половины», но он не был склонен подражать старику Мандельштаму. Вместо этого он отложил рукопись и заковыристо выматерился, что, в общем-то, было ему несвойственно.

Рукопись обрывалась, страниц не хватало.

Вот такая катастрофа локального масштаба.

В папке, в самом ее начале, лежали письма, не письма даже – короткие депеши (явно черновики, предназначенные для писца), принадлежавшие руке Филиппа де Лалена, которую антиквар уже успел изучить. Да только толку-то с них?

О, да! Коммерческая ценность зашкаливала, без сомнений!

Был бы жив несчастный жадина и меркантильный сукин сын Артем Петухов, прыгал бы от радости выше головы. Но, увы, тело его лежало сейчас в холодильнике, абсолютно бесполезное и никому не нужное, кроме, наверное, судебного патологоанатома, которого Бог и государство наделили обязательной тягой ко всяким мерзостям. Ведь кто-то должен в них копаться!

Ровный тоже относился к породе сукиных детей, но сейчас ему нужны были не деньги. Он жаждал (именно так – жаждал) разгадки. Что было дальше? Этот вопрос был напрямую связан с его новым, ранее не знакомым состоянием, – антиквар боялся. Боялся так, как никогда раньше, он даже не знал, что такое бывает. Не парализующий страх перед несущейся электричкой, не опасение неизбежного конца в виде кирпича на голову или, чемпиона в тяжелом весе – рака.

Нет – это все знакомо каждому, а оттого – нормально, ну… практически.

Этот же новый ужас был именно ужасом – ощущением того, что стабильный мир дал трещину и в него ворвалось неведомое. То, чего не может быть. Но оно было, чувствовалось и пугало. Пугало самим своим постоянным присутствием: я здесь, парень, и тебе придется с этим как-то жить.

Как недавно, когда страх атаковал антиквара в ночной квартире. Тогда была концентрированная доза, но в ограниченном отрезке времени, теперь – именно то же ощущение, не такой интенсивности, зато постоянно.

Кирилл теперь понимал, отчего наркоман и внук геройского деда по совместительству так старался спихнуть эти бумажки. То, что в них написано, было настолько неправильным, что просто не могло быть, существовать и быть правдой. Но Ровный чуял – правда.

Уж очень заметно отличие от стандартных средневековых фантазий вроде песьеглавцев Марко Поло и прочих Гогов с Магогами.

И в этом требовалось разобраться. Причем чем быстрее, тем лучше.

Потому как перед глазами все еще стоял интерьер петуховской спальни с двумя растерзанными телами – вот это страх вполне понятный и конкретный. Антиквар более не сомневался, что бумаги и жуткая участь его друга связаны.

Потому как наркоман Дима не мог прочесть содержания бумаг, но все равно – очень боялся. Это совершено необъяснимо и с точки зрения сухой науки – невозможно, но от архива веяло, вполне ощутимо веяло ветром страха.

– Как разбираться будешь, дубина? – спросил Ровный сам себя, поднялся из-за стола и потер глаза.

По ту сторону занавесок вовсю светило солнце, а сквозь препоны стеклопакетов рвался ощутимый запах соседского кофе. Утро хозяйничало в мире, ведь антиквар истратил на чтение всю ночь.

– Дубина, – повторил Ровный, обращая стопы на кухню. – Вот чего тебя заклинило, а?!

Далее мысли обратились в направлении ФСБ. Потому что заклинило антиквара и в самом деле знатно! Сразу, сразу, еще в милиции надо было рассказать о своих подозрениях и делишках Петухова! И уж тем более не интересничать, когда за него взялись представители конторы.

Но в первом случае помешала жадность (коммерческий интерес, мать его ети!), а во втором – необъяснимое любопытство.

«Я же ученый, пусть бывший, – попытался обмануть себя Ровный насчет любопытства и не обманул: – Какой ученый? Барыга! Самый банальный барыга! Звонить, срочно звонить, где там визитки…»

Антиквар пришлепал с кухни, дуя на чашку с кофе, поминутно обжигаясь раскаленной сжиженной бодростью. Нашарил на столе орленые визитки, ухватил трубку и…

…набрал номер наркомана Димы.

– Алле! – сказала трубка.

– Дмитрий?

– Чего надо?

– Вас, молодой человек, вас, – сказал Кирилл. – Ровный говорит, узнали?

– Ну узнал. Надо, говорю, чего? – судя по голосу, Дмитрия мучила абстиненция, а может быть, просто не выспался?

– Надо обсудить несоблюдение договора с вашей стороны, молодой человек.

– Чего-о-о?!

– Того, что ты, козел, бабки взял, а товар отдал не полностью! – рявкнул Ровный, внезапно взъярившись. – Где вторая половина рукописи, ушлепок?! Ты чего себе думаешь?! Что нас можно кинуть по-тупому, ты, говнюк убогий?!

– Какого хрена, чувак, какая вторая половина…

– Заткнись и слушай! Сейчас десять утра. Я буду очень скоро. Если ты не отдашь мне бумаги или если тебя не будет на месте, с тобой буду разбираться уже не я. Ты понял?

– Да пошел ты на х…й! – ответил Дима и отключился.

– Ах ты… говно! – заорал в немую трубку антиквар и стал лихорадочно одеваться.

О чем он думал в те секунды, остается решительно непонятным. Надо полагать, что проблески рационального разума имени Рене Декарта все еще пробивались через дурман эмоций, потому что визитки фээсбэшников он все-таки прибрал в карман.

Через двадцать минут зеленый «Паджеро» несся в направлении Чугунной улицы, повизгивая покрышками и поревывая дизелем. Над рулем мелькали налитые кровью глаза и нехорошо перекошенный рот. Мания, истинная мания овладела Кириллом, обычно рассудительным и даже боязливым в действиях.

Тем не менее рацио, то, самое глубинное, сработало. Ровный вытащил из нагрудного кармана рубашки первую попавшуюся визитку, а потом извлек телефон, принявшись за не самое безопасное на свете дело: набирать номер на скорости восемьдесят километров в час на улицах мегаполиса.

– Алло! Алло!

– Слушаю, Бецкий.

– Владислав Аркадьевич?

– Слушаю вас.

– Ровный говорит…

– Кто, простите? Вас плохо слышно.

– Ровный! Кирилл! Мы вчера виделись на улице…

– Ах, да! Господин Ровный! Чем могу быть полезен?

– Можете! – заверил Ровный. – Я вчера долго думал… короче говоря, я прямо сейчас еду на Чугунную, прямо туда, где мы встретились, вы адрес помните?

– Конечно, помню. Так вот что за шум – вы на машине!

– Именно. Подъезжайте, есть разговор и вещественная улика. Ну… я думаю, что улика. Я буду на месте минут через двадцать.

– Мы на Литейном, не думаю, что поспеем одновременно с вами, тут такие пробки…

– Неважно, дождусь.

На пассажирском сиденье «Паджеро» лежал кейс, тот самый, с капитальной папкой-скоросшивателем.

«Ну ее к монахам! – думал про себя Кирилл. – Отдам конторским. Целее буду! А для любопытства у меня есть сканированная копия».

Правильная мысль.

Зачем при этом ехать к наркоману? А вот бес знает! Причем именно так: бес. Мелкий бес толкал антиквара вперед. А может, не такой уж мелкий?

* * *

Визгливо затормозив возле дома на Чугунной, антиквар покинул авто и огляделся.

Улицу мело летней метелью – тополиный пух сверкал в лучах утреннего солнца, перекатывался, взлетал, падал, повинуясь шалостям ветерка.

«Вот ведь черт, а к полудню опять заткнется, – подумал Ровный, разумея недолгий утренний ветер. – И будет снова не город, а микроволновка. Ишь как припекает, будто не Питер вовсе».

Чугунная улица, а точнее, дом № 4А, тоже были не совсем в порядке. Отсутствовала важная достопримечательность, которую Ровный против воли искал взглядом. На скамеечке не было вредного художника, как там его… Понтекорово. Как вчера пропал, нагнав туману, так и не возвращался. Впрочем, кто знает? Ушел за газетами, гуляет, посещает продовольственные лавки, мало ли может быть занятий у пенсионера?

– Ну и пусть его, – постановил антиквар вслух, разгоняясь в сторону парадного.

Внутри уверенно разворачивалась пружина злобы. На себя – за явную дурость, на обдолбанного Диму – за хитрожопость, на город – за жару. И даже на новопреставленного Петухова – за то, что так не вовремя зачехлился.

Хлопнула дверь подъезда, и Кирилла обняла прохлада. Прохлада и тишина, будто не обшарпанной створкой отсек он себя от мира – танковым люком. Окно на площадке изо всех сил било светом, будто лазерная пушка. В солнечных лучах играли свои игры пылинки напополам с вездесущим пухом тополей. Ровный шел сквозь них, постепенно тормозя изначальный разгон.

Было ему здорово не по себе.

Все-таки один к явно неадекватному наркоману…

– Чушь какая! – прошипел антиквар злобно и запрыгал через две ступеньки.

Еще одной чертой лестничного пролета был неожиданный холод. Если у дверей парадного сделалось прохладно, то теперь – холодно. Или, пожалуй, морозно. Кирилл даже обтер взглядом стены – при такой температуре впору завестись инею. Но не было никакого инея.

И отчего-то было очень и очень тихо. Будто вымер дом, заодно утащив на тот свет все положенные мегаполису шумовые эффекты: рык грузовиков, сигналы автомобилей, голоса людей, ветряной тополиный шелест.

Стряхнув с себя оцепенение, Ровный шагнул к двери, подышал для бодрости и с силой постучался, игнорировав звонок.

– Эй, Дима! Открывай!

Молчание было ему ответом.

– Твою мать, открывай! Я знаю, что ты здесь!

И опять оно – молчание.

Антиквар вдарил по двери уже серьезно, аж кулак засаднило. Дверь подпрыгнула, срикошетила от косяка и отворилась. Ровный невольно шагнул назад. Но, вспомнив, что наркоман не имел обыкновения запирать дверей, вторгся в квартиру.

– Короче, я вхожу! Сейчас у нас с тобой будет разговор, хочешь ты этого или нет! – пообещал Ровный.

И соврал. Потому что заходить вглубь наркоманова обиталища ему вдруг совершенно расхотелось. Воняло. Не скотобойней, как у Петухова, но все равно – запах впечатлял. Общая мертвая тишина и отсутствие всякого движения до того напоминали совсем недавнее приключение на Петроградской, что понять его можно.

Антиквар прокрался на цыпочках к углу коридора. Постоял у стенки, выругал себя мысленно за смехотворное поведение и шагнул в сторону кухоньки, где, по мнению Ровного, должен был обретаться наркоман.

И он не ошибся.

Вот только наркоман обретался на полу в луже мочи лицом вниз, ногами к опрокинутому табурету. Убойные ароматы вылетали наружу именно отсюда.

«Передознулся! Ну и смердит от него! Вот ведь, блин! Только бы не сдох!» – такие слова пробежали в антикваровой голове.

– Эй, полудурок! Тебе сперва вломить, а потом вызвать скорую, или сперва вызвать, а потом вломить? – крикнул Ровный, как он надеялся, грозно.

Полудурок, как и ожидалось, молчал. Однако пальцы его подрагивали, подрагивали и ноги. Ровный протопал на кухню, стараясь дышать ртом и как можно реже. Перед валяющимся торчком он остановился, ибо слабо представлял, что в таких случаях делают. В меню, которое развернула услужливая память, присутствовали следующие пункты: облить водой, нахлестать по щекам, сделать укол адреналина или искусственное дыхание рот в рот.

Адреналина не имелось, ровно как и желания трогать пациента руками и тем более губами. Поэтому Ровный обошел лужу мочи, добрался до раковины, добыл под нею ведро, наполнил до краев. А потом с мстительной радостью окатил Богуслава, начав с головы.

Помогло.

Наркоман Дима резко поднял голову от пола и уставился перед собой. Был он бледен с отливом в синеву, на скуле багровел кровоподтек – явный след знакомства с полом. Он заворочал головой в одну сторону, потом в другую, пока не уперся глазами в ботинки Кирилла. Словно зацепившись за них взглядом, он замер и стал поднимать лицо все выше и выше, наведясь, в конце концов, на Ровного.

– Эй, ты чего? – только и смог выговорить тот, против воли пятясь мимо раковины в коридор.

Лицо, бело-синее, разбитое при падении с табурета, было не в порядке. Главный непорядок заключался в глазах. Белки, густо располосованные красными прожилками и неподвижные, невероятно суженные зрачки. Мысль в них читалась ровно одна и такая, что связываться с носителем ее категорически не хотелось.

В глазах пылала ярость.

Наркоман тихо засипел, а потом зарычал. Затем медленно подвел руки под грудь и прыгнул. Прямо с пола, из положения лежа.

* * *

– Куда его понесло с утра пораньше – вот что интересно, – сказал Бецкий, выруливая «Лексус» из автомобильной запруды Литейного моста.

– Хорошее у тебя утро, Слава, – отозвался с пассажирского места Быхов. – Одиннадцатый час! Добрые люди уже на работах работают. С девяти утра. А некоторые даже с восьми.

– Этот Ровный-антиквар к добрым людям не относится, – отрезал Бецкий и ловко разминулся с кормой маршрутного такси, которое проводило японский болид гневным гудением. – Добрые люди – на заводах, а он – спекулянт и язва.

– Слава! Ты аккуратнее, убьешь ведь! – прокомментировал Быхов очередной маневр товарища. – Ну уж и язва! Нормальный мужик, выживает, как может, чего ты хочешь? Время такое.

– Хочу, чтобы мне мозги не вкручивали! Ведь сорок минут вчера развлекался, юморист чертов… Запали мне сигарету… во-о-от так… – Бецкий принял зубами первый утренний «Кент», – тогда как мы ему со всей душой намекали: давай, мил человек, по делу – колись, что знаешь! Ясно же, что замазан по глаза. А он что?

– Твое «замазан» к делу, как говорится, не подошьешь. Нам ему предъявить нечего, с какой такой радости ему с нами откровенничать? – ответил Быхов.

– С такой, что мы людей спасаем, и его, между прочим, тоже – мог бы пойти навстречу, а не упражняться в остроумии! – Бецкий крутнул руль, бросив машину на набережную, которая, по счастью, не стояла мертвой пробкой. Вяло, но плелась.

– Лучше, как при Ежове: вломился в квартиру и поговорил по душам? – подначил напарника Быхов и тоже поднес сигарету к прикуривателю.

– При Ежове в квартиру ломиться не потребовалось бы! Какой уж там Ежов… При Андропове увидел бы корочки – раскололся в момент до самой жопы! Потому что уважение к органам – залог безопасности государства.

– Вот именно. При Ежове и Андропове было за что уважать, а теперь? А теперь нас обывателю уважать особенно не за что.

– Я и говорю: спекулянт, язва и козел, – заключил Бецкий, вовсе не обратив внимания на крайнюю свою нелогичность.

– А вот куда его понесло и зачем – это вопрос. Хотел поговорить – так подъехал бы на Литейный или сидел дома…

– Коз-з-злина… – прошипел Бецкий и согласно кивнул. – Сделает он нам проблему, вот увидишь!

– Не знаю насчет проблемы, но, насколько я понял по голосу, парень явно неадекватен текущему моменту, надо его перехватить, пока он глупостей не наделал.

– Он уже наделал. Чугунная – это же он к обторчанному гражданину Богуславу намылился! За каким бесом? А Богуслава надо было еще вчера передать в наркоманское управление: у него же не квартира – склад этой дряни!

– Не наш профиль. Нам что, за каждым упоротым балбесом гоняться?

– Да я так, из солидарности с коллегами… Нет, ты погляди, что творят!

За поворотом на улицу Арсенальную их караулил патруль ДПС. Ошалевший от счастья (еще бы! «Лексус» попался!), бдительный постовой выпрыгнул на дорогу, вращая жезлом и совершенно упустив из виду конторские номера. Бецкий вынужденно затормозил, испятнав асфальт дымящейся резиной. В водительское окно троекратно стукнулся жезл, а когда оно уехало вниз, образовавшийся проем заполнило пухлое радостное лицо под сенью аэродромной фуражки.

– Старший сержант Плетнев, – представилось лицо. – Нарушаете?

Бецкий выставил наружу участок тела, к которому крепилась левая рука и голова.

– Старший сержант Плетнев, ты чего под колеса кидаешься?

– Я вас спрашиваю, почему нарушаете? Так, предъявите документы и выйдите из транспортного средства, – патрульный посуровел, отступил назад, положив руку на кобуру, прятавшуюся в тени могучего пуза, на котором трещал застежками бронежилет.

– Ты, видать, недавно служишь? На номера посмотрел, прежде чем под бампер сигать? Тогда посмотри на это и служи дальше, – Бецкий продемонстрировал удостоверение.

Страж дорог извинился, козырнул и очистил горизонт, а чекист принялся ругаться, что вот из-за таких неопытных можно все дело провалить. В самом деле, какой идиот станет тормозить машину с номерами ФСБ? Ведь если она, машина, нарушает скоростной режим, значит, у экипажа имеется неотложная необходимость. А если таковой нет, все одно – не проверить и мздой не разжиться.

Полупустая Арсенальная в пять минут донесла «Лексус» до места. Проколесив по улице имени самого углеродистого состояния железа, товарищи высадились подле хорошо знакомого зеленого «Паджеро». Джип был пуст, пустовал и тротуар, лишь недалекая заправка обслуживала приблудившийся «Пассат», да в «Ароматный мир» на другой стороне дороги забежал страждущий. В воздухе плыли заводские звуки и плотный запах падавшей на город жары.

Быхов оглядел пейзаж и звучно чихнул.

– Аллергия… тополиный пух сведет меня в могилу… – пожаловался он.

– Тебя не пух, тебя вот это вот скорее, – Бецкий продемонстрировал напарнику окурок.

– …и жарища, – закончил Быхов. – Чего мы по такой жарище в костюмах ходим, как мазохисты?!

– Ствол прятать удобно, – Бецкий одернул пиджак и закрыл машину.

– Ствол можно и под рубашкой того…

– И будешь ты похож на придурка из фильма про калифорнийских бандитов.

– Ладно, бросай трепаться, двинули!

– Куда? К наркоману Диме?

– К нему, к нему. Или я не заметил господина антиквара?

Чекисты достигли обшарпанного парадного, подле которого пустовала не менее обшарпанная скамейка, где не караулил сегодня художник Понтекорово. Оба замялись перед дверью. Иди внутрь почему-то не хотелось.

– Ты серьезно веришь в этот бред? – спросил Бецкий непонятно, по всей видимости, в продолжение какого-то давнего разговора.

– Ты за двенадцать годков в нашем управлении еще не отвык удивляться? – парировал Быхов.

– Уж очень бред матерый.

– Матерый, – согласился низкорослый чекист. – Ну, чего встал – вперед!

– Надо было взять дробовики, – Бецкий процитировал тот самый фильм про калифорнийских бандитов, очень похоже сымитировав даже сокрушенный тон голоса, и шагнул в сырую, прохладную темноту за дверью.

* * *

Художник Понтекорово вовсе не просто отсутствовал на посту при парадном.

У него была уважительная причина – его не было дома.

В то самое время, когда высокий и маленький чекисты мялись перед парадным на улице Чугунной, словно пораженные внезапным параличом, старый художник не мялся, но действовал на проходной судебно-медицинского морга, что на Екатерининском проспекте, 10.

Снаружи раскинулось штилевое море лип, обворожительно пахнущих, несмотря на жару, а внутри, опять-таки несмотря на жару, было прохладно и пахло вовсе не липами, как и положено воротам на тот свет.

Аккуратный старичок в парусиновой паре, белом картузике, с антикварного вида тростью в руках и не менее антикварными сандалиями на ногах препирался с местным цербером, вооруженным инструкцией и сержантскими погонами.

– Молодой человек, я в десятый раз говорю, мне необходимо видеть тела убиенных граждан: Петухова А. А. и его супруги Римской Т. И., я знаю, их доставили в ваше учреждение. В особенности первого, – так и сказал: «убиенных».

– Уважаемый, – устало отвечал сержант, – я вам в десятый раз сообщаю: я не имею права вас впускать. Это судебное учреждение, а вы не родственник, вашей фамилии нет в книге посещений, вы, простите, никто! Поэтому я вас никуда не пущу.

– Тогда я позвоню вашему начальнику Георгию Петровичу Лаврентюку.

– Имеете право.

– То есть не пустите?

– Нет, – ответил цербер и вздохнул, подумав: «вот же прицепился старый клещ!»

– Ну хоть скажите: тела уже вскрывали? У вас есть какие-то записи, как это называется… база данных! – старик кивнул на монитор компьютера, видневшийся над загородкой.

– Послушайте, уважаемый… – сержант встал, покинул свое фанерное обиталище и вышел к «старому клещу». – Я просто стою на посту, вот и все. Пускаю туда, выпускаю оттуда, согласно инструкции. Передо мной никто не отчитывается: кому, что и когда вскрывали. Понимаете? Я не доктор, я даже не лаборант, я – полицейский и попал сюда по разнарядке – сторожить. Вот я и сторожу! Что вам от меня нужно?! Неужели непонятно? С первого раза! Вот были бы вы родственник – тогда другое дело!

Старик тяжко оперся на клюку и, судя по всему, не менее тяжко задумался. Раздумье перешагнуло границы приличий – в самом деле, проходная морга не место, чтобы стоять вот так столбом, прикрыв глаза целую полновесную минуту! Страж открыл рот, дабы намекнуть, но не успел, потому что упрямый дед растворил очи, которые неприятно напомнили сержанту глаза иконописных святых в церкви. Вроде бы смотрят в никуда, а вроде бы и все время на тебя.

– Нехорошо, товарищ милиционер!

– Я полицейский… что «нехорошо»?

– Обзывать старого человека клещом.

– Что… – сержант разинул рот и тут же с костяным щелчком захлопнул его.

«Черт, как же неловко-то, а?! Неужели я забылся и вслух ляпнул?! Вот же довел старикан!»

– Ничего вы вслух не ляпнули, не беспокойтесь, – сообщил дед.

– Как… вы… я не понимаю… – сержант заелозил всем телом, будто хотел выскользнуть из ботинок.

– У вас лицо говорящее, молодой человек. Когда человек редко думает – посетившая мысль видна, сразу и в подробностях. Тяжкое это дело – размышлять. С непривычки.

– Что… – повторил полицейский, потому что реагировать было нужно, но как именно – он не знал.

Старик усмехнулся в бороду.

– Да ништо! – передразнил он и вонзил взгляд в зрачки сержанта, заговорив медленно и веско: – Я - родной дед покойного гражданина Петухова А. А. Родной дед покойного. Артема привезли к вам, мне необходимо проститься с внуком. Гражданин Петухов – мой внук. Мой родной внук. Я – его дед. Я должен его увидеть. Можете отвечать, привратник.

– А-а-а… – протянул привратник после паузы, словно просыпаясь. – А-а-а-а… что ж вы сразу не… оно тогда… документики бы ваши… зафиксировать…

Художник сцапал из визитницы на стойке первую попавшуюся бумажку с рекламой каких-то очень ритуальных услуг и поделился ею с полицейским.

– Благоволите. Меня зовут Петухов Борис Викторович, шестнадцатого года рождения, – и пояснил: – Тысяча девятьсот шестнадцатого.

Цербер порысил в загородку и тщательно перенес в гроссбух сию информацию, ежесекундно сверяясь с рекламным флаером, который старику и вернул со словами соболезнования.

– От головной боли хорошо помогает нурофен, – невпопад ответил художник, проходя в скорбное царство.

– Простите? – проводил его непонимающим вопросом полицейский.

– Не за что. Прими через час сразу две таблетки – поможет.

И он уверенно, словно бывал здесь не раз, углубился в коридоры и лестницы, стремясь к полуподвалу, где и располагалась мертвецкая.

Утроба здания встретила его роением людей в халатах. Хоть было их всего трое, они умудрились создать суету, настолько далекую от здоровой, что и сравнить не с чем.

* * *

Звонок не работал.

– Ну… – Бецкий родил заковыристый матюг, вовсе не вязавшийся с его аристократической фамилией и благородными чертами лица.

– Вчера еще работал, – ответил шепотом Быхов, причем отчего случилось такое понижение громкости, он не сумел бы объяснить.

– Торчок хренов! – сказал его товарищ, тоже, заметьте, шепотом.

Оба стояли на площадке второго этажа перед дверью, чья коричневая краска змеилась кракелюрами. Из окон на лестнице с пушечной силой било солнце, но здесь, на площадке, было холодно. Настолько холодно, что невидимые ледяные пальцы расшалились под пиджаками сотрудников конторы.

Ненормальный холод и ненормальная тишина царили здесь – казалось, звуки улицы не долетают до площадки вместе с джоулями тепла. Хотя, казалось бы, дом не был богат ни стеклопакетами, ни кондиционерами, в то время как эффект складывался именно такой: закрытый стеклопакет и пашущий вовсю кондиционер.

– И что? – задал Быхов риторический вопрос.

Бецкий вновь утопил немую кнопку.

– Понятно, – ответил его коллега и зябко поежился.

– Вышибаем? – Бецкий кивнул на дверь.

– Ссыкотно, – признался Быхов.

– В смысле, что мы без ордера и все такое? – уточнил Бецкий.

– В смысле, что ссыкотно! – оборвал его товарищ злым шепотом.

– Надо было брать дробовики, – констатировал Бецкий все той же цитатой и вздохнул, примеряясь к хилой деревянной преграде.

И тогда из недр квартиры донесся гулкий, увесистый бум-м-м.

Чекисты подпрыгнули, до того неожиданным оказался звук.

Бум-м-м! Бум-м-м! Бум-м-м! И еще раз: бум-м-м!

Нечто с размеренностью метронома било, будто бы в бочку. А ведь не было там никаких бочек…

– Вышибай! – сказал Быхов.

И…

Не успел Бецкий расправить могучие плечи и как следует приложиться, дверь скрипнула и распахнулась.

– Открыто, епт…

Напарники зашли внутрь, мгновенно погрузившись в еще сильнейший холод и невероятную вонь. Перед ними лежала прихожая, заставленная антикварной мебелью, короткий коридор и отворенная комната со все той же старорежимной обстановкой. И ни души.

– Господин Богуслав! – позвал Бецкий. – Господин Богуслав! Мы из ФСБ, мы вчера были у вас, если вы помните…

– Ни хрена он не помнит, – прошипел Быхов, имея в виду вчерашнее состояние «господина Богуслава».

– И где он?

– Да на кухне! – Быхов ткнул большим пальцем за угол прихожей. – Блин, воняет-то как, будто сдох кто!

Бум-м-м! – раздалось из-за поворота на кухню.

Чекисты разом шагнули вперед и увидели хозяина. Он стоял перед дверью в сортир и мерно колотился в нее всем телом, откидываясь назад и шлепаясь сразу грудью, животом, головой. Деревянная створка скрипуче постанывала, так что было ясно: недолго ей осталось, а по белой эмали ползли пятна крови ровно в том месте, куда приходилось лицо наркомана Димы. При этом хозяин оного не обращал ни малейшего внимания на явное неудобство такого метода.

«Сколько же он хмурого вколол?! Такая анестезия!» – пронеслось в мозгу Быхова.

Бецкий же собрался подойти и одернуть невменяемого парня, но вместо этого быстро отступил назад, вглубь прихожей, утянув за собой напарника. Движение это несло в себе один голый инстинкт и никакого разума. Инстинкт самосохранения. Что-то было неправильно во всей фигуре Дмитрия Богуслава, если не принимать во внимание тот факт, что человек пытался вынести дверь собственным лицом.

– Эй, придурок! – рявкнул Бецкий. – А ну, завязывай!

Придурок немедленно «завязал» и обернулся к гостям.

«Обосрался, скотина», – такая мысль вспыхнула на границе сознания Быхова.

«Не обосраться бы», – в унисон подумал Бецкий.

С разбитого до мяса лица, нет, морды на чекистов уставились совершенно жуткие, пронзительные глаза. Свернутый набок нос, растесанный, кажется, кость виднеется, лоб и две кошмарные дыры, из которых словно выглядывала сама смерть. Ни один из «инквизиторов» не сумел бы объяснить, что именно их так впечатлило, но оба разом шагнули назад, а Бецкий даже поднял руку в защитном жесте.

– Эй, придурок! – на этот раз рявкнуть у него не вышло. – А ну, утихомирься!

– Стой где стоишь! – крикнул Быхов, но тоже не очень уверенно.

Ответом стал стремительный бросок. Наркоман Дима выставил руки со скрюченными пальцами, которые украшали синюшные, обломанные ногти, и кинулся на чекистов.

Бецкий рефлекторно встретил его могучим хуком в челюсть, хотя вряд ли смог понять, как среагировал, настолько быстрой была атака. Масса сложилась с ускорением, челюсть хрустнула, а торчка, в котором было килограмм шестьдесят, кинуло в сторону. Но он и не думал падать. Более того, не думал прекращать атаку.

Богуслав, или то, что было им еще вчера, развернулось с неуловимой глазом скоростью и наотмашь хлестнуло Бецкого по голове тыльем ладони. Здоровенный чекист с грохотом влетел в дверь, что вела в комнату, и вынес ту собственной спиной.

Наркоман тут же прыгнул и вцепился в Быхова, оторвав того от пола и швырнув на пол. Он зарычал, замотал башкой, словно выбирая, на кого кинуться. В этот момент Быхов подцепил его ногу носком ботинка и с силой пнул вторым в колено.

Торчок упал, с размаху приложившись затылком в паркет.

Бецкий уже был на ногах.

– Лежать, пидор! – он ткнул пальцем в сторону Богуслава. – Или вставать потом не захочется!

Однако наркоман Дима извернулся на полу и стремительно прыгнул… точнее, собирался прыгнуть, потому что Бецкий с шагом впечатал тому каблук в подбородок. Богуслава швырнуло назад – в кухню.

Рядом тяжело поднялся Быхов.

– С-с-сука… – выдохнул он. – Ну, вот и все…

Только это было далеко не все. Чертов наркуша вскочил на ноги. Удар, способный не то что вырубить – отправить на тот свет чемпиона по боксу, никак не убавил ему прыти и ярости. Богуслав задергал головой, завыл на одной ноте. Рука его мазнула по мойке, и в ней засверкал нож.

– На хуй! – крикнул Быхов, рванув из кобуры пистолет.

Вслед ему обнажил оружие и Бецкий. Клацнули предохранители – вместо тысячи слов.

– Еще одно движение… – начал было чекист, когда наркоман рванулся через коридор.

Пистолеты разродились оглушительным девятимиллиметровым лаем на два голоса. Полдюжины пуль препарировала грудь господина Богуслава, а останавливающий эффект макаровских патронов вернул его на зассанный кухонный пол. В воздухе повисла красная взвесь от сквозных прострелов, в луже мочи закрутились кровавые водовороты.

– Вот теперь точно все, – констатировал Бецкий.

– Из-за этого пидораса теперь объяснительные писать до очешуения, – ответил Быхов и добавил: – Чем он поставился, вот что интересно? Чуть не убил обоих!

Чекисты зашагали к телу.

Быхов отбросил ботинком лязгнувший нож – старомодный мясной тесак с деревянной ручкой. Бецкий, на лице которого наливалась гематома, наклонился, чтобы пощупать шею наркомана Димы. Хотя, учитывая шесть пуль в груди, затея была явно из разряда более обязательного, чем необходимого.

Господин Богуслав лежал на спине, раскинув руки. Голова нелепо закинута назад. Живой человек так расположиться не мог, о чем Бецкий и сообщил:

– Готов. Надо было брать дробовики, все равно теперь замумукаемся писать бумажки. Ты только посмотри, во что он себе харю превратил, а! Ведь каша!

В этот момент глаза наркомана открылись. Неукротимой ярости и жажды убийства в них более не было. В них не было ничего.

Быхов охнул. Бецкий тоже.

– Рефлекс… – начал было он, но тут зрачки двинулись, остановившись на нем.

Бецкий почуял, будто под рубашкой прогулялась огромная холодная рука, а желудок ухнул куда-то в область таза. Он, который раз за сегодня, отступил назад, не желая верить увиденному. Рядом с ним отступал тихо матерящийся Быхов.

Но верить пришлось.

Покойник согнул ноги, перевернулся на бок, потом на четвереньки и встал.

Глаза… да какие глаза, абсолютно пустые, неживые буркала свелись на чекистах. Бывший наркоман Дима зашипел, будто из проткнутой камеры вырвался воздух, и вдруг, шатаясь, побежал на чекистов, загребая в воздухе руками.

Вновь загрохотали пистолеты. У «инквизиторов» на этот раз не хватило сил на какие-то слова, они просто принялись стрелять. Еще шесть пуль врубились в грудь, а тело откинуло назад. Но когда чекисты опустили стволы, они увидели сквозь прозрачный пироксилиновый дым, что Дима затормозил задницей о стол в кухне и бросился, побежал вперед!

– …твою мать! – заорал Бецкий, ухватил для верности ПММ обеими руками и в два сдвоенных выстрела начисто вынес коленные суставы бывшего наркомана.

И только тогда ноги его подкосились и он рухнул головой вперед в коридор.

– Что это было?! – выдохнул Бецкий.

– Смотри! Ползет!!!

Дима полз к ним, перебирая руками, а кошмарные его глаза не отрывались от напарников, зубы клацали, как кастаньеты.

– На хер «смотри»! Огонь!

Оставшиеся в магазинах пули пришлись в самую близкую часть тела – в голову. Лишенное половины черепа тело, как раздавленный паук, дергалось, слепо скребя конечностями в луже крови и мозгов. Быхова вырвало. А Бецкий снабдил пистолет свежим магазином, который и разрядил, целясь в хребет и шею. Изуродованное тело и после этого не прекращало корчиться, наверное, с минуту.

– Охренеть! Просто охренеть! Он что, мертвый?! – крикнул Быхов задыхающимся голосом.

– Теперь точно мертвый! – также задыхаясь, ответил Бецкий – его трясло, но руки сами переснаряжали пистолет.

– Видел! Мля… это что же получается?!

– Это выходит, что бред – не вполне бред или мы оба сошли с ума, – непонятно пояснил Бецкий.

– Лучше бы мы сошли.

И тут из санузла раздался голос. До того вышло внезапно, что чекисты разом наставили стволы на звук и лишь чудом не открыли огонь. Голос истерично выкрикивал один и тот же вопрос:

– Вы его убили?! Вы его убили?! Вы его убили?!

– Ровный? – переспросил Быхов. – Ровный, ты?

– Вы его убили?!

– А ну, тихо! Кирилл, это ты?

– Я.

– Можете выходить, только не испачкайтесь, здесь все в мозгах.

Прозвенел отбрасываемый крючок, открылась наружу дверь, и из санузла вышел антиквар, которого также немедленно вывернуло, отчего в луже мозгов и крови заплескалась доза густой желчи.

* * *

На скамеечке перед парадным Ровный истребовал выпить, «если есть». Выпить нашлось. Бецкий притащил из «Лексуса» фляжку виски, коего антиквар и испробовал долгим, неостановимым глотком. Лишь потом он смог говорить и заговорил, а Быхов вдруг понял, что Кирилловы волосы не менее чем на четверть разбавлены сединой.

И неудивительно, потому как история получилась скверная.

Когда наркоман Дима прыгнул на антиквара…

– Блин, я едва прямо там не сканал, как заморозило, стою и чувствую: слюна изо рта каплет… Он в меня вцепился, а я упал, сам думаю: хорошо мимо лужи, а то как мне потом по городу… салон, чехлы изгваздаю, вот глупость, да?! И тут он на меня наваливается и к горлу… И меня как разморозило! Двинул в рожу, колени поджал – спихнул с себя, едва успел в коридор… в ванную заскочить и закрыться. А он там стоит и долбит в дверь… то затихнет, то опять. То затихнет, то опять. То затихнет, то опять. И дверь трещит. И никакого оружия. Думал, вечность прошла, а тут вы. Хорошо, что я догадался позвонить!

Хорошо – это слабо сказано.

– Короче говоря, ну его на хрен, эти бумажки. Забирайте. Мне вам нужно многое рассказать…

– Нам, я думаю, придется обратиться к вам как к эксперту, гражданин антиквар, – сообщил Быхов. – Лучше вас все равно эти записки никто не знает. Вы же их прочли?

– Кроме второй половины.

– Уточню: второй половины у господина Богуслава вы не нашли бы. Вторую половину и еще один небольшой довесок генерал Богуслав, его дед, передал в наш архив давным-давно, сразу после войны. Бог знает почему он зажилил свою половину, теперь не спросишь, м-да. У вас есть шанс прочесть записки полностью и кое в чем разобраться. Думаю, вам это нужно, а то так и с ума сойти недолго, – добавил Бецкий.

– Сейчас дождемся спецкоманды из Управления и поедем на разговор, нам есть о чем побеседовать, – сказал Быхов.

И не знал Святослав Александрович, что из проулка напротив их теплую компанию разглядывают чужие и очень внимательные глаза.

Глава 11

Первая интермедия

Алариху Швальму повезло покинуть лагерь Дахау 28 апреля 1945 года. Военный врач, приписанный к отделу, до 27-го числа занимался зачисткой: сжигал архивы, сжигал биологические материалы, включая сверхценные объекты N, сжигал тела умерших подопытных, пассифицировал еще живых. Это было непросто: выстрел в мозжечок, несколько выстрелов в позвоночник, а потом – крематорий.

Старые, маломощные печи не справлялись – американцам должен был достаться целый склад мертвых тел. Не успели сжечь более двадцати штук. И не успели бы.

Седьмая армия проклятых янки уж очень бодро рвалась на восток, а с какого-то момента вообще перестала встречать действительное сопротивление. После того как русские взяли Зееловские высоты, пустив на сосиски почти всю 9-ю армию, до Берлина осталось меньше ста километров. Насколько знал герр Швальм, из котла удалось вырваться остаткам 11-го корпуса СС и 56-го танкового корпуса Вейдлинга. Но это, один хрен, никому уже не могло помочь и ничего не могло исправить – все пиво утекло.

Войска, прикрывавшие Рейх с запада, принялись разбегаться, а кто не бежал, те норовили подставить зад янки или англичанам. Попасть в лапы красным никому не хотелось, ибо многие, слишком многие побывали на Восточном фронте, отлично помня, что именно они там вытворяли. Ожидать «благодарности» озверевших коммунистов (а чего только о них не рассказывали!) никто не собирался.

Поэтому лагерь Дахау был обречен.

Чертов комендант, гауптштурмфюрер СС Мартин Вайс приказал зачистить секретные лаборатории и был таков. Теперь на месте отдувались сотрудники отдела R с немногими приданными им бойцами охраны. Не только отдавать результаты работы союзникам, но даже показывать их следы было нельзя категорически.

Но почти два года работы… их Аларих Швальм переработать в бесполезную золу не мог. У него имелись собственные мысли на этот счет. Во-первых, проконтролировать исполнение было некому. Часть личного состава достреливала заключенных, которые могли рассказать лишнего или просто так – на всякий случай. Часть – беспробудно заливалась шнапсом. Во-вторых, скрыть следы собственного участия в опытах – это одно. Сжечь же исходную папку из сейфа бывшего, теперь бесповоротно покойного начальника Зигмунда Рашера – совсем иное.

– Допрыгался, свинский сукин сын! – шипел Аларих сквозь зубы, приставляя люгер к затылку очередного, бешено дергающегося в фиксаторах тела.

И не понять, кого точно он имел в виду: себя, который подписался на такое дело, или старину Зигмунда. Старина Зигмунд, кстати, закончил свои дни здесь же, где до того руководил целой серией не вполне приглядных опытов на живых людях. Живых и мертвых.

Выстрел.

Кровь брызжет на стол, часть попадает на защитный костюм и маску герра Швальма. Еще выстрел – в шею, еще – между лопаток.

– Поворачивайся! – орет он подручным.

Доктора окатывают водой из шланга, а на белый кафельный пол, который вымазан теперь мозгами, кровью и кусками кости, обрушивается водопад кислотного раствора.

Кровь.

Кровь не должна попасть на тело, в дыхательные пути, не дай бог – на поврежденные участки кожи, если таковые имеются. Хотя из опытов не вышло ничего из запланированного любопытным сукиным сыном Рашером, зараза очень опасна. И совершенно секретна – биоматериал не должен попасть в руки американцев. Хорошенький может выйти бардак, если зараженные вырвутся из клеток. Да что там зараженные – может хватить капли крови, в которую вляпается рядовой раздолбай, если ему захочется полюбопытствовать, чем тут занимались ученые.

– Забирай тело! Подвози следующего! Да не забудь проверить ремни!

Снова кровь.

Аларих ругается последними словами, почему до сих пор не доставили пневматический пистолет для забоя скота. Парабеллумовский патрон слишком мощный – прошибает тело навылет, от чего все в дерьме, сиречь опасном биологическом материале.

М-да, материалы. Старый документ, точнее, серия документов, с которых все началось. Их он не собирался уничтожать. Их он собирался забрать, перед тем как навсегда уйти из Дахау. Спастись бегством. Эвакуироваться. Дать стрекача.

* * *

История эта началась для роттенфюрера Алариха Швальма в декабре 1942 года.

Но это не вся правда.

В более счастливое, мирное время герр Швальм был самым молодым доктором биологии Третьего рейха и как раз начал успешно продвигаться в смежной медицинской тематике, когда над Европой прогремели первые залпы великой войны.

Аларих Швальм к 1939 году носил гордое звание доктора медицины, занимаясь, впрочем, преимущественно академическими исследованиями в области реаниматологии. Благородное начинание.

Благородным был и род Швальмов – с корнями, которые терялись в рыцарской путанице четырнадцатого столетия. Именно это свойство не позволило доктору оставаться в стороне, взирая на мировой пожар из-за бумажной грани имперской брони для специалистов. Доктор Швальм, чего греха таить, был в восторге от идей нацизма, превративших его, нищего студента, в элиту народа, почувствовавшего себя единым после кошмарной Веймарской агонии. И тут такой случай заплатить по счетам! Словом, он добровольно завербовался в войска СС, попав как раз к формированию 8-й кавалерийской дивизии «Флориан Гайер».

Дивизию перебросили на Восточный фронт, где она благополучно домаршировала до Ржева.

Вскоре окрестности этого провинциального городка обратились в ад, который к декабрю стал еще и очень холодным адом, словно ледяная преисподняя Эдды перенеслась на землю.

А все потому что русские раскручивали маховик наступательной операции «Марс», накатываясь волнами на бронированный волнолом 9-й армии оберст-генерала Моделя. Накатывались, разлетались кровавыми брызгами и накатывались вновь, норовя отсечь Ржевский выступ.

На одном из фасов этого выступа встала дивизия с именем вождя далекой Крестьянской войны. И русские умыли ее кровью. Своей напополам с чистейшей арийской.

Именно это обстоятельство непосредственно касалось военврача Швальма в силу его специальности. И довелось ему хлебнуть той крови досыта.

«Это ничего, – думал он. – Я людей спасаю, да и практика в поле – это ценнейший опыт!»

Итак, холодный и одновременно очень жаркий декабрь 1942 года.

– Йост! Зажим!

– Так точно, герр роттенфюрер!

– Не «так точно», а зажим, быстрее!

Медицинская палатка ходила ходуном от канонады, которую, казалось, можно потрогать руками – только дотянись, настолько жирным и плотным был грохот. Шутце Йост Оберсдорф – бравый гренадер, едва окончивший фельдшерские курсы, был прислан на усиление медчасти после чудовищных потерь января 1942 года. Гренадер был, конечно, бравый, но место ему – в окопе за рукоятью MG-34, а никак не возле операционного стола. Устав из Шутце так и пер, что ужасно раздражало.

«Дорогой папа Вилли Битрих, где ты набрал такое убоище?!» – со всей ситуативной несправедливостью думал доктор, адресуя негодование бригадефюреру, который, в общем, комплектацией медчасти заниматься не должен.

Залитый кровью операционный стол и солдат с развороченным бедром. Судя по дыре – осколок, минометный, не иначе. Рана выглядела жутко, но была неопасна – справились, невзирая на тупость гренадера Оберсдорфа. Но сколько еще ожидает очереди! И скольким еще суждено в эту очередь попасть! Русские безостановочно долбили эшелонированную оборону, как шахтеры в забое.

Санитары вынесли раненого на носилках, Швальм привычно поднял руки ладонями к себе и оглянулся назад, где коллега Дитрих только что справился с очередной операцией.

– Дитрих! – позвал Швальм.

– Уже тридцать шесть лет, а все Дитрих, – отозвался коллега.

– Я смертельно устал. Тринадцатый за сегодня!

– У меня десятый, но подтверждаю – ноги уже не держат.

Врачи работали посменно, но смены каждый раз выдавались жаркими: спасибо парням с той стороны окопов – не оставляли медиков без практики.

– Как думаешь, Дитрих, не придется рвать когти, как тогда, в январе?

– Да-а-а… – протянул тот, – плотненько сегодня укладывают. Слышишь, какой грохот?

Палатка отозвалась, зашатавшись на опорах вслед очередному рукотворному грому. Под полог просунулась фигура гренадера с санитарной повязкой на рукаве. Веснушчатая физиономия в пороховой гари, под каской и вязаным подшлемником личность установить не представлялось возможным. Поэтому Дитрих обратился нейтрально:

– Эй, ты!

– Я, герр унтершарфюрер! – санитар вытянулся в струну, звякнув противогазным чехлом.

– Не ори. Вольно.

– Прошу простить, герр унтершарфюрер! Только что с передовой, ничего не слышу!

– Ты очень кстати, как там обстановка? – спросил Швальм.

Шутце улыбнулся, прокопченную физиономию разрезал полумесяц белоснежных зубов, причем половины не хватало.

– Танки, герр роттенфюрер! Танки и русские панцергренадеры! Нас вышибли из первой линии окопов, но мы вышибли их обратно – сейчас снова ползут! Очень близко подобрались – между окопами метров триста. Я думаю…

– Свободен, солдат, – перебил его Дитрих. – Кру-у-угом! Марш отсюда.

– Вот так. Танки. Насколько я понимаю, сейчас разведают слабые места в обороне, а потом вдарят из пушек. А ведь и сюда попадет, если что, – сказал Аларих, когда гренадер покинул палатку.

– Ну… пока не попадает. В конце концов, наши кишки рано или поздно долетят до Господа Бога, так какая разница: когда? – философски заметил Дитрих, – эй, Йост, помирать не страшно?

– Страшно, – признался Аларихов фельдшер.

– В ботинок-то еще не наложил? Вот сейчас ка-а-ак накроют «катюшами»!

– Так, герр унтершарфюрер, кто на передовой был, тому сраться не привыкать. Накроют «катюшами» – постираю штаны и всего делов.

– Если «катюшами», то стирать будет нечего, – проворчал Швальм. – Соскребут ошметки да зароют с умеренными почестями. Это если будет кому соскребать.

Фельдшер ничего не ответил, потому что у входа послышалась какая-то возня.

– Следующая порция мяса, – сказал Дитрих и ошибся.

Это было не мясо. В палатку вошел трехзвездный унтер-штурмфюрер в подозрительно чистой шинели и фуражке.

– Господа… – он обвел взглядом помещение. – Кто из вас военврач роттенфюрер Аларих Швальм?

– Хайль Гитлер! – оглушительно рявкнул Йост, вскинув руку в старом римском салюте.

Офицер поморщился.

– Так кто?

– Я, герр…

– Отставить устав, – ладонь в черной перчатке запретительно рубанула воздух. – Роттенфюрер, вас отзывают с фронта.

– В чем, собственно, дело?

– В этом, – офицер извлек конверт официального вида. – Вот предписание. Вы немедленно отправляетесь со мной в Берлин.

– Но у меня раненые!

– Понимаю, – кивнул он. – А у меня приказ. Желаете обсудить?

Вот так началась история доктора Швальма, точнее, та ее часть, которая впадает ручейком в русло истории основной.

* * *

В столице господин Швальм пробыл совсем недолго – двое суток.

Времени как раз хватило, чтобы умеренно получить по шапке в медицинском управлении СС на Вильгельмштрассе – «за безответственное отношение к собственному таланту и подготовке, на которую Рейх потратил немалые деньги», а еще получить предписание явиться на Пюклерштрассе, 16 в берлинском Далеме.

Аларих удивился.

Он знал, что на Пюклерштрассе располагается штаб организации «Аненербе». Откровенно говоря, о «Наследии предков» слухи ходили самые дикие, но Аларих Швальм обладал чрезвычайно дисциплинированным умом, чтобы успешно фильтровать девять десятых этого информационного белого шума. Его мало волновали исследования рунической магии, духовные практики тибетских сект и поиски арийской прародины. Точнее, не волновали вовсе. А это и было главным наполнением шепотков и пересудов, связанных с названием «Наследие предков». Зато доктор знал, что «Аненербе» проводит уникальные исследования в области медицины, биологии и антропологии. Так не научные ли его изыскания послужили причиной вызова-перевода-назначения?

Разумно решив, что лучше один раз увидеть, он отправился в Далем и в указанный срок вошел под сень уютного двухэтажного особняка, чьи большие окна были по-военному заклеены бумажными полосами крест-накрест.

Именно так. Швальм потребовался Родине именно в качестве ученого, а не «военреза», «которых и без вас достаточно».

Ну что же?

Зачисление в отдел R и первым поездом – в Мюнхен.

Но его путь лежал немного дальше. В жутковатое… да что там, жуткое место – концентрационный лагерь Дахау. Под крыло начальника отдела R гауптштурмфюрера СС Зигмунда Рашера в качестве куратора направления… Какого?

* * *

Лагерь выглядел снаружи очень даже миленько, по крайней мере со стороны входа для персонала. Так, по первому впечатлению – обычный закрытый объект имперского подчинения, а вовсе не фабрика смерти. Имперское подчинение красовалось над воротами в виде орла, усевшегося на венок-и-солнце. Рядом стоял комендантский дом, два этажа с мансардой – белая штукатурка, железная крыша и флаг со все тем же символом солнца. За кирпичным забором высились ели, а перед входом – старая ива с облетевшими по зимнему времени листьями.

На КП доктора тщательно проверили и пустили в дом, где прямо за дверьми его встретил запыхавшийся, будто после быстрой ходьбы, человек лет тридцати трех – тридцати пяти.

Был он невысок – ниже Алариха, носил партикулярное платье, а лоб его в скором времени угрожал соединиться с затылком. Кажется, такие лбы отчего-то считают принадлежностью ученого люда.

– Здравствуйте, коллега! – человек радостно улыбнулся и раскрыл руки, словно для объятия, от которого, впрочем, удержался, просто пожав руку. – Очень, очень рад! Мне вас-то и не хватало! Позвольте представиться: Зигмунд Рашер.

Он кивнул, подражая каким-то прусским офицерам из синема, отчего его черные волосы колыхнулись и пришли в беспорядок.

– Роттенфюррер Аларих Швальм прибыл в ваше…

– Ах, оставьте. Я, конечно, ваш начальник и все такое, и звание у меня – гауптштурмфюрер, но, право, коллега, если мы будем звать друг друга «герр роттенфюрер» и «герр гауптштурмфюрер», на научную работу у нас времени не останется! Совсем! Я ж вас не на плацу маршировать пригласил… Зигмунд, я для вас Зигмунд, если, конечно, в неофициальной обстановке.

И он снова протянул руку.

– Ну, что же? Сперва заселим вас или вы голодны с дороги?

– Не голоден.

– Отменно. Тогда пойдем к вашему новому месту жительства, коллега!

– Я бы предпочел ознакомиться с фронтом работ…

– Пустое! Успеете еще ознакомиться.

Они вышли на другую сторону, направляясь к зданиям за линией елей.

– Вы, простите, не из брезгливых, коллега Аларих?… Имя-то у вас какое… эпическое!

Доктор Швальм не удержался – скривил рот.

– Зигмунд, я почти год провел на передовой. Думаю, что видел все, что только отпущено человеческому воображению.

– Это вы заблуждаетесь… – Рашер хитро прищурился. – Но я не об этом. Я о моральной стороне дела. Вы же, наверное, наслушались о нас всякого.

– Если честно, я о вас услышал ровно три дня назад. А о моральной стороне дела вообще думать не склонен. Все что на пользу – морально. Кроме того, я – ученый, мною движет сильнейшее любопытство.

– Настолько, что вы готовы ставить эксперименты над людьми? Смертельно опасные эксперименты. Многие наши пациенты погибают во имя нашего с вами любопытства.

– Зигмунд… – Швальм прижал руку, свободную от чемодана, к сердцу. – Это же война! От нашей дивизии за январь-февраль осталось семьсот человек! Из десяти тысяч! А уж сколько русских наколотили – не сосчитать! До либеральных ли соплей теперь, после такого?! Если вы… мы убьем еще десяток-другой, чтобы спасти тысячи, – считайте, что моя совесть спит или ушла в бессрочный отпуск. Тем более что пациенты – из числа врагов (в широком смысле), которые выпотрошили мою дивизию совсем недавно, да и теперь продолжают со всей страстью.

Рашер мелко потер ладони, демонстрируя одобрение.

– Отлично! Вижу, что я в вас не ошибся… А то, знаете ли, обмороков и нервных срывов уже насмотрелся. В вас сразу видно военного человека – не напугаешь!.. А вот мы и пришли. С новосельем!

Новоселье случилось в офицерской казарме – чистая, хоть и тесная комната, удобства общего пользования на этаже и кровать! Нормальная кровать с белым, хрустящим бельем! После ледяного ужаса под Ржевом это выглядело как генеральная репетиция рая. Ведь человеку, в сущности, так немного нужно!

Насчет рая, впрочем, доктор Швальм поторопился.

Разувериться в райской сущности этого места ему предстояло на следующий день. Ознакомительная прогулка по лагерю сильно поколебала его уверенность в том, что он видел «все, что только отпущено человеческому воображению». Не все, не все видел доктор Швальм.

Хотя… лично для него – да – это был такой усеченный вариант «почти рая». Тепло. Уютно. Регулярная кормежка настоящей горячей пищей. Нормальный сон по восемь часов в день. Интересная научная работа, к которой он готовился всю сознательную жизнь, и это вместо десятка операций за смену среди холода и лютой грязи.

Интересная работа, кстати, оказалась прямым следствием его исследований в области реаниматологии. Месяц длился «условно испытательный срок», как окрестил это время доктор Рашер.

Поначалу было жутко.

Не каждый день доводится ученому-медику топить живых людей в ледяной воде, когда они орут так, что приходится вставлять беруши.

– Берушами не пренебрегайте! Можно заработать известные проблемы со слухом. Акустика в помещении выше всяких похвал, так что… – предупредил его ассистент Франц Ледваль перед первым опытом в лагерной практике Алариха.

Потом доктор Швальм пациентов реанимировал, тщательно фиксируя результаты воздействия гипотермии на организм с учетом его «оживленческой» специфики.

И что?

И ничего – быстро втянулся, став практически незаменимым специалистом в этом начинании Зигмунда Рашера.

А совесть?

Совесть, как и обещал Аларих, ушла в отпуск. Хоть и пришлось в первую неделю пару раз крепко напиться в компании все понимающего ассистента Ледваля. В конце концов – это были враги Рейха, которые отдавали жизнь и здоровье для блага будущих поколений.

– Ну, Аларих, сердечно поздравляю, – сказал Рашер через месяц, вызвав Швальма в свой кабинет для официального разговора. – Я в вас не сомневался, но порядок есть порядок. Свою квалификацию ученого-практика вы подтвердили полностью. Я, признаться, все ждал, когда вы спросите: а как же руководство собственным проектом, который вам предварительно наобещали? А вы, Аларих, – прямо как Прометей, терпели молча. Неужели не любопытно? Или это жизненная позиция – не задавать лишних вопросов?

Начальник привычно склонил голову и хитро сощурился. Впрочем, Аларих уже знал: это не от избыточной хитрости, а от непорядка со зрением. Рашер был близорук, а очки носить стеснялся.

– Не знаю, – честно признался Швальм. – Никакой такой позиции у меня не замечено. Увлекся, наверное.

– Кстати, пользуясь случаем: моя вам искренняя и сердечная благодарность. Ваша статистика по поводу обморожения мозжечка просто блестяща! Геринг в штаны наложит от радости… ну… и нам от щедрот отвалится что-нибудь.

– Спасибо! – ответил Швальм, хоть и сомневался насчет бурной реакции авиационного рейхсмаршала, несмотря на то что работа по выживаемости летчиков, катапультировавшихся над холодными водами, выполнялась по его прямому указанию.

– Не за что. Хотя, что это я… есть, есть за что! Поработали вы просто отлично! И, Аларих, прекратите все время тянуться по стойке смирно – в пиджаке это выглядит ужасно нелепо. Итак, – Рашер выбрался из-за стола и прошелся по кабинету, выдерживая паузу, – итак, коллега, я поручаю вам проект… небывалый проект, который потребует не только мастерства, но и мужества. Мужества настоящего фронтового военврача.

Сказав эту непонятную в общем фразу, он замолчал, отвернулся и начал возиться с электрофоном, что оккупировал тумбочку у стены. Электрофон был дорогой, редкой штуковиной с автоматической подачей пластинок – прямиком из Америки, фирма «Колумбия», практически шедевр. Вскоре из динамика полились первые такты увертюры к «Аиде».

– Не очень громко? – спросил Рашер через плечо.

– Мне бы хотелось узнать подробности моего направления. А музыка совсем не мешает.

– Тогда присаживайтесь, – хозяин указал на пару кресел у стены, одно из которых немедленно занял.

Присел и Аларих.

– Вы, коллега, – начал Рашер, и по всему было видно, что начал издалека, – блестящий реаниматолог. Но не буду утомлять вас комплиментами. Вместо этого задам вопрос: вас никогда не угнетала мысль, что ваша профессия… ваше искусство часто оказывается бессильным перед жадиной Хароном? Если пациент умер, то это навсегда, несмотря на все ваши старания и выдающиеся качества. Не гложет некая подспудная обида? Ведь ваша специализация ближе всего к той самой реке, где обитает старина Харон.

– Патологоанатомы куда ближе.

Рашер рассмеялся.

– Юмор – это ценно! Но патологоанатомы работают с окончательным фактом – с костюмом, который покинул владелец.

– Обидно, конечно, – признался Аларих. – Правда, после фронта чувства изрядно притупились. Однако, Зигмунд, что вы имеете в виду? Реанимация из терминальных состояний – вполне нормальная тема исследований.

– Не желаете сигару? – хозяин кабинета сцапал со стола коробку, которая оказалась наполнена толстенькими коричневыми цилиндрами, источавшими сладкий аромат Кубы. – Ах да, вы же не курите…

Зигмунд растратил минуту на возню с сигарой, во время чего Радамес успел сообщить миру через посредство динамика, что «милая Аида – Нила цветок скоро увидит солнце родное».

– Превосходно… – выдохнув клуб дыма, Рашер продолжил, – терминальными состояниями, друг мой, вы занимались здесь целый месяц! Я говорю о вещах куда более захватывающих. Или вы думаете, что отдел R создан только для того, чтобы макать евреев в ледяную воду и записывать, что выйдет в результате на радость папочке Герингу?

– Последний раз мы макали католического попа.

– Какая разница? – Рашер описал сигарой дымный скрипичный ключ. – Неужто вы такого низкого мнения о нашем руководстве? Фантазия доктора Вюста гораздо богаче. Именно он дал добро на проект, хотя, без ложной скромности, – инициатива моя.

– Так что за проект?! – с трудом сдерживаясь, воскликнул Аларих.

Рашер поднялся из кресла, походил по комнате, пыхтя сигарой, а после вернулся на место. Комната наполнилась чарующими тактами арии, в которой Аида обещала Радамесу: «С тобой ухожу».

– Ах, простите, простите, я вас переинтриговал. Надо было подготовить вас, разогреть, что ли… – он вернулся на место, изрядно хватил дыма в легкие и, выпустив его наружу, принялся рассматривать коллегу сквозь туман. – Я говорю о физическом бессмертии, доктор.

– Чушь, – отрезал Швальм.

– Чушь, – легко согласился Рашер. – Если душа покинула тело, вернуть ее назад медицина не в состоянии, по крайней мере, пока. Но вот тело, коллега, тело может жить без души и быть более чем полезным.

– Какие-то фокусы с электрическим стимулированием нервных окончаний трупа? – спросил роттенфюрер, подумав, что от рассудительного и вдумчивого ученого такой бредятины он не ожидал. – Только я не вижу, чем может быть полезен такой фокус. Остаточный тремор конечностей, даже временное восстановление сердечной функции – это все впечатляет досужую публику, но уже для студентов первого курса неинтересно. Мы с вами слегка перешагнули этот счастливый возраст, не находите? После смерти мозга тело окончательно превращается в труп, из которого только если мыла сварить.

– Мыла, говорите? – Рашер усмехнулся. – В головном мозгу есть множество лишних участков. Неокортекс – высшая нервная деятельность, гипофиз – выработка гормонов и многое-многое другое совершено не нужны для поддержания механического функционирования тела. После смерти мозга открывается масса возможностей. Если оживить церебеллум (мозжечок), тело сможет двигаться и совершать множество полезных манипуляций, им можно будет управлять, как Големом. Представляете, доктор?

– Я, доктор, представляю себе, что вы меня разыгрываете. Допустим (только допустим), остаточные процессы в нервной системе мертвеца позволят заставить тело двигаться. Но это все очень ненадолго, ибо разложение органики все эти процессы чрезвычайно быстро пресечет.

– Справедливо. Но, дорогой Аларих, дело в том, что в далеком пятнадцатом веке в одном бельгийском городке на границе Шампани началась чума…

– При чем тут чума и пятнадцатый век?

– Дослушайте. Оговорюсь! Подробностей мы достоверно не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем. Все, что я изложу сейчас, – это реконструкция на основании одного занятного средневекового документа и дедукции. Итак, чума. Точнее, то, что аборигены посчитали бубонной чумой из-за схожести симптомов. За одной лишь разницей: эта чума была фантастически незаразна. Тем не менее все закономерно перепугались и в город с инспекцией нагрянул один испанский врач – знаменитость, этакий средневековый Луи Пастер. Однако его намерения лежали значительно дальше обычных медицинских функций, как и у нас с вами, коллега, – Рашер поклонился в кресле. – Он установил, что болезнь передается только при непосредственном попадании в кровь основных сосудов: вен или артерий, после чего пациент гарантированно погибает в течение четырех-пяти-шести суток. Тогда он произвел некие манипуляции со штаммом (ну это мы знаем, что такое штамм – он, понятно, не знал, оперируя зараженной кровью), которые привели к любопытным результатам. Повторюсь: мы не знаем и десятой части этой истории и, наверное, сотой доли подробностей клинических мероприятий. Но узнаем с вашей помощью…

Доктор еще раз поклонился и указал на Алариха сигарой.

– Так вот, любопытные результаты. Как бы сказали мы с вами, штамм вышел из пасифицированного состояния. Он стал заразен чудовищно, как и полагается чуме. Теперь стало достаточно простой царапины, чтобы подхватить болезнь.

– И тогда блохи разнесли ее… – собрался было закончить за начальника Аларих, но тот его перебил.

– А вот и не угадали! Секрет этой новой заразы заключался именно в разносчиках, – симфонично торжествующему тону Рашера отозвалась пластинка, заигравшая торжественный марш. – Разносчиками стали сами больные!

– Через мокроту? При кашле? – уточнил Швальм.

– Клиническая картина, насколько мы можем судить, стала куда занятнее. Поражение касалось в первую очередь не лимфоузлов и не легких, а мозга. Больной сходил с ума, превращаясь в крайне опасного и агрессивного маньяка, который набрасывался буквально на все, что движется, и рвал мишень зубами, ногтями и любыми подручными предметами, будучи абсолютно невосприимчивым к боли при полностью подавленном инстинкте самосохранения. Понятно, что при таком поведении инфицированных болезнь распространялась хоть и не так эффективно, как блохами, но куда более эффектно. Представьте, во что превратится средняя больница, куда доставят пяток-другой таких вот пациентов!

– Интересная история, – покивал головой Аларих, борясь с желанием высмеять непосредственное начальство или даже надерзить. – Допустим на секунду, что я поверил в эту древнюю байку. Очень интересно.

– Интересно не это! – Зигмунд словно не заметил иронии. – Самое интересное начиналось потом!

– Потом? – поднял бровь Швальм.

– Сумасшедший пациент или нет, но это чума! Через некоторое, недолгое время его убивала лихорадка! Или добросердечные соседи – сами понимаете, в пятнадцатом веке нравы и законы были куда проще современных.

– И? – Аларих уже догадался, куда клонит начальник, но хотел услышать окончание из его уст.

– Экий вы тугодум сегодня! – посетовал Рашер. – Неужели непонятно из начала разговора? То-то и оно! Покойник вставал на ноги!!! И продолжал заниматься ровно тем, чем и перед смертью, – набрасываться на окружающих. С той лишь разницей, что делался абсолютно туп и практически бессмертен. Уничтожить такую тварь можно было, только разрушив головной и спинной мозг. Разложение прекращалось примерно через неделю, и мертвец начинал ходить по земле! Вот это интересно!

– Потрясающе! – Аларих зааплодировал то ли доктору, то ли оркестру «Ла Скала», мастерски отыгравшему марш из оперы. – Я не спрашиваю, как ваш средневековый Пастер провернул это дельце. Мне любопытно: за каким дьяволом он все это устроил? Случайно?

– Наш! Наш средневековый Пастер! – Зигмунд поднял пальцы с зажатой меж ними сигарой. – Вовсе не случайно. Этот гениальный ум потратил жизнь, охотясь за этой невероятно редкой формой чумы, которая есть универсальный и абсолютный реаниматор – куда уж нам с вами! Для чего? Справедливый вопрос. Испанец полагал, что сумеет управлять мертвецами, так же как сумел управиться с исходным штаммом. Вообразите армию практически бессмертных солдат, не знающих ни голода, ни усталости, ни боли, ни страха, ни жалости. Даже сейчас – это без пяти минут власть над миром! Вот чего желал испанец!

– Фьють! – присвистнул доктор Швальм. – И всего-то? И как власть над миром? Получился толк с затеи? Что-то я не припомню в истории Средних веков этакого казуса.

– Ему помешали, – ответил Рашер и раздавил сигару в пепельнице. – Город Сен-Клер погиб в течение нескольких дней. Сперва не могли понять, что происходит, а потом было поздно – жители разорвали друг друга. В город была направлена инспекция (связи-то нет, а как же!) из нескольких рыцарей и солдат. Почти все они погибли, но по крайней мере одному посчастливилось вырваться. Он оставил дневник, который попал в руки ребят-лингвистов господина Вюста. А уж по указанным координатам наведались и мы.

– Вы ожидаете, что я поверю в это нелепицу?

– Нет. Я и сам не поверил и никогда не поверил бы – ведь я ученый, как и вы. Но вот своим глазам я не верить не могу. Настала пора познакомить вас с фронтом работ!

Рашер упруго вскочил, накинул на плечи шинель, так как на улице было прохладно, и вышел вон, напевая под нос: «К берегам священным Нила боги путь укажут нам…»

Последовал за ним и доктор Швальм.

* * *

Путь оказался на удивление долгим. Аларих, изрядно походивший по территории лагеря, хорошо представлял его топографию, в которой было, прямо скажем, не разгуляться. Ему даже показалось, что коллега путает следы (черт знает зачем). Или это были игры субъективного восприятия? Ведь за периметр они так и не вышли, добравшись аккурат до крематория – мрачного сооружения, перерабатывавшего отходы деятельности Дахау.

В стороне от крематория нашлась земляная насыпь с глубоким апрошем, выведшим к дверям – хорошим, массивным, из бронелиста. Очень это все напоминало капитальный дот. Да таковым, по сути, и являлось, только без амбразур, но зато весьма обширным, с подземными этажами. Имелись и пулеметы – при входе.

– Прошу стоять и предъявить документы, – сказал солдат с петлицами обер-ефрейтора, когда дверь отворилась и оба врача прошли метров двадцать под коридору под сводами капонира.

Аларих едва не спросил зачем. Только что, буквально три секунды назад, их точно так же опросили через окошко в дверях. Да и Рашера здесь знали в лицо. Не могли не знать. Однако ствол пулемета за бетонной баррикадой в глубине коридорчика, внимательные глаза солдат к вопросам не располагали. Пропускной режим здесь был налажен как надо.

Рашер отработанным движением извлек офицерское удостоверение и еще какой-то официального вида бланк.

– Это временный пропуск коллеги, прошу любить и жаловать, – пояснил он, протянув бланк ефрейтору, который внимательно прочел его, а потом оглядел и Алариха.

Попросил документы и у него.

– Простите, доктор, – извинился Рашер, когда вторые двери лязгнули за спиной, – секретность, знаете ли. Утомляет невероятно, но…

– Понимаю. Ничего страшного, даже романтика какая-то.

– Пф-ф-ф! После десятого раза вся романтика пропадает. В столовую, извините, не выйти! Каждый раз надо умасливать эти чугунные лбы документами! Хорошо хоть сортиры имеются, а то впору в петлю! – многословно ответил Рашер. – А вот и пришли! Готовьте документы в третий раз, коллега!

Штукатуренный коридор с дверьми вдоль стен (какая-то канцелярская официальщина) оборвался поворотом, за которым была лестница на нижний уровень и еще одна бетонная баррикада-пулемет и два часовых. В самом деле, целых три КП на спринтерской дистанции – это слишком.

– Мы почти на месте, скоро вы все увидите, коллега! Любопытно? А, можете ничего не отвечать – вижу, что любопытно!

Любопытно – слабое слово.

Аларих едва не искусал локти, когда увидел в конце прохода форменный перепускной шлюз вместо дверей. Такое бывает на подводных лодках, такое бывает на объектах, где работают с особо опасными бактериями. В подобных местах доктору бывать еще не приходилось.

Шлюз привел коллег в сверкающее белизной помещение. Интерьер напоминал статусную больницу, где пользуют лучших людей Рейха. А потом был еще один шлюз, открывший путь, собственно, в лабораторию. Где Алариху суждено было не просто удивиться.

Рашер подозвал ассистента, высокого, худощавого в аккуратно застегнутом белом халате и врачебной шапочке.

– Дитер, друг мой, это доктор Аларих Швальм, наш долгожданный специалист по реаниматологии. Прошу обеспечить ему доступ к объекту N в любое время дня и ночи, даже если меня не случится рядом. А это мой помощник, мой Санчо Панса на полях науки.

– Дитер Трег, – представился он неожиданно густым басом, не вязавшимся с узкой грудью.

Мужчины пожали руки, закрепив знакомство.

– Ну, вы готовы? Тогда прошу. Дитер, открывай хранилище!

Маленький вестибюль с дверью в торце. Дверь сейфовая, с кодовым замком и двумя ключами, которые было нужно поворачивать одновременно.

А за ней…

Вдоль стен стояли клетки. Швальм насчитал семь проемов, забранных толстым стеклом. Напротив стоял пульт с еще одним человеком в халате и шапочке, который поприветствовал вошедших поднятой рукой.

Аларих шагнул вперед, к ближайшему проему.

В клетке, абсолютно белой, залитой белым безжалостным светом, на столе лежала мумия. При жизни это был человек среднего роста, с широкими плечами и волосами до плеч, абсолютно седыми.

– Это мумия, Зигмунд? – разочарованно спросил Аларих.

– Это, коллега, объект N-1. Впрочем, мы зовем его Карлом.

– Карлом?

Рашер довольно рассмеялся и стал загибать пальцы:

– Карл, Рольф, Вилли, Ганс, Фриц, Хайнц и Шмидт. Впечатляет?

Но Аларих упорно не желал впечатляться.

– Занятно, конечно. Но это просто мумия, пусть и удивительно сохранная. Что именно меня должно впечатлить? – Аларих шагнул вплотную к стеклу, недоумевая: не эти ли останки его пригласили реанимировать?

Шагнул и тут же отпрянул, отскочил назад, не удержав крика.

Мумия пошевелилась. Небольшой поворот головы и судорожное подергивание ног. Словно волна пробежала по телу.

– Ага! – торжествующе воскликнул Рашер и захохотал. Ему вторили подчиненные.

– Он… оно… – Аларих мямлил, растерянно тыкая пальцем в направлении бесновавшихся за стеклом останков. – Что?…

Доктор биологии, дипломированный врач, видевший, как он думал, все с обратной стороны жизни в кровавой ржевской каше, только что столкнулся с неведомым, невозможным и не знал, что спросить. Точнее, знал, но Рашер его опередил:

– Да-да! Карл жив! Точнее, не жив, но функционален, как я вам и говорил всего четверть часа назад! – произнес гауптштурмфюрер и внезапно поскучнел. – Всю теплую компанию доставили сюда с немалыми трудами. Правда, Карл и все прочие оказались вовсе не так… деятельны, как описано в древнем манускрипте. Теперь, извольте видеть, коллега, остаточные судороги, конвульсивные сокращения мышц и так далее. Растормошить их всерьез не удается. При этом никакого разложения. Все семеро, например, ухитрились сохранить в целости глазные яблоки. Они реагируют на свет и уверенно наводятся на людей, если подойти близко. Ротовая полость впитывает жидкую пищу. От электрода под напряжением дергаются не хуже меня или вас. Клетки тела живы. А ведь им, коллега, пятьсот лет! Изъятие сердца, печени или легких никак не сказывается на мышечной и остаточной мозговой активности.

Рашер вздохнул и добавил:

– Как ученый-теоретик я в восторге. Толку только в практическом смысле со всего этого вивария никакого. Мы в тупике. Надеюсь, с вашей помощью получится хоть что-то путное.

Аларих, тяжело ступая, добрался до табурета у пульта.

– Пятьсот лет! – потрясенно выдохнул он. – Но откуда… откуда вы их взяли? Это же потрясающий материал!

– Я же говорил, неужто вы забыли? Это ребята из бургундского городка Сен-Клер-на-Уазе, которых смогли добыть бойцы спецкоманды. Наше сокровище. Их у нас всего семеро.

– Как это возможно? Если вот это способно самостоятельно передвигаться, как вы утверждаете, почему о них никто ничего не знает? Как они не разбежались? Ведь это Бельгия, плотность населения чрезвычайная, кто-нибудь что-то уж точно увидел бы, а газеты выли бы в голос!

– Хороший вопрос! И ответа на него нет, по крайней мере в рамках академической науки. Видите ли, доктор, выбраться из города, равно как и попасть туда, непросто. Наш полк, наступавший на том участке, не смог пройти расстояние в пять километров. Пять километров, доктор! Они шли двое суток! И заблудились! Целый полк! Послали роту разведки, и она не вернулась. Послали вторую – этой повезло больше: назад через неделю вырвался уполовиненный взвод! Дюжина человек, измученных и поседевших. Они несли такую матерую чертовщину, что их пришлось изолировать. Но факт есть факт – вещь упрямая. С пространством там творится нечто невероятное. Город пришлось обходить по дуге. И конечно, сразу все вообще засекретить. Ну а дальше в дело пошли парни из специальной команды. И другие парни, которые подняли все архивы по поводу этого чертова городка – я об этом тоже рассказывал. Ваша задача, доктор, описать, зафиксировать процесс воскрешения. И попытаться понять механику второй жизни. Наши опыты зашли в тупик, доктор, признаюсь честно. Мы научились заражать пациентов бессмертием, но не поняли… ни черта не поняли! А главное – как ими управлять. Этим-то мы с вами и займемся. Гордитесь, доктор! Вы теперь носите главную тайну не только Рейха, но и всей военной науки современности! Подумайте, какие перспективы! Если мы обуздаем эту силу… мы сможем низвергнуть в ад весь мир и подарить избранным вечную жизнь. Согласны взяться за тему, доктор? Впрочем, вопрос риторический – отсюда у вас только один выход.

И Рашер снова расхохотался.

* * *

Сказать, что Аларих Швальм испугался, значит не сказать ничего.

Любой испугался бы.

И дело не в том, что объекты были страшны, как сама смерть. Дело было в неправильности происходящего. В конце концов, русские пушки тоже несли ее – смерть. Но это была настоящая, окончательная, правильная смерть. Конец тела, пусть и мучительный. Происходящее же в бункере было чем-то запредельным.

Однако, как заметил Зигмунд, выхода не было, да и любопытство пересилило ужас. Хотя бояться Аларих не прекращал. С тех пор уже никогда.

Работа оказалась утомительной.

Согласно высказыванию Рашера, подопытных «заражали бессмертием» посредством шприца с вытяжкой из исходного объекта. А вот воздушно-капельный метод, обещанный Рашером, отчего-то не работал. Видимо, безвестный средневековый рыцарь что-то напутал, в чем его трудно винить, ведь ни слов «воздушно-капельное инфицирование», ни даже что такое бактерия, тот знать не мог. Или зараза за пять веков испортилась?

После инъекции у персонала было не больше десяти минут, так как человек сходил с ума. Начисто. Он превращался в невероятно агрессивную тварь, которую требовалось надежно обездвижить, пока она… оно не наделало дел.

Далее пациента (которого после инфицирования именовали «объект N+») пристегивали к столу и начиналась работа. Аларих следил, как подопытный умирал, чтобы возродиться вновь к тупой медленной не-жизни, ничем не отличаясь от исходных средневековых мумий.

– Черт знает что, – сказал Зигмунд, оторвавшись от микроскопа. – Это обычная Yersinia pestis, насколько я могу судить. Ничего больше наши доблестные бактериологи выделить не могут! Но отчего она передается только непосредственно в кровь?

– М-да, в кровь, – поддакнул Дитер, сидевший за столом напротив. – И отчего эн-плюсы после смерти делаются такие пассивные? После заражения они весьма агрессивны.

– Климат неподходящий, – заключил Аларих и устало потер глаза.

Дело было через три месяца после личного «сошествия во ад» доктора Швальма, как он сам окрестил свое знакомство с темой. Трое ученых сидели в лаборатории среди аппаратуры под аккомпанемент тихо жужжавшего автоклава. За преградой стекла билось тело, пристегнутое к столу. Пальцы скребли голую стальную поверхность, а изо рта рвался неслышимый то ли рык, то ли стон. Звукоизоляция была абсолютной, но Швальм знал: эн-плюс издает самые неприятные звуки: чистая, незамутненная ярость и жажда убийства.

– Скоро сдохнет, – пробасил Дитер, проследивший взгляд Алариха.

– Да, еще часов шесть-семь. Этот продержался долго. Девять дней.

– Хоть вы порадуйте, доктор! Есть что-нибудь новое? – взмолился Рашер, сложив руки на груди.

– Ни-че-го, – отчеканил Швальм. – Отслеживаю процесс умирания, провожу реанимацию, она, конечно, не помогает… Насчет второй жизни мертвого тела – никаких новых данных. Оно сохраняет все двигательные функции, ему нужна энергия в виде пищи, оно абсолютно тупо и почти пассивно. Я, право, не знаю, зачем вам понадобился я, все это вы и так знали.

– Ну-ну, доктор! Исследования только начались, что за унылые мысли! Вы работаете всего три месяца! И я по глазам вижу, у вас есть какие-то мысли. Поделитесь!

Аларих встал и принялся нервически барабанить пальцами по столу, будто играл на рояле какой-то быстрый мотив.

– Это не мой участок, Зигмунд, да и мысли бредовые, – сказал он после увесистой паузы, наверное, в полминуты.

– Бредовые – это хорошо. У нас и так не тема, а полное безумие. Еще немного безумных идей не повредит. Я так думаю, – сказал доктор Трег и усмехнулся.

– Поддерживаю! – это, понятно, сказал Рашер. – Давайте ваше безумие, доктор! Что вы, как институтка, интересничаете, ей-богу!

– Я пока возился… а я больше всех провожу времени в компании объектов, обратил внимание, что до момента смерти они умеют общаться. Факт общения налицо. Например, умеют подавать сигналы о цели. Не знаю, как, но, если возле камеры оказывается человек, активируются сразу все объекты, даже если они человека не видят. Но один его засекает, и этого достаточно – сразу все наши подопечные на ногах и идут в атаку. Как вы это объясните?

– Да, я обращал внимание на такой факт, – подтвердил Трег. – Но до этой минуты не мог сформулировать.

– Это интересное наблюдение. Объяснить никак не могу. Месмеризм, гипноз, мозговые лучи? Черт его знает… И что? Какие практические выводы?

– Как я уже говорил, практические выводы выходят за рамки моего участка исследований. Быть может, если объекты коммуницируют посредством этих самых гипотетических лучей мозга, то они являются не самостоятельными организмами, а частями некоего целого?

– Как стая? – уточнил Рашер, сильно подавшись вперед.

– Никак нет. Осмелюсь предположить, в виде бреда, раз уж мы договорились, что сегодня бредить можно, что не стая. Скорее колониальный организм, как морские сифонофоры, например. Только не в виде органического симбиоза, а на ментальном уровне, если вы понимаете, о чем я.

– Да, звучит достаточно дико, – улыбнулся Дитер.

– Дико не это. Дико то, что рассказывают парни из спецгруппы, – мрачно ответил Рашер.

– Вы так и не поведали, что именно, Зигмунд, – Трег улыбнулся, вроде бы даже с надеждой, и принялся нервически барабанить пальцами по столу. – Я понимаю, секретность. Но это же напрямую связано с темой исследований. Вдруг именно там ключ к разгадке?

Начальник заправил руки в карманы и начал прохаживаться по лаборатории. Помолчал, склонив голову.

– Эх, Дитер… не могу я вам всего рассказать. Та ерунда… то безобразие, что творится вокруг города, – уже не моя тайна, ею занимаются другие люди. Ну, насколько я понимаю – занимаются. Мы знаем только то, что целый город в центре Европы не просто пропал со страниц источников в пятнадцатом веке – о нем вообще никто ничего не знает и там никто с тех пор не бывал. Кстати, спецгруппа попала только в предместье. Через Уазу они не смогли переправиться. Не смогли, да-с! – Рашер прекратил слоняться, остановился, подняв голову, ткнул пальцем в сторону слушавшего каждое слово Алариха. – Ну что… Идею я принимаю. По мысли коллеги Швальма, нужно собрать некую критическую массу, и тогда можно надеяться на активацию неких скрытых контуров коллективного сознания не одного объекта, а целой группы. В качестве рабочей гипотезы признаю модель годной. Да-да, именно рабочей, не спорьте, доктор! С завтрашнего дня начинаем мероприятия по массовому заражению пациентов. Для начала отберем тридцать человек, так сказать, полный взвод! И после первой смерти соберем их вместе, в одном помещении.

– Но… – начал было Аларих.

– Это приказ, герр роттенфюрер! – отсек возражения Зигмунд.

* * *

Рабочая гипотеза, как говорится, оказалась не слишком рабочей. Объекты N+, собранные массово в одном помещении, были опасны. Куда сильнее обычного грызла их тяга к убийству. Но, умерев, они превращались в таких же бесполезных пассивных кадавров, как исходный материал из неведомого и забытого города. Что за город и что за чертовщина там происходит, старина Рашер отмалчивался.

Зато показал Алариху те самые средневековые документы, которые доставили из бездонных архивов Рейха в распоряжение отдела R. Знакомство с бумагами тоже не слишком помогло. Если бы не живое и одновременно мертвое свидетельство в лице Карла, Вилли, Фрица и прочих, герр Швальм никогда и на секунду не воспринял бы старые бумаги как что-то большее, чем интересная средневековая сказка.

Что-то не срасталось у последователей древнего испанского доктора. Хотя, раз за разом вчитываясь в перевод, Аларих чувствовал – разгадка где-то здесь. Но чувства к делу не подшить – дело не трогалось с точки. Мертвой, но в то же время пугающе живой.

Доктора заражали подопытных. Эн-плюсы сходили с ума. Исправно кидались на других подопытных и буквально рвали их на клочки. Тем, кто умудрялся выжить, оставались минуты – они тоже бесповоротно обращались в неуправляемых убийц с красными глазами, невероятной, нечеловеческой силой, скоростью и выносливостью.

Их можно было топить в ледяной воде, помещать в барокамеру с уровнем давления, как на высоте десяти километров, – смерть никак не желала забирать настолько бесполезную жизнь. Контролировать ярость эн-плюсов оказалось принципиально невозможно. Дней через пять-шесть, редко больше, агрессивный монстр умирал. И становился он бессмысленным куском слабо шевелящегося мяса. Совсем как Вилли, Карл или Фриц.

Им можно было вынуть все внутренние органы, слить кровь, ампутировать конечности и даже голову – вторично оно не умирало. Только огонь – полное уничтожение организма. На худой конец помогал взрыв осколочной гранаты в замкнутом помещении. Или серия выстрелов в мозг и позвоночник. Тело не умирало и тогда, но всякая нервная активность прекращалась.

Интересно?

Безумно. Вызов для ученого – биолога, врача, физика.

Практическое применение? Да никакого. Поставить себе на службу не-жизнь не выходило даже при наличии бездонных ресурсов и лучшей аппаратуры.

– Можно, конечно, запустить эту вот заразу во вражеский тыл. Я не знаю, начинить бомбу шрапнелью, какими-то капсулами с кровью N+, - рассуждал Рашер, сидя в собственном кабинете. – Это будет эффектно. Представляете эпидемию такого бешенства?!

Он довольно и даже мечтательно расчмокался и закурил сигару. Аларих представил, и даже его передернуло.

– Дивизия, две дивизии, целый корпус в пару суток обращаются в жутких безумцев и рвут на куски друг друга и окружающих, – продолжал Зигмунд. – Но нет, черт дери, что прикажете делать потом? Ведь контролировать заражение не получится – хотя бы парочка таких ребят нет-нет да и доберется до наших траншей, и что, скажите на милость, потом?

А потом подопытный укусил Дитера. Вцепился зубами в руку, пропоров плоть до кости. Бедняга слишком устал, расслабился, потерял бдительность – и вот результат. Аларих помнил, как тот беспомощно озирался, зажав рану. Аларих помнил, как коллеги и приятели по вечернему пиву разом отступили назад, слишком хорошо понимая, что произойдет через пять-десять минут. Вокруг несчастного словно выросла невидимая стена. Он был еще жив, но вот-вот должен был обратиться чем-то, что страшнее огнеметного фугаса.

И ведь не было никакой реальной стены между ними.

И не было больше милого и умного доктора Дитера Трега. Обреченный и бессильный, он стоял в окружении таких же бессильных и перепуганных насмерть товарищей.

Аларих помнил, и память эта преследовала его во сне, как Дитер аккуратно расстегнул халат, повесив его на спинку стула. Как появился в здоровой правой руке курносый полицейский «Вальтер».

– Не надо бояться. Страх хуже смерти, – произнес он напоследок.

Ударил выстрел.

Удивительно, но это было единственное ЧП на объекте.

А потом отделу R урезали финансирование. Сразу в три раза.

Рашер ходил дерганый и злой, ведь люфтваффе буквально заваливало его работой. И текучка эта совершенно блокировала работы по главному для него направлению.

В мае 1944-го выяснилось, что Рашер вместе с благоверной женушкой похищал здоровых немецких младенцев, выдавая за своих. Жене было сорок, кажется, восемь, а Зигмунд хвастался, что благодаря его исследованиям продуктивная жизнь всех арийских женщин продлится и после пятидесяти.

Такого обмана не простили. Жена повисла в петле, а старина Зигмунд попал в Дахау, но уже на совсем иных условиях, нежели прежде. И Аларих оказался главой уполовиненного отдела R.

А потом пришли янки.

И Аларих оказался по уши в дерьме.

* * *

Как было сказано, герр Швальм сбежал из лагеря 28 апреля. Очень вовремя. Потому как американские солдаты очень впечатлились увиденным в Дахау. Впечатления были такие сильные, что всех сотрудников лагеря положили из пулеметов. До кого не добрались янки, до тех добрались заключенные, чьи впечатления были куда сильнее американских.

Пятьсот, кажется, шестьдесят человек погибло. Бежать удалось десятерым. Роттенфюрер Аларих Швальм оказался одиннадцатым.

На этом удача кончилась. Ему бы бежать на Запад! Но настроения союзников не внушали Алариху добрых надежд, поэтому он запасся подложными документами, направившись в сторону Австрии. По дороге его захватила призовая партия русских – слишком далеко на Восток зашел бывший военврач.

На этом его следы совершенно теряются и он навсегда покидает нашу историю с понятным напутствием:

– Чтоб тебе сдохнуть самой мучительной смертью, какую и придумать нельзя!

Часть 2

Глава 1

Рыцарь

Путешествие началось с крючкотвора, продолжилось болезнью и подлым гусем. И это было только начало. Гусь был самой малой бедой.

А сперва мстилось, что маленькому отряду во главе с Филиппом де Лаленом, шамбелланом двора, предстоял просто неблизкий путь. Но, впрочем, далеким его тоже не назвать. Да и трудным – вряд ли. Гостеприимные земли герцогства славились добрыми дорогами, путевыми тавернами в изобилии и богатыми городами, что густо усеивали пространство между Брюгге и Шиме, куда повернул конские храпы маленький отряд.

Отряд и правда получился невелик, куда меньше ожидаемого – неприятности начались буквально в день отъезда.

Для начала капитан лейб-лучников трактовал герцогское распоряжение вольно и в удобном для себя свете. Едва проснувшись, прочитав грамотку, он недовольно потряс головой и задумался. Вволю надумавшись, бравый воин и опытный служака сказал Филиппу:

– Сир, здесь написано: два десятка из службы охраны.

– Именно так, два десятка, – ответствовал молодой рыцарь, не вполне понимая, куда клонит капитан.

А клонил он вот куда:

– Я одного не пойму – это двадцать человек или два дизаня?[2]

– Мне нужно двадцать лучников, – уточнил на всякий случай Филипп.

– А мне, досточтимый сир, нужно нести ответственность перед герцогом, – капитан неумолимо просыпался, голова его работала все лучше, постоянно сверяясь с собственным представлением о бургундской бюрократии.

Он походил по комнатке, уставленной простой мебелью, и уселся за конторку, где еще раз перечитал написанное под Высочайшую и Светлейшую диктовку.

– Ведь это ж как выходит… каждым двум лучникам положен кутилье. Если я отправлю двадцать лучников, службу охраны покинет двадцать лучников и десять слуг – тридцать человек.

– И? – все еще не понимал де Лален.

– А в грамоте сказано про два десятка! А я отправлю тридцать! И все эти тридцать получают жалование из казны! А отвечать мне! Что я буду делать, если их светлость имели в виду два дизаня, а не двадцать человек? Или двадцать человек вместе со слугами? Вот тут… – капитан потряс запиской, – сказано «два десятка из службы охраны», а не «двадцать лучников службы охраны».

– А мне нужно именно двадцать лучников. Потому что дело у меня государственной важности! – настаивал Филипп, стремительно теряя терпение. – У меня приказ!

– А я, досточтимый сир, надо думать, занимаюсь исключительно глупостями, ну совершенно негосударственными! Например, охраной герцогского дворца! А приказ… благоволите получить разъяснение у Его Светлости и передать мне – тогда пожалуйста, я хоть всю охрану с вами отправлю и сам поеду!

– И что мне делать? Ведь их светлость изволит почивать! – развел руками де Лален, несколько растерявшись от напора вполне проснувшегося служаки. Сам-то рыцарь после вчерашнего вечера «У Петрония» вполне проснуться никак не мог.

Капитан вновь погрузился в пучину раздумий, чтобы, видимо, еще раз свериться с собственными представлениями о бургундской бюрократии. Вынырнув из пучин, кстати, нескоро вынырнув, он постановил следующее:

– Я не знаю, что делать вам, – это не мой участок, тут вам виднее, досточтимый сир. А я пошлю с вами дизань Анри Анока. Недавно был новый набор в лейб-лучники, поэтому Анок временно командует не десятью, а двенадцатью парнями, а значит, и шестью кутилье. То есть я передаю вам восемнадцать человек – почти двадцать, – капитан улыбнулся, радуясь такому простому разрешению проблемы. – Или так, или дожидайтесь, пока их светлость проснется и начнет прием посетителей.

Филипп взглянул в зарешеченное окно, где солнце уже щекотало горизонт. Дожидаться державного тезки было немыслимо. На старости лет великий герцог Запада стал просыпаться с трудом, а проснувшись, делался зол и раздражителен. Прием он начнет не раньше полудня, то есть выступать придется под вечер. И хорошо, если старик не разъярится, что его отвлекают от государственных дел и целебных отваров из-за каких-то там восьми лучников. Испытывать державное терпение после того, что отчудил наследник, право, не стоило.

«Да и ехать по темноте никакой радости», – подумал Филипп и согласился.

Согласившись, он покинул бюро капитана лейб-лучников, чтобы в коридоре от души пнуть стену сапогом, удивив бежавшего куда-то пажа.

– Старый, облезлый, лупоглазый козел! – прошипел рыцарь, а паж сбился с шага.

– Сир?

– Ничего… – начал было де Лален, но, разглядев на ливрее скрещенные стрелы, означавшие, что мальчик приписан к службе охраны, рявкнул: – Сто-ять! Возьми вот эту записку, беги в казармы, найди Анри Анока, чтобы тот сейчас был у южных ворот со всем своим дизанем на лошадях, готовый и радостный. Понял?

Паж явно хотел сказать, что «сейчас» может затянуться, но предпочел передумать, изучив кинжальный шамбелланов взгляд.

Таким образом, двадцать лучников превратились в дюжину. Когда в храме Дворца пели Te Deum, дюжина сократилась до одиннадцати. Филипп поздоровался с Анри Аноком – опытным и заслуженным ветераном, пересчитал бойцов, пересчитал еще раз…

– Нас одиннадцать, сир, – доложился дизанье, заметивший арифметические усилия временного шефа. – Жан Нель болен и вряд ли доживет до следующего дня.

– Сочувствую, – сказал Филипп и крепко выругался про себя, кляня хворого лучника (несправедливо) и капитана, который не мог не знать о таком казусе, а потому – заслуженно.

Наконец, кавалькада двинулась к Гентским воротам, где Филиппа уже должны были дожидаться друг Жерар, Уго, Джон Синклер и жандармы его знамени. Жандармов с Филиппом приехало четверо, каждый при оруженосце и слуге. Люди проверенные и, учитывая недавнюю кампанию, – бывалые.

Отряд в самом деле заждался.

Из-за въедливого капитана потеряли чертову уйму времени, совершенно заторив ворота и улицу перед ними. Вроде и людей не так много – а у каждого по заводному коню, да четверо пажей с вьючными лошадьми, да и Синклер явился сам-второй, словом, места перед Гентскими воротами вдруг совершенно не осталось.

Когда Филипп с лучниками изволил прибыть, Уго увлеченно собачился со стражниками.

Те настоятельно рекомендовали ему выметаться прочь из города, потому что даже самые неторопливые попы в церквях всего Брюгге успели возгласить версикул Benedicamus Domino, а то и Ite, missa est, а значит, пора отворять воротные створы, пуская в город добрых путников и выпуская не менее добрых. К прибытию шефа Уго, вовсе растратив вежливость, советовал начальнику стражи:

– Заткнись и занимайся своим делом или просто заткнись!

Но, так как появился Филипп с подорожной грамотой, перепалку пришлось свернуть, худо-бедно построиться в колонну по два и покинуть сень двух могучих башен, которые взирали на мир глазницами узких бойниц. На мосту рыцаря и его отряд поджидала третья неприятность в лице дикого гуся, который притаился во рву у самого выезда.

Летнее солнце приветствовало всадников в левый фланг, когда кони под грохот подков шеренга за шеренгой покидали мост. И покинули его почти все, когда гадкая птица решила перепугаться. Серая молния вылетела из-под арки с диким га-га-га и хлопаньем крыльев. Вот тогда решили перепугаться и лошади. Гусь был таков, а кавалькада рассыпалась, потонула в недовольном ржании, ругани, лязге растревоженного во вьюках снаряжения.

Когда пугливых четвероногих удалось привести в чувство и настроить на дальнейшую службу, выяснилось, что опытный и бывалый жандарм выпал из седла и сломал ногу, а конь, почуявший, что его, наверное, собираются убивать, или бог знает какие еще беды, стал защищаться от всего мира. Он прыгал, козлил и брыкался изо всей конской мочи, в ходе чего зашиб копытом одного пажа.

Теперь копытный дуралей стоял у рва с виноватым видом, а рядом лежал опытный и бывалый жандарм, а также паж. Жандарм ругался на чем свет стоит, паж стонал, держась за грудь.

– Вашу ж мать… – Филиппа хватило только на этот недлинный и не совсем содержательный комментарий.

Жерар высказался в том духе, что если уж не везет, то сразу по всему фронту. Уго по своему обыкновению сказал, что цена всему этому не больше дерьма, а Синклер нешуточно загрустил, а если не загрустил, то весьма напрасно – ведь это его пажа зашибли по гусиной вине.

Пострадавших пришлось отправлять назад – во дворец, да еще в сопровождении – сами они были не в состоянии.

Не в состоянии сделался и Филипп, быстро посчитавший, что по таким делам и с таким везением его отряд до превотства Шиме может совсем не добраться. Он построил своих спутников вдоль дороги, отчаянно благоухавшей утренней свежестью, которая соревновалась с вонью тины из недалекого городского рва.

– Значит, так, дорогие мои сиры! – начал он, обозрев поредевшее войско, для чего не пришлось даже привставать на стременах. – Сейчас мы поедем и поедем, не смотря на!

Ну, вы поняли! Вот эта вся дрянь… а-а-а, черт! Чтобы к полудню сделали два лье! И чтобы никто ко мне до полудня не подъезжал! А теперь марш, марш, марш!

И он пустил коня короткой рысью, не обращая внимания на рык де Ламье:

– Слушай! Напра-аво! Дистанция корпус лошади! Рысью!

Отряд пустился за командиром, окутанный нормальным походным шумом: копыта топтали дорогу, лошади фыркали, а какой-то жандарм подбадривал пажа с заводным конем:

– Упустишь – вставлю голову в жопу!

И неведомо было никому, что славный город Брюгге покинули сегодня не одни они.

* * *

В полумиле от ворот дорога ветвилась. У часовни под старым платаном, который помнил, кажется, еще святого Людовика, тракт уходил на юго-восток – к Генту, но путникам нужно было севернее, куда они и повернули. Копыта пожирали мили, а мили складывались в лье. Плавное течение дороги, разделенной все тем же древним пунктиром шаг – рысь – галоп и вновь шаг, убаюкало душу рыцаря. К полудню он вполне примирился со всеми утренними неприятностями, и только солнце не желало умерить свой жар, буквально плавя окружающее.

В самом деле, что с того? Доспехи приторочены к седлам, нет нужды исходить потом, как давеча под Монлери, в мыслях о вражеском копье или топоре. Пусть пыльно, пусть жара, но, положительно, есть в дорожном бездумии свои плюсы – ты идешь от деревни к городку, и опять – к деревне, и никто не хочет тебя убить или просто вставить досадную шпильку, как капитан лучников или, того хуже, гусь под мостом.

Шпилька, конечно, налицо.

Едва выступив, Филипп недосчитался: девятерых лучников, шести пажей и одного жандарма. Ерунда, конечно – не на войну едут, но с этим надо было что-то делать. Рыцарь подверг инспекции душевное равновесие и нашел его удовлетворительным, чтобы заниматься делами.

Он обернулся, нашел в пыльном мареве фигуры Уго и Жерара, слегка укоротил рысь и замахал рукой – догоняйте, мол. Уго был потребен понятно зачем, а Жерар – для контраста, на его фоне германское занудство переносилось легче.

– Уго, даже не думай брюзжать! – предварил он разговор, когда оба товарища поравнялись с ним, заняв места по правую и левую руку, благо ширина дороги позволяла.

– На себя посмотри, – отрезал немец.

Реплику Ламье подхватил негодник Жерар:

– Ага, ага, ты ноешь с самого восхода!

– Есть с чего. Кто-нибудь доложит мне наличие?

Уго ответил:

– Мы двое, да два наших оруженосца, да двое кутилье, да два пажа. Три жандарма сам-третей. Одиннадцать лучников при пяти слугах. Шотландец с оруженосцем, итого…

– Эй, а меня посчитать? – вскинулся Жерар.

– Если считать тебя, хотя толку все одно никакого, тридцать пять человек, учитывая полезную половину Жерара – его кутилье.

– Не так плохо, – молвил де Сульмон, решив не обижаться. – Я слышал, Генриху Английскому этого хватило, чтобы захватить Уэльс!

– У Генриха Английского не было тебя, – продолжил язвить Уго. – С тобой он бы не только не захватил, он бы, скорее всего, и Уэльса найти не смог!

– Я думаю…

– Не стоит, от этого может отупеть весь отряд и половина ближайшего города.

– Замолкли оба! Мне надо подумать! – и Филипп принялся думать. – С одной стороны, нам Сен-Клер этот проклятый не штурмовать. У нас вроде как разведка. С другой стороны, вдруг что? Что мы будем делать, если дело пойдет к драке?

Уго прекратил подкалывать Жерара, утер пот с лысины и заговорил серьезно:

– Это смотря какая драка. Если в городе настоящий бунт, как бывало в Льеже, от нас один прок – быстро сбежать с вестью в клюве: так, мол, и так, в городе бунт. Если мелкие беспорядки, то нагнать страху мы сумеем. Не знаю, что из себя представляет этот ваш Синклер, но выглядит вполне серьезно. Шотландцы чаще всего хорошие рубаки. Да и ребята Анри – это вам не арьербан, что понабрал давеча наш обожаемый наследник. Эти и луками прикроют, и глотки будут резать, только скажи кому. Для настоящего дела мы не годимся – силы у нас слабые, а вот приструнить распоясавшихся сумеем. Такой мой вывод.

– Если, если… – недовольно пробурчал Филипп, которого очень угнетала неизвестность, куда лежал их путь, – а если не бунт и не беспорядки? Что тогда?

– Вот именно, что тогда? – переспросил де Ламье. – Какие еще вероятности? Чума и весь город вымер? Тогда как вышло, что в округе ни одного заболевшего?

– Да, но испанец этот, как его… – Филипп покрутил повод. – доктор Хименес пропал! И люди прево пропали – пятьдесят, между прочим, бойцов!

– Свистит, – уверенно сказал Жерар. – Свистит ваш прево. Какие полсотни, дай Бог, он отрядил десяток, и то сомневаюсь. Будто я не знаю, как такие дела делаются в Бургундии.

– А вот это серьезный вопрос. Не шельмоватый прево, а то, что люди пропали. Пусть десяток – это ж не иголка, – возразил Филипп. – Опасаюсь худшего. Не снюхались ли горожане с французами. Вот это будет фокус! И мы так удачно едем прямо в западню. Правда, Синклер клянется, что ничего подобного…

– Пф, ты сам говорил, что шотландец даже не слишком уверенно представляет себе, куда мы едем, что он вообще может знать? Или ты думаешь, что Валуа просвещает поголовно всех своих людей о собственных гнусных тайных делишках, на которые он такой мастак? – де Сульмон покачал головой с явным сомнением. – Так не бывает. Тогда все тайные гнусные делишки сразу превратились бы в делишки явные.

– Думаешь, врет или просто ничего не знает?

– Знает не знает, а он – поверенный короля. Значит, одновременно – гарант и заложник. У него роль такая, что не позавидуешь, а гляди-ка, поехал с нами без единого возражения, – сказал Уго, оглянулся назад – в сторону пропыленного отрядного тыла. – А теперь тихо – к нам гость.

В самом деле, на фоне мерного шага семи десятков коней нарастал быстрый перестук и вскоре к ним на рыси подскакал поверенный короля, гарант и заложник сэр Джон Синклер, он же сир Жан, или как его правильно называть? По случаю похода он сменил скромный синий упелянд на еще более скромный коричневый дублет, а серые суконные шосы[3] почти полностью скрывались в глубоких кавалерийских сапогах. Голова скрывалась под шляпой, а лицо – под слоем пыли.

– Дьявольские погоды стоят! Печет, как в аду! – крикнул он, подъезжая. – Не успел вас поприветствовать при отъезде, спешу исправить упущение.

Он снял шляпу и поклонился, скрипнув походным седлом с низкими луками. Конь недовольно покосился на хозяина, а после сделал попытку цапнуть его за колено.

– Но-о-о! Не шали! – шотландец дернул повод и прошелся полями шляпы по конским ушам. Товарищи с пониманием отнеслись к такому нарушению галантности и раскланялись, вроде того, что и наше вам, желаем всячески здравствовать. Синклер же спросил:

– Жажду двух вещей: привала в тени… – он нахмурился, – точнее, трех! Привала, холодного пива и узнать маршрут, а то невозможно, знаете ли.

Филипп знал. Ехать непонятно куда в непонятном направлении по непонятной местности – удовольствие то еще. Поэтому любопытство гостя он утолил вполне:

– Привал будет вот-вот. Есть впереди село, в нем таверна, в таверне – пиво. А что до маршрута, извольте… Сегодня до ночи нам кровь из носу надо перебраться через Лис, а значит, доехать до Куртрэ. Других удобных переправ поблизости нет, так что – придется. Это далековато, десять лье от Брюгге, но – осилим, два лье уже позади. Завтра переход до Турне – лье восемь, там мы перевалим через Шельду. Оттуда – в Монс, главный город нашего Эно, там отдохнем как следует, потому что до Шиме тринадцать лье. Не успеем за день – придется ночевать в поле или в городишке Сенеф – не знаю, что и хуже. Вот примерно так, – де Лален развел руками.

– Но что дальше?

– Дальше? – не понял Филипп.

– Нам ведь не совсем в Шиме, если я верно рассудил.

– А от Шиме до Сен-Клера полдня езды, – встрял Жерар. – Сперва вызнаем обстановку, а потом отправимся к месту.

– Кстати, насчет «ночевать в поле» и вообще – поля, – Уго заговорил веско, еще более неторопливо, чем всегда. – Я настаиваю, слышите, настаиваю, чтобы после Монса, а еще лучше – после Турне мы ехали по-боевому. Головной дозор в полных доспехах посменно, все остальные – в готовности, шлемы при седлах, копья в руках и так далее.

Королевский поверенный был разочарован, о чем и доложил.

– Вы все-таки не доверяете моему слову? Опасаетесь королевских войск?

– Кой там черт! – грубо, по-солдатски ответил немец. – Я не боюсь королевских войск, королевские войска – это приличные люди. Но вот прямо сейчас оба Валуа мирятся. А как только они помирятся, неприличные люди, а проще – все гнусное отребье, что прибивается к любой армии, расползется по окрестностям, и быть может, уже расползлось. Граница близко, значит, большой риск. Было бы дьявольски нелепо подставить зад мародерам, как последняя портовая блядь, из-за собственной дурости.

Шотландец согласился с тем, что это было толково подмечено и что он вовсе не горит желанием подставлять зад. Жерар застонал – ему не улыбалось тащиться по беспросветному пеклу в латах с копьем у стремени. С другой стороны, уподобляться портовой проститутке не хотелось и ему, так что пришлось умерить несвоевременные миролюбивые настроения.

Дальше за разговором прошло время, а за временем и пара миль.

По обочинам дороги заколосились поля, возвестив о близости жилья, таверны и пива. Пиво – это очень хорошо, с чем согласились все в отряде, и даже кони оживились, зачуяв скорый отдых, питье, кормежку и возможность нормально пообщаться в тени у коновязи без назойливого присутствия постылых людей.

В село въехали без приключений наподобие утреннего гуся. Только лишь конь, отличавшийся склочным нравом, вновь попытался цапнуть сэра Джона за ногу и на этот раз преуспел.

* * *

Будь мы с вами как тот приснопамятный гусь, не в смысле подлости, конечно, а в смысле умения летать, то могли бы подняться выше, а потом – еще выше, обозрев дорогу, которую проделал отряд рыцаря Филиппа де Лалена за половину дня. Нам бы пришлось полететь назад – к Брюгге и… не найти ровным счетом ничего, что заслуживает внимания, применительно к этой истории.

Для того чтобы обогатить себя чем-то интересным и важным, нам бы не помешала способность переноситься назад не только в пространстве, но и времени, чего гусь, согласитесь, не умеет. Зато мы, пользуясь возможностью перелистнуть несколько страниц, вполне в состоянии оказаться в том замечательном городе, где предыдущей ночью залегли на дно наши друзья. Кстати, заглянуть в Брюгге нам не помешает именно в ту самую ночь, но немного позже, когда и Филипп, и Жерар, и Уго сопели во все ноздри, распространяя вкусные винные запахи.

Насчет вкусных – это на любителя. Но нам не в таверну, не в герцогский дворец, нас ждет улица, узкая и отменно кривая, где пахло по летней жаре тоже не фиалками.

И было очень темно.

Сквозь темноту шел человек.

Одет он был вполне обычно, – в плащ с капюшоном, а вовсе не зловеще как можно было подумать, исходя из мрачного контекста. Простые туфли неслышно ступали по брусчатке, простая туника, похожая на крестьянский наряд, мягко шуршала грубым шерстяным полотном. Голову скрывала остроносая шляпа, а лицо, помимо полей, – темнота. Плаща не было вовсе, зато на поясе имелся кинжал, а скорее – короткий меч. Незнакомец не пренебрегал осторожностью, ведь ночной город – это ночной город, пусть даже не буйный Льеж, а вполне пристойный Брюгге.

Прохожий двигался от рыночной площади, из-под теней башни Беффруа, к Зеленому каналу, пройдя вдоль которого остановился у церкви Богородицы, встал по левую руку от входа, там, где стройная привратная башня примыкала к стене с тремя стрельчатыми окнами, и замер, совершенно слившись с ночным сумраком. И непонятно было, прячется он или просто стоит в ожидании. Впрочем, так или иначе, а одиночество его долго не продлилось.

Из-за церкви так же неслышно вышел другой человек, безошибочно найдя первого. Так ловко у него получилось подойти, а может, подкрасться, что ни один наблюдатель, включая самых внимательных, не смог бы сказать, как выглядит гость из темноты. Впрочем, не было на пустынных улицах ни одного наблюдателя, так что придется пребывать в неведении касательно его внешности. До поры.

Пришелец сказал, не доходя трех шагов до человека у башни:

– Холодает, не было бы грозы.

– Гроза бы не повредила, клянусь святым Бонифацием, – ответил первый, после чего ночной гость сделал еще шаг.

– Только не будет грозы.

– Иногда грозу мы делаем своими руками, – непонятная фраза, оказывается, полностью удовлетворила гостя, и он приблизился вплотную.

– К делу?

– К делу, – произнес человек у башни.

– Зачем ты вызвал меня, монах? – спросил гость из темноты.

– Я не монах. Правда, к делу это не относится, – сказал человек у башни.

– А что относится к делу?

– То, что утром рыцарь отправится в дорогу.

– Я знаю.

– Он должен пройти ее до конца и найти то, что ищет. Но ищет он не один.

– И это я знаю, – сказал гость из темноты.

– Зато ты не знаешь, что ему предстоит найти, – человек у башни усмехнулся, видеть этого было нельзя, но тихий смех уверенно отразился от стен.

– Знаю. Оружие, – гость тоже тихо рассмеялся. – Я знаю куда больше, чем ты, монах, можешь себе представить. Ведь я тоже ищу его, и я знаю, что испанец уже в городе – те, кто хорошо видят, проследили его.

– И что донесли тебе те, кто хорошо видит, после того, как испанец добрался до места? – спросил человек у башни.

– Ничего.

– Значит, ты знаешь не все.

– Всего не знает никто. Но кое-что я знаю уже, а кое-что узнаю потом.

– Вот именно за этим я тебя и позвал, – сказал человек у башни. – Мне нужен кто-то вроде тебя. Тот, кто умеет узнавать, видеть и слышать.

– Вроде меня? – гость из темноты хмыкнул. – Хм-м-м, вроде меня никого не бывает. Со мной одним не знают, что делать, куда ж еще кого-то!

– Это хорошо, значит, ты мне подходишь.

– Приятно слышать, но есть несколько но, – гость из темноты стал щелкать пальцами, отсчитывая пункты: – Во-первых, мои услуги стоят дорого. Во-вторых, что я должен, по-твоему, сделать? В-третьих, если я найду оружие, я постараюсь оставить его себе, сколько бы ты ни заплатил. Потому что оно даст много больше, чем ты, монах. Видишь, я с тобой откровенен, так что давай обойдемся без приятной старомодной лжи и недомолвок.

– Идет, – ответил человек у башни. – Деньги не имеют значения – это раз. Ты должен гарантировать то, что рыцарь доберется до цели, – это два. И три: для гарантии я пойду вместе с тобой.

– Со мной? – переспросил гость из темноты. – Даже зная, что я буду не один?

– Это тоже не имеет значения. Потому что, когда мы найдем то, что ищем, тебе не захочется забирать это себе.

– Да-а-а? – протянул гость. – Ты так уверен? Ведь если я заберу себе это оружие…

Человек у башни рассмеялся. Не усмехнулся, не хмыкнул, а именно рассмеялся, пусть и тихо.

– Ха-ха-ха! Оружие?! Оружие?! Как же вы все мелко мыслите! Это не оружие!

– Испанец, когда обращался ко мне, говорил именно об оружии, – сказал гость из темноты.

– Он больше не испанец, – ответил человек у башни.

– Говоришь загадками? Что же ты ищешь?

– Если честно, до конца этого не знаю даже я.

– И что будет, когда мы найдем это?

– Скорее всего, я умру.

– И все равно идешь искать?

– В этом весь смысл.

– Опять загадки… – сказал гость из темноты. – Тогда зачем тебе рыцарь?

– Он – ключ. Его не должно было быть на этом пути, но он на нем оказался. Такова судьба.

– Тогда зачем тебе я?

– Ты – проводник.

– Скажи, а что мешает мне зарезать тебя и выкинуть в канал вместе со всеми дурацкими загадками? – сказал гость. – Ведь пойти за рыцарем я могу и без тебя. Кстати, твой дурацкий меч поможет тебе не больше твоих дурацких загадок.

– Мешает то, что я один знаю, как вставить ключ в дверь и как ее открыть. После того как исчез испанец, этого не знает никто, и именно поэтому ты не зарезал испанца, а пустил по его следу ищеек.

– О, так у нас намечаются… – гость из темноты помолчал, подбирая слова, – взаимовыгодное партнерство и игра?

– Игрой я бы это не назвал.

– Значит, пойдем вместе? – спросил гость. – Как оказалось, некоторые вещи приходится делать самому.

– Точно так, – ответил человек у башни.

– Но мои услуги все равно стоят дорого!

– Деньги не имеют значения, – повторил человек у башни. – Цена игры – жизнь. Только жизнь имеет значение.

– Моя?

– Даже твоя. Если ты в деле, нам пора идти. Ночь коротка, надо выспаться, – сказал человек у башни, после чего оба пожали руки и растворились в тенях городских улиц.

* * *

Отряд пересек реку Лис по мосту в Куртрэ, когда солнце уже опустилось за грань запада.

Стража успела закрыть ворота и развести мост через ров. Филиппу пришлось приказать трубить в горн, а потом долго и муторно уговаривать похмельного сержанта. Уговаривать, угрожать, потрясая над головою подорожной грамотой с печатью герцога. Сержант никак не мог взять в толк, почему нельзя обождать до утра и кто вообще все эти люди. Но потом вник, вострепетал, что и требовалось.

Ночевали с относительным комфортом на том берегу Лиса под защитой городских стен, разместившись в таверне с романтическим названием «Полчеловека». Как объяснил хозяин, «то еще имечко» получилось само собой и довольно давно.

– Да уж, господа, имечко у заведения то еще! Таверна старая, вывеска у нас тоже старая. Раньше там… – он указал в сторону двери, – висел деревянный трафарет мужика в полный рост. Потом нижняя половина отломилась и все стали звать нас вот так. Да и прижилось как-то, не жалуемся.

– А места у вас есть? – спросил о важном прагматичный ветеран Анри Анок.

– А местов у нас нет, – сообщил хозяин.

Но места нашлись. В тесноте, как говорится, но не в обиде.

Утром, изрядно откушав, отряд покинул пределы Куртрэ и вновь оказался на дороге. Дорога петляла и вела через поля и рощи под бездонным голубым небом без единого облака. Переход ожидался короткий, а оттого – легкий, если бы не жара, выматывавшая хуже самого путешествия в седле.

Земля жаждала влаги. Люди и кони были согласны хотя бы на ветерок и небольшой кусочек тени.

Частые путники уступали кавалькаде дорогу, всматриваясь в лица и фигуры всадников, а также во вьюки, которые будто и не хотели скрывать своего воинственного наполнения. Да и как скроешь двенадцатифутовое копье, которыми снарядились все кавалеристы по настоянию предусмотрительного Уго де Ламье.

Кстати, именно он, несмотря на неюношеские года и вроде бы притупившееся зрение, первым заметил клубы пыли за перелеском.

– Стой! Стой! – закричал он, поднимая руку в перчатке.

Кавалькада сбилась с шага и остановилась.

– В чем дело? – спросил дизанье лучников, направляя серого в яблоках коня к замершему немцу.

– Смотри сам.

Дорога делала плавный изгиб и скрывалась за рощицей. Над верхушками деревьев поднималась желтая взвесь.

– Вот это глаз у тебя! – восхитился Анок.

– Глаз уже не тот, – пожаловался Уго и скомандовал, ткнув пальцем в двух кутилье, подъехавших первыми: – Ты и ты, быстро выдвинулись вперед и посмотрели, что там такое. Всем остальным – надеть доспехи! Анри, луки из чехлов, натягивайте тетивы!

Слуги унеслись к роще, а Жерар собрался было разныться насчет жары и явно излишних телодвижений. Зато опытные лучники разом попрыгали с лошадей и принялись вооружаться. На дороге воцарилась согласная суета. Вскоре пажи стояли в тылу с конями лучников, те выстроились в цепь с луками у ног, а в центре сбивался сверкающий сталью рыцарский клин, ощетинившийся копьями. Началось томительное ожидание.

Слуги, уехавшие на разведку, не возвращались, что могло значить нечто плохое, а могло не значить ничего. Пыльный столб медленно огибал перелесок и приближался. Кто бы ни шел по дороге, ему (или, скорее, им) некуда было спешить. Но все имеет конец, пришел конец и ожиданию.

Пыль поднялась выше, а из-за преграды деревьев выступила вереница телег в окружении десятка, что ли, всадников. От них отделилась маленькая группка, чтобы пустить коней рысью в направлении отряда. Вскоре стало можно различить детали – двое всадников оказались их собственной разведкой, а третий – незнакомый человек в богатом купеческом одеянии.

Он вырвался вперед, подъехал к жандармам и осадил коня.

– Желаю здравствовать, господа! Я Жакен Уй, торговец из Намюра, следую в Брюгге! А кто вы, господа, и отчего вооружены?

– Вот же, как знал! – послышался раздосадованный голос Жерара, который открыл забрало и сплюнул на дорогу. – Залезь в сбрую, вылезь из сбруи, а зачем? Ну кого бояться, скажите на милость?! Повозок? Шерстяных кулей? Может, винных бочек? Тьфу!

Филипп выехал навстречу, не обращая внимания на друга, и представился, поименовав затем и своих товарищей. А потом ему в голову пришла ценная мысль.

– Послушайте, любезный купец, а вы не проезжали через Шиме?

– Конечно, проезжал, у меня там лавка.

– Вас сам Господь послал, не иначе! – воскликнул Филипп. – Не разделите ли с нами воду и хлеб? Или, быть может, чашу вина?

Купец согласился, а отряд принялся неспешно разоружаться. Когда доспехи заняли место во вьюках, а телеги встали у обочины, рыцарь принялся выспрашивать купца, что он слышал о странных делах вокруг Шиме.

– Да, дела странные, господин. Местные напуганы, все боятся чумы в Сен-Клере и еще хрен знает чего, простите, конечно. По мне – глупость. Но вот факт: никого туда и калачом не заманишь. Только плюются, вот как ваш друг давеча, да поминают то Бога, то черта.

– Черта?

– И черта тоже. Но мне-то в Сен-Клер без надобности, а живу я далековато, так что подробности мне не шибко интересны. Главное, что не чума.

– А отчего вы так уверены?

– Так ума большого! – купец аж руками всплеснул. – Если эта болячка завелась, то через неделю вся округа валялась бы вповалку. А никто не валяется.

– Вот умный человек, – похвалил такую сообразительность Уго, стоявший рядом. – Я о том же.

– Так что там про черта и прочее «хрен знает что»? – уточнил Филипп, подливая купцу вина, разбавленного водой. – Видите ли, я как раз еду туда с проверкой по приказу Его Светлости герцога. Так что мне не без интереса.

– О-о-о, ваша милость… Я, как вот господин подметил, не дурак и человек деловой. Поэтому не вникал в ту ересь, что несут местные. Знаю только, что туда никто не ездит уже с месяц. Вот только странно, что и оттуда никто не ездит – вот это да, это я никак объяснить не могу. Как будто вымер город! У меня в Шиме свояк, верно говорит: уж месяц оттуда ни человека, ни весточки. Только я деловой, а это дело ну совершенно точно не мое. Уж извиняйте, что не помог, – пространно ответил купец, залпом осушив бокал.

Пришлось пожелать торговцу доброго пути и самим отправиться в дорогу. Когда телеги сворачивались с привала, ведомые возницами, негоциант снова подъехал к Филиппу.

– Вы, ваша милость, того… я бы на вашем месте искал укрытие. Оттуда идет гроза, и сильная, – он указал рукой на восток. – Чуете, как парит? Нам-то все равно, через милю будет постоялый двор, а если вам вперед поспешать, то поспешайте быстрее, потому как едете вы аккурат на грозу.

– А нет ли в той стороне жилья? – спросил Жерар, который, с одной стороны, был рад расстаться с доспехами, а с другой – отчаянно не желал трястись в седле под дождем.

– Жилья нету, зато есть заброшенная мельница, – сказал купец. – За леском, наверное, в полумиле, а может, меньше. Амбар при ней худоват, но все лучше, чем под открытым небом!

С караваном расстались слегка за полдень и поскакали дальше. Перспектива вымокнуть не радовала никого, посему шли на рысях. Лесок, из-за которого вышел торговец со своими телегами, располагался на всхолмье, какая-никакая, а высота, что сильно скрывала горизонт. И не было на его видимой части и следа туч или иных грозовых примет.

За топотом копыт слышалось, как лучники спорят о том, будет ли гроза, а если будет – заденет ли отряд или суждено ей пройти мимо. Уго в это время подозвал слугу, который происходил из недалекого Берниссара, а значит, мог знать местность. Завязался разговор: правда ли есть такая мельница, поместится ли там личный состав, можно ли укрыть лошадей, не рухнет ли мельница им на головы – ведь заброшенная.

– Не, вашество, не рухнет. Ну, наверное. Старая-то она старая, но слажена крепко.

– Точно не рухнет? – спросил Уго.

– Не, вашество, не должна.

– Почему тогда забросили, раз так добро построена? – продолжал допытываться германец.

– Чтоб я знал, вашество! – слуга одернул лошадь, которая вознамерилась затеять ссору с конем де Ламье и уже косила глазом, заложив уши. – Но-о-о, проклятая! А ну, тихо мне! Прощения просим, вашество… там ведь как? Впереди речка Эско, и немаленькая. У мельницы – мостик. И вот его-то местные содержат в порядке, потому как переправа. А мельница у переправы – это ж святое дело, удобно и прибыльно.

Почему забросили – бог весть. Может, хозяин помер без наследников, а имущество теперь выморочное, может, еще что.

– Далеко делать крюк до этой вашей мельницы?

– А это, вашество, никакого крюка. Нам все одно в ту сторону сворачивать.

– Почему?

– Потому что бобры, чтоб им пропасть. Выше по течению бобриная заводь, деревьев нагрызли – ужас! Так по весне было сильное половодье, и все эти бревна понесло вниз. Так мост-то, что перед нами, сшибло. Так что, вашество, теперь у мельницы единственная человеческая переправа, если вы понимаете, о чем я, – просветил де Ламье слуга.

– Чего раньше молчал? – нахмурился немец.

– Так не спрашивали, чего, думаю, лезть? Все равно в ту сторону повернем, все сами увидите.

– А точно ближайший мост не починен стоит до сих пор – с весны времени-то уже сколько прошло?

– Точно, вашество. Я ж в мае на побывку к родне ездимши, так все видел. Сомневаюсь, чтоб до июня местные почесались – лентяи, вашество.

С тем, что вокруг все лентяи, Уго был совершенно согласен, поэтому услал слугу в тыл колонны, а сам бросился распоряжаться насчет «не пропустить отворотку» за лесом.

Поднявшись на всхолмье, друзья смогли рассмотреть горизонт во всей красе. Купец не соврал – обзор, вырвавшийся из-под лесного утеснения, стал нерадостен: небо вдали чернело и бурлило тучами, а зарницы полыхали на обе стороны по десятку за раз. И обещало то «вдали» в короткое время сделаться очень даже «вблизи».

– Я ж говорил… – один из лучников пихнул товарища в бедро.

– Говорил, говорил, какая теперь разница! – жандарм Лаленова знамени встревоженно перекрестился. – Валить надо, и быстро! Ишь как сверкает!

– А вот это очень правильная мысль, – постановил Филипп, слышавший разговор яснее ясного, потому как отряд остановился на гребне холма и копыта временно замолкли. – Уго, где там твой слуга? Пусть едет вперед и показывает дорогу, теперь бы нам пошевеливаться!

И кавалькада стала пошевеливаться.

Коней пустили сперва рысью, вскоре удлинив аллюр до галопа. Подковы принялись вышибать пыль из дороги, а обычные путевые пересуды разом сошли на нет – отряд мчался стрелой в молчании, рассекая пространство под голубой бездной навстречу тучам. Филипп только мучился мыслью: выйдет ли разместить всех коней в амбаре, а если нет – будет ли навес, да влезут ли люди в здание. Толпа все же набиралась немаленькая.

Тучи стремительно накатывали, поглощая небо. Поднимался ветер, пока еще слабый, но с большими перспективами, и не обещали те перспективы ничего хорошего – сквозняк мог обратиться бурей.

Отряд свернул за лесом налево – к северо-востоку. Промчавшись вдоль холма, колонна въехала под шеренги плакучих ив, что возвещали близость реки. За ними нашлась и обещанная мельница, и целый с виду мост на деревянных опорах. Постройки, сложенные из белого известняка, если и были заброшены, то совсем недавно – крыши прохудились, но не рухнули, а стены выглядели вполне крепко. Лишь мельничные лопасти упали с ворота и валялись теперь подле выкладки фундамента, обрастая мхом.

Ивы на том берегу реки скрыли грозовой фронт, но ветер стал налетать все ощутимее, короткими шквалами, которые заставляли деревья приветствовать отряд взмахами ветвей.

Пока люди размешались в мельнице, а кони – в амбаре и под уличным навесом, внимательный де Ламье вышел на дорогу у моста, принявшись рассматривать грунт. К нему подбежали Филипп и Анок с целью увести товарища под крышу.

Уго, не обратив внимания на крики «Уходим, уходим, скорей, скорей!», встал на колено, смахнул рукой песок.

– Смотрите, здесь кто-то проезжал, совсем недавно, самое позднее – утром.

– Конечно, проезжал. Восемь телег и с десяток конных, – сказал Анри. – Это наш знакомый купец, если ты такого помнишь.

– В ту сторону – через мост. Видишь, куда следы смотрят?

Лучник присел рядом с Уго.

– Да, следы свежие.

– Я позволю себе вас побеспокоить, господа! – де Лален заметно нервничал. – Я заметно нервничаю! Побежали-ка в мельницу, а то вымокнем!

– А кони-то боевые, видишь, какие подковы и как глубоко вмята земля? – сказал Уго.

– Ну кони, ну боевые! Что с того! Мало ли кто тут ездит – единственная переправа на два лье вокруг! – не унимался Филипп. – И с чего ты вообще взял, что следы утренние?! Неделю дождя не было, они могут быть с вчера, а то и трехдневные!

Анри переглянулся с Уго, протянул руку к валявшейся у следа россыпи конских яблок, отщипнув кусочек, отправил себе в рот, пожевал и сплюнул.

– Свежее, не раньше утра.

Немец тоже отхватил кусочек яблока в щепоть и, задумчиво почмокав:

– Нет, точно не трехдневное, – постановил он. – Не нравится мне все это.

– Удивительно, он наелся конских какашек, и ему не понравилось! Давай под крышу, а то уже накрапывает!

Это была правда. Накрапывало. Сверившись с реальностью, друзья побежали к мельнице, которая украла их и от дождя, и от наших глаз.

Глава 2

Художник

В тот жаркий июльский день, когда антиквар совершил опрометчивый визит в жилище наркомана Димы, бюро судебно-криминалистической экспертизы на Екатерининском проспекте жило размеренной жизнью, перерабатывая и изучая регулярно поступающую не-жизнь, – огромный мегаполис исправно снабжал криминалистов работой.

В отделе экспертизы трупов… пардон, на отделе, как принято говорить среди тамошних старожилов, было прохладно. А в секционном зале и вовсе холодно. Вовсю пахали холодильники, кондиционеры и вытяжки, воздух пах формалином, спиртовыми растворами и еще чем-то настолько негуманоидным, что подмывало признать эти ароматы транс-гуманоидными, а то и постгуманоидными.

Сотрудников такая экологическая обстановка не волновала. Работники скальпеля и зажимов функционировали вполне штатно и, так сказать, гуманоидно, являя резкий контраст между жизнью и бывшей жизнью. Надо отметить, что вызывающая человечность проснулась в этих стенах не просто так – была она привнесенной, имея устойчивый автокаталитический характер, сиречь постоянно усиливаясь ближе к финалу трудовых будней.

Причину звали Дарья Михайловна по фамилии, кажется, Ицхакова. Была она ординатором нечеловеческой красоты с длинными ногами, кои медицинский халат не мог да и не желал прятать, тонкой талией и водопадом медно-рыжих вьющихся волос. Комплектацию дополняла пара огромных зеленых глаз, которые в минуты гнева темнели до почти океанских оттенков.

Понятно, что мужское население, начиная с престарелого завхоза, заканчивая юным лаборантом Жорой, испытывало постоянный самоподдерживающийся энтузиазм от такого соседства. Дарья Михайловна была со всеми вежлива, неизменно приветлива и весела, а заодно – индифферентна к знакам внимания, что по общему шовинистическому мнению подтверждало тезис: у рыжих нет души.

Впрочем, радость от ее присутствия не спадала.

Так и сегодня, старший медэксперт, доктор Семенов, которому ассистировала Дарья, работал с огоньком, сыпал умными фразами, своевременно острил, словом – трудился, как юный бог, пусть и перевалило ему слегка за полтинник. Молодой лаборант Жора не мог составить ему ни малейшей конкуренции, не говоря о коллеге Виталии Павловиче, который трудился в кабинете за стенкой над какими-то отчетами.

– Извольте видеть, Дарья Михайловна, гипотермия, одним словом, замерз до смерти. Прошу зажимчик…

На секционном столе покоилось тело, которое потрошили доктор и ординатор. В углу, возле жужжащего компьютера, сидел лаборант, старательно тыкавший в кнопки клавиатуры, чтобы занести патологоанатомическую мудрость в бланк. Иногда его дергали, заставляя вытаскивать из холодильника новое тело в компании санитара, увозить тело старое в его же компании, подкатывать столик с инструментами или готовить чай в предбаннике за стенкой.

– Хотя, казалось бы, уже полтора месяца ночью не ниже плюс двадцати имени товарища Цельсия! – продолжал доктор. – Однако не забудьте взять образец крови, м-да, направим в лабораторию. Уверен, что напился водкою…

– Интересно, как сумел замерзнуть? – прощебетала ординатор. – Все-таки не зима.

– Не имею представления. Да и вы очаровательную голову не загружайте – пусть полиция думает. Хотя, судя по следам на коже, почти наверняка уснул в рефрижераторе. Накушались до положения риз и уснули. Да-с, не умеете пить, не надо и учиться.

Пальцы доктора ловко управлялись с инструментом, что-то добывая из нутра покойного.

– Слышите, Жора? – окликнул он лаборанта. – Не стоит злоупотреблять, особенно на рабочем месте!

Лаборант оглянулся, подумав, что его вот опять сейчас оторвут от заполнения бланков, но случая дополнительно рассмотреть круглый ординаторский зад не упустил. Дарья этот осмотр засекла и ободряюще улыбнулась Жоре глазами, улыбнулась бы как положено, да только лицо находилось в плену медицинской маски.

– Ну-с, вроде бы закончили, – констатировал доктор. – Дарья Михайловна, не сочтите за труд потом все оформить как надо. А вы, Жора, позовите санитара, верните покойного на место и давайте следующего. Кстати, кто у нас на очереди?

Лаборант очистил прозекторскую в направлении санитарном, а Дарья ловко избавилась от перчаток, дошла до стола с гроссбухом подле раковины для инструментов. Зашелестели страницы.

– Римская, Татьяна Илларионовна, 1992 года рождения… – начала было она.

– Ой, блин, простите! – перебил ее Семенов, стягивая маску. – Вот это настоящий кошмар и никаких для нас загадок! Вы видели тело?

– Нет.

– А я видел, пока оформлял вчера. Татьяна Илларионовна и ее супруг, кажется, Петухов… честно говоря, пробрало, а ведь двадцать лет на боевом посту, черт. Как увидел, так со вчера хочется выпить!

– Да что ж там такое?

Семенов со значением поглядел на младшую коллегу, и читалось во взгляде превосходство опыта.

– Заткните ушки, Дарья Михайловна, – палец указующе уставился в потолок, аккурат на прогуливающуюся муху. – Там, Дарья Михайловна, пиздец! Извините мой французский!

Ординаторша присела на табуреточку возле застекленного шкафа с инструментом, закинув ногу на ногу, что получилось против ее воли весьма соблазнительно.

– Такое ощущение, Илья Робертович…

– Я уже много раз просил! Просто Илья! – доктор запрещающе воздел ладонь.

– …что вы мне сюрприз на Новый год готовите!

– Это никакой не сюрприз, – сказал он и внезапно, не для вида, вовсе не рисуясь, помрачнел. – Это не дай бог. Никогда с подобным зверством не сталкивался.

Доктор перекрестился, а из кабинета за стальной дверью послышались голоса.

– Жора! Вот это надо отнести завотделом и поставить печати, – бубнил кто-то, скорее всего, доктор Виталий Павлович.

– Я сейчас не могу, мне Семенову помогать.

– Ты пока препираешься, давно бы уже сбегал.

– Сперва вот, а потом вот, сбегаю.

– Ну, мы работать-то будем? – грубый голос санитара.

– Давай, одна нога здесь, другая – там, – опять Виталий Павлович.

– Так Илья Робертович пока не отпустит… – заныл Жора.

– Мне уйти или работать будем? – бас санитара.

– Ну сами же видите, Виталий Павлович!

– Иди, иди уже, понабрали трудоголиков, понимаешь!

Вошел санитар – низенький и грузный мужик с двухдневными следами всякого отсутствия бритвы. В секционном зале воцарилась трудовая суета, в ходе которой лаборант и санитар при моральной поддержке доктора Семенова перегрузили тело неосторожного пьяницы со стола на каталку, а потом принялись выяснять, кого доставать следующим: Татьяну Ивановну Римскую, как записано в книге, или ее не менее покойного супруга. В это время лаборант робко поинтересовался у Дарьи Михайловны, что она делает вечером, а та, в свою очередь, как поживает Жорина девушка с пятого курса Мечниковки, чем повергла лаборантскую душу в совершенное смятение.

Пока Жора пытался прояснить ситуацию, что, мол, никакая она не девушка, в смысле девушка, но не его, доктор и санитар пришли к согласию, о чем возвестил Илья Робертович, велевший увозить «готовенького» в холодильник, а в зал явить тело Татьяны Римской. Иваныч и лаборант обернулись споро, вернувшись из холодильного помещения с рядами мрачных ячеек, в пять минут. Доктор взглянул на прибывших, а потом на каталку, после чего вопросительно – на санитара.

– Ох, лом мне в жопу!.. – прокомментировал увиденное бывалый Иваныч, разглядевший останки Татьяны Римской.

– И я о том. Ты же вчера не дежурил? – доктор Семенов был профессионально сумрачен. – Голова вот, значит, а тело, значит, отдельно. М-да-а-а… Ладно, Иваныч, Жора, перекладывайте!

Пока лаборант и санитар совершали обратную операцию перемещения, Дарья Михайловна, писавшая диссертацию про то, что можно сделать с человеческим телом на криминальном поприще, а значит, насмотревшаяся куда больше, чем отпущено среднему обывателю, почуяла, как холодеет. И дело было не в морозном климате прозекторской.

Слишком неправильным было то, что она увидела, в чем ее, без сомнений, поддержал бы антиквар. Стол украшала оторванная голова с ошметками жил и белеющим хребтом из шеи, причем положить ее пришлось на щеку – иначе она все время скатывалась. Впечатленный лаборант с грохотом доставал инструменты, руки его не желали слушаться, а доктор тихо ругался.

– Ладно, бес с ним! – постановил он наконец. – Пусть тело полежит на каталке, а мы сперва разберемся с верхней частью, мда-с… Иваныч, побудешь пока тут?

– Да чего, на, Робертыч, побуду, мне ж все равно, на, – пробасил санитар, маскируя матюги междометием «на».

– Доставайте перчатки, Дарья Михайловна!

Эксперты – юная и опытный, захлопали латексом, а после приступили к голове, в то время как Жора засел за постылые бланки, а Иваныч донес себя до стула у дверей и незамедлительно задремал. Голова ворочалась в пальцах доктора, клавиатура стрекотала под лаборантским натиском, компьютер жужжал, тело покоилось на каталке у прозекторского стола. В воздухе, пронзенном могучими хирургическими лампами, как и прежде, витали негуманоидные ароматы, слегка разбавленные умеренным водочным выхлопом изо рта Иваныча. Потолок топтала муха.

И все было нормально, как всегда.

– Результат первичного осмотра подтверждаю. Акт декапитации произведен методом скручивания и прямого разрыва тканей. Время смерти подтверждаю. В области скуловых дуг повреждения в виде гематом черного и темно-синего цвета, предположительно в форме большого пальца на правой скуле и четырех пальцев на левой. С большой долей вероятности переломы лицевых костей. Уточнить после вскрытия тканей. Скальп частично отделен от черепа, по линии от правого уха до затылочного отверстия. Волосяной покров несет множественные следы травматического удаления. Надрыв левой ноздри порядка пяти-шести миллиметров. Нижняя губа имеет сквозную рану, предположительно прокушена – уточнить путем сличения зубов покойной с формой раневого следа. Глазные щели… Дарья Михайловна, какого, простите, черта?

Последнюю, неуставную, фразу доктор адресовал рыжей ординаторше, которая вдруг резко отскочила от стола, заставив Семенова обернуться на движение.

– Ну? – требовательно спросил он, уставившись на Дарью.

Та лишь ткнула пальцем в синем латексе куда-то за спину доктора.

– Да что?! – рявкнул тот, прервав стрекот клавиатуры и санитарский сон.

Иваныч выпрямился на стуле, а лаборант Жора с кафельным скрежетом провез стул по полу, отодвигаясь от компьютера. Доктор Семенов, несмотря на вдохновляющее присутствие Даши, быстро утрачивал терпение, потому как не нравилось ему нарушение плавности в работе, да и вообще – что-то ему перестало нравиться.

Перед взором как будто метнулась тень, затмившая даже беспощадный свет ламп. Сердце дало сбой, пропустив удар.

«Какого ж лешего, а?! В отпуск мне надо», – пронеслось в докторской голове.

А тут еще ординатор, не хватало истерик, тыкает пальцем и мычит! Это, граждане, перебор!

– Глаза! – сумела в итоге побороть себя Дарья.

– Что глаза?!

– Открылись!

«Ну, блин, вот нельзя баб до профессии допускать, даже таких!» – решил доктор и выпрямился.

– Дарья Михайловна… – фокусов со зрением и сердцем больше не было, но в мозгу как будто засела тупая игла, а виски как тисками сдавило, но Семенов справился. – Вы что, рефлекторного сокращения мышц никогда не видели?!

«Это на вторые-то сутки?» – подумал он против воли и обернулся к столу.

Голова глядела на него, широко открыв глаза.

– Обычное сокращение мышц! Вот! Редко, но бывает! Достали из холодильника, тут тепло, плоть оттаивает и… – неизвестно, как долго доктор успокаивал бы себя, собственную подступающую мигрень и внезапно одуревшего ординатора, как вдруг замолчал.

Пришлось замолчать.

Потому что глаза не просто открылись. Они смотрели. Семенов мог поклясться, что зрачки внезапно сузились, словно среагировав на яркий свет.

В прозекторской раскатился парный грохот. Природа первой его половины была понятна – Иваныч вскочил, уронив стул. Насчет второй части были сомнения – кажется, за спиной опрокинулась каталка. Лаборант Жора как-то нелепо взмемекнул и принялся медленно вставать, а ножки стула издали еще один отвратительный скрип по кафелю.

Все трое пялились куда-то за спину доктору. Тот очень хотел посмотреть, что там такое, почему нормальные его коллеги, многие из которых испытаны годами анатомичек, все разом потеряли спокойствие и ведут себя как истеричные барышни. Очень хотелось, но его как заморозило. Он не мог не только повернуться, но и поднять руку.

И не мог до тех пор, пока сзади, вдоль его ног не легла тень, зыбкая, но вполне явственная – что-то закрыло медицинский осветительный прибор о трех лампах.

Доктор Семенов с тягучим усилием, словно воздух стал плотнее воды, развернулся на каблуках и тут же рухнул на задницу, пребольно ударившись о ножку секционного стола. И это было очень хорошо – резкая боль не позволила потерять сознание от невозможного, неописуемого ужаса.

Перед ним стояло, покачиваясь, нагое безголовое тело Татьяны Ивановны Римской. Голова на столе медленно развела челюсти, чтобы потом с клацаньем их захлопнуть. Тело подняло ногу и сделало шаг, а потом еще один.

Доктор закричал, закричал изо всех сил, силясь разорвать ощущение кошмара, окутавшее его.

* * *

Художник с необычной для славянского туземства фамилией шел по коридору, что устремился от света во тьму. Свет при входе в судебно-криминалистический морг сменял полумрак в глубине здания – не совсем тьма, только если в смысле онтологическом. Да и морг, строго говоря, был не морг, а Бюро судебно-криминалистической экспертизы, на территории которого помещалась и обязательная трупорезка вместе со всеми ее холодильными и расчленительными атрибутами. Вот туда-то и нацелил художник носы старомодных летних сандалий.

Если приглядеться внимательно, пенсионер был не вполне обычным.

С одной стороны, несомненный дед. Лет ему на вид… да поди разбери, сколько! Может, семьдесят? Однако, найдись кому поинтересоваться, можно было рассмотреть на левом запястье художника страшноватый шрам, явно осколочной природы, который, змеясь, убегал глубоко под рукав его парусинового пиджачка.

Осколок в руке мог накликать мысль по нынешним временам почти крамольную: не ветеран ли Великой Отечественной? Но это значит, хронометр его оттикал хорошенько за восемьдесят как минимум. Вот тут и крамола – двигался дедушка невероятно бодро и легко, а тросточку носил как будто лишь для солидности. А так подумать, почему обязательно та самая война? Ветеранский статус вместе с ранением легко было заработать в самом широком ассортименте – от Кореи до Афганистана, а то и африканской или вьетнамской экзотики.

Подумав об Афганистане, гипотетический наблюдатель мог бы и успокоиться, – солдаты той войны как раз вступают в подходящий возраст с белыми головами, но еще крепкими мускулами. Но странного бодрого пенсионера никто не разглядывал и приобретенными несовершенствами не интересовался – в тот летний день странностей хватало в самом Бюро, всем было не до постороннего дедушки.

Он щелкал тростью по кафельному полу, невозбранно продвигаясь вдоль дверей, каталок и многочисленных плакатов служебного назначения: чисто медицинских, по гражданской обороне, охране труда и технике безопасности; двигался он к повороту, за которым ждала лестница в полуподвал. Как раз оттуда пробочно вылетели три доктора или не доктора – словом, обладатели белых халатов. Они-то и организовали начальный этап нездоровой суеты, на которой заканчивалось участие художника в одной из прошлых глав.

– Семенов, не ори! – проорал один.

– Сам не ори! – крикнул другой, поддавая шагу, так что полы халата заполоскались в воздухе. – Что мы Василенкову говорить будем?!

– А вот это вопрос! – третий не кричал, но все равно говорил громко и заполошенно. – Не уехать бы в дурку!

Первый заныл сквозь зубы, словно мучаясь по стоматологической части:

– Пусть Василенков сам идет и разбирается, даром, что ли, доктор наук! – он вновь заныл, продолжив непонятно, как будто читал давнюю мантру. – М-м-м!!! Доктор он! Заслуженный! Отличник 300-летия Санкт-Петербурга! Заслуженный работник имени Бехтерева! А у меня ассистентка в обмороке и лаборанта надо откачивать!

– И меня! – поддакнул третий, догоняя рослого коллегу.

На этих словах троица поравнялась с художником, который вместо того, чтобы уступить дорогу, шагнул наперерез.

– Здравствуйте.

Люди в белых халатах с невыясненными должностями как на стену налетели.

– Ты кто? – невежливо сказал первый.

Художник вздохнул, скучным голосом повторив:

– Я дед покойного гражданина Петухова, – и внезапно резким хлестким рыком: – С телом моего внука проблемы?!

Первый не обратил никакого внимания на неожиданный аффект, раздраженно отпихнул помеху в сторону, закричав:

– Какого лешего посторонние?! Куда охрана, я не знаю! – и помчался дальше, точнее, сделал попытку.

Пока второй собирался сказать горюющему родственнику, что прием граждан происходит в другом крыле и надо бы уважаемому проследовать, как горюющий родственник перехватил трость под самый кончик, а рукоятью, как крюком, сцапал первого за плечо.

– Сто-ять!

– Что?!! – первый развернулся. – Да ты знаешь, мля, что тут проис…

– Предполагаю, – ответил дед и произнес не вполне понятную фразу: – У вас никого не ранили? Не поцарапали, не укусили?

Первый смог только захлопать ресницами – видно было, что дозу впечатлений одного дня ему уже не переварить. Он повел захваченным плечом, взмахнул рукой, отшибая трость.

– Ты, козел! Ты чего себе позволяешь?!

Трость описала полукруг, повинуясь чужой руке, чтобы вернуться с другой стороны, причем на этот раз в захвате крюка оказалась докторова шея. Старик с неожиданной силой притянул его к себе, изрядно пригнув, так как был доктор порядочно высок.

– Повторяю: в прозекторской есть раненые? Это важнее, чем вы можете себе представить, – его глаза впились в глаза первого. – Успокойтесь и отвечайте порядком: не пострадали ли ваши сотрудники или вы сами. Можно говорить.

Доктор замычал.

– Мэ-э-э… я цел, наши тоже, – и добавил, – были целы.

– Уже лучше, – ответил старик, обводя взглядом двух других людей в белом. – Посторонние, помимо меня, к вам сегодня не заходили? Если заходили, то кто именно?

– Нет! – уверенно выкрикнул третий, тот, что требовал, чтобы и его откачали, добавив уже не так уверенно: – Вроде бы…

– Точно, никого не было! – поддержал его второй.

– Не было, не было! – доктор попытался отрицательно замотать головой, что было не слишком удобно в плену клюки.

Старик внимательно осмотрел всех троих, потом словно принюхался.

– Видимо, и правда не было, – убрав трость в штатное пенсионное положение вдоль ноги, добавил: – А вот это очень плохо.

– Чего? – не понял первый, растиравший намятую клюкой шею.

– Ничего, – ответил художник, сделал разворот кругом и через плечо: – Известите Владимира Викторовича, как собирались, ему лучше быть в курсе дела. Весь этот отвратительный цирк может повториться. Ступайте.

Троица докторов порысила в направлении заведующего отделом судебно-медицинских экспертиз. Художник же нырнул в проем двери, что вела к лестнице, совершенно игнорируя лифт, хотя, казалось бы, возраст располагает к таким элементарным удобствам.

Немного прогулявшись по цокольному этажу, старик имел возможность наблюдать медицинскую суету. Сотрудники высовывались из кабинетов с настороженными ушами, кто-то куда-то бежал или быстро шел – было стойкое ощущение непорядка и множества лишних и совершенно бесполезных движений. На художника никто не обращал внимания.

И было понятно почему.

Конец коридора, куда стремился наш странный знакомый, исторгал разнообразные звуки. И были те звуки, выражаясь старорусски, прелестного свойства, то есть могли прельстить. За дверью, что вела в рабочее помещение патологоанатомов, кричали. А еще плакали женским голосом и, видимо, истерично ругались голосом мужским. Периодически что-то падало или иным способом приглушенно грохотало.

Фраппированные коллеги не спешили посмотреть, что же происходит за пределом дверей, а редкие храбрецы, решившиеся пересечь тот предел, пулей вылетали обратно в очень сжатый срок. Самое конструктивное, что носилось между беленых стен, можно свести к следующей сентенции:

– Чего там?

– Хрен его знает.

– Слабо сходить посмотреть?

– Сам сходи.

Все прочее относилось к вовсе неконструктивному.

Не диво, что до аккуратного старичка, пусть и незнакомого и явно постороннего, никому не было дела. Художник беспрепятственно достиг двери с табличкой «№ 15» поверх фанерной створки, которая была замаскирована под английский дуб. Зайдя внутрь, он обнаружил кабинет-предбанник. Напротив располагалась железная дверь с лампой в красном колпаке поверх нее, по левую руку стояли массивные шкафы и тумба с ящичками картотеки. Вдоль стены с дверью высились застекленные полки с папками и скоросшивателями. По правую руку у окна – три стола буквой «П».

Столы и были источником прелестных звуков – примерно двух третей их.

Очень красивая рыжая девушка, чья внешность просилась в журнал с полуголыми моделями или на жаркий южный пляж, а никак не в прихожую того света, рыдала, закусив ворот медицинского халатика, сидя за левым от входа столом. На нее кричал не слишком красивый молодой человек, сжавшийся на стуле противоположного рабочего места. Девушка отругивалась сквозь слезы. Спектр высказываемых мнений был так глубок, что в целом напоминал предвыборные дебаты.

На одну секунду канонаду звуков накрыл звучный кошачий мяв – когда художник открыл дверь, из помещения огромными прыжками эвакуировался кот, мастью напоминавший девушку, а комплекцией – ее стол.

– Даша! Даша! – закричал молодой человек. – Успокойся! Надо успокоиться!

Рыжая глянула на него, исторгла новый поток слез.

– Я спокойна!!!

– Тогда пойди и разберись с этим бардаком!!! – его палец ткнул в сторону стальной двери, из-за которой в этот момент громыхнуло падающими металлическими предметами.

– Почему я, ты же мужчина! Я туда не вернусь!

– Я мужчина-лаборант, а ты женщина-ординатор! – парировал молодой человек. – Оставь этот сексизм, иди разбираться!

– Я туда не вернусь! – взвизгнула женщина-ординатор, а мужчина-лаборант вторил ей почти матерной бранью.

– Что я, по-твоему, могу сделать?!

– Я не знаю, ты же диссертацию защищаешь в этом году! – лаборант на этот раз уже не почти, а вполне полновесно выматерился. – Я зато знаю, что, когда сюда придет Викторыч, нам всем звезда! А Семенов с Палычем и Арансоном уже за ним побежали!

– Так, – сказал Понтекорово, заняв геометрический центр помещения.

Раздалось удивительно громкое молчание, бывает такое, когда тишина раздается на фоне предыдущей безобразной какофонии. Даже красивая ординаторша перестала подвывать, так что стало слышно жужжание конденсатора в нутре неонового светильника под потолком. За дверью в прозекторскую кто-то уронил тазик.

– Что здесь происходит? – спросил пенсионер.

– Та-а-ам… – девушка вновь уткнулась лицом в ладони и зарыдала, а художник вынужден был обратить взор на лаборанта.

Впрочем, напрасно. Он не рыдал, но его связь с реальностью змеилась куда большими трещинами, чем у визави. Поняв, что ничего, кроме «ой, пипец, ой, пипец» от сильной половины не добиться, Понтекорво подошел к ординатору.

– Так, – повторил он, – полагаю, вы напуганы. Прошу сосредоточиться, я пришел помочь. Первое: вы точно не ранены? Порезы, царапины, ссадины? Если да, не было ли контакта с любыми жидкостями трупов?

– Не-е-ет! – рыжая голова замоталась из стороны в сторону отрицательно.

– Точно?

– Да-а-а! – она вытерла слезы рукавом. – Вы правда поможете?

– Постараюсь, – коротко сказал старик. – Второе: я верно понял, что один из ваших подопечных…

– Да! – выкрикнула девушка. – Она… только я не псих! Не псих! Она без головы! Ходит! И… я думаю…

Ординатор Даша вытянулась к собеседнику и зашептала глотая буквы, а рефреном ей вторил лаборантский «писец, просто писец».

– Я думаю, что второй, в холодильном помещении, – кивок в сторону стены, – тоже! Слышно плохо, но, кажется, там что-то стучит!

– Понятно. Теперь третье. Я спрашивал ваших коллег, но спрошу еще раз у вас: не было ли здесь посторонних? Или просто чего-то странного? Возможно, что-то показалось, что угодно? Или вы думаете, что показалось?

Девушка, всхлипнув, извлекла из кармана упаковку салфеток и принялась распаковывать ее дрожащими пальцами.

– Посторонние? Только вы. Я думаю. Нет! Я уверена! Никто не приходил, точно. А странное у нас по секционному залу бродит.

– Ох-х-х… – художник вздохнул и как-то осунулся, растеряв разом половину собственной бодрости, обернувшись на миг тем, кем он и был, – старым, очень усталым человеком. – Это очень плохо.

И тень легла на его лицо, спрятавшись в рубцах морщин.

– Плохо? – рыжая Даша прижала руки к груди, впившись алыми ногтями в салфеточный комок, в глазах вновь засверкали слезы.

– Очень, – кивнул художник. – Но, надеюсь, вас это не коснется.

– Не коснется?

– Обещать не могу, – старик отступил от стола, поклонился. – Сударыня, полагаю, дверь заперта. Мне нужна ваша помощь: откройте ее.

Даша-ординатор замотала головой.

– Нет, нет, нет, я туда не пойду. Нет, нет, нет, нельзя открывать, там, там, там… – казалось, что она вновь переключается на диалог с внутренним голосом, но гость это дело пресек.

Его речь вновь, как недавно в коридоре первого этажа, стала жесткой и хлесткой, как кнут.

– Отставить истерику! Я обещал помочь и помогу, но мне надо попасть внутрь. Для этого вы должны меня пустить, насколько я понимаю, без вашего пропуска дверь не откроется, – он указал рукой на электронный замок двери в прозекторскую.

Более не слушая возражений, старик снял шляпу и бросил ее на стол, высвободив длинные седые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Потом он отчеканил пять шагов до двери.

– Сударыня, благоволите открыть замок.

Ординатор Дарья поразилась внезапной перемене во внешности старика. Без дурацкой сетчатой шляпы, ровесницы «Приключений Шурика» или первого человека в открытом космосе, он выглядел не старым, скорее древним. Как нечто навсегда исчезнувшее из нашего мира и теперь лишь отбрасывающее тень в виде музейных статуй, картин или грозных когда-то рыцарских лат.

Она встала, вышла из-за стола, сверкнув стройными икрами, подошла к двери, достала карточку-пропуск и поместила его в щель замка. Замок пропел свое ти-ли-ли, а железное чрево двери отозвалось клацаньем. Створка подвинулась. Дарья ухватилась за рукоять и с силой потянула на себя.

Художник перехватил трость левой рукой, и, когда из прозекторской на него исторгнулись мертвый свет хирургических ламп и облако недоброго запаха, правая рука легла на рукоять, а большой палец откинул невидимый фиксатор. Рыжая Дарья охнула, увидев, как обычная стариковская трость удлинилась, а потом разделилась надвое.

В левой руке художника Понтекорво лежала трость, лишенная крюковатого своего навершия. В правой сверкал клинок, показавшийся неопытной в таких делах девушке длиною не меньше метра.

Старик шагнул в секционное помещение.

Там было опрокинуто все, что можно опрокинуть, кроме секционного стола под трехламповым светильником. На столе лежала женская голова с жутко изорванной шеей. Нагое синюшное тело валялось рядом в россыпи битого стекла, происходившей из разнесенных вдребезги дверей шкафов с инструментами и выметенных оттуда колб.

Появление старика как будто спустило курок. Зрачки в слепых глазах вдруг тронулись, а голова принялась щелкать фарфоровыми зубами. Как будто желая окончательно порвать реальность, безголовое тело, уродуя ноги и руки в осколках, подобралось и встало. В посеченной коже торчали десятки стеклянных клиньев, как шипы на панцире какого-то моллюска.

Вдруг тело, неуклюже, но очень быстро переставляя ноги, побежало к старику, раскидывая хирургическую посуду, инструменты и вездесущее стекло.

Художник шагнул вперед и в сторону, а клинок в его руке превратился в стальную радугу. Свист на миг сменило чавканье разрубленного мяса, когда сияющий полукруг пересек ахиллово сухожилие на левой ноге трупа. Его внезапный бег прервался, и тело рухнуло в бок.

Старик наступил на лопатку и дважды взмахнул клинком, вонзая его в хребет – в грудной отдел, а потом в поясницу. Труп задергался, заскреб руками по полу, а ноги начали конвульсивно сотрясаться. Клинок взлетел острием к потолку, а потом резко вниз, стряхивая капли крови. Понтекорво, подойдя к столу, посмотрел в глаза голове, все так же бешено клацавшей зубами.

Он нараспев произнес:

– Requiem aeternam dona ei, Domine. Et lux perpetua luceat ei. Requiesca in pace. Amen[4], - и слова заметались в пустой комнате.

Клинок вновь ожил, глубоко вонзившись между носом и глазом. Челюсти не успели щелкнуть еще раз, навсегда замерев в кошмарном немом крике. Зрачки потухли и остановились.

Понтекорво обратил взор к Дарье, так и замершей у входа.

– Проводите меня к холодильникам. Как я понял, и там непорядок.

Дарья немо повиновалась, увлекая художника за собой в комнату с рядами холодильников, где и правда не утихал постоянный стук. Он подошел к единственной дергавшейся дверце ячейки, выдвинул ее наружу и, распевая все те же слова, опять заработал клинком. Внутри ячейки три или четыре раза чавкнула разрубаемая плоть, и стук прекратился.

В мертвецкой комнате воцарилась положенная столь скорбному месту тишина.

Художник оглядел помещение, высмотрев у раковины развешанные полотенца, принялся со всей тщательностью вытирать клинок, который и поместил потом в ножны. Смертельное оружие опять стало скучной тростью с резиновым стаканом на конце и опорным крюком над рукоятью.

Еще один взгляд. Художник развернулся и вышел навстречу перепуганным глазам ординатора.

– Пойдемте, сударыня, к вашему рабочему месту, – она повиновалась снова и все так же немо.

Оказавшись в кабинете, где продолжал истерично материться лаборант, так и не вылезший из-за стола, старик завладел шляпой, которую и водрузил на голову, снова став скучным и обыденным, как и его шпага полминуты назад. Он уже почти покинул комнату, когда в дверях его настиг громкий женский шепот.

– Что может быть хуже?

Художник обернулся, вопросительно подняв брови.

– Вы сказали: «Очень плохо», – рыжая Даша указала глазами на разверстую дверь прозекторской. – Что может быть хуже?

Гость помолчал, будто размышляя, стоит ли отвечать. Впрочем, так и было – он размышлял.

– Тень в городе. Вот что хуже, – наконец ответил он.

– Чья тень?

– Тень Хозяина, – сказал старик и навсегда покинул сперва морг, а потом и территорию Бюро судебно-криминалистической экспертизы.

Девушка же почему-то поняла, что «хозяин» и «тень» следует писать с заглавной буквы. Впрочем, ей бы в голову не пришло написать эти слова.

Глава 3

Рыцарь

Дверь, ведущая внутрь мельничной башни, оказалась заложена бревнышком, которое подпирало ручку снизу, противоположным торцом врастая в землю. Глупую деревяшку выбили и выбросили, завоевав таким образом проход к доступному в походе удобству.

Места в мельнице оказалось не так чтобы много. Скорее совсем мало, если учесть тридцать пять здоровых мужчин, которые пытались как-то умять себя внутри. С одной стороны, это самое неблагозвучное и не сулившее комфорта «умять» было суровой необходимостью – гроза подступала, раскатывая залпы небесной артиллерии все ближе. С другой, форменное безобразие – негоже людям военным так нарушать правила размещения на постое из-за какого-то там дождика. Уго, влачивший крест отрядного погонялы и штатного ворчуна, обозрел интерьер, отчего в восторг не пришел.

– Слушай меня! – рявкнул он, протолкавшись в приблизительный центр собрания, которое пока тянуло лишь на сборище. – Слушай, я сказал!!!

Немец поднял руку, а голос его разом накрыл нараставший вполне цивильный, а вовсе не военный гам. Народ заоборачивался и примолк.

– Успеете еще начирикаться, что за дурные бабы! Значит, так! Сейчас пятеро пажей возьмут ноги в руки и побегут к коням! И чтобы глаз не спускать! Уяснили?

Пажи не уяснили, а один, совсем молодой безусый мальчишка в синей ливрее, даже попытался выспросить, какие именно пажи – рыцарские или от дизаня лейб-лучников. Ответом выступили исполинская затрещина, совет не умничать и приказ:

– Вот этот говорливый назначается старшим дежурной смены по конюшне! Ты понял?

На этот раз паж понял – умеренное рукоприкладство искони помогало экономить слова. Он принялся споро отбирать четверку товарищей по несчастью, впрочем, не повысив голоса ни разу, дабы не попасть в поле зрения немца – это было чревато новой затрещиной и новыми работами. Немец между тем продолжал вещать:

– Нужен дозор. Как хотите, а сидеть всем в этой клетке нельзя. Считайте, что мы на войне! Анри! Два лучника и двое слуг сейчас берут оружие и бегом под деревья напротив двери. Пусть спрячутся – там под листвой не должно сильно капать. Изволь распорядиться.

Опытный дизанье идею ухватил мигом: четыре бойца в лесу за полсотни шагов от двери – отличный секрет и сюрприз для любого незваного гостя, который вознамерится нарушить их покой грубым образом. Если таковые гости будут, конечно. Но уже если поступила вводная «считать себя на войне», то сами понимаете. Лучники – «ты, ты и вон те двое» – похватали из тюков шлемы, луки, а также походные плащи – не мокнуть же в самом деле, после чего убыли нести службу.

Жерар, никак не желавший расстаться с пасторальными настроениями, попытался учинить бунт, сказав, что не кажется ли это легкой придурью – устраивать вот такие маневры в полудохлой мельнице, когда вот-вот будет дождь?

– Да, если подумать, придурь-то вовсе не легкая! – закончил он в полный голос, и очень зря, так как обратил на себя внимание немца.

– Та-ак! – протянул тот. – Теперь ты! Ты, Жерар, сейчас полезешь наверх сам-третий.

– Чего-о-о? Зачем?!

– Полезешь на предмет осмотра перекрытий и полов – не свалится ли все это добро нам на головы при первом порыве ветра! Потом оглядишь кровлю, где надо – подопрешь шестами – палок здесь хватает. После ты, Жерар, сам третий будешь сидеть возле окон и бдеть, не крадется ли враг коварный. Повторяю, шутки кончились, считай, что ты на войне! Марш!

Жерар пригорюнился, но, прихватив собственного слугу Дамьена – взрослого крепкого парня из крестьян, а также одного пажа, полез по скрипучей лесенке наверх.

Вслед таким перемещениям необходимо описать саму мельницу, где довелось укрываться нашим знакомым. Добротную башню конической формы о трех этажах венчала поворотная надстройка, где когда-то скрежетали деревянные шестерни, приводимые в движение ветряными лопастями. Нижняя часть представляла собой квадратную залу с парой жерновов в центре. От них вверх через дыру в потолке уходил приводной вал – здоровенное бревно, потемневшее от времени.

Пахло прелым сеном, вымокшей штукатуркой, что уже начинала отслаиваться от стен, и старым деревом – вполне ожидаемые ароматы заброшенного места, которое еще помнит недавнюю свою суетливую жизнь.

Суеты, впрочем, усилиями неугомонного Уго прибавилось. Лучники и слуги сваливали у стен тюки с амуницией и походные сумы, жандармы звенели шпорами, устраиваясь, оставшиеся пажи распаковывали вьюки с целью поснедать, чем Бог послал. Потолок скрипел под ногами жераровой тройки, а меж половиц сыпался какой-то сор. Люди гомонили, а нежилые запахи просквозил густой походный дух: кожа, конский и человечий пот, дорожная пыль, пропитанная жарким солнцем, которое еще не успели скрыть тучи.

Наконец на лестнице показался Жерар, который возвестил:

– Полы крепкие, перекрытия тоже. Можно размещаться на втором этаже, все не так тесно будет.

– Добро! – отозвался Филипп, слегка ошалевший от такой распорядительности своего воспитателя. – Давайте, господа, в самом деле, кто-нибудь с мсье де Сульмоном, а то не повернуться, а скоро будет и не продохнуть!

Пара жандармов полезли на второй этаж вместе со своими кутилье, внизу стало посвободнее, отряд разместился так, что даже придирчивый Уго признал диспозицию годной.

Хлопнула дверь, отсекая залу пусть и хлипкой, но преградой от ветра и дождя.

– Жак! – кликнул Филипп слугу. – Сообрази пожрать.

Жак, тот самый уроженец Берниссара, который так подробно просвещал де Ламье касательно мельницы, бросился соображать, а немец предложил Филиппу подняться на третий этаж и обозреть окрестности.

– Так Жерар же бдит! – возразил он.

– Не доверяю я твоему приятелю. Шалопай! Пойдем, не ленись.

Филипп, успевший уже устроиться на тюке с кирасой подле жернова, думал уже дать отдых натруженной спине, но пришлось, пусть и с ворчанием, последовать за Уго. Скрипучие ступеньки вознесли их на второй этаж, где у маленьких окошек по четырем стенам сидели уже Жерар, усиленный двумя людьми вместе с жандармами и их кутилье, а потом и на третий этаж, где не сидел пока никто.

Окна на вершине башни исторгали дрожащий предгрозовой свет – на диск солнца накатывали тучи, и теплые его лучи то и дело спорили со вспышками зарниц. Мельница, как и положено, стояла на холме, так что друзья оказались выше самых высоких ив по берегам Эско.

– Вовремя спрятались, м-да-а-а… – протянул Филипп, указав пальцем в бурливый небосклон. – Смотри, как бушует!

В самом деле черный тучевой фронт почти накрыл их, а гладь реки, проглядывавшая за листвой, уже покрылась первыми оспинами дождя. И было их с каждой секундой все больше. Ветер теперь не шалил, порывы сменились слитным натиском чудовищных масс воздуха, которые заставляли стонать и содрогаться деревянную надстройку над башней.

– Бушует знатно, – согласился немец. – Хорошо, что на первом этаже нет окон – ведь залило бы.

– И так зальет, надо бы закрыть ставни! А то, богом клянусь, натечет на пол, а потом и к нам прольется.

– Закроем, закроем! – ответил старый воин, мрачневший с каждым мигом. – Не нравятся мне эти следы.

Он ткнул ладонью в коричневой перчатке в сторону моста и ленты дороги подле него.

– Это, право слово, ерунда какая-то, – Филипп нахмурил брови. – Прав Жерар – с осторожностью ты слегка перебарщиваешь. Ну следы, ну и что?

– Что, что… не нравится мне это, вот что! – немец оперся обеими руками о край окна и стал разглядывать что-то одному ему ведомое в недалекой дали, что была доступна взору с высоты.

– Следы? – Филипп рассмеялся. – Мы в Бургундии, здесь живут тысячи людей, ну чего страшного может быть в конских следах! Да еще у переправы! Здесь, клянусь громом, в день, наверное, полсотни лошадей проезжает! И это в покойный день!

– Вот чему тебя батюшка учил, а? Нельзя быть таким беспечным!

– Меня не батюшка учил, а ты! – парировал Филипп. – Батюшка мой, Гийом сеньор де Лален, Бюньикур, Бребьер и Нуайель-Вьон, штатгальтер Голландии, Зеландии и Фрисландии, дома в родном Лалене появлялся по большим праздникам и то не всегда. Он, как ты помнишь, то послом в Англии, то наместником в Люксембурге, то сенешалем в Остреване, то бальи в Эно! Даже интересно, чему он мог меня научить, а главное – когда? Милый брат Жак да ты – вот все мои учителя!

– Брат Жак, мир его праху, научил тебя красоваться на падармах[5]. А вот папенька Гийом мог бы рассказать, как мы едва не отправились к апостолу Петру на постой из-за беспечности, дай бог память, в 1426 году под Бруверсхафеном, когда мы схватились с англичанами. Точно так ехали на разведку и…

– Избавь меня от военных баек, Уго. Я эту историю слышал раз сорок. Все равно потом батюшку ранили в сражении, как связано это и какие-то следы в сердце герцогских земель?! – Филипп даже расхаживать принялся от стены к стене, так был возмущен очередным нравоучением, явно неуместным к тому же.

– Меня тоже ранили… – заметил немец и отвернулся от окна. – Сам подумай: пять или семь рыцарских коней за два-три часа до нас! В том самом направлении!

– Их точно пять или семь? А может, три-четыре?

– Может, и так, – согласился немец.

– С чего ты взял, что они рыцарские?

– А какие??? – удивлению Уго не было предела. – Тяжелые дестриэ с широким шагом, копыта крупные, следы глубокие, да и шли спешно.

– Теперь мокнут под дождем в поле где-нибудь между Селем и Ожимоном! Дико им сочувствую!

Уго злобно зыркнул на воспитанника из-под бровей, снял берет, перчатки, заложив последние за пояс, а первый повесив на рукоять меча.

– Слушай меня внимательно. Я эти следы заметил еще по дороге в Куртрэ. Ну, думаю, мало ли что? Потом опять – поутру. Все равно, думаю, неважно. А теперь снова они. Те же копыта, те же подковы на девяти гвоздях! Дорога хоть и сухая, а на глине все одно – пропечатывается добре. Я нарочно заметил: одна подкова чуть сбитая на сторону, у другой гвозди по правой стороне с меньшим промежутком, чем по левой.

– Ну?

– Подковы гну! – немец разозлился от такой непонятливости. – Прямо перед нами из Брюгге выехали люди на хороших конях. А следуют они упорно в ту самую сторону, что и мы! Как ты думаешь, много ли народу на лошадках ценой в добрых восемьдесят турских ливров может выехать из Брюгге туда же, куда и мы?!

– Я думаю, сколько угодно. Мало ли у Его Светлости может быть дел помимо нашего? Послал еще пару рыцарей куда-то, оказалось, что им с нами по пути, что с того? Мне кажется, ты немного… короче говоря, ерунда это все. Да и что могут сделать семь человек, если их семь, отряду в тридцать пять мечей?

– Именно. Если, – Уго подошел к Филиппу и ткнул его пальцем в грудь. – Если семь, если впереди их не поджидает кто-нибудь еще, о ком мы не знаем.

– Господь милостивый и святая Мария Лурдская! Ты куда клонишь? Что там впереди засада?! Но, скажи на милость, как они узнают, где нас караулить, если за нами никто не следит? Ведь те орлы опережают нас на три часа! Или они ясновидящие?!

– А зачем за нами следить? Мы ни от кого не прятались. О цели нашего маленького похода вы с Жераром пели у Петрония едва не в голос! Да и во дворце никто особой тайны не делал. Кроме того, с сохранением секретов в лагере нашего обожаемого наследника, графа Шароле, примерно как между тремя кумушками – через день все знают про все!

Филипп закрыл лицо ладонью и вздохнул. Что он хотел сказать и как возразить воспитателю, осталось неведомым, так как за окном полыхнула молния, которой вторил и умопомрачительной силы удар грома, заставивший башню задрожать. По крыше застучали, захлопали тяжелые капли, и их перестук вскоре слился в единый рокот.

– К дьяволу! – закричал Филипп, перебарывая шум ливня и вой ветра. – Затворяем ставни! И пора бы чего-нибудь пожрать!

Это было разумно. Что бы ни ждало друзей впереди, дождь оказался проворнее и настиг их прямо теперь. Пришлось соответствовать, с чем согласился даже Уго. Тем более что насчет пожрать он был большой специалист. Древняя армейская максима: ешь, когда можно, и спи, пока дают, – сработала безотказно.

Товарищи, старый и молодой, заперли перекошенные оконные створки и побежали вниз, попутно проведав Жерара.

– Эй! – крикнул тот, подпрыгивая на боевом посту. – Ставни закрывать? Если закрою – ни черта не увижу, а если не закрою – нас утопит! Ветер-то какой!

Де Ламье посоветовал закрыть окна и смотреть сквозь щели, а один из филипповых жандармов рассудительно заметил, что в такой темнотище да сквозь дождь все одно видать не дальше собственной руки даже при открытых ставнях, так, мол, и так – все едино. Окна решено было затворить, но:

– Все равно бдите! – постановил Уго.

На первом этаже оказалось хоть глаз коли. Сполохи молний пробивались сквозь щели в хилой двери, но не освещали ровным счетом ничего. Какой-то распорядительный кутилье извлек из вьюка фонарь и, поставив его на жернова, принялся высекать искру. Кто-то, кажется, Анри, сказал, что это просто отменная идея – устроить пожар в старой, высушенной как порох мельнице. Но обошлось, и вскоре темень отпрянула, напуганная теплым масляным светом, который полился из пергаментного тубуса.

За стеной грохотало, выл ветер, из амбара доносилось испуганное ржание лошадей а какой-то паж тонким-звонким голосом обещал:

– Будешь лягаться – колбасу из тебя сделаю, пидорас шерстяной!

– Кстати, о колбасе. Колбаса – это очень хорошо, – отозвался лучник с невыясненным именем, и все согласились, что это мудрая мысль.

Собрание принялось за обед – обстановка располагала.

* * *

Вдоль вертикального вала капала вода. Вода вообще была всюду – сам воздух сделался настолько влажным, что еще чуть-чуть и обратится в жидкость. Или это лишь мерещилось после недавней сухости и пыли? Как бы то ни было, в стену тараном стучало ненастье, зала же с жерновами на время заимствовала почти домашний уют.

Какой-никакой свет, запахи чеснока, лука и солонины, хруст снеди на зубах, прерванный лишь однажды сочным звуком пинка и словами:

– Да не чавкай ты, чучело!

Впрочем, бесполезно – чавкающие чучела водились здесь в слишком большом изобилии.

Кто-то вколотил нож в стену между каменных блоков, и на него повесили еще один фонарь, а третий вскоре засиял на другой стороне жернова. Становилось все уютнее. Анри Анок подумал о четверке дозорных, что мокли в секрете, и ему стало их жалко, о чем он и возвестил:

– Жиль, как дохаваешь, бери троих и смените караул. Как бы они там не утопли! Поливает-то как, черт принес эту грозу!

Было видно, как сказанный Жиль пригорюнился, но вошел в положение – ведь утопнут боевые товарищи, как пить дать! А один из жандармов сказал, что вас не понять, сутки до этого стонали и требовали дождя, а теперь недовольны. Завязалась вялая перепалка.

Пока бойцы приканчивали паек и развлекались беззлобными шпильками, которые сопровождали, наверное, еще солдат Александра Великого, Уго и Анри задумали прогуляться. Один – сменить караул, другой – в амбар к лошадям.

– Пойду гляну, не отлынивают ли лодыри.

– Оно тебе надо? – спросил Филипп сквозь набитый рот.

– Кто, если не я? Копыта расчистить, подковы проверить, задать воды… пойду.

И пошли два испытанных воина нести служебное ярмо, а на освободившийся тюк сразу появился новый претендент, сир Джон Синклер, а может, Жан де Синклер – кто разберет этих шотландцев?

Он выступил из дрожащего полумрака, звякая шпорами, и, обозначив полупоклон, сказал:

– Мессир Филипп, не помешаю?

Тот замахал руками, мол, пожалуйте, будьте как дома и все такое. Королевский поверенный распахнул плащ, в который кутался ранее, передвинул перевязь с мечом и уселся рядом.

– Не желаете ли угоститься? Колбасы из герцогских закромов свежайшие, м-м-м, да и хлеб превосходен, – проявил вежливость Филипп после недолгого молчания, ощутив неудобство галантного свойства, ибо понял, что разговора не избежать, а шотландец отчего-то смущается начать его первым.

– Благодарю, я только что откушал, но вы, верно, не видели – здесь темновато.

– Легка ли дорога? – молодой бургундец проявил вежливость еще раз, а сам отметил, что галантное неудобство уверенно сменяется неким иным – каким именно, он не мог пока сообразить.

– Не трудна. Бывало гораздо хуже, – ответил сир Джон.

– Наверное, в ваших горах такую непогоду и непогодой-то не называют?

Синклер рассмеялся.

– Мы Синклеры, лорды Рослин, что в Мидлотиане. Пять лье на запад, а там уже Эдинбург, самый настоящий лоуленд, сиречь равнина. Любой хайлендер умрет со смеху, если сравнить наши холмы и горки с настоящими горами.

– Простите. Я плохо знаю географию вашей родины.

– Ничего. В горах бывал. Там все иначе, и погода не радует. Особенно зимой, – шотландец огладил рыжую бороду, судя по всему, крепко задумавшись.

«Вот же гусь какой! Сам приперся, а развлекать его должен я? Или правда скучает, поговорить не с кем, а я тут вроде как хозяин?» – пронеслось в Филипповой голове.

Остановившись на последней гостеприимной мысли, молодой рыцарь принялся исполнять долг вроде как хозяина, а именно – развлекать.

– Лорд Синклер! Как же вы оказались так далеко от собственного замка – во Франции, при дворе нашего дорогого короля?

– Замок совсем не мой собственный. Я младший сын Якова, младшего брата Генри II, папеньки Уильяма, действующего лорда Синклера, 2-го графа Оркнейского и Шетлендского, 1-го графа Кейтнесс, барона Рослинского. После того как он лишил наследства своего первенца, я в очереди на титул, кажется, одиннадцатый. Уильям весьма плодовит – законных сыновей у него в запасе шестеро. Чай, все не перемрут. Ну а мне осталось искать удачи в чужих землях. Сражался в Италии.

Потом – во Франции. Но во Франции повезло: поступил в королевскую гвардию, а оттуда – на дипломатическую службу, будь она неладна.

По окончании многословного погружения в начала шотландской генеалогии два рыцаря принялись увлеченно обсуждать любимую тему всех аристократов: кто кому приходится родственником. Беседа прихотливо извивалась, заведя попутчиков в такие дебри, где человек неподготовленный легко свернет шею. Выяснилось, что во времена Филиппа Августа один из древних Синклеров нес службу во Франции и женился на много раз пра, много раз троюродной бабке из рода, на ветвях которого в конце концов созрели де Лалены. То есть, хоть и сорок девятая вода на киселе, а все родня.

И это очень хорошо, что сорок девятая, – с таких родственников взять нечего, откуда, опять-таки, искренность отношений.

Искренность увлекла новонайденных родичей с дороги родословия на дорогу приключений – еще одну излюбленную тему. Приключения привели прямиком в солнечную Италию, а Италия – в Брюгге, где оба рыцаря имели единственного общего знакомого итальянца – Петрония.

– Что за тип этот Петроний? – спросил сир Джон. – Я хорошо разбираю тамошние говоры, но не могу взять в толк, откуда он.

Филипп почесал затылок под шляпой.

– Это не меня надо спрашивать, а Уго! Они старые знакомые. Но Петроний уже бог знает сколько лет тому осел в Брюгге, вот и нету никаких следов акцента. Он, считай, местный.

– Не похож ваш кабатчик на кабатчика. Вроде обычный толстяк, но иногда так глянет, что аж до костей, если вы понимаете, о чем я.

– Опять вопрос к Уго! Они воевали вместе. И… еще какие-то дела делали. Так что наш Петроний с большим прошлым человек, откуда и взгляд.

– Мне показалось, что его в Брюгге если не боятся, то опасаются, – Синклер заинтересованно глянул на Филиппа. – Из-за непростого прошлого?

– Он о прошлом никогда и никому не рассказывал. Опасаются – да, но не поэтому. Во-первых, – де Лален принялся загибать пальцы, – Петроний может намять бока, очень даже запросто. Во-вторых, у него там не таверна, а натуральное отделение биржи. Кого только в тот кабак не заносит! Хитрый итальянец всегда знает все. Иногда кажется, что во дворце узнают новости после Петрония. Упадут цены на соль, поднимутся на сукно, волнуют ли жителей Гента военные налоги, да, черт возьми, сами жители еще не уверены, а он уже знает – волнуют. Трудно не уважать человека, который не только в состоянии набить морду, но и помнит, что вы кушали на завтрак. Кстати, а вот и несокрушимый де Ламье пожаловал!

Перед собеседниками в самом деле объявилась рослая фигура немца. С плаща стекала вода, с провощенных сапог – комья жидкой грязи, на шпорах – глина, лицо недовольное и хмурое, но это как водится.

– Дождь не унимается, досточтимый сир Уго? – спросил Синклер, привставая.

– Кой там черт! Дерьмо падает с неба все сильнее. С неба должно падать только птичье дерьмо, а не вот это вот, да еще в таких количествах! – Уго скинул плащ, встряхнул его, подвесив в воздухе водяную кисею.

– Уго, просвети нас, чем таким ты занимался в Италии вместе с нашим жирным другом Петронием? – Филипп хитро прищурился, гадая, не даст ли слабину Уго, нарушив многолетнее молчание по поводу некоторых интересных вопросов.

Зря щурился молодой рыцарь. Немец лишь покачал головой, поправил перевязь с длинным мечом и кинжалом и отрезал:

– Этого никому знать не след. Было и было. Кому надо – знают. Всем остальным – незачем. И… – Уго поглядел в лицо ученика сверху вниз. – …Запомни о Петронии главное: он тебе не друг.

– А тебе?

– Он не друг никому.

Филипп был настроен порасспросить воспитателя, копнуть прошлое на всю глубину. Тем более спешить было некуда. Да и последняя фраза требовала пояснений. Не бывает такого, чтобы кто-то не был другом кому-то – не настолько плох Петроний, хотя, конечно, жадина, выжига и плут.

Но расспросить не вышло.

То самое неудобство, которое сменило галантную неловкость при начале беседы с шотландцем, решилось, наконец, подняться во весь рост… ну, если будет позволена такая формулировка.

Лицо молодого рыцаря приобрело зеленоватый оттенок и крайне озабоченное выражение. На лице была нарисована проблема, и была та проблема самого деликатного свойства. Зоркий Уго, который, как мы помним, смотрел именно на него – на лицо, данные перемены заметил. Если зоркости ему было не занимать, то вот тактом и предупредительностью характер немца не отличался никогда.

– У-у-у, юноша! Ты ел ту колбасу, что мы везли из Брюгге, или ту, что затарили в Куртрэ?

– Брюгге, – только и смог выдавить Филипп.

– Сколько ты ее сожрал, несчастье?

– Кусков семь или девять, не помню!

– Тогда до свиданья, мы тебя не скоро увидим, – постановил Уго и, более ничего не говоря, протянул ему свой плащ.

Рыцарские сапоги затопали по земляному полу, рыцарские шпоры раззвенелись, а Филипп с ужасом понял, что к первой, главной проблеме неделикатной природы добавляется вторая, не менее важная. И Господь с ним, с ливнем! Проблема была в костюме, оснащенном по последней бургундской моде устрашающим ансамблем пуговиц и завязок.

Существовала нешуточная вероятность того, что первая проблема разрешится самопроизвольно до того, как рыцарь успеет побороть вторую – герцогские колбасы оказались и правда не такими свежими, каковыми представлялись голодному Филиппу изначально. Итак, сапоги топали, шпоры звенели, дверь приближалась очень медленно, а за спиной послышалось напутствие де Ламье:

– Не забудь про дублет! Б-г-г-г-г!!! – сказал он и заржал, почему-то подобные ситуации представлялись немцу исключительно забавными.

Улица встретила рыцаря ушатом воды – лило так, будто в небесах кто-то опрокинул исполинскую бочку. Было крайне неуютно, а сплошные черные тучи без единого просвета то и дело рассекали молнии. Воздух благоухал свежестью и мокрой травой, но рыцарь знал, что вот сейчас его лично окутают не совсем свежие ароматы. И несся он к спасительным ивам, как крученый андалузский жеребец.

Впрочем, бежал он не абы как, а с расчетом – в направлении секрета, то и дело взмахивая рукой.

«Не хватало еще получить стрелу в задницу, черт возьми, а ведь это у нас в секунду оформят, если не заметят! Вот будет всем анекдотам анекдот: Филипп де Лален, победитель падарма „Кольцо феи“, прервал инспекцию по причине выстрела в полупопицу, который произвели его собственные лучники сослепу, пока тот кочевряжился под кустом!» – подумал чемпион помянутого падарма, длинной рысью влетая под сень деревьев.

Листва умудрялась парировать половину воды, распределяя ее по струйкам и каплям, так что оставался шанс просто вымокнуть, а не вымокнуть насквозь. Это в том случае, если проблема разрешится споро, в чем Филипп не был уверен. Он промчался мимо удивленных лучников, которые засели в кустарнике против дверей. Впрочем, надо признать, что сильно удивленными они не выглядели – подумаешь, загадка: куда понесло шефа с такой скоростью и таким сложным выражением лица, да в самый дождь?

Шеф между тем убедился, что лучники его не подстрелят, достиг старой, устало склоненной ивы шагах в двадцати от секрета и стал срочно решать вторую проблему, которая мешала ликвидации проблемы первой и основной. Здесь необходимо понять все сложности, которые преподнес Филиппу бургундский костюм: очень удобный в носке, красивый и продуманный, кроме одной незаметной детали.

Шоссы шнуровались к дублету вокруг всего подола. Маленькие такие завязочки, пропущенные в парные отверстия так, что наружу торчали узлы плетенных из шелка шнуров с бронзовыми литыми чейпами на концах. И была тех узлов ровно дюжина, включая четыре штуки на спине, вне всякой видимости. Но до них требовалось еще добраться.

Филипп, подвывая и постанывая, взялся за пуговицы походного гоуна[6], который напялил в мельнице по случаю нагрянувших с грозой холодов. Гоун пришлось скинуть вместе с плащом, повесив его на сучок. За шиворот немедленно потекла вода, но победитель падарма «Кольцо феи» уже мужественно сражался с дублетом. Будь ситуация не так накалена, можно было аккуратно распустить шнуровку на рукавах, потом расшнуровать сам дублет, потом отвязать шоссы от подола и снять одежку долой. Но положение свое Филипп верно определял жалким и смешным, посему пришлось ограничиться усеченным вариантом: дрожащими руками он распустил узлы на спине, выдернул шнурки из проклятого дублета и принялся аккуратно спускать штаны сзади, присаживаясь под ивой.

Капли барабанили по полям шляпы, ветер поддувал в оголенную часть тела, проблема неделикатного свойства разрешалась с завидным напором, а рыцарь облегченно отдувался – успел. Пальцы его при этом страховали тыльную часть шосс, а заодно брэ[7] от контакта с последствиями потребления свежайших колбас, глаза же обшаривали пейзаж. Рыцарь горячо интересовался парой добрых лопухов или хорошим таким пучком травы, а лучше несколькими.

В ходе рекогносцировки Филипп выяснил, что довелось ему забежать сильно вбок от дозора, так что заросли кустов на границе рощи не мешают видеть мельницу со стороны дверей. Кроме того, между древесными стволами можно было преотлично обозревать дорогу, а вот мост совершенно скрывался в сумраке и пелене дождя. Да и мельница предстала ему в виде размытого силуэта, который то и дело оконтуривали сполохи молний.

Наконец, проблема иссякла под аккомпанемент грома. Пара лопухов была найдена и употреблена. Рыцарь как раз накидывал плащ, когда понял, что видит на дороге два силуэта: мельницу и какого-то мужика. Ну, по крайней мере, Филипп так решил – ведь не место даме под таким-то ливнем! Мужик, если это был именно мужик, шагал с противоположной от входа стороны – из лесу на берегу реки. И, судя по всему, был один.

– Прошляпили! – зашипел де Лален, имея в виду Жерара, на чьей ответственности была глухая часть башни.

Он пригнулся и подбежал к кустам, где сидела четверка лучников. Те уже засекли чужака, который вполне беспечно огибал мельницу, явно намереваясь зайти внутрь. При очередном сполохе стало видно, что это и правда мужчина. Долгополый плащ начисто скрывал фигуру, но из-под капюшона торчала борода, так что вариантов немного – ровно один. Кроме того, плащ и грозовой сумрак не позволяли рассмотреть, есть ли у незнакомца оружие.

– Ну? – требовательно спросил Филипп, присев за кустом возле лучников.

– Видим, сир! – сипло прошептал старший, кажется, его звали Пьером.

– А чего сидите? Почему не пресекаете? – рыцарь вознамерился шагнуть вперед и пресечь, но второй лучник, куда более опытный в таких делах, схватил его за плечо.

– Куда, вашество! Нельзя! Вдруг он не один, а мы и выскочим на радость!

– Точно! – подтвердил Пьер, а под капюшоном утвердительно качнулась его голова в остроносой шляпе. – Пока он один, пусть догуляет до нашей стороны башни, чтоб его с той стороны не видели, если есть кому смотреть. Если что, только на первом этаже полторы дюжины вооруженных парней, что он им сделает в одиночку-то?

– Не сделает, – пообещал второй, острожный лучник, потянув из-под плаща лук с уже прилаженной к тетиве стрелой.

Ударила молния – исполинская ветвь голубого огня на половину видимого неба. На миг свет заиграл на недобром стальном наконечнике – граненом шиле длиной в мизинец. Раскатился гром. Когда он затих, Пьер прошептал в сторону пары кутилье:

– Чего уставились – по сторонам бдите! – и лучнику с настороженным оружием: – Пора!

В самом деле, если у чужака были сообщники, теперь они не могли его разглядеть за мельницей. Тот же, не таясь, уже шагал к входу. Коротко прозвенела тетива. Стрелу унесло сквозь ливень. Миг, и пришелец замер, уставившись на оперенное древко, выросшее перед его ногами, а у лучника на тетиве уже лежала новая стрела – жутковатый английский срезень[8], которым так удобно бить в плоть, не закрытую латами.

– Теперь можно, – сказал Пьер. – Вам пособить?

– Справлюсь, – Филипп проверил ход меча в ножнах и выбрался на дорогу, думая, что, если чужак все-таки с компанией, лучников лучше до поры не раскрывать.

Гость стоял, не шелохнувшись. Видать, его очень впечатлила внезапная стрела. Впрочем, на поверку впечатление было так себе. Чужак спокойно смотрел на приближающегося человека.

Рыцарь шел через дождь. Вода стекала по плащу и разбивалась о тяжелые кавалерийские сапоги. Ливень слабел. Его монолитная стена дробилась теперь на струи, пусть и толщиной с корабельный канат, а поверхность луж пенилась пузырями.

Размытый силуэт незваного гостя стал четче, проступил через водяную занавесь. Страха или чего-то похожего рыцарь не испытывал – человек был один, на перевязи висело оружие, а в кустарнике его страховал стрелок, в чьей сноровке он только что убедился. Бдительности, однако, Филипп не терял, шаря взглядом по стене ивовых зарослей.

Подойдя на два шага, он смог разглядеть пришельца, а рассмотрев, испытал разочарование. Невысокий, средних лет, простое лицо в обрамлении нечесаной клоковатой бороды пегой масти, нос как репка, морщины… Обычный крестьянин лет пятидесяти, которого застала в поле гроза, а они развернули по такому важному случаю целую войсковую операцию.

– Добрый день. Ты кто? – сказал рыцарь, остановившись.

– Прохожий, – донесся из-под капюшона исчерпывающий ответ, после чего плащ колыхнуло, а прохожий сделал попытку то ли развернуться и уйти, то ли извлечь что-то из-под суконного своего покрова.

– Ц-ц-ц! – меч с шелестом выскочил из ножен, прорезав струи воды.

Три с половиной фута стали замерли над плечом, а капли дрожали на плоскости, словно боялись смертельно острых лезвий.

– Ц-ц-ц! – предупредил Филипп еще раз. – Далеко собрался?

– Туда, – человек кивнул в сторону мельницы.

– Я тоже туда. Подними руки, так чтобы я видел, поворачивайся и шагай.

Чужак исполнил все в точности. Двигался он нарочито медленно и плавно – как требовалось. Бургундец видел, чувствовал, что его не испугались, но и нарываться на неприятности пришелец явно не хотел.

– Открывай дверь, – приказал Филипп, когда их короткий путь иссяк и, запустив незнакомца внутрь, громко возвестил: – Гость в дом – Бог в дом!

С одежды обоих моментально натекла изрядная лужа, а все честное собрание на первом этаже мельницы разом повскакивало, в свете масляных фонарей засверкало оружие.

– Но-но! Полегче, – крикнул де Ламье, выйдя в середину залы – к жерновам, так что его сдвоенная тень от огня за спиной упала на ноги вошедших, а от того, что теплился на стене, улеглась поверх ступеней лестницы. – Ты кого нам приволок из леса, досточтимый сир?

Досточтимый сир между тем сдернул плащ с незнакомца, явив его простецкую серую тунику ниже колен, стоптанные башмаки и гетры из грубой шерсти. Голову покрывал войлочный колпак, делавший пришельца похожим на мухомор, а на поясе не было никакого оружия, если не считать за таковое маленький хозяйственный ножик в самодельных ножнах из сыромятины.

– Вот, встречайте. Говорит, прохожий. Куда идет? Говорит, туда. Сиречь сюда – на мельницу. Я и подумал: раз нам по пути, чего не приветить хорошего человека? – сказал Филипп, пряча меч, потом он избавился от плаща, который скинул на руки пажу, и продолжил, ткнув гостя в бок. – Ты же хороший человек?

Тот задумался на пару мгновений, будто бы размышляя: каков он – плох или хорош, чтобы потом ответить:

– Не знаю, – без громового и дождевого сопровождения голос оказался под стать владельцу – никакой. Не тихий, не громкий – серый, как его туника.

– Ты чего здесь делаешь? – по лестнице спускался Жерар, и видно было, что он не шибко рад внезапному явлению, каковое его пост добросовестно проморгал.

Незнакомец опять подумал.

– Живу.

За жерновами в полумраке раздался смех Анри Анока.

– Пха-ха-ха! Вот это доклад! – и, видимо, адресованное лучникам его дизаня. – Учитесь! Как излагает! Коротко и доходчиво! Ты хороший? – Не знаю! Чего делаешь? – Живу!

Десятник обошел жернова, чтобы присоединиться к Жерару, Уго и Филиппу.

– Слушай, ты, красноречивый! Хрен ли ты шляешься под дождем, хрен ли ты тут забыл и какого хрена ты есть? – столь длинная тирада повергла крестьянина, а кто бы это еще мог быть, в и вовсе долгое раздумье. Наконец он ответил.

– Я мельник.

– Мельник?! – судя по голосу, Анри терял терпение, судя по его встопорщенным усам – тоже. В самом деле, кто поверил бы в так бедно одетого мельника? – Это, надо думать, твоя мельница?!

– Моя, – гость кивнул, качнув мухомором на голове.

– О как! – встрял Жерар, очень желавший искупить собственную невнимательность служебным рвением. – А чего у тебя так пустенько? Где работники? Чего муку не мелешь?

– Не хочу. Устал, – ответ, пусть и более многословный, чем обычно, окончательно раздосадовал десятника. Тот подошел к якобы мельнику, сгреб его за грудки и потряс, так что мухомор заболтался туда-сюда.

– Ты, мать твою восемь раз, если сейчас не начнешь говорить толком, я тебе вот этим, – здоровенный кулак повис перед носом, – зубы заколочу в глотку! Ну что, заколачивать?

– Я огонь в окошке увидел, – мельника если и проняло, то виду он не подал, говорил все так же сонно и с куда большей расстановкой, чем требовало непростое его положение, ведь лучник вовсе не шутил насчет зубов. – Огонь увидел и пошел проведать гостей. Добро пожаловать.

– Слушай, Уго, а глаз у старичины острее даже твоего! – Жерар практически всунул голову между кулаком Анока и носом мельника. – Я в этой темнотище не то что огня бы не увидел, я бы…

Рослый немец шагнул вперед, отстранив лучника, сграбастал чужака за шиворот, причем его шея почти исчезла в здоровенной тевтонской лапе. Уго отволок добычу к жерновам – под свет – и усадил на землю, а Жерару сказал, нарушив плавность его служебного рвения:

– Ты бы точно ничего не заметил. Ты бы донжон Шатоде-Кюси[9] проворонил, пока не ударился дурацкой своей головой! – после, в сторону мельника: – Послушай, мужик, ты не замерз? Может, тебе выпить с нами вина и поесть хлеба?

– Мне не надо, я свое съел и выпил, – отказался мельник.

– Тогда спасибо за гостеприимство – нас твоя мельница здорово выручила.

Мельник пожал плечами, мол, располагайтесь, раз уж пришли.

– Но с нами ты все же выпьешь! – Уго достал оловянную флягу, которая висела у него через плечо на ремне, и сунул под нос деду. – И кусок хлеба дайте, да не забудьте посолить!

– Что ты с ним цацкаешься?! – рыкнул Анри, грозно подступая к жерновам. – Вина ему?! Да я лучше…

– Тихо!!! – черная перчатка германца легла на грудь десятнику. – Не мешай! Вот так… попил? Поел? Теперь рассказывай.

– Что рассказывать?

– Ну, мужик, ты же понимаешь, как это выглядит? Мы сидим, снаружи льет так, что добрый Жерар в окно тебя даже разглядеть не смог, а ты говоришь, что увидел свет – это под таким-то ливнем, под такими-то тучами! Это значит, что ты сидел в леске у реки и внимательно смотрел за переправой. Жилья там нет, значит, сидел ты именно в леске, или мы бы тебя увидели – я очень внимательно оглядел окрестности до грозы. Раз ты, простой с виду человек, прятался в лесу, значит, тебе это зачем-то нужно и, как я думаю, кто-то тебя туда посадил и крепко попросил смотреть за переправой. Доходчиво излагаю? Нигде не ошибся? Так вот, я хочу знать: кто и зачем тебя туда посадил? Что просил высматривать? Как и когда ты должен доносить, что высмотрел? Вот такие мои вопросы, и лучше бы тебе начать общаться, как между порядочными людьми принято. Или вот этот мой друг… – он повернулся к лучнику. – Обидится на тебя еще сильнее, хотя он и так расстроен. Ты же расстроен, Анри?

– Еще как! – подтвердил он, а Уго продолжал.

– Когда мой друг обижается, он чаще всего больно режет людей ножиком. Больно, долго и с большой выдумкой. Ведь ты это можешь, добрый Анри?

– Запросто!

– Вот видишь, мужик, какие у тебя перспективы! Так что лучше начинай рассказывать по порядку и не думай, что мы поверили, будто ты мельник!

Мужичина, кем бы он ни был, тяжко вздохнув, оглядел собрание – толпу здоровенных, увешанных оружием бойцов, которые не стесняются, да и привыкли пускать его в ход.

– Я правда мельник, – сказал он.

– Да хоть Дева Мария! Начинай говорить, или я отдам тебя доброму Анри – у него ты не только говорить, петь станешь!

Мельник снова тяжко вздохнул, словно осунулся, но, пусть не петь, говорить начал.

– Раньше здесь постоянно ездили. Потом выше по реке построили новый мост и ездить почти совсем перестали. Потом я устал, с тех пор муку не мелю, только иногда встречаю гостей, но редко, здесь почти совсем никого нет. А когда проезжают – не захаживают. Тоскливо здесь стало. А потом новый мост рухнул. Теперь здесь опять ездят туда, – его корявый палец безошибочно нашел направление на Куртрэ и Турне, – и сюда. Но в гости опять редко заходят. Тоскливо здесь. Вот, например, до вас проехали купцы. А чуть раньше еще какие-то. Четверо на больших конях. Очень спешили. Один страшный, толстый, хотел остановиться, вот как вы, боялся дождя. Второй его отговорил – второй еще страшнее, хоть и совсем не толстый и старый. Уехали. Но я все слышал – звук над водой далеко-о-о разносится, а я привык слушать и смотреть.

Мельник поднял бесцветные, словно выцветшие глаза под кустистыми бровями, обвел взглядом людей перед собой и остановился на Филиппе.

– Про вас говорили, молодой господин.

– Про меня?! – воскликнул тот. – С чего ты решил, что про меня?!

– Про вас, – мельник снова качнул колпаком-мухомором.

– Да откуда ты знаешь? Они имя называли? Но… ты ж меня первый раз увидел и имени знать не можешь!

– Имя не называли. Но кто, если не вы? «Молодой рыцарь», так и сказали, – это вы, – пробубнил мельник.

– Ересь какая, право слово! Пф! – Филипп даже фыркнул от подобной нелепицы, а мельник продолжал.

– Не ездили бы вы дальше, молодой господин. Старик уж очень страшный, если вы ему нужны, так навряд для чего доброго. Оставайтесь погостить. У меня все остаются, кто приезжает. Только совсем редко теперь. Тоска здесь.

Жерар рассмеялся, а народ вокруг его поддержал, настолько дурацким выглядело предложение – остаться гостить на развалинах мельницы – бред, чистый бред!

– Ну, мужичина, спасибо тебе за такое лестное предложение, но мы поедем, пожалуй! Дворец у тебя, что надо, но у нас дела!

Мельник перевел взгляд на Жерара.

– Кто-нибудь все равно останется. Всегда остаются. Здесь неплохо. Здесь просто тоскливо. А вот там, куда вы собираетесь, – страшно. Даже мне. Опасный и толстый не понимает, что старик страшный, а вот я сразу понял. Вы люди добрые. Накормили меня, вином угостили. Так что, раз надо – езжайте. Хотя… – мельник вновь оглядел собравшихся. – Кто-нибудь все равно останется. Все остаются.

Один из жандармов, что сидел на втором этаже и вроде как был причастен к Жерарову недосмотру, досадливо крякнул, хватив кулаком по ладони:

– Уго, ты, конечно, ловок со своими подходцами – разговорил этого пня! Только без толку – он же явно не в себе! Несет какую-то чушь, а вы и уши развесили! Ты его послушай! Устал он муку молоть! Ни один нормальный крестьянин мельницу не забросит – потому как для всех он мелет зерно, а для себя – денежки! Если он нормальный. А этот – ненормальный. Рехнулся и бродит тут! Нечего слушать всяких юродивых, поехали! Слышите, дождь почти перестал, да и гром все дальше. Уходит гроза, да и нам пора – до Турне еще ехать и ехать!

– В самом деле! – поддержали жандарма со всех сторон.

– До Турне пять лье, не меньше!

– А уже крепко за полдень, дотемна не успеем!

– Успеем, если не будем яйца чесать!

– Поди успеешь ты по раскисшей дороге.

– Тем более надо спешить! Собирай лошадей!

На том и порешили.

Люди забегали, собирая нехитрый походный скарб, кто-то помчался в амбар с седлом на плече, другой увязывал вьюки, третьего послали за караульными, остальные гомонили и беззлобно сквернословили дежурными солдатскими ругательствами, которые и не ругательства вовсе, так мало в них подлинной хулы и так много походных забот. О мельнике все забыли, а он так и сидел, привалившись спиной к замершим навек жерновам.

Долго ли, коротко ли, собрались.

Лошади стояли поседланы, а люди только и ждали команды. Филипп оглядел свое воинство, убедился, что все на месте и все в порядке, и, ухватив рукой с намотанным на нее поводом переднюю луку, хлопнул сапогами по мокрой траве и взлетел в седло, не коснувшись стремени.

– На конь! На конь!

Лучники, слуги, пажи и жандармы взбирались на спины лошадям, кто так же ловко, как молодой бургундец, а кто и не так. Кони переступали ногами в лужах и раскисшей глине, фыркали, недовольные подневольной своею участью, моросил дождик, совершенно истративший недавний напор, ветром растягивало тучи, и видно было, как солнце катится к западу. Отряд построился в колону по два и:

– Правое плечо вперед! Марш! Марш!

Кавалькада потрусила с холма, оставив позади мельницу и сумасшедшего ее хозяина, который вновь заложил дверь бревнышком и теперь стоял подле, глядя на отряд из-под войлочного колпака, так похожего на мухомор.

От холма до моста не было и ста туазов, казалось, что там ехать, но возникло непредвиденное осложнение. Головные кони заупрямились, точнее, заупрямился гнедой мерин Филиппа, который сперва встал как вкопанный, а когда хозяин принялся его понукать, заложил уши, принялся скалиться, свечить и злобно ржать. Насмотревшись на такое дело, раз-упрямился и Жераров серый, а вслед за ним беспорядок накрыл всю колону.

Чего испугался гнедой, де Лален не мог взять в толк – разве что давешнего гуся нафантазировал памятливый конь? Мост, хоть и старый, казался надежным, был он широк, с деревянными перилами по краям. Деревянный настил на первый взгляд был крепок, да и на второй тоже. Разве что скользко после дождя – ну так им не скачки устраивать, просто перейти на ту сторону спокойным шагом.

Наконец коней уломали, восстановили порядок, и отряд пошел через реку.

Реку, и без того не самую мелкую, раздуло ливнем. Вода поднялась на пол-туаза и теперь захлестывала мшистые А-образные опоры выше поперечин. Течение несло листву, сбитые ветром ветви и прочий сор, и было то течение против ожиданий быстрым. И никто не видел в грязно-черной мути несущегося, как таран, огромного бревна.

Голова кавалькады успела миновать середину переправы, когда раздались глухой удар и треск. Филипп едва удержал коня поводом от постыдной паники, что удалось далеко не всем всадникам и далеко не сразу. Отряд накрыло криками, ржанием и грязными богохульствами, мост же продолжал скрипеть и трещать. Рыцарь, справившись с мерином, выехал на противоположный берег и только тогда смог рассмотреть, что же происходит на мосту.

Бревно надломило одну балку в центральной опоре, поплыв себе в неведомую даль. Опору перекосило, а брус, несущий пролет по правой его стороне, выскочил из пазов, и теперь целая секция моста кренилась вбок. Почему мост не разваливается, Филипп сообразил не сразу, а сообразив, бросил повод Жерару, соскочил наземь и понесся назад, крича во все горло:

– Проезжай, проезжай живее, кто-нибудь, за мной!

Брус держался по единственной причине: под ним на поперечине стоял лучник, тот самый, что был старшим в секрете, – Пьер. Он упирался ногами в балку, загривком выжимая брус над собой. Над собой он удерживал всю страшную тяжесть половины мостового пролета и скачущих по нему лошадей. Как ему это удавалось и когда он успел соскочить на опору, Филипп не ведал.

Но храбреца надо было вытаскивать, о чем Филипп и кричал на бегу.

Когда последние кони прошли опасный участок, а рыцарь и еще двое или трое сообразивших в чем дело людей почти добежали до перекошенного пролета, нога лучника скользнула по замшелой поперечине. Он устоял на одной ноге долю мгновения, а потом, издав короткий крик, грянулся вниз – лицом и шеей об горизонтальную балку опоры. Несущий брус последовал вслед, приложив Пьера промеж лопаток. Что-то хрустнуло, миг – и над телом лучника сомкнулась черная непроглядная вода. Мостовой пролет застонал, заскрежетал и тяжко осел на сторону.

Де Лален вместе с подоспевшими товарищами стоял и тупо пялился на место, где только что человек заплатил жизнью за их переправу.

– Чтоб меня, – сказал кто-то, кажется, кутилье из дизаня лейб-лучников.

– Может, он того… ранен? – спросил второй, не слишком уверенно. – Может, того, нырнуть и вытащить?

– Ага, а мы закажем панихиду по двум рабам божьим заместо одного. Бедняга Пьер, – ответили ему из-за спины. – Даже тела не найти, унесло течением.

Филипп же подумал с внезапной ясностью: «Один все-таки остался. Всегда кто-то остается». После чего взглянул на мельницу, высившуюся над холмом. У дверей никого не было. И нигде не было.

Кутилье, проследивший взгляд шефа, сказал:

– Внутрь сбежал, старый глист.

«И заложил за собой дверь бревном снаружи», – подумал рыцарь.

* * *

До Турне добраться не успели.

Темнота застигла отряд в поле, вновь зарядил дождь, так что пришлось искать ночлег в ближайшем селе. Староста, которого выдернули из постели в ночном колпаке, был не сказать чтобы счастлив. Но, увидев столь представительных воинов, да еще с подорожной грамотой от самого герцога, почтительно сглотнул и сделался любезен.

Маленькая корчма не смогла бы вместить и половину отряда, поэтому людей распределили по домам. Дом самого старосты оккупировали Уго, Филипп и Жерар на правах начальства. Дом был хороший – просторный, в два этажа, с белеными стенами в фахверковой оплетке.

Жена старосты была так мила и обходительна, что отрядила обоих сыновей обиходить рыцарских скакунов, а сама принялась кормить «дорогих гостей».

Филиппу за день хватило, причем так изрядно хватило, что от еды он отказался, только умыл лицо и сразу упал в кровать. Проваливаясь в ласковые объятия Морфея, он слышал, как за стеной судачат со старостой за кружкой пива двужильный немец и друг Жерар, которого хлебом не корми – дай поболтать.

– …вот таким вот образом, пролет рухнул, извольте видеть, почтенный староста! – живописал он недавние злоключения. – Как мы уцелели, одному Богу известно! Целый пролет, вы представляете?

– Погоди ты блажить! – пробасил де Ламье. – Не знаком ли вам мельник? Ну, мельница у старого моста на холме, каменная, трехэтажная, отчего-то заброшенная.

– Как это отчего-то? Понятно отчего: мельник утонул лет пять назад. Старина Герман, очень даже хорошо я его знавал. Теперь непонятно, кому ее передать – наследников-то нет, по закону вроде как должно отойти в казну, но казна – она, знаете как, не быстро шевелится, вот и стоит пустым ценное здание. А Герман утонул, да. Вот точно в такой ливень, как сегодня, сверзился с моста у собственной мельницы, да и с концами. А почему вы спрашиваете, почтенный рыцарь?

Глава 4

Тень

– Не, ну а чего ты грубишь?!

– Я грублю? Нет, это я грублю?! Это ты тут быка включил не по делу, нах!

– Кто быка включил?! Я быка включил?! Ты мне чо, предъявить собрался?! Кто тут бычара?! Я бычара?!

– Нет, бля, ты не бычара, ты – пес, бля.

– Ты, козел, помело не контролируешь, да?! Пизда тебе бескрайняя, считай, что допизделся, уебок!

Такой или примерно такой диалог состоялся в прекрасный летний день в кафе на берегу озера в самом сердце парка «Сосновка». Погоды стояли невероятно жаркие, как было заведено тем летом и что было крайне нетипично для самого холодного и сырого мегаполиса в мире. Мегаполис задыхался, корчась на раскаленной асфальтовой сковороде, задыхалась и основная масса его жителей, не считая малой толики аномально теплолюбивых термофилов.

Тем не менее в контексте озера, лесной тени и ледяного пива день был просто чудо как хорош. В самом деле, если не надо изнывать на постылой работе, трястись в общественном транспорте в обнимку с потными согражданами или дышать выхлопом двигателей внутреннего сгорания в вечных пробках, жара способствует умиротворению и даже некоторым образом повышает общую витальность.

Примечательный диалог имел место между представителями двух компаний молодых людей, чья витальность и так была на высоком уровне, ну а жара с пивом и вовсе перевели стрелки манометров в красную зону. Кажется, кто-то кого-то задел плечом, возвращаясь от стойки с пенной добавкой в руках. Потом кто-то кому-то что-то сказал, а тот ответил. Слово за слово и, разворачивайся события в Париже в галантном XVII веке, далее неминуемо последовало бы предложение прогуляться вечером за монастырь кармелитов Дешо или на улицу Пре-о-Клер.

Но дело было в Питере во времена куда более простые. От сиюсекундного насилия молодых людей временно удерживала все та же жара – обоим было лень, но и уронить себя оказалось невозможно, посему диалог затянулся. Минутой позже к беседе подключилась третья заинтересованная сторона – бартендер. Ему вовсе не улыбалось провести вторую половину дня за ликвидацией следов поединка, который мог перерасти в полномасштабные боевые действия – тяжущихся поддерживали в тылу по три или четыре таких же горячих парня.

– Вэй, уважаемый, давай нэ надо тут, э? Уважаемо прошу, давай ругаться нэ в кафэ, э? Тут люди отдыхает, зачем портить все? – закричал из-за стойки под навесом гость города, недавно прибывший из далекого Баку.

– Заткнись, чебурек! – немедленно среагировал первый юноша в джинсах, кроссовках и легкой футболке, которая едва не трещала от распиравшей ее мускулатуры.

– Завали хавэлло, епта! – поддержал его оппонент, снаряженный похоже, если не считать спортивной майки вместо футболки и белой кепочки «пирожок» в характерном стиле озерковских гопников.

Темп беседы, начавшейся так многообещающе, был безнадежно утрачен, а в ее течение вторглась четвертая сторона в лице пары девиц в таких нарядах, что в старое время их и за ночнушки не признали бы.

– Петя, ну Петя, мы же отдохнуть собрались, а ты опять, ну Петя! – прощебетала блондинка характерной заемной масти, повиснув на изрядном бицепсе обладателя футболки. – Ты же обещал!

Ей вторила другая, тоже блондинка, масти, наоборот, природной:

– Иван! Я тебя из околотка вытаскивать задолбалась уже! Сейчас ты опять это самое, а мне потом до ночи бегай по ментам и вот это вот все! Давай лучше пиво пить!

– Вай, слушай, какой умный женщин сказал, а! – одобрил гость из солнечного Азербайджана, который отлично прозревал реальность сквозь туман фразы про «вот это все».

Хотя какой там, к лешему, туман!

Конфликт неумолимо катился к перемирию. Драться не хотелось, хотелось пива и расслабленной неги. Тем более что ни один вроде бы не покинул поле боя, а их вроде бы уговорили. Да и в самом деле, было бы из-за чего рисковать лицом?

– Не, ну я-то чо, а, Свет, чо ты на мне виснешь, а? – все более добродушно заговорил Петя. – Я чо, виноват, а?

– Ой, она задолбалась, ой, скажите! – обратил внимание на подругу Иван. – Какие менты, вот с чего менты? Задолбалась она… мы ж так, чисто бочинами теранулись, да, братан?

Петя почесал затылок, ответив в том духе, что бывает, теранулись и что бабам в мужские базары встревать – последнее дело, уж, наверное, и без них развели бы тему по понятиям, чай не детсадовцы. Перемирие шло к пакту о ненападении, ребята в тылах усаживались за столики, готовясь обратить внимание на пиво. И никто не заметил, как на дорожке, что выворачивала из-за рощи по направлению к озеру, зонтикам и стриженным в шар деревьям на берегу, появился высокий худой человек.

Между тем вышел из-за рощи он довольно давно – в самом начале искрометного диалога, дошагав до летнего кафе аккурат к его окончанию. Он носил черные туфли неопределенного возраста, костюмную пару черной шерсти с длиннополым пиджаком поверх серо-белой рубахи – все вытертое и Бог знает какого года выпуска, как и ботинки. Голову без единого намека на растительность украшала шляпа с шелковой лентой – тоже черной. Был незнакомец очень бледен, словно не пропекало его вместе со всеми гражданами на беспощадном солнечном огне аж с середины мая.

Иных примет, кроме склонности к черным тонам в одежде, потом и вспомнить никто не смог. Разве что худоба и неприятно большие кисти рук. Крашеная блондинка Света так и говорила, когда ее расспрашивали те, кому положено:

– Просто огромные руки, просто нереально, как лопаты. И пальцы длинные, как у паука.

Кстати, именно ей довелось заметить незнакомца. Он словно вырос за спиной у обладателя белой кепки – у Ивана, который только что угрожал ее Петру расправою. Будто и не было никого на дорожке – в этом Светлана готова была поклясться – она достаточно долго смотрела поверх плеча милого в нужную сторону, чтобы обратить внимание на столь приметного персонажа. А тут отвернулась буквально на три секунды, убедиться, что Петя умиротворен в первом приближении, как подле Ивана образовался этот бледный гражданин высокого роста.

Света увидела его и вздрогнула.

«Вот мазохист, а?! Пиджак на такой жаре! Черный!»

Петр перехватил взгляд и повернулся в нужную сторону. Иван, слегка удивившись, что это за гляделки такие, сделал поворот кругом и едва не упал.

– Ты что за хрен, нах? – не сказал, крикнул от неожиданности.

– Чо вылупился, батя? – вежливо, по-питерски уточнил Петр.

«Батя» – это потому, что незнакомому человеку могло быть с равным успехом и сорок пять, и шестьдесят пять годков. Если напрячь воображение, то могло и семьдесят пять. Словом, больше, чем видели Петя и Иван на двоих. Батя между тем, прекратив пялиться на первого молодого человека, обратил взор на второго, совершенно не обращая внимания на заданные вопросы.

– Слышь, чувак! Ты чо, глухой? Или в Кащенке[10] сегодня день открытых дверей, епта? – уточнил Иван, сбив ладонью кепочку на затылок. Надо ли говорить, что он вовсе не был в восторге от столь пристального осмотра собственной персоны.

«Чувак», кем бы он ни был, удовлетворившись увиденным, вновь уронил взгляд на Петра. Именно уронил, таким тяжким он казался. Наконец, спустя полновесную минуту, он подал голос:

– Ты пес? – спросил он басом, глубоким, как фарватер Невы, и, чтобы не возникло ненужных иллюзий, палец его уставился в грудь Петра.

– Чо-о-о?! – взвизгнул тот, опять распаляясь. – Ты меня как назвал, дед?!

Пауза в пару секунд, пришелец словно переваривал услышанное.

– Он, – палец навелся теперь на Ивана, – сказал, что ты пес. И?

– Что «и»? Что «и»?!

Высокий человек опять поглядел на второго юношу.

– А ты козел? Он назвал тебя козлом.

Диспозиция под сенью зонтиков летнего кафе сложилась следующая: Иван отступил на шаг и теперь стоял в одну шеренгу с Петром. Девушки образовали вторую шеренгу позади молодых людей. А в тылу вновь поднималась из-за столиков успокоившаяся было группа поддержки, точнее – две группы.

– Послушайте… – начала было Иванова спутница, но незнакомец буквально вморозил готовые вылететь слова одним взглядом.

– Тебе чего надо, епта? – вежливо, по-питерски уточнил Иван.

– Вы оба – не пес и не козел. Вы – уписавшиеся девочки. Мужчины за такие слова убивают, – высокий человек наклонился, будто колодезный журавль, и вывернул из земли изрядный обломок кирпича, весь в сколах.

«Какие же они острые», – вдруг подумала Света против всякой своей воли, ей было очень и очень не по себе.

Пришелец аккуратно отряхнул бывший кирпич от грязи и бросил его под ноги молодым людям.

– Ваше дело, кем быть: мужчинами или уписавшимися девочками.

В конце концов прорезался голос у натуральной блондинки и очень неглупой девушки – той, что пришла с Иваном:

– Нет, вы послушайте! Зачем вы их подзуживаете! Только все успокоились! А тут… нет, ну вот что вы такое, а?! – юноши разом обернулись на ее возмущенный возглас, а высокий худой человек кивнул.

– Девочки, которые прячутся за юбки, – он еще раз посмотрел в глаза Ивану и Петру, опустил зрачки в направлении половинки кирпича, а потом зашагал прочь, покрывая каждым шагом, наверное, метра полтора.

Молодые люди сперва вроде бы дернулись за ним, но… Петр вдруг присел на корточки, погладив ладонью обломок, а потом поглядел снизу вверх на Ивана.

– Пес, говоришь? – голос его был совершенно спокоен.

– Конечно, пес, – его оппонент не добавил ни одного обычного неопределенного артикля: епта, бля или нах.

Петр уже не сидел на корточках. Его напряженная поза больше напоминала позицию для низкого старта, а пальцы правой руки цепко оплели кирпич. Левая же нашаривала что-то за спиной. Иван шагнул назад, что-то выразительно щелкнуло, и в лучах солнца засверкал нож – ухоженный клинок фирмы Cold steel. Зазвенела разбитая бутылка, а потом вторая – от столиков к ним уже бежали друзья, в кулаках поблескивали розочки и раскручивались ремни с тяжелыми пряжками.

Высокий худой человек огибал озеро и уже почти скрылся из виду, так ни разу не обернувшись.

Солнце едва перевалило за полдень.

* * *

Ровно в 12:30 на углу Светлановского проспекта и улицы Орбели с видом на обшарпанный забор силикатного кирпича с синими воротами автомобиль «Форд Фокус» всеволожского разлива поцеловал в скулу «Ладу Ларгус» разлива тольяттинского. Поддельный американский болид, выруливавший с Орбели, пытался проскочить и не проскочил. Машины шли плотно, на нервах, с игрой в шашки – шансов ворваться в поток «на халяву» почти не было. Но пилот шустрого универсала предпринял попытку с известными последствиями.

Визг тормозов, хлопок отвратительного декопира о декопир, брызги пластмассы.

Секундой спустя в корму пострадавшей «Лады» причалил другой «Форд», на этот раз маршрутный «Транзит» под управлением гостя из солнечного Бадахшана. Следовавший позади «Лансер» следовал без соблюдения хотя бы видимости безопасной дистанции, посему его маневр уклонения не увенчался успехом, зато привел левое крыло в тесный контакт с задним бампером такси. Еще один хлопок.

Провинившийся «Фокус» одновременно принял в заднюю полусферу понтовитый Q-7 золотистой масти.

Опять хлопок, снова брызги пластика и осколки фар на асфальте.

А потом – ожидаемый мат.

Посреди загруженного проспекта прямо на перекрестке стояло пять машин, их экипажи ждало долгое и выматывающее разбирательство со стражами дорог. Всех прочих – пробка. Вкусная километровая пробка, которую многомудрые навигационные программы вскоре зальют багровым цветом. Солнышко между тем собиралось добавить огня, залив город жестокой белой жарой в 40 градусов по Цельсию.

Не стоит говорить, что лучи добра боевыми лазерами сверлили участников ДТП буквально из каждого транспортного средства. Неразумные участники прыгали вокруг пострадавших колесниц, много кричали, совершая массу ненужных телодвижений. Разумные – выставляли в это время аварийные знаки, чтобы, значит, еще кто-нибудь не приехал.

Все было как обычно – подобная дрянь случается в громадном мегаполисе каждые десять минут в том или ином масштабе. Необычным был лишь зрительский контингент, а точнее – единственный неправильный зритель. Нормальные пешеходы крутили пальцами у виска, качали головами – неодобрительно, сочувственно, презрительно, в лучшем случае активируя камеры карманных телефонных приборов, чтобы обогатить бездонные залежи ютьюбовских курьезов. В среднем всем непричастным было категорически все равно, а скорее даже по фигу, или, если употребить совсем верный термин, – насрать. Не со мной ведь случилось? Вот и ладненько.

Лишь одна бабулька, спешившая по каким-то важным пенсионным делам, расщедрилась на свежий комментарий:

– Все спешат, все спешат, а куда спешат? Эх, молодежь, понакупили машин! При Брежневе им плохо было! Зато теперь хорошо, стойте теперь!

Неправильный пешеход был высок, худ, лыс и наряжен явно не по погоде – в черный шерстяной костюм поверх рубашки, словом, наш недавний знакомый из Сосновки.

Он довольно долго стоял на перекрестке, обозревая беснующихся автолюбителей, к которым быстро подключились пассажиры маршрутного такси, коим не светило попасть к местам назначения в запланированный срок. Вой в немаленьком коллективе был так могуч, что перекрывал гудки полусотни машин.

Поначалу народ просто переругивался. После – опространствили узкий круг виновных: полноватого коротышку из «Ларгуса» и сумрачного бородатого хипстера на «Форде». Что тогда начало-о-ось!

Надо отметить, что началось с явным перебором, даже если учесть контекст: +40, разгар рабочего дня, злобная городская публика. Обычная дорожная перепалка даже в Питере редко достигает таких оборотов. И обороты эти только нарастали.

Лучше всех выступала владелица золотистого «Ауди» Q-7. Рыжая бизнес-красотка в деловом костюме и очках «Линдберг»[11] излагала так, что матерные рифмы Юры Хоя и Сергея Шнурова[12] казались какими-то вялыми и сморщенными. Окажись рядом даже заслуженный военно-морской боцман – и тот достал бы блокнотик для памяти. Но боцмана не оказалось.

Оказался, как уже говорилось, высокий человек в черном.

Он подошел к беснующейся группе автомобилистов, постоял за спинами. Через время его ладонь сомкнулась на хиленьком плече сумрачного хипстера. Тот пытался вывернуться, но куда там. Незнакомец выволок его из толпы и что-то говорил с минуту.

Потом худой человек развернулся и зашагал к площади, где бурливый проспект Энгельса отсекает Испытателей от Светлановского. Там, в преддверии Удельного парка, располагался неплохой, можно сказать, очень хороший магазин для любителей охоты, походов, рыбалки, стрельбы по тарелочкам и прочих развлечений настоящего мужчины.

Хипстер же глядел вслед худому секунд тридцать пять. По истечении оных он открыл дверь авто и залез внутрь, не обращая внимания на совсем разошедшуюся бизнес-леди.

– Пидор мелкий! – выла она, стукая изящными ухоженными ладонями по капоту «Фокуса», причем глаза ее сверкали зеленью. – Куда пополз, прособаченный карась! Ты, бля, знаешь на сколько попал, пиздоголовый ты уебень!? Твоя жопа теперь вот у меня где! Ты теперь очком зевать будешь, говно жрать будешь, пиздюк! На меня смотреть! На меня смотреть, я сказала! Ушлепок! Ты знаешь, вообще, кто я?! Он еще отворачивается! А ну, вылез из своего ебанного ведра!!! Я тебе сейчас гаечный ключ в пердак забью! Вылез, бля!!!

И он вылез.

В лицо красотки уставился травматический пистолет «Оса» М-09 о четырех стволах. От люксовых очков «Линдберг» все четыре ствола отделял в лучшем случае дециметр.

* * *

Магазин «Страйкер» у Светлановской площади был истинным наслаждением для мужского сердца. Или не мужского. В общем, для всякого, что бьется чаще при виде одного из самых красивых и гармоничных феноменов материального мира – оружия. Местечко для людей, которые понимают в этом толк. Для которых слова «коллиматор», «магнифаер», «ресивер», «планка Пикатинни», «сверловка Ланкастера» – не пустой звук, а нечто упоительное.

Для Олега Веднеева данные и многие другие слова звучали музыкой. Он знал толк в оружии, отлично стрелял, а голова его была размером с Дом Советов во всем, что касалось стволов, затворов, прикладов, лож, тактического обвеса. К сожалению, на этом его достоинства в коммерческом приложении заканчивались.

За десять лет в компании «Страйкер» он так и не смог подняться выше должности продавца, что, кстати, устраивало его вполне. Гражданин Веднеев был чудовищно, запредельно не амбициозен. И в этом была проблема. Другая проблема крылась в том, что и продавец-то из него был так себе – он просто любил все, что стреляет, режет и рубит, а этого мало, особенно в годы второго издания Великой депрессии.

Примерно об этом и рассказывал Олегу Рюриковичу заместитель директора по HR, захвативший кабинет управляющего магазином. Перед завкадрами стояла непростая задача оптимизации, а проще говоря – увольнения всех, кого можно уволить. Олег Веденеев перед завкадрами, наоборот, сидел, потупив очи долу.

«Эйчар» оправил поло с лакостовским крокодильчиком на кармане, слабым мановением руки крутнул ноутбук, пламенеющий официозом. Официоз уставился в лицо Веднеева, еще глубже вжав того в стул.

– Олег, ты десять лет в фирме. Десять чертовых лет! И вот твои показатели, – кадровый палец постучал по рамке монитора. – Расскажи мне, почему показатели, и так, видит бог, хреновые, за последние два года упали до уровня плинтуса? Сколько ты продал за последние три месяца?

– К-к-кризис… – только и смог проблеять Олег.

– Вот именно! – кадровый палец покинул компьютер, чтобы взметнуться к потолку. – Кризис! Значит, обязанностью каждого члена коллектива является труд! Работа за пятерых! Продавать, продавать, продавать! Рвать клиента на куски! Затаскивать его с улицы! Вцепляться! Не отпускать, пока тот не купит хотя бы сраный магнит на холодильник!

– Я стараюсь, я…

– Головка от… патефона ты! – замдиректора откинулся в скрипнувшем кресле. – Ты не вцепляешься! Ты тупо сидишь и ждешь у моря погоды. Когда клиент сам изволит подойти к Олегу свет Веднееву. Тупо сидишь и ждешь. Сколько тебе платят? Если я подниму зарплату Минцу и Сергеенко на пять тысяч рублей, а тебя выкину, оба будут прыгать от счастья, а фирма сэкономит тридцать тысяч в месяц. Ты вообще осознаешь, что ты здесь у нас фактически на побывке? Ты денег получаешь больше, чем приносишь компании.

– Это неправда, я в том месяце продал «Фабарм» за сто пятнадцать…

– Бэ-бэ-бэ, мэ-мэ-мэ! Что ты мямлишь! Продал он! Минц только в этом месяце втер три «Сайги», «Вепря» и дорогущий «Штайер». А ты?

– Порох, патроны, дробь… – начал было Олег, но «эйчар» его перебил.

– По-о-орох! – губы сложились в издевательскую трубочку. – Четыре банки сраного дымаря за двести семьдесят рублей? Ты, Олежа, осознаешь, что ты – мудак?

Олежа осилил лишь обреченный кивок. Он мог бы возразить, что расходников он продал уже тысяч на десять, но не смог. Коммуникация вообще была его слабым местом, а уж если собеседник предъявлял претензии и ругался, тридцатипятилетний мужик с гордым отчеством Рюрикович и вовсе впадал в ступор.

– А раз ты осознаешь, я тебя, мудака, перевожу на испытательный срок! – завкадрами хлопнул по столу так, что электронный прибор из далекого Тайваня подскочил, а Олегу пришлось втянуть голову в плечи. – Сроку тебе месяц! Получать будешь минималку плюс обычную комиссию. Сколько продашь – все твое. Но больше никакой халявы! Ишь, уселись на шею, дар-р-рмоеды! Пшел вон отсюда! И позови Минца – сейчас я ему тоже хвоста накручу, чтоб не зазнавался.

Веднеев «пшел», аккуратно затворив дверь. Руки у него тряслись. Минималка – это… это двенадцать тысяч пятьсот рублей – услужливо подсказал ему арифмометр в голове. Тот же арифмометр не затруднился подсчитать, что если минималка начнется уже с этого месяца, то ипотечный платеж за роскошную восемнадцатиметровую студию в человейнике на Парнасе ему не выплатить, а значит, придется брать микрокредит под конский процент.

Но, скажите на милость, как его возвращать? Да еще под конский процент?

Олег отдавал себе отчет в том, что «вцепляться» и «тащить клиента с улицы» он не умеет, и если не научился за предыдущие десять лет, то в ближайший месяц ему точно этого навыка не освоить.

Заняв место на табурете за прилавком, он отослал напарника в кабинет и с грустью обозрел интерьер. Магазин был пуст – ни одного клиента. Хоть в самом деле тащи с улицы!

«Иначе мне жопа».

Ружья и винтовки матово блестели по стенам, под стеклом надежно покоились ножи, образцы патронов, приспособы для снаряжения, разнообразные ершики и прочие милые мелочи, которые Олегу в скором времени придется покинуть.

«Навсегда. А что потом?»

Веднеев уронил лицо в ладони и неслышно застонал. Что он умеет? Ничего. Кому он нужен? Никому. Чего он добился к тридцати пяти? Ничего, если не считать квартиры-студии, откуда его очень может быть, что и выкинут. Куда? Да буквально на улицу.

«Вздернуться, что ли?»

При мысли о петле его передернуло, Олег поднял голову, и взгляд его уперся в шикарный дробовик UTS-15 в коробе из толстенного стекла у витрины. Карабин навел на мысль о холодном стволе под челюстью, мгновенной вспышке и темноте, которая подведет итог всей его бесполезной жизни, наконец избавив от проблем и зудящего кадровика.

«Вот ведь заноза! Откуда он вылез вообще! Без году неделя в конторе – и уже замдиректора! И тыкает! Жил же нормально, и тут этот!»

В магазине по-прежнему было пусто, если не считать роскошной задницы Жанночки в отделе одежды. Жанночку по достоверным слухам потрахивал генеральный, так что ее уж точно не сократят. Минц – лучший продавец прошлого месяца по всему Северо-Западу. Сергеенко – не лучший, но гораздо лучше, чем он. Так что…

Отчаяние накатывало волнами, и Веднеев опять уставился на UTS-15. Если заглянуть чуть дальше, то за преградой витрины можно было видеть немаленький кусок проспекта. Там светило солнце, ходили люди, в том числе фрагментарно одетые женщины. Иногда очень симпатичные. Бросить это все и дезертировать со стволом под челюстью и мозгами на обоях?

«Да запросто! Очень я нужен симпатичным женщинам? Сколько у меня не было этого самого? Полгода? Год?»

Внезапно время замедлилось. Люди вроде бы пересекали солнечный прямоугольник, но как будто в рапиде. Даже неразборчивое бу-бу-бу из кабинета замолкло, слишком быстрое, чтобы складываться в слитный слышимый звук. Солнечный свет превратился в яркое белое желе, в котором увязли пешеходы и машины. Сердце неудачливого продавца пропустило удар, а в пейзаж вторглось нечто новое. Какая-то тень.

В левом углу витрины появился очень высокий человек в черном костюме, который не шагал даже, а вроде как маршировал по тротуару. Медленно, как и все. Поля его шляпы колыхались в такт шагам, а руки с крупными кистями отмахивали, почти как на параде.

Взгляд Веднеева приклеился к фигуре, что вторглась в его персональное окно в мир. И человек это почувствовал. Он очень неспешно повернул голову, найдя Олеговы глаза. Пришелец не сбился с шага, не остановился, он просто повернул голову, растянув губы в улыбке. Он шел вдоль витрины, смотрел и улыбался. И как бы ни тормозило время, ведшее себя куда как несолидно, широкие шаги незнакомца вынесли его из поля зрения. Он пропал. И время возобновило нормальный бег.

Из кабинета забубнил кадровик, Жанночка продолжила шуршать в своем отделе, а Олег вдруг успокоился. Он еще раз оглядел торговое помещение, а потом встал со стула, прихватив ключи из ящичка под прилавком.

Мысли из головы словно вымыло. Что лучше всего, вымыло отчаяние. Олег чувствовал себя отлично, уверенно. Он знал, что делать.

Продавец неслышно скользнул к двери, повернув шпингалет замка в положение «закрыто». Потом так же неслышно утянул с плечиков разгрузочный жилет, а после подкрался к демонстрационному коробу с роскошным дробовиком UTS-15. Через пять минут на прилавке лежала нарезная «Сайга МК» с тактическим ремнем. Четыре кастомных магазина «Пафган» на сорок зарядов (имелись в подсобке и такие) – старых добрых 7.62\39 конструкции Елизарова-Семина уже покоились в подсумках разгрузочного жилета, а пятый торчал в приемнике карабина.

Жилет удобно охватывал торс продавца, а талию захлестывал патронташ, набитый боеприпасом 12 калибра «Магнум», сиречь длиной 76 мм.

Пальцы совершенно без участия мозга ловко снаряжали спаренный надствольный магазин UTS. Когда двенадцатый патрон исчез в окошке, Олег передернул маслянисто лязгнувшую помпу под стволом и вставил в камору последний, тринадцатый «Магнум».

Олег вышел из-за прилавка. «Сайга» висела за спиной, в руках – дробовик, на бедре – здоровенный охотничий нож. Олег шел и улыбался, как черный человек всего семь минут назад. Шел он к кабинету.

Заместитель директора по HR успел недовольно скривиться, когда в дверь постучали.

– Да! Опять ты, Олежа?! Ты знаешь, как ты меня задолбал своим блеяньем за сегодня?! – зарычал он, а потом сбился и замолчал, увидев, что держит задолбавший Олежа в руках. – Ты-ы-ы чего-о-о?

Веднеев оскалился и запел неожиданно громким высоким голосом, отчаянно фальшивя:

– А-а-а раскинулось море широко!

И волны бушуют в дали-и-и!

Грохнуло, как будто атомная бомба рванула в маленьком кабинете. Картечная осыпь лишила завкадрами половины головы. В звенящей тишине клацнул затвор, а по полу покатился дымящийся пластиковый цилиндр.

– Това-арищ, мы едем дале-око!

Подальше от ентой зямли-и!

Доворот ствола и новый грохот.

Веднеев покинул начальственный Олимп. На Олимпе осталось два тела с нелепо торчащими нижними челюстями. В торговом зале он сообщил Жанночке, что больше не в силах он вахту стоять и что в топках его не горят огни. Больше его коллега ничего не слышала, ибо лишилась ушей вместе с известной частью черепа.

Потом Олег вышел из дверей, освежая магазин дробовика новыми тремя патронами. Прохожие услышали, что:

– Ты вахту не кончил, не можешь бросать,

Мяханик тобой не-е-е доволен!

Ты к дохтуру должен пойтить и сказа-а-ать!

Лякарство он даст, если болен!

Для многих это была последняя песня.

Последней она оказалась и для Олега Рюриковича Веднеева, так как долго ли, коротко ли, а на проспект Энгельса приехал ОМОН.

* * *

Строгое серое здание с колоннами, что на Суворовском, 50, является олицетворенной мощью и надежностью. Сама его архитектура заявляет со спокойным чувством собственного достоинства: не смотри, что мы без барочных завитушек и позолоты, как виднеющийся в перспективе Смольный собор, зато мы – власть. Дом имеет полное право на подобные заявления, ибо вместил в себя Главное управление Министерства внутренних дел по Санкт-Петербургу.

В тот самый день, ближе к вечеру, понимающий зритель мог вообразить, что воплощенную мощь и надежность трясет от фундамента до колонн. И правильно бы вообразил. Тряска исходила из святая святых, из центрального мозгового вместилища – кабинета начальника Управления генерал-лейтенанта полиции Глупова – ударение на «о». Там разыгрывалась драма, без пяти минут трагедия – по случаю экстренного совещания, посвященного ЧП в Выборгском районе.

Хозяин – ударение на «о», не кричал, не ругался, не призывал молний с неба. Но весь кабинет буквально пронизывала энергия чрезвычайной ситуации. Державные знамена с золотыми кистями у торцевой стены, лакированный стол размером со взлетку маленького авианосца и даже четыре звезды (по контрольной сумме обоих плечей) на генеральских погонах – все было подернуто невидимым черным крепом. Впрочем, не таким уж и невидимым – стоило иметь воображение чуть более развитое, чем у моллюска, как креп начинал проступать, уж очень тяжкими были генеральские словеса. Короткие генеральские усы топорщились моржевидно, как бы целясь в присутствующих. А присутствовали лучшие люди в количестве изрядном – не хватало лишь второго зама, который своевременно сломал ногу.

Генерал-лейтенант охватил взглядом помещение, отметив наличие и отсутствие.

«Как в школе, честное слово», – подумал он, подловив мысль, что очень хочет поднять каждого и сверить Ф.И.О. со строками в журнале.

Помолчали.

Тишину рубили лишь тик-так башенных часов с ходиками в углу да барабанная дробь, которую выбивали из столешницы хозяйские пальцы.

– Так, – произнес, наконец, генерал-лейтенант, коего мы будем далее звать для краткости запросто – генералом, или по имени-отчеству – Павлом Сергеевичем. – Я к вам, профессор, и вот по какому делу!

Подчиненные заулыбались булгаковской почти цитате, ибо о деле они были осведомлены лучше всех и от этакой осведомленности нервничали, что провоцировало разнообразные непроизвольные фокусы мелкой мимики – не смотри, что младше полковничьих не сыскать было звезд на погонах. Даже очень серьезные люди – всего лишь люди.

– Улыбаетесь вы совершенно напрасно, – порадовался собственной провокации Павел Сергеевич. – В папочках перед вами – коммюнике, я бы даже сказал – сводка за сегодня.

Личный состав с залповым шелестом растворил папки тисненой кожи, растворил свою и генерал.

– Что мы имеем с гуся? С гуся мы имеем: массовая драка в парке «Сосновка» – двое убитых, пятеро госпитализированы в тяжелом состоянии. Ножевые, раздробления… Та-а-ак… Массовая драка на перекрестке Светлановского и Орбели – один убитый и девять госпитализированы, один в крайне тяжелом. Травматические пистолеты, биты, ножи, ушибы, раздробления… Та-а-ак! Массовая драка на Фермском шоссе? в Удельном парке – один убитый, трое госпитализированы в тяжелом состоянии. Драка, практически дуэль!.. На углу Скобелевского и Ярославского проспектов – два трупа, огнестрельные. Ну и стрельба на Светлановской площади – одиннадцать убитых, включая двух сотрудников полиции, тринадцать раненых, включая еще двух сотрудников. Итого! Семнадцать трупов с 12:00 до 15:25! И тридцать человек ранено. И все в квадрате со стороной четыре километра. Хотелось бы в этой связи услышать, что скажет начальник транспортного цеха, а именно начальник Управления по Выборгскому району, полковник Артамонов! Виктор Иванович! Можно вас все-таки услышать?

Полковник встал, сверкнув парадным шитьем, и сопроводили его взгляды коллег, по большей части сочувственные. Справедливости ради надо сказать, что читалось в них и облегчение – надо же, как не повезло мужику, слава Богу, что нас минула сия чаша. Главный страж Выборгского района откашлялся, нервически пригладил черные волосы и начал свой крестный путь.

– Согласно оперативным данным, имевшие место инциденты имели характер спонтанных, возникших на бытовой почве конфликтов. Исключение составляет случай со стрельбой на Светлане… извините, Светлановской площади. Насколько можно судить, согласно первичному опросу, подозреваемый имел… имел… судя по всему, внезапно сошел с ума. Непрогнозируемый характер…

– Достаточно, – генералова ладонь мягко, но непреклонно повелела полковнику «сидеть!», и тот сел – а что поделать? Служба. – Непрогнозируемый характер и семнадцать убитых за три с половиной часа – это уже не характер. Это сводки с фронтов. Это почти Сталинград и уж точно – Панджшерское ущелье. Отчего качает головой начальник главного следственного управления?

Полковник юстиции носил погоны с двумя лазоревыми просветами и фамилию, прямо скажем, ко многому обязывающую, – Андропов. Головой он качал вовсе не от того, что был не согласен с красочными эпитетами, на которые расщедрился шеф, а по многолетней привычке.

– Нет-нет, товарищ генерал-лейтенант, я так, автоматически.

– Автоматически, товарищи, мне позвонили оттуда, – палец Павла Сергеевича указал за спину, попав между знамен, где на стене висел понятно-чей-портрет. – Кстати, вы в курсе, как фамилия той девушки, которую подстрелили из «Осы» на углу Светлановского? Знаете, чья она дочь? Есть мнение, что нам лучше помолиться за ее здравие, так как пока непонятно, выживет, нет. Если нет, молиться нам придется еще усерднее, и не факт, что поможет. Ну и побоище у площади… что, Константин Семенович?

Первый заместитель начальника Управления поднялся из кресла одесную шефского места, пустив генерал-майорскими звездами солнечных зайцев, которые испуганно прянули на потолок.

– Павел Сергеевич… – замов голос не слишком вязался с его представительной фигурой, от которой не ожидаешь столь высокого тенора. – Осознавая всю серьезность ситуации, но… как бы это… в сводке-то совершенно верно указано: непрогнозируемые бытовые конфликты. Четыре драки, переросшие в – сами понимаете… и один рехнувшийся чудик, который работал в оружейном магазине, то есть сидел на горе рабочих стволов. Там…

Глаза его прогулялись по дорожке, протоптанной шефом, – к государеву портрету.

– Там не могут не понимать, что предсказать такое и превентивно пресечь невозможно. Кто ж мог это самое… А главный вопрос: кого ловить и кого сажать? Треть фигурантов того! Зачинщиков беспорядка нет, а значит, какие наши действия? Что мы теперь можем? Там не могут не понимать.

– Во-о-от! – генерал облокотился на стол локтями, подав начальственный торс в сторону подчиненных. – Спасибо вам, товарищ генерал-майор! Сразу видно, заместитель у меня – государственного мышления человек! Враз ухватил суть! Если нам карать некого – покарают нас! Это же азы! Кто-то всерьез думает, что там будут вникать в ситуацию? Там будут вникать только в статистику! А еще – в тот вой, который уже подняли наши обожаемые СМИ и эти ваши блогеры в этих ваших интернетах. Смею уверить, что железнодорожный состав помоев уже подогнан, лопаты дрожат от нетерпения в натруженных руках, лопасти вентилятора раскручиваются. К исходу сегодняшнего вечера они накинут. И тогда фекальный взрыв затмит солнце на неделю. Пресс-служба уже докладывает, что количество обращений с требованием разрешить свободную продажу оружия выросло на двадцать три процента, а количество обращений с требованием запретить оборот любого оружия – на двадцать семь. И это люди еще с работы не вернулись толком! Представляете, что будет часам к девяти?

Все представляли.

А еще все представляли, что, судя по начальственной риторике, экстренное совещание вырабатывает экстренные меры. Но не по противодействию преступным элементам – потому как противодействовать фактически некому, а по экстренному поиску стрелочника. Бардак имел место, и он привлек внимание Москвы. Наказывать за него надо, а некого. Значит, накажут всех. Следовательно, нужна кровавая жертва. Это же в самом деле азы.

Лучше всех понимал ситуацию начальник УМВД по Выборгскому району, который по всем понятиям был идеальным стрелочником. Получать за всех ему не хотелось, что стимулировало мозговую деятельность до предела.

Он поднял руку, прося слова.

«Ну, точно, как в школе, – вновь усмехнулся про себя генерал. – Ишь, сейчас будет выкручиваться. Посмотрим, посмотрим!»

Впрочем, помогать полковнику он не собирался.

– Виктор Иванович! Это очень удачно вы руку тянете! Вы бы не могли пролить свет на то, каким образом два бойца ОМОНа оказались в морге, а еще двое – на «Культуре 2»?[13] Все понятно, свихнувшийся подонок с двумя стволами – гражданским просто крайне не повезло. Но ОМОН! Они ж у нас не брызгалками вооружены!

Полковник, только что яростно листавший сводку и собственные документы, заблаговременно припасенные в Управлении, мог бы много сказать касательно ОМОНа и его «брызгалок». В частности: почему это с него спрашивают, ведь ОМОН в прямом подчинении шефа. Но ситуация не располагала. Ему надо было выкручиваться.

Он встал и принялся выкручиваться.

– Согласно данным с места преступления, преступник был вооружен штурмовым дробовиком UTS-15 с большой емкостью магазина и карабином «Сайга» с магазинами повышенной емкости до сорока патронов. Повышенная таким образом огневая мощь…

– Почему на вашей земле продаются сороказарядные рожки? Если я не ошибаюсь, это незаконно.

– Так… – полковник развел руками. – Это применять их на территории Российской Федерации незаконно. Оборот не запрещен. Мало ли кто практической стрельбой занимается, скажем, в Финляндии? Как же такое запретишь?

– Замечательный город. Ни у кого нет мозгов, и оружие под каждым кустом, – прокомментировал начальник, скорбно уложив подбородок на арку из соединенных кулаков. – Что вы хотели сказать, Виктор Иванович?

– Я, собственно, хотел указать на некоторые факты, добытые в ходе первичного и углубленного опроса свидетелей и пострадавших, – полковник приободрился, принявшись с новой яростью шебуршать бумагами, а так как стоя это было крайне неловко, генерал снизошел:

– Докладывайте сидя, Виктор Иванович, что вы подскакиваете каждый раз – не на плацу, чай.

Страж Выборгского района сел и, наконец, победительно извлек искомый документ.

– Вот! Согласно данным опроса, мы можем предположить, что некая связь между всеми инцидентами имеется! – полковничья длань пала на бумагу. – Вот! Обратите внимание! Были опрошены сорок три свидетеля и до десяти пострадавших, которые были в состоянии. До двенадцати свидетелей и четверо пострадавших со всех мест нарушения правопорядка говорят, что на всех местах нарушения правопорядка был отмечен гражданин с идентичными приметами. Можно уверенно предполагать, что это один и тот же человек – на всех местах нарушения правопорядка.

Собравшиеся подобрались. Общий фигурант – это не Бог весть что, но хоть что-то. Хотя бы какая-то надежда на подозреваемого. Или не надежда, а тень.

– И? – уточнил шеф.

– Мужчина, европеец, высокий рост, судя по всему, совершенно лыс, без следов растительности на лице. Неопределенный возраст между сорока – сорока пятью и шестьюдесятью годами.

– Думаю, в Выборгском районе таких сыщется тысячи с полторы. А в городе – и того больше. Пока – небогато, – подначил начальник следственного управления. – С чего вы взяли, что это одно лицо, Виктор Иванович?

– Я, товарищ Андропов, взял это из материалов. Вы бы не перебивали и сами все услышите, – полковник с ненавистью глянул на несвоевременно встрявшего коллегу. – Все опрошенные в один голос упоминают черный костюм из гладкой плотной ткани, вероятно, шерстяной, черную шляпу…

– Никак Михаил Боярский? – рассмеялся первый зам, и смех подхватило все общество, но Виктор Иванович упорно продолжал, повысив голос.

– …и черные туфли. Не самый обычный наряд в нашу жару, – при этом люди в больших погонах благодарно подумали о кондиционере, что пахал изо всей мочушки. – В такую погоду, сами понимаете… летняя форма одежды. Шортики и футболочки, а тут какой-то деятель в черной шерсти. Это ж сдохнуть можно, сами понимаете! Так вот, согласно данным, деятель этот побывал на всех местах нарушения! И предположительно вступил в вербальный контакт со всеми группами граждан-правонарушителей.

– Какой контакт? – генерал иронично улыбнулся.

– Вербальный. То есть вступил в разговор. Пострадавшая в Сосновке гражданка Пономарева показала, что конфликт этот самый гражданин прямо спровоцировал. Там, сами понимаете, две компании подвыпивших молодых людей в летнем кафе, завязалась перепалка с переходом на личности, но все почти замяли по обоюдному примирению сторон, как вдруг в разговор на повышенных тонах включился этот тип и спровоцировал. Показания подтверждаются показаниями пострадавшей там же гражданки Гайдамак. На Орбели, в Удельном парке и так далее – везде одно и то же. Только вот со стрельбой на площади непонятно. Часть свидетелей показывает: гражданин в черном заходил в магазин «Страйкер» и вступал в вербальный контакт с будущим правонарушителем; часть – что заходил, но не вступал; другие говорят, что просто проходил мимо.

– Если некий гипотетический персонаж успел побывать всюду, так должны быть его фото. В парках, допустим, глухомань, но на углу Светлановского и Орбели все под камерами. И на площади тоже, – резонно заметил полковник Артамонов. – Кроме того, все нынче на смартфонах, снимают круглые сутки всякую чушь. Опять-таки, видеорегистраторы на машинах.

Виктор Иванович предпочел до поры умолчать, что камеры на Орбели год как не работают. А видеорегистраторы, как по команде, оказались развернуты куда угодно, только не туда, где мог стоять непонятный тип. Все, кроме одного. Для умолчания имелись поводы свойства почти триумфального в сложившемся тухлом контексте, точнее, всего один. Всего один повод, который дала камера наружного наблюдения в «Страйкере».

Полковник пролистнул свою папку, открепив от скоросшивателя лист А-4, обильно испятнанный принтером.

Лист лег, явив собравшимся шагающую фигуру в черном. Лицо наполовину скрывала шляпа, но кое-что можно было разобрать. Распечатка прогулялась по рукам, добравшись до генерала.

– Это все? – спросил тот, насмотревшись.

– Никак нет. Имеется стоп-кадр с видеорегистратора маршрутного такси № 101. Два свидетеля и один пострадавший утверждают, что этот тип стоял именно с этой стороны. Правда, почти ничего не видно, только какая-то тень.

Нутро скоросшивателя покинул очередной листок. В углу виднелся размытый силуэт черного пиджачного рукава и длиннейшая тень, рухнувшая на капот «Форда».

Генеральский глаз прогулялся и по этому фото, а генеральские усы вновь встопорщились моржеобразно.

– Вы предполагаете, что некто целенаправленно гулял по городу, провоцируя людей… – он побарабанил пальцами по тисненому орлу на папке. – …людей в подходящих ситуациях на конфликт? И люди в подходящих ситуациях: ссора под алкоголем, ДТП и так далее – реагировали, вступая в драки?

– Так точно!

– И это единственная версия?

– Так точно!

– Ну что, я в панике, – шеф по сложившейся привычке ответил цитатой из какого-то фильма, Виктор Иванович так и не смог вспомнить из какого. – Потому что если мы представим в Москву вот этот ваш болезненный бред, а оттуда о-о-очень горячо интересуются по причине массового характера и пострадавшей дочки сами знаете кого, и окажется, что мы тянем пустышку, нас сожрут с говном. Причем в основном вас, Виктор Иванович.

Полковнику оставалось броситься с головой в омут, и он бросился.

– Я вынужден настаивать на разработке именно такой версии. В любом случае, согласно данным, имеется факт нахождения данного лица во всех местах нарушения правопорядка. Принимая во внимание крайнюю степень нервозности по причине жары, часть вялотекущих конфликтов теоретически можно довести до вполне материальных драк и даже до стрельбы. Мы же не знаем, с кем еще этот персонаж успел пообщаться и сколько провокаций ему не удались? Если учесть характер последствий, здесь пахнет не только статьей 33-4, «Подстрекательство», но 105-й – «Убийство» и 212-й – «Массовые беспорядки».

«На сегодня Иваныч, похоже, выкрутился».

– Найдите мне эту тень, – постановил генерал, метнув листы с фотографиями по столешнице.

* * *

День после посещения наркоманового гнезда на Чугунной сложился для Кирилла Ровного… извольте видеть – тяжко. Сперва он не помнил, на каком свете находится. Потом время, безопасность и виски сделали свое дело, и он обнаружил себя на земле, вполне живым и почти здоровым – только руки тряслись, как с дикого похмелья.

По земле в это время топталась следственная оперативная группа ФСБ, а заодно – важный и бесполезный прокурор, который всем мешал. Когда гильзы были собраны, фотографии и первичные показания – тоже, чекисты повлекли антиквара на Литейный, 4. Разговор в Большом доме сложился для Кирилла Ровного… Извольте не сомневаться – опять-таки не легко.

За пять часов, наполненных сигаретным дымом и выматывающими расспросами, инквизиторы извлекли, кажется, не только интересующие подробности, но и всю вообще подноготную. Антиквар, если бы не страдал от табачной вони, мог даже проникнуться уважением к способностям чекистов.

Ведь он был, как ни поверни его, свидетелем. На что горазды конторские, сменись его статус в разряд подозреваемых, – не дай Бог даже представить. Кирилл вспомнил все.

Когда познакомился с Петуховым, с кем тот был «на ножах», а с кем, напротив, дружил. Причем даже в годы далекой срочки в стройных рядах, хотя, казалось бы, двадцать лет минуло. Что он знает о бургундских документах? О чем рассказывал наркоман Дима? Не доводилось ли им встречаться раньше, или, возможно, были какие-то общие знакомые?

Давайте вернемся к вашему первому визиту в дом на Чугунной? Давайте.

Не отметили ли вы, гражданин Ровный, каких-то странностей? Отметил – бегающий по дому полутруп с вытаращенными глазами. А в самый первый визит?

Давайте вернемся к личности художника… как его фамилия, вы сказали? Понтекорво.

Где вы изучали французский? В школе. А среднефранцузский – в вузе.

Пакет документов вы обрабатывали самостоятельно или привлекали сторонних консультантов? А они не могли сообщить о вашем интересе третьим лицам? Я им ничего не говорил, чтобы они могли понять, чем именно я интересуюсь. Нет, и не показывал тоже. Господин Петухов – тем более, слишком жадный.

Так что у нас по художнику Понтекорво? А что по художнику? Так не зарегистрирован на Чугунной никто с такой фамилией. Подумаешь, может, он там квартиру снимает, или не снимает, а живет, но прописан где-нибудь в Колпино? Он вообще в России не зарегистрирован – нет такого гражданина.

Тот вечер, когда в вашей квартире погас свет, почему вы думаете, что к вам пытались проникнуть? А как вам кажется, звонок и покарябанная дверь – считается за улику? Заметьте, прямо на следующий день убили Петухова. Мы заметили.

И так раз за разом – по кругу.

Мрак.

Да еще эта омерзительная привычка Быхова и Бецкого непрерывно курить, присмаливая новую сигарету от еще не потухшей первой! Это если не принимать во внимание манеру беседы, когда от реплики Быхова его напарник словно «прикуривал» свою – очередную, чтобы от нее «прикурил» опять Быхов! Не всякий сдюжит.

Антиквар и не сдюжил.

Когда через пять часов они так и не добрались до главного – до второй части бургундского архива, который Богуслав-старший сдал конторе в далеком 1945-м, Кирилл взмолился:

– Товарищи дорогие! Я же сейчас у вас прямо тут сдохну. Двину коней. Заверну ласты. Склею лыжи. Зачехлюсь!

– Устали? – Бецкий сочувственно поднял глаза от бумаг, раскиданных по столу, что размещался в маленьком кабинете с самой непритязательной казенной обстановкой и кремовыми стенами из гипсокартона.

За другим столом, напротив, сидел маленький чекист Быхов, с пулеметным стрекотом заколачивавший клавиши ноутбука. Ради чего он так старался при наличии двух работающих диктофонов, осталось невыясненным. Наконец, оставив прибор в покое, он поинтересовался:

– Вам, гражданин Ровный, не любопытно, почему вы тут сидите? – и немедленно закурил.

– Мне любопытно! Мне было любопытно еще два часа назад! А теперь у нас… – Ровный глянул на часы, выпростанные из-под манжеты. – А теперь у нас 21:45. Я слегка перенервничал за сегодня, как вы могли догадаться. Устал.

Хочу есть. Еще сильнее – выпить коньяку. Скоро задохнусь от вашего дыма – я же не курю и не курил никогда!

– Владислав Аркадьевич, отвори форточку, что мы в самом деле как в газовой камере, – запоздало отреагировал Быхов, обратив внимание только на последний пункт антикваровых претензий к окружающей реальности.

Бецкий послушался, встал из-за стола и отворил.

– Не поможет, – Ровный страдальчески проследил за инквизитором, чье прозвище после пяти часов опроса, так похожего на допрос, воспринималось теперь иначе – куда натуральнее.

– Хоть не повредит, – сказал Бецкий от окна.

– Все полегче, – вторил ему Быхов.

– Кислород, знаете ли, – подхватил Бецкий.

– Вам однозначно надо вздохнуть и расслабиться, – сказал Быхов, а Ровный, принявшись мотать головой от одного к другому в такт репликам, понял, что чекисты снова взялись за свой любимый словесный пинг-понг.

– Мне домой надо! Коньяку! И в койку!

– Коньяку? – уточнил Бецкий и ловким движением выхватил с полки шкафа у стены том Уголовного кодекса, а из-за него – булькнувшую бутыль «Старого Кенигсберга».

Антиквар, отчетливо вообразивший себя в обнимку с унитазом сразу после дегустации этого раствора, сглотнул. При одной мысли об органолептических свойствах теплой коричневой смеси ему стало нехорошо. Могло получиться так, что до унитаза ему не поспеть, причем безо всякой дегустации.

– Вы извините, конечно! – выдавил он, ерзая на крайне неуютном стуле перед столом Бецкого, на коем ему довелось провести пять упоительных часов. – Я, кажется, точно перечислил последовательность: домой, потом коньяку, а после – незамедлительно до койки! Вам самим бы не помешало и именно в такой последовательности!

– Мы сейчас будем писать рапорт о сегодняшней стрельбе, – сказал Бецкий, возвращаясь на место.

– В любом случае, – подтвердил Быхов.

– А потом отчет о расходе боеприпасов, – сказал Бецкий.

– Спасибо, что табельное не изъяли на экспертизу, – заметил Быхов.

– Это точно, – кивнул Бецкий.

– И только потом – в койку, – добавил Быхов.

– Из чего вас делают?! – поразился Ровный. – Словом, сегодня от меня никакого проку. Свою часть бургундских бумаг я сдал. С вашей частью сегодня… короче – не осилю. Из чего бы вас ни делали, моя конструкция пожиже. Я вырубаюсь, как холодильник! Мне домой надо!

Чтобы вышло доходчивее, антиквар молитвенно сложил руки на груди и добавил:

– А то уже голова квадратная. И задница.

Инквизиторы принялись смотреть на Кирилла с явным разочарованием, но, если думали разбудить в антикваре совесть таким образом – напрасно. Уж что-что, а совесть Ровного была изготовлена из куда более прочного материала, чем он сам – на слабо не прошибешь!

– Тогда условимся на завтра, гражданин Ровный? – уточнил Быхов.

– Зовите меня на ты. Кирилл. Можно даже Кира. Мы после сегодняшнего – не чужие люди, – прозвучало неоднозначно, и чекисты рассмеялись.

– Надо проводить гостя, – предложил Быхов.

– Заодно проветримся, – ответил Бецкий.

После чего все трое покинули Управление ФСБ по Санкт-Петербургу, держа курс на зеленый «Паджеро», который Быхов, пилотировавший болид вместо антиквара, еще днем аккуратно припарковал на служебной стоянке, что на Захарьевской улице.

Под сенью Большого дома было покойно.

Его стены, казалось, смогли парировать даже тот градус потустороннего ужаса, что испытал Ровный поутру. Однако он знал, что прежним уверенным и беззаботным господином ему не бывать, наверное, никогда. Невозможно отрешиться от всего произошедшего. Невозможно.

Чтобы не оставалось сомнений, антиквар глянул на свое отражение в боковом стекле «Мицубиси». Ему ответил взглядом незнакомый полуседой человек, в коем с большим трудом можно было опознать здорового сорокалетнего мужика, каким он проснулся половину суток тому.

Рядом нарисовались возмутительно свежие Быхов и Бецкий. А потом, без всякого предупреждения, – художник Понтекорво.

Ровный увидел его, сказал «ой» и подпрыгнул, повернувшись на 180 градусов. Рядом дернулись фигуры Быхова и Бецкого, в один момент извлекшие оружие.

Перед ними стоял именно он – вредный старик со скамеечки подле дома на Чугунной. Парусиновая пара, дурацкая сетчатая шляпа и трость все так же были на месте.

– Стоять! – приказал Быхов.

– А теперь аккуратно три шага назад, – сказал Бецкий.

– Клюку – на землю и руки за голову. Ты кто?

Дед и не подумал сделать ничего из веленого столь непреклонным тоном. Напротив, он поудобнее оперся на трость и, склонив голову, обозрел чекистов, совершенно игнорируя пистолеты.

– Моя фамилия Понтекорво, – наконец молвил он. – Вы как раз хотели меня видеть. Вот и я.

– Откуда ты знаешь? – спросил Быхов, пораженный настолько, что даже опустил ПМ.

– Невелик секрет! Но это неверный вопрос. Верный вопрос таков: вы, уважаемые инквизиторы, никак собрались отпустить этого человека одного домой? Вы осознаете, что сей ночи господину Ровному не пережить? Вы о чем думаете? Я спрошу точнее: вы вообще хоть иногда думаете? Вам ведомо, что вокруг творится с самого утра? Вам известно, кто наведался в город?

* * *

Сколько мне лет? Когда живешь так долго, подобный вопрос звучит странно – какая разница? Кто я? Высокий худой человек. Когда-то я был… не могу вспомнить. Помню только, что когда-то был я, а теперь я – это не совсем верное слово. Но кто? Когда я пытаюсь думать об этом, в те редкие случаи, когда я пытаюсь, в голову будто втыкается кинжал, граненый швейцарский мизерикорд. Он режет и буравит мою бедную голову, разделяя прошлое и вечное сейчас, в котором я существую.

Но я редко задаю эти вопросы вовсе не из-за кинжала, боль и страдания – мои старинные друзья, я не помню, когда их не было рядом. Наверное, когда-то не было. Беспокоит меня не боль, а то, что помимо меня есть еще что-то. Оно огромно. Его не охватить взглядом, даже если бы было на что смотреть. Его не охватить разумом, даже если он есть. Касательно собственного разума у меня большие сомнения, потому что иногда мне кажется, что я лишь часть этого огромного нечто.

Иногда.

Кажется, только иногда.

Все остальное время я уверен, что есть только оно, а я лишь мгновенный росчерк на границе его сознания, мерцающий болотный огонь, который загорается и гаснет во тьме. Загорается и гаснет, загорается и гаснет, и так до бесконечности. Бывает, не часто, но бывает, что между бликами над этим болотом, в момент, когда огонек уже гаснет, в нем просыпается тот я, что был когда-то, и он задает вопросы. И тогда в мою бедную голову втыкается граненый швейцарский мизерикорд.

Все остальное время я – часть оно, невероятно огромного оно, которое зажигает меня, чтобы через миг погасить, а потом опять зажечь и снова погасить.

Время?

Почему я постоянно говорю про время? Там, где обитаю теперь я, нет времени, там нет ничего, что можно назвать любым человеческим словом. Так что пусть будет время – надо же как-то называть протяженность моей жизни, которая вряд ли сойдет за жизнь. А что там есть, что есть внутри него?

Там есть лишь невообразимая мощь, мечущаяся энергия, сгусток силы и страшная боль. Когда я гасну для мира и оказываюсь внутри, мне кажется, что оно расколото чудовищным ударом, как зеркало, покрытое тысячами трещин. Осколки его необходимо соединить. Я не знаю, зачем. Но оно приказывает.

И тогда я делаю то, для чего предназначен.

Ищу, смотрю и забираю жизни.

Почему-то мне кажется, что давным-давно я уже забирал жизни и делал это мастерски, пусть и дурацкими людскими средствами, слишком мелкими, чтобы сравниться с его могуществом. Сравниться – так я сказал? Смешно. Мощь самого большого муравейника рядом со взрывом вулкана – примерно так выглядит человечество со всеми его арбалетами, пиками, пушками, боевыми слонами, бронированными кораблями и ракетами рядом с разбитым вдребезги и страшно ослабевшим оно.

Откуда я знаю все это?

Я не знаю откуда, я не имею своей памяти.

Но внутри него вместе со мной мириады жизней. Малую толику забрал я. Сначала они кричат, а потом затихают, растворяются и пропадают, чтобы метаться в вихрях его энергии, куда неизбежно возвращаюсь и я, и там я могу слышать эхо их воплей, эхо их воспоминаний. Большинство их я не понимаю и не смог бы понять никогда, но кое-что доступно даже моей бедной измученной голове.

Как вышло, что эта измученная голова может думать, не растворившись в общей силе и боли? Наверное, потому что я мастерски забираю жизни, хорошо вижу и умею искать.

Тьма. Вспышка. Опять тьма.

Я загораюсь, затухаю, чтобы загореться вновь. Я брожу и ищу.

Потому что я лишь мгновенный росчерк на границе сознания.

Я мерцающий огонек на болоте.

Я – его тень.

Глава 5

Рыцарь

До Турне добрались поутру.

Мерзкий дождь, что принудил отряд к злосчастному постою в мельнице у переправы через Эско, не позволив попасть в город затемно, наконец изволил уняться. И это было хорошо.

Хорошее, как водится, потянуло за собой присущее ему отрицание, сиречь нечто поганое. Поганым оказался туман – жирная, измокшая земля принялась отдавать накопленную за сутки влагу. Дальше должно было стать совсем гадко, ведь солнышку на небе не противостояло ни облачка, ни тучки, а значит, когда оно восстанет над горизонтом во всей красе, туман обречен будет стать душным, жирным маревом, от которого сходят с ума люди и кони.

Пока же монахи еще поднимались на хоры в Нотр-Дам-де-Турне, чтобы возгласить антифон laudate Dominum de caelis laudate eum in excelsis, с чего начиналась Laudes Matutinae, всадники де Лалена шли сквозь исполинский туманный язык[14]. Лучи светила еще только начинали растапливать его, и сквозь белую занавесь едва проступали очертания стен города.

Лошади шли понуро. Хмурились и люди – не слышно было даже обычных путевых пересудов, дай Бог выругается жандарм или паж, одернув лошадку, или просто так – от общей гнусности бытия. И мы не станем их осуждать, добрый читатель, ведь нам не выпало вскакивать до рассвета и, ежась от предрассветной сырости, обихаживать хмурых скакунов, чтобы после трястись в седлах, едучи сквозь непроглядную сырую мглу.

Даже Уго де Ламье, высеченный из кремня и стали, обозрев округу по выезде из села, приютившего их, не стал наряжать фланговый и головной дозор.

– К дьяволу, все одно – соберешься поссать, так не увидишь, как обгадишь гуся, – сказал он с солдатской прямотой.

– Сейчас не время, – ответил зевающий Жерар.

– Ссать на гусей?

– Отбивать яйца о седло! Спали бы себе и спали!

– К черту дозор, еще потеряются, ищи их потом.

– Кого, яйца?

– Тебя, молодого дурака, потому что ты и так среди трех сосен заблудишься! – огрызнулся де Ламье.

И это был последний связный диалог до самого Турне, да и тот, надо признать, не блистал.

Потом наступила пора нового диалога – с воротной стражей. Стража бдела. Отворять город до конца заутрени не полагалось, вот они и не отворяли. Пришлось рутинно козырять герцогской подорожной, чтобы в конце концов въехать за преграду стен и башен.

Столь ранний визит в Турне не входил в планы Филиппа, как и, о Господи, потеря умелого лучника Пьера. Поэтому, чтобы не усугублять, порешили не поддаваться соблазну, проехав город без остановок, а уж там – до самого Монса и точно без приключений. Перевалив через Эско, по набережной Сен-Бри добрались до церкви святого Иоанна, распугивая утренних прохожих, а оттуда – по улице Епископского посоха до ворот епископа Вальтера де Марви, все так же распугивая проснувшихся буржуа. Ворота выглядели надежно, покидать их было куда как жаль – всем хотелось остаться под их защитой хоть на денек. Но что поделаешь – служба.

Когда ворота имени грозы еретиков-катаров, грома божьего, героя Пятого Крестового похода и друга Франциска из Ассизы сделали им ручкой, голову кавалькады нагнал неугомонный в своем любопытстве шотландец.

Расправившись с галантными обязанностями наподобие «доброго вам утра, досточтимые сиры», он спросил:

– Мессир де Лален не соблаговолит разъяснить мне одну крайне неочевидную деталь?

Мессир благоволил, чему способствовала недолгая утренняя свежесть, когда солнце уже распугало туман, не поспев, однако, накалить воздух и землю до пределов мучительных.

– Отчего мы не следуем по реке?

– По реке? – не понял Филипп.

– Мы только что переправились через Эско и, если мне не изменяет память, у Монса переправимся еще раз, но уже в обратную сторону. Так не легче ли нанять лодку и со всем комфортом добраться до Монса водою?

– Ага. Теперь понял. Нас тридцать пять… тридцать четыре человека и целый табун лошадей. Нам не лодка нужна, а целый когг! И ради чего? Ради одного дневного перехода? Понятно, кабы от самого Брюгге рекой! Но так не выйдет, а было бы чудно.

– Было бы, было бы… – проворчал Уго, ехавший позади своего воспитанника. – Плыть-то против течения то есть нас любой дурак сможет остановить, да вот хоть тем же бревном, как давеча у моста. И вот это было бы куда как чудно – все на одном кораблике, в тесноте и – не убежать. Чисто караси в бочке!

Жерар, следовавший по правую руку от Филиппа, счастливо рассмеялся.

– Это, сир Жан, наш доблестный тевтон опасается бродячих банд, которые, как вы недавно слышали, обязательно разбегутся по окрестностям, как крысы по амбару, стоит нашим сюзеренам заключить мир!

Синклер, пустивший вороного рысью ошуюю Лаленова курсье[15], хмыкнув, сбил на лоб шляпу и почесал рыжий затылок.

– Выглядит разумно, если рассудить.

– Из-за этого «разумно» мы вынуждены ползти до Ши-ме, как гусеницы! – Жерар умудрялся облегчаться в такт короткой рыси и, ловко склонившись к гриве, разглядывать шотландца, чье обличье почти полностью скрывала Филиппова фигура. – Извольте показать хотя бы одного дезертира, и слопаю собственный шаперон! Мы же где следуем? Да в богоспасаемой Бургундии! А война где? Там – во Франции!

Шотландец вновь хмыкнул, лелея какие-то свои мысли, а Уго ответил еще более ворчливо, адресовав первую часть фразы Синклеру:

– Молодой еще, не понимает, – и для де Сульмона: – Ты думаешь, что война – это та драка у Монлери, в которой тебе довелось поучаствовать? Война – это бесконечная грязь, в которой копошатся кучки мародеров! Называют их всяко: разведчики, разъезды, фуражирские отряды, отбившиеся от войска, сбежавшие из войска – суть одна: мародеры. И все они режут глотки, угоняют коней, раздевают убитых, тащат все, что плохо лежит, и опять режут глотки! И после заключения мира ничего не кончается, а только начинается! Вот что такое война! И ей плевать на границы – мародер будет грабить и резать под Монсом и Марлем совершенно материально до тех пор, пока не отыщет его пика или крестьянские вилы! А что у нас впереди?

Жерар не желал сбиваться с выбранной саркастической манеры, он не выспался, и ему хотелось чего-то такого, чтобы хоть так расквитаться с собственной неустроенностью.

– Впереди у нас светлое будущее!

– Дурак, – беззлобно выругался немец. – Впереди – Арденны! Это вам не эти вот веселые лесочки с рощами. Это настоящий, огромный лес – подлинное раздолье для разнообразной мрази!

– Выглядит разумно, – молвил шотландец, опять почесав рыжий затылок.

Был он ночью нещадно кусан клопами, которые взалкали редкой в этих краях гэлльской кровушки, и теперь страдал.

Кстати, о страданиях. Филипп, хоть и был в том возрасте, когда все болячки заживают, как на собаке, но арбалетный болт при Монлери молодой рыцарь поминал регулярно, и чем дальше, тем чаще. Поминал тихим незлым словом – поначалу. Однако с течением лье ребра болели все сильнее – ему бы лежать или неспешно прогуливаться… а вместо этого принужден он был трястись на спине коня, по меткому Жерарову замечанию, «отбивать яйца о седло». И вообще, совершать массу резких движений. Посему тихое и незлое слово все чаще сменяло слово громкое и вполне злое.

Например, теперь, когда в двух сотнях першей[16] от Турне германец запустил отряд из шага в рысь, не поинтересовавшись мнением командира на этот счет. Наворочавшийся за ночь на жесткой крестьянской кровати де Лален, которого внезапно тряхнул послушный знакомой команде конь, сказал что-то вроде: «Nom de dieu de putain de bordel de merde de saloperie de connart d’enculé de ta mère». Впрочем, теперь точного звучания фразы уже не выяснить.

Сказал достаточно громко, чтобы его услышал Жерар.

– Болит? – сочувственно поинтересовался он, а корректный шотландец предпочел поотстать, заняв свое место в строю, но его прощальную фразу все соседи расслышали вполне явственно:

– Обожаю французский язык, особенно ругательства. Как будто подтираешь задницу мягким шелком!

– Ерунда! – скривился рыцарь, потирая грудину через дублет, и рявкнул коню: – Да не рви вожжи, скотина!

Гнедой как раз чересчур настойчиво попросил повод, резко вытянув шею вниз, так что ругань надо признать вполне справедливой.

Де Сульмон покачал головой.

– М-да, эк тебя… может, приказать шагом? А то ты с лица какой-то серый.

– Шагом… шагом мы до завтра к Монсу не доберемся! А лучше бы добраться, сам понимаешь. Или тебе охота ночевать в поле? У нас ведь ни шатров, ничего.

– Неохота, – подтвердил приятель.

– Тогда не нуди, мне и так не слишком хорошо.

– Я же так, я же с целью…

– Знаем мы твои цели, – пробасил из задней шеренги Уго, понукавший солового мерина. – Так и скажи: мне лень, я устал. Слуша-а-ай! Галопом, марш!

И отрядные кони один за другим набрали ход, переходя в быстрый, куда более плавный, аллюр.

Мимо замелькали редкие дубы, обрамлявшие дорогу, уходящие в бок тропки и перекрестки с путевыми столбами, а из-под копыт весело полетела грязь, мигом покрывшая всадников едва не по ноздри, а может, и выше. Кавалькада неслась навстречу встающему солнцу.

– Этак полегче?! – гаркнул немец, а потом броня его души дала трещину и, привстав на стременах, он оглушительно свистнул и затянул какую-то протяжную германскую песню, что, согласимся, было для него уж и вовсе необычным.

Припев подхватил жандарм, происходивший из Лотарингии, посему хорошо осведомленный, что почем в тевтонских землях, а ему, совсем уж внезапно, вторили еще двое, кажется, из дизаня лучников. Так, весело с песней, отряд сделал галопом с половину лье, пока, наконец, кони не утомились.

Филиппу в самом деле «этак» стало полегче. Все-таки он был очень молод и отличался отменным валлонским здоровьем, весьма свойственным всей де Лаленовой породе. А может, солнце и свежий воздух вкупе с бодрой скачкой так подействовали?

Впрочем, воздух вскоре сделался куда как несвеж – солнце поднималось все выше, и на смену утренней благости уверенно заступала дневная духота, марево и жар. Кавалькада перешла на рысь, а потом и вовсе пришлось пойти шагом. Так в путевых тягостях пролетело утро и грянул полдень, и грянуло солнышко из самого зенита, как бомбарда по крепостной стене, таким лютым палом, что невольно пришлось задуматься о привале.

К голове колонны подскакал лучник Анри Анока, с тем чтобы резюмировать общие настроения. Он сверкнул редкозубой улыбкой, утер рукавом грязюку с лица и доложил командиру, довольно-таки исчерпывающе:

– Так что, сир, народ все! – и опять улыбнулся во всю ширь.

– Понимаю, – Филипп кивнул, потому что насчет «все» – все было совершенно понятно без доклада. – Эй, Уго! Где там твой слуга? Он уж очень здорово знает окрестности!

Уго обернулся в седле, скрипнув всей сбруей – от ленчика до сапог, а де Лалену пришлось в это время накрутить ухо своему гнедому, который взялся косить глазом на лошадку лучника, а также мерзопакостно скалить зубы – явно с целью драки. Филиппа нагнал слуга.

– Где лучше остановиться, просвети?

– Это, вашество, можно и прямо тута, – он ткнул палец в землю под копытами. – А можно тама.

– Тама – это где?

– Так тама! – палец отчертил кусок горизонта в десяток лье. – За вон теми холмами – деревенька, в деревеньке – корчма, в корчме – пиво.

– Годится, – хмыкнул рыцарь, размышляя о пиве. – А далеко?

– Не-е-е, недалече. С четверть лье.

– Точно?

– Не-е-е, неточно, может, и меньше.

– Меньше – это еще более годно, – ответил Филипп, всматриваясь в макушки невысокого всхолмья, будто желая срезать их взглядом. – Ступай на место, а то кони сейчас точно подерутся.

Слуга придержал кобылу, немедленно отстав. Жерар же принялся разворачивать планы на ближайший привал. Во-первых, по его мнению, было бы не худо отведать того самого пива – холодного и с пеной, с чем Филипп был совершенно согласен. Во-вторых, плотно закусить чем-то свежим, к примеру свининой, но сошла бы и баранина. В-третьих, опять отведать пива и завалиться спать на часик-другой, ибо спину ломит и вообще – такая жара, что никаких сил нету. План все признали настолько толковым, что даже Уго не нашел в нем изъяна.

Приободрились и кони. Причем настолько, что их смогли раскачать для последнего рывка галопом – четвероногие тоже хотели пить, в тенек и свежего овса или просто – пощипать травки без утеснения седел и подпруг.

Но увы.

Чем ближе была деревня, тем более призрачной становилась перспектива комфортного привала.

Первыми принялись волноваться лошади. От головы колонны до самого хвоста прокатилась волна недовольного ржания и фырканья. Жераров серый принялся мотать башкой, прядать ушами, за ним – скакун де Лалена и дальше вдоль колонны. Вторым был Жерар, оказавшийся чуйким не хуже своего коня.

– Фу-у-у! Откуда гарью тянет?! Гарью и еще каким-то… каким-то… да почти дерьмом несет! – постановил он и ошибся.

Позади за топотом копыт послышалось сопение Уго, после тот сплюнул.

– Лучше бы это было дерьмо.

Жерар обернулся на голос старшего товарища.

– Это не дерьмо. Это – трупы, – пояснил тот и опять сплюнул. – Вот вам и привал, мать твою!

– Не понял?

– Сейчас поймешь, – обещал де Ламье и вновь сделался мрачен.

* * *

Понимать было нечего – все оказалось слишком очевидным.

Стоило дороге вскарабкаться на холм, взорам всадников предстал печальный пейзаж, слишком характерный для военной поры, чтобы представлять какую-то загадку.

По обеим сторонам дороги простиралось хлебное поле, вытоптанное и в проплешинах гарей. А подле соседнего холма лежала деревня. Ограбленная и сожженная.

Когда-то, совсем недавно, это было солидное, зажиточное поселение дворов на двадцать. Теперь половину строений пятнали следы огня, от второй половины остались лишь стены. Плетни были повалены, двери выломаны или порублены топорами. А вокруг валялась забитая скотина и люди, забитые точно так же – как скот. Они-то и давали тот самый запах, который Жерар принял за аромат дерьма, ибо трупы были, наверное, уже суточные. Правда, хватало и того самого дерьма, вывалившегося из распоротых животов или просто вывалившегося, откуда оно обычно выпадает, во время жуткой агонии, что постигла многих селян.

Впрочем, в подробности отряд окунулся чуть позже.

Пока же, осадив коня на гребне, Уго возгласил:

– Вот, мессир де Сульмон, это и есть война.

– Да-а-а! – жандарм, тот самый лотарингец, подскакал к шефу и его товарищам. – И это всего в четырех часах пути от города! Извольте видеть!

Строй кавалькады сломался. Спутники сгрудились на холме безо всякого порядка. Многие из них лицезрели подобное уже не раз, но вид бойни все равно подавлял. Уж очень разительный контраст складывался: солнышко, зеленая трава и деревья в летнем наряде, напитанные влагой после дождика, и тут же местная голгофа. Даже очень крепкие люди невольно крестились и сплевывали через плечо.

Между тем Уго выехал вперед, принявшись оглядывать окрестности из-под перчатки.

– Анри! Анри, давай ко мне!

Дизанье приблизился, шпоря мерина, который вовсе не горел желанием шагать в сторону деревни, благоухавшей смертью. Опытный лучник сказал коню «тпру-у-у», остановив того по правую руку от де Ламье, и оглядел местность.

– Пришли с юго-востока, прямо через поле, смотри, как колосья потоптаны. Ушли, видать, туда же. Больше ничего не скажу, надо рассмотреть поближе, – Анри поправил перевязь и покачал в ножнах здоровенный корд[17].

– Погоди. И все стойте! А то конец следам! – прорычал Уго, останавливая всех нетерпеливых, после каковых слов полез наземь.

Он кинул повод на переднюю луку, отошел на три-четыре шага и встал на колени. Вскоре к нему присоединился и Анок.

– Ага, те самые, – сказал он. – Тоже заметил?

– Попробуй не заметь, я же не слепой, – ответил Уго, ковыряясь в земле. – Шли рано утром, земля еще сырая была… отпечатки на загляденье.

– Точно те самые. Вот эта подкова, сбитая на сторону, и эта на девяти гвоздях. А вот, смотри, следом знакомый какой, а! Смотри, как ноги широко ставит, я его еще у моста вчера заприметил. Они!

– Да что вы там бубните? – недовольно окликнул друзей Филипп. – Какие они?

– Наши старые знакомые, – Уго поднялся, взял коня в повод и залез в седло. – Отъедем?

Де Лален и немец отвели меринов в сторону шагов на двадцать, после чего де Ламье проворчал, показывая на остатки деревни.

– Впору задуматься, шеф. Наши старые знакомые из Брюгге приехали аккурат туда, где непонятные люди сожгли деревню.

– Пахнет история все хуже, – согласился Филипп, после чего немедленно возразил. – Если засада, то какая-то странная. Зачем они полезли в деревню, в то время как должны были ждать нас тихо, как кот у норы? Ну, коли ты прав и эти самые непонятные люди скачут впереди нас, чтобы в самом деле навести на засаду.

– Не знаю. Кабы знал, не предлагал бы задуматься. А задуматься точно пора, – немец указал перчаткой, вымазанной в грязи, на юго-восток, туда, где весь горизонт без изъятия чернел от исполинской массы Арденнского леса. – Мародеры ушли туда. И наши знакомые, готов спорить, туда же. А нам ровнехонько в ту сторону, прямо за ними, след в след.

– Ну… не совсем… мы уйдем слегка восточнее – по дороге.

– А что им помешает подкараулить нас? Правильно, ничего. Даже если они и не по нашу душу, то мародерам самое место у дороги – там есть кого пограбить.

– Есть у меня мнение, что первыми они пограбят как раз тех парней, что скачут впереди. Следят они за нами, нет – бабка надвое сказала. А нарваться на мародеров они легко могут.

– Ладно. Надо ехать в деревню, посмотрим, что и как. А потом и привал нужен, или мы безо всяких разбойников передохнем. И давай пока молчок? Не стоит парней лихорадить раньше времени.

– Точно так, Уго! Сам думал об этом.

– Хорошо. Это хорошо, – немец так нажал голосом на слово «это», что Филипп переспросил:

– Что «это»?

– То, что ты хоть иногда начинаешь думать.

Думать – это важно.

Насколько необходима данная трудная и непривычная большинству подданных разнообразных сюзеренов штука, друзьям довелось понять в самом скором времени. Всем, включая несокрушимого и опытного де Ламье.

* * *

Деревне досталось жутко.

Банда человек в сорок-пятьдесят или даже шестьдесят окружила ее ранним утром, когда сон крепче всего. А потом началась потеха.

Мародеры нашпиговали собак стрелами, чтобы не раздражали, а потом принялись вышибать двери. В домах резали, рубили, кололи и насиловали – все как положено в ходе осуществления плановых зверств. Уцелевших, тех, кому не повезло умереть быстро, вышвырнули на улицу, где…

Кто-то повис на суку – в центре деревни росла пара отличных буков. Другие расстались с жизнью с кишками наружу. Кое-кого обвязали хворостом, познакомив после с факелом. Иных убивали с выдумкой, отрубая конечности по частям, прижигая огнем и опять отрубая, до тех пор, пока люди не превращались в сошедшие с ума воющие куски мяса. В оконцовке по деревне пустили красного петуха.

Теперь бывшее зажиточное сельцо разлагалось, источая невыносимый смрад.

– Шлюхины дети, а, вот же ж шлюхины дети! – приговаривал Анри Анок. – Даже не ограбили толком! Вот зачем это все?!

– Скучают парни, – расщедрился на ответ его лучник, кажется, по имени Жак Сюше. – Скучают, вот и веселят себя, как могут. А могут они вот так.

Отряд перестал быть отрядом. Люди, потрясенные видом страшного и бессмысленного насилия, бродили между домов, стояли кучками и вовсе не оглядывались по сторонам. Бойцы у де Лалена подобрались хорошие, да вот только одна беда, почти все – неопытные. Но даже опытный Уго поддался всеобщему унынию, а зря, ибо оглядываться в столь непростое время стоило. А еще лучше – выслать дозорных на окрестные холмы.

И уж, наверное, надеть доспехи. Снять железо – дело хлопотное, но лучше потратить время, если боевая сталь не пригодилась, чем очутиться в том самом жалком положении, когда доспехи нужны прямо сейчас, но прямо сейчас лежат во вьюках.

Филипп стоял у старого бука, размышляя, не стоит ли срезать повешенных. И похоронить, чего требовали и христианские, и вообще – правильные человеческие понятия. Но, поднимая глаза от босой синюшной ноги, что качалась перед глазами рыцаря жутким маятником, к изуродованному лицу, де Лален понял, что его взгляду что-то мешает. Что-то испоганило близкий горизонт, что-то двигалось на холме, что противолежал погибшей деревне.

Переместив взор от убитого, шеф отряда осознал, что похороны крестьян – достаточно отдаленная и даже призрачная перспектива. Над гребнем поднимались все выше и выше пики и алебарды – целая роща. Миг – из-за вершины показались их владельцы – шеренга за шеренгой. Тускло блестели шлемы, нечищенные кольчуги на расстоянии казались вязаной шерстью.

Филипп обернулся.

Холм позади был украшен еще хуже – на его вершине собирались всадники.

– К оружию!!! – заорал рыцарь изо всей мочи, что крылась в его молодой глотке. – Тревога!!!

Глава 6

Антиквар

Внезапное явление художника Понтекорво на стоянке, да не какой-нибудь, а служебной и вполне охраняемой, повергло чекистов во вполне простительный ступор. Они даже не вдруг отреагировали на прозрачное хамство, когда старик намекнул на их мыслительные способности. Но все же отреагировали.

Бецкий опустил пистолет, потом и вовсе спрятав его в кобуру.

– Вы, дедушка, как вас там, извольте подбирать выражения.

– Так точно, мы вам не внучки, – подтвердил Быхов, в свою очередь зачехлив оружие.

Вредный дед выдержал паузу, которую истратил, чтобы нарисовать взглядом треугольник с двумя представителями конторы в основании и антикваром в вершине. Он даже не шелохнулся, по-прежнему опираясь на трость. Тишина стояла мертвая, насколько такой эпитет вообще можно применить к вечернему городу со всеми его рычащими авто, гомонящими людьми и прочим звуковым сопровождением. Точно так и теперь: рядом урчал Литейный, переваривающий транспортный поток, словно удав, который проглотил макаку. Из отворенного окна курсантской общаги напротив Большого дома раздавались вступительные такты вагнеровского «Тангейзера». Но в целом, надо признать, было очень тихо.

Наконец художник тишину изволил нарушить, соорудив предварительно на лице крайне недовольную мину.

– Будь вы мои внучки, дорогие инквизиторы, я б вас взял за уши и стукнул лбами – для понимания. Ибо вы, как я вижу, не понимаете.

– Да говори толком! – вспылил Быхов, все же уставший достаточно для полной утраты вежливости. – Что мы не понимаем?

– Ничего, – пояснил старик, отчего, согласимся, понимания не прибавилось, о чем и сообщил Бецкий.

– Что «ничего»?! Нет, я, честное слово, сейчас отведу этого типа куда следует и поговорю по душам!

Понтекорво переместил палочку поудобнее, опершись о нее двумя руками.

– Сводки вы не читали, вам было недосуг. Но я вас просвещу: в городе убийца. Он теперь уже наверняка знает о господине Ровном, его роли и его осведомленности в этом деле. Так как книги у него нет, он господина Ровного просто убьет, как уже убил Артема Петухова, его жену и еще по меньшей мере два десятка человек только за сегодня. Его не получится запугать, уговорить, разжалобить, воззвать к разуму. Может быть, господин Ровный его самого даже не увидит, но итог один – смерть. Насколько я знаю его обыкновение, он к нашему антиквару уже наведывался, но тогда господин Ровный не был первоочередной целью, потому что не успел влезть в дело по уши – как теперь. А значит, был малоинтересен. Ныне – совсем иное дело. Убийца его не оставит, он выпотрошит его не позднее завтрашнего утра, а потом заберет то, за чем явился. И нам бы лучше это пресечь, хотя бы потому, что усылать человека на верную гибель – грязная затея. Вы согласны?

Бецкий, Быхов да и антиквар лишь глазами захлопали под аккомпанемент тангейзеровых скрипок.

Кирилл даже изумился про себя, но не осведомленности странного старика, а, против всякой логики и связи с моментом, музыкальному выбору невидимого курсанта.

«Надо же, Вагнер! Не „ВиаГра“ какая-нибудь!»

А вот чекисты мыслили куда более рационально.

«Откуда он знает про книгу?» – подумал Быхов.

«Кто это вообще такой? Однозначно: увести и прижать старого хрыча!» – подумал Бецкий, а вслух собрался спросить документы, но не смог, потому как «старый хрыч» опять заговорил.

– Про книгу, господин офицер, я знаю, потому что сам немало лет потратил на то, чтобы понять, что именно я ищу, а потом – найти. И это чудо, что я нашел ее первый – раньше убийцы, – дед слегка поклонился Быхову, а после – Бецкому. – Вы, господин офицер, совершенно напрасно думаете отвести меня в застенок с целью поговорить. Я сам расскажу вам все, что знаю, – за этим и пришел. Кстати, благоволите…

Дед залез во внутренний карман пиджачка и протянул Бецкому паспорт. Тот, еще глубже погрузившись в ступор, машинально принял его и прочел:

«Гектор-Аурелио Павлович Понтекорво… что за дьявольщина?! Что за чертово имя?! Сын испанских коммунистов? Или итальянских?! Какого он года рождения… 1910???»

– Вам что, больше ста лет? – чекист поднял голову от краснокожей паспортины, только теперь поняв, что корочки старые, советского еще образца.

– Это не имеет отношения к делу, – художник отобрал документ и, пряча его на место, сказал: – К делу имеет отношение только одно: куда вы собираетесь девать господина Ровного и как защищать?

Антиквар, которого изрядно достало то, что его судьбу обсуждают в его же присутствии и в третьем лице, отошел от машины.

– Эй-эй! Дорогие товарищи! Куда меня девать, от кого защищать, вы бы спросили, что я обо всем этом думаю!

Все трое – чекисты и художник – воззрились на него как на внезапно разболтавшийся шкаф или, скажем, тумбочку.

– А я вот что думаю! Я вам бумаги отдал, – кивок в сторону инквизиторов. – У меня больше ничего нет, я никому не нужен, я хочу домой, меня едва не загрызли сегодня или еще что! Таким образом, я прямо сейчас сажусь в машину и сваливаю отсюда! Знаете что… подите вы на хер со своими загадками!

Кирилл взялся за исполнение своей импульсивной и, надо признать, не шибко разумной программы со всей страстью. Развернулся, шагнул к «Паджеро», отпихнув старика, который пытался заступить ему дорогу, открыл дверь, запрыгнул в кресло.

– И вы, гражданин художник, тоже подите на хер! – крикнул он, высунувшись наружу, после чего дверь захлопнулась, мотор зарычал и джип, взвизгнув шинами, рванул к Литейному.

Старик с досадой хлопнул ладонью по бедру.

– Ну что же вы, а?! Почему вы его не задержали?!

Бецкий пожал плечами.

– Наверное, потому что мы не в нацистской Германии.

– Как мы его задержим? На каком основании? Это не подозреваемый, а свидетель, – Быхов, явно успокоившись и прекратив удивляться непонятному деду, закурил.

– Да как же вы не понимаете! Я имел в виду удержать от дурацких поступков, а не задержать в юридическом смысле!

– Мы сотрудники при исполнении, у нас любой смысл юридический, – веско постановил Бецкий.

– Кстати, насчет юридического смысла, – Быхов выдохнул дымом. – Вас, гражданин, мы прямо сейчас задержим и побеседуем.

– Это на каком таком основании?

– Паспорт ваш недействителен. А значит, ни личности, ни прописки. Пока это все будут выяснять, мы будем разъяснять насчет вашей неожиданной осведомленности в делах, которые несут гриф секретности. Проще говоря, откуда вам известно столько интересного и что вы знаете еще. Прошу пройти.

Быхов шагнул в сторону и сделал приглашающий жест рукой, мол, извольте с нами. Художник же устало вздохнул, сняв шляпу, и принялся промакивать пот со лба старомодным носовым платком с цветочной каемочкой.

– Нас ждет интересная ночь, господа инквизиторы, – сказал он наконец.

* * *

Ночь, падавшая на город, в самом деле задалась.

Впрочем, это как посмотреть.

В смысловой ее середине располагался худой человек в черном. Он стоял на пешеходной дорожке Вантового моста – далеко от геометрического центра, смотрел на город и улыбался, вглядываясь в разгорающиеся огни мегаполиса. Человек прохожий никогда не угадал бы, что смысловой центр сегодня располагается в этой точке пространства. Но под тросами Вантового моста в то время на грани ночи никто не ходил, поэтому угадывать было некому.

Возле паба «Башня», что на улице Куйбышева с перспективой на Петропавловку, стоял молодой человек. Одет он был прилично и сообразно погоде – в джинсы, легкую клетчатую рубашку и пронзительно модные ботинки, в которых специалист опознал бы последнюю коллекцию Mario Bruni. Однако лицо его настолько не вязалось с добротным платьем, что редкие прохожие предпочитали обходить паренька по широкой дуге. И понятно почему.

Рот был безвольно открыт, по подбородку струилась слюна. Глаза безо всякого выражения смотрели по схеме «один на вас, а другой на Арзамас», настолько расфокусированным казался взгляд. Иногда паренек пошатывался и переступал с ноги на ногу, наводя пустые зрачки поворотом всего тела – голова оставалась неподвижной.

– Наркоман какой-то! – испуганно взвизгнула девушка, выбравшаяся на променад с подружкою, которая подтвердила такое наблюдение:

– Упоролся чем-то, пошли скорей отсюда! Куда только полиция смотрит!

– Пф-ф-ф, полиция, полиция наверняка ему эту дрянь и продала! – сказала первая гулена и, на свое счастье, пропала с освещенного пятачка перед пабом.

Через минуту-другую двери «Башни» отворились, выпустив на улицу гитарные переборы Карлоса Сантаны и мужчину в компании обворожительной спутницы. Мужчина отличался борцовским сложением и манерами доктора Ватсона, спутница – тонкой талией и выдающихся размеров декольте. Обоим хотелось солнца и никотина. Солнца не было, никотин – был. Дама сжала алыми губами сигариллу, которую добыла из сумочки, а кавалер извлек огонь из манерного «Зиппо».

Более они не успели сделать ничего или почти ничего – если говорить с академической добросовестностью, джентльмен достал из кармана пачку «Мальборо», собравшись отправиться в страну настоящих мужчин. В сей миг неплохо было оглядеться и рассмотреть лицо молодого человека в модных ботинках. А рассмотрев – бежать без оглядки, потому что он вдруг сфокусировал взгляд и шагнул к парочке.

– Что вам угодно? – поинтересовался борец, поводя необъятными плечами, а пачка сигарет хрустнула в кулаке.

– Да ну его, Альбертик, – сказала девушка.

– Юноша так на тебя смотрит, что я волнуюсь – не надо ли ему чего? Повторяю: вы хотели что-то спросить? Если нет…

Парень, весь организм которого уместился бы в объем одного борцовского бедра, вдруг с неуловимой глазом скоростью и жуткой силой саданул мужчину в горло. Тот захрипел, выпучил глаза и ухватился руками за шею. Сигареты, выпавшие из пачки, рассыпались по асфальту.

Молодой человек, тихо застонав, прыгнул на борца и вцепился зубами туда, где под кожей пульсировала сонная артерия. Скрюченными пальцами он притянул голову мужчины, а челюсти сошлись на шее. Ударил фонтан крови. Девушка заверещала и… против обыкновения многих представителей этого племени, не стала заламывать руки и хлопаться в обморок.

Она отбросила сумочку, а в кулаке ее засверкал нож. Шаг, и клинок дважды погрузился под лопатку существа, которое висело на ее кавалере. Третий удар пришелся под ухо. Повернув рукоять, она за волосы повалила парня на тротуар.

Борец рухнул коленопреклоненно, его качнуло, и он растянулся плашмя подле своего убийцы.

Только тогда девушка отбросила нож, прозвеневший по асфальту что-то траурное, и кинулась спасать. Впрочем, поздно. Зубы вырвали слишком много плоти, заделать такую рану могла бы реанимационная бригада со всем оборудованием, и то – как повезет. Напрасно она зажимала шею носовым платком – клочок ткани мгновенно вымок в крови, что продолжала и продолжала хлестать. Борца с манерами доктора Ватсона трясло, он уже не мог выговорить ни слова – сознание оставляло его, оставляла и жизнь.

Прохожие, как теперь заведено, разбегались в стороны, а из дверей паба на вопли девушки наконец выбежал администратор, окутанный светом и гитарными переборами Карлоса Сантаны, добивающего «Пути зла». Кто-то еще бесполезно суетился в проходе, и администратор рявкнул:

– Кто-нибудь, вызывайте скорую! И полицию! Быстро!!!

После чего повлек девушку в паб – прочь от уже почти затихшего кавалера, который остался с убийцей в одной на двоих луже крови, антрацитно сверкавшей в лучах фонарей.

Минут через десять послышался вой сирен. Еще через пять минут полицейские, санитары, доктор, управляющий «Башни», рыдающая девушка и еще какие-то непричастные люди растерянно стояли вокруг совершенно пустого кровавого пятна, а проблесковые маячки дразнили их синими бликами. Через четверть часа полицейские опрашивали единственного свидетеля, который нес совершенную дичь. И это неудивительно – свидетелем оказался бомж, в состоянии явно неадекватном.

– Я ж говорю, еба мать, встали и пошли. Я ж вам говорю, еба мать. Сперва лежали, а потом встали и пошли. Я едва не обосрался, еба мать. Живой? Не, мертвый, мне ли не знать. Зубами ж вцепился! У нас так Петровича в том году собаки порвали по зиме. Куда пошли? Да я не смотрел, еба мать, я едва не обосрался!

Полицейский сержант сплюнул сквозь зубы и сказал:

– Толку с него. Он или бухой, или клею обнюхался, а может, все вместе.

– М-да, – ответил ему напарник и покачал головой.

– Что «м-да»?

– Он-то явно бухой. А вот следы все равно есть!

– Какие следы?

– Ну ты… глазастый, сам смотри: кто-то встал из лужи крови и пошел в сторону набережной.

– Быть не может.

– Не может, – согласился напарник. – Не может из человека вытечь столько крови, чтобы он потом встал и куда-то пошел.

Второй полицейский, помолчав, дословно повторил диагноз, поставленный городу художником Понтекорво:

– Нас ждет интересная ночь.

* * *

Интересно было и в судебном морге, который мы, читатель, недавно оставили в столь драматической обстановке.

Как уже было отмечено, огромный и не самый благополучный город исправно снабжал сие заведение криминальными трупами, про такую настойчивость принято говорить: с упорством, достойным лучшего применения. Но тот день выдался уж очень урожайным. После стрельбы на проспекте Энгельса, всех бессмысленных драк, которые так горячо обсуждали в Главном управлении МВД, в морг поступило какое-то уж очень сверхнормативное количество тел.

Их пришлось приходовать, размещать, распихивать по экспертам. За всей этой суетой совершенно пропало впечатление от вчерашнего ЧП. Если говорить с академической добросовестностью, пропали главные свидетели самого ЧП, а впечатления вместе с ними. Рыжая красотка Дарья Михайловна написала свой отчет, покинув город в направлении, кажется, родной Казани. Импозантный доктор Семенов слег на больничный. Его коллега Виталий Павлович и худенький лаборант Жора просто пропали, не отвечая на телефонные звонки.

А уж звонков хватало!

Работы подвезли в таком количестве, что руки были в дефиците. Начальство срочно выдергивало всех, кого можно, обстановка была по-рабочему нервная и напряженная. Личный состав – от санитаров до дирекции – бегали как ужаленные олени, не разбирая дороги, все в мыле.

До самой ночи всем было не до какого-то там странного происшествия, которого никто не видел, а то, что слышали, отдавало матерой шизофренией, даже повторять стыдно.

Впрочем, повторяли.

– Слышал, чего вчера в дежурство Семенова было?

– Ну, и ты туда же? Будешь Дашкину чушь пересказывать про то, как оторванная голова зубами клацала?

– Да ты чего! Я ж не больной. А вот откуда на тех телах, ну ты понял, колото-резаные взялись?

– Откуда ты знаешь, что взялись? Ты совал нос в то описание, что полицейский эксперт приложил к трупам?

В каком они были состоянии? Там не то что колотого не заметишь, там черт ногу того! А наши козлы нормального заключения не сделали. И где теперь тот Семенов? И Палыч, мать его ети? Это ж мы сегодня за них горбатиться будем, ощущаешь?

– Я ощущаю. Я не ощущаю только, откуда такой бардак в секционной?

– Господи, или Петрович нажрался и своротил тело с каталки, или сволочь Дашка в обморок того… или все до кучи.

– Но, слушай, а чего все говорят про какого-то деда чуть ли не с саблей?

– Блин, давай серьезно поговорим про Шона Коннери, который прыгал с метровой заточкой в секционном зале и рубил ожившие трупы! Ты докурил? Тогда пойдем вкалывать вместо пидора Семенова.

Вот такое общее настроение витало в бюро судебно-медицинской экспертизы. И насчет «пидора Семенова», который отлеживался дома, и насчет липового ЧП. Будто не было ничего.

Признать подобную увертюру интересной, признаемся, затруднительно. Однако ночной первый акт не подкачал.

Если взглянуть на бюро с тех позиций, что доступны обычно птицам и вертолетчикам, то ночной пейзаж между Екатерининским и Пискаревским проспектом был роскошен и даже манил. Улицы утопали в зелени, там царила прохлада, столь редкая в изжарившемся бетонном мегаполисе, должно быть, упоительно пахли липы. Мог возникнуть соблазн прогуляться в этом почти парке.

Но при ближайшем рассмотрении все благостные мысли у нормального наблюдателя должны были улетучиться. Примерно в полночь из здания морга раздался мучительный вопль, короткий, но настолько пронзительный, что даже капитальные стены его не удержали. Воплю наследовала тишина, которую распороли пистолетные выстрелы. Потом был еще один крик. А потом двери распахнулись и из них выбежал дико озирающийся человек. Выбежал очень быстро, несмотря на явно не легкоатлетический возраст. На дорожке перед моргом он споткнулся, упал, завозившись, но споро вскочил и все тем же хорошим аллюром умчался в темноту – туда, где ее пятнали недалекие фонари проспекта.

Вслед ему из дверей по ступенькам заструилась кровь. А после на улицу стали выскакивать нагие человеческие фигуры. Рассматривать их вблизи было некому, но, если бы довелось, наблюдателя поразила бы синеватая бледность всех участников ночного забега, а также то, что почти все тела несли на себе явные изъяны. Рассечения, колотые раны, дыры, которые могла оставить только пуля или дробовая осыпь, и так далее. Далее – в самом конце, медленно и неуверенно, но все-таки двигались совсем некомплектные тела. У одного из них от головы осталась лишь нижняя челюсть, другая отличалась раскрытой грудной клеткой, еще одна, без ноги, передвигалась на трех конечностях, как обезьяна.

Всего морг покинуло не менее двух десятков жутких гостей, которые направились в город – в сторону Невы. И город по маршруту их следования полнился криками редких ночных прохожих.

Истории, подобные этой и тому, что случилось на улице Куйбышева, происходили и в иных местах. Странные люди с пустыми глазами, а также люди, явно расставшиеся с жизнью, брели, шли, а то и бежали по улицам, стягиваясь к какому-то невидимому центру. И тем, кому не хватило сообразительности или удачи свернуть с их пути, чаще всего приходилось тухло. Их рвали зубами, ногтями, душили, убивали палками, кирпичами и всем, что оказывалось под руками. Редким счастливчикам удавалось отбиться и сбежать, те же, кому не повезло, оставались покойны очень недолго, после чего поднимались и шли вслед своим убийцам.

Высокий худой человек в черном костюме улыбался, стоя на Вантовом мосту, а глаза его напоминали глаза насекомого, которые, казалось, смотрели сотнями фасеток в сотнях направлений сразу. Но никто в ночной час не мог заглянуть в эти глаза.

Глава 7

Рыцарь

По улице погибшей деревни огромными скачками мчался Уго. Он изрыгал чудовищные проклятия, но, если принять во внимание всю сложность текущего момента, изъяснялся почти исключительно по делу. Бежал Уго к центру селения – туда, где возле старого бука, временно превращенного в виселицу, обретался молодой рыцарь. По дороге немец сгреб двух пажей и одного сержанта с рожком на плечевой перевязи. С этими опытный воин общался тоже исключительно по делу:

– Ты! Нашел Анока. Лучников – за дома! Па-а-ашел рысью, бородавка богоматери! Ты! Слюни подбери, мать твою! Собрать коней у вот этого бука! – и закончил вовсе кратко, обращаясь к сержанту: – Дуди!

Последний все понял верно, и над деревней залетали, сплетаясь, тревожные переливы сигнального рожка.

Испытанный Анри Анок вник быстро, сразу. Его лучники, самые легковооруженные из всего честного собрания, вырывали из тюков бригандины, застегивая их на бегу, на бегу же накидывая шлемы. Пожалуй, это были единственные люди, которые имели шанс снарядиться так, как положено и привычно.

А снаряжаться было надо.

На холме с юго-востока собиралась немаленькая толпа вооруженных людей, чей внешний вид сомнений не оставлял – это были мародеры, солдаты, отбившиеся или сбежавшие из войска, королевского или герцогского – не суть важно. Нечищеные, ржавые доспехи, рваная одежда, зачастую с чужого плеча, дешевое оружие и отсутствие даже видимости порядка говорили яснее ясного: дезертировавшие наемники, которые сбились в банду и после окончания войны собирались еще немного заработать. По здравому размышлению приходилось признать, что именно этот творческий коллектив являлся автором разгрома деревни.

Впрочем, для здравого размышления времени не оставалось – от немедленной атаки бандитов удерживал лишь факт отсутствия порядка. Пехота забыла слово «строй», а потому сбилась в кучу еще не полностью, до сих пор стягивая своих. Пока не соберутся – не нападут. Всадники на холме с севера – главная проблема. И эта главная проблема пока еще горячила себя перед смертоубийством бодрыми выкриками кровожадного свойства и не трогалась с места. Но как только соберутся пешеходы – они атакуют. Это было понятно с первого взгляда. Да и со второго тоже.

Пехоты у дезертиров было, кажется, с полсотни, может, семь десятков. Всадников было куда меньше – около дюжины. Но именно они представляли наибольшую опасность, ведь отряд де Лалена спешился, рассеявшись по сельцу, а значит, не мог рассчитывать на своих коней. От пехотинцев конный легко удрал бы, возможно, обменявшись парой стрел. Но теперь об этом и мечтать было нечего. Первая попытка бегства привела бы к немедленной бойне.

Бойня маячила на горизонте во всей красе и без бегства – дезертиров было слишком много.

Филипп, которому расторопный паж подвел коней, рванул из торока на боку вьючной лошади собственное копье с баннером на конце. Рыцарь с размаху вонзил древко подтоком в землю, на фоне неба заполоскался старый герб де Лале-нов – серебряные ромбы на червлени. Рядом остановился непрерывно трубящий тревогу сержант, туда же, как к боевому знамени, устремились со всех концов жандармы, слуги и пажи с конями в поводу, а кто и уже верхом – для скорости.

С грохотом летели наземь тюки с железом. Пажи резали транспортные ремни. Жандармы рвали завязки и пуговицы, скидывая дублеты, чтобы как можно скорее впрыгнуть в поддоспешную одежду с заранее пришнурованными к ней наплечниками и наручами. Благодаря предусмотрительности Уго шлемы висели у седел, поэтому, оказались в прямой доступности. Впрочем, из-за того же Уго полностью вооруженного охранения, о котором было столько разговоров, после Турне так и не выставили.

– Забудьте про поножи! Не успеем! – рявкнул Филипп, увидевший, как Жераров паж пытается приладить к ногам своего господина наголенники.

Мимо де Лалена, который вместе с пажом бился с застежками своей ужасно модной бригандины, крытой синим бархатом, прошел Джон Синклер, против ожиданий полностью вооруженный.

– А, мессир Филипп! Кажется, сейчас мы проверим справедливость слов! Ну, что перед нашими мечами никто не устоит! – в прорезях миланского барбюта с коротким наносником весело сверкали голубые глаза. – Какие будут распоряжения?

Рыцарь обернулся, оглядывая свое маленькое войско, – он искал Уго, ему как никогда нужен был веский совет. Но веского совета не последовало – немец рычал на пажей, которые путались с ремнями кирасы, и на себя – «старого осла», который не додумал выслать дозоры.

– Раз уж вы снарядились, пособите лучникам, мессир Жан! Вот они, выстраиваются против пехоты!

Шотландец коротко кивнул, и шаг его обратился в сторону дизаня, уже перекрывшего в полной готовности единственную улицу. Анри Анок размахивал кордом, выкрикивая команды. Что-то вроде «бейте по ногам, чем больше раненых, тем лучше».

– Учитесь! – крикнул Уго, напяливавший шлем. – Сразу видно толкового человека, остался без пажа, а снарядился первым! Филипп! Ты готов?

– Почти, – ответил рыцарь, которому паж как раз подавал салад.

– Надевай перчатки, садись на коня – поехали, пообщаемся с этими вот… – бронированная клешня немца ткнула в сторону маячившей на севере конницы. – Вдруг пронесет. Коня мне, червяки узловатые! Жерар! Жерар, повернись ко мне и слушай! Мы постараемся выгадать время, не прогадь его окончательно! Всех ездовых лошадей – у дерева! С ними два пажа! Все прочие и ты сам – на конь, ждите здесь, в центре площади!

Бойцы заканчивали дозволенные временем приготовления, солнце жарило из голубых небес, а повешенные скрипели веревками, мирно покачиваясь на суках. Воздух смердел мертвечиной, а деловитая ругань и недовольное всхрапывание коней сменили звуки наконец заткнувшегося рожка.

Филипп взлетел в седло, развернул коня на пятачке, вырвав из земли копье. По левую руку от него замер конь де Ламье.

– Поехали, – голос немца скрежетнул из-под армэ.

Бургундец пощекотал гнедой бок шпорой, дестриэ двинулся шагом, а рыцарь тихо спросил, подняв подбородок над стальным бартелем, так чтобы его было слышно:

– Что ты задумал? Нас обоих прямо сейчас не закопают на вершине холмика? Это ж не королевское войско, обычаев войны не соблюдают, святость фигуры посла им незнакома.

– Может, и закопают. Но это же мародеры. Им скучно. Им любопытно. Не встречал ни одного мародера, который откажется почесать язык. Тем более деваться нам некуда – они это видят, не слепые.

– Тогда чего тянуть? Рысью марш!

Кони ударили копытами в сухую землю. Молодой рыцарь и его воспитатель двинулись вдоль изуродованной улицы, а солнечные лучи принялись играть в свои легкомысленные игры на бронированных боках.

Уго был увешан оружием, как праздничное дерево подарками в день урожая. В ременной петле на правой рукавице болтался мрачного вида шестопер с цельностальной рукоятью. На перевязи – длинный меч и кинжал. У луки седла боевой топор с шипом на обухе. Филипп кроме меча и кинжала вез, как и было сказано, копье с баннером.

– Ланс тебе зачем? – проворчал немец, сквозь топот копыт обозревая неровную шеренгу всадников на холме.

– Из соображений любопытства. Бандитам должно быть интересно знать, что выпотрошат они не абы кого, а сына штатгальтера Эно!

– Соображаешь!

Между тем быстрые конские ноги сожрали половину расстояния до холма, после чего Филипп еще раз блеснул соображением, предложив уж совсем не наглеть, остановиться на выезде из деревни. Уго был не против, и оба всадника замерли возле поваленного плетня последнего дома, который при жизни отличался красной реечной оплеткой стен, а теперь был мертв и не отличался ничем.

Де Лален покачал копьем из стороны в сторону, приглашая к беседе. Вид яркого, вытканного серебром флажка, полощущегося в воздухе, оказался достаточно заманчивым. Матерные крики, не утихавшие на холме с того мига, когда на него выехал последний всадник, приобрели адресный характер – конные горячо обсуждали личности двух расфуфыренных дворянчиков. Впрочем, деталей друзья разобрать не могли. Сперва им мешали расстояние и шлемы с толстыми подшлемниками, а после – только шлемы. Но их хватало. Наконец, всадники на холме разразились дружным хохотом, а от шеренги отделилась одинокая фигура.

Конный отряд представлял изрядное зрелище.

Часть вояк выглядела потасканно, но вполне браво. Другая, большая часть были родными братьями своих пеших коллег – стеганые куртки с кривыми заплатами, поверх у кого-то были надеты стальные плакарты. Кто-то обходился кольчугой, а кто-то – только кольчужными рукавами, пришнурованными к куртке. Один герой щеголял в правом немецком наруче – с налокотником на внутреннем ремне, левый при этом был итальянский – с шарнирным креплением деталей. Зато все были в шлемах, пусть разношерстных и помятых, да и оружия хватало, хоть и некрасивого, но от этого не менее смертоносного.

– Вот это воины! Что-то я не припомню такого отребья ни в герцогской армии, ни в королевской, – сказал Филипп.

– Плохо смотрел. Впрочем, готов спорить, эти на конях – банда, как это по-вашему, черт, раубриттер, яволь, рыцарь-грабитель! Те, что пешком, прибились к опытному человеку. Кстати, а вот и он.

К друзьям ехал единственный всадник, похожий на рыцаря, – в полном доспехе, который, правда, не видел щетки, наверное, с месяц. Даже кираса была со следами многократного употребления по назначению. Тяжелое грубое железо неизвестного происхождения, где вместо клейм красовались заплаты и выправленные молотком вмятины.

Раубриттер, если догадка Уго была верна и это был именно рыцарь-грабитель, а не сдернувший из армии сержант, остановился шагах в десяти. Уже можно было говорить, а не перекрикиваться, но еще сохранялся шанс быстро задать стрекача, коли разговор пойдет слишком горячий. Лицо пришельца, насколько позволяло рассмотреть откинутое забрало гранбасинэ, оказалось таким же попользованным и авторитетным, как и его латы. Ростом он был невелик, зато плечи имел широченные.

Молодой бургундец тронул коня на шаг вперед, обозначив старшинство звания, и поднял забрало. Позади раздался щелчок – это де Ламье большим пальцем выдвинул меч из ножен, проверяя свободу хода.

– Я Филипп де Лален, поверенный Его Светлости герцога Бургундии Филиппа Валуа, владыки этих мест. Кто вы и по какому праву окружили герцогский отряд?

Пришелец молчал довольно долго, вдумчивый псаломщик успел бы осилить Pater noster до «sicut in caelo, et in terrā». После лицо раубриттера пришло в движение. Десяток шрамов, которые, казалось, связывают все его части воедино, сложились в гримасу, шевельнув редкие пегие усы, а он заговорил неожиданно высоким, почти детским голосом.

– А я Вилли Хренодуй, больше известный как Вилли Смерть Шлюхам, сам себе владыка, поспорь поди-ка.

Филипп слегка опешил и от внезапной рифмы, и от странного несоответствия внешности голосу, и от непривычного титулования, конечно.

– И, простите, как вас лучше звать? Сир Хренодуй, сир Смерть Шлюхам или?..

Вороной чужака фыркнул, замотав башкой, как будто смеялся, а тот ответил:

– Обычно меня не зовут, обычно я прихожу сам, вы меня не ждали, а я уже тут, толковый не по годам, на резвом коне, вижу радость в крови и вине.

– Однако я как поверенный требую ответа: по какому праву вы окружили отряд его милости герцога?

Раубриттер, не задумавшись, ответил обычной своей скороговоркой:

– Окружили отряд его милости, потому что скучаем, потому что могли, хотим проверить присутствие хилости и не боимся немилости его милости.

– Я настаиваю на ответе как поверенный… – Филипп надавил голосом, но пришелец его довольно-таки негалантно перебил:

– А ты, поверенный, хером проверенный?

Даже очень тупой и недалекий человек догадался бы, что над ним издеваются. А младший де Лален, как мы могли убедиться, был во многом неопытен, но вовсе не туп. Все понял и Уго.

– Слушай, ты, коротконогий кусок бычьего говна! – зарычал немец, трогая коня вперед, причем его акцент от злости сделался и вовсе ужасен. – Деревню ты сжег?!

Раубриттер не испугался и даже не изменил своей дурацкой манере изъясняться.

– Сжег деревню я, хотя и не один. Задачка непростая даже для меня, трудились все вместе – не ушла ни одна свинья.

– Ах ты… аргх-тьфу! – де Ламье сплюнул, но неудачно – длинная плеть слюны повисла на кирасе. – За это будешь висеть! Вот на том самом дереве!

Уго ткнул правой себе за спину – туда, где виднелся бук с его кошмарными украшениями. Шестопер качнулся на темляке, грохотнув о налокотник, а злобный мерин немца оскалился и заплясал под седоком. К лязгу стали прибавился грохот кованых копыт.

– У-у-у, сдается мне, благородный сир, это вызов на бой – не приглашенье на пир! Кому висеть, рассудит меч, дозвольте откланяться и до скорых встреч! – разбойник улыбнулся, что, впрочем, куда больше смахивало на давешний оскал немецкого коня, дернул повод и погнал своего скакуна на холм. Поспешили к своим и наши знакомые.

– Вот тварь! – зло крикнул Филипп. – Он еще издевается! Хреном проверенный! Я тебе проверю! Разбойник, ты верно рассудил!

– Их четырнадцать, – ответил Уго, пересиливая глоткой копытную дробь. – Кони у половины дрянные, доспехи еще хуже. У нас семнадцать всадников. Если ударим дружно в копья – снесем с ходу!

– А пехота?! Вон их сколько, а лучников против десяток, да шесть кутилье, да шотландец! Они их не только не остановят, даже не задержат толком!

– Сброд, а не пехота, плевка не стоят. Стопчем конных, потом развернемся и вдарим в тыл той сволочи! Другие предложения поступят?

Другие предложения не поступили. Впрочем, Жерар, встретивший их во главе снаряженного отряда на площади, такому плану не сильно обрадовался и даже высказал ценное замечание после того, как Филипп пропозицию Уго озвучил.

– Ага, это все хорошо, а если за тем холмом нас караулит еще десяток парней с алебардами? А если три десятка? Что там за спинами этих ублюдков на конях, вы ж не рассмотрели!

Задумавшись, следовало признать опасения юного дворянина вполне ценными, но задуматься уже никто не успевал. Пришло время действовать! А так как других планов выработать не поспели, как говорится, за неимением гербовой пришлось писать на обычной бумаге, если вы понимаете метафору.

На северном холме хрипло взвыл рог. Ему ответил дружный рев пехотинцев с другой стороны. Вся ватага, сбившись в плотную кучу, устремилась к деревне, наставив пики и алебарды. С севера вторично завыл рог, но… кавалерия ехидного мерзавца раубриттера с места не сдвинулась.

Подонком он был, конечно, законченным, но соображал. Сколько всадников в деревне, ему было не разглядеть – мешали дома и расстояние. Лезть самому на рожон при таком раскладе – никакого резона. Значит, бургундцам или придется атаковать вверх по холму, что здорово снизит мощь копейного удара, или биться против пехоты, которая ждать не станет. Пехоту – не жалко. А вот ударить по завязавшимся в ее плотной массе всадникам – это же милейшее дело!

Филипп, привстав на стременах, обозрел поле скорого боя под рукавицу – солнышко светило уж очень немилосердно – и вмиг все понял.

Расторопные лучники, воспользовавшись паузой, добыли где-то две раздолбанные телеги, пяток тяжелых скамей и какие-то бочки, каковые и покидали поперек улицы. Получилась хлипкая, но все-таки – баррикада. Против пяти-шести десятков пеших поможет, пока те не развалят преграду или не догадаются обойти дома – те, к сожалению, монолитной стены не представляли.

Выбора де Лалену паскудный рыцарь-разбойник не оставил. Надо было атаковать первыми при всей невыгоде движения в горку.

– Ну что, Уго?! – выкликнул рыцарь, яря себя перед боем.

– А-а-а! Дерьмовое дело, не купился, гнида казематная! Придется начинать нам! – ответил де Ламье, принимая от оруженосца копье. – Давай в шеренгу и – командуй!!!

Немец с лязгом затворил забрало армэ и поставил коня на левом фланге первой шеренги. Филипп поднял мерина на свечку, выкликнув:

– Ну что, дамы и дамуазели! Повоюем! Монжуа, едрена вошь! Vivat la Bourgon!

– Сен-Дени! – проревели в ответ жандармы, а кто-то от чувств добавил к имени святого Дени ядреный корень.

Бургундец занял место по правому флангу. Все невеликое воинство построилось в три шеренги. Впереди – Филипп со своим дядькой, Жерар и три жандарма. Позади – кутилье и пажи, способные к бою. Вся надежда была на первый удар отлично вооруженных и снаряженных всадников в голове отряда. Даже при том, что все они не успели надеть поножей и только двое снарядили коней стальными налобниками, бургундцы наголову превосходили своих визави качеством доспехов и лошадей. А вот долгой рубки на мечах допускать было нельзя. Разбойники, судя по всему, люди бывалые и легко пустят кровь хуже защищенным кутилье и тем более пажам. Не стоило забывать и о лучниках, которые могли выжить, только если всадники успеют вовремя обрушиться на вражескую пехоту. У Филипповой армии был всего один шанс, а время поджимало, съедаемое каждым шагом пешей ватаги, что атаковала с юго-востока.

– Впере-о-од! Шагом!.. Ма-а-арш! – раскатил де Лален и отрезал от себя мир гранью забрала.

Кони шли плотно, как говорится, держа всадников сапог к сапогу. Кавалькада двигалась между когда-то уютными крестьянскими двориками, а за спиной все так же болтались повешенные, безразличные ко всему. Позади страшного бука взялись за дело лучники Анри.

* * *

Дизанье выглядел браво и надежно, как полагается командиру лейб-лучников Его Светлости. Бригандина, крытая коричневым бархатом, кольчужные рукава и юбка, на шее – пелерина плотного плетения, на голове – венецианский салад с затейливой арабской вязью. Теперь испытанный воин внимательно вглядывался в толпу разбойников, уже почти достигнувшую деревни. Глаза его обратились чем-то вроде точного измерительного прибора, который высчитывал туазы и шаги. Он весь собрался, как арбалетная дуга, и выдохнул, хлопнув одного из лучников по спине:

– Давай!

Лучник, видимо, был из того разряда, который англичане – всем известные любители гнуть смертоносный тис, называют марксманами, кивнул и взялся за стрелу. Вырез в ее пятке лег на тетиву, после чего все тело лучника пришло в слитное движение. Левая нога уперлась в землю, плечи развернулись, корпус отклонился назад, а лук взлетел к небу. Миг, и тетива щелкнула о левый наруч, стрела с невидимой глазу скоростью рванулась к цели.

Страшный срезень запел кроткую песню, а серые гусиные перья вторили ему неслышным шелестом.

Пехота как раз сгрудилась в сотне туазов от баррикады, словно размышляя – идти вперед или обождать. Наконечник шириной в три пальца, изогнутый, как полумесяц, вонзился в бедро крупного мужичины пониже подола кольчуги, родив крик и фонтан крови.

Марксман вовсе не собирался останавливаться на достигнутом. Первая стрела не успела еще найти свою жертву, когда вторая, выдернутая из земли, где обреталась в компании пяти других, уже пела в синем небе. Стальное граненое шило безвредно лязгнуло о чей-то шлем, канув из нашей истории навсегда. Третий выстрел оказался удачнее – древко затрепетало в плече здоровенного парня с глефой, который стоял в глубине ватаги и орал что-то похабное. Потом он тоже орал, но уже без слов, вовсе утратив желание воевать.

Этот крик, казалось, стронул лавину.

Если поначалу пехота могла двинуться в обход домов, что было бы весьма разумно, то теперь тощий мужик с секирой и в ржавой кирасе надсадно завыл что-то вроде:

– А-а-а, сука, что вы встали, бараны, ждете, пока всех перещелкают?! Ату их! В пики их! В топоры!

И помчался вперед, вращая в воздухе своим жутковатым орудием. За ним ломанулись остальные. Встала пыль. Вперемешку замелькали копья, алебарды, кузы и еще что-то неузнаваемое, но страшное. Обгоняя клубы пыли и топот десятков ног в грязных чулках, летел совокупный рев.

– Бей, коли! Бей, убивай! А-а-а-а, м-м-мать-перемать!

Раззявленные рты, шлемы, кольчуги и драные стеганые жаки – все это понеслось по улице, норовя снести хлипкую баррикаду.

– Теперь разом! – крикнул Анок, подхватив лук. – На тетиву! Стреляй!

Десяток стрел хлестнул по толпе. И будто пропал в пыльной мешанине тел, ног, оружия.

– Стреляй! – лег новый залп.

Вместе с ним наземь легли люди.

– Стреляй!

И снова в клубах пыли кто-то осел, задергался, уронил пику. Но не остановить. Катящийся вал распаленных детин так просто не отсечь от баррикады и тонкой линии лучников в блестящих шлемах.

– На тетиву! – до телег-бочек и скамеек с оглоблями осталось шагов двадцать.

Такое расстояние – зона смерти. Толковый лучник с двадцати шагов положит выстрел в двухдюймовое кольцо, а стрела успеет выровнять полет. На двадцати шагах бронебойный наконечник, выпущенный упругим испанским тисом, может пробить даже закаленную кирасу.

– Стреляй! – удар десятка стрел ужасен. Будто коса прошлась по колосьям.

Но пехота, окровавив изголовье свое, не остановилась. По раненым, по трупам – не разбирая, сейчас она врежется в баррикаду.

– Луки прочь! – гаркнул Анок, и вдоль шеренги побежал молоденький кутилье, подхватывая оружие, все же прочие взялись за мечи и корды, а также за кулачные щиты, что ждали часа на поясах. – Синклер, помогай!

Шотландец, подхватив двуручную секиру с молотом на обухе и четырехгранной пикой вверху, шагнул вперед – к телегам. За ним полыхнули на солнце бургундские клинки. А далеко позади послышался ни с чем не сравнимый лязг столкнувшейся на копьях конницы.

* * *

Дестриэ шли плотно. Филипп жалел лишь о том, что нельзя развернуть его воинство пошире – не пускала теснота улицы. А как было бы славно выйти двумя шеренгами и враз охватить врага с флангов за счет более длинного фронта! Но никак. Заниматься перестроениями перед вражескими копьями – кому такое в голову придет?

Из деревни вышли скорым шагом, значит, пришло время набирать ход, чтобы влететь на холм со всего разгона!

– Рысью! – надсаживаясь, заорал де Лален и дал шпоры гнедому.

Кони, послушные воле хозяев, набрали аллюр.

Начинался подъем, хоть и не самый крутой, но все же. Дорога вместить всех не могла, поэтому крайние лошади шагали по траве, взрывая дерн подковами. Из-под копыт летели комья земли, а деревня за конскими крупами подернулась пыльной взвесью, пронзенной солнечными копьями.

До шеренги конных разбойников, что оседлали гребень холма, оставалось, наверное, туазов с тридцать, и Филипп, напоследок обернувшись на своих бойцов, закричал:

– Галопом! Копья к бою! – позади его приказ подхватил сержант с рожком, раскативший трели над атакующими всадниками.

Привычные к строю кони собирались, изгибали шеи, прося повод, напрягали могучие мышцы, выстреливали себя вперед – на склон, мощно отталкиваясь задними ногами.

Загрохотало.

Жандармы пригибались в седлах, упершись в стремена, рыцарские копья падали на фокры кирас со стуком, цепляя муфты аррет. Хорошо заметная фигура раубриттера взмахнула лансом, и разбойники ударили навстречу.

«На что они, а?! Это ж смерть…» – пронеслось в голове де Лалена, который вмиг оценил, что половину в паршивых доспехах нанижут на копья в первой же сшибке, а всех прочих попросту растопчут. Что-то такое поняли и вражеские всадники.

Казалось, их остановил сам вид бронированного вала жандармов, опоясанного граненой сталью. Разбойники вдруг принялись оборачивать коней, которые оскальзывались на склоне, приседали, отбрыкивались, не понимая, что же от них хотят.

Сшибки не получилось, да ее и быть не могло. Вражеская конница бросилась наутек, когда до бургундцев не оставалось и двадцати шагов. Все это было настолько предсказуемо и поэтому – так неправильно, что Филиппа облапил за спину холодный страх, просунувший ледяную длань сквозь броню боевой горячки.

«Неужто за холмом засада, а Жерар угадал?!»

Жерар угадал.

Достигнув гребня, жидкая, ломаная шеренга разбойников развалилась, порскнув по сторонам. Бургундцы же мощным галопом вылетели на вершину.

«Ах ты ж!» – воскликнул про себя Филипп, а вслух заорал, не надеясь даже, что его услышат за рокотом копыт: – Вперед, вперед, вперед!!!

Только это и оставалось, ибо на той стороне горушки их караулил ряд грубых ростовых щитов, над которыми виднелись недобрые лица и, что хуже, – взведенные арбалеты. Не меньше десятка. За стрелками стояли люди с настороженными копьями.

Останавливаться было равносильно смерти. Оставалось подставить под плеть арбалетного залпа толстые нагрудники и молить Бога, чтобы пронесло. И атаковать!

В миг озарения это поняли все жандармы, достаточно сообразительные, чтобы не осаживать разгон в столь неудобном месте.

Тренькнули тетивы.

Точно как совсем недавно – при Монлери, в салад Филиппа словно молотом вдарили, подарив звон в ушах. Но шлем опять выдержал, а рыцарю удалось усидеть в седле. В самой середке споткнулся конь, и жандарм, лязгая латами, полетел на дорогу.

Над холмом повисло обиженное ржание раненого животного и рык разъяренных рыцарей.

Перезарядиться арбалетчики не успели. Боевые дестриэ, в свою очередь, не успели испугаться. Миг, и сотни квинталов конского мяса, брони и человеческой плоти обрушились на шпалеру щитов. Плохо вымуштрованные копейщики не поспели сменить арбалетчиков, да и маловато их было, чтобы погасить атаку разогнавшихся жандармов.

Раздался сокрушительной силы хряск и треск.

Во все стороны полетели обломки досок.

Филиппово копье вонзилось по прапор под ключицу арбалетчику, но не обломилось, выгнулось дугой и выскочило из раны в брызгах крови и разодранного мяса. Конь сшиб грудью щит, а потом, со всего маха, врезался в копейщика, который успел лишь слепо ткнуть перед собой, чтобы потом исчезнуть под копытами.

Строй засады был смят и разодран в клочья одним ударом. Жандармы пробили центр, а кутилье из второй шеренги уже заезжали с боков, чтобы учинить резню. Но Уго не утратил хладнокровья. Его огромный мерин, ростом под стать седоку, вырвался вперед – сквозь бегущих арбалетчиков донеся хозяина на фланг. Там он перекрыл боком дорогу де Лалену.

– Отходим, быстро отходим, командуй, пока можно! – заорал он, откинув забрало, а потом хватил шестопером через гриву коня. – Поворачивай всех назад!!!

Удар конницы вышел за меру всякой похвалы. Стрелков и их прикрытие снесли, как в балладах о короле Артуре. Но случилось то, что неостановимо случается на войне и никогда – в поэмах. Угодив в препятствие, даже такое дохлое, жандармские скакуны потеряли разбег, а строй смешался. И теперь прямо в его фланги неслись свежие и нетронутые бойней конные бойцы раубриттера и – он сам. Теперь проку в отличных дестриэ не было. Не было пользы и от качественных лат. Да и численное преимущество исчезло как дым. Пока арбалетчики (кто уцелел) улепетывали вниз по склону, но что им стоило поворотить назад, когда подоспеют свои конные?

Филипп откинул забрало. В его легкие рванулся пыльный, но такой желанный воздух, а также не стесняемый теперь узкой смотровой щелью вид наезжающих всадников.

Он крутанул коня на месте и уперся взглядом в сержанта-трубача, который следовал позади, как на привязи.

– Труби отход! Все за мной!!! – и подал отменный пример второго главного маневра любой конницы.

Первый – сокрушительная атака.

Второй – стремительное бегство.

* * *

Лучники оказались в самом неприятном положении, из коего предстояло выкручиваться. Выкручивались они без блеска, но – уж как получалось.

Первый натиск на телеги не увенчался ничем. Растащить их, пусть плохо сцепленные, разом не удалось. Тем, кому удавалось пролезть внутрь, приходилось столкнуться с шотландцем. Тот единственный, успевший напялить на себя полные латы, не обращал внимания на половину ударов, а вот его двуручный топор с окованным древком если попадал, второго раза не требовалось. Он со смертельным навыком использовал и молот, и острый подход длинною в фут, и само лезвие.

Трое остались лежать по ту сторону баррикады, а оружие шотландца покрылось кровью и мозгами. Сам же Джон Син-клер высился над схваткой как стальная ладья над шахматным полем.

Но первый успех не мог обмануть никого.

Разом поумневшие мародеры за преграду не лезли, а люди с глефами и топорами уцепили крючья за борта телег и повлекли их в стороны. Баррикада должна была рухнуть в считаные мгновения. И тогда Анок выложил следующий – последний довод из своего небогатого запаса.

– Дава-а-ай! Поше-о-ол! – заорал он так, что глаза на лоб полезли.

Перекошенная ставня дома по левую сторону улицы вдруг отлетела, а в окне показался арбалет. Арбалет был слабый, охотничий – то, что Анри отнял у отрядных пажей. И отнял он их четыре штуки. Теперь все они, заранее снаряженные, стояли у стены в комнате дома. Там же расположился наиболее ловкий кутилье.

Четыре болта один за другим ударили по самым отчаянным дезертирам, которые растаскивали баррикаду. Толпа, посеченная тяжелыми стрелами, отхлынула, оставив на земле два тела. Но больше никто не стрелял и все тот же тощий мужик, поднявший людей в атаку, снова принялся надрываться, потрясая оружием.

– Вы – бабы! А ну, за мной, гнойные вы шлюхи! – и он подскочил к телеге, зацепив ее бородкой топора, рванул на себя. – Ату их!!! Навались!

Мародеры навалились.

Телеги поползли в стороны, стали опрокидываться, а толпа грабителей взвыла от восторга, взревела и хлынула в открывшуюся брешь. Кабы драка происходила на море, опытный моряк мог заметить, что пора сливать воду. В том смысле, что дело оборачивалось пропащей своей стороной. Только не случилось поблизости моряка. И все было очень сухопутно, а оттого – незатейливо.

Синклер встал на пути серого, льняного и грязного половодья, ощетинившегося копьями. Рядом с ним сбили шеренгу лучники и кутилье. Врагов было слишком много, но они не могли рвануть все разом через достаточно узкую брешь. Но их было слишком много. И было у них много длинного оружия.

В первом натиске отчаянный порыв не дал им этого сообразить – сказалось отсутствие подобия дисциплины. Поэтому шотландец разом отбил древком копье самого храброго, а может – тупоголового, после чего приголубил его по тупой голове молотом. Удар получился не самый сильный, поэтому круглая железная каска выдержала, а ее обладатель просто сел на задницу, тряся башкой. С другим справился дизанье, взявший глефу обухом корда, и лучник, который из-под руки командира тыкнул грабителя мечом-бастардом в лицо.

Сразу два упавших в проломе человека, причем живых, отчаянно мешающих товарищам, позволили шотландцу добиться успеха. Он, размахивая топором, заставил всю толпу попятиться прочь – никто не хотел сойтись с ним, ибо все видели, чем это грозит. Но, по всему судя, сие был последний успех.

Мародеры орали, распаляясь перед новой дракой, и как-то сами выровнялись в линию, которая в миг поросла пиками.

– Так! – крикнул тощий дезертир из-за спин. – Давай по малу, шагом! Насадить их на пики! Давай, шаг! Шаг! Шаг!

Повинуясь команде, толпа, да пожалуй уже, что не толпа, а строй, двинулся вперед, разом преодолевая не больше того самого шага. Синклер встретил пики секирой, но их был, наверное, десяток – их было не сгрести, не поломать, не прорваться до плохо одоспешенной, но отныне сплоченной шеренги. Шотландец вынужден был только отбиваться, парировать уколы, принимая часть на доспехи. С боков его, как получалось, прикрывали лучники, поголовно вооруженные мечами, слишком короткими, чтобы соперничать против ежа пик.

И еж этот неумолимо полз вперед. А глаза разбойников под срезами касок горели радостью скорой победы.

Что долго все это не продлится, понимал каждый. Стоит ватаге пройти через баррикаду, она раскинется, разольется, обнимет малочисленный дизань по флангам, и тогда – конец.

Остановить же десяток пикинеров, пришедших в ум, было невозможно. Можно было только замедлить, выгадав время, чем шотландец и занимался. Ему удалось отрубить одну пику, но ее тут же заменили. При этом любой укол мог стать для королевского поверенного последним – найдет наконечник дорожку, ведь доспех сделан не для того, чтобы не было больно, а для того, чтобы не было страшно.

Кстати, о времени.

Пора, очень пора было появиться кавалерии. Дизань выгадал достаточную фору и нуждался в помощи.

И она появилась. Правда, не совсем так, как надеялись лучники.

* * *

Филипп несся к деревенской площади – к старому буку и временной коновязи, к сражающимся лучникам – и гадал: как скоро выйдет развернуть коней навстречу разбойникам, которые наседали с тыла, и выйдет ли вообще. Слава создателю, что с холма унесли ноги, но ведь это всего начало истории – как она окончится, надо было еще поглядеть.

Глядеть предстояло очень скоро – почти сейчас же. Ведь до площади оставались какие-то жалкие десятки туазов. Там, хочешь не хочешь, придется разворачиваться и бить навстречу раубриттеровой банде, а она уж очень здорово взяла ход.

То, что рыцарь видел перед собой, было всего хуже. Мародеры растащили баррикаду и теперь наседали на лучников, которые вроде бы пока держались, но это могло измениться в любой момент.

И вот она – площадь.

Филипп поднял копье с окровавленным баннером, натянул поводья и… увидел странное. То, чего он не мог ожидать и не ожидал.

С юго-востока, из лесу, летел-спешил отряд всадников. Сверкали на солнце латы, качались над шлемами ряды копий, а стремительный аллюр сокращал туаз за туазом. Шел отряд дружно, шел прямиком в спину ничего не подозревающей пехоте, которая полностью втянулась в драку.

«Или подмога, или довоевались», – решил де Лален и одними шпорами развернул коня кругом.

– Расступись! – крикнул он и захлопнул забрало.

Он с места взял галоп, не обращая внимания на обтекающих его по сторонам товарищей. Он бросился на догоняющих разбойников. Он пошел прямо в центр – на раубриттера, который атаковал, наставив копье.

О, эту игру Филипп осваивал с раннего детства. Как только смог удержаться на спине деревянного коня, которого тянули за веревки, то есть лет с четырех. Рыцарь спорил в ней с лучшими турнирными бойцами Европы и, случалось, побеждал. А уж эти люди были мастера из мастеров. Что ж…

Утоптанная площадка, враг в прорези шлема, добрый конь под седлом и копье у стремени. Де Лален не стал совершать ошибку новичков и сразу опускать оружие – древко слишком длинное, и в скачке его быстро раскачает – не прицелишься толком.

За раубриттером спешили его подручные, кто слегка, а кто заметно отстав. После сшибки, чем бы она ни закончилась, Филиппу предстояло схватиться с одним, а то и с несколькими разбойниками, но он об этом не думал. Некогда было. В тот бешеный день никто не успевал как следует задуматься, в том числе – наш бургундец. И очень зря.

Потому как Вилли Хренодуй, больше известный как Смерть Шлюхам, явно не умел биться на турнирах и был до сих пор жив, а значит, знал нечто, чего не знал Филипп.

Например, Вилли Хренодуй вовсе не собирался сшибаться с Филиппом, как на джостре. Ищите дурных – сойтись с бургундским вельможей копье в копье!

Когда гнедой почти донес Филиппа до половины площади, тот, верный правильной науке конного боя, плавно опустил древко на фокр и уперся в заднюю луку. Он нацелился супостату в подмышку, имея в виду или проткнуть его насквозь, или вынести прочь из седла страшным диагональным ударом. Но, как говорилось выше, у рифмоплета Вилли и в мыслях не было идти на сшибку.

В мыслях у него было: выжить и поиметь этих богатеньких бургундцев, у которых было чем поживиться. Насколько он видел, задумка удалась ему полностью: выманил жандармов на засаду, а герцогских лучников – подставил под пехоту. А значит, зачем риск?

Раубриттер резко бросил коня вправо, разойдясь с острием копья на добрый фут. Удар Филиппа грянул в пустоту, а дестриэ понес рыцаря прямиком на всю конную банду, что догоняла своего вожака шагах в пятнадцати. Бургундцы только успели развернуть коней и взяться за разгон, в то время как их шеф через миг должен был оказаться в полном окружении.

Хитрован Вилли этого не видел через узкие прорези гранбасинэ, но обо всем отличненько догадывался. Поэтому бросил коня в обратную сторону – влево, чтобы не подставляться под жандармов, когда они наконец сообразят, в чем дело. Об одном хитрован Вилли не догадывался. Был в рядах жандармов один не менее сообразительный, чем он сам, и вполне умелый на коне.

В смотровых щелях появилась высоченная фигура, облитая пылающей сталью. Без копья.

Ну что же? Не первый раз.

Вилли перекинул ланс через гриву, наладившись ударить не в меру прыткого латника в горло. Скорости он не набрал, достать копьем не мог в силу отсутствия такового, значит…

Уго, как и раубриттер, относился к войне крайне практически. Посему просто поймал темп рыси, которой шел его серый дестриэ, привстал в стременах и сильно отклонился в сторону, вымахнув вооруженную руку над головой. Когда же копье раубриттера безвредно скрежетнуло по скуле забрала, хватил шестопером в лоб.

Вилли Хренодую показалось, что он налетел головой на стену. Немец же, подхватив пернач, отскочивший от шлема, развернул его и добавил вдогон по затылку. В глазах раубриттера погас свет и зажглись звезды. Он сам не заметил, как повис на боку лошади, а потом в него врезался разогнавшийся мерин одного из конных сержантов. Разбойник вылетел из седла, запутавшись стопой в стремени. Конь поволок его по пыли, то и дело отбрыкиваясь, чтобы сбросить досадную помеху.

Де Ламье устремил своего серого к той куче-мале, что образовалась вокруг Филиппа.

Бургундец врезался в свиту раубриттера и ни в кого не попал, ибо ему не хватило времени навести копье после первого обидного промаха. Он отбросил древко и схватился за меч. Дело это привычное, а вот мужик в короткой кольчуге и мятом айзенхуте, который подобрался сзади и ухватил за плечи, – нет. К такому привыкнуть невозможно.

Филипп шпорил коня и вертелся в седле, пытаясь стряхнуть цепкого всадника. Левым наручем он одновременно отбивал наиболее смертельные удары, которым осыпали его попеременно два разбойника, оставшиеся в стороне. Один был вооружен короткой полупикой, а второй – секирою. Получалось куда как нескладно, поэтому наименее смертельные удары де Лален принимал на доспех. И все никак не мог вытащить меч и стряхнуть наконец мерзкого хваталу сзади.

Вдруг правая рука исчезла с Филиппова наплечника, и он саданул бронированным локтем туда, где природой предполагалась вражеская голова. Движение получилось очень вовремя, ибо рука исчезла не просто так – доморощенный борец-в-седле полез за кинжалом. Кинжал в свалке – страшное оружие. Ведь самые прочные миланские латы имеют бреши, прикрытые одной лишь кольчугой или вовсе не прикрытые. А для кинжального жала сие есть лакомая цель.

Однако жало ножен не покинуло. Налокотник бургундца должен был угодить точнехонько в нос разбойника, но тот успел наклонить стальные поля айзенхута. Его слегка отбросило, а Филипп смог выбраться из сутолоки, сообщив коню шпорами, что пора прыгать.

И конь прыгнул, отбив в воздухе копытами назад.

Задний сегмент наплечника догнала полупика, на чем успехи разбойников окончились, ибо в свалку врубились немец и его шестопер. Не обратив внимания на секиру, которая безвредно прозвенела по закаленному нагруднику, он разбил лицо нападавшего и занялся тем ловким парнем, что так и не достал кинжала. Он не мог качественно достать его, зато мог теснить его лошаденку грудью своего огромного дестриэ, чем он и занялся.

В это время человек с секирой, но отныне без лица, рухнул с лошади, а лошадь унеслась скачками. Филипп наконец показал меч солнцу и бросился на обладателя полупики. Все это заняло малые мгновения, но их хватило, чтобы жандармы, друг Жерар и шеренга кутилье взяли разгон и сшиблись с разбойниками. Началась потеха, кою французы, а следом и бургундцы испокон веков называют mele ala ancient – свалка по-старинному. Там кони бьются наравне с людьми, пинаясь, кусаясь, наваливая горячих коваными копытами.

Самый сильный и рослый конь всей не очень честной компании принадлежал Вилли Хренодую и как раз успел избавиться от своего седока, или, сказать точнее, «висяка», а значит, выбыл из соревнования. Все прочие здорово уступали статью вышколенным и отменно здоровым дестриэ жандармов. Разбойники начали вылетать из седел, порубленные мечами или вышибленные беспощадным капиролем.

Будь на месте грабителей добрые рыцари, плохо было бы их дело.

Но разбойники – особый сорт.

Увидев, что грабеж скрывается в тумане войны, а на его месте отчетливо проступают три фута отточенной стали под ребра или того хуже – петля, они как-то разом, без команды, очень согласованно бросились драпать. Во все стороны. Будто камень упал в мелкую лужу, расплескав ее брызгами.

Первым дал деру парень с полупикой. Филипп как раз собрался страшно отомстить за бархат бригандины, который тот истыкал, пока бургундец боролся с мерзким хваталой. Дважды он отбивал уколы и дважды почти доезжал до врага. И пожалуйте: удар полутораручного меча-бастарда рухнул в пустоту – только копыта замелькали, заполоскался пегий хвост, да в прорези забрала закачалась в такт галопу изношенная бригандина старше Филиппова батюшки.

Зычный крик Уго поставил в схватке точку после многих запятых, что написали арбалеты, копья и мечи:

– Стоять, сучье вымя! Не преследовать! Стоять!

Десять или, может быть, девять разбойников утекали на мелких лошадках врассыпную. Гоняться за каждым было бы очень глупо, если учесть непонятные дела на пехотном фланге.

* * *

Уго, в отличие от Филиппа, затянутый по глаза в глухой армэ, не рассмотрел, что к задранному хвосту ватаги пеших мародеров подбирается какой-то отряд верхами. Или старые глаза стали подводить германского рыцаря из неведомых земель?

Словом, когда он завывал «Стоять, стоять!», никаких мыслей, кроме как ворочать кавалерию на помощь погибающему дизаню, у него не было. Дизань между тем вовсе не погибал, хоть и вышло это чистым чудом.

Никому, кроме себя и Господа Бога, неведомые всадники заранее прикинули ширину улицы, построились плотной колонной и взяли добрый разгон. К развоевавшимся разбойникам он не подъехали – подлетели в бешеном карьере, свалившись, словно черепица на голову. Точнее – под зад.

Даже в плохих доспехах пехота может выступить страшным противником для кавалерии. Был бы в рядах порядок и длинные пики. Если к ним не прилагалась паника при виде несущейся лавины оскаленных пастей в пене, копыт, кирас и копий, пехота могла не только устоять и отбиться, но и нанести поражение рыцарям. Сколько раз это было доказано!

Шотландцы, буйные фламандские горожане, англичане с их луками и спешенными рыцарями и, конечно, несравненные швейцарские козопасы! – все они доказали максиму старика Ксенофонта: «Пехотинцы, стоя твердою ногой на земле, могут вернее поражать врага. У конницы перед нами только одно преимущество: она быстрее убегает». Но для этого нужны всякие разные обстоятельства. Обучение, муштра, дисциплина и яростное желание убивать, забыв о своей жизни.

Со всем этим у разбойников были известные пробелы.

Да и внезапный удар в самый тыл, как бы мог сказать грубый Уго – в грязную дыру, что на жопе, – непростое испытание для лучшей пехоты в мире.

Кавалькада на полном скаку взяла мародеров в копья, а потом – в копыта и мечи.

Филипп и де Ламье не успели подвести жандармов к сражающимся лучникам, как все было кончено. Послышался жуткий треск, ему вторили вопли. Голова колонны таранила грабителей, как соломенную мишень. После первого удара тела полетели в стороны, будто от залпа дробосечным железом из пушек.

Да-да, именно тела.

Живых там не могло остаться.

Голова колонны, что высилась по плечи из массы грабителей, обнажила мечи. И только тогда к месту боя подъехали герцогские жандармы.

Опытный Анри Анок, все верно увидевший и услышавший, успел отволочь за руку шотландца, лучники – те сами порскнули за телеги. Мимо них в клубах пыли промчался конный клин, и картина повторилась еще раз.

Треск, хлюпанье, вопли, ржание и много красных, багровых брызг вперемешку с выбитыми челюстями, отсеченными конечностями и глазами, что выскочили из орбит при ударе кованого копыта в лицо.

Только что узость улицы позволила мародерам уверенно выигрывать схватку. Теперь же им некуда было деваться. На улочку мертвой деревни будто бы выпрыгнули древний, всеми забытый бог Марс и два его ненормальных сыночка – Фобос и Деймос. Или это был старина Вотан, про которого магистр церкви Адам Бременский писал: «Wotan id est furor».

Всадники, ополоумевшие от того, что с ними могло случиться, не приди внезапная подмога, от безнаказанности, от бешеной скачки – принялись рубить и топтать. Слышался неумолчный победный вой, одичалое ржание, крики погибающих, мольбы о пощаде, которые заглушал грохот копыт, треск столкновения железа и стали и хлюпающие звуки, когда меч встречался с плотью.

Немногим удалось вырваться из ловушки.

Ненадолго.

Их догнали и убили – далеко ты сумеешь убежать на своих двоих от коня?

На очищенной от боевой силы улочке выстлалось месиво из крови, мозгов, костяного крошева и порубанных доспехов. А посреди всего гарцевал, вставал на дыбы боевой конь друга Жерара.

Юноша, видевший битву, но никогда – бойни, тонко визжал, обрушивая конские копыта на то, что еще шевелилось, а туда, где не поспевал дестриэ, вонзал меч-бастард.

Когда его товарищи вернулись из короткой погони, весь доспех де Сульмона по самое гнездо для плюмажа был покрыт алой влагой и кусками мяса, в которых запекалась щедро поднятая пыль.

Через время жандармы и внезапная подмога стали возвращаться из погони. Усталые, тяжко сопящие в шлемах, просоленные своим и лошадиным потом, в хорошем кровяном маринаде. Впереди, в створе улицы, замерли три всадника: очень высокий – в кирасе, очень толстый, с чудовищно широкими плечами и тоже – в кирасе, нормального роста и пожалуй что стройный – в знакомой синей бригандине, заметно утратившей исходный благородный колер.

Высокий откинул забрало армэ и воззрился на Жерара, который дожигал боевое беснование.

– Эй, молодой! – окликнул высокий. – Молодой!

Жерар невольно перестал терзать поводьями рот коня, от чего тот немедленно успокоился, утомленно уронив голову.

– А?! – голова в саладе бестолково заворочалась.

– В жопе нога, – парировал высокий.

– Уго?

– Полвека Уго, – он еще раз показательно осмотрел Жерара с головы до пят и постановил: – Что тут скажешь? Тебя надо наградить! За зверство!

– Фу, ну и вонища! – сказал третий в некогда синей бригандине, открыв салад.

Из-под старомодного барбюта второго всадника – толстого – пропищал препротивный тонкий голос:

– Хотя порой чужие свойства нам причиняют беспокойство. Нетрудно все-таки понять: навоз не может не вонять, – его сивый мерин трижды качнул головой и зафыркал, словно соглашаясь.

Филипп, а это, конечно же, был он, повесил правую рукавицу на рукоять меча, обернулся, пошарил под бартелем и снял шлем.

– Простите, сир, не знаю вашего имени, что с моей стороны досадное упущение. Ведь я не могу по чести отблагодарить вас за столь вовремя подоспевшую помощь!

– Пф-ф-ф-р-р! – де Ламье фыркнул не хуже сивого мерина. – Знаешь ты «вашего имени», знаешь, и довольно давно – это наш жирный приятель Петроний. Скажи, Петроний, а какого дьявола ты здесь делаешь? Только не надо лить мне дерьмо в уши – я следы твоего коня давно изучаю – почти от Брюгге!

Петроний не стал «лить дерьмо в уши». Вместо этого он стянул барбют, то ли ровесник основания Прусского союза, то ли первый экземпляр гуттенберговой Библии. На солнце засверкали гладко выбритые лоснящиеся щеки и маленькие черные глаза.

– Ну? – поторопил Уго. – Ты выбрался из-за прилавка и влез в кирасу ради моциона?!

Итальянец извлек из поясного кошеля кусок тряпки, чтобы промокнуть пот со лба. Потом, аккуратно поместив ее на место, ответил:

– Я, дружище, рад тебе помочь. И рад тебя видеть, но не настолько, чтобы переползти из-за прилавка прямиком в кирасу. Это он меня заставил.

– Заставил?! Тебя?! – Уго изумился так, что даже забыл спросить очевидное – о ком речь.

– Много денежек, дружище. Очень много чертова серебра.

– Да кто он?! – крикнул потерявший терпение Филипп, мотая головой по обе стороны – от Уго к Петронию и обратно.

– Он, – толстяк ткнул большим пальцем через плечо, от чего скрипнули все сочленения наручей, явно помнивших хозяина в куда более стройном состоянии.

Наставник и молодой рыцарь повернули коней, ибо вдумчиво смотреть за спину в доспехах – дело утомительное. Позади обнаружился прямой как копье и такой же стройный человек в высоких кавалерийских ботфортах, черном упелянде поверх бригандины, которая сверкала заклепками через расстегнутый до пояса костюм. Шлем он уже снял, под ним обнаружилось худое лицо с миндалевидными карими глазами, полуседая борода и длинные волосы, в которых белого было куда больше, чем черного.

Филиппу показалось, что он его встречал. Причем совсем недавно. Но вообще не может сообразить где – такое мгновенное затмение однажды виденного.

Седовласый учтиво склонил голову и отсалютовал поднятой ладонью в латной перчатке. Де Лален подумал, что удивление удивлением, а забывать о вежестве негоже.

– Простите, сир, мы обязаны вам спасением, вы поспели как нельзя вовремя. Как я могу вас называть?

Незнакомец тепло улыбнулся, и стоило ему открыть рот, как его чистый французский никого не обманул бы – этот человек родился куда южнее богоспасаемой Бургундии, в чем гость не замедлил сознаться.

– Я вовсе не сир. Я магистр искусств и доктор медицины. Зовите меня Гектор Испанец, или доктор Аурелио, или просто – Гектор, – и вновь поклонился.

Но Уго было не так просто пронять.

– Охренеть! Испанец! А что ты здесь делаешь, испанец?!

– Право, здесь неподходящее место для беседы. Давайте отъедем – я все расскажу.

– Точно, воняет страсть как! – жалобно воскликнул Жерар, чей конь все еще стоял по бабки в размозженных трупах. – Поедем отсюда!

Шотландец, стоявший у телег все время знакомства, опираясь на секиру, воскликнул:

– Вот это да! Вот это у нас интернационал! – после чего присовокупил длиннейшую фразу на своем родном гэлльском – ругался, не иначе.

– Э-ге-ге-гей! – загомонили на площади лучники, занимавшиеся делом, пока конница гоняла разбойников и знакомилась. – А вот смотри, кого мы повязали!

Повязали, конечно же, Вилли Хренодуя, или с чего бы столько эмоций?

Сей повод счел достаточным даже недовольный и подозрительный Уго, и всадники поспешили на площадь, в объезд улицы, куда наступать лишний раз не хотелось. Ни ногой, ни копытом. Понятно, во дворах тоже хватало мертвечины, но она не покрывала там землю в три слоя.

Хотя шмон стоял такой, что хоть топор вешай и святых выноси.

* * *

– Запашина-то какой! Как в старые добрые времена! – пропищал Петроний, щурясь на солнце.

– Ага, – согласился де Ламье. – Мне твое обличье всегда напоминает об этом амбре. И наоборот, как почую вонь, сразу вспоминаю тебя.

На солнце он не щурился, пусть оно вовсе не растратило жара, даже пройдя полдороги от полудня к закату. Ибо на солнце он не смотрел. Смотрел он вместе с десятком других на неглубокую могилу, что вырыли на холме с северной стороны – подальше от смердящей деревни, хотя ароматы долетали и сюда.

В могиле лежал жандарм, павший при том первом натиске, который встретили не рыцарские копья, а болты арбалетов. Поганенького качества оружие с ослабшими без ухода тетивами не взяло его доспехов. Зато вполне справилось с конем, который полетел через голову и в падении накрыл хозяина, сломав тому шею. Это был тот самый лотарингец, что осматривал разгромленное сельцо вместе с Филиппом всего ничего тому назад, хотя казалось, будто год прошел.

– Его звали Жиль де Водемон, – сказал Жерар. – Он был бастардом Антуана Лотарингского и вполне мог бы носить червленую перевязь с тремя серебряными орлами на золотом поле. С брезурой, конечно. И как погиб? Где? Глупо, как глупо вышло.

– Бастарды, младшие сыновья и калеки, – молвил шотландец, многое знавший о младших детях мужского пола. – Непростая у них судьба.

– Судьба у всех одна, сир, – отозвался Анри Анок, расстегнув кольчужный ворот. – Я человек простой, но, сдается, император, король и герцог заканчивают в яме, как и бастарды, калеки и младшие сыновья.

– Зато погиб в бою, по-рыцарски, – Филипп не мог найти правильных слов о покойном, поэтому выдал хоть что-то духоподъемное.

– Цена всему этому – дерьмо, – подытожил Уго и, в сторону трех пажей, мявшихся за спинами старших товарищей с лопатами в руках. – Зарывай. И поставьте крест из каких-нибудь досок.

Немец посмотрел в сторону деревни.

– А теперь пойдемте, поговорим с этим хохмачом, мать его тридцать три раза интересными способами!

– Так не годится, – возразил Жерар. – Он христианин, дворянского рода и погиб, сражаясь с нами в одном строю. Надо хоть молитву прочесть, а то как-то вовсе не по-людски.

– Попа у нас нет, зато есть командир – ему и читать, – проворчал Уго и направился к старому буку посреди площади.

За ним потянулись остальные, а в могилу полетели комья земли, падавшие на сапоги, стеганый жак и невероятно бледное лицо бастарда де Водемон. Чавканью лопат, найденных в одном из сожженных сараев, вторил голос Филиппа. Тот, сложив руки на доспешной груди, затянул: «Deis irae, dies ilia, solvet saeclum in favilla». Из его головы вылетело, что заупокойную положено начинать не с Секвенции, а с «Requiem aetemam dona eis, Domine». Но, видать по всему, «день гнева, что повергнет мир во прах» был сейчас куда созвучнее настроению, нежели «вечный покой даруй им, Господи».

Вилли Хренодуй, освобожденный до доспехов, сидел связанный по рукам и ногам, привалившись спиной к буку. Прямо над ним болтались синие босые стопы повешенного, как бы намекая. Рядом сидели два лучника, пили неразбавленное вино, припасенное во фляге, и ругались. Ругались беззлобно, думая, как поделить какую-никакую монету, найденную у разбойников.

С Уго раубриттер не очень-то общался. Хамил, хохмил, выдавая свои обычные рифмочки, которые словно дразнили друг друга повторяющимися окончаниями.

Немец быстро утомился и скомандовал:

– На сук пидораса.

Что подоспевшие лучники и исполнили. Быстро, деловито, без лишних слов. Уго успел начертать углем на дощечке, выломанной из скамьи: «Здесь висит тот, кто их повесил», каковую дощечку прицепили к шее разбойника. Вскоре раубриттер качался рядом со своими жертвами, корчась и хрипя.

Де Ламье похлопал его по сучащим в воздухе сапогам.

– Не будь говном, умрешь, как человек, – такое не шибко мудрое напутствие.

Или пришлось бы признать, что все крестьяне в погибшем селении жили именно как говно, что, согласимся, крайне маловероятно. Но это не помешало им расстаться с жизнью крайне неприятными способами.

Итак, покойники раскачивались в петлях, Вилли Хренодуй дергался рядом, а Уго отошел от дерева. Вокруг царила суета. Пажи паковали вьюки. Бойцы осматривали доспехи и оружие, а пара опытных кутилье ходили вокруг коней – все ли целы, а если ранены, то как тяжело.

На диво, боевого коня потеряли всего одного – вместе с жандармом. Все прочие отделались очень легко – только по левой стороне груди Гнедка, любимца Филиппа, змеилась кровавая борозда – след копья, прошедшего вскользь. Отряды, или уже один отряд, собирались в скорый путь.

Немец добрался до испанца и Петрония и отвел их в сторону – к почерневшему от гари дому на краю площади. Уходящее солнце пускало блики по его угольным стенам, а воздух по-прежнему оставался недвижим – без намека на ветер – и монструозно вонюч.

– Ну что, мои непонятные друзья… прежде чем я тронусь с места, вы мне расскажете, какого дьявола здесь происходит. Ты, – он невежливо ткнул корявым пальцем в доктора и магистра искусств, – ты заплатил, надо думать, очень много, или Петроний шагу не ступил бы из Брюгге. Так?

– Так, – испанец кивнул.

– За что ты заплатил? Что ты купил на это самое «чертово серебро»?

– Это очень просто. Я, как и говорил, доктор. Я состою в весьма почтенной гильдии, старейшей во всех испанских королевствах. Наш коллега, доктор Хименес, убыл недавно в ваши края. И тут он сообщает о вспышке чумы в каком-то городке. Потом описывает весьма странные симптомы и пропадает. Не скрою: мы крайне обеспокоены судьбой коллеги. И, не скрою, крайне заинтересованы этой странной чумой, ибо чума – наша главная задача. Мы должны одолеть все ее проявления и не допустить повторения Черной Смерти 1346 года.

Все слышавшие разом закрестились. Не было никого, чей род не хранил бы память о той чудовищной поре, все семьи числили десятки погибших тогда родственников.

– Сие есть моя задача. Меня пустили по следу доктора Хименеса. А милейший Петроний – он меня защищает. Времена нынче беспокойные, да и места тоже, как вы могли заметить, – доктор развел руками, мол, все же теперь все понимают.

– Петроний? – Уго недоверчиво поднял бровь.

– Видите ли, досточтимый сир! Я привык делать все, что делаю, основательно. Тем более речь совсем не о пустяках. Значит, я обращусь к лучшему в своем деле. Я навел справки и выяснил, что для особых, деликатных поручений лучше Петрония не найти во всем Брюгге и не только.

Германец посмотрел в маленькие глазки итальянца, которые смотрели на мир из складок жира, словно из бойниц.

– Петроний, расскажи, кто может навести о тебе такие справки? Я с тобой отшагал не одну сотню лье, но посторонний человек – о тебе? Справки? Ведь для всех ты – хитрожопый кабатчик, а он, надо полагать, узнал что-то сверх того? И он еще дышит?

Хитрожопый кабатчик пожал плечами и запустил руку под стеганую куртку, буквально трещавшую на его объемном теле, чтобы почесать то самое место, с выдающейся хитростью. Почесавшись всласть, он вновь поднял-опустил плечи, а потом подпустил мощнейшего шептуна.

– Вам, милейший, надо серьезно озаботиться пищеварительным трактом и сбросить лишний вес! Вы же себя в гроб вгоняете! – воскликнул Гектор, картинно зажимая нос, словно он мог расчуять еще какой-то неприятный запах среди целого торжества вони. – Так вот, сир де Ламье…

– Будет расшаркиваться! Зови меня Уго, или мы до ночи не закончим!

– …так вот! Я член очень старой гильдии, которая имеет самую разветвленную практику. В одном месте работает наш коллега, в другом месте наш коллега оказал помощь хорошему человеку, и теперь хороший человек к нам крайне расположен. Хороший человек знает других добрых людей, которые знают кое-кого еще, и так – до бесконечности. Поверьте, если за дело берется не одна персона, а почтенная организация, узнать можно очень много. Даже не бегая лично в черном плаще с настороженными ушами, как вы могли подумать. Вы же так подумали?

– Неважно! – отмахнулся де Ламье. – Дальше! Первое: ребята нашего итальянца легко могут прирезать в подворотне. Могут украсть письмо или подкинуть его же. Не легче ли было за впятеро меньшую сумму нанять полтора десятка конных арбалетчиков? Толку было бы больше. Второе, я очень не люблю, когда за мной следят. Зачем вы ехали впереди нас и непрерывно шпионили? Как связаны мы и ваш хренов доктор как-его-там-менес?

На словах «толку было бы больше» глаза-миндалины испанца уже смеялись, а к концу речи смеялся он сам, всем своим тощим телом.

– Ха-ха-ха, простите! Ха-а-а… толку? Много было бы толку от даже двух десятков парней с арбалетами вот конкретно сейчас, сегодня? Много бы они навоевали, въехав в засаду семидесяти пеших и пятнадцати конных грабителей? Мне были нужны не арбалетчики, а именно Петроний! Потому что он толковый!

Итальянец приосанился и закивал головой.

– Петроний берет умом, связями и сведениями, а не грубой силой. В данных землях он куда осведомленнее меня и лучше разбирается в обстановке! Он вычислил банду мародеров задолго до того, как мы и вы с ней встретились. И парней своих бросил на помощь именно тогда и именно туда, где нужно. Считайте, что мы ехали с вами как дальний передовой дозор.

– Чего? Дозор?! – немец аж по ляжкам себя хлопнул, громыхнув налокотниками о кирасу. – На хрена?! На хрена вам нас стеречь?!

– Вы едете в Сен-Клер. И мы едем туда же. Что там происходит – непонятно. Много вооруженных и дисциплинированных людей всегда могут оказаться кстати. Нас же всего девять человек, считая нас с Петронием. Мы умные и шустрые, а вы большие и сильные. Таким образом, мы делаем свое дело, помогая вам головой, а вы – свое, пособляя нам мечами и копьями. Мне такое разделение труда представляется весьма разумным. Прогрессивным и даже современным. Предлагаю и дальше работать в таком ключе.

– А почему сразу не примкнули к отряду? Попросились бы по-людски… я не знаю! – заворчал рыцарь.

– Не притворяйся тупицей, ты куда умнее, – пропищал Петроний. – Вы бы нас прямо так с порога моего кабака забрали с собой на выполнение почетного героического задания Его Светлости?

– А как ты узнал вообще, что мы едем и куда мы едем?!

– Бо-о-оже… – итальянец расстроился и тяжко запыхтел, колыхаясь всем телом. – Ты точно от старости все мозги растерял! Уж такая тайна! Да половина дворца судачит о том, куда вы нацелились! Надо быть беспросветно глухим или вот таким медноголовым… рыцарем, как ты, чтобы не услышать! Да после ваших посиделок с пивом и вином я могу за вас маршрут составить! Вы сейчас едете в Монс, оттуда – в Шиме, а потом – в Сен-Клер!

– И правда… – германец почесал свой медный тевтонский лоб. – Что-то я совсем… загнался. Ладно, черт с вами, езжайте с нами! Но-о-о!..

Уго взял руки в боки и грозно сдвинул брови, чтобы искупить свою внезапную рифмочку – вами-нами – от покойного Вилли заразился, не иначе!

– Но! Последнее слово за шефом! Будет так, как он решит!

– Конечно, конечно, только шеф, только молодой господин! – сказал Петроний и гнусненько так рассмеялся.

* * *

Деревню покинули в три пополудни. До Монса оставалось очень далеко, поэтому по отряду вышел приказ: коней не жалеть.

Когда Жерар поинтересовался у немца, отчего тот не снял латы, тот ответил:

– До самого Монса не сниму! – после чего вперед был услан полностью вооруженный головной дозор, а при кавалькаде осталась дежурная смена, также при всем оружии.

Вновь потянулась дорога, а темное море Арденн разом неуловимо приблизилось, напрыгнуло, раскинуло руки-крылья, готовясь принять путников в объятья.

Колонна покинула деревню. Впереди маячил дозор, который Жерар шутливо окрестил «передовым полком». Юноша был бледен, много и очень неумно шутил, скрывая то, что его колотило, как кота после бадьи с холодной водой. Пережитое отпускало слишком раздумчиво. Вот и теперь он ехал вместе с Филиппом в центре кавалькады. Позади ехал Синклер, надо признать, полностью оправдавший розданные ему авансы насчет того, что «шотландцы добрые рубаки». Рука об руку с ним скакал Уго. Перед де Лаленом и Жераром подпрыгивали в седлах толстый и тонкий – Петроний и Гектор.

– Вот наградил Господь именами! – балагурил де Сульмон, не заботясь даже, чтобы его не услышали. – Да еще так парно! Петроний и Гектор! Гектор и Петроний! Не хватает Корнелия и Ахиллеса! Словно возрождается седая древность Великого Рима и Греции! А мы, получается, живем в эпоху Возрождения!

– Сомневаюсь, что арбитр изящества Петроний был похож на нашего, – прошептал Филипп и раскашлялся, ухватившись за грудь. – Вот дрянь… ребра потревожил, болят! Уложат меня в гроб все эти разъезды.

– Ну, ты держись, дружище! – сказал Жерар, как давеча – всего лишь утром, по выезду из Турне.

После чего зоркие его молодые глаза уловили нечто за плечом друга. Это нечто оказалось настолько захватывающим и интересным, что он враз забыл о Филипповых невзгодах. Он даже перекинул правую ногу через луку, приобретя в один миг очень лихой вид, и сильно подался в сторону неведомого пока зрелища.

– Ты-ы-ы только глянь! Вот это, чтоб меня приподняло и шлепнуло! Эх-х-х!

– Что «вот это» и что «эх»? – спросил озадаченный Филипп, заботившийся только о том, чтобы как можно аккуратнее облегчаться в такт скорой рыси, которую подобрал отряд.

– Да вон же там! А «эх» – это «эх, какая красотка»! Ты посмотри, какая стать, какие у нее груди! Интересно, что она делает одна посреди леса и ну просто совершенно, то есть совсем, ню? Не иначе сбежала из нашей деревеньки в чем мать родила. Надо бы помочь девушке – пропадет! Или мы не рыцари!

Жерар так здорово голосил, что заоборачивались все, кто был рядом.

Было на что посмотреть.

Тонкая талия, плоский живот, ладно очерченный мышцами, крутые бедра, крупные сильные икры и настоящая грива вороной масти, которая, впрочем, не могла скрыть ни круглых плеч, ни совершенной формы грудей, дерзко раздвигавших завесу черных как ночь волос. Лица только было не разглядеть – все-таки не так близко находилась прекрасная незнакомка. Можно даже сказать, далеко. Опять же – непослушные волосы, которые закрывали ее вороновым крылом при каждом движении.

Он медленно шла, поминутно пригибалась, поводила руками по траве и кустам, будто собирала что-то или искала.

Жерар вернул ногу в стремя и вознамерился запустить коня между носом филиппова ездового, который негодующе заложил уши от такого нахальства, и крупом скакуна Гектора. Замысел юноши был ясен – как можно скорее добраться до лесной нимфы и всячески ее спасти.

И только в этот миг до Филиппа дошла вся странность происходящего. Он во все глаза разглядывал незнакомку и никак не мог взять в толк: если она так далеко, почему же он так отчетливо различает все соблазнительные подробности ее великолепного тела? На зрение рыцарь не жаловался, но все же он не орел.

Когда он понял почему…

Де Лален выдохнул страшное проклятье:

– Клянусь течкой богоматери, чтоб меня, сраный господь! – за шиворот устремился целый поток мурашек.

Желудок скрутило ледяной рукой, а сердце пропустило удар.

Девушку было отлично видно, потому что головой она доставала до середины самых высоких деревьев! Ноги ее, как колонны, возвышались над кустарником, и каждая была больше даже рослого немца.

Филипп ухватил друга за плечо.

– Стой, дурак! – прошипел он, пялясь на чудовищное виденье.

– Не смотрите на нее, идиоты! Ни в коем случае не смотрите! Пропадете! А ну, быстро галопом – передать по цепи! Уходим, быстро уходим! – даже не закричал – застонал Уго.

Колонна всадников пустила коней вскачь.

Приказ Уго исполнили все, с великой охотой.

Девушка осталась далеко позади. Она некоторое время смотрела вслед улепетывающим всадникам, а после развернулась и пошла к деревне.

* * *

– Что это было? Что, блядь, это было?! – лязгая зубами, вопрошал Филипп, пока кони мчались мимо рощиц и перелесков, норовя оставить за спиной как можно больше першей, а лучше лье.

Ответил ему Петроний, полуобернувшись в седле.

– Это моровая дева. Она появляется там, где слишком много смертей. Или там, где будет слишком много смертей. Правильно сказал Уго – ни в коем случае нельзя ее разглядывать и тем более подъезжать. Давно, очень давно мы не встречались.

– Ты видел это раньше? – воскликнул Жерар, белый, белее мела.

– Нельзя про такое говорить, молодой! – одернул его немец. – Тем более в пути!

– Доктор! Вы же ученый человек, скажите нам, что это и как такое возможно?! – не успокаивался Жерар.

– Я как ученый человек говорю: возможны вещи куда страшнее. А это – всего лишь дурной знак того, что может случиться. Симптом. Как кашель или вулканический метеоризм нашего любезного Петрония. А за каждым симптомом стоит куда более опасная причина.

– К-к-акая причина? – спросил Филипп, которого вдобавок к зубовному трясению пробила икота.

– Хотел бы я знать, молодой человек. Хотел бы я знать…

* * *

Моровая дева, чем бы она ни была – монстром, симптомом, самой болезнью, – быстро дошла до деревни. Она невесомо ходила по окровавленной, измученной земле, ласково оглаживая трупы. Наконец она остановилась перед висельным буком на площади. Дева долго всматривалась в мертвецов, а потом одним махом порвала веревку, в которой болтался раубриттер.

Он рухнул в пыль. Дева подцепила ногтем, который был длиннее небольшого меча, петлю на горле, разрезав ее в один миг. Она поцеловала труп в губы. Поднялась и ушла.

Тело вдруг задергалось, выгнулось дугой, захрипело, засучило ногами, зашлось в кашле. А потом Вилли Хренодуй, больше известный как Вилли Смерть Шлюхам, открыл глаза.

Глава 8

Антиквар

Кирилл Ровный вел себя неразумно.

Впрочем, за день ему выпало слишком многое – больше, чем положено среднему человеку за половину жизни. Антиквар же был именно средним. Не матерый герой-десантник, не ветеран пятнадцати горячих точек, маскирующийся под тихоню, потому что так удобнее. Кирилл не маскировался, он был тихоней. Теперь же наш тихоня гнал джип через суету дорог к родным Озеркам.

Дом напротив торгового центра «Бада-бум», душ, кресло, возможно, двести коньяку. И девятнадцать пропущенных звонков на мобильном.

«Нанимался я им, что ли, вести себя разумно?! Вот свалились же на мою голову! Художник это чертов, чекисты, м-мать, покойник Петухов со своими документами! Пошли они все!» – ныл про себя Ровный.

И в точности с первым сегментом собственного нытья принялся вести себя очень неразумно, отлистывая сообщения о звонках прямо за рулем. Так делать не стоит, даже если вы очень нервничаете. Особенно если вы очень нервничаете.

В правом ряду что-то вильнуло, раздались гневливые гудки. С японским джипом поравнялся другой японец, посолиднее. Кажется, это был «Ленд Крузер», с борта которого некий господин покрутил пальцем у виска. Ровный тоже применил палец – средний, отпустив на секунду штурвал своего болида, отчего тот рыскнул, разбудив целый оркестр справедливого негодования со стороны коллег по трафику.

«Крузер» не стал обострять, сообразив, верно, что водитель ведет себя как дебил не со зла, а потому что личность его не в порядке, и умчался вдаль. Антиквар тоже кое-что сообразил. А именно: с такими делами можно к вожделенному дому не добраться, окончив дни под КамАЗом или с бетонным столбом на лобовухе.

Посему Ровный перестал отвлекаться от дороги, а в уши были незамедлительно воткнуты наушники беспроводной гарнитуры, которые принялись вовсю общаться со смартфоном. Кирилл начал обзванивать тех, кого прилично было беспокоить в столь неурочное время. Нервы нервами, а бизнес, черт его задери, ждать не будет.

Так, незнакомый номер… Еще один – к дьяволу… Профессор Прокофьев – это человек полезный, но поздновато без договоренности. Ого, Леша Бронштейн! Леша – серьезный партнер, ему бы лучше перезвонить, тем более что тот никогда себя приличиями в смысле не дергать людей после 22:00 не стеснял. Кто там еще? Юное дарование, Мишаня Пивник, ему тоже можно перезвонить, но что этот проныра придумал, вот что интересно!

Итак, антиквар рулил сквозь мельтешню ночных фонарей, совсем бледных на фоне северной летней ночи. За работой он прятался от непонятных и пугающих проблем, как за броней. Непонятки рано или поздно сойдут на нет, а вот работа… Бизнес мог пострадать, чего не хотелось. Этак за всеми тайнами можно клиентов растерять – вот это будет номер!

– Алло, алло! Ровный у аппарата, – прогундосил антиквар, как это было принято между ним и Бронштейном. – Не потревожил вас, Алексей Исаевич?

Трубка закашлялась, зашипела, а потом выплюнула скороговорку большого человека в мире старья:

– Кирилл? Кирилл! Ну ты даешь! Я тебе сегодня весь день названиваю! Ты что, телефон потерял? Нет, не потерял! И вот ты сам, как гений чистой… это самое… о чем я?! Ах да! Помнишь, мы с тобой договаривались насчет того пейзажа Поленова? Ну, который ты в Германии нахватил? Ну, ты помнишь, тот, который в прикольном подрамнике? Помнишь? Так вот, я совсем по другому поводу! Только не надо говорить, что ты сегодня занят! Я тебя целый день пытаюсь выловить!

Человек, в антикварном деле свежий, от убойной логики Бронштейнова вступления мог бы начисто утратить нить. Какую? Да вообще – любую. Но Ровный был куда как опытен и, если выражаться метафорически, – несвеж. В прямом и переносном смысле. Поэтому он привычно отключил слух на двадцать секунд, а потом произнес:

– Леша Исаевич, для вас я всегда!

«Паджеро» уверенно грыз асфальт вокруг Светлановской площади, а Ровный с удивлением отметил начисто вынесенные витрины какого-то оружейного магазина, названия коего он не помнил. Периметр был затянут полицейским кипером, вдоль которого прогуливались два постовых. Антиквару бы удивиться, что такое могло прогреметь на «Светлане», ведь он был не в курсе утренней стрельбы, но соседство гражданина Бронштейна накладывало некие ограничения – он очень много и быстро говорил.

– О! Господин Ровный! Бальзам! Бальзам на душу! Для вас всегда! Насчет Поленова-то я не забыл, ты уж не обижайся! Но вот умеешь ты сказать, а! Всегда! Уж почтил так почтил! Но я не об этом, мне надо до тебя доехать сегодня, перетереть. Ты можешь? Про пейзаж мы позже, или если хочешь сегодня, но дело не в этом, я подъеду? Слушай, про Поленова я помню, ты не обиделся? Надо же, для вас всегда!

– Подъезжай, я дома через полчаса буду, – коротко ответил Ровный, потому что любое более развернутое высказывание было попросту опасно.

– Все! Договорились! Я буду! Я сейчас на своей родительской, на Северном! Это ж мы почти соседи! Так, про Поленова – все точно, ты понял, да? Слушай, а куда ты пропал?

– В ментовке я пропал.

– Ах, ты-ы-ы… из-за Петухова? Ну да что я спрашиваю… Помянем, ведь помянем? Я на такси тогда. Все, ты меня ждешь? Ну да что я спрашиваю. Это непереносимо, такие люди и вот так! Ты же еще консультируешь?

– Консультирую.

– Отлично!..

Ровный в «отличном» месте дал отбой, ибо телефонный стиль общения Алексея Исаевича, прямо скажем, более походил на поток информационного мусора. При этом Ровный не строил иллюзий – маска клоуна была лишь маской. Взбираясь на Поклонную гору, Ровный перезвонил Пивнику.

Общались с ним всего три дня тому, а кажется, что полгода прошло – такие насыщенные вышли будни.

Юное дарование было, в полный контраст с Лешей, немногословно. Можно даже сказать, лапидарно.

– Кирилл, у меня сабля. Нужно заключение. Быстро. Сделаешь?

– А у меня Бронштейн, если ты понимаешь, о ком я. Сумеешь подъехать к полуночи, если это не слишком поздно?

– Сумею.

– На мосты-то как? Ведь разведут!

– Успею. Дел на полчаса.

– Что, саблю оставишь – и к жене?

– Оставлю – и к жене.

– Жду, – отбой.

За рабочими разговорами натяжение нерва ослабло, что и требовалось, а под ребреное рыло джипа покатилась озерковская земля. То есть антиквар почти достиг дома и, как он думал, финала беспокойной одиссеи.

Впрочем, последние дни сообщили психике Ровного такую пугливость, что от машины до парадного он крался, как осторожный сапер по минному полю. Здорово утешали фигуры соседей-алкоголиков, которые соображали на троих у придверной лавочки. Развеселая пьянь сказала что-то вроде:

– Кириллыч, махни стакан, что ты как не родной!

На душе потеплело, а тревоги и всякая мистика показались нелепыми. Какая может быть чертовщина, когда сивочубые ветераны у подъезда ведут бой с зеленым змием под огурец из литровой банки?

* * *

Антиквар успел по исходному плану забраться в душ, затолкать провонявшую никотином одежку в стиральный агрегат, чтобы после, переодевшись в домашнее, скушать три сосиски и фужер коньяку.

Полегчало.

Койка, правда, поделилась на «фактор Бронштейна», как давным-давно окрестил этот феномен Ровный. Но так было даже лучше. Многословный коллега должен был надежно заполнить одинокое холостяцкое жилье на час минимум, оградив Кирилла от беспокойных и абсолютно лишних мыслей.

И заполнил.

Бронштейн не вошел – вкатился в квартиру, как всегда: с шумом, трехслойными тирадами, умудряясь одновременно разговаривать по делам, справляться о здоровье и сообщать последние антикварные сплетни. Это был невысокий человек с просто необъятными плечами и мускулатурой отставного боксера. Короткий нос венчали очки-«велосипеды» с круглыми стеклами, да и все лицо его словно выписали по циркулю. Выглядел, одевался и вел себя Леша как клоун, каковым на самом деле не являлся.

Бронштейн цепко держал в толстеньких пальцах если не все, то большинство нитей питерского антикварного рынка, отчего партнером слыл из первой категории полезности. Достать, найти, продать, купить, пристроить – Исаич мог все. От амбарных замков и киноафиш до механических часов Джеймса Кокса или японских доспехов эпохи Хэйан. Даже старые кирпичи с клеймами. Вы слышали, что люди и такое коллекционируют? Нет? А Бронштейн слышал, отчего, собственно, он и был тем, кем был.

– Ой, Кирочка, драгоценный мой, привет! – затараторил Леша с порога, скидывая с джинсового плеча ружейный чехол. – Только не начинай про тот пейзаж, я все помню, знаю, обещаю, сделаю! Ты слышал, как Коровков с подсвечниками пролетел? Там такая история… А у меня к тебе важный разговор!

Ровный привычно фильтровал словесный понос коллеги (ну как прикажете это квалифицировать?!), насторожив уши только при словах «важный разговор», глазами при этом поедая чехол.

«Интересно, что за гаубицу припер Исаич?» – подумал Ровный и не угадал.

– Ты решил, что это ружье? Вот скажи, решил, решил? – Бронштейн промчался мимо Ровного в комнату и занял кресло у столика.

– Решил. А это не ружье?

– Не ружье! Так и знал, что купишься! – коллега-антиквар вжикнул молнией и извлек изрядный сверток пупырчатой упаковочной пленки в скотче. – Господи! Кирочка! Что у тебя с головой?!

Ровный невольно схватился за череп, соображая, что не так.

– Да ты же весь седой! – Бронштейн подскочил и драматически заломил руки.

– Ах, это. Не обращай внимания, очень сильно нервничал последнее время, – антиквар подтянул табурет и уселся напротив. – Присядь, ради бога, не мельтеши. Что за важный разговор?

– Ты себя совсем не бережешь, Кирочка, – Бронштейн соорудил горестную мину на лице, но в кресло вернулся. – А разговор прям ужасно важный. Я последнее время много читал про армию Македонского. Ну, Александра, про него еще фильм был. Я купил на Озоне отличную книжку «Сто великих битв»! Там так интересно, так вот!..

Следующие четверть часа были посвящены вдумчивой распаковке свертка. Под ним закономерно обнаружился еще один – тряпочный, густо перевязанный бечевой. Параллельно Бронштейн являл обычные чудеса самообразования. Книги «Сто великих битв», «Пятьдесят величайших полководцев», «Любовницы и любовники великих политиков», «Самые грандиозные сражения античности» снабдили его пытливый мозг массой сведений.

Сведения повлекли за собой вопросы, которые он принес образованному партнеру. Почему македонцы проиграли римлянам при Киноскефалах? Что нужно было сделать, чтобы не проиграть? Кто лучше: македонцы или швейцарцы? А римский легион разбил бы швейцарскую баталию? А если бы македонская фаланга поперла на ландскнехтов? А если легион? А если наоборот?

Ровный терпел, гадая про себя: Леша в самом деле настолько недалекий или только умело притворяется? Этот момент он за годы знакомства так и не прояснил для себя.

С одной стороны, подобные важные разговоры на голубом глазу взрослый человек всерьез воспринимать не мог. С другой, так много лет морозить настолько лютую ахинею – для этого нужен подлинный талант.

«Зачем он вспомнил про македонцев? Неужто купил археологический ксифос? Нет, ерунда, слишком длинный сверток. Скорее, римская спата – по размерам в самый раз», – думал Ровный, наблюдая за все разрастающейся на полу горой упаковочного материала – под тряпками был еще один слой из крафтовой бумаги. То, что коллега принес не огнестрел, антиквар уже догадался – не великая тайна.

Наконец последние преграды пали.

Бронштейн торжественно выложил на столешницу шпагу в ножнах, сопроводив исчерпывающим:

– Вот!

Ровный был нескрываемо разочарован. Леша, конечно, в оружии разбирался слабо, точнее – никак. Основная масса информации по этому поводу поступала ему из таких же великолепных изданий, как «Любовницы великих политиков». Но что загадочного могло быть в банальной валлонской шпаге времен Тридцатилетней войны? Их, слава богу, Алексей Исаич пропустил через свои руки не один десяток.

– Леша, ну зачем? – тяжко вздохнул антиквар. – Если ты просто хотел пообщаться, так и сказал бы. Что нового я тебе расскажу вот про это???

– А ты все-таки расскажи, – Бронштейн хитро улыбнулся, заблестев очками.

– Ох, Исаич! Ты ж такого добра за двадцать лет продал – хватит на роту рейтар! Ну шпага, ну валлонская. Эфес корзинчатый, очень грубый – посмотри, как склепаны дуги. Судя по всему, 1630–1640 годы. Рукоять хорошая, добротная, зато новодельная, кстати, как и ножны. Ножны вообще дрянь. Какой-то театральный реквизит, а не ножны. Их даже трогать неприятно.

– А что не так с ножнами?

– Да ты только посмотри на толщину деревянной основы. Это же миллиметров семь с каждой стороны! И они прямоугольные! В них шпага болтается, как вялый в презервативе, если ты понимаешь, о чем я. И ради чего ты мне все это приволок?

– Ради клинка. Я в этом не секу, но… – ответил Леша, на минуту потушив режим клоуна.

– А что с ним?

– Слишком широкий для шпаги, сам глянь.

– Исаич, ну хватит уже повторять ерунду. Шпага – это военное оружие, у него мог быть любой клинок, в том числе вполне широкий, – Ровный уже выбрался из-за столика и теперь надевал матерчатые перчатки, выискивая глазами, куда он мог деть монокуляр. – Шпага – это меч, так это слово переводится с любого европейского языка. Espada, spadа – все это от латинского spata. А спата – это длинный кавалерийский меч. Меч, понимаешь? Черт дери, куда я дел монокуляр?

Оптический прибор обнаружился на подоконнике, невидимый за шторой. Как следует вооружившись, антиквар подошел к столу и взялся за ножны, покрутив предварительно пальцами для того, чтобы показать, как ему неприятен поганенький новодел.

– Так, что тут у нас? – Ровный взялся за рукоять, поразившись размерам эфеса – обычно его ладонь еле влезала под тесные шпажные гарды.

Когда клинок с шелестом покинул ножны, антиквар крякнул и водрузил монокуляр на голову. Щелкнула кнопка подсветки. Сказать, что наш знаток древностей изумился – ничего не сказать. Правильным было бы слово «охренел», но мы не станем его применять, ибо и оно слабовато. Шпагу он вертел так и этак, только на язык не попробовал.

– Ну? – нетерпеливо поторопил Бронштейн минут через пять.

– Бара-а-анки гну-у-у… – протянул в ответ Ровный и, наконец, расщедрился на комментарий. – Это… это прям… я даже не знаю! Это… короче говоря, видишь клеймо?

– Плоховато! – признался Леша.

– Именно! Клеймо вварено сталью в сталь, поэтому его и не видно – надо протравливать кислотой. Написано здесь с одной стороны: In nom domin. Думаю, сокращение от «во имя господне», имеются два креста. С другой стороны, – он перевернул шпагу и поводил пальцем по долу, – nomen tum. Без сомнений: «имени твоему» и еще два креста. Но…

– Что но?

– Вварные сталью клейма после начала XII века вообще не встречаются, – Ровный снял монокуляр, положив его на стол. – Вообще, такая техника происходит от эпохи викингов. Но надпись явно христианская, да и сама форма с выраженным острием, длина, тут же сантиметров восемьдесят пять! Да и дол узковат… Словом, этот клинок не может быть викингским, он – ровесник первого Крестового похода. Полагаю, висел он себе в церкви в качестве подношения, пока туда в XVII веке не наведались рейтары. Церковь, как принято, ограбили. Хороший, годный клинок… кстати, он очень годный, пусть точенный-переточенный… так вот, с клинка сбили старый эфес, приделав взамен что-то более модное – на сколько хватило денег. На многое не хватило, но уж как получилось.

– А-а-а… ты можешь вот про все это написать? Кратенько, без зауми? Уж я бы заплатил! – Бронштейн аж облизнулся от жадности.

– Конечно, мог бы. Мне самому интересно. Но это надо поработать. Займет время, сам понимаешь. Надо забраться в книжку пана Анжея Надольского про клейма и вообще.

С этими словами Ровный поместил клинок, ровесник Первого Крестового похода, в ножны – ровесник балета «Хлопкоробы» в театре имени Первой Пятилетки. Затем он подошел к компьютерному столу, поставив шпагу в угол, и, снимая перчатки, воззрился вопросительно на Бронштейна.

– Да-да, Кирочка, дорогой! Все напиши, что нужно! Я, наверное, на той неделе загляну. И знаешь, раз уж ты такое важное открытие совершил… я заплачу тебе не как обычно, а гораздо больше! Гораздо! – глаза Исаича затуманились. – Двенадцать процентов!

– Ценю. Спасибо, – ответил Ровный, сразу сообразив, что светит ему в любом случае не более тысячи в американской валюте – свыше того щедрость Бронштейна в плане консультации любого класса не распространялась.

В любое другое время ближайший час был бы заполнен яростным торгом. Кирилл, зная, что такой необычный предмет уйдет не менее чем за двадцатку зелени, должен был требовать твердого гонорара. Минимум четыре штучки, имея в виду, что хитрый Бронштейн все равно не скажет настоящей стоимости продажи, а на торговле цену собьет как раз до положенных Ровному десяти процентов.

В любое другое время, но не сегодня.

Сегодня по вполне простительным причинам антиквар был не способен на пролонгированные волевые усилия.

Леша подозрительно прищурился.

Ровный не торгуется??? Почему? В чем подвох? Товар настолько плохой? Тогда зачем ввязался в экспертизу? Знает, где взять еще, наладил канал сбыта и не хочет выдавать нормальной цены? Такие мысли читались за круглыми стеклами.

– Кирочка, я заплачу две тысячи! – наконец, выпалил Бронштейн, уже давно прикинувший, почем впарит шпагу с Кирилловым заключением.

– Спасибо, – Ровный просто кивнул.

– Что не так?

– Все так, Леша.

– Ты почему не торгуешься?

– Меня все устраивает.

– Точно?

– Железно!

– Может быть?..

– Не может, – отрезал антиквар. – Работаем, как договорились, все хорошо.

– Значит, две и все ровно? – переспросил Бронштейн и засмеялся. – С Ровным все ровно – смешно, да?

– Очень.

– Все, все, все! – гость поднял руки вверх, словно сдавался. – Не смею больше задерживать! Время-то какое позднее, а тебе надо отдыхать!

Кирилл молился про себя, чтобы Исаич не вспомнил про намерение помянуть сержанта Петухова. Выпившего коллегу выпроводить будет куда как непросто. Потребность остаться в одиночестве и, наконец, уснуть ощущалась все острее, а ведь впереди ожидала не койка, а общение с Мишей Пивником и его саблей.

«Сговорились они или как? Густовато пошел холоднячок», – подумал Ровный о мече и сразу после него – о сабле.

Юное дарование столкнулось с испытанным бойцом антикварных фронтов в прихожей. Бронштейн успел напялить своеобычные штиблеты «мечта Хоттабыча» с узкими загнутыми носами, которые делали его похожим на хрестоматийную фигуру «стою на асфальте я в лыжи обутый». В это время раздался звонок, и Ровный отворил дверь, впустив Мишаню Пивника.

Тот был все так же аккуратен, в джинсах, светлом коротком пиджачке поверх футболки, а на носу, как и три дня тому, сидели узкие прямоугольные очки. Предмет холодного оружия, в отличие от трусоватого Бронштейна, он нес в открытую, ухватившись рукой за ножны.

– Привет, Миша! А я уже ухожу! Смену, так сказать, сдал! Ты чего сабельку без чехла, с ума сошел? Полиция же! И вообще, вот это я резко не одобряю, резко! – Леша строго погрозил пальцем и принялся протискиваться мимо хозяина антикварного обиталища и нового гостя к выходу.

– Отстань от человека, Исаич. Чего ему от машины до лифта не дойти? Ты б еще сейф на колесиках предложил с собой того! – заступился за Пивника Ровный.

– Ха-ха, сейф, смешно! Кстати, о машинах! Двор-то какой у тебя пустой! По всему городу за парковку люди друг друга убивают, а тут – красота-красотенюшка!

– Лето, погода чудная, завтра у нас длинные выходные. Вот народ и поразъехался. Я так думаю, – пояснил антиквар. – Миша, не стой столбом, ступай в комнату, и так места мало, и еще ты!

– Все-все! Откланиваюсь! Бричка уже приехала, – Бронштейн покачал в воздухе распоследним айфоном, на экране которого во всю ширь пламенело приложение «Яндекстакси».

Антиквары поручкались, Леша протянул ладонь и Пивнику, но тот отчего-то даже не обернулся и потопал в комнату. Бронштейн вопросительно поглядел в удаляющуюся спину, пожал плечами, хмыкнул и был таков. Ровный запер обе двери – с недавних пор он очень трепетно относился к этому ритуалу, после чего догнал Мишу, который стоял столбом посреди гостиной. Обогнув его, Кирилл уселся за компьютер и развернул кресло к гостю.

Тот разговор начинать не торопился.

Помолчали.

Ровный хмыкнул.

– Миша, ты в целом как? Ты чего Исаича игнорируешь? Не поздоровался, не попрощался! Он, между прочим, обидчивый, как ребенок, – проблем не оберешься, ты ж в нашем деле человек новый, с Бронштейном тебе лучше дружить! Вот!

Пивник продолжал стоять, будто проглотил нечто прямое и очень длинное – не короче винтовки Мосина со штыком. Ровный, вымотавшийся телом и душой за день до полной утраты терпения, начинал злиться. Он хотел выпить еще рюмку «Мартеля» и лечь уже, наконец, в коечку.

– Мишаня, второй раз спрашиваю: ты в целом как? Чего молчишь? Это ты в гости напросился на ночь глядя, а не я, так что говори уже. Вон и саблю приволок. Хорошая, кстати, сабля. Французская, легкокавалерийская, образца IX года Республики, сиречь 1802 года по-человечески. Клинок или из Золингена, или из Клингенталя. Ты ради этого в ночь сорвался? Ты в книжку Александра нашего Николаевича свет Кулинского сам поглядеть не мог? Ну, соображай! «Европейское холодное оружие», синее издание, у тебя на полке стоит! – тут Ровный сообразил, что всегда элегантный Пивник изрядно бледноват, о чем и сообщил. – Ты, кстати, исключительно дерьмово выглядишь. Синий, как то издание. Миша, случилось что? Дома все в порядке или ты с похмелья? Блин, Миша!

Пивник в конце всей длинной и все более гневной речи старшего товарища соизволил ответить, или, как написали бы в старорежимных романах, отомкнуть уста. Он по-прежнему не сходил с места в геометрическом центре комнаты.

– Дома. Я Юлю убил, – спокойно произнес он, а Ровного аж подбросило.

– Чего-о-о??? – он вытаращился, как краб на коралл. – Шутишь???

– Я Юлю убил, – повторил Миша. – Юля – это моя жена.

– Епт, этого, я… черт, да что случилось-то?! – антиквар почуял, что ему здорово не хватает воздуха.

– Случилось. А виноват в этом ты, Ровный, – голос Пив-ника оставался все таким же спокойным и даже заторможенным, без намека на эмоции.

– Ты-ы-ы чего несешь, Миша?!

– Мне рассказали. А я все понял. Как ты на нее смотрел. И вот я ее убил. Теперь я убью тебя.

Юное дарование, не отрывая взгляда от антиквара, потянул саблю из ножен.

«Все-таки Золинген», – промелькнула в голове Ровного какая-то посторонняя мысль после того, как антиквар разглядел на клинке розу и буквы I.S.U.S.

Стальные ножны с лязгом упали на пол. Миша, широко размахнувшись, шагнул вперед. Антиквар же, скатившись с кресла, швырнул его в гостя, успев крикнуть:

– Ты рехнулся!!!

* * *

Вечер задался не только для Кирилла Ровного, но и для многих других.

Например, для художника Понтекорво и двух сотрудников тринадцатого отдела ФСБ: Владислава Аркадьевича Бецкого и Святослава Александровича Быхова. Вся троица расположилась в том самом кабинете, который только что покинул антиквар. Беседа выходила с натугой, будто каменный цветок в известной присказке про Данилу-мастера.

Капитан Быхов сидел за собственным столом, поминутно выглядывая поверх ноутбука. Майор Бецкий утвердился на стуле спиной к окну подле товарища, а в фокусе их внимания маялся художник, нетерпеливо перекладывающий трость из руки в руку. Его дурацкая шляпа висела на вешалке при двери, а в открытое окно ползла жара.

– Я, гражданин Понтекорво, проявляю просто чудовищное снисхождение, беседуя с вами здесь, в непринужденной обстановке, – говорил Бецкий, буравя ухо деда неискренностью. – Я должен вас, учитывая обстоятельства, сдать в КПЗ, откуда вас водили бы с конвоем, но не для беседы, а для допроса. Кстати, это еще не поздно сделать, правильно я говорю, товарищ капитан?

Быхов показался из-за монитора и кивнул.

– Мы уже черт знает сколько времени пытаемся получить от вас, гражданин, хоть какую-то внятную информацию, а вы…

– Мы общаемся двадцать три минуты, – перебил художник, продемонстрировав древние советские часы на запястье. – Но, я совершенно согласен, и этого слишком много. Сейчас нам надо не разговоры разговаривать, а кое-что сделать во исправление вашего глупого упущения.

– Ой вэй… – Бецкий вздохнул, полез в пиджачный карман, чтобы найти совершенно опустевшую пачку без единой сигареты.

– Вы сами только что обещали, да вот на стоянке, всепревсе нам рассказать, а сами? Нехорошо, товарищ Понтекорво! – Быхов высунул нос из-за монитора, издав потом пулеметную очередь на клавиатуре.

– Милые мои! – уличенный непонятно в чем старик прижал руку к груди – для убедительности. – Я не отказываюсь вам что-то рассказать! Я только прошу вот прямо сейчас взять пистолеты или что вам положено, сесть на машину и очень быстро догнать Кирилла Ровного! Ему нельзя оставаться одному!

– Может, еще и спецназ вызвать? – Бецкий поднял бровь и принялся семафорить Быхову, чтоб тот поделился сигаретой.

– Спецназ – тоже неплохо, если люди проверенные, – кивнул старик.

– Вы, похоже, не понимаете.

– Или издеваетесь с неясными для меня целями, – дуплетом выпалили чекисты.

– Я понимаю то, что Ровного сегодня попытаются убить. И, скорее всего, убьют. Он читал книгу, пусть всего лишь часть. Он слишком долго держал искомые бумаги в руках. Он буквально воняет всей этой Бургундией. Поэтому его найдут, и тогда – смерть. И смерть эта ляжет на вашу совесть, господа инквизиторы.

Быхов и Бецкий переглянулись, и читалась в их взгляде изрядная доля усталости. Майор встал со стула, шагнув к старику.

– Все эти ваши, гражданин Понтекорво, намеки вовсе перестали быть занятными. Прикольными. Интригующими. Умными. Они мне и товарищу Быхову тупо надоели. Ведь так, Слава?

– Точно так, – подтвердил капитан, вновь выставившись по левую руку от монитора. – Повторяю вопросы: откуда вы знаете про бургундский архив, откуда вы знаете про характер нашего интереса к Кириллу Ровному, откуда вы знаете про убийцу и с чего вам взбрело в голову, что он охотится персонально за антикваром нашим блудным? Наконец, откуда вы знаете, что нас прозывают инквизиторами? Скажите еще, что вы и номер нашего отдела знаете!

Художник тяжко вздохнул, а лицо его окрасилось серым колером крайнего утомления. Он в бессилии ссутулился, став вдруг маленьким, старым и совсем дряхлым, будто вынули из его тела какой-то важный стержень. Трость утвердилась между коленей, а подбородок оперся на ладони, обнимавшие навершие. Он заговорил, роняя слова медленно и веско, словно боялся, что собеседники могут что-то упустить или понять неверно.

– Считаю своим долгом заявить: с тех пор как вы имели неосторожность отпустить господина Ровного домой в полном одиночестве и без подобия защиты, пошел отсчет времени. Каждая минута, которую мы проведем здесь, удовлетворяя ваше служебное любопытство, смею признать, вполне обоснованное, есть минута, отнятая у призрачного шанса сохранить жизнь антиквара. Понимаю, что вам, может быть, нет дела до отдельного гражданина…

Этого вполне прозрачного намека Быхов не стерпел, подскочив на месте.

– Но-но! Не заговаривайтесь, уважаемый! Мы, если хотите знать…

– Тихо, Слава! – Бецкий поднял руку. – Пусть закончит!

– Спасибо. Не пытаюсь вас обидеть, господин ротмистр. Я лишь хочу сказать, что не ведомы мне подробности служебного артикула. Еще хочу сказать, что, даже если нет твердых юридических оснований взять антиквара под защиту, вам должно знать, что дело ваше без господина Ровного – дело пропащее. А требования долга для слуг государевых прежде всего, ведь так?

Чекисты, слегка обалдевшие от напора старорежимной лексики, вынуждены были поочередно утвердительно кивнуть, понуждаемые взглядом художника. Мол, а как иначе, долг превыше всего. Быхов даже забыл поинтересоваться, с чего это дед обзывает его ротмистром.

– Очень хорошо, – сказал художник, отведя взгляд от офицеров. – Очень хорошо, что вы понимаете смысл слова «долг». Долг велит вам завершить дело. Что за дело? Извольте сформулировать суть.

Оба, и Бецкий и Быхов, так потом и не осилили объяснения, отчего старик, коего именно им надлежало опрашивать, а возможно, даже допрашивать, принялся допрашивать их, а они – согласно отвечать.

– Суть-то нетрудная. Убийство налицо, убийство необычное. Значит – это наш участок, – начал майор, а капитан его поддержал:

– Убийцу – изловить, новые преступления – пресечь!

После обзаведения столь решительной максимой дед должен был воспрянуть духом. И воспрянул.

Вскочив на ноги (да так внезапно, что чекисты разом дернулись), художник сильно стукнул тростью в пол.

– Именно так! Именно! Еsta bien, es excelente, maravilloso![18] И я совершенно точно говорю, какое убийство будет следующим с огромной вероятностью – это наш добрый знакомый, наш антиквар, господин Ровный! Повторяю это в третий раз! Оборотень, так напугавший газетчиков, – это же не шутка, не выдумка скучающего журналиста, вы и сами изволили так характеризовать преступника вчера, стоя подле моего дома! А сегодня утром вам довелось видеть воочию, чем стал несчастный Дмитрий Богуслав после того, как встретился с оборотнем. Вы, господа инквизиторы, видели это сами, мне не надо вас запугивать, придумывать, что правдоподобного вам соврать! Ваши пистолеты смогли поставить точку в его недолгом и таком неправильном существовании! Мне пришлось навестить судебный морг, где я упокоил чету Петуховых. Вам, наверное, известно, как их разделали, что не помешало восстать к новому существованию, по счастью, тоже крайне кратковременному, – старик вновь сел, будто растратив заряд энергии на это мгновенную вспышку, теперь он говорил, как и ранее – медленно и тихо. – Человека слабого, психически нестойкого, склонного к аффектации убийца может взять под контроль за секунды. Ему даже не надо вступать в непосредственный контакт. Сильного человека он убьет. Кое-кого убьют и его марионетки. А итог один: все они быстро погибнут и обратятся абсолютным, покорным оружием – некроморфами. Сами по себе они агрессивны, смертоносны и тупы. Когда же их много, они превращаются в стаю, как муравьи или пчелы. И горькое горе ждет град сей, если их совокупный разум возглавит один мощный ум – его ум, ум убийцы.

– Да чей ум?! – нетерпеливо воскликнул Бецкий и снова полез за сигаретами, которые не желали самозарождаться в опустевшей пачке.

– Кто он?! – в голосе Быхова терпение читалось в еще меньшей степени.

Старик помолчал и ответил:

– Вы можете назвать его некромантом. Это неправильно, но пока сгодится. Верное же определение – это Тень Хозяина. Тень того, кто ждет. Точнее, того, что ждет, потому что хозяин был кем-то слишком давно. Теперь он что-то. Что-то слишком старое, чтобы ему нашлось исчисление в сроках этой Вселенной. Что-то, расколотое давным-давно. Что-то, стремящееся собрать себя воедино.

– Да что это за бред! – Бецкий в свою очередь поднялся со стула, выпрямившись во весь немалый рост. – Какая тень?! Что вы… тень на плетень тут наводите! Некроморфы! Некрофилы! Марионетки!

Дед улыбнулся одними глазами.

– Вы нервничаете, потому что вам доводилось слышать это слово и читать о явлении, но вся ваша подготовка и весь ваш опыт не в состоянии осилить надвигающейся опасности.

– Слышали, читали! – ответил Бецкий и устало низринулся на стул. – Но кто же мог подумать…

– Это неправильный вопрос, майор, – сказал Понтекорво.

– Какая опасность? – Быхов оперся локтями на стол, пожирая собеседника глазами.

– А вот это правильный вопрос, ротмистр. Зверь уже трое суток в городе. Вы представляете, сколько он уже создал марионеток? Сегодняшние дневные убийства – их рук дело. Повторюсь, вам было недосуг, сводок вы не читали, а вот я читал газеты – два десятка человек отправились на тот свет только сегодня. Полагаю, что мы знаем не все. Сегодня ночью все покойники утратят покой. Оборотень, зверь, некромант обратит их в некроморфов, и они пойдут по городу. Через сутки у него будет настоящая армия. И тогда он вырвет то, что нужно хозяину, хоть из вашего спецхрана, хоть из ваших глоток. Вместе с глотками. Смешные пистолетики его не остановят. Чем больше будет погибать людей в сфере его власти, тем больше будет его войско. Настоящая пехота апокалипсиса.

– Если вы об архиве генерала Богуслава, то да, он в спецхране. Здесь. В Большом доме. Причем тут Ровный, я не понимаю, – Бецкий не понимал так показательно, что голова его едва не отделилась от шеи в ходе отрицательного мотания из стороны в сторону.

– Поддерживаю майора, – Быхов кивнул всего раз – утвердительно. – Если допустить, что вся ваша безумная и фантастическая история – правда, то антиквар успел прочесть несколько десятков страничек, не более, зачем он этой вашей Тени?

Художник застонал.

– Дело не в том, что написано, а в самой книге! Это часть одной давней и очень кровавой истории, которую у Хозяина украли. Украли, не ведая, что это не просто часть истории, но и часть самого Хозяина. Ему нужно не таинственное заклинание, зашифрованное в строках архива, не описание ритуала крови или еще какая чушь, о которой вы, верно, подумали. Ему нужна сама книга или какой-то лишь ему известный ее кусок. Антиквар же – это ключ, который не нужен Хозяину, он ему вреден и даже, может статься, опасен. Поэтому все, кто имел касательство к книге, должны умереть. И прежде всего – Ровный. Он лучше всех знаком с ее содержимым.

– Ключ? – вновь не понял Бецкий.

– Тот, кто может пройти и провести нас в обитель Хозяина и покончить с ним.

– Повторюсь, если принять на веру ваш рассказ, довольно путаный, уж простите… То у меня есть ценное предложение, – Быхов на глазах стремительно веселел, и не понять: от нервов или настроение его и правда улучшилось под воздействием силы иронии. – Предложение такое: может, мы книгу того? Спалим в муфельной печке к червонной матери? Вот сейчас выпишем пропуск, пойдем и спалим? Под мою ответственность? Ну. Раз уж некий стра-а-ашный Хозяин из непонятной обители так ее жаждет, что всех-всех-всех готов уморить.

– Насмешки ваши, ротмистр, неуместны и неумны. Вы сегодня сражались с одним-единственным некроморфом и едва не погибли. Вам бы лучше поверить не мне, а своим глазам. Поверить и подумать: без книги – как вы устраните Тень из вверенного вам города? Если мы не унесем ее отсюда и не увезем антиквара… город наш вымрет за неделю. Это будет город-призрак, наполненный шестью миллионами неумирающих убийц. Если успеем убраться – Тень последует за нами хоть на край света. Он слишком долго искал ее, чтобы упустить.

– Куда, позвольте поинтересоваться? – Быхов с грохотом распахнул выдвижной ящик в своем столе, принявшись там рыться.

– В обитель, – просто ответил старик.

– Это мы уже поняли, – Бецкий кивнул и с нескрываемой надеждой уставился на коллегу, который мог искать в ящике вожделенное курево. – Куда именно? Адрес?

– Сегодня это Бельгия.

– Вы с ума сошли! – постановил майор.

– Для начала так далеко не надо. Для начала надо наведаться по адресу проспект Энгельса, дом 113/2. К антиквару. И быстро. Прямо сейчас. Мы очень долго болтали, мы рискуем опоздать. Господа инквизиторы, долг не ждет!

– Фу ты, черт… – Бецкий говорил, и было видно, как нелегко дался ему сегодняшний день. – Фу ты, черт… на этот раз надо брать дробовики.

Быхов согласно кивнул и торжествующе извлек из ящика две непочатые пачки сигарет.

Глава 9

Рыцарь

Замок Шиме был.

Пожалуй, человек неосведомленный больше ничего сказать о нем не сумеет, он был, и все. Как водится, в емком «был» крылись его достоинства, человеку постороннему малоочевидные. Где-то рядом в той же емкости лежали и недостатки. Ну, хоть с недостатками сплошное понимание.

На первый взгляд.

Первый взгляд доносил следующее: замок построили во времена то ли Гийома Бастарда Нормандского, то ли Филиппа Красивого. Словом, очень давно, трудно даже сказать, когда. Отменное укрепление было теперь вовсе не так крепко, как в годы юности, что, впрочем, не одним только замкам свойственно, но и людям, а оттого не удивляет. Далее мелочи. Например, бульвар перед воротами не был предусмотрен, а надо бы. Да и ров теперь здорово осыпался. И так далее.

Второй, внимательный, взгляд требовал осведомленности, которая, согласимся, не каждому положена.

Жоффруа II ван Виррей де Ла-Тур был осведомлен на уровне, обычному наблюдателю недоступном. Несмотря на то, что за длинным и громким именем скрывалась вполне приземленная должность, все-таки он являлся сыном прево Шиме, Жоффруа I. Подумаешь, скажете вы, тоже выискались: Цезарь и Август! Пиппин и Шарлемань! Филипп и Карл!

Скажете и ошибетесь. Потому что старый прево держал Шиме настолько цепко, что и сравнить не с чем, кроме, разве, внимательного паука, который изловил муху. Первый Ла-Тур знал во вверенном хозяйстве буквально все. Интересовался буквально всем. Совал нос (и умелые руки) буквально всюду. Вплоть до отела коров в селе Гадюкино, хотя коровы там, в отличие от гадюк, были так себе. Замковые подробности он, конечно, знал тоже.

И сынок знал, не отставая от папаши ни на пядь. Потому как был очень резв и в народе за резвость прозывался Жофф Грапан, то есть рвач.

Сравнение с Филиппом и Карлом (Добрым и Смелым, разумеется, мы же в Бургундии!) оказалось верным только в том смысле, что папаша не в меру резвого отпрыска терпеть не мог, а резвый отпрыск считал дни, когда же старый скупердяй отправится считать барашков на облаках ошуюю Господа нашего Иисуса Христа.

Теперь, после столь вдумчивого введения, перенесемся к изначальному предмету разговора – к замку.

Замок стоял на пологом холме, омывался лучами солнца и прекрасно себя чувствовал. У подножия холма колосились тучные нивы, меж ними вилась дорога, а на них сапали пейзане. Надо думать, что замок вписался в картину местного мироздания лет за триста до.

Непосредственно вокруг замка бродили трое. Точнее, не бродили, а по-деловому и вполне осмысленно перемещались, непрерывно разговаривая. Даже не приближаясь к границам их приватности, было понятно, что разговор оживленный. Хоть слов и не слыхать, а мимика и жестикуляция двух мнений не оставляли.

Первым было лицо духовного звания, о чем говорила бенедиктинская сутана. Особая стать, благочестивый взгляд и этакая поступь заставляли заподозрить в лице фигуру аббата, чье аббатство дразнилось шпилями в полумиле к востоку от замка. Аккурат между ним и городом Шиме.

Второй человек явно был коллегой первого. Коллегой в высоком смысле окормления чад господних и наставления на путь истинный. Можно даже сказать, старшим коллегой, ибо это был еврейский ребе, предшественники коего, согласимся, узнали Бога единого несколько раньше бургундцев.

Третий носил скромное платье – упелянд черного дамастина с едва намеченным серебром цветочным раппортом, серые чулки и практичные пулены кордовской кожи с не слишком длинным носом. Голову его закрывала не менее практичная широкополая шляпа, тулью которой перехватывала очень скромная парчовая лента, призванная показать, что хозяин шляпы носит простой фетр не потому, что не может позволить себе большего, а потому, что большего не желает.

По здравому рассуждению выходило, что это и есть Жоффруа II, как там его, Ла-Тур.

Слуги господни жаждали внимания.

Ла-Тур младший жаждал замок.

Ла-Тур старший жаждал определенности и надежно прикрытого тыла. Однако пока он страдал от подагры в Шиме, здесь его замещал наследник, который, как только что было сказано, жаждал замок.

Крестьяне, щедро рассыпанные у подножия холма, сапали землю.

– Прекрасный, прекрасный замок! Не понимаю, как батюшка умудрился его продать? Висел бы на балансе превотства! Вы не находите, что замок великолепен? – Ла-Тур посмотрел по сторонам, ожидая от спутников резюме касательно рассматриваемого строения.

Голос у наследника был, в противоположность скромному платью, вовсе не скромный. Глубокий, звучный, словно в хоре поставленный. Впрочем, может, так и было. Аббат, изъяснявшийся куда менее звонко, снял шапочку и потер тонзуру.

– Напомню, сын мой, что ваш отец не продавал замка, а совершил взаимозачет между кассой дворцового ведомства и кассой Шиме. Это герцогский замок, он уже с полвека числится в казенных строениях. Поэтому он его милости герцогу попросту передал.

– Тем более! Просто передал! Это ж где такое видано! Добро б хоть продал за приличную сумму. Так ведь нет! Взял и отдал! – Ла-Тур всплеснул руками, так что разрезные рукава упелянда заколыхались.

– У него не было выбора. Герцогский приказ, и все, – аббат прощелкал бусинами на четках что-то ужасно минорное. – А приказ герцога – это… это… Da quod iubes et iubi quod vis[19].

– Оставьте, отче святый! Вам будто невдомек, как это делается в милой Бургундии! – наследник сотворил руками некое сложное знамение в воздухе. – Сим уведомляю и считаю своим долгом донести, что здание находится в опасном состоянии и требует дорогостоящего ремонта, примерная смета какового прилагается, остаюсь вашим покорным слугой… и так далее.

Неспешный шаг нес сына прево вдоль внешней замковой стены, ошуюю его догонял аббат, шлепая сандалиями. Одесную семенил ребе, при каждом слове Ла-Тура качавший головой, не понять, согласно или сочувственно.

– Теперь уже поздно рассуждать, сын мой, дело сделано, – сказал аббат, а четки вторили ему пощелкиванием. – Замок продан из казны графу Жану де Круа. Как говорится, certum est, quia impossibile[20].

– Слава богу, отче святый, молодой наследник сослал жадного старика вместе со всей семейкой, так что и Жана, и туповатого его братца Антуана вместе с сынком Филиппом мы еще не скоро увидим. Если вообще увидим. Но замок, замок надо… хм-м-м… спасать, если вы простите мне такой термин, – молодой человек поглядел на аббата со значением, а потом на раввина, тоже со значением.

Ребе вновь покачал головой и сказал что-то вроде «вай мэ».

Аббат сложил молитвенно руки перед грудью.

– Сын мой, боюсь, что я не смогу спасти замок – это не вполне то, чем занят орден святого Бенедикта, мы призваны спасать души, а не тварные…

– Простите, что перебиваю, отче! – Ла-Тур резко остановился. – Не могу говорить за весь орден, но лично вы и ваше аббатство спасаете души и торгуете вполне тварным пивом! Пиво, кстати, творите именно вы!

– Ну не то чтобы лично я… – затянул было монах, но скромник в упелянде его вновь перебил.

– В связи с этим очень удивительно, падре, что вам так скучно слушать мои рассуждения о замке.

Ребе, в который раз покачав головой, подал голос:

– Вай мэ, молодой господин, а вот мне пр’о замок слушать таки совсем не скучно, чтоб я был так здор’ов, как во времена молодости тети Сар’ы! Если вы думаете, что Абр’ахам бен Коган ничего не понимает, то подумайте еще р’аз, потому что Абр’ахам бен Коган все понимает!

Теперь кивнул наследник, как можно было подумать, удовлетворенно, после чего вновь отправился шагать вдоль замковой стены. Слуги божьи: все понимающий раввин и аббат, судя по всему, спрятавший понимание за цитатами, – последовали за ним в прежнем порядке.

– Я, уважаемый Абрахам бен Коган, тоже все понимаю, это так же верно, как Fides praecedit intelligere[21], - грустно произнес аббат. – Однако я понимаю и другое. Ни ваше, ни мое понимание недостаточно для того, чтобы выкупить целый замок!

– Ой вэй, я вас умоляю! А кто здесь говор’ит за купить, если вы понимаете, о чем я! Р’ечь идет всего лишь за то, чтобы вывести этот домик вроде как в вымор’очное имущество, вроде как имущество предателя. А потом отпр’авить обр’атно на баланс Шиме. А это совсем иное дело! Потому как замок стоит дорого, герцогский нотариус тоже, но куда дешевле замка.

– Именно так, уважаемый бен Коган, – подтвердил наследник. – Не правда ли, отличный день! Что может быть лучше прогулки в тени при таком-то солнышке!

– Если уж мы говорим об intellectus propter intelligendo[22], то и для этого активы аббатства явным образом недостаточны! – монах просительно посмотрел на Ла-Тура младшего. – Сын мой, вы представляете, какой долг за поставки пива повис, как Damoclis gladius[23], над всеми пятью тавернами и двумя корчмами в Сен-Клере?! Безбожный город, настоящий Содом! Они как сговорились, и вот уже почти месяц не платят ни денье! А это, между прочим, девятнадцать бочек бланш-де-флор, две дюжины бочек дюшес-де-бургонь, две дюжины бочек фландр-де-ли, пятнадцать бочек шато-дешиме и, вы только представьте, семнадцать бочек лучшего, отборного барливайна из рождественской партии! И за все это не уплачено! Как прикажете проникнуться пониманием, когда моего понимания никто не понимает!?

– Таки да, в этом я коллегу, вы же не обидитесь на стар’ого евр’ея, что он называет вас коллегой, отец аббат, так вот, коллегу я вынужден поддер’жать, клянусь всеми казнями египетскими! – встрял раввин. – Есть ощущение, и не только у меня, что в этом городишке засела банда зловонных бар’абухов. Не поймите меня непр’авильно, я не хочу сказать, что все жители того города – бар’абухи, и в мыслях не было! Но там точно есть какой-то поц, а может быть, и не один! И все эти жалкие личности взяли себе в голову пустить по мир’у стар’ого Абр’ахама бен Когана, чтоб их ноги служили только для подагр’ы! Сколько пр’екр’асно запаянных бутылей с золотой амальгамой мы поставили в этот ваш Сен-Клер’! Уму нер’астяжимо! И где, спр’ашиваю я вас, деньги? Денег нету! Мне бы очень хотелось увидеть содействие властей в этом важном вопр’осе!

Представитель властей продолжал медленно вышагивать впереди коллег во господе. Лицо при этом имел, прошу отметить, отрешенное. Как будто его куда больше занимала свара пейзан в поле под замком. Кто-то из них не сошелся с кем-то в воззрениях на агрикультуру. Теперь две небольшие группки заняли приблизительный центр наблюдаемой пасторали, принявшись кричать друг на друга. Воздух упоительно пах летними травами. Солнце сияло начищенным золотом. Крестьяне сапали, по крайней мере те, кто не был занят в ссоре.

– Таки что? – напомнил о себе ребе.

– М-м-м? – уточнил Ла-Тур.

– Ой вэй!

– Мы помогаем вам в деле с замком по религиозной линии, если вы поможете нам по линии муниципальной с делами финансовыми. Это же взаимосвязано, да и Huc accedit alia forma temptationis multiplicius periculosa[24]. А именно: брать и не платить. Сие недопустимо есть и ко многим грехам располагает, – пояснил аббат.

– Вы послушайте только, как они излагают! – невпопад отозвался наследник, указав рукой на подпрыгивающие посреди поля соломенные шляпы, в каждую из которых было вставлено по крестьянину. – Ты тупой, жрущий говно ишак! Твоя мать гнойная шлюха, а папаша – жополаз! Не уверен, что все точно расслышал, но-о-о… Vox populi – vox dei[25], красиво! Так о чем вы, господа?

– Господа таки о том, что взятку гер’цогскому нотариусу в Бр’югге платить накладно, ибо нам кр’епко задолжали в этом вашем Сен-Клере. Если вы сумеете р’азобраться и помочь взыскать долги, мы собер’ем денег, каковые занесем в канцеляр’ию Его Светлости, – уточнил раввин, безуспешно пытаясь обогнать длинноногого Ла-Тура.

– Боже, зачем так грубо! Занесем, в Брюгге, платить… фу! Право слово! Фу! – младший Жоффруа презрительно фыркнул, изволив заложить руки за спину, словно показывая, что никаких мутных коррупционных схем касаться не намерен. – Мы о спасении наследия всего Шиме толкуем. О спасении достояния всего Эно! Об историческом, не побоюсь этого слова, памятнике! Который по сей день пребывает в руках сосланного врага общества! Впрочем, в сторону! Сен-Клер – это проблема. И не только ваша. И мы ее решим. Я позаботился.

– Так же как ваш уважаемый батюшка? – осведомился аббат.

Наследник остановился, а глаза его внезапно стали холодны, как две льдышки.

– Не стоит сравнивать меня с батюшкой. Те восемь арбалетчиков, которые пропали по дороге в проклятый городишко, – это не решение проблемы, а попытка изобразить суету перед очами Его Светлости. Я озаботился вопросом иначе. Прямо сейчас к нам движется отряд из Брюгге. Аудитор в сопровождении жандармов и лучников Службы Тела. По моим расчетам они должны прибыть в Шиме сегодня. Герцогский аудит – это не восемь пьяниц от моего папеньки. Не отвертишься!

– Это обнадеживает, – согласно кивнул аббат, и выглядел он при этом вполне удовлетворенным, веруя в мощь герцогского аудита, как в Господа.

– Ой вэй, не слишком ли силен пр’ием, ваша милость!? – ребе бен Коган, напротив, выглядел вовсе не обнадеженно, поскольку веровал в аудиторскую мощь, как в единство Яхве, а оттого был уверен, что проверка может выявить еще кое-что помимо недоимок по частным долгам.

– В самый раз, – отрезал наследник, который верил в то, что налоговая претензия бывает сильнее самой искренней молитвы и самого черного заклинания, а посему надеялся.

Молодой Ла-Тур не стал говорить, на что именно он надеялся.

Надежда имела не вполне веские основания с точки зрения фактов и тем паче государственной лояльности. Он был уверен, что отвратительные фокусы горожан объясняются банальным предательством. Стакнулись, мерзавцы, с французами, благо граница рядом. Выторговали три процента льготы и стакнулись. Очень даже запросто! Теперь по понятной причине не шлют налогов, не платят по долгам – ведь война! Великолепную восьмерку папашиных алкоголиков взяли в плен и теперь отчитываются перед Валуа в том, как они доблестно отражали бургундскую агрессию плечом к плечу с доблестными королевскими войсками.

С фактическими подтверждениями было плоховато.

Ла-Туров человечек в Сен-Клере не откликался вместе со всем населением городка.

В разнообразные бесовские сказки наследник не верил ни на грош, а вот во французов – очень даже. И в то, что аудитор разом докопается до истины. А докопавшись, пнет старого Жоффруа из кресла, где тот явно засиделся. Если учесть, что донос в столицу поступил именно от него, младшего Жоффруа, велик шанс сесть прямиком на место, отформованное по батюшкиным ягодицам. Сиречь самому заделаться прево. А там, глядишь, и не занюханное Шиме его ждет буквально в паре карьерных ступеней… Антверпен, Брюгге, Дижон! Словом, перспективы.

Осталось только вскрыть предательство. Злобесов заговор. Собацкое толковище с французами! Прежестокую измену!

– В самый раз! – повторил Ла-Тур.

– Вам виднее…

– Именно так, мне виднее, – произнеся эти самонадеянные слова, наследник внезапно хлопнул себя по ляжкам, да так звонко, что аббат и раввин подпрыгнули. – Кстати, насчет «виднее»! Чтоб меня, если это не…

Как уже было сказано, замок со всеми его башнями и полу-обваленным домом, что помнили не то Филиппа Красивого, не то вообще Гийома Нормандца, располагался на вершине пологого холма. От него на северо-запад бежала дорога, извиваясь и петляя, пока не пропадала в полях за жиденькой рощицей на недалеком всхолмье. И теперь по дороге бежали два крестьянина в спущенных по случаю летней жары чулках, туниках, что были грубо окрашены корой дуба, и неизменных соломенных шляпах.

Что говорили, а точнее, кричали растревоженные пейзане, было не дослышать. Зато те, кто мог, немедленно сбегались к дороге, бросив не только работу, но и увлекательный скандал, грозивший вот-вот перерасти в мордобой.

Над дорогой вилась пыль. Впереди небольшой столб, который не успевал улечься, как его тотчас подхватывала настоящая волна – выше деревьев, следовавшая позади. В пыльном облаке раздавался все более явственный перестук копыт. Земля гудела весьма убедительно. Верилось, что копыт многие сотни, а их грохот – гром подступающего войска. Однако человек опытный враз распознал бы несуразность подобной оценки. Коней было навряд больше семи-восьми десятков. Что, согласимся, тоже изрядный табун, однако до войска не дотягивает.

Любопытные аграрии успели собраться со всего поля к обеим сторонам дороги, а легконогий молодой Ла-Тур – вскочить на груду камней, вывалившихся из замковой облицовки. Святые люди, не обладавшие подобной прытью и отягченные статусными приличиями, остались во временном неведении. Но вскоре даже они смогли лицезреть картину совершенно типическую, сочившуюся духом времени.

По дороге скакали рыцари в латах, солнце укутывало полированную сталь сиянием, а сталь кавалькаду – грозным лязгом. Подковы могучих дестриэ грызли пыль, а высоко над шлемами покачивались, высверкивая, недобрые острия копий. Крестьяне привычно ломали шапки и гнули спины – мало ли что, а рыцари, казалось, не обращали на них и мимолетного взора – не более чем на грязь под копытами.

Впрочем, это как раз не казалось.

Колонна всадников прогрохотала вдоль полей, а дорога неумолимо вынесла их к замковым воротам, где обретались Жофф Грапан вместе с лицами духовного звания. Молодой Ла-Тур прытко сбежал со своего насеста – неловко, знаете ли, так явно демонстрировать любопытство перед гостями, чай не мальчик. Рыцари, заполнившие пропыленным железом, конской плотью, запахом пота и кожи разом все пространство, принялись осаживать скакунов. Вперед выехал огромный мускулистый мерин серой масти, несший в седле наездника под стать – высокого, как башня.

Тот поднял стальную клешню и зарычал хриплым басом, явив тяжелый тевтонский акцент:

– Тпр-р-ру! Да стой ты, волчья сыть! – распаленный скачкой и жарой конь изгрыз удила, затанцевал на месте, зыркая кровавым оком, но все-таки хозяину покорился. – Желаю здр-р-равствовать, господа! Кто здесь будет прево?!

Последняя реплика, легко догадаться, была адресована не коню. Здоровяк оскалился на импровизированный комитет по встрече не хуже собственного мерина. Потом он зажал стальным пальцем ноздрю и, нагнувшись в седле, сморкнулся на дорогу с таким трубным звуком, что половина коней в кавалькаде ответили ему дружным ржанием. Следом под копыта полетел смачный плевок.

– Прощения просим! Пропылился, как шлюха на тракте! Слова не выговорить, проклятый песок всю глотку забил! – всадник еще раз нагнулся в седле, вглядываясь, чтобы вынести резюме. – Э-э-э… да ты не прево! Больно молод! Кто это с тобой? Ага, поп и жид. Очень кстати!

Наследник слегка опешил от такого обращения, разом ощутив собственную незначительность перед той самой мощью герцогского аудита. Мощь против ожиданий оказалась несоизмерима его внезапно захиревшему статусу.

– Я, собственно, сын действующего прево Жоффруа ван Виррей де Ла-Тур младший, к вашим услугам, – он слегка поклонился. – Собственно, это я вас вызвал. Вы же, если я не ошибаюсь…

– Не ошибаешься! – рокотнул рыцарь. – Зови меня Уго де Ламье, мать твою! Впрочем, можешь не звать никак! Нам нужен постой, жратва, вода, вино и пиво! И стойла для коней! И быстро! Сейчас здесь будет отряд его милости Филиппа де Лалена, поверенного Его Светлости герцога! Когда он будет, чтоб все было, ну ты понял! Что замер?! Поворачивайся! И отряди кого-нибудь почище встретить сира! Да пусть найдут прево и скажут, где квартира его милости! Теперь можешь раскрыть рот и отвечать толком.

– Я, собственно, я… – против желания заблеял Ла-Тур.

– Подток от копья! – перебил его грубый немец. – С тебя живого толку мало! Эй, попик! Попик, очнись!

Аббат очнулся.

– Вы тут в провинции совсем охренели от безделья, спите на ходу! – постановил рыцарь. – Слушай, попик! Это не ваше аббатство там виднеется? Во-о-он там, за полем?

– Наше. Я бы сказал, вверенное моим заботам. Я преподобный Бернар, аббат монастыря святой Монегунды.

– Охренеть! В том смысле, что нижайшее вам. Обознался в этой проклятой пылище. Словом, вы, монашня, сейчас будете исполнять Христов завет касательно гостеприимства. Вы счастливы?

Насколько счастливы были бенедектинцы, теперь уже не установить, но то, что отряд де Лалена и примкнувшие к нему ребята Петрония расположились в аббатстве – это факт исторический. По тому же адресу вынужден был явиться и старый прево. Вот он-то совершенно точно не был счастлив внезапному явлению инспекции, которую пригласил прыткий сынок за его спиной, от его имени, умудрившись скрыть инициативу от родителя.

Впрочем, деваться некуда – старшему Ла-Туру пришлось соответствовать, что оказалось не вполне некстати, ведь наступало обеденное время, а на кухне отца настоятеля отменно готовили. И если о проделках наследника прево по старости лет и связанной с этим утратой резвости узнавал не всегда, то о качестве провизии на столе соседа был информирован на должном уровне.

* * *

Аббатство святой Монегунды расположилось в красивом месте. Красивом и удобном. Чудесный вид на старый замок, старые липы, выгодно оттенявшие в пору цветения ароматы ладана и смирны, витавшие над монастырем. Большая церковь, чей шпиль был виден из города, две малые базилики, часовня Дунстана на удалении подле монастырского скотного двора, инфирмерий, госпиталь, трапезная братии, трапезная настоятеля, пристроенная к обширному дому, и, что важно, – пивоварня. Удобство заключалось в небольшом удалении от города. И рядом и вне утеснения узких городских улочек, да и запахи кожемятного ремесла не долетали до святых угодий.

Кроме того, крестьянские земли, дарованные монастырю, находились здесь же под полным контролем и постоянным надзором.

В полях росли хлеб и хмель.

В скотном дворе проживали четыре дюжины коров, снабжавших молоком маслобойню и сыроварню, поля – навозом и стол – мясом, когда устав дозволял.

Запруженный ручей заставлял скрипеть колеса водяной мельницы.

А отряд бургундцев временно заставлял скрипеть от жадности отца старосту. Поскрипывал и аббат, на которого вместо решения проблем с сен-клерскими долгами свалились новые расходы. Почти не скрипел крытый двуконный возок, на котором прибыл прево, лишенный возможности передвигаться в седле из-за шалуньи подагры. Экипаж остановился на площади между церковью во имя святой Монегунды и домом аббата. Преграда дверцы, украшенная червленым щитом и серебряным мечом, выпустила на свет божий старого Ла-Тура, которого сразу же подхватили два послушника и повлекли во владычную трапезную.

На крыльце церкви распоряжался отец староста, захвативший юного монашка с чернильницей на шее и здоровенной писчей тетрадью в руках.

– Хромоногий черт, – так проводил староста Жоффруа номер один. – Порази его чирей на срамном месте, прости Господи! А ты записывай, и записывай внимательно…

Площадь, с которой только что убрался возок, наполнилась гомоном и конским ржанием: это ехали лучники и пажи, обмениваясь совсем не благочестивыми замечаниями. Всех измотали дорога, пыль и жара.

– Слушаю, отец Амадей.

– Так, Бержуан… – староста задумчиво почесал тонзуру. – Корм для шести… нет, семи дюжин лошадей, кто их считать будет! Далее, провиант и пиво для дюжины лучников, десятка жандармов, полутора десятков кутилье и дюжины пажей. Перебели все начисто, отнеси в кладовую и выпиши счет, да сосчитайте все с отцом Гаэтаном до денье! Ровно половину счета передай в иудейскую общину, пусть оплатят.

– Они не оплатят, – уверенно возразил монашек, перестав возить пером по листу.

– Если они не оплатят, Абрахам бен Коган через час будет принимать на постой всех лучников Его Милости, уж я позабочусь! Вместе с их конями, пажами, вонью, сквернословием и стоячими членами, после чего в иудейской общине прибудет светловолосых детишек! Так и передай, если вздумают крутить тебе яйца и ссать в уши, как это умеет почтенный бен Коган!

– Если мне будет позволено… – писарь нервно почесал пером ухо.

– Что еще, Бержуан?

– Тогда, выходит, мы маловато коней насчитали. Почтенный Абрахам бен Коган в ладах с арифметикой и быстро прикинет, что только на десяток жандармов меньше тридцати коней не приходится, а еще лучники и все прочие, и тогда, ну вы понимаете, отец…

– Вот дерьмо! И точно. Пиши – восемь дюжин коней, кто их считать будет в самом деле! Да проследи, чтобы жандармов устроили в госпитале, всех прочих – в инфирмерий, там как раз почти пусто.

– А куда господ прикажете?

– Господ под крышу отца Бернара, больно важные господа. И сердитые. С ними до беды недалеко. Видал, какой у них злобный немец? Вот то-то. Сколько ж они сожрут за сутки, святая Дева! – староста скрежетнул зубами, быстро сообразив, что даже с еврейской частью денег постой влетит аббатству в сумму более чем достойную.

Уже сейчас восьмерка всадников, прибывшая в авангарде отряда во главе с тем самым злобным немцем, успела выхлестать не меньше двадцати пинт светлого пива, обобрать начисто две сливы. Вдобавок один нерасторопный послушник получил в ухо, отчего ухо стало смахивать на сливовый плод. Впрочем, ухо было бесплатное.

– Сожрут, – монашек вздохнул. – Хорошо бы эти важные господа разобрались, что там происходит! Ведь брат Ансельм так и пропал в проклятом городишке! А брат Диодат вернулся третьего дня и такое рассказал! Вы бы слышали!

Староста ответил пребольным подзатыльником, а после, подумав, добавил к нему ухоткрут. Монашек заойкал и засипел.

– У-у-у-й, отче!!!

– Не зли меня, Бержуан! Паразитина Диодат нахлестался неразбавленного вина! Ансельм, я уверен, занят ровно тем же прямо сейчас! А ну, бегом работать, дармоед, во имя святой Монегунды!

Умелый пинок настиг убегавшего Бержуана, придав тому ускорение во имя святой покровительницы аббатства.

* * *

Трапезная, сложенная из толстого камня, дарила прохладу. Вдоль стен стояли сундуки, на сундуках покоилось разнообразное вооружение, которое гости сняли с поясов. Под потолком виднелись потемнелые балки, витражи в стрельчатых окнах пробивали помещение столбами цветного света, а чтец за пюпитром в конце длинного стола бубнил псалом, кажется, двадцать восьмой. Бубнил уверенно, но с пониманием текущего момента – не слишком громко, чтобы не мешать важным господам вкушать и вещать.

Господа вкушали и вещали. Вокруг суетились послушники, которые подносили и уносили. Подносили наполненное, уносили – опустевшее. И того и другого хватало с избытком. Аббатство явно не бедствовало.

Аббат во главе стола – бедствовал.

Ему мнилось, что долгожданный аудитор со свитой должен был остановиться в городе, а в аббатство, возможно, наведаться к заутрене, как положено благочестивым христианам. Но внезапный ступор проклятого Жоффа Рвача спутал все планы, и теперь святому человеку приходилось принимать людей явно не святых, что смущало дух, истощая кошелек. Присутствие прево вроде бы должно было облегчить участь.

Вроде бы его именем пригласили экспедицию из Брюгге, вроде бы именно он отвечал за беспорядок в Шиме, а никак не аббат. Но эти «вроде бы» помогали слабо – на душе спокойнее не становилось, хоть плачь.

Во-первых, отцу настоятелю очень не нравился верзила с германским акцентом и манерами отпетого наемника, пусть тот в присутствии сюзерена вел себя тихо. Зато точно был подшофе – пиво, проглоченное после тяжелой дороги, ударило в голову. Во-вторых… во-вторых, все остальное. Отвратительно жирный итальянец в пропотелом фарсетто, длинный и тощий, как жердь испанский не то доктор, не то астролог, юный хлыщ с наглыми глазками, непонятно как затесавшийся в состав герцогской инспекции, командир всего коллектива, бледный, поминутно хватающийся за бок, как будто только что побывал в передряге.

И ко всему прочему – здоровенный рыжий шотландец в синем дублете с королевскими лилиями, ибо не просто так, а поверенный лично Людовика XI!

Получите вместо банальной проверки международную делегацию, что, как любому умному человеку понятно, легко может превратиться в международный скандал, особенно если учесть ситуацию с этой идиотской авантюрой герцогского наследника.

Аббат относил себя к умным людям.

Прево молча жрал. Так что помощи от него не было ни на полденье.

– Отведайте бобриного хвоста, дорогие гости, – сказал аббат, чтобы что-то сказать: беседа не то чтобы выходила легкой.

– Ненавижу бобрятину, чтоб меня черти взяли, – ответил немец шепотом настолько гулким, что смог заглушить чтеца в противоположном конце зала.

Чтец в унисон протянул про глас Господа, сокрушающий кедры ливанские:

– Vox Domini confringentis cedros et confringet Dominus cedros Libani[26].

– У вас превосходная кухня. Свинина в капусте прекрасна, – постарался сгладить неловкость мессир де Лален.

– Точно. Простая походная пища. То, что надо усталым путникам, – поддакнул юный хлыщ, кажется, Жерар де Сульмон.

– Прошу вас, угощайтесь. Нынче день не постный. И что вам предложить к свинине? Вина или, может быть, пива?

– Давай сюда свое пиво, – ответил прево и рыгнул. Свинина и капуста без пива – как вино без винограда.

Прево рыгнул еще раз.

– От пива не откажусь даже я, – сообщил испанец, взмахнув руками в черном сукне. – Я как доктор считаю, что потреблять надо αυτόχθονες[27] продукт страны пребывания. В Испании лучше пить вино, а в Бургундии отдай дань пиву.

– Ас-тох-тонис? Какого дьявола это значит? – угрюмо спросил германец.

– Это по-гречески. Означает «туземный», «местный», – пояснил доктор.

– Какого дьявола нельзя так и сказать: местный? – Уго скривил недовольную мину.

Недовольную мину скривил и аббат, вовсе не обрадовавшийся двукратному упоминанию нечистого за освященной трапезой. Однако от замечания воздержался, вместо этого предложив пива.

– О-о, прошу вас, отличный барливайн, выдержанный в самом глубоком подвале! Но, господа, рекомендую поберечь желудки для рыбы. Следующая перемена у нас рыбная, настоятельно рекомендую. Сельдь свежего посола, угорь в винном соусе, морской окунь, запеченный с семью травами, – такое грех пропустить!

При упоминании барливайна аббат вспомнил о десятках бочек, что были утрачены в злостном Сен-Клере, и сделался мрачен. Еще мрачнее. Виду, впрочем, опять не подал, а проклятые гости преотлично последовали его совету и вдарили по рыбе, которую внесли послушники. Аббату Бернару еда в горло не лезла, чего нельзя сказать о прево.

Отвратительно жирный итальянец, как отметил умный монах, почти не ел, что странно при такой комплекции. Зато глазками зыркал по сторонам так исправно, будто хотел что-нибудь потибрить. И до сих пор не произнес ни слова.

– Как долго вы думаете у нас гостить, дорогой сир? – поинтересовался аббат у Филиппа, сидевшего на почетном месте по правую руку от хозяина.

Отец Бернар в этот момент отчаянно мечтал, чтобы «дорогие гости», обходившиеся слишком дорого, наконец наелись от пуза, легли спать и заутро очистили вверенное заведение.

– Сен-Клер от нас совсем недалеко, я думаю, меньше дня езды. Вы могли бы остановиться у нас и выезжать туда с проверками, когда вам будет угодно.

– Сен-Клер от вас, уважаемый аббат, не более чем в полудне пути – у нас быстрые кони и много сменных. Поэтому мы приведем себя в порядок и утром отбудем. Предпочитаю все делать быстро и в один заход. Убивать время на разъезды туда и обратно я не буду, уж простите, – ответил молодой рыцарь и закашлялся, ухватив рукой ребра.

– Да что с вами, ради бога?! – воскликнул аббат, всплеснув руками. Его широкие рукава так неловко разлетелись над столом, что своротили кубок вина.

Пока послушник одолевал последствия начальственной неловкости, де Лален успел заверить отца Бернара, что небольшая честная рана ему не повредит и тем более не остановит на пути к цели. Аббат посетовал на такую к себе невнимательность, присоветовав лучше заботиться о здоровье, а потом зазвал посетить аббатство на обратной дороге.

Пока гость и хозяин обменивались натужными любезностями, жирный итальянец доцедил, наконец, кружку пива и подал голос, оказавшийся еще противнее внешности.

– Отче, расскажите лучше, что вы знаете о Сен-Клере? Вы соседи, так может, по-соседски слышали что-нибудь? – пропищал он. – И если вас не затруднит, подробности. Любые. Рассказывать, что с городом нет связи, а гонцы оттуда не возвращаются, не нужно, мы осведомлены в целом.

Аббат от неожиданности поперхнулся, долго кашлял, даже когда кашель перешел в совершеннейшую имитацию. Он думал, что сказать.

– С позволения уважаемых господ, крестьянские бредни я пересказывать не буду. То, что столь близкий город никак не отзывается, – это очень странно, но вполне объяснимо. Сперва там подозревали чуму, и местный муниципалитет, должно быть, закрыл город на карантин, что разумно. Потом, с началом военной кампании, я думаю, в дело вступили обстоятельства несколько иного, политического характера. Да, именно так, политического.

– Политического? – переспросил прево, вытаращившись.

Ему очень не нравились какие-то обстоятельства политического характера на границе собственной земли.

– Политического, – кивнул Бернар, подумал и потребовал у послушника добавки пива.

– Уточните, – итальянец воззрился на него, сощурив глаза, так что они почти пропали в складках жира.

– Да нечего уточнять, господин Петроний, я же верно запомнил ваше имя? Так вот, у нас на границе имеет место измена. Горожане перекинулись на французскую сторону, благо расположение позволяет. И никакой чумы там не было, я уверен. Карантин – это просто удобный предлог, чтобы перекрыть город и никого не выпускать из округи. Готов спорить, в Сен-Клере уже хозяйничают королевские войска! Ведь это так похоже на Валуа! Поссорились, а потом тихо разошлись, откусив друг у друга по кусочку. Сколько раз такое бывало! Готов спорить…

– И проспорите, отец аббат! – громко рыкнул шотландец, водрузив на столешницу кулаки в рыжеватом волосе, каждый размером с пудовую наковальню. – Мой сеньор, Его Величество король Франции, Божьей милостью Людовик XI, к этому не причастен! Я как поверенный готов это заверить рыцарской клятвой.

– Простите, дорогой сир, в вашем слове я не сомневаюсь, но сколько стоит рыцарская клятва, когда в дело вмешиваются такие большие люди! – заныл отец Бернар, прижав руки к груди, ему очень не хотелось злить шотландца, который выглядел лишь немногим менее опасно, чем немец.

– Вы хотите сказать, что король обманывает и Бургундию, и меня одновременно? – поверенный встал из-за стола, а рукоять его кинжала очень убедительно громыхнула о дерево.

– Я ничего не хочу сказать…

– Тише, господа! – пискнул итальянец, и вышло это так внезапно, что даже Синклер, побагровевший от злости, сел на место. – Это очень плохо, что вы не хотите ничего сказать, господин аббат. Ведь мы просили именно рассказать, а не поделиться своими умозаключениями. Умозаключения предоставьте нам – после того как мы окажемся на месте. Пока нам надо знать, где мы окажемся. Вы понимаете меня?

Петроний пригвоздил монаха взглядом к креслу, а потом не менее тяжко глянул на сира Джона, так что тот разом передумал вступать в перепалку, а ведь ему очень хотелось.

– Итак, я бы не отказался послушать крестьянские бредни. Или пьяную болтовню горожан. Или монашеские сплетни, ведь монахам бывает скучно и они делятся сплетнями?

Аббат собирался было ответить, что в его ведении монахам скучать некогда и тем более некогда сплетничать, но не стал. С одной стороны, это было бы враньем – монахи очень даже сплетничали. С другой, итальянца аббат побаивался. Не так, как огромного де Ламье или королевского поверенного. Как-то иначе. Иначе, но беспокойство жирный пузырь внушал самое качественное. От беспокойства аббат нервничал и злился. И очень его расстроил отказ выслушать умозаключения, которые, по мысли настоятеля, были вполне разумные.

– Извольте, – Бернар стал загибать пальцы. – Я слышал, что весь город вымер и там не осталось ни одной живой души. Еще сказывают, что зараза там гуляет настолько страшная, что, раз вдохнув этот aer civitatem[28], любой падает замертво. Говорят также, что в Сен-Клере поселился дьявол и лично утаскивает всех в преисподнюю. Кроме дьявола, я слышал о драконе, трех драконах или одном драконе о трех головах. Если о монашеских сплетнях, чего греха таить, не все наши братья достаточно сильны, чтобы не давать воли праздности духа, то, по словам одного пьяницы, в город почти невозможно заехать, а заехав – выбраться обратно уж точно не выйдет. Нечистая сила опутает так, что можно идти хоть месяц, а с места не сойдешь. Достаточно? А то обращайтесь, в моей коллекции есть еще кое-что.

– Забористо, – сказал наглый хлыщ де Сульмон и рассмеялся, правда, смех его вышел неуверенный, с нервическим привизгом.

– А отчего вы, почтенный служитель Господа, так иронично отзываетесь о дьяволе? – спросил доктор-испанец, поставив брови домиком. – Ведь вам долг велит верить в нечистую силу.

– Я, доктор, в дьявола верю безоговорочно! Как in únum Deú m, Pat́ rem omnipoteń tem![29] – аббат гневно повысил голос, пристукнув ладонями по подлокотникам кресла. – Только дьявол не в городе Сен-Клер с рогами и копытами грешников под землю уволакивает и не в образе дракона является! Дьявол в лености, унынии, стяжательстве, разврате, чревоугодии и прочих милых нашему сердцу вещах, которые суть – смерть души и торжество плоти! Вот такой дьявол страшнее любого дракона и рогатого чудища! Потому что постоянно с нами и нами любим!

Чтец за пюпитром испуганно примолк, сбившись на beatus vir cui non inputabit Dominus peccatum[30].

– Да как-то… святые слова, – выговорил Филипп, смущенный благочестивым напором. – Но ведь и дыма совсем без огня не бывает, вы не находите? Вот мы давеча видели, да до этого еще… Впрочем, неважно.

– Конечно, дыма без огня… – Бернар разволновался и стал говорить сбивчиво. – Дым-то вот он, брат Диодат в стельку пьяный возвращался из Сен-Клера… нечистая сила его кружила! Ха! Сила эта вот!

Монах потряс кубком, вновь расплескав пиво.

– А брат Ансельм вовсе не вернулся, полагаю, из-за этой же силы! Оба всей округе известные борцы с зеленым змием! Опять проиграли! Вот вам и весь огонь, и весь дым вместе со всей чертовщиной!

– Чертовщина – это, конечно, слишком, – сказал испанец. – Но почтенный доктор Хименес успел написать об эпидемии до того, как пропал вместе со всем городом. Так что эпидемия – это не враки досужих сплетников. Хотя доктор описал симптомы, с чумой схожие слишком отдаленно. Кроме того, по дороге мы много с кем говорили, кое-кого встречали и кое-что слышали. Слухи? Слухи. Трепотня. Болтовня. Про какую-то болезнь. И я не думаю, что все это придумано. Возможно, лишь сильно преувеличено или искажено, как оно всегда бывает. А вот слухов о французском вторжении мы отчего-то не слышали вовсе.

– Это оттого, что хороший заговор сплетен по себе не оставляет, – аббат собрался настаивать на своей версии, когда его перебили самым возмутительным образом.

Глава 10

Рыцарь

С улицы раздались какие-то крики и шум. Дверь в трапезную с треском распахнулась, едва не сорвавшись с петель, хоть и мощные то были петли. В залу ворвался давешний монашек-писарь, лишившийся где-то своей книги и чернильницы. Он в заляпанной грязью рясе промчался вдоль стола шагов пять и упал прямиком в разноцветный витражный отсвет на полу.

– Отец Бернар! Там… – он приподнялся на одной руке и, все так же выкрикивая имя аббата, другой тыкал в сторону площади. – Там! Та-а-ам!

– А ну, цыц, Бержуан! – проревел аббат, вскочив со своего места так энергично, что сидевший по левую руку прево едва не рухнул со стула. – Что там?! Говори толком! Что это за шум?! Что вы устроили, сукины дети, в моем аббатстве?!

– Там! Отец Амадей! Староста! Его! Вот!!! – содержательный доклад монашек закончил, проведя большим пальцем по горлу.

И только тут до многих собравшихся дошло, что ряса его не в грязи, а в крови.

– Там человек с мечом! И меня вот! Почти! – провыл Бержуан.

Первым отреагировал Филипп. Он отшвырнул свое кресло, в два прыжка достиг сундуков у стены, где ухватился за собственный большой меч. Еще через миг молодой рыцарь уже выбегал в распахнутую дверь трапезной. Только потом опомнились все остальные, принявшись за то, что обычно бывает в подобные моменты, когда сытая одурь и плавность беседы сменяется неожиданно черт знает чем. А именно: бегать, натыкаться друг на друга, забористо матерясь.

Уго прыгнул через стол, чтобы забрать меч, и споткнулся о Жерара, который тоже бежал к сундукам, – оба растянулись на полу, причем Синклер наступил молодому бургунд-цу сапогом на левую руку, поскользнулся и прилег рядом. Толстый Петроний, огибая стол с неожиданной для такого телосложения прытью, оказался вполне ожидаемо неуклюж и все-таки свалил с кресла старого прево, причем вместе с креслом. Когда мечущиеся люди поднялись и похватали оружие, случилась сутолока в дверях, что были неспособны вместить всех желающих покинуть помещение.

По большому везению или благодаря заступничеству святой Монегунды, никто не напоролся на обнаженную сталь, а ее хватало.

Когда собрание покинуло трапезную, под грозные вопли аббата, который потрясал посохом, зачем-то восклицая «вашу мать, Рах, Рах vobiscum»[31], в зале остался лишь Жоффруа ван Виррей де Ла-Тур старший, силившийся подняться из лужи пива.

* * *

Если сцена в трапезной вышла нелепой, то происходящее на площади оказалось страшным.

На площади, где не осталось ни одного монаха или послушника, разбежавшихся кто куда, лежали три тела.

Одно из них принадлежало отцу старосте с почти начисто перерезанной шеей. Другое, судя по черной бенедиктинской рясе, другому брату с неустановленным именем. Третье, одетое в черные чулки, безрукавный жак и когда-то белую камизу, сжимало в мертвых руках корд. То, что корда ему никогда больше не поднять, ясно говорил разрубленный до нижней челюсти череп. Скорее всего, это был паж, уж очень тщедушным было сложение для кого-то из лучников, жандармов или головорезов Петрония.

Над телами высился Филипп, широко расставив напружиненные ноги, а над его головой сверкал воздетый клинок. В воздухе плыли остатки стального перезвона, ведь оружие, судя по всему, уже начало свою песню.

Напротив покачивалась странная фигура. Низкий широкоплечий тип в рваном поддоспешном дублете с пришитыми к нему ржавыми кусками кольчуги, чулках и высоких кавалерийских сапогах, перемазанных грязью и дерьмом. Голову он отчего-то держал склоненной на бок, а в руках его трепетал ржавый меч, не уступавший размерами Филиппову.

Отец аббат, выскочивший на крыльцо трапезной последним, с непонятным спокойствием подумал, что солнце уж очень яркое, а духота и чернеющие на горизонте тучи обещают скорый дождь. Воздух пах ладаном, смирной, липовым цветом и кровью.

– Стой, дурак, надо вместе! – заорал, надсаживаясь, немец и бросился к месту схватки.

За ним устремились все остальные, но отец Бернар в новообретенной отстраненности понял: не успеют. Слишком близко стояли дерущиеся, слишком длинными оказались те две дюжины туазов, что отделяли примерный центр площади от ступеней трапезной.

Грязная фигура, нелепо дергаясь, шагнула вперед, а ржавая, иззубренная полоса стали со свистом рухнула туда, где стоял бургундец. Словно молния сверкнула, и плоскость меча де Лалена ударила в плоскость вражеского оружия, доворот, шаг навстречу – и Филипп погрузил граненый пассаусский клинок в грудь неприятеля.

Все закончилось быстрее, чем затих крик де Ламье.

Точнее, так показалось отцу Бернару, совсем неопытному в таких делах.

Если быть совсем точным, показалось, что все кончено.

Грязный человек должен был упасть замертво, ведь бургундец проколол тому легкое и, скорее всего, рассек аорту, уж в этом-то аббат был уверен, ведь когда-то он обучался врачебному искусству. Но вместо этого, все так же конвульсивно дергаясь, странный человек с силой рванул меч, норовя подсечь бургундца поперек живота, снизу вверх, ровно из той позиции, куда Филипп верхним батманом сбил его оружие. Этот маневр не удался, ибо позубренная сталь столкнулась с широкой гардой. И тогда человек шагнул вперед, еще глубже вонзив в себя клинок, так что острие вышло из спины.

А потом, выпустив рукоять, с сокрушительной силой саданул Филиппа в скулу.

Молодой бургундец, отлетев на шаг, растянулся на каменной вымостке площади. Меч его остался торчать из груди грязного человека.

И он пошел вслед, поднимая свое жуткое орудие.

В следующий миг ржавый меч зазвенел по мостовой.

Де Ламье одним ударом перерубил вооруженную руку, которая повисла то ли на куске кожи, то ли на остатках дублета. Вторым движением германец подсек его под колени, а третьим – донес плечо гарды до вражеского горла, сбив грязного человека с ног.

Большой меч взлетал и падал еще раз пять или шесть. Немец рычал что-то, продолжая кромсать дергающееся тело. Остановился, замер на мгновение и вновь обрушил град ударов, превратив лежащего неприятеля в груду мяса.

– Все-все-все!!! Прекрати, ты лезвие потупишь о камни!!! – крикнул итальянец, придержав Уго за плечо.

– Сука! – выдохнул германец. – Как таракан, никак не сдохнет! Вот пидор живучий!

– Кто?

– Кто это?

– Да что происходит?

Так или примерно так гомонили добежавшие до места схватки товарищи.

– Как кто? Это говнюк, мерзавец и убийца Вилли Хренодуй, мать его! Надо было не вешать, а отпилить башку прямо там – в деревне!

– Как он выбрался из петли??? – потрясенно спросил Жерар.

– Это, как раз, не большой фокус, – ответил Петроний, хмыкнув и пряча в ножны тесак. – Веревка порвалась, а этого гада не додушила. Скорее всего, так. Упал с дерева, полежал, продышался, поймал лошадь и поехал по следу – мстить. Благо это не трудно, мы же совсем не прятались.

– А все же ему досталось, смотри, как шея свернута. Это вы, сир де Ламье, его гардой приложили? – произнес Синклер, который выглядел слегка смущенным, что не успел к драке.

– Нет, так и было. Это его на суку перекособочило, черт дери, жаль, не насмерть, – Уго плюнул на тело и пнул его сапогом, а потом с руганью принялся оттирать перепачканный носок.

– Вы бы хоть поинтересовались, здоров ли обожаемый шеф, – раздался сзади слегка хриплый голос Филиппа. – Нашему пареньку крепко досталось?

– Ваш паренек уже у Богоматери под левой грудью. Череп надвое, – доложил Петроний и неуместно захихикал.

– Вот дерьмо. Вот дерьмо! – Филипп застонал, лаская скулу, на которой наливался знатный синяк. – Это ж Годдард, паж Жиля де Водемона! Тоже из Лотарингии. Два земляка – и это трех дней не прошло. Дерьмо!!!

Филипп поднял руку, пресекая набиравшее обороты обсуждение.

– Слушать меня! Слушать, я сказал! – глаза его поднялись к солнцу. – Сейчас за полдень. Считаю, что мы достаточно отдохнули. Поэтому набрать провианта, свежей воды и фуража. Собираться. Седлать коней – и выезжаем. Через час. Чтобы через час все, кому надо посрать и поссать, посрали, поссали и сидели в седлах! Я в пути к этому проклятому месту больше ни дня не потрачу. Хватит. К вечеру будем в Сен-Клере. И никаких возражений!

Возражения, конечно, последовали со стороны друга Жерара.

– Филипп, то есть шеф, то есть ваша милость! Сейчас через час дождь ливанет! И мы под дождем по темноте, нормально не отдохнув?..

– Дождь – это хорошо! – отрезал Филипп. – Так нас труднее заметить. Поедем с боевым охранением и разведкой. Считайте, что мы на войне! Мы при Монлери не потеряли ни одного человека, а тут? Прямо в Брюгге раненый! Пьер погиб на переправе! Жиль – в деревушке этой занюханной! Теперь Годдард! Четверо меньше чем за шесть дней! Если это не боевые потери, тогда я не знаю, что такое боевые потери!

И мне это надоело! Ишь, собрались на прогулку! Хороша прогулка! Приказываю сбор! Все!!!

Уго одобрительно хмыкнул.

Жерар протяжно застонал.

А когда все разошлись, на площади остались три тела, отец Бернар и испанец.

Последний, пригладив седую бороду, обратился к аббату.

– Почему нет крови?

– Нет крови? – опешил тот, ибо, на его взгляд, крови хватало с большим избытком.

– Вот этого, – кивок на труп в грязной одежде, – изрубили на куски. А крови нет. Вы же, как я понимаю, когда-то начинали учиться на врача. Должны знать, что так не бывает.

– Что вы хотите сказать, сир, э-э-э?

– Et expˆecto resurrectiˆonem mortuˆorum[32], - невпопад ответил испанец. – И я не сир. Зовите меня просто Гектор.

– Еt viˆtam ventˆuri sˆaeculi. Amen[33], - привычно продолжил аббат.

– А вот в этом не уверен.

Испанец продолжил непонятные ответы и вовсе непонятными действиями. Когда отец Бернар понял, чем занят испанский гость, едва не рухнул без чувств – слишком сильны были переживания этого дня, чтобы вынести еще и такое надругательство.

Над нервами.

Над телами.

Доктор вынул из ножен длинный граненый стилет. А потом вонзил его всем трем трупам по очереди: в ухо, в сердце, в основание шеи, в поясницу. Глубоко, по рукоять. Лишь над останками Вилли Хренодуя остановился, сказав по-испански, насколько мог понять почтенный святой отец, что-то вроде «этому достаточно».

– Что вы делаете?!

– Сожгите тела. На всякий случай, – ответил Гектор, вытирая кинжал. – Если это чума из Сен-Клера, они могут быть очень заразны. Хотел бы ошибаться, но… в таком деле осторожность не повредит.

– Зачем это… кинжалом?!

– Просто сожгите тела, – испанец повернулся и ушел к конюшне, легкий, моложавый и прямой, как копье.

А через час отряд оставил позади запах лип, ладана и смирны, оставил перепуганное аббатство, и лишь высокий церковный шпиль долго не исчезал за деревьями. Всадников провожали траурный колокольный звон и шум ветра – знак близкого дождя.

* * *

К Сен-Клеру подъезжали затемно.

Подъезжали без приключений, что не могло не радовать – приключений всем хватило. Подъезжали в полном безлюдье. Ни одна телега не выехала навстречу, ни один конный не обогнал, ни один крестьянин не вышел на дорогу.

Филипп, бывавший здесь когда-то, постоянно озирался, хотя конные группы были высланы и вперед и на фланги, а сам отряд оделся боевой сталью – на войне как на войне. Отсутствие даже следа человека в весьма населенной и по-деловому суетной местности пугало. Точно так же как ветер был знаком близкого дождя, безлюдье в таких местах – знаком беды.

Дождь зарядил против ожиданий поздно, в вечерних сумерках, когда отряд сделал почти весь путь до Сен-Клера. Лошадей особо не гнали, отнесшись с уважением к тому, что четвероногие товарищи не успели по-настоящему передохнуть. Но двигались лишь с редкими и короткими остановками, где меняли ездовых лошадей и высылали новые четверки всадников в дозор. Поэтому, хоть аббатство покинуть удалось между Секстой и Ноной, добрый десяток лье остался позади, когда монахи только должны были запевать вечернюю[34].

До места оставалось не более трех лье, тучи наконец собрались с силами и закрыли небосвод, превратив подступающий сумрак в темень, часто посеченную струями дождя. Капли поначалу неуверенно и ласково хлопали по доспехам и конским шкурам, а потом разыгрались, вошли во вкус, принявшись выбивать барабанную дробь о натянутое полотно мироздания.

Ветер стих, избавив кавалькаду хотя бы от части неудобства, зато его молчание обещало, что дождь не успокоится еще долго, может, до утра. На то же намекали и разраставшиеся лужи, куда капель входила, как стрела в пудинг – без пузырька и всплеска.

Пришлось останавливаться и облачаться в плащи, обещавшие, что доспехи к концу пути не покроются сплошной ржавчиной. Пажей вскоре ожидали веселые часы со щетками в руках. Если, конечно, выпадет такой случай, в чем Филипп уже не испытывал железной уверенности. Даже друг Жерар, быстро забывавший о невзгодах по юной неугомонности, понуро молчал, не пытался балагурить и сыпать своеобычными дурацкими остротами.

Все-таки происшествия, раскрасившие дорогу, то страшные, то откровенно жуткие, прибили его энтузиазм, как дождик пыль на тракте.

Приуныли и лошади.

Настало время смены дозоров, когда к Филиппу подскакал Уго и потребовал обсудить план действий. Его серый расплескал лужи и глину и остановился, грустно ковыряя копытом грязь, то и дело вздыхая совсем по-человечьи.

– Так, – сказал Уго. – Поехали под деревья, все не так льет.

И указал железной рукавицей в стену леса по правую руку.

Сказано – сделано.

У высокого дуба собралась компания причастных и заинтересованных. Уго обвел всех угрюмым взором и проворчал:

– Что-то больно много у нас начальства на такое небольшое войско!

– Зачем ты нас сюда приволок? – спросил Жерар, отплевываясь от стекавшей по лицу воды.

– Надо понять, куда мы едем и что мы там можем увидеть, – рассудительно высказался шотландец. – Я в этих местах никогда не бывал, мне не без интереса.

– Я бывал. Я, как-никак, сын штатгальтера Эно! – произнес Филипп, тщетно кутая бригандину в плащ – и плащ и покрышка были мокры. – Отец привозил меня сюда в инспекции тысяча четыреста… короче говоря, давно. Но я все равно все помню. Было бы там что помнить.

– Вот и рассказывай, – потребовал де Ламье.

– Нам до города одно лье, может, даже меньше – такая темнота, ничего не рассмотреть. Городок не большой. Но и далеко не маленький, потому что англичане при Генрихе V, кажется, взяли город и срыли крепостные стены. Так что застройка с годами расползлась во все стороны. Сам город – на острове посреди Уазы. Здесь совсем недалеко истоки, так что речка неглубокая, но вполне широкая. На ту сторону ведет паром – моста в обзаведении нет. Остров, кстати, приличных размеров, так что вы не думайте, что ерунда, – он с милю длиной и с две трети мили шириной.

– Почтенный остров, – пробормотал испанец. – Это получается, что не остров посреди реки, а две реки вокруг острова.

– Так и есть. Местные, если я верно помню, называют их северная и южная Уаза, хоть любому ясно, что это одна река. Так вот, по берегам – предместья. Я приезжал лет шестнадцать-семнадцать тому, и это были несколько сел, расположенных бок о бок. Но с тех пор могли расстроиться куда сильнее – времени-то прошло!

– Что на острове? – требовательно спросил шотландец, вытиравший воду с налобника шлема.

– Город, – Филипп пожал бригандинными плечами, не особо заботясь, что жест его никому не виден за покровом доспехов и плаща. – Довольно путаные улочки, дома добротные, каменные, в два – четыре этажа. Где-то в центре – торговая площадь. С одной стороны церковь, с другой – ратуша и дом бургомистра. Крепости, как я говорил, нету, но эти сойдут за цитадель. Стены толстые, окна – бойницы, перед крышами – зубцы, а ратушная башня – настоящий донжон. Что еще сказать? Город не бедный, внутри все в мастерских, кабаках, торговых домах. Есть еще пара-тройка церквей и еще одна площадь – маленькая, они ее называют Портовой, так как там причаливает паром. Порт, конечно, одно название, но раньше там стояла башня, или больверк. Вот примерно на его фундаменте все и организовали.

– Почему порт один? Стороны у острова две ведь, – спросил Жерар.

– Ума большого! – пискнул Петроний. – Кто же будет делать две порта, когда можно соорудить один? Поди, в конце острова по течению общую пристань и построили.

– Точно так, – Филипп кивнул шлемом под капюшоном. – Вниз по течению берега сходятся вроде как на треугольник – там порт.

– Река широкая? – поинтересовался Синклер.

– Бес его упомнит, лет-то мне было хорошо если восемь. Туазов сто. А может, сто двадцать. Но я предупреждаю, у берега – по колено, а дальше – три раза с головой. И немного, а в доспехах только булькнуть успеешь.

– Поди, не успеешь, – итальянец опять разразился противным тонким смехом.

– Все ясно, – Уго притопнул ногой. – Сейчас высылаем дозор. Дозор хорошенько рассматривает, что там в пригороде. Есть ли люди, как настроены, нет ли военных. С нашей ли стороны паром. Словом – диспозицию, чтобы не тыкаться, как слепые котята. Уж простите, сир Джон, не то чтобы я вам не доверял, но после всех глупостей, что мы наделали по дороге, мне как-то не по себе. Не улыбается схватить арбалетный болт в темноте.

Шотландец фыркнул, испустив целый клуб пара и разлетающихся брызг не хуже коня.

– Так и мне не улыбается! Даже если вдруг такое случилось, в городе ребята короля, кто будет в такой темноте разбираться, друзья мы или враги! Береженого, а-а-а, сами знаете. Я за тщательную разведку.

– Вот и ладно, – Уго вновь обвел собрание угрюмым взором. – Филипп, командуй.

И Филипп скомандовал.

* * *

В пригороде было тихо и спокойно.

В дозор отрядили сразу восемь парней Анри Анока – легковооруженных и опытных. Они вернулись через час и божились, что в предместьях тишина.

– Понятно, вашество, мы в каждый дом не залезли, но это обычный мирный городок. Бюргеры спят, кое-где горят окна, никаких солдат. Паром на нашей стороне, паромщик в домике у плота – там свет. Навроде все в полном порядке.

– Навро-о-оде! – передразнил лучника Анок, принимавший доклад на правах непосредственного начальства. – А вот мы заедем на улицу, а по нам как сыпанут с окон из арбалетов!

– Не-е-е! Поди, не сыпанут! Нету сыпальщиков.

– Уверен?

– Уверен.

– Почему?

– Чуйка у меня, не первый раз.

– Чу-у-уйка у него! Хорошо, что не чумка!

– Анри, если мы не доверяем своему дозору, тогда кому вообще доверять? – сказал Филипп, слушавший доклад из-за спины дизанье. – У нас дело в городе, придется ехать, делать нечего.

Делать и правда было нечего – пришлось ехать.

Пригород встретил отряд, наверное, сотней домов, которые вовсе не напоминали пару разросшихся сел в Филипповом детстве. Каменные и фахверковые здания, где в один этаж, а где в два, какие-то капитальные не то сараи, не то склады на задах. Все заштрихованное неугомонным дождем, а оттого по непогоде и позднему времени малолюдное.

Лишь кое-где горели окна, нет-нет да высовывалась любопытная голова, или нахохленный мокрый бюргер перебегал дорогу, не проявляя никаких признаков враждебности. Нормальный ночной городок, где добрые граждане отдыхают в ожидании трудового дня.

Отряд втянулся в центральную улицу, которая выстроилась в продолжении тракта, явно оставаясь наследием прошлых сельских времен.

– Жрать охота, – пожаловался Жерар, как обычно, ехавший в одной шеренге с Филиппом.

– Эка ты некуртуазно заговорил, – пробурчал в ответ де Лален. – Раньше от тебя таких оборотов и не услышать было.

– Раньше я мог сказать: «Не изволите ли, друг Филипп, посетить Петрония!» А ты говорил: «Со всем удовольствием, друг Жерар!» Поэтому лингва моя оставалась изысканна и изящна. Теперь кое-что поменялось. Например, к Петронию нам не закатиться, хотя он сам, вот неожиданность, едет с нами, но отчего-то не спешит предложить каплуна, пряного вина и нескучных девок. Или нескучного вина и пряных девок?

– Тебя, друг Жерар, никто силком не тащил.

– Дружба меня повлекла. Не мог же я бросить тебя одного в такой угрюмой компании? Мне она не сказать чтобы сильно нравилась, но…

– А мне не нравится другое.

– Что?

– То, что мы уже проехали почти весь пригород ночью и до сих пор не встретили стражи.

– Бог мой, да потому что у стражи, в отличие от нас, налаженный быт! Сидят себе в караулке, кто дремлет, кто трахает вино или пьет девку, или как там это принято, я успел позабыть!

– Все тебе шуточки. А у меня сердце неспокойно.

– И у меня неспокойно. Мне в сердце стучит пустой желудок и предчувствие скорой простуды по таким-то погодам!

– Тьфу, – сплюнул де Лален, а его гнедой согласно затряс гривой, стряхивая постылый дождь. – Вот видишь, даже Гнедок согласен.

И потрепал сказанного Гнедка по шее, ведь и коню требуется ласка.

– Смотри, наши останавливаются, и свет впереди. Наверняка паром!

– Эх, поеду договариваться. У паромщика ведь тоже налаженный быт!

Быт паромщик налаживал в небольшом домике на забитом толстыми досками причале. Причал внушал уважение массивными перилами, краном со ступальным колесом, изрядной тушей плота, привязанной у сходен, и вообще – основательностью.

Вдаль, в сырую черную мглу убегали просмоленные канаты, пропадавшие в пелене дождя там, где во тьме лишь читались контуры города.

Де Ламье и Филипп спешились на площади перед причалом, кинув поводья на руки пажей. Сапоги простучали по доскам, шпоры прозвенели им в унисон. Вскоре фигуры в плащах и доспехах стояли у двери под скатами островерхой крыши, которые выдавались далеко за торцевую стену, образуя навес.

– Чертов лодочник, неужто он не слышит, что здесь целый табун лошадей! – проворчал Уго и взялся за дверной молоток. – Открывай! Просыпайся, коли спишь, и открывай или просто открывай!

– Мы люди Его Светлости герцога Бургундского и не сделаем вам ничего дурного! Мы здесь по личному приказу самого Филиппа Валуа! – подпел рыцарь, разбавив слишком густую недоброжелательность дядьки.

За дверью послышалась возня, заскрежетал засов, и створка пошла наружу, вынудив друзей отступить назад – в дождь. Когда дверь открылась полностью, за ней в проеме показался мужик, когда-то высокий и статный, а теперь сутулый – одно плечо выше другого. Когда он вышел на улицу, оказалось, что он еще и сильно хромает, припадая на левую ногу.

В руках у него был масляный фонарь, бросавший свет через слюдяное окошко. Облачение состояло из бесформенной кожаной робы, глубокого кожаного колпака и столь же бесформенных сапог. У них терлось существо, которое можно было назвать собакой лишь из огромного уважения ко всему собачьему племени. Мелкая всклокоченная тварь с облезлым хвостом и глазами, что высверкивали в свете фонаря красными и зелеными искрами.

От паромщика воняло прогорклым маслом и рыбой. От собаки – только рыбой.

Мужчина подвигал фонарем, силясь разглядеть ночных гостей, почесал седую щетину и хрипло спросил:

– Чаво надо?

– А ты догадайся, чаво! – начал было Уго, но Филипп, желавший как можно скорее и без ненужной ругани закончить путь, оказавшийся столь тяжким, его перебил.

– Уважаемый паромщик, я Филипп де Лален, поверенный Его Светлости Герцога с его личной грамотой. Я и мой отряд прибыли с герцогской инспекцией. Нам необходимо немедленно попасть в город для исполнения распоряжений по Высочайшему аудиту.

– Эта… – паромщик снова почухал щетину. – Так вам на ту сторону, што ле?

Филипп воспретительно положил руку на плечо немца, который собирался сказать что-то резкое и неприятное в ответ на «што ле».

– Точно так, уважаемый господин паромщик, нам надо на ту сторону и сей же час.

Ответом было продолжительное молчание, нарушаемое лишь скрежетом ногтей по щетине, повизгиванием разноглазого кабыздоха да дождевым перестуком. Тут даже бургундец, настроенный миролюбиво, начал терять терпение.

– А пошто? – спросил наконец паромщик.

– Что значит «пошто»? – де Лален опешил и вовсе забыл, что только что собирался наговорить тугоумному лодочнику гадостей не хуже своего воспитателя.

– Пошто – значит зачем, – понятно пояснили из-под колпака.

– Затем, что у нас приказ герцога, и нам надо попасть на остров. Да побыстрее.

– Побыстрее… – мужик опять задумался и наконец родил. – Да не надо вам, слышь, никуда. Домой вам надо. В дому сидеть.

– Я его сейчас ушибу, – тихо и спокойно постановил Уго, собирая мокрые латные рукавицы в кулаки.

– Ты не понял, нам надо на ту сторону, и мы попадем на ту сторону, с тобой или без тебя, – выпалил рыцарь, уже окончательно утомившийся.

– Эвона… да вас там цельная армия! – просипел паромщик. – Да лошадя с вами! Ишь ты-ы-ы… ну, коли надо, так надо. Беру с кажного по две монеты. За лошадя плотить не надобно.

Филипп быстро прикинул в уме сумму и, пока Уго не начал угрожать мужичку расправой, а то и приводить ее в исполнение, выпалил:

– Нас сорок один человек, два раза по полденье с носа, итого сорок один денье или три с половиной су. Давай так, чтобы не считаться, я даю тебе четыре су, и ты быстро перевозишь всю компанию, идет?

– Не-е-е, мне лишнего не надо. Давайте ровнехонько. А про быстро – так паром ходить так, как ходить, не быстрее и не медленнее.

– Так, спокойно! Уго, давай сюда моего пажа с вьючным конем – там монета в переметной суме, я отсчитаю этому бухгалтеру-на-переправе все до полушки. Ступай, ничего не хочу слышать!

Наконец сделка состоялась, первая партия бойцов во главе с Филиппом заняла место на пароме, а лодочник принялся накручивать лебедку, выбирая свободный ход каната. Плот, большой, на тридцать человек настил поверх двух понтонов, тронулся. Сен-Клер был все ближе с каждым поворотом рукояти.

Бургундец стоял впереди рядом с пыхтящим паромщиком, а дождь сек его шлем. Рыцарь всматривался в темный, словно обкусанный силуэт города и гадал, что ждет его впереди. Паромщик, не прекращавший ворочать рычаг, вдруг сказал тихим и совершенно чистым голосом, без следа давешних хрипов и сипов:

– Вот что, молодой господин, обратно поездка выйдет куда дороже.

– Почему? – спросил рыцарь.

– Потому что на берегу у вас был выбор: ехать или нет. Но теперь выбора не будет. Так что обратно выйдет куда дороже.

– Деньги не имеют значения, – ответил Филипп.

– Деньги не имеют значения, – согласился паромщик.

Город приближался.

Глава 11

Тень и Антиквар

Антиквар покидал дом.

Еще он покидал город. И страну.

Вовсе неожиданно для себя, партнеров, коллег, знакомых, но в основном – для себя. Коллег никто в известность не ставил и не собирался. Но доведись им узнать – удивились бы.

Странное это было мероприятие.

Не быстрокрылый самолет уносил антиквара, не поезд, укрывший его в комфортабельном СВ под перестук колес, а старенький «Паджеро» зеленой масти, доставшийся Кириллу в обмен на пару дуэльных пистолетов. Но это странность субъективная, кому-то могущая показаться вовсе обыденной. Подумаешь, поехал человек за границу на личном авто! Питерцы обыденно катаются через кордон в объятья прозрачных озер Суоми-красавицы.

Просто антиквар годам к тридцати пяти прочно прикипел к радостям буржуазного комфорта. Машиной он вообще очень давно не пользовался, а уж целей на дальней дистанции гарантированно достигал на чем-то, где можно получить теплый плед, ланч-бокс, а заодно ампулу с коньяком. Это субъективная часть.

Объективность сидела на соседних сиденьях и покоилась в багажнике.

За штурвалом болида находился майор ФСБ Бецкий, едва не упиравшийся в потолок макушкой. Над пассажирским подголовником виднелась седая голова художника Понтекорво. Голова то и дело подскакивала, когда колеса приглаживали очередную порцию асфальтовых морщин. Позади майора расположился его коллега – капитан Быхов, маленький и цепкий, как ягдтерьер. Ну а в затылок старому испанцу (а может, итальянцу) дышал антиквар.

Дышал еле-еле, будучи после хреновых приключений истекших дней очень не в себе. Впрочем, не только из-за них.

Чекисты и художник вытащили из хранилища ФСБ бургундский архив – книгу героического генерала Богуслава, которую он вывез в 1945 году из Германии, стронув через много лет настоящую лавину. Вытащили, надо отметить, практически на свой страх и риск – без единой железобетонной бумажки, которая положена для документооборота госбезопасности.

Чекисты не оформили заграничной командировки, и еще большой вопрос, имели ли они законное право пересекать границу. Зато, без вопросов, этого права не имел седовласый художник. Он не только заграничного паспорта не имел, но и обычного гражданского, используя в качестве такового краснокожую книжечку эпохи социализма.

Мало этого?

Извольте.

Пиджаки инквизиторов скрывали пистолеты, причем незарегистрированные. Кто же станет переходить на нелегальное со служебным стволом? В багажнике лежали дробовики, тоже незарегистрированные. А еще там были два орудия убийства – древний меч и гусарская сабля IX года Республики. А ведь еще имелся труп, оставшийся в безымянном лесу Ленинградской области.

На что рассчитывали спутники, приближаясь к границе с таким-то грузом?

А ведь выбора у них не было.

Его не было давно, с тех пор, как будущий генерал Богуслав прихватил часть бургундских бумаг у беглого сотрудника отдела R Алариха Швальма. В тот день еще нерожденный Богуславов внук оказался обречен на страшную судьбу и страшную смерть. И еще не один десяток человек, большинство из которых даже в планах не числились, получили смертный приговор. Их деды в дни весны 1945-го радовались победе, слушая грохот салютов, а к границе приближалась бомба из далекого кватроченто.

Но череда событий, чья характеристика колебалась в створе от мрачных до кошмарных, крылась во тьме времен. Чтобы неизбежность встала во весь рост перед нашими современниками, надо было сорвать вековой покров. И покров пал, рассеченный взмахами клинка.

* * *

Кирилл Ровный по роду занятий очень много времени проводил в кресле перед компьютером. Поэтому кресло у него было хорошее. Прочный каркас, добротная кожа, анатомическая спинка. Все это прилично весило во исполнение завета Бориса Бритвы: тяжесть – это надежность. Собственно, поэтому антиквар остался жив.

Легкокавалерийская сабля IX года Республики развалила анатомическую спинку вместе с ее добротной кожей едва не до половины. Что случилось бы с Кириллом, попадись он под удар, гадать не надо – ни одна больница не залепит такой дыры. Во всяком случае, четыреста первый Chairman поддался неожиданно легко.

Клинок, чавкнув, преодолел обивку подголовника, с еле слышным звоном лопнул алюминиевый каркас, фанерная основа развалилась так, будто была бумажной. Элегантный Мишаня Пивник завершил движение, вытягивая оружие на себя, как заправский гусар.

Антиквара невпопад посетила словно бы чужая мысль: «Это ж зачем так лезвие наточили?! Две трети клинков той эпохи вообще без следов точильного камня!»

А потом он движение ночного гостя продолжил, запустив в него тридцатикилограммовое кресло. Совсем не изящно, вовсе не как заправский гусар, ведь никто не слышал, чтобы наполеоновских кавалеристов учили швыряться мебелью. Впрочем, прием вышел действительный.

Изуродованная спинка долбанула Мишу в грудь. Если принять во внимание центнер живого веса, который от всей души вложил в бросок антиквар, эффект должен был получиться что надо. И он получился.

Пивник, совсем не могучего сложения мужчина, засеменил назад, едва не упав. Ровный подметил, что выражение, буквально застывшее на бледном лице коллеги, не изменилось, как не поменялись и пустые глаза. Кресло грохнулось на паркет. Миша замер в противоположной стороне комнаты, не выпуская сабли. Кирилл же зашелся почти истеричным криком:

– …Ты охерел, Мишаня?! Что это вообще за ебань?! Совсем мудак, мать твою?!

– Х-х-х… – ответил гость, выпустив сквозь зубы громкое змеиное шипение.

Он шагнул вперед, пнул в сторону погибшее кресло и снова поднял саблю. Это было слишком. Чересчур для исстрадавшегося за день Ровного. Его пугали, за ним гонялись по наркоманской квартире, едва не сожрали заживо, вынудили на час запереться в туалете, снимали показания, допрашивали, снова пугали. Он почти не ел и совсем не спал. Взор его застлала ярость, а рука нашла на столе горло коньячной бутылки, которую антиквар припас, чтобы угоститься перед свиданием с Морфеем.

– Пиздец тебе, пидорасина! – и вслед креслу полетел штоф «Мартеля».

Гулкий удар.

Донце краем пришлось меж глаз Пивника, вбив в кожу дужку очков. Без малого семьсот грамм купажа XO, заключенные в толстостенное стекло, оказались отличным снарядом. Гость замер на миг, а потом без звука упал на спину, облившись кровью. Сабля прозвенела о паркет. Звякнула рядом бутыль, по непонятной причине не разбившаяся ни о лоб, ни об половицы.

«Уронили Мишку на пол, а коньяк-то не пролился», – подумал Ровный, хотя думать должен был о диаметрально иных вещах.

Например, не убился ли Пивник? Точнее, не убил ли он гражданина Пивника Михаила Викторовича 1986 года рождения. И если убил, как отмазываться от «мусарни», которая обязательно задаст много вопросов, учитывая три трупа, уже образовавшиеся в его присутствии. А если не убил, то размышлять следовало о скорой и опять же, что «лепить» полиции, когда его возьмут за нежные места.

Но эти здравые мысли не посетили голову антиквара. Как говорилось выше, был он сегодня изрядно неадекватен. В объятиях фрустрации. Натурально фраппирован. Практически в шоке. На грани истерики.

И неудивительно.

Этому «неудивительно» Кирилл Ровный был обязан жизнью. Ибо, сохрани он способность к трезвому рассуждению, не исключено, что все последовавшее лишило бы его для начала рассудка, а потом и биологического существования. Пока же наш знакомец не мог думать вообще – лишь какие-то обрывки мысли метались в его мозгу, рикошетя о стенки черепа. В результате руководили им инстинкты, воспитанные в нас миллионами лет эволюции, а значит, очень цепкие.

Итак, Кирилл тяжко отдувался у собственного стола. Монитор горел успокаивающей повседневностью, Яндекс сообщал погоду, курс валют и другие малозначительные новости. Вентилятор, включенный по случаю жары еще час назад, исправно гонял воздух из-за журнального столика у окна. О левую стенку черепа ударился кусок мысли: «Не включить ли Фрэнка Синатру?» От правой отскочило нечто вроде «а-не-выпить-ли-сперва».

А простертое у кровати тело вдруг шевельнулось, заставив Ровного подскочить. Так это напомнило утреннее приключение в квартире наркомана Димы и его нежданную живучесть, что прыжок на месте вышел сам по себе. Пивникова рука заскребла ногтями о половицы. Кисть по-паучьи, перебирая пальцами, доползла, дотянулась до сабельного эфеса и ухватилась за рукоять. Ноги младшего коллеги в антикварной коммерции при этом сучили по полу, сгибались, разгибались все сильнее, будто норовя подлезть под недвижимое до поры туловище.

Мишаня встал.

Словно невидимый кукловод, устав от упражнений в партере, вздернул марионетку за ниточки.

Лицо Пивника было залито кровью, а модные очки все еще сидели на носу, перекосив стекла наискось, совершенно мимо законного места напротив глаз. Глаза, мертвые, как два прицела, впились в Ровного.

Тот шагнул назад и посмотрел на стол, ибо смотреть было больше некуда. Метательные снаряды закончились, даже монитор был прикручен к системному блоку – не оторвешь. Кроме того, антиквар, а точнее спокойный автомат выживания, воцарившийся внутри, не питал иллюзий: никакие бытовые предметы из имеющихся Мишу Пивника в его новом качестве не остановят.

Ночной гость в залитой кровью рубашке, со всклокоченными волосами, которые запекшаяся юшка превратила в торчащую во все стороны жуткую корону, пошел к Ровному, а сабля сверкнула в свете диодов.

Отступать антиквару было некуда. С левого бока – стол, за спиной – стена, прикрытая занавеской. Под несерьезным тюлем что-то проступало. Что-то в углу, между столешницей и стеной. Ладонь легла на это нечто, и слепые пальцы сообщили зрячему хозяину: это валлонская шпага, идиот! Та самая, которую оставил Бронштейн четверть часа тому!

Занавеска отлетела в сторону, прошелестела сталь, а потолочный светильник заиграл лучами света на двух клинках – старом и древнем.

В уютном холостяцком гнезде намечалась крайне архаичная средневековая поножовщина.

Будь Ровный вполне в себе, сейчас бы изводил последние мгновения на придумку бесполезного плана, соображая, что вообще делают со шпагой, а точнее переделанным мечом. Теперь же, не будучи в здравом рассудке, антиквар, всю сознательную жизнь проваландавшийся среди холодного оружия, так и не научившись им пользоваться, сжал в правой руке клинок, а в левой, как дубинку, отвратительные новодельные ножны из толстенных деревяшек.

Он шагнул вперед, чтобы не упираться в стену.

Пивник двинулся навстречу, зашипел и с чудовищной скоростью рубанул Ровного сверху, превратив саблю в сияющий свистящий полукруг. Кирилл отмахнулся, как умел, а умел он никак. Меч, словно мухобойка, стукнулся плоскостью в плоскость вражеского оружия и сбил его смертоносный полет. Сабля безымянного наполеоновского гусара повиновалась инерции и посекла вместо черепа паркет.

Антиквар отмахнул еще раз – в обратную сторону, и его клинок пробороздил на Мишином лице багровую борозду – от левой щеки до правой скулы. Ночной гость, казалось, никак на новую «дыру» не отреагировал. Напротив, продолжив движение, попытался, будто хоккеист какой, бортануть бывшего приятеля плечом.

Ровный, имея преимущество в добрых двадцать килограммов, поприветствовал Пивника с левой, заставив пробежать мимо и удариться в подоконник. Сам антиквар скакнул вбок и выбежал в центр комнаты.

Мишаня развернулся и дважды рубанул саблей пред собой, никуда, впрочем, не попав. А потом он с места метнулся на антиквара, как живая торпеда. А сабля пошла вслед за его прыжком, рассекая контур мишени снизу вверх – страшным косым ударом, который неминуемо вывалил бы Кирилловы кишки.

Вывалил бы.

Кривой клинок встретился с ножнами. Лезвие смяло стальную оковку, но на этом его убийственный разгон иссяк. Миша же, не в силах остановить себя в полете, встретился с острием меча. Древняя сталь, возможно, помнившая излет раннего Средневековья, с хлюпаньем пронзила солнечное сплетенье и провалилась дальше – под ребра, по самую гарду.

Меч, весь в парящей крови и ошметках внутренностей, выбрался наружу между лопаток изящного господина Пивника. По пути он испортил нервный узел в «солнышке», пропорол диафрагму и пробил сердце.

Мишаня повел себя так, как пылесос после выключения реле. Вздрогнул, закатил зрачки и скользнул вниз, буквально свалившись с пронзившей его железяки. Антиквар наконец позволил себе вдохнуть полной грудью. Схватка не продлилась и десяти секунд, но ему помстилось, что не дышал он уже с полчаса.

Итак, на полу лежал окончательный труп. У кровати валялись кресло и бутылка коньяка. По паркету растекалась лужа крови размером с Ладожское озеро. Монитор по прежнему транслировал из Всемирной сети погоду и курсы валют, а трудяга вентилятор за журнальным столиком жужжал, ворочая исполнительной головой, разгоняя жирный, воняющий смертью воздух. Кто-то наверху, удачно посетив туалет, известил об этом соседей шумом смываемой воды, промчавшейся, как экспресс, по фановым трубам.

Кирилл на негнущихся ногах, все еще сжимая спасший его меч, протопал к выжившему «Мартелю». Откинул ножны, брякнувшиеся на пол, сграбастал коньяк, зубами выдрал пробку и расправился залпом, наверное, с двумя сотнями граммов благородной янтарной жидкости.

Не полегчало.

Ровный прицелился отхлебнуть еще, как вдруг квартирную почти-тишину разрушил дверной звонок. Он неостановимо чирикал, пока антиквар все так же, совершенно бессмысленно, не проследовал в прихожую и не открыл дверь, даже не удосужившись поинтересоваться, кого Бог принес в ночную пору.

А стоило бы.

Ибо, как показала практика, не всех гостей сегодня следовало пускать за порог.

С лестничной площадки раздался удивленный присвист и голос майора Бецкого.

– Охренеть. Гражданин Ровный, вы не ранены?

* * *

Дорога через ночной город выпала инквизиторам и художнику не то чтобы скучная.

Господин (или гражданин – поди разбери) Понтекорво молчал, нервически сжимая трость. Сидел, старый леший, на заднем кресле и молчал. А ведь из-за него майор и капитан оставили и важнейшие отчеты, и даже призрачную надежду на полноценное питание и сон.

Уж какой теперь сон!

Бецкий правил каретой и курил в открытое окно. Быхов тоже курил, разместившись на пассажирском сиденье спереди. Оба сотрудника очень серьезной конторы, спроси их, не выскребли бы из серого вещества ни одного внятного ответа: что погнало их в ночь, да еще с таким… предисловием.

А предисловие вышло знатное.

Как поется в песне, правда, по совершенно иному поводу: «И не поверится самим». Они и не верили. Но все равно мчались через набирающую силы белую ночь. Признаться себе, что гнала их воля противного деда, на время заместив их собственные волевые аппараты, было невозможно. И не потому, что стыдно, а потому, что оба подобных вопросов себе не задавали. По крайней мере, до поры.

Подобные вопросы были бы отнюдь не лишними, ведь когда настанет пора и настанет ли вообще – эта перспектива на глазах уходила в сферу гадательного.

Но в сторону! – как говорили в старинных пьесах.

Речь о предисловии.

Как только майор Бецкий высказал общее согласие с оперативным планом художника, обозначенное сакраментальным «надо брать дробовики», сеньор Понтекорво развил бурную деятельность. Ну… правильнее сказать, заставил инквизиторов пошевеливаться. И пошевеливались они в направлении, откровенно выражаясь, околокриминальном. Обычно это направление лежит напротив законности и порядка. И только в дурацких боевиках про одинокого рейнджера сотрудники известных органов ведут себя подобным образом в любой непонятной ситуации.

Но ситуация оказалась вовсе непонятная.

И ее усугубил художник.

Как-то так вышло, что майор Бецкий в сопровождении потомка испанских коммунистов (или итальянских, черт его знает) очутился перед архивом. Архив был по ночному времени закрыт, и лишь дежурный скучал в свете зеленого светильника за конторкой.

Для затравки дежурный удивился. Когда Бецкий открыл рот, чтобы настаивать, художник вышел вперед и просто вежливо попросил. После чего служака снял пломбы с дверей, отпер их и запустил товарищей в святая святых.

– Спасибо, юноша, – сказал дед напоследок, внимательно глядя дежурному в глаза. – От головной боли очень помогает нурофен, но не злоупотребляйте.

И, будто ничего необычного не случилось, нырнул в отворенную дверь. За ее преградой скрывались ряды и полки, уставленные пыльными папками, не менее пыльными коробками и вновь – папками. Бецкий привычно прошелся по каталожному ящику и через пять минут покинул хранилище, унося под мышкой вторую часть бургундских бумаг.

Пока художник и майор занимались незаконным изъятием документов из спецхрана, капитан Быхов покинул Большой дом и доехал до дома собственного. По счастливому случаю, квартировал он неподалеку, на углу «двух вольнодумцев» – Рылеева и Радищева. Четыре минуты аккуратной езды на авто. Быхов же ехал куда как неаккуратно, а потому успел быстрее.

В старой скрипучей квартире с нерабочим камином, помимо антикварного сливного бачка с цепочкой, нашелся железный шкаф. В железном шкафу нашлись: два пистолета «Глок-22» с запасными обоймами и коробками патронов, пистолет ПМ и два дробовика «Бенелли М-4» и опять куча патронов. А еще кобуры, подвесные системы, ремни.

– Следы удачного изъятия… – пробормотал Быхов, запихивая стреляющее богатство в обширную сумку.

Удачное изъятие состоялось два года назад, когда капитан, тогда еще старший лейтенант, разрабатывал по долгу службы одну очень тоталитарную секту, баловавшуюся нехорошим. На хазе во время облавы нашли много всякого. Наркотики и прочую дрянь сдали под опись, а вот незарегистрированное оружие частично прилипло к рукам, не добравшись до хранилища вещественных доказательств.

– Авось пригодится! – постановил тогда Быхов, страсть как любивший красивое оружие и халяву.

– Ой, брось, зачем оно пригодится? Третью мировую развязать? – Бецкий проявил скепсис и оказался неправ – пригодилось.

Через полчаса все трое, простившись со служебным «Лексусом», стартовали с парковки на машине Бецкого – скромном сером «Форде Фокус».

Таково было знатное предисловие о том, как два взрослых серьезных человека, понукаемые человеком старым, совершили должностной проступок, да к тому же вооружились до зубов незарегистрированной артиллерией. Почему?

Да просто оттого, что художник их вежливо и мягко попросил. Как ты, внимательный читатель, уже мог сообразить, имелся у него такой странный дар – убеждать. Впрочем, в отличие от привратника в судебном морге или стражника при дверях архива, просил он в самом деле очень мягко, исподволь, ни разу не порекомендовав средство от головной боли.

Теперь к нескучной дороге.

– Молчит, – констатировал Быхов, скосившись на вредного старика позади.

– Молчит! – подтвердил Бецкий, выпустив на вольность воздуха шмат никотиновой отравы.

Облачко подхватил легкий ветер, дувший с Большой Невки, и унес к Сампсониевскому собору. Подле синих стен с барочными колоннами, которые возвел в честь Полтавской виктории Джузеппе Трезини, дым окончательно развеялся и канул без следа. Чего невозможно сказать о тревоге, что снедала друзей-чекистов.

– Ты чего воды в рот набрал, товарищ Понтекорво? – спросил Быхов.

– Это ж мы из-за тебя подорвались в ночь глухую! – поддакнул Бецкий, раздавливая окурок в пепельнице.

– Точно! Вот мы едем вроде как спасать нашего антиквара. Но хотелось бы подробностей! Обещал изложить по дороге, так излагай! – воскликнул Быхов.

– От кого именно, как, что там с бумагами этими сраными? Мы ж тащим с собой натурально дело из спецхрана, которое уволокли без предписания! В багажнике целая сумка криминальных стволов! А он молчит! – уточнил суть претензий Бецкий.

– Обождите немного, господа, – дед снял шляпу, помял ее в руках и снова водрузил на седые локоны. – Боюсь, вы сами скоро много поймете, если еще не поняли.

– Нет, мы пока мало что понимаем! Такие мы непонятливые! – заявил Быхов.

– Вы напрасно злитесь, молодой человек. Злитесь вы не на меня, а на то, что вам обоим очень не по себе, к чему вы, крепкие и уверенные люди, не привыкли, – ответил старик. – И не по себе вам совершенно не напрасно. Я бы советовал, если мне будет дозволено, я бы советовал вам переместить припасенное снаряжение на себя. Поближе к рукам. Не напрасно же вы его припасли?

– Угу! Отлично! Заебись идея! – Быхов аж по бедрам себя хлопнул с досады. – Мы прямо сейчас посреди улицы остановимся и станем напяливать на себя левые пистолеты! Мне, может, дробовик на шею повесить для верности? Ну, вот так, на глазах у изумленной публики! Мы же не в Сомали, епт!

Старик не обратил внимания на прорвавшуюся через нормы приличия матерщину в свой адрес. По его мнению, сейчас это было совершенно неважно. Автомобиль, урча мотором, несся по Большому Сампсониевскому проспекту. Остались позади и городок Нобеля, и церковь Анны Кашинской, дома эпохи последнего царствования сменялись державным сталинским ампиром, а на улице было на диво безлюдно. И, буде разрешено так выразиться, «маломашинно». Все-таки почти центр города, оживленный проспект в не такую уж позднюю ночь… Хорошая погода обычно способствовала скоплению людей.

Погода была прекрасна, а людей – совсем чуть. И те двигались едва не перебежками.

– Обожди, Слава, – одернул Быхова майор. – Дед-то, конечно, заговаривается, да как-то мне реально не по себе. Ты когда последний раз видел в такое время на проспекте такое безлюдье?

– Это потому, юноша, что не по себе далеко не только вам одним, – пояснил художник. – Умные люди тоже кое-что ощущают, а умные люди ощущениям подобной силы обычно доверяют. Кто не доверяет… смотрите сами.

Чекисты обернулись направо, вслед указующему персту Понтекорво.

Два парня вполне крепкой конституции неслись по проспекту. Неслись так, будто от этого зависела судьба Олимпийского зачета. Или нечто куда более ценное. За ними бежал мужик средних лет в расхристанной одежде с дико вытаращенными глазами. Бежал странным дерганым аллюром, но все равно быстро и весьма целеустремленно.

– Пьяный? – то ли спросил, то ли постановил Быхов.

– Это не пьяный! – отрезал старик. – Он не пьянее Дмитрия Богуслава вчерашним утром! Извольте, наконец, достать голову из задницы и поверить хотя бы своим глазам! Или вам, уважаемые специалисты по всяческой чертовщине, часто приходится проводить задержания подобным образом?!

Художник раскричался. Ему изменила и всегдашняя выдержка, и всегдашняя манера выражаться вежливо и даже старорежимно.

– Тогда, я не знаю… помочь?.. – предложил Быхов.

– Эти убегут. Этих не догонит, – ответил Бецкий.

– Всех сегодня не спасти. К сожалению, нам придется установить очередность оказания помощи, – Понтекорво вздохнул. – Этой ночью многие, очень многие расстанутся с жизнью. Но это ничто в сравнении с адом, который поглотит город уже завтра, если мы не уберемся к черту с книгой и антикваром.

– То есть ты реально хочешь сказать, что это только что мимо нас пробежал еще один… еще один, как этот утренний утырок? – Быхов столь сильно обернулся в кресле, что еще немного, и могло показаться, что он собирается его перелезть.

– Да.

– Тогда точно надо вооружаться, – сказал майор. – Сейчас остановимся возле «Лесопилки»[35], зайдем в парк со стороны Сердобольского пруда, все-таки чтоб с пистолетами не светиться на улице, и обуемся как следует.

– Не думаю, что сегодня человек с пистолетом вызовет ажитацию среди почтенных горожан, – ответил художник и хмыкнул. – Сегодня можно все.

– Это тебе можно, а мы, нам можно не все, – Бецкий хлопнул по баранке. – Это сейчас был угол Институтского, сейчас под жэдэ-мост, и мы почти на месте!

– А не стремно? Там же рядом полицейский околоток… – капитан заметно нервничал.

– Стремно! – скривился Бецкий. – Но ащще по другому поводу!

Форд нырнул под сень железнодорожного моста, мимо пронеслись величественные опоры в облицовке нарочито грубого камня. Майор придавил газ и лихо проскочил сквозь последние зеленые секунды на светофорном посту у Сердобольской улицы.

По правую руку замерла парковая ограда, за которой шептали что-то шеренги кустов. А по левую взирала на пустые улицы классическая сталинская башня с колоннами и львиными масками. Где-то за ней виднелся красный фасад доходного дома Коха – свидетель совсем иной эпохи, укрывший когда-то вернувшегося из Финляндии Ленина.

И было пусто.

Пусто, мертво, лишь светофор подмигивал немой дороге, надо сказать, вхолостую. Ведь если близ Литейного моста машины попадались редко, куда реже, чем положено в такой час в таком месте, то теперь их не стало вовсе. Не стало и людей. По всей перспективе Большого Сампсониевского и Сердобольской, насколько осиливал взгляд, невозможно было уловить ни единого признака разумной жизни.

Шептались кусты, впахивал светофор, повинуясь невидимому роботу, да деревья нет-нет да и покачивали ветвями вслед пролетавшему ветерку.

– Слава, слышь, Слава! – обратился Бецкий к товарищу. – Скажи, какого лешего мы не надели сбрую сразу же, как ты сумку припер?

– Прямо на парковке, с видом на родную контору? Ты рехнулся? Помнишь, что стволы паленые и их лучше не светить? – несмотря на рассудительный тон, капитана Быхова заметно потряхивало, вид будто вымершего города гнетущим ощущением беды пробился и через его скепсис.

– А чего мы сумку в багажник затолкали? Нельзя было в машине переодеться?

– У меня только плечевые подвесные, а в наши пээмовские кобуры «Глок» не запихать! Уж извини – чем богат! Ну а распаковывать заветный баул на улице, тоже извини, я не собираюсь! Там такое палево, что не только погоны долой – тюрьма недалеко!

– Ладно, по херу теперь. Приехали уже, давай как договаривались. Сейчас метнемся в калиточку, за кусты и накинем на себя, что положено. Разговоров больше, пора двигаться!

Во исполнение немудреной программы Бецкий дернул рычажок блокировки багажника и полез наружу. Быхов тоже распахнул дверь, вынес ногу через порожек, на секунду замер, бросив художнику:

– Покарауль здесь пять минут, отец, мы быстро, – и был таков, не удосужившись подождать ответа.

Хотя бы кивка.

Понтекорво, впрочем, и не пытался среагировать, сидел, будто какаду на ветке, такой же нахохленный.

Инквизиторы обошли машину и, взяв увесистую сумку за ручки, бодрой рысью бросились к разрыву в оградке. Парк, где раздавались выстрелы дуэльных пистолетов аж в 1825 году, был стар и огромен. Он больше походил на кусок леса, чудом уцелевший в городском центре, чем на ухоженную парковую зону. Словно матерого волка, грозу чащи, помыли, расчесали и оставили жить в квартире.

– Слава, ты хоть одну обойму к «Глокам» снарядил? Или нам сейчас набиваться? – спросил Бецкий на бегу.

– Я по две снарядил, больше времени не было, – запален-но дыша, ответил Быхов и немедленно выматерился. – Ай, мля, аккуратнее с сумкой ты, чучундра, она ж тяжелая!

– А сколько всего обойм? – майор начисто проигнорировал свою неловкость и возмущение коллеги, которого болтающийся баул пребольно саданул в голень.

– Двенадцать! Богато жили сектанты!

– А патроны тульские?

– Что ты! Родные, американские смит-вессоны 40-го калибра!

Бецкий успел решить, что это очень хорошая новость, ибо тульский патрон с каждым годом все меньше радовал, как и большая часть продукта некогда могучей советской оружейной промышленности. Больше он ничего не успел, так как товарищи миновали калитку, выбежав за кусты, где оказались на берегу Сердобольского пруда. Вода, где совершали навигацию сонные утки и кувшинки, омывала маленький островок, оккупированный роскошной старой ветлой.

Берега, густо поросшие деревьями, в этот поздний час должны были гарантировать пятиминутку уединения, достаточного, чтобы скинуть пиджаки, снарядиться в плечевые сбруи и рассовать по кобурам пистолеты, а обоймы – по подсумкам.

Должны были, но не гарантировали.

Как на грех, сумрачный брег в эту безлюдную белую ночь был вовсе не так безлюден, как проспект и прилегающие к нему улицы. Если быть точным, метрах в десяти у воды стоял человек, обратив лицо к внезапно появившимся в парке друзьям. Хуже того, человек этот был облачен в форму патрульно-постовой службы полиции и явно происходил из соседнего околотка, что квартировал в доме номер 93.

Бецкий и Быхов остановились, как на стену налетели.

– Пипец, не везет! – то ли прошептал, то ли подумал Бецкий. – Тебя здесь, служивый, не хватало!

Быхов сильно сощурился, пытаясь разглядеть городового получше. В сущности, пока ничего плохого не произошло. Подумаешь, два гражданина заскочили ночью в парк с большой сумкой – и что? Понятно, что к рядовому обывателю у полицейского могли возникнуть вопросы. Но к паре обывателей с офицерскими корочками ФСБ никаких вопросов возникнуть не могло.

Исходя из этого логичного умозаключения, капитан решил действовать нагло и решительно, устранив проблему вовсе. Он высмотрел нашивки и, достав из нагрудного кармана удостоверение, негромко, но внушительно крикнул:

– Эй! Сержант! Да-да, ты! Видишь это? – в руке раскрылась одна из самых убедительных красных книжечек. – Будь другом, пропади! Или ты нам сейчас всю операцию изговнякаешь!

Постовой и не думал пропадать.

Более того, он уверенно зашагал к инквизиторам. Сие было вполне объяснимо, ведь капитан только что спросил «видишь это?». Прочесть удостоверение ночью, пусть и белой, с десятка метров сумеет не каждый Соколиный глаз. По здравому рассуждению выходило, что околоточный хочет вчитаться в орленый текст, сверить фотографию с личностью. А потом, наверное, вострепетать и пропасть, как и было велено.

– Надо же, какой въедливый, – констатировал Бецкий, выпустив сумку, которая с лязгом упокоилась на грунте.

– Оно похвально… – подхватил Быхов, тоже выпустив ручку.

– Но очень не вовремя! – продолжил Бецкий, включившись в обычную манеру говорить дуплетом. – Сержант, не трать свое и наше время! Мы сотрудники конторы, сам понимаешь какой. Вот мое удостоверение. Проводим операцию, и ты нам мешаешь! Сделай одолжение, ну ты понял!

Сержант не понял. Или понял, но вообще не внял. Он выбрался с отлогого берега, где густая трава и кочки не давали нормально переставлять ноги, вышел на дорожку, где стал переставлять ноги куда быстрее. В две секунды полицейский замаршировал по дорожке и уже поравнялся с кустами, что скрывали калитку на проспект, как вдруг сбился с шага и замер. Более того, повесил голову, будто хотел рассмотреть собственные ботинки.

Что-то трижды чавкнуло.

Чекисты не сразу связали странный звук с почти невидимым в сумерках узким клинком, который возник из груди стража порядка. Он покачнулся и упал. И только тогда до друзей дошло, что голову он склонил не по своей воле – шея вместе с хребтом была рассечена до половины.

Позади стоял художник, сжимавший в руках шпагу или длинный узкий меч, словом, самого устрашающего вида заточку сантиметров в девяносто. Старик наступил на спину постовому и вонзил оружие в ухо. С хрустом, не оставлявшим никаких мнений. С таким же хрустом он извлек шпагу, описав в воздухе резкий свистящий скрипичный ключ, словно салютовал инквизиторам.

– Нам пиздец, – постановил Быхов, ибо не смог придумать ничего умнее. – Ты чего сделал, болезный? Ты в курсе, что полагается за убийство мента при исполнении?

– У нас нет времени. Теперь уже совсем. К оружию, господа! – невпопад ответил старик, а глаза его сверкнули в свете луны, которая бледно скалилась с ночных небес.

* * *

Человек в черном покинул Вантовый мост.

Вряд ли кто-то смог бы объяснить почему.

Он и сам не мог.

Мерцающее нечто, составлявшее большую часть его сознания, на миг изменилось, пошло рябью, возмутилось, будто сложив стрелу, указавшую на северо-запад. Примерно туда, где прошлым утром человек начал вояж по городу. Он не строил планов. Для того, чтобы строить планы, нужна личность, а ее он был почти начисто лишен. Но в сияющей неопределенности возникла боль, как будто швейцарский мизерикорд вонзился в мозг.

Боль давно не беспокоила высокого человека. Он жил с ней так много лет, что боль стала его частью.

Но то, что в сияющей неопределенности возникла ошибка, он ясно понял. Ошибку требовалось исправлять, причем быстро. Человек умел ждать, но, когда надо, он мог быть быстрее молнии.

Секунды не прошло после тревожной перемены, как он развернулся, сделал два стремительных шага, вскочил на отбойник, разделявший пешеходную и проезжую часть моста, а потом прыгнул прямо перед несущейся «Альфа-Ромео». Стремительный болид завизжал покрышками и каким-то чудом пронес прищуренную акулью морду мимо не то сумасшедшего самоубийцы, не то просто самоубийцы. Кроссовер пошел юзом, оставляя жирный резиновый след на асфальте, и замер, не долетев до ограждения сантиметров пять.

Следом, гудя во всю мощь, проехала фура, вынужденная вильнуть необъятной тушей. За ней разразился возмущенным бибиканьем «Форд», а на мелькнувшем лице его хозяина было написано отчетливое: «Ну не мудак ли ты?!»

Водитель «Альфа Ромео» был совершенно солидарен с таким определением.

Хлопнула дверца, выпустив наружу задорные звуки N.V.A., призывавшие «трахать полицию», и крайне разозленного молодого человека. Тот был одет в тысячедолларовую версию униформы негритянского гетто и переполнен жаждой мести. Его вовсе не насторожила скорость, с которой несостоявшийся самоубийца преодолел немалый тормозной путь «Стелвио». Более того, она парня даже обрадовала, ибо он намеревался как можно быстрее отправить прыгуна в больницу. Ну, понятно, чтоб, значит, заодно психику подрихтовал.

Для начала он грозно заорал:

– Ну не мудак ли ты?! – полностью повторив давешнюю невербальную оценку из фордовского кокпита. – Тебе чо, улыбатор поломать, чмо ебаное?!

Он вполне справедливо ощущал свою правоту и поддержку друзей, которые сидели в салоне, готовясь прыгнуть на придурка, если вдруг что.

Человек в черном сбавил шаг и размеренно приблизился к парню в широченных джинсах, поло с капюшоном и толстенной золотой цепи, на которой болтался сияющий логотип доллара.

– Ты, н-на, покойник, н-на! – растопыренные пальцы при каждом «н-на» пресильно толкнули незнакомца в плечи. – Ты мне чуть тачку не угробил, чепушило опущенное! Я щас тебя буду…

Неизвестно, что разгневанный автолюбитель собирался посулить, ибо кисть высокого человека метнулась между поднятых рук любителя гангста-рэпа, ухватив за цепь прямо под горлом. Резкий поворот сжал золотые звенья вокруг шеи, сбив крик на хрип.

– Заткнись. В машину, – рука, скрытая черной тканью, казалось, имеет мощь гидравлического пресса, потому что спортивный паренек весом хорошо за восемьдесят кило влетел по ее воле в салон, как пушинка.

Человек одним движением запрыгнул на капот, прошелся по его красной лакированной поверхности и щелкнул каблуками об асфальт с другой стороны. Хлопнула пассажирская дверь. В бой кинулся верный друг водителя.

– Еба… – матерщина не успела слететь с его уст.

Верзила в черном вбил указательный и средний пальцы в его ноздри и поволок к ограждению, через которое и перекинул, напутствовав:

– Тебе сегодня везет.

После он занял пассажирское место, закрыл дверь и повернулся к двум молодым людям в задней части салона. Они яростно матерились и уже совсем были готовы перейти к насилию, но то, что они увидели под полями шляпы, заставило их в долю мгновения сбиться на совсем иной лад. Глаза человека в черном были настолько неправильными, что ни один из них не сумел бы описать, что именно их так напугало.

Но они испугались.

Год спустя один пассажир, откликавшийся на имя Майк, которое он гордо называл «позывным», приземлится в больнице имени Кащенко, потому что весь год не мог нормально спать. Стоило смежить веки, как во тьме открывались те самые нечеловеческие глаза.

Второй имел куда более крепкие нервы. Но через десять лет, будучи тридцатипятилетним отцом семейства, он смотрел передачу о насекомых со своим сыном. Внезапно он подскочил на диване и принялся, задыхаясь, надсадно орать:

– Это его! Это его! Тот чувак в шляпе! Это он!

Скорая увезла его в больницу с инфарктом, а родные так никогда и не узнали, о чем кричал отец. Ни кто «он», ни что «его». Пока доктор колдовал над хрипевшим на диване мужчиной, всю сорокадвухдюймовую телевизионную диагональ занимали замершие по велению кнопки «пауза» безжалостные глаза паука каракурта.

Но это дело далекого будущего. В ту ночь человек в черном повернулся и спросил:

– Желаете прокатиться? – ответом стал двойной стук дверей и топот удаляющихся шагов. – Заводи и поехали.

– Ку-у-уда? – заикаясь, спросил хозяин авто.

– Не тревожься, я знаю дорогу, – ответил высокий человек.

Три сотни лошадей, укрытых под капотом «Альфа-Ромео», несли черного человека по стремительно пустеющим улицам к одному парку на северо-западе. Над рулевым колесом виднелось лицо, все меньше и меньше отражавшее тревогу и какие-либо вообще эмоции. Когда итальянские колеса накручивали километры проспекта Обуховской обороны, парень, любивший нарушать правила и драться в клубах, перестал существовать.

В эти минуты все люди, переставшие существовать, замерли. Они в момент перестали брести, волочить ноги, шагать или догонять перепуганных горожан, коим не повезло очутиться на их дороге. Им более не было дела до жизней, которые должны были перестать существовать, проглоченные мерцающей неопределенностью. Они словно вслушивались в ночь.

И ночь приказала.

И они повиновались, разом направив все ускоряющиеся шаги к единому невидимому центру.

* * *

– Ты, в натуре, офонарел, дед! – прошипел капитан Быхов, указывая на распростертое у ног Понтекорво тело. – Если ты думаешь, что это тебе сойдет с рук и мы будем…

– Завали, Слава!!! – рявкнул Бецкий, подскакивая к сумке с оружием.

Взвизгнула молния, а пиджак инквизитора полетел наземь.

– Ты тоже?! Что вы оба вообще?! Какого?..

– Хватай оружие, капитан! Это приказ! Быстро! Пошевеливайся, Слава! – Владислав Аркадьевич Бецкий выдергивал из недр баула смертоносное железо.

– Мне кажется, что… – сказал так еще и не разобравшийся Быхов, но напарник его перебил.

– Мне кажется, что мы здорово попали! – майор вонзил в кобуру под мышкой пистолет, накинул пиджак и взялся за ремень дробовика.

– Стрелять надо в голову и в сердце. Неплохо перебить хребет. Пока оно может двигаться, оно смертельно опасно, – сказал художник, выходя на дорожку. – Цельтесь точнее.

– Да в кого?! – Быхов все еще не догонял ситуацию, но, так как ситуация неумолимо догоняла его, капитан бросился к сумке, скинул пиджак и захлестнул на себе сбрую.

– В них, – просто ответил Понтекорво и поднял шпагу, поворачиваясь к выходу на проспект.

Через калитку бежали двое.

Мужчина лет пятидесяти в спортивных штанах, босой и обнаженный сверху. Стопы его были искровянены об асфальт, а лицо перекошено ударом обо что-то твердое, будто его вдумчиво приложили о камень. Впрочем, весьма болезненные в любом другом случае раны его ни сколько не тревожили. Женщина, а точнее девушка, встретила финал своей жизни на пробежке, о чем говорили стильная спортивная одежда, кроссовки и волосы, убранные в хвост. Теперь ее заливала кровь из разорванной сонной артерии, а в руках покачивался подобранный где-то арматурный прут.

Старик заступил им дорогу.

Шпага с нежданной силой отбила в сторону железяку, которой спортсменка собралась приголубить художника по черепу, а потом клинок дважды вонзился: в глаз и в грудь – глубоко, заставив мертвую девушку выронить оружие и остановиться. Заняла схватка не более секунды, но этого хватило, чтобы мужчина забежал со стороны и попытался схватить деда.

Тот жестко встретил атаку ударом стального навершия в висок, а потом, шагнув назад, размашистым ударом перечеркнул шею существа, видимо, разрубив хребет.

Лес позади, казалось, колыхнулся.

Из-за деревьев к пруду выскакивали странные и страшные фигуры. Часть несла на себе ужасающие раны, большинство явно летальные. Другие выглядели совершенно нетронутыми. Но глаза их были одинаково мертвы и одинаково обещали убивать. Одетые в костюмы и толстовки, платья и футболки, окровавленные, грязные или вовсе незапачканные существа, ибо язык более не поворачивался назвать их людьми, неслись вдоль берега, издавая общий заунывный стон. Их было много, может быть, два десятка.

– Мертвый полицейский вряд ли сегодня кого-то удивит, – сказал Бецкий, поднял дробовик и выстрелил.

Картечный сноп, разогнанный страшной мощью патрона «магнум», лишил ближайшее тело верхушки черепа. Солидный господин в костюме и при галстуке, тащивший в каждой руке по обломку кирпича, упал. Но выбитый прочь мозг не лишил монстра жизни или того подобия жизни, которая заставляла его двигаться. Оно заворочалось, встало на четвереньки и поползло, тряся остатками головы.

– Слава, блядь, включайся! – заорал Бецкий и снова выстрелил.

Капитан Быхов, белее белой ночи, все же справился с собой и даже закинул через плечо заметно полегчавшую сумку, благо длина ручек позволяла. Второй «Бенелли» загрохотал, раз за разом плюясь огнем и свинцом.

Чекист стрелял отлично, не давая промахов. И это вселяло иллюзию надежды. Арифметика же надежд не оставляла. Чтобы качественно затормозить одного монстра, требовалось минимум два точных попадания. А значит, емкости магазинов в дробовиках на всех не хватит. Что перезарядиться не дадут, сомнений не было. Зато были сомнения в эффективности пистолетов против такой волны атакующих.

– Уходим, майор! Или нас просто порвут! К машине!

Однако выполнить здравую рекомендацию было совсем непросто.

Через калитку, через кованые пики забора лезли все новые фигуры, отрезая путь к бегству. Шпага, направляемая художником, уложила еще двоих, но существ было слишком много.

– Все разом, Быхов! На проход! Дед, прикрывай!!! – Бецкий отстранил художника и скорым шагом пошел через кусты, непрерывно паля.

Инквизиторы следовали уступом – впереди майор, позади капитан. Полуавтоматические дробовики позволяли вести почти постоянный огонь. Вот только в магазине Бецкого оставалось два выстрела, а у Быхова – три. Тем не менее восемнадцать с половиной миллиметров в упор – это аргумент. Картечь буквально сносила существа с ног и, даже не убив, так серьезно калечила, что непосредственной угрозы подранки не представляли.

Наконец, ружье Бецкого повисло на тактическом ремне, а руки его процвели пистолетным огнем. Последний раз долбануло «Бенелли» капитана, разнеся голову интеллигентного вида тетеньке в деловом костюме с огромным ножом для мяса в кулаке. Быхов тоже дернул из кобуры «Глок» и приготовился стрелять, краем глаза подметив, что художник идет сзади, как привязанный. Выверенные удары шпаги приканчивали недостреленных. Последней слегла безголовая дама, которой отсутствие верхней части черепа не мешало, пошатываясь, слепо тыкать ножом во все стороны.

Клинок старика взлетел косой молнией снизу и рассек сухожилия на ее правой руке, после чего нож вывалился из бессильных пальцев. Укол в сердце, второй – в центр живота на всю глубину, где острие, видимо, рассекло позвоночник. Нелепая фигура рухнула на асфальт.

Да-да, на асфальт – они вырвались из парка.

И если не тормозить… пожалуй, что и спаслись. До машины две дюжины шагов. Проспект вновь пуст, если не считать кучи искореженных тел, часть коих все еще силилась встать.

Существа, выбежавшие из парка, которых не скосили выстрелы и шпага, слишком отстали.

Поняв диспозицию, вся троица перешла на спринтерский бег, даже художник, чьи седины не предполагали подобную прыть. На заднее сиденье полетела сумка с патронами, а за ней в салон нырнул Понтекорво. Быхов метнулся к передней двери и буквально зашвырнул себя внутрь авто. Длинноногий Бецкий перекатился через капот, грохотнув дробовиком о железо, рванул водительскую дверцу на себя и… замер, наставив пистолет куда-то вперед.

Капитан поднял глаза и разглядел человека, буквально соткавшегося из ночных сумерек всего в полусотне шагов от машины. Сперва капитану помстилось, что он весь черный, но потом через адреналиновую пелену пришло осознание, что это всего лишь черный костюм и черная шляпа. И не соткался он, а перелез через забор со стороны парка. Личность его, оснащенная головой, полным комплектом рук и ног, дышала опасностью. Рядом с ним даже бухгалтерша, бредущая по улице без головы, представлялась не более чем жалкой попыткой косплея на тему живых мертвецов.

Черный человек просто шел по тротуару, широко вышагивая, отмахивая длиннющими руками, как на параде. Но каждый шаг его, что пожирал расстояние до «Форда», пожирал и капитанское самообладание. Быхову все сильнее хотелось выскочить наружу и палить в черного, пока затвор не встанет на задержку. Или выскочить и броситься на него с дробовиком, как с дубиной. Или выскочить и бежать, сломя голову. Или просто завыть от ужаса, сидя на тротуаре, обхватив голову руками. Только бы не видеть приближающуюся даже не смерть, а нечто неизмеримо худшее.

Выдернул его из подступающего безумия командный крик Понтекорво.

Художник привстал, наваливаясь на водительское сиденье, поймал пиджачный подол в кулак и теперь тянул Бецкого внутрь салона.

– Майор, майор, не стрелять! Быстро заводи машину! Пистолет не поможет! Не сейчас! Быстро заводи машину! Уезжаем! Сейчас же! Не стрелять!

Инквизитор внял, хотя его накрыло не хуже Быхова чуть ранее, пусть и по-своему. Бецкий внезапно ощутил лютое желание убивать. Сперва этого – в черном, что так ладно разместился в прицеле «Глока». А потом…

Но не было никакого потом, потому что пришел голос испанца, а может, итальянца, а может, черт знает кого еще. Майор махнул в машину и рванул ее с места. С верещанием шин и надсадным ревом мотора, выведенного на максимальные обороты.

Инстинкт заставил Бецкого крутануть баранку так, чтобы черная фигура осталась далеко по левую руку – «Форд» пересек двойную сплошную линию и секунд десять несся по встречке. Лишь тогда инквизитор вернул его на положенную законом полосу, позволив себе, наконец, вздохнуть.

– Мать твою! Что это было?!

– Да, блядь, мне тоже интересно! Что это было?! – простонал Быхов, никогда не испытывавший такого страха.

Старик, имевший, прямо скажем, много вариантов ответа на столь неопределенный вопрос, понял товарищей верно.

– Это Тень Хозяина. Убийца. Меч в его руке. Оборотень. Я говорил о нем всего час назад.

– Какого, на хрен, хозяина?! – Бецкий яростно погонял машину, выжимая из двигателя все его лошадиные силы.

– Сейчас это не имеет значения. Я знал, что он будет действовать быстро, но не мог даже предположить насколько. Я не ожидал, что он явится к нам навстречу лично и так скоро. Теперь Тень в одном шаге от антиквара, в одном шаге от воссоединения с книгой. Мы должны спешить, и вы совершенно правы, что так быстро едете. Только это сейчас важно.

Дорожные огни сливались за окнами в текущую реку огня. Шоссе буквально улетало под бампер «Форда». Встречный поток воздуха был так напорист, что заставлял машину дрожать, невзирая на ее зализанные обводы.

Художник удовлетворенно кивнул, коснувшись плеча Быхова.

– Господин ротмистр, благоволите зарядить ружья заново. Я готов помочь, но боюсь, что не умею. Могу лишь подносить патроны, если вы укажете на подходящие вам.

– А?! – непонимающе спросил инквизитор.

– Ружья могут вам пригодиться, причем совсем скоро.

Но ружья не пригодились, а нескучная дорога к антиквару подошла к концу. «Форд» перескочил через Поклонную гору, въехав к Озеркам. Район встретил товарищей на удивление дружелюбно. Здесь опять катались машины, пусть редкие, а на тротуарах ходили люди. Обычные горожане. Живые. Даже пару велосипедистов удалось засечь.

И вот авто, скинув за ненадобностью почти всю скорость, уже заворочалось во дворе дома 113 ночной неустроенной птицей.

* * *

Парадный подъезд, перед которым давеча бились с зеленым змием представители местной интеллигенции, пустовал. Поле брани было прибрано – ни бутылок не валялось, ни оберток, ни россыпей семечковой лузги. Лишь горку мусора в урне венчала жменя свежих хабариков.

Бецкий остановил «Форд» подле дорожки к парадному, въехав правой парой колес на поребрик. Инквизиторы переглянулись, разом уставившись на дробовики. Немой вопрос – яснее ясного: выстрел из двенадцатого калибра на лестничном марше примерно равен по уровню скрытности ядерной бомбе. Одно дело учинить канонаду в парке, где нет никого, кроме дубов и монстров, совсем иное – постановка на уши девяти этажей разом.

Капитан молча извлек пистолет и так же молча сунул его обратно – в кобуру под мышкой.

Пантомима вышла прозрачней некуда.

Десять-шестнадцать бабахает не так люто, как восемнадцать и пять, но разница косметическая[36].

Майор вздохнув, полез из салона. Полез и его напарник, а последним – художник, чья шпага благопристойно покоилась в тросточке. Не скажешь, что дедушка четверть часа тому своеручно нашинковал человек за полдюжины. Летняя льняная пара, пусть потертая, в полном порядке, дырчатые ботинки без пятнышка. Даже дурацкая шляпа с сеткой на боках тульи не помялась.

Быхов поймал себя на мысли, что антиквар будет дурак, не открой он торговлю такими вот нелепыми шляпами, вышедшими из моды, когда «Битлз» первый раз взвыли It been a hard day’s night[37]. Думка была признана несвоевременной и решительно отринута. Вместо этого капитан сосредоточился на том, как бы понезаметнее расположить длиннющее весло «Бенелли» вдоль ноги.

Окошки-то в доме горят.

А за каждым окошком может крыться внимательная бабка, стерегущая бессонницу и непорядок на территории. Например, два мужика с чем-то, похожим на ружья, – отличный повод накрутить номер милиции, раз уж все равно не спится.

Общаться с представителями смежного ведомства не хотелось. Поэтому дорожку до дверей преодолели дробной рысью. Оказавшись под козырьком, чекисты взяли оружие наизготовку, а здоровенный Бецкий просто дернул дверь на себя, так что магнит с жалобным звоном поддался. Створка распахнулась, и два дробовика уставили стволы в проем.

– Позвольте мне… – сказал дед, протискиваясь вперед, а клинок, прошелестев, показался в свете тусклого лестничного фонаря. – Все же лучше, буде такая возможность, не стрелять – шумно. Меч куда тише.

– Прикрываем, – кивнул Бецкий, пропустив художника.

Тройка вошла в дом. Понтекорво первым; сбоку, отстав на полшага, – высокий майор. Со спины – Быхов, который поднимался боком, нацелив ружье назад. И никого более не беспокоила перспектива столкнуться с гражданином, который вознамерился внезапно вынести ведро. Ибо лучше светить удостоверениями перед ночным обитателем дома и плести ему с три короба, чем оказаться нос к носу с другим обитателем ночи при неизготовленном оружии.

Впрочем, лестница была пуста. Мусоропровод мирно пованивал, а из какой-то квартиры доносились приглушенные унца-унца противоречивой молодежной эстрады. Инквизиторы, ведомые вроде как потомком испанских коммунистов, поднялись на нужный этаж.

– Какой номер? – еле слышно прошипел Бецкий.

– Полсотни седьмой, – по авиационному ответил Быхов.

– Точно?

– Да я что, совсем, хату запомнить не могу?

– Тогда звони.

Капитан, опустив дробовик, подкрался к двери и наставил палец в кнопку звонка. Нутро квартиры просверлила электрическая трель. А потом еще одна. Когда капитан прицелился звонить вновь, за створкой зашаркало. Лязгнули запоры, и, без обязательного в эти тревожные годы «кто там», дверь отворилась.

Быхов не мог видеть того, кто стоит за косяком. Но судя по тому, что Бецкий опустил дробовик и облегченно выдохнул, это был антиквар.

Секундное молчание и:

– Охренеть! Гражданин Ровный, вы не ранены? – спросил майор.

Ровный был не ранен. Крови пролилось много, но она была не его.

В антикваровом обиталище лежал труп, зажав саблю в мертвой руке. Бецкий только крякнул. Быхов сильно зачесал затылок, ибо у него под ногами валялась готовая проблема, ведь мертвое тело в квартире – это всегда проблема. Особенно если оно выглядит чисто шашлыком, который только что сняли с шампура.

– Это ты его, Ровный? – майор тоже принялся почесывать голову.

Вопрос, надо признать, дурацкий – как будто имелось много вариантов. Понтекорво мыслил практичнее.

– Давно? – он потряс шпагой, указывая на мертвеца. – Давно, я вас спрашиваю?!

Старик заметно волновался. И, поняв, что антиквар крепко в ступоре, подскочил к покойнику, занося клинок на укол.

– Сейчас поднимется! И… – Понтекорво медленно взял оружие на отлет, присев у тела, которое ощупал и даже вроде бы обстучал. – Нет, не встанет. Странно, ведь мозг и позвоночник целы.

Дед выпрямился и внимательно оглядел Кирилла с головы до пят. Посмотрели на него и чекисты, до сей поры уделявшие его обличью не более внимания, чем мебели. Лишь теперь все трое разглядели, что антиквар вооружен. Прямо в соответствии с профессией – старинной шпагой с необычайно широким клинком.

– Ну, я даже не знаю, – начал было Бецкий.

– А я, наверное, знаю! – закончил за него старик, успевший уже превратить собственное оружие в трость.

Он подошел к Кириллу, потянувшись к его шпаге.

– Вы позволите?

Ровный, все еще не проронив ни слова, отдал древний кусок стали художнику. Тот оттер клинок от крови о брючину мертвеца так бесцеремонно, будто давно привык чистить оружие об одежду заколотых врагов, будто не было в этом ничего особенного или, тем паче, предосудительного. Понтекорво провел плоскость шпаги перед глазами и улыбнулся, как при встрече с потерянным другом.

– Давно, очень давно я не видел этого меча! – сообщил он. – Эфес чужой, а клинок, клинок все тот же!

– Меча? Давно? – соизволил разлепить губы антиквар, после чего по комнате поплыли коньячные ароматы.

– Именно, господа! Перед вами часть нашей истории, которую я, признаться, не ждал увидеть.

– Какой еще истории? – Ровный на глазах приходил в себя.

– Той, господин антиквар, в которую вас втянула судьба. Пока скажу одну вещь и спрошу еще об одной вещи. Доброе попадание этим мечом смертельно для существ, подобных…

подобных почившему Дмитрию Богуславу, каким его застали вы и вы, – кивок в сторону Ровного и чекистов. – Это раз. И два: откуда он у вас, молодой человек?

– Леша Бронштейн принес на экспертизу. Вот только что, может, час назад. Или два.

– Не имею чести знать милейшего господина Бронштейна, но он оказал нам услугу. Это, определенно, знак. Оружие, потерянное так давно, что я и сосчитать не могу; книга, увезенная из проклятого города; ключ, который проведет нас на ту сторону. Все детали головоломки встали на места. Это значит, что нам пора в путь, – художник прикрыл на миг глаза и закончил невесть какую понятную речь. – Не хватает только воина. Но разве когда-то хватало воинов?

По квартире зазмеилась тишина, прерванная, наконец, протестующим голосом антиквара.

– Какой ключ, какой знак, какой, в домонгольскую жопу, путь?! Что вообще происходит?! Я только что Мишу убил! А Миша убил свою жену и едва не убил меня! У меня теперь один путь – в участок! В полицию! В ментовку! В мусарню, если вам так понятнее!

– Вас чудо спасло! – пояснил старик. – Истинное чудо! Вам, всем нам невероятно повезло, что Тень не пришла сюда лично еще раз, погнавшись за книгой! Но даже чудо не сумеет спасти ни вас, ни весь город через сутки! Господа из конторы, подтвердите мои слова, уже сегодня на улицах десятки таких вот богуславов, что едва не отправил вас на тот свет. И они убивают, превращая жертвы в себе подобных. Убивают прямо сейчас! Им и их хозяину нужна книга и теперь еще и лично вы, господин антиквар. Вы слишком много прочли, пока далеко не все, но вы пропитались той старой историей, вы теперь ее часть, ключевая часть, вы – ключ. И вам необходимо унести книгу туда, где все началось! Немедленно! Ибо сейчас вы можете спасти город или погубить!

– Куда? Где все началось? Я ничего не понимаю! – жалобно воскликнул Ровный, всплеснув руками.

– Все вы отлично понимаете! – отрезал старик. – Вы единственный, кто прочел большую часть бургундских бумаг – той самой книги. И вы отлично знаете, куда шел рыцарь и его спутники – в пропавший Сен-Клер! Теперь лишь вы можете войти туда и провести туда нас, чтобы вернуть все части истории в одно место. Это единственный способ обратить все вспять, или Тень ее падет на вас, и это будет хуже смерти!

– Позвольте, Сен-Клер – это в Бельгии!

– Я знаю, юноша. Нам надо в Бельгию. Сейчас же. А по дороге вы закончите читать книгу, ведь она ждет нас у парадного – в машине. Повторяю, нам пора в путь.

– Э-э-э, можно два слова? – Быхов поднял руку, как ученик на уроке. – Или даже три. Бельгия далековато. Не знаю, как у вас, но у меня нет визы, нет заграничного паспорта, даже денег с собой почти нет. И как вы полагаете туда, э? Самолетом? Со всеми этими шпагами? Гарантирую, что возникнут вопросы. Точно так же, как к старинной книге без единого документа, удостоверяющего право на вывоз. Это ж контрабанда!

Старик ответил без промедления.

– Самолет, поезд, корабль воспрещаются. Если в замкнутое помещение проникнет тот человек, с которым вы познакомились на Большом Сампсониевском, нас не спасет никто, дело будет провалено. Ехать придется экипажем. Полагаю, лучше всего подойдет машина господина Ровного – она большая, удобная и проходимая. А о визах не беспокойтесь. Как вы могли заметить, я умею убеждать, – и Понтекорво опять улыбнулся. – Нам следует собираться.

– В первую очередь нам следует затереть кровь содовым раствором и убрать труп, – мрачно заметил Бецкий, положив руку на тылье приклада – дробовик по прежнему висел на тактическом ремне. – Провоняет все так, что соседи завтра вызовут полицию. А Кириллу неплохо бы вернуться домой и не сесть в тюрьму за убийство. Такая моя политика.

– Слава, ты что, реально собрался с этим… этими… – недоуменно промямлил капитан.

– Святослав Александрович, мы присягу давали. И нам бы не худо ее исполнить. Если тебе мало того, что мы видели сегодня, то мне вполне достаточно. Есть шанс всю эту шнягу прекратить? Очень хорошо. Для этого надо в Бельгию? В конце концов, не в Антарктиду.

– А как насчет у меня поинтересоваться? – Ровный только руками развел.

– У вас нет выбора, господин антиквар, – ответил художник. – Прискорбно, но вас его лишили. Кстати, какой суммой наличных в иностранной валюте вы располагаете?

* * *

Через полчаса «Паджеро» уносил четверых спутников по направлению к Нарве.

Тело несчастного Миши Пивника, запакованное в слои пупырчатой пленки и перемотанное скотчем, нашло пристанище в лесу на обочине одной проселочной дороги неподалеку от Кингисеппа.

Товарищам предстояла дальняя дорога, и только художник был уверен в счастливом прохождении таможен.

Бецкий вел машину и курил.

Быхов, накурившись до мокрого кашля, дремал, приклеенный исполнительной челкой к окну.

Понтекорво смотрел вдаль, а может, внутрь себя.

Антиквар, устроившись на заднем сиденье, шелестел страницами недочитанных бургундских бумаг, то и дело сверяясь со словарем в собственном телефоне.

А в багажнике тихо позвякивали меч и сабля, наверное, общались о давно минувших битвах на неведомой стальной лингве.

* * *

Кто я?

Опять этот проклятый вопрос и мгновенная вспышка боли.

Боли я не боюсь, это бессмысленно. Зачем бояться того, что все равно вернется, раз за разом, тысячи раз. Да и может ли испытывать боль тень на земле, тень на стене, тень над зыбкой свинцовой водой? Оказывается, может.

Я, если можно сказать «я» о том, что давно утрачено, я – высокий худой человек. И я брожу над этими свинцовыми волнами, которые несет река, приютившая на своих берегах каменный город. Город наполнен жизнями, которые я вынужден забирать, отправляя в то сияющее, мерцающее, разбитое в осколки нечто, заменяющее мне разум, мою собственную жизнь, мою суть.

Я мерцаю вместе с этой сияющей неопределенностью, как один из ее мельчайших осколков, мгновенный и бессильный блик, который отчего-то не гаснет, хотя должен был давным-давно.

А они гаснут.

Жизни, которые я вынужден забирать.

Но отчего не погас я, влившись в общий хаос этой невероятной силы?

Наверное, я ей нужен в облике высокого худого человека, который бродит, смотрит и ищет. Откуда-то я знаю, что должен найти часть мерцающей неопределенности. Важную часть, украденную когда-то, украденную… когда я еще не был тенью?

Боль.

Швейцарский мизерикорд в черепе.

Украденную мной?

Боль.

Украденную с моей помощью?

Вновь меня буравит и режет безжалостный кинжал.

Эту часть необходимо вернуть. А еще забрать одну жизнь, которая внезапно стала частью того нечто, что мерцает, мечется и ждет. Я был рядом с этой жизнью, но тогда она не представляла угрозы, а ныне представляет. Потому что стала таким же маленьким, но не гаснущим осколком неопределенности, каким являюсь я.

Вторжение.

Я вижу его, и оно его видит.

Это старик. Дряхлая жизнь, перешагнувшая все отпущенные сроки, но не гаснущая. Когда-то мы были знакомы? Это он украл важную часть оно? Или все-таки я?

Боль.

Боль утраты. Все эти маленькие осколки, что сияют и не гаснут, уходят, удаляются от меня, ускользнув, как песок сквозь пальцы. А ведь я был так близко. Значит, теперь настало время искупления, я должен следовать за ними. Догнать, найти, пресечь.

Что делать с теми, кого я швырнул в сияющую неопределенность?

Бросить, это всего лишь огоньки над болотом, вот они есть, а вот их нет. Вокруг много жизней, я всегда могу найти новых слуг. А пока мне пора. Пора покинуть город на гранитных берегах, который я мог бы полюбить, будь внутри высокого худого человека этот я.

Но ведь я – лишь тень.

* * *

Занималась заря.

Короткая белая ночь подошла к концу.

Кошмарные фигуры живых, но потерявших себя людей, кошмарные фигуры людей не живых, что бежали, ползли, брели и переставляли ноги к единому невидимому центру где-то на северо-западе, остановились. Замерли. Второй раз за такую короткую ночь, которая казалась бесконечной.

Все они подняли лица к небу.

Окровавленные, изуродованные смертью, иссиня-бледные и бледно-синие.

И спустя миг над улицами понесся долгий тоскливый стон.

Это слуги горевали о покинувшей их силе, о том, что хозяин бросил их, оставив на произвол судьбы их лишенные собственного сознания тела.

Через минуту или четверть часа, а может, час все они превратились в бессмысленно дергающиеся марионетки, бредущие без всякой цели. И только в мертвых глазах отражалось единственное, что не покинуло их, – неукротимая жажда крови.

Глава 12

Вторая интермедия

– Говорят, до тебя, наконец, добралось письмо от нашего пропавшего друга?

– Так точно, сир.

– Ты прочитал письмо?

– Нет, сир.

– Почему?

Первый из говоривших был стар. Статен, горд осанкою, легок на шагу, но паутина глубоких морщин, разбегаясь от уголков глаз, тяжкая складка между бровей и обвисшая кожа на щеках – все это вкупе с серебряной бородой ясно говорили, что пора весны его давно минула. Старик походил более всего на римский акведук – и крепок еще, и твердо попирает землю лапами арочных опор, да высыпается уже цемент, нет-нет да отвалится красивая облицовка. Если приглядеться – почти нет той облицовки, обнажена надежная нутряная кладка и всем ветрам открыта.

Одет он был вполне понятным манером. Более того, прохожие, завидев тот манер, уважительно кланялись и спешили уступить дорогу. Черное платье, меч у пояса и более того – лапчатый крест кровавой червлени на плаще выдавал в нем яснее ясного рыцаря Ордена Сант-Яго де Компостелла. Сапоги, звеневшие шпорами на каждом шагу, и густая красноватая пыль выдавали иное: рыцарь только что разделался с немалым отрезком пути верхами.

– Оно шифрованное, придется поработать.

– Шифрованное?

– Шифрованное, сир. Причем шифром крепчайшим, быстро его даже мне не прочесть.

Второй собеседник был для стороннего прохожего куда менее понятен. Платье вроде бы светское, да что-то не так. Долгополый, почти в землю упелянд коричневой шерсти при мимолетном взгляде походил на монашескую рясу.

Узкий пояс, тоже, надо отметить, коричневый, более всего напоминал вервие, которым прилично перехватывать одежду опять-таки лицам монашествующим. Впечатление дополнял такой же скромный капюшон, не замотанный на голове тюрбаном по обычаю рыцарей-модников, а накинутый, как положено.

Портили первое впечатление другие детали туалета. Сумка в тиснении, добротные пулены кордовской кожи на ногах и нож у пояса вовсе не хозяйственного назначения – скорее боевой кинжал, что слуге божьему неприлично.

И был он тоже не молод. Младше спутника. Гораздо. А все одно – не молод. Белого в бороде имелось куда больше исходной природной черноты, лишь воспоминания остались от вороной масти, доставшейся при рождении. Сколько лет минуло с той счастливой поры?

Сорок? А может, полсотни? Или, упаси Господи, шестьдесят?

Возраст его никак не угадывался.

Лишь миндалевидные глаза блестели из-под капюшона острым юным высверком, и, пожалуй, даже озорным.

– Хм-м-м… Это точно? – спросил старик под звон шпор по брусчатке.

– Судите сами… эпистола начинается со слов: «Дорогой и незаслуженно забытый друг!» Это, как вы понимаете, предупреждение, что использован код. Вступление к письму: «Не находил досуга, чтобы написать вам, чему не может быть никаких извинений». Не находил досуга в начале фразы – это значит высшую категорию шифрования, тройную. Если бы он сказал «Не может быть никаких извинений, но»…

– Я понял. Протокол безопасности писал я, я знаю, что все это значит. Однако шифр. А шифр, да еще высшей категории – он или боится чего-то, или нашел нечто очень важное. Настолько важное, что не только прямым текстом говорить нельзя, но и даже слабой шифровкою, – старый рыцарь нахмурился и закончил речь не совсем понятно. – Неужто удача?

– Не ведаю, сир. Но доктор опасается слежки – несомненно. Начальные буквы первых строк: к, и, п, р. Код Кипр – это опасность, как вы изволите знать.

– Изволю. Кипр, надо же. По всему видать, Хименеса крепко обложили.

– Или обстановка слишком неспокойная, сир.

Шпоры звенели, гвоздчатые подошвы пуленов вторили им, выбивая ритм из городской брусчатки. И с каждым шагом плыли мимо тесные стены улиц города. Изрешеченные деревянные ставни в обрамлении штукатурки или голых камней, двери в узорчатой оковке или без оной – вся эта городская оправа привычно текла мимо.

Люди прохожие, а было их по дневному времени и хорошей погоде немало, норовили проскользнуть мимо собеседников, не вслушиваясь в их и так не слишком понятную для непосвященных речь.

В самом деле, кому надо связываться с рыцарем святого Иакова и, тем паче, с его секретами?

Даже какая-то женщина, распахнув окно на втором этаже, разглядела пару на улице и не осмелилась вывернуть им под ноги содержимое ведра, что держала в руках. А намерения такие были, о чем свидетельствовали ее решительный облик и густая брань.

Город жил обыденностью: шумел, гомонил, вонял.

– Обстановка неспокойная, и я неспокоен. Ведь Хименес пропустил уже три рапорта, что с ним не случалось за без малого двадцать лет ни разу. Хуже того, наш верный человек в Турне пропал. Нам стало известно, что он собирается лично проведать доктора, и на этом – молчок, никаких известий. А ведь так все ладно начиналось!

– Если мне будет позволено, сир, Хименес всегда перебирал со своим любимым принципом: прятаться на виду. Я понимаю, шнырять ночью по городу в черном плаще не стоит, но все же! Заявиться в Брюгге с требованием аудиенции у Его Светлости герцога – это перебор. Уж очень ты делаешься заметным, прыгая выше головы. Так недолго и допрыгаться. Не стоит дергать за бороду ни Бога, ни тем более Его Светлость.

– У Его Светлости нет бороды. У наследника тоже нет.

– Я пошутил, сир.

– Шутка смешная, м-да. Хм-м-м… куда же все-таки черти дели Хименеса? Так ведь ладно все начиналось! – повторил рыцарь свою исходную оценку неких событий в неведомых до поры землях.

Младший товарищ внес ясность.

– Ладно – это вы о том, что в каком-то бургундском городишке приключилась эпидемия и за неделю умерли пятьдесят человек? Сир.

– Оу! И когда ты начал безоговорочно доверять слухам?! Я чего-то не знаю в твоей недавней биографии? Не стукался ли ты головой? Почему пятьдесят, отчего не пять сотен? Или не пять тысяч? Догадываюсь, что и такие слухи ходили!

– Это мой долг, сир, собирать слухи, фактики, жареные новости, сплетни, а еще – пересуды и толки, включая кривотолки. Есть в моей вынужденной коллекции бабье злоречие, звон, трезвон, перезвон и пара сотен самых отвратительных диффамаций, комеражей вместе с наветами, поклепами, инсинуациями и оговорами. Иначе никак, сами изволите видеть.

Между тем улица, извернувшись, показала свой створ. Створ в свою очередь показал площадь, украшенную восьмигранным фонтаном в цветной плитке. Каждая плоскость высокой тумбы венчалась каменным резным гербом с искусно вделанным раструбом у подножия щита. Жерла извергали струи воды, алмазно искрившейся в солнечных лучах.

Это мог быть и был единственный в своем роде фонтан на целом свете – фонтан святой Анны. А значит, и место действия вскрылось со всей однозначностью – спутники прогуливались по Барселоне. Город очнулся от упоительной сиесты и, как было сказано, наслаждался обыденностью: шумел, гомонил, вонял.

Рыцарь и его товарищ неопознанного возраста достигли фонтана и уселись на бортике, мигом распугав добрых горожан, что набирали здесь питьевую воду. Ну, по крайней мере, заметную часть.

– Фа-а-актики! Вот то-то и оно, что фактики! – проворчал старик. – Если учесть, что эта эпидемия очень даже может оказаться тем, что мы искали так долго, нам не фактики нужны, а факты! Твердо установленные. Проверенные. И… как, бесовское наваждение, это называется?..

– Верифицированные.

– Точно! Верифицированные! Опять же Хименес куда-то пропал.

– В Бургундии война, сир. Очень много вооруженного народа. Доктор мог заехать туда, куда заезжать не следует; сказать то, что лучше не говорить; рассориться с людьми, с которыми ссориться не стоит, – много теперь есть нехороших возможностей.

– Хименес? Заехать-сказать-рассориться? Не туда, не то, не с теми? Этот хитромудрый хлыщ, скользкий как рыба? Ты сам в это веришь?

– Нет. Но возможность имеется.

– И слишком много. Ищут то, что мы ищем, не мы одни. Слухи, как ты сам отметил, расползаются быстро и далеко – только умей слушать. Он мог попасть в капкан к другим шпионам, например, французским. Людовик – продувная бестия, он слишком умен, чтобы не заинтересоваться такими слухами. Да и бургундский Валуа – не дурак, хоть и стар. Доктора могли попытаться завербовать, отравить, придушить в подворотне наши коллеги. Конкуренты.

– От таких примеров я весь изрезался бритвой Оккама, сир. Мой опыт говорит, что самое простое объяснение чаще всего самое верное, сами изволите видеть.

– Я изволю видеть, что у тебя отличное настроение. Это хорошо, ибо с таким настроением и за дело приниматься в радость!

– Письмо расшифрую до заката…

– До заката. А после – что бы там Хименес не изложил, собирайся в Бургундию. Надо внести полную ясность. Уж очень симптомы многообещающие – необходимо разбираться лично. Доверить такое я могу только тебе.

– Благодарю, сир.

– И будь осторожен.

– Когда я не был осторожен, сир?

– Так ведь и Хименес – вовсе не мальчик из церковного хора! И где он теперь? Вот то-то. Не хватало, чтобы и ты пропал.

На том и расстались.

Младший товарищ обещал обернуться с письмом как можно скорее, старший – тот лишь рукой махнул. А потом убрался от фонтана по каким-то своим рыцарским делам. Какие еще могут быть дела у рыцаря?

Человек в коричневой одежке посидел на бортике еще немного и, тяжко вздохнув раза, кажется, четыре, встал и зашагал в сторону письма, расшифровки и скорого отъезда. От последней перспективы делалось тревожно. Прощаться с милой Каталонией он не жаждал, откуда и вздохи. Да что поделать? Не первый и, как он надеялся, не последний раз.

Такая служба.

* * *

Такая служба занесла человека не куда-нибудь, а прямиком в здание госпиталя при капитуле ордена Сант-Яго в Барселоне. При дверях, как положено, располагался внимательный привратник – крепкого сложения монах. Личность пришельца его заинтересовала крайне поверхностно. Тот шепнул короткую фразу – и страж просто ткнул в сторону калитки пальцем, который был толщиной с баварскую сосиску.

Миновав маленький дворик, стиснутый внешней оградой и стенами госпитального корпуса, человек в коричневой вроде-как-рясе свернул налево в сторону неприметной дверцы, за коей его встретили и осмотрели совсем не формально. Там, в зале с поперечником в дюжину шагов, обнаружилась настоящая караульня, всем своим видом напоминавшая, что общество святого Якова – часть церкви воинствующей. Шесть сержантов в бригандинах остались за длинным столом, где драили оружие, а трое встретили гостя, как положено.

Один остановил его поднятой рукой и расспросил со всей подробностью. Пароль, ответ, отзыв. Как звать гостя, с какой целью прибыл и надолго ли. В ходе беседы двое других вояк ненавязчиво стояли чуть поодаль по флангам, опершись на шестифутовые кузы с клинками едва не в длину древка. Удар такой штукой, даже не сильный, легко способен отвалить, скажем, руку. Если приложить обухом – долгий обморок гарантирован, а тупыми, окованными сталью подтоками запросто можно было поломать ребра. Словом, и снаряжение, и сами караульные внушали почтение, каковое гость не преминул явить.

– Порядок, – наконец кивнул начальник стражи, отступая в сторону. – Вы вольны пройти. И простите за беспокойство.

– Простить? За что? Я счастлив, что служба в барселонском командорстве несется столь ревностно.

– Библиотека на последнем этаже, – подсказал стражник и жестом приказал отпереть дверь одному из помощников, который немедленно обогнал человека в коричневом платье и трижды ударил древком в дубовую створку.

Изнутри послышался лязг засова, и наконец дверь отворилась. Внутри, понятно, сидел еще один караульный, которого как раз не хватало до полного десятка.

Библиотека занимала лишь небольшую часть последнего, четвертого, этажа. Быть может, в ней хранилось томов триста. Причем характер их был абсолютно мирный, никак не вязавшийся с охраной при входе. Евангелия, Жития святых, Псалтирь, катехизисы, сборники папских энциклик за разные годы, сочинения святых отцов – то, что обычно именуется собирательно «латинской патрологией». И что-то еще, конечно: служебники, требники и прочее – вовсе не удивительное для обычного служебного либрария при достойном соборе или монастыре.

Но зачем, скажите на милость, прятать за окованными сталью дверьми и гранью клинков Блаженного Августина? Кому нужен этот тотальный Nihil obstat?[38] По здравому рассуждению выходило, что остальную часть этажа занимали вовсе не книги, а, например, орденский архив, где хранились документы не для каждого читателя. А то и вовсе строго секретные.

Гость церемонно поздоровался с архивариусом, а потом испросил «Метаморфозы» Овидия, всенепременно печатное издание.

– Метаморфо-о-о-озы??? – протянул библиотекарь, больше похожий на кабацкого вышибалу, чем на пропитанного пылью книжного червя, какового против воли рисовало воображение при виде шкафов и пюпитров.

– Так точно. В командорию поступили два печатных экземпляра, – кивнул человек.

Библиотекарь вздохнул и выбрался из-за конторки, причем сразу стало понятно, как такой бравый молодец оказался при бумажках. Он очень сильно хромал, а левая рука не разгибалась.

Гость, глядя на него, думал о гранадской сабле, турецком копье или берберском джериде – что еще могло искалечить воина?

Отставной солдат Ордена думал, что пришелец казался приличным человеком, а вот, глядишь ты, вместо Тертулиана – проказник Назон. Вместо Credo quia absurdum – In nova fert animus mutatas dicere formas[39]. Куда катится мир!

Мир в лице гостя катился прямиком к укрытому за книжным шкафом столику с подготовленным пером, чернильницей и стопкой бумаги. Пришелец разложил на столе письмо, открыл Овидия и взялся за работу.

Надо ли говорить, что печатное издание было первым ключом к шифру?

Прочие крылись в памяти человека в коричневом упелянде, что так походил на рясу. Один он расчертил в таблице на чистом листе, непрерывно что-то считая. Другой пришлось выписать на другой бумаге в виде столбца цифр. Причем в ходе работы он громко раскатил в пустой библиотеке престранный вопрос:

– Простите, что отвлекаю, уважаемый брат библиотекарь! А верно ли я помню, что сегодня четверг?

Получив утвердительный ответ, он кивнул и, пробормотав что-то вроде, ага, значит, день четный, вновь повел столбец чисел.

Когда столь пространные приготовления были окончены, человек взялся за письмо. Листал Овидия вослед буквам, что-то выписывал, а когда первый корпус дешифровки лег на бумагу, применил второй ключ, сверяясь с таблицей.

Солнце подбиралось к горизонту, а криптографические усилия к завершению. И чем больше человек наполнял лист строками, тем чаще откладывал перо и утирал пот. Не понять было, тяжкие труды тому виной или содержание текста. Наконец, гость отложил чистовик, заполненный аккуратным мелким почерком.

– Скиа ту скотус… осколок тьмы… неужели правда? А ведь придется мчать, никуда не денешься… вот угораздило же на излете карьеры, а?!

Он в который раз за сегодняшний день испустил тяжкий вздох. Потом долго тер усталые глаза, а после – еще раз перечитал шифровку, то и дело заглядывая в бумаги с ключами. Итогом стал, надо ли уточнять, тяжкий вздох. Незнакомец встал, потянулся, хрустнув затекшей и уже вовсе не юной поясницею.

– Нельзя ли попросить у вас жаровню, брат библиотекарь? – сказал он звучно.

За конторкой в конце зала слышался деловитый скрип пера, сменившийся недовольным кряхтением.

– Жаровню?

– Жаровню. Уж простите, но эти бумаги я обязан сжечь.

– Сжечь?

– Сжечь.

– А вот жаровни-то у нас и нету.

– А… как же вы уничтожаете бумаги?!

– Так в печке.

– Печка годится, – постановил гость, а бумаги, кроме дешифрованного письма, вскоре обратились пеплом.

Человек посмотрел на хозяина не то архива, не то библиотеки и ткнул пальцем в печь.

– У вас никогда куски бумаг тягой в трубу не уносило?

– У нас никогда ничего никуда не уносит, – мрачно ответил архивариус. – В трубе решетка. Муха не пролетит. Точнее, только муха и пролетит.

– Предусмотрительно! – взгляд на травмированную руку. – Это вас где так?

– В самых разных местах. А вы, простите, не из нашей командории, или я бы вас знал. Прибыли издалека?

– Издалека. Лучше не спрашивайте, брат. Из самых разных мест.

– Как вас звать, незнакомец?

– Простите, но с днем ангела мы вряд ли станем друг друга поздравлять.

Искалеченный отставной воин внезапно рассмеялся.

– Точно! Вряд ли! Но мне не ради тезоименитства, мне для учетной записи!

– Напишите, что приезжал доктор. В канцелярии великого магистра, буде случиться запросу, поймут.

– Просто доктор? Без пояснений? В Ордене слишком много докторов, только у нас их дюжина.

Гость издал сто первый тяжелый вздох, который отличался от многих иных за сегодня лишь продолжительностью и, если допустимо так сказать, сугубым весом.

– Нас таких всего двое. А теперь, боюсь, один.

– Дурные вести только что вылетели с дымом?

– Хуже не придумать, брат библиотекарь.

– Тогда удачи, брат! – хозяин протянул руку для пожатия. – До свидания!

– Не думаю, что я вернусь. Прощайте.

* * *

Старый рыцарь Военного Ордена Святого Якова сидел в кресле, подперев голову рукой, и читал. На столе рядом коптили сразу пять свечей, ярко отражавшихся в отполированном серебряном зеркале. Трепет языков огня бликами носился по келье, стоило рыцарю пошевелиться. Назвать помещение иначе как кельей не выходило. Даже для «скромно обставленной комнаты» обиталище было слишком скромным.

Каменные стены, простой стол, простое раскладное кресло, сундук и грубо сколоченная даже не кровать – топчан вдоль стены. Вот и вся обстановка. Из предметов роскоши: упомянутый пятигнездный канделябр и серебряная пластина на ножке – насельник кельи любил работать с бумагами и книгами по ночам, нужен был яркий свет.

На сундуке поместились плащ и меч, а на топчане – давешний собеседник, представившийся в библиотеке доктором.

– Как думаешь, здесь все точно? – спросил наконец рыцарь.

Гость задумчиво пригладил бороду.

– Точно. Точно скачешь в тумане ночью по лесу, гадая – это тебя дубовый сук сейчас в лоб нахватит или осиновый?

– Уж эти твои шуточки!

– Никаких шуточек, сир! С дубовым суком на полном галопе не может быть никаких шуток! Да и с любым другим тоже. Помните, до чего доездился Авессалом сын Давидов?[40]

– Серьезнее!

– Я серьезен, – заверил собеседник.

– Еще серьезнее, гром тебя порази! – рыцарь в сердцах хлопнул по столешнице ладонью, вызвав новый танец световых пятен на стенах. – Седину нажил, а ума – как в шестнадцать лет, честное слово!

– Рад, что я остался в вашем сердце шестнадцатилетним, сир.

– Удавлю.

– Не думаю, сир. Вам для всего этого, прошу прощения, дерьма нужен как раз седой шестнадцатилетний юнец без большого ума. С большим умом от подобных дел бегают, а никак не к ним.

Старик рыкнул. Свечи испуганно расплясались в зеркальном отражении. Человек же ничуть не испугался, привычным взглядом отметив смешливые морщинки, что залегли в уголках глаз рыцаря.

– А теперь о делах! Этом, так сказать, дерьме! – рыцарская рука грозно потрясла бумагу. – Мне одному это что-то напоминает?

– И мне. Вади-эль-Маскат, 1348 год. Арабы описывали сильнейшую лихорадку, как при чуме, и схожее набухание бубонов. В ходе кризиса заболевший теряет рассудок и становится чудовищно агрессивен. Не чувствует боли, испытывает маниакальное стремление к убийству. Сила возрастает многократно. После наступает летаргия, во всем подобная смерти. Город пришлось бросить, благо это пустыня. Говорят, через полгода караван берберов видел среди занесенных песком домов бродящие фигуры. Откуда и сбежали, крича о шайтане.

– Верно! – продолжил старик. – Еще?

– Вымерший остров Комино. Каббалист Авраам Абулафий прибыл туда в 1285 году в поисках уединения. И уединился. Все население острова, а заодно и экипаж галеры арабских пиратов, оказались, как он писал, «странно мертвыми». Большинство было убито, расчленено. Причем, как уверял раввин, травмы были нанесены после смерти. Часть нерасчлененных тел превратились в мумии. И, как уверял раввин, все они, будучи мертвыми, сохраняли способность двигаться и проявляли все ту же жажду убийства. Уничтожать их пришлось огнем или сбрасывая со скал в море. Собственно, в нашем архиве хранится манускрипт Абулафия, куда менее известный, по сравнению с его же Имре Шефер и Шефер а-От.

– Дальше! – потребовал рыцарь.

– Если вы проверяете мою память, извольте, сир. Ваш наставник дон Хуан де Уэска во главе отряда сражался с целой оравой обезумевших от чумной лихорадки людей в Кантабрийских горах в 1415 году. Согласно протоколам, безумцы, получив смертельные раны, вставали вновь. Чтобы убить их заново, требовалось пронзить сердце, мозг и позвоночник. Или просто изрубить на куски. Только тогда тела упокаивались. Интереснее всего, что погибшие воины, а погибло их более двух третей, вставали и шли вместе с безумцами. Выжившие описывали, что орда не трогала только одного человека. Он был жив, его поймали, но он смог бежать. Дон Хуан называл его Разносчиком или просто Чумным. По его словам, человек постоянно твердил про некий Осколок Тьмы.

– И вот здесь мы подходим к самому главному, – старец аж бороду дернул от возбуждения, столь несвойственного его годам и почтенному облику. – К письму Евагрия Сирийца.

– Точнее, его фрагменту, который мы все знаем наизусть.

Человек закрыл глаза и стал декламировать:

– И то верно говорят, что чума пришла из Пелузия, поразив Империю так, что в иные дни умирало в Константинополе до пяти тысяч в день. И я писал то же. Но не так страшна та чума, что послал Господь в годы правления императора нашего Юстиниана, а та, которую Бог милостию своей не допустил, закрыв навеки в городе, имя которого не назову, ибо его более нет. Я был там, сын мой, и истинно видел болезнь, от которой в мире нет спасения. Заразившись, люди теряли рассудок и убивали здоровых, разрывая их на куски.

И многие, кто сумел спастись, неся самую слабую рану, заболевали и сходили с ума от лихорадки. Когда они умирали от болезни или сраженные мечами, они поднимались вновь и шли убивать живых, и не было от них спасения. Многие показывали на черного человека и говорили: вот он, кто принес чуму, а сам не умирает. И сатаной называли его. Но я знаю истину, ибо не он сатана, он лишь его тень. Когда-то на то место, где потом встал город, упал Осколок Тьмы. Я видел его, но не ведаю, чем он является, не ведаю, отчего он проснулся после стольких веков забвения.

Черный человек говорил со мной, и открылось мне, что Тьма принесла чуму, а человек лишь служит ей, ибо суждено им быть двоим – Осколку Тьмы и его тени. Тьма раскололась когда-то, и три ее осколка пронзили наш мир Властью Смерти, Властью Страха и Властью Воли. И, верь мне, будет участь всякого места, где проснется тьма, страшнее участи содомской. И пала на город незримая ограда, которую может преодолеть лишь тот, кто простился с жизнью, и те, кто пойдет с ним.

И тогда вышли воины из Антиохии, и был с ними один, заболевший чумой и обреченный смерти. Они прошли незримую ограду и убили черного человека своими мечами, и пал вместе с ним проклятый город. Но Тьма осталась. Старший среди воинов соблазнился ее мощью и властью, взял осколок и ушел в неведомые края.

Истинно говорю, не уничтожив корень, не погубить и злой побег, который будет возрождаться вновь и вновь. Одолеть же корень – саму Тьму, можно лишь жертвой, подобной жертве христовой. Я, Евагрий Сириец, говорю: берегитесь тени…

– На этом письмо обрывается, как вы, конечно, знаете, сир, – закончил гость.

– И начинается письмо Хименеса! – рыцарь вскочил с кресла. – И знаешь, на что оно похоже?

– Знаю! – гость кивнул. – На шифр, который был зашифрован другим шифром, который скрывает то ли притчу, то ли головоломку, то ли бред. Симптомы болезни очень схожие, но никаких точных указаний на смертеподобную летаргию. Случаи безумия описаны, но не понять – это результат лихорадки или кто-то просто рехнулся? С другой стороны, не многовато ли рехнувшихся для одного городка? Да при таких столь узнаваемых симптомах. И что значит эта его приписка: я ощущаю тьму, город будет закрыт, торопитесь. Вот это он о чем? Сам заболел и теперь бредит?

– И ведь ни одного нового письма, да и это с каким запозданием, черти б взяли Хименеса!

– Черти взяли. Черти взяли нашего курьера в Бургундии. Ведь он пропал. Как и сам Хименес.

– А еще депеша эта… написал так, как будто хотел запутать, а не донести сведения.

– Сир, она ничем не отличается от манеры Евагрия Сирийца. А ведь его эпистолу мы учим наизусть уже лет пятьсот!

– Опять шуточки? Дон Гектор Аурелио, магистр искусств и медицины, сколько тебе лет?

– Куда больше, чем хотелось бы, сир.

– Ступай. Выспись. Отдохни. Ты едешь в Бургундию. Надо разобраться с этим письмом и с этим городком, как его?

– Сен-Клер на реке Уаза, сир.

– Вот-вот, на реке Уаза. Я пока подготовлю и пошлю вперед письма нашим людям в тех местах. Ты, доктор, поскачешь следом. Осмотрись, как ты умеешь. И вот еще что… один не суйся. Когда выяснишь обстановку, следуй в Брюгге. Там живет один чертовски толковый итальянец, который умеет найти что угодно даже у дьявола в заднице, а найдя, разобраться с затруднениями самым решительным способом. Зовут итальянца Петроний. И будь осторожен.

– С Петронием или вообще?

– В первую очередь – с ним. Насколько я помню чертова итальянца, он сам может стать проблемой, очень даже запросто.

– Когда я не был осторожен, сир?

– Как и твой друг Хименес. И где он теперь? – повторил рыцарь дневную свою сентенцию, после чего доктор коротко кивнул и покинул келью.

Часть 3

Глава 1

Рыцарь

– Мне здесь не нравится! – таковы были первые впечатления молодого рыцаря де Лалена о городе.

– Что тут вообще может нравиться? – ответил друг Жерар, оглядываясь.

– Цена всему этому: дерьмо! – плевок Уго де Ламье разбился о мостовую под ногами. – Темноты боитесь, молодежь?

– И дождь перестал, – голос Петрония, писклявый и противный, как всегда, радости не выражал.

– Так это же хорошо! – не согласился шотландец. – Дождик этот, уж простите мою походную прямоту, задрал во все щели.

Испанский доктор молчал, лишь глаза его внимательно озирали темные и пустые улицы.

Сен-Клер встретил отряд странно. Ливень прекратился, стоило пересечь городской померий. Как будто закрыли наверху задвижку огромной плотины, что щедро расплачивалась с летней недостачей влаги небес. Потоп, начавшийся, как и предсказывал де Сульмон, в час пополудни, заливал видимый мир половину суток и не думал прекращать. А вот поди ж ты!

Отсутствие надоевшего ливня не могло не радовать. Зато теперь над рекой поднимался густой туман, уже наполнивший улицы по колено с перспективой вскоре полностью укрыть дома по коньки крыш.

Не могло не насторожить полное безлюдье.

И оно насторожило.

Больше всех переживал издергавшийся де Лален, но тревога накрыла всех – даже Уго. За брутальностью немца крылась все та же озабоченность, а проще говоря, сикуля. Впрочем, крылась плохо, сквозя через прорехи в худой одежде показного спокойствия. Даже бойцы, выгружавшиеся с парома, не гомонили, не ругались, не обменивались дежурными колкостями.

Хуже всего было ожидание.

Пусть и недолгое, но весь коллектив на паром не уместился – с походом вглубь города приходилось погодить до второй ходки, а может, и третьей. Ведь весь немалый табун коней разом, скорее всего, не перевезти.

И ни одного человека. Совсем. Если предместья на том берегу были малолюдны, то здесь улицы как вымерли. Черные силуэты домов, ни единого огня в окнах, ни запоздалого ночного прохожего. Первое – малолюдство пригорода, легко объяснялось дождем и поздним временем. Второе – абсолютное безлюдье, ничем.

Общее настроение и самый очевидный вопрос выразил дизанье лучников Тела Анри Анок:

– Кто-нибудь может рассказать мне, какого лешего нас не встречают? – испытанный воин принялся выжимать насквозь мокрую полу плаща. – Все понимаю, посады, расслабленная стража, ночь, дождь, на улицу неохота. Но здесь?! В город только что зашли тридцать вооруженных парней, а никому и дела нет! Ладно мы – мы герцогский отряд. А будь здесь банда Вилли Хренодуя, чтоб ему в аду икалось, или какая иная банда? Мы бы уже резали бюргеров прямо в постелях, как кур!

Кто-то из лучников поддержал шефа, стоя в толпе на причале:

– Угу. Я в толк не возьму, как отсюда никто не может уехать? Карантин? Ха! Я б из-под такого карантина по три раза на дню утекал!

– Видать, тута так хорошо, что уезжать неохота, хе-хе! – усмехнулся в ответ другой голос.

– Ты, Мердье[41], точно остался бы. Ты и трезвый в городские ворота еле попадаешь, а трезвым тебе и до заката не выдержать.

– Я Готье! – обиделся голос.

– Прекратить базар, – самым будничным образом одернул говорунов десятник.

И они прекратили.

Филипп, сообразив, что все выгрузились, а паром отвалил на вторую ходку, принялся командовать.

– Так, а чего мы толпимся? Анри, центр причала – ваш. Стрелы на тетиву. Петроний, прошу тебя взять левый фланг. Жерар! Ты с десятком на правый фланг. Уго, сир Жан, прошу вас занять центр. Клинки из ножен! И внимательнее! Дрянная какая-то тишина!

Назревавшие пересуды разом пресеклись, а кучка людей вмиг рассыпалась по причалу, превратившись опять в боевой отряд. А точнее – четыре маленьких отряда.

Когда-то здесь и правда стояла башня. Теперь на ее нижнем венце, который только и сохранился, лежала деревянная вы-мостка. Со стороны реки ее ограничивали мощные перила, чтобы, значит, никто не сверзился в воду. По бокам от сходен высились два блочных крана, чьи стрелы теперь вознамерился сожрать туман. Со стороны города лежала небольшая площадь, забранная каменной брусчаткою, а на нее выходили три улицы. Два маленьких переулка и одна – центральная, где, пожалуй, четверка всадников легко уместилась бы в ряд и запросто могли разъехаться две телеги.

На причальную площадь выходили торцы добротных домов под островерхими крышами. Нижние этажи сплошь опоясаны крытыми верандами, где в дневное время, должно быть, велась бойкая торговля, принимали и отгружали товар прижимистые купцы. Судя по высоте и ладному устроению, дома на причальной площади были именно купеческие. Кто же еще позволит себе такие постройки?

И по-прежнему – ни огонька.

Хоть бы ставня хлопнула!

Неужто людям торговым, а следовательно – осторожным, нет дела до того, кто вторгся в ночь глухую с дождем и туманом? Все это было весьма непонятно. Филипп знал доброе бургундское купечество. Народ как на подбор, бойкий. На чужое не претендуют, но за свой грош не только удавятся, но и удавят. И очень даже легко. Сколько раз с недоброй памяти 1302 года гильдии, считая монету, решали, что король или герцог наступают на их кошель?[42]

И тогда вспыхивали восстания.

Часть той самой монеты шла наемникам, на взятки и подкуп общества. Из сундуков появлялись добрые латы, которых иной рыцарь не постыдится. Из-под лавок доставали арбалеты, фальшионы, пики и годендаги, припрятанные до поры[43]. А уж коли пришла пора – бывало, и королевское войско умывалось кровью. Бывало и наоборот. Но бойкости это бургундским купцам не убавляло никогда. Конечно, торгаши славного Эно не отличались буйством фламандских коллег, но все же – это почти те же самые торгаши. То есть к собственному имуществу предельно ревнивые.

Теперь же такое равнодушие к трем десяткам бойцов при оружии на собственном причале!

Кстати, тридцать скоро должны были превратиться в сорок – очертания парома под скрип лебедки уже проступали сквозь туман, а над водой плыло недовольное конское ржание. И, как допрежь, никакого интереса со стороны бюргеров. А ведь сорок обученных, вооруженных до зубов людей могли, напав неожиданно, утопить город в крови.

Плот стукнулся о сходни.

Кто-то непонятливый зычно гаркнул:

– Выгружай коней!

Но возглас канул без эха в липкий туман, как камень в болото – без всплеска. Лишь сердитый Уго посоветовал двинуть крикуна по уху и добавил:

– Заткнись, умалишенный! Кто будет гомонить – отверну голову, вы меня знаете, ослы свинские!

Уго все знали, а потому – заткнулись. Даже конский состав вроде как внял – громкость и частота ржания, всхрапывания и фырканья враз убавилась. Хотя, скорее всего, чуйкие животные прониклись моментом. Уж больно гнетущая сложилась обстановка на этом участке герцогского аудита.

Простоять с мечами наголо пришлось долго – паром управился в четыре ходки. Бойцы, которых туман скрыл вместе со шлемами, маялись неизвестностью. Три или четыре раза Филипп и де Ламье вынуждены были подбадривать парней живительными непристойностями.

На жераровом фланге было подозрительно тихо, что внушало беспокойство. Молодой де Сульмон обладал массой превосходных достоинств, среди которых не водилось ни выдержки, ни дисциплины. Не уснул ли он там во главе отряда?

Молчали и парни Петрония.

И это было хорошо, ибо в их выучке бургундец был уверен – уж очень бывалыми выглядели они, иногда и вовсе – сущими татями. Людишки спаянные, умелые, да и не людишки вовсе. Скорее – подельники.

Наконец, отставшие два пажа привезли последних вьючных лошадей, своего рода маленький обоз. Пришло время выступать.

Вот только куда?

На этот счет у молодого де Лалена имелось несколько соображений, которые он последовательно отринул, оставив лишь одно.

– На конь! – тихо скомандовал Филипп. – Петроний, замыкаешь колонну, договорились? Анри, мы с твоими лучниками идем пешими впереди – будем смотреть, что и как.

– Ты куда собрался, твоя милость? – спросил Жерар, успевший сесть в седло и теперь крутивший залихватский вольт вокруг друга среди всеобщей суеты.

Его скакун, чуя скорый отдых, задорно прядал головой, высоко подкидывал ноги, выбивавшие из настила капли и глухой стук.

– В авангард я собрался. Кто еще дорогу покажет? Вы же здесь никогда не были.

– Дорогу куда?

– К ратуше, где мы еще бургомистра искать будем? Ступай в строй.

– Добро! Эх, вытащим чернильную душу из теплой кроватки!

Жерар погнал коня в колонну, что выстраивалась на площади. Впереди жандармы, позади – вьючные лошади при коневодах. В тылу – Петроний с его живорезами и испанский доктор, смотревшийся чисто жердь на спине мерина. К голове колонны спешил дизань лучников на своих двоих. К ним помчался и Филипп под лязг доспехов.

* * *

– Двери-то заперты, слышь! – прошептал Анок, ступая по мертвой улице, лук в руке, стрела на тетиве. – Видал я брошенные дома, так через один створки хлопают.

Филипп, шагавший рядом с мечом у плеча, согласно качнул саладом, но потом недоверчиво хмыкнул.

– С чего им хлопать, ветра-то нет, воздух, как столярный клей.

– Все едино, вашмилость, вечером ветер был и еще какой. Все, что не на запорах, пооткрывало бы. Не двери, так ставни. В домах точнехонько люди, чтоб мне пусто было!

– Они все жадные здесь, ушли, а двери – на замок!

– Угу, и улицу перед уходом подмели. Больно здесь чисто.

– Однако где народ, где стража, наконец?! Может, не ушли, а умерли все хором?

– Угу, двери заперли, улицу почистили и адью! И трупы с дорог потаскали. Опять не срастается, вашмилость.

Из-под латного бувигера раздалось цыканье самого скептического свойства. На этот раз Филиппов шлем покачался несогласно.

Дизань лучников шел через туман. Из сырых клубов навстречу выступали дома в штукатурке, словно саваном укутанные. Проклятая хмарь слепила не хуже густого дыма – на пять шагов вперед – хоть глаз коли. Да еще луна, светившая неохотно сквозь разрывы в тучах, заставляла мутную пелену мерцать синевато, призрачно, морочить взгляд.

И она морочила, будьте благонадежны.

Глядишь, колыхнется мгла, будто идет кто за ней; а то и вовсе сложит в извивах своих фигуру, тем более явственную в глазах измученных дорогой и неизвестностью людей. Плотная водянистая дымка скрадывала и звуки – лишь где-то в отдалении позади глухо цокали в брусчатку кованые копыта. Но даже топот целой кавалькады слышался, как за полмили. Казалось, лучники плывут в синевато-белом озере, брошенные и забытые, и нет ему конца.

Де Лален с неудовольствием подумал, что уже второй раз попадает их отряд в туман, но стряхнул неверную мысль. Не хватало еще самого себя перепугаться!

– Сколько можно, а? Крадемся через эту пакость, доведись стрелять, так не видно ни зги! – буркнул лучник за спиной Филиппа, а голос показался похожим на говоруна Мердье.

– Ш-ш-ш! – шикнул Анок. – Ты в кого стрелять собрался? Вашмилость, а мы верно идем, а то и правда…

– Не заблудимся. Тут плутать негде – широких улиц в городе две, и обе ведут на центральную площадь. Нам как раз туда.

– Долго ещ… – начал было дизанье, но…

Сырую могильную тишь пробил гулкий громкий звук: ба-а-ам-м-м!

Словно бронзовым громом ударило.

И до того это было внезапно, что опытные воины, как один, дернулись, кто-то вскрикнул, а Мердье охнул. Стрела сорвалась с его лука и, закрутив туман в спираль, улетела вдоль улицы.

Ба-а-ам-м-м! – гукнуло вновь.

И только после третьего до Филиппа дошло – это часы на ратушной башне подали голос, отбивая молотом в колокол. Три часа пополуночи. Сообразили и остальные, а сообразив – выдохнули. Понятный людской звук в мертвом мире заякорил страх и невнятное беспокойство. Отпустило.

Рыцарь и десятник разом обернулись назад, чтобы поглядеть на лучника за спиной. Готье-Мердье держал разряженный лук и виновато ухмылялся.

– Точно пошло. Аккурат между нами, – сказал Анри.

В тылу слышалось ржание перепуганных лошадей – им, видать, тоже не понравился нежданный звон. Кто-то надсаживался, крича нечто вроде: «Кончай козлить, шлюхин сын, драть тя под хвост!»

Филиппу стало стыдно за детские страхи. Знакомая брань и близость отряда окончательно смыли тревогу с души. В самом деле, ну туман, ну ночь непроглядная – эка невидаль.

– Вот мы бабы, Анри! Испугались, как малолетние!

– Не говори, вашмилость, едва в портки не накидал! Нам не воевать, нам впору за мамкин подол прятаться!

– А мы между тем почти на месте. Вон, по правую руку, – Филипп протянул меч, – здоровый такой щит на стене с молотком и щипцами под лилией. Это штаб гильдии ювелиров, еще сотня-полторы шагов – и будет площадь. А ну, шагай смелее!

Лучники заметно приободрились и, как было велено, пошли куда бодрей, чем минуту назад.

– Чего мы, в самом деле, – ворчал Анок, – подумаешь, улицы пустые! Так три ночи, все спят, а кто не спит – забились, поди, под лавки!

Де Лален, примера ради, прибавил ходу, а за ним припустил и весь маленький авангард. Давешняя робость теперь выглядела донельзя досадной. Кто обидит четыре десятка воинов? Просто высунуться боязно – не разберешь ведь, кто грохочет в темноте. Не сорок человек помстятся, да еще спросонья – четыреста сорок!

Мимо плыл длиннейший фасад ювелирова дома, да не дома – домины! Богато жили золотых дел мастера в городе Сен-Клер. Окна забраны в свинцовый переплет с цветными стеклами. Каждый проем в обрамлении резных акантов. А стены не прячутся под штукатуркой, потому как облачены в гладко тесаный гранит – плитка к плитке.

Если Филипп помнил верно, за домом был проулок, потом – лучший кабак в городе, где нравилось сиживать его батюшке в годы штатгальтерские. Случался там и маленький де Лален, и до сих пор нет-нет, а вспоминал упоительно вкусные конфекты – финики в сахаре, которыми потчевал его хозяин. За кабаком – стена в стену, жилище нобиля, как там его звать, что выходило фасадом на Ратушную площадь.

А конфекты, все одно, были хороши.

Детские воспоминания прервал возглас.

– Чу, это чего за… Слышишь, будто топочет кто?

– Жак, позади конские грызла на сорок военных харь, что ты расслышать-то хотел! Конечно, топочет!

Лучники шли по трое в три шеренги, впереди – десятник и рыцарь. Жак, правофланговый, в первой, теперь снял стрелу с тетивы и принялся размахивать ею, как указкой.

– Да не там! – тычок за спину, где и правда было шумно. – А там!

Стрела сунулась в переулок за углом богатого дома, с каковым переулком как раз поравнялся дизань. Стоило лучнику обратить лицо к товарищам, чтобы убедиться, точно ли его поняли, как из тумана в узкой улочке метнулась тень.

Рык.

Тень прыгнула на спину Жака, вмиг повалив на брусчатку. Руки взлетали, как лопасти мельницы, а кулаки с хрустом впечатывались без разбора – в шлем, в бригандину, в наплечники. Пришелец не то выл, не то стонал, обрушивая на лучника град ударов.

Все опешили и не двигались с места.

Не сплоховал лишь Мердье, с шага лягнувший воющую тень сапогом. Черную фигуру нежданно легко перевернуло. Взлетели и опали полы одежды, колыхнулись широкие рукава, и гость из темноты прилег. И никакая это была не тень. И вовсе не черная. Молодой человек, скорее юноша, одетый в длинную ночную рубашку. Юноша оказался тщедушным. Рубашка – извазюканной. Ткань так пропиталась грязью, что по темной поре да от нечаянного расплоха показалась черной.

Как он умудрился свалить коренастого и широкоплечего лучника Службы Тела Его Светлости, а главное – зачем, в тот миг никто и не думал спрашивать.

Просто потому, что Жак с проклятиями вскочил, рванув меч из ножен. Как-то сделалось не до абстракций, ибо стрелок совершенно конкретно пообещал мальчишку выпотрошить.

– Ублюдок сраный!!! – добавил он. – На кишках удавлю!

Герцогский гвардеец тяжело дышал, из разбитого о мостовую носа текла кровь, а тускло мерцавший клинок вместе с недобрыми глазами грозили расправой. Плечом к плечу с ним утвердился Мердье и грозно зашипел:

– Эй, блядина, лучше не вставай, лежи, куда положили!

В самом деле, грязный юноша, только что грянувшийся спиной и, надо полагать, затылком о камень, перевернулся на живот и подобрал под себя руки.

– Замри, кусок гов…

Он не успел договорить.

Мальчишка вскочил, а скорее, подлетел. Как булыжник из требушета, как ядро из пушки. Прямо с земли он кинулся на Мердье, разминувшись с уколом меча на четверть дюйма. Вместо того чтобы повиснуть на клинке, будто бабочка на булавке, тело в перемазанной рубашке плечом врубилось в грудь лучника и сшибло того с ног. Жак, не успевший размахнуться для повторного удара, заработал такую затрещину, что шлем зазвенел немногим хуже часового колокола, а его хозяин вторично полетел на булыжник.

На этом успехи юноши кончились.

Сразу трое матерых мужиков кинулись на него, раздавая пинки и зуботычины. И вот удивительно, тщедушный мальчишка получал удары, от которых иная лошадь сляжет, даже не думая падать замертво. Он подвывал и скулил, да только явно не от боли, а от необъяснимой ярости, и продолжал драться. Да так драться, что от его оплеух покачивало даже отборных лучников, которые все как один отличались крепким сложением и были затянуты в доспехи.

Впрочем, потасовка вышла короткой.

Добравшийся до парня Мердье поймал того за волосы обеими руками и, сытно замахнувшись всем телом, взял «на бошку». Сиречь от всей души грянулся стальным лбом барбюта в лоб мальчишки. А потом, не отпуская волос, приложил его о колено.

Нападавший опять прилег на мостовой.

– Гляди! Да какого хрена?! Он чего, жив?! – заполошно крикнул один из лучников.

Юноша был явно жив и даже в сознании. Ворочался на дороге он не так бодро, как первый раз, но с явным намерением встать.

– Из чего он сделан?! – прохрипел Мердье, с силой прижав тощую руку сапогом к брусчатке. – Эй, держите его!

Послышались стук подков и крайне недовольный голос де Ламье.

– Что за бордель вы развели посреди улицы?! Почему не двигаемся! Кто-нибудь объяснит?! – немец выехал из тумана и теперь возвышался над полем боя, как железная башня.

Башня мокрая и донельзя раздосадованная.

Лучники наперебой объяснили, как могли, предъявив добычу. За подчиненных емко высказался Анри Анок:

– Прибежал из темноты, как черт бросился на Жака. Без здравствуйте! Еле угомонили, не смотри, что тощий. И что с ним делать? Ни слова не говорит, только воет и кусается! Пришлось бить, не на нож же его, в самом деле! И отпустить невозможно – он опять кинется, смотри сам!

– М-да-а-а! – протянул Уго. – Одного мелкого прыща всем десятком не заломать! Я и говорю: бордель! Он чего хоть добивался? Ну, кроме звиздюлей?

– Я ж… Я ж обо что толкую! – дизанье расстроенно всплеснул руками. – Тощего гада понять сложнее, чем лошадь! Слышишь его?

Тощий гад не подвел.

Он исправно бился под сапогами, что прижимали его к мостовой, мотал башкой, скаля щербатые зубы и без остановки рычал, стонал и харкал.

– Анри все точно доложил, Уго. Мы ему ничего не делали, мы его даже обозвать плохими словами не могли, потому как не видели в тумане этом забодавшем! Он где-то там, в проулке, взял разбег и прыгнул. Не хочется так говорить, но – этот первый начал. Первый раз такого буйного вижу! – Филипп в подтверждение слов указал мечом на виновника торжества.

– Ладно, сдайте его на руки кутилье, да свяжите покрепче, не резать же, и правда. Представим бургомистру заодно с вопросом насчет ночной стражи – куда ее черти дели, – ответил де Ламье, поворачивая коня к основной кавалькаде.

Вскоре гость был перевязан, как рождественский гусь. Веревки и ремни держали крепко, что, впрочем, не мешало юноше шипеть, лязгать зубами и ворочать головой, норовя боднуть, кого достанет, или прежестоко искусать.

Но уж это дудочки. Личный состав дизаня был ученый и с гостем держался настороже. Под конец, поскольку ежесекундный стук зубов и омерзительные звуки утомили, мальчишка получил деревянный кляп с закруткой на затылке. А его самого кинули на спину лошади, очень недовольной таким беспокойным грузом. Теперь парень мог лишь таращить переполненные яростью глаза, которые только и можно было различить на разбитом в мясо лице.

После чего прежним порядком, слегка взбодренные дракой и весьма ею же озадаченные, бойцы герцогского отряда выступили на площадь перед ратушей.

* * *

Центральная часть города во всю глотку, не стесняясь, сообщала любому, что Сен-Клер не бедствовал. Была она велика, что само по себе роскошь в месте, где каждая пядь земли на счету. И была она выложена тесаным камнем, гладким, как лед. Такое на стены не всякий может позволить, не то что на вымостку!

Даже туман и темнота не могли скрыть достоинств строений по периметру. По правую руку торец занимала церковь. Не собор, конечно, но весьма солидная храмина при трех башенках, в одной из которых пряталась колокольня, а между двумя другими – балкон над входом, откуда священство должно было возглашать проповеди в дни важных праздников. С боков пристройки. То ли храмовые пределы, то ли баптистерии, или еще что – в царящей хмари было не разобрать.

У церкви за невысокой стеной с воротцами читались очертания палисадника, за которым стоял дом. Дом, по всему выходило, принадлежал настоятелю – кому же еще?

Торец напротив целиком занимал гостиный двор, судя по череде арок, занимавших весь первый этаж. При свете дня, как помнилось Филиппу, торжище выглядело так, будто его целиком вывезли из Венеции. Да и не диво – строил его какой-то заезжий мастер чуть ли не из самой Невесты Адриатики. Давно, лет с полста тому.

По длинной стороне площади плотно, стена в стену, лучшие люди города натыкали своих домов, которые так и подмывало назвать дворцами. С перебором, конечно, название! Но понятие просто добротного жилища они перекрывали с большим запасом. Вид четырех-пятиэтажных особняков пробудил в памяти де Лалена слова «жирные пополаны». Так в Италии называют городских богатеев – поди, венецианский вид гостиного двора такие ассоциации навеял.

Рыцарь против воли стал оглядываться, выискивая единственного знакомого ему жирного во всех смыслах пополана – Петрония, но не выискал. Туман и темнота, знаете ли.

Зато ни туман, ни темнота не могли вполне скрыть капитальные очертания ратуши, куда отряд и стремился.

Изрядное строение под островерхой сводчатой крышей. Крыша вырастала из зубчатой галереи, что пущена была по-над верхним этажом, здорово смахивая на крепостную стену. К углу ратуши была пристроена башня. Мощный квадратный цоколь с четырьмя караульными вышками на высоте крыши венчало восьмигранное продолжение, которое возносило шпиль на высоту двадцать, что ли, пяти туазов. Настоящий замковый донжон.

Позади городского совета располагались просторные конюшни, что было очень кстати, если принять во внимание размер аудиторского отряда. Ну а с правого фланга к ратуше прилепился нескромный дом, также обнесенный собственной стеной. Здесь квартировал бургомистр, где его, по недолгому размышлению, и решили искать по случаю ночной поры.

Де Ламье споро построил отряд полукругом – мало ли что. А сам вызвался идти с Филиппом по бургомистрову душу – для представительности.

– Для представительности?! Увидев тебя в латах, бургомистр, наверное, напустит под себя – хороша представительность!

– Ничего-о-о, глядишь, посговорчивее, это самое! Ты понял!

– Я-то понял. Только, Христа ради, говорить буду я. Ты молча смотри со значением и в нужных местах надувай щеки.

– Ты, молодой, совсем меня за дубину держишь?

– Дубина – не дубина, а я тебя знаю. Ты уставший, злой и голодный. И кругом беспорядок, отчего ты еще сильнее злишься. Того и гляди, как сказанешь что-нибудь из своего военно-полевого репертуара, после чего чинуша точно обгадится!

– Я злюсь? Нет, не злюсь, злюсь я иначе. Я в ярости. Я не сказануть, я бы сейчас кому-нибудь того! В подрыльник! Этак, знаешь, от души!

– Вот! Именно поэтому я буду говорить. Или выйдет по твоей милости недопонимание. Нам оно сейчас вовсе ни к чему. А ты смотри со значением. Взгляд у тебя теперь как раз подходящий.

– Как вам будет благоугодно, шеф, – пробасил Уго и обиделся.

Переговариваясь так, под глухой звон шпор и бряцанье доспехов, друзья прошагали остаток площади и своего немаленького, и такого насыщенного путешествия. Финальная точка пути – ворота. И подле них стало ясно, что дорога закончилась, но все остальное – нет. Более того, возможно, только начинается.

И это была правда, о чем герцогские люди узнают с опасным запозданием.

Пока же их ждали закрытые дубовые створки в затейливой оковке. Сталь змеилась по всей их плоскости ажурным сплетением виноградной лозы и на первый взгляд выглядела несерьезным декором. На второй – ее толщина оказалась в пятую часть дюйма, и заклепки с лошадиный глаз. Нечего и думать вынести такие ворота без штурмовой петарды или хотя бы добротного тарана.

Ни петарды, ни тарана, ни даже завалящей кулеврины (тоже сгодилась бы) под рукой не случилось. Посему Филипп просто постучал воротным кольцом, громогласно воззвав:

– Открывайте! Именем Его Светлости герцога Бургундского!

Ответом была тишина.

Мертвая тишина по вновь заведенной традиции города Сен-Клер.

– Мать вашу! – прошипел де Лален, постучавшись вновь.

И так раз пять кряду. Наконец рыцарь утомился. Утомившись, он обратил очи к наставнику, помощнику, бывшему дядьке, короче говоря – к Уго. Тот посмотрел в ответ со значением.

– Ну?

Еще один взгляд.

– Чего молчишь?

– Шеф сказал молчать и смотреть со значением. Вот я и смотрю.

– Вот осел тевтонский! – Филипп прибавил к ругательству тихое богохульство, а потом, вовсе не тихо, велел: – Трубача мне! Живо! В задницу тишину. В задницу ночь. В задницу бюргеров с их ночным покоем, все в задницу!

Прибежал паж с горном, который рыцарь немедля отнял и сам примерился к мундштуку.

– Я им сейчас серенаду исполню! – пообещал бургундец и исполнил.

Мощь молодых и сильных легких умножилась в серебряном роге, раскатив трубный глас такой силы и звонкости, что слышно было, без сомнений, и на том берегу реки. Даже туман, казалось, испуганно прянул в стороны под напором свежего утреннего звука. Рыцарь вновь набрал воздуха, который в три перелива исторгся в низкий небосвод. И еще раз.

Немец в это время грохотал кольцом. Лошади, заслышав знакомый сигнал к атаке, принялись заполошно ржать и колотить копытами. Шум поднялся изрядный, и его услышали.

После шестой, кажется, а то и седьмой рулады в воротах что-то скрипнуло и растворилось малое окошко. В окошке торчал испуганный глаз.

– Га-а-а? – спросил глаз.

– В жопе нога! – срифмовал грубый немец, позабыв обещание молчать. – Открывай, гад!

– А-а-а вы кто?

– Конь из цирка шапито! Открывай, говорю, или ворота выставим!

Подошел Филипп, уже добывший из походной ташки грамоту с грозными печатями. Печати были немедленно явлены.

– Это видел?

– Не-а.

– Чего-о-о?

– Темно ж, вашмилость! – голос у хозяина глаза был перепуганный и хриплый спросонья.

– Я поверенный герцога Бургундии Филиппа де Валуа! С его личной грамотой! И его именем приказываю немедля открыть ворота!

– А как мне, это самое…

– Читай! – рыцарь сунул грамоту к самому окошку, что, правда, не помогло.

– Помилуйте, вашество! Читать не обучен!

– Ну… – бургундец рассвирепел, растерял аргументы, кроме одного.

Один аргумент, знакомый всему воинскому сословию с детства, готов был подкрепить верительную грамоту всем своим весом. Легко догадаться, что рыцарь хотел скомандовать штурм. Сколько можно, в самом деле!

Но штурм в этот раз не состоялся, потому что позади испуганного и хриплого голоса возник иной, уверенный и какой-то более… хозяйский, если читатель простит столь размытое определение.

– Отопри, видишь, люди почтенные, люди уставшие, люди с дороги. Нехорошо так с гостями, Пепе. Гость в дом – Бог в дом.

Глаз пропал из окошка, а ворота после мгновенной возни заскрипели куда значительнее, раскрывшись во всю ширь.

– Просите, и дастся вам! – облегченно воскликнул Филипп.

– Ищите и обрящете! Толцыте, и отверзется вам. Всяк бо, прося, приемлет, ища, обретает, толкающему отверзается![44] – ответили ему, и в растворяющиеся створки выступил человек.

Среднего роста, аккуратная бородка кинжальной формы, бравые усы в цвет соли с перцем. Одет он был настолько неожиданно, что Филиппу сперва почудилось, что они разбудили отца-настоятеля храма, ошибившись в тумане воротами. Длинное, в землю, платье коричневого цвета в темноте смотрелось рясой. Не вдруг до молодого рыцаря дошло, что никакая это не ряса, а упелянд, приличный для человека в зрелом возрасте. Просто какого-то уж очень скромного фасона. Вряд ли такой станет носить бургомистр столь процветающего города. Даже его приказчик не станет.

– Приветствую вас в Сен-Клере, господа! Добро пожаловать! – последовал вежливый поклон.

Человек заметно шепелявил. Любое «с» или «з» в его устах норовило превратиться в «ш» и «ж», а все шипящие звучали мягко и протяжно. И это не выглядело дефектом речи, скорее – акцентом.

– Филипп де Лален к вашим услугам, – бургундец расстегнул подбородный ремень и снял шлем, чтобы приветственный кивок был ясно виден, как и его лицо. – Но, простите, не знаю, как сказать… Вы же не бургомистр?

– Нет, я не бургомистр, – человек поклонился еще раз.

– Но, тогда… э-э-э, нам нужно видеть бургомистра.

– На этом свете с ним теперь никак не встретиться. Мне очень жаль. Почтенный Эсташ де Гийон умер от лихорадки, что поразила эти места.

– А вы?..

– О, какая нелепость, прошу извинить мое невежество! Я доктор Хименес, – третий поклон за ночь, фамилия же превратилась в «Хименеш».

«Та самая знаменитость, что пользовала недавно самого герцога! Тот самый доктор, который убыл в Сен-Клер и не вернулся!»

Примерно так подумал Филипп, но ни к каким выводам прийти не успел, так как между внушительной фигурой де Ламье и его собственной, куда менее представительной, вдруг пробрался испанец, то ли клиент, то ли спутник Петрония. Просочившись, он вышел на шаг перед шефом аудиторского отряда и поверенного Его Светлости.

«Тоже доктор, тоже испанский!» – пронеслось в голове рыцаря.

Два медикуса из далеких краев стояли друг перед другом молча несколько весомых мгновений. Филиппа поразило, насколько они похожи. Один высокий в доспехах с почти совсем седой бородой. Второй куда ниже, в нелепо скромном платье, слабо припорошенный снегом лет. Тем не менее они выглядели… да почти братьями.

– Дон Гектор, – утвердительно сказал Хименес.

– Мы тебя совсем потеряли, Игнасио. И брось кривляться под галисийца, ты отлично говоришь по-французски!

– Рад тебя видеть, Гектор. Ну что же, так вышло, что я временно квартирую в этом доме. Вас, я вижу, целое войско. Но не беда, сейчас Пепе кликнет мажордома и разместим всех. Пожалуйте, господа, в славный город Сен-Клер-на-Уазе!

И как по волшебству, из речи доктора испарилась вся шепелявость, что звучала не как дефект, но как акцент.

Теперь путешествие и в самом деле завершилось.

Приключения же только начинались.

Приключения?

Вернее сказать, неприятности.

Глава 2

Антиквар

– Бецкий! Твою мать! Какая операция?! Нет, ты скажи, какая, блядь, операция?! Ты вообще знаешь, что у нас творится?! – рычала умная переносная трубка начальственным голосом.

Майор выглядел виновато, но не особенно. Говорил твердо, хотя и с пониманием момента.

– Так точно, товарищ полковник!

– Что «так точно»?! Все мне говорят «так точно»! А я между тем тону в говне!

– Виноват, товарищ полковник!

– В чем ты виноват, майор?! Сегодня менты перестреляли человек пятьдесят! Да не просто так, у них двухсотые! И ничего не кончилось! По всему городу пальба, как в Сталинграде! ОМОН, СОБР на улицах в полном составе! Все на усилении! ЦСН подключилось! Мне телефон с ночи отрывают! Ты знаешь, откуда мне звонили?! Оттуда! А у вас с Быховым, мать твою, операция! Какого хрена?! Какого хрена без доклада?! Па-а-ачему не согласовали?!

– Пришлось действовать по ситуации, товарищ полковник. Отрабатываем сведенья от информатора. Они напрямую связаны с тем, что в городе творится.

– Мне прямо полегчало! Славочка, вы – мой герой! Скажите, куда тебя поцеловать?! Ты же, наверное, догадался, что в наш отдел сгрузили расследование? Инквизиторы, говорят? Вот и занимайтесь – ожившие трупы по вашей части. Чего молчишь? И почему голос такой спокойный? Ты как будто не удивлен?

– Никак нет, не удивлен. Мы с капитаном Быховым вчера ночью вступали в контакт с объектами, которые вы обозначили как «ожившие трупы». Предполагаю массовое применение химического или бактериологического оружия, усложненное по неизвестной методике.

– Какой еще методике? Что ты плетешь, Бецкий?

– Это мы и пытаемся выяснить, товарищ полковник.

– Выяснить… кстати, а где рапорт по стрельбе на Чугунной?! Вы, оба два, человека завалили, кто за это отчитываться будет?! Пушкин?

– Товарищ полковник, есть основания полагать, что фигурант с Чугунной, Дмитрий Богуслав, является нулевым пациентом. С него началось заражение. Соответственно я посчитал возможным задержать рапорт до выяснения обстоятельств в максимальном объеме. Думаю, что сейчас будет временно не до рапортов…

Глас начальствующий перебил майора, едва не расколов телефон.

– Думаешь?! – взревела трубка. – А чем ты думал, когда сваливал непонятно куда?! Без согласования, без здрасте, без единого телефонного звонка?! Мы всем отделом по ноздри в дерьме, шквал бумажек такой, что можно утопнуть, а он думает! Думать тебе нечем, у тебя на месте головы жопа! Вот что я должен был думать после такой ночи, когда у меня сразу два сотрудника исчезли?! Я тебе скажу что! Я уже готовился на вас похоронки писать! Ориентировка по всем моргам! – внезапно полковник успокоился и заговорил ровно. – Так, по существу, раз ты уже насвоевольничал. Что за основания, что там с бактериологическим оружием, что за информатор?

– Това-а-арищ полковник, я не могу раскрывать личность агента, тем более по телефону! – заныл Бецкий. – Три, край четыре дня, и мы предоставим полный отчет, гарантирую, под мою ответственность.

– Козел ты, Слава, – сказала трубка, разродившись потом тяжкими гудками.

Капитан Быхов, слушавший беседу, навострив правое ухо, выдохнул.

– Фу-х, вроде Палыч не совсем сильно расстроился.

– Вроде не совсем, бывало хуже, – майор согласно кивнул всем телом и принялся потрошить из телефона сим-карту и аккумулятор.

Возле чекистов нарисовался Ровный. Он с интересом посмотрел на манипуляции Бецкого и спросил:

– Это вот зачем? – и ткнул пальцем в распатроненную трубку. – Для понимания.

Быхов с досадой крякнул.

– Гхе-гхе, товарищ Ровный, что за вопросы! Нас в два счета отследят по сигналу. И когда выяснится, что мы в братской Польше без единого документа, мы даже выговором не отделаемся. Погоны вместе с головой, того! Мне погоны как-то еще не жмут.

Бецкий спрятал запчасти в карман брюк и с надеждой воззрился на антиквара.

– Где сигареты?

– Вот, – Ровный протянул целый блок голубенькой раскраски с задумчивым желтым дромадером на боках.

– Ох, класс! – Быхов отнял у коллеги упаковку, сел на капот и принялся срывать с нее пленку. – Тринадцать часов в дороге, я бы скоро на людей кидаться начал, честное слово.

– Вы слишком много курите! – очередная банальная истина в антикварном исполнении.

– Ничего-о-о! Здоровье по нашим делам нам, очень может быть, не понадобится. Умирать я предпочитаю как следует накуренным.

– Делись, – потребовал Бецкий, сделав хватательное движение рукой в направлении уже почти вскрытой коробки. – Кстати, а где дедушка? Что-то он застрял в сортире.

– Доживи до таких лет, я на тебя посмотрю, ага! – Быхов добыл огонь из зажигалки и с наслаждением затянулся, облокотившись на капот «Паджеро».

– Вот он, идет! – сообщил Ровный.

* * *

Дело было, как уже говорилось, в братской Польше.

Стартовать из Питера удалось не ранее двух ночи. Пока антиквар собирался в путь, ведь застали его практически в домашних тапочках, пока заматывали тело Пивника в пупырчатую пленку и с большими предосторожностями грузили в багажник, пока затирали кровь… времени прошло порядком. Пустая дорога пронесла экипаж мимо Пскова, до латвийской границы. Таможня дала добро, но о таможне отдельная песня.

По трассе Е62 обогнули Даугавпилс и вторглись в Литву у Зарасая. Оттуда «Паджеро» домчался до Каунаса, объехал его, взяв курс прямиком на Польшу. И вот в местечке Шиплишки, не доезжая Сувалок, чекисты взбунтовались. Оба не спали больше суток, никотиновое довольствие полностью вышло еще у Анталепте, хотелось есть. Словом, пилотаж в таком состоянии был попросту опасен.

Предложение Ровного порулить собственным транспортным средством заблокировал художник, сказав, что ему надо читать – вот пусть и читает. Потому как с машиной прекрасно справляются инквизиторы, а со старофранцузским текстом – только он, Ровный.

Пришлось тормозить у первой попавшейся заправки приличного вида с мотелем в непосредственной близости. И теперь, под желто-синей вывеской ARIS, верный джип поглощал бензин, художник – наоборот, расставался с накопленным в туалете, чекисты отчитывались перед начальством, а Ровный был услан на разведку и за сигаретами.

Разведка, понятное дело, потому как Ровный был максимально осведомлен в иностранных языках. Не помогли даже ссылки на то, что польского он не знает вовсе. Майор логично рассудил, что много лет частивший по закордонным странам Кирилл в любом случае осведомлен лучше всего собрания. Художник скромно отмалчивался.

Результаты рекогносцировки были удовлетворительными.

Рядом с АЗС по левую руку располагалась корчма Wilczy Glod, укрытая в домике с белыми штукатуреными стенами, деревянными колоннами под старину и красной черепичной крышей. Напротив, по правую руку, расположился отельчик, суливший Pokoe Komfort.

Итак, авто, напитавшись калориями, исходило жаром дальней дороги на обочине, а товарищи обратили стопы к месту общественного питания. После, по плану, следовал здоровый четырехчасовой сон. Или, как обещал капитан Быхов, они всем коллективом расстанутся со здоровьем у ближайшего столба, без всяких там оборотней и убийц.

– Что еще за Вильчы… черт, Вильцжий глод? – поинтересовался капитан, разглядывая окна в веселеньких цветочных каймах.

– Волчий голод, надо полагать, – перевел антиквар.

– Ну вот, а говорил, что по-польски не разумеешь.

– Я и не разумею. Надеюсь, про Pokoe Komfort уточнять не надо?

– Волчий голод – это как раз про меня! – Бецкий аж носом повел, впитывая близящиеся запахи провианта. – Вы как, путешественники, не прочь от души пожрать? Тем более господин антиквар угощает.

Скуповатый Кирилл хмыкнул. Обстановка как-то не располагала к проявлениям фирменного жлобства, что, к антикварову удивлению, не доставило ни малейшего душевного дискомфорта. В любое другое время Ровный обязательно расстарался бы шутника примерно отбрить. Тем более не шутника. Записным гобсеком он не был, но чье-то желание прокатиться на халяву за его счет, да еще высказанное столь нахально, рождало немедленную реакцию. А не пойти ли вам, милейший, в те места, куда Макар телят не гонял, и так далее.

Теперь же никаких вообще эмоций. Ну угощает, ну целое трио, да, майор явственно скалится, и что?

Антиквар грустно подумал об утраченном куске самого себя, с которым ему так комфортно было на протяжении многих лет. Впрочем, следом пришла ожидаемая мысль о наркомане Диме, который едва не загрыз его на Чугунной, о Мишане, чье тело дергалось на клинке в его руках, наконец, о выпотрошенном семействе старого приятеля Петухова. Странно было бы сохраниться при таких вводных в консервированном виде.

А все же грустно стало Ровному. И очень жаль себя.

Себя в кресле с рюмочкой «Мартеля», себя с монокуляром в глазу за оценкой очередного прерафаэлита, скажем, Бретналя[45]. Себя на аукционе «Герман хисторика» или себя на кухне профессора Прокофьева в ходе получения ценной консультации. Да просто себя, увлеченно скупердяйничающего наперегонки с куда более жадным Лешенькой Бронштейном в любимом ресторане «Русская рюмочная № 1», что на Конногвардейском. Ведь ничего этого больше не будет.

Не выйдет теперь, как и прежде, закусывать в Бронштейновой компании. Всегда в уголке мозга будет висеть тот сраный факт, что Алексей был в его квартире за три минуты до того, как Мишаня окончательно слетел с катушек. Кресло погублено саблей, а всякое новое будет напоминанием, почему его пришлось покупать. И так далее по всему абонементу, начиная с проклятого французского текста, который пламенем горел в сознании с того самого момента, когда Петухов его подсунул. Заканчивая им же – манускриптом.

Сержанта и Пивника тоже жалко. И жен их, которые пропали ни за что, прицепом. Но себя все-таки сильнее. Потому что своя рубашка ближе к телу.

«Вот ты, Ровный, а! Нашел о чем горевать! Какой коньяк, какое кресло! В живых бы остаться! А с этим у нас серьезные проблемы», – пронеслось в голове антиквара, а вслух он сказал невпопад:

– Просто поразительно, сколько может случиться меньше чем за неделю.

И все с ним согласились, хоть и странный это был ответ на предложение пожрать всем хором за его счет. Похоже, одинаковые мысли вертелись сейчас в головах его спутников. По крайней мере, в головах инквизиторских. О чем думал художник Понтекорво, угадать было никак нельзя.

Согласившись, компания вступила под кров «Волчьего голода». Интерьер был настолько попсовый, что даже казался милым. Оленьи рога над первым камином и колесцовый пистолет над вторым. Фашины хвороста вдоль стен и вязанки чеснока под потолком. Керосиновые лампы и ржавые весы на полках. Все было как-то…

– Дешево, но с понтом, – поставил общий диагноз Быхов. – Пистолет, видал, какой?

– Подделка, причем дрянная, – уточнил диагноз антиквар.

Бецкий оказался более реалистичен.

– Фигня! Главное, пахнет вкусно, так что голодными не останемся!

И с этим тоже все согласились.

Переговоры о заказе доверили вести Ровному, вновь апеллируя к его опытности и знанию закордонных наречий. Официантка, что была одета фольклорно, вмиг распознала в собрании россиян, хотя Кирилл изъяснялся по-английски предельно чисто и не без претензии на оксфордский выговор, а остальные сидели, набравши в рот воды. Распознав, девушка страшно изумилась тому, что целый квартет русских мужиков упорно не желает заказывать водки. И даже от пива отказывается.

Что-то тут было не так – в этом девушка проявила завидную догадливость. В чем именно заключался непорядок, к своему счастью, она так и не узнала.

– Нарежусь, братцы, – пообещал капитан. – Когда все закончится, вернусь домой и нарежусь. Всех приглашаю, ты как, товарищ Понтекорво, поддержишь компанию?

– Не думаю, что смогу, – ответил художник, пристраивая свою непростую тросточку к столешнице.

– Чего так? Здоровье не позволяет или по идейным соображениям?

– На здоровье не жалуюсь, ротмистр. Просто для меня эта дорога, по всему выходит, без обратного билета.

Быхов пару секунд размышлял над идиомой «без обратного билета», а потом догадался и возмущенно сверкнул очами.

– Да ну тебя, придумаешь тоже! Что за упаднические эти самые?

Бецкий, без всякого смысла листавший меню с заманчивыми фотками еды, протянул:

– Насчет дороги. Не будет ли любезен многоуважаемый джинн ввести нас в курс дела. Детально. Пока заказ не принесли, пока мы спать не завалились и так далее.

С минуту пришлось истратить на пояснения, кто такой многоуважаемый джинн и отчего майор обращается к Понтекорво столь странно. Дедушка, хоть и жил на свете очень давно, а советских мультиков не знал вовсе. Когда все прояснилось, вредный старик пошел в отказ.

– Нет, джинн не будет. Пока рано. Во-первых, мы все устали, что скажется на восприятии, да и на изложении. Все-таки я старый человек, и бодрость моя далеко не та. Во-вторых, и это главное, господин антиквар еще не закончил с книгой. В ней, я полагаю, есть кое-какие ответы. Вам же не так много осталось, господин антиквар?

– Хватит мне господинкать через фразу, честное слово! – Ровный даже слегка вспылил, до того его успела утомить древнемодная манера выражаться, которой щеголял художник.

– Как же вы предпочитаете, чтобы я к вам обращался? – седые брови недоуменно сложились домиком.

– Да хоть «эй, ты» – оно все попроще! – Кирилл откашлялся и, слегка устыдившись мгновенной вспышки, произнес. – Гх-м, простите, вспылил. А с книгой я почти разобрался. В машине читать неудобно, телефон, где у меня словарик, в одной руке, листочки эти – в другой, трясет, ну вы понимаете. Но, в общем, еще часа три-четыре. Не художественный перевод, конечно, но в чем дело – усвою.

– Чудно, господ… Кирилл, как вас по батюшке?

– Кирилла вполне хватит.

– Чудно, – повторил Понтекорво. – Отвечая на ваш вопрос, господин майор, как только наш спутник осилит текст, я сразу расскажу все, что знаю. Насколько это возможно, конечно. В необходимых деталях.

– В необходимых? Кто будет определять уровень необходимости?

– Простите, но – я. Кое-что совершенно излишне и никак не поможет делу.

– Например? – вскинулся Быхов, на лице которого, что уже подернулось свежей щетиной, было нарисовано неудовольствие.

– Например, досадные расспросы о том, сколько мне лет на самом деле, откуда я родом и как умудрялся жить четверть века с устаревшим паспортом, – это явно лишнее. Только время изведем безо всякой пользы. А его у нас не сказать чтобы много.

– Принято! – Бецкий расстался, наконец, с меню и поглядел на коллегу со значением. – Принято, принято, товарищ капитан. На данном этапе расследования считаю вторжение в личную жизнь неуместным.

– Он вообще-то личную жизнь в качестве примера привел. Одного из, – Быхов покосился на художника, вовсе не смутившись не вполне вежливым упоминанием собеседника в третьем лице. – А сколько их еще, тех примеров? Ведь расследование – оно состоит из деталек, как ты не хуже некоторых знаешь. И детальки бывают важные в самых неожиданных разрешениях. Решать же, что нужно, будет он – человек без опыта и квалификации. А ты, товарищ майор, собираешься пойти на поводу у явного непрофессионала. Прощения, конечно, просим, отец, ты человек авторитетный, но в расследовании больно опыт нужен специфический. У тебя он есть, отец?

– Не могу похвастать, – Понтекорво аккуратно сложил руки на столе. – Но, извольте верить, сейчас мой опыт ценнее вашего. Как это теперь говорят? Я в этом бизнесе очень давно. Куда дольше, чем вы, ротмистр, на белом свете живете.

Быхов, судя по всему, нуждался в уточнениях, и старший коллега уточнил.

– Мы, Слава, если ты вдруг не понял, не совсем на расследовании. Черт знает, как вообще назвать это безобразие, но точно не штатным расследованием. У меня такое впервые. У тебя – тоже. Товарищ Понтекорво, судя по всему, действует вполне уверенно, что подтверждает его заверения о компетентности. Считаю полезным довериться. Целее будем. Убедил?

Быхов неохотно склонил голову.

– Считай, убедил. В первом приближении. Ты – старший по званию и все такое, но…

Что «но», узнать не довелось, потому что фольклорная официантка притаранила здоровенный поднос со снедью, а при посторонних текущие вопросы обсуждать не хотелось. Пусть даже посторонние по-русски ни уха ни рыла.

– Да-а-а, лепота! Спасибо гражданину антиквару за угощение! – восхищенно воскликнул Бецкий, глядя на сгружаемые судки, тарелки и кастрюльки.

– Спасибо, гражданин антиквар! – сказал капитан. – Для полного счастья было бы очень полезно заполучить хотя бы одноразовые наборы мыльно-рыльных. Зубная щетка там, бритва и так далее. Особенно бритва. Я к завтрему весь зарасту, а это мерзко. Угостите, товарищ антиквар, еще и бритвами?

Ровный обещал угостить, после чего коллектив с хрустом вгрызся в еду.

* * *

Аэропорт Пулково пульсировал обычным ритмом воздушной гавани мегаполиса. Добавим: единственной, а оттого всегда загруженной, иногда до тромбоза. Вереницы такси и частных авто проталкивались под эстакадами на въезде и выезде. Возле пропускных шлагбаумов слышался умеренный мат – один аппарат заклинило, и теперь те, кто въехал в коридор между отбойниками, оказались подперты длиннющей очередью машин.

Люди роились.

Пассажиры и встречающие с провожающими. Сотрудники аэропорта и стюардессы. Продавцы и официанты ресторанов и десятков торговых точек. Таможенники и полиция.

Внутри живая масса растекалась целеустремленными ручьями и реками. Контроль на входе, к «Шоколаднице» и «Мама пицца», к стойкам регистрации и посадочным гейтам. На упаковку багажа, на получение багажа. К посадочному контролю. В туалеты и из них. Через дьюти фри и прочь оттуда с запаянным в пакеты алкоголем.

Солнце без пощады поджаривало весь этот вавилон на бетонной сковородке, кидаясь фотонами. Фотоны падали так густо, что хоть сачком лови. В небе ревели самолеты. Шел первый час после полудня.

У магнитной рамки при дверях состоялся один из тысяч коротеньких диалогов, как под копирку. Красивая девушка с каштановыми волосами и профессионально пустым взглядом поприветствовала очередного гостя:

– Пожалуйста, телефоны, ключи, все металлическое – в лоток.

Гость молчал.

– Пожалуйста, телефоны, ключи, все металлическое – в лоток, – повторила красавица.

Гость все так же молча еле шевельнул плечами, мол, нечего класть. Девушка на мгновение извлекла из недр внимательный взгляд, припрятанный в безразличие, как нож в ножны, чтобы не затупился о тысячи и тысячи секундных встреч. Но ведь не каждый день видишь человека без мобильного или хотя бы ключей! Так что взгляд извлекли и применили.

– Проходите, пожалуйста.

Гость прошел. Ничего не звенело. Да и вообще, первый, даже внимательный взгляд не нашел бы в нем ничего уж совсем необычного. Весьма не молод. Никаких следов растительности на худом и костистом, словно рубанком вытесали, лице. Судя по совершенно босому затылку, не было волос и под шляпой. Просто говоря, незнакомец был лыс, как бильярдный шар. Бросался в глаза рост. Из-за худобы человек будто прибавлял еще сантиметров десять. Но, если вдуматься, метр девяносто – метр девяносто пять, сиречь не гигант, а просто высокий.

Старомоден. Никакой фантазии насчет цвета: черный пиджак, черные брюки, черные ботинки, черная шляпа и белая рубашка. Все очень аккуратное, но такое же немолодое, как и сам владелец. Из рукавов торчали неправдоподобно крупные кисти, не руки, а настоящие клешни.

Вот, пожалуй, и все.

Каштановая стражница потушила взгляд, забыв очередного посетителя навсегда. Да и до него ли было!

Оператор сканера на багажной ленте вдруг громко забарабанил по клавиатуре, а через пару секунд во весь голос простонал слово «блин», так раскатив начальное «б», что любому было понятно – не блин он хотел упомянуть. И добавил:

– Настя, аллес! Закрывай лавочку!

– В каком смысле «аллес»?

– В том самом. Гамовер. Финиш. Зэц олл. Аревуар. У нас вся система раком… зависла, короче! Ни пса не пашет!

Настя, тряхнув гривой, принялась извиняться перед ожидающими пассажирами, отгородилась от мира лентой с табличкой «входа нет/no entry» и побежала с цокотом каблуков помогать посильно.

Оператор, пусть и пребывал в растрепанных чувствах, остатки джентльменства не растратил.

– Настя, ты чего?

– А-а?

– С тобой все в порядке? У тебя кровь носом!

– И правда… – пролепетала красотка, обмакнув пальцы в алую влагу под ноздрями.

– Ну-ка, присядь!

– Да, что-то голова кружится, я лучше посижу.

Вскоре у закрытой проходной показались парамедики, которые повлекли симпатичную привратницу в направлении медпункта.

Гость же аэропорта, по всему судя, все-таки был пассажиром, а не кем-либо еще. Он целеустремленно добрался до табло, мерцавшее расписанием прилетов-улетов. Добравшись, мужчина изучил его от сих до сих. Изучив, замер, возвышаясь над мечущейся толпой, как волнолом, не сходя с места. Если кто-то мог подумать, что человек в затруднении, то догадка его попала бы в цель.

Через полновесную минуту человек повернул голову, величественно и неспешно, как линкоры, бывало, ворочали многотонные башни. Взгляд его упал на элегантную немолодую даму, которая тоже интересовалась самолетной хронологией.

– Женщина, – пророкотал гость глубоким басом.

Стильная мадам не сразу отреагировала на такое лаконичное обращение, но все же отреагировала.

– Что, простите? – шляпка взлетела вверх в унисон с вопросительно поднятыми бровями. – Я могу вам помочь?

Надо сказать, что шляпке пришлось преодолеть весьма представительную дугу, прежде чем взгляд нашел взгляд. Дама вместе с каблуками едва достигала черного пиджачного плеча.

– Мне нужно в Бельгию, быстро.

– О-о-о! Конечно, нет ничего проще! Видите, вон там. Brussels Airlines, – женщина продемонстрировала отличный британский выговор, – вылет в 20:40, регистрация еще не скоро, у вас масса времени!

Голова в черной шляпе нацелилась на электронные часы, а потом – опять на собеседницу.

– Нет. Надо быстрее.

– Какой вы нетерпеливый! – женщина кокетливо выстрелила дуплетом с обоих глаз, каковой дуплет срикошетил с почти слышным звоном.

Незнакомец походил на линкор не только грацией, но и броней, если можно так сказать про общую невнимательность к проявлениям женского.

– Г-хм! – дама была несколько обескуражена столь мгновенным фиаско. – Рейс «Аэрофлота» на 11:25 вы уже упустили. Следующий в 17:40, но, уж поверьте путешественнице со стажем, с пересадкой в Москве вы будете в Шарлеруа куда позже. Да и комфорт, знаете ли, в брюссельских авиалиниях куда выше. Так что рекомендую подождать прямого рейса.

Гость вновь сверился с часами.

– Нет. Надо быстрее, – повторил он.

– Быстрее будет арендовать частный самолет! – отрезала дама. – Вам не кажется, что это дороговато?

– Деньги не имеют значения, – ответил человек, добавив непонятно, – где?

– Что где?

– Частный самолет. Где?

– Ну, знаете! Имейте совесть, я же не справочная!

– Где? – через мгновение гость сжалился и пояснил, – справочная?

– Там! – палец в шелковой перчатке замер в направлении будки информационного бюро.

Женщина даже не подумала бросить в спину противному пассажиру что-нибудь едкое. Как минимум за то, что даже не поблагодарил. Потому что не противным он ей показался, а очень страшным. Страшнее даже, чем пятьдесят пятый день рожденья, маячивший на горизонте. Она вдруг поняла, что дни рожденья, сколько их еще отмерено, в сущности, хорошие даты. Зависит от того, с чем сравнивать.

Или с кем.

Справочная будка оперативно сориентировала черного гостя к терминалу Пулково-3, где его встретила роскошно скромная стойка частной компании «ВИП-джет». Лак, полированный гранит, циферблаты с надписями «Москва», «Лондон», «Париж», «Нью-Йорк», две очень предупредительные девушки премиум-комплектации. Комплектация была упакована в хрустящие белые блузки, синие галстучки и черные юбки чуть выше колена.

И очень жаль, что чуть, ибо там было чем полюбопытствовать. Впрочем, ниже – тоже было чем. Хорошие, словом, сотрудницы.

Странный господин в черной паре не любопытствовал. Сотрудницы, впрочем, тоже обрадовались не слишком. Уж больно посетитель попался неплатежеспособного вида. Потертого, что ли? Люди в настолько дремучих нарядах личные самолеты арендуют исключительно редко. Когда он едва вошел в вестибюль и гарантированно не мог слышать полушепота за стойкой, блондинка так и сказала брюнетке:

– Го-о-осподи, кого к нам несет, из какого нафталина его вытряхнули?!

– Пф, стремный дед!

Впрочем, гостя обе встретили в две ослепительно фарфоровые улыбки, будто встречали не клиента, а давно потерянного и горячо любимого родственника. Дальнейший диалог настроил блондинку на позитивный лад, а брюнетку, куда более сообразительную, как принято говорить в авантюрных произведениях, по жизни, насторожил.

Потертый дедушка (сколько ему могло быть годков, в самом деле) истребовал бизнес-джет до Брюсселя. Сегодня. Немедленно. Чем скорее, тем лучше. Да, один пассажир. Пассажир – это я. Деньги не имеют значения.

Когда речь зашла о возможности дисконта, старик замолк настолько густо, что сотрудницы решили не усложнять. В самом деле деньги есть деньги, а процент премиальных на дороге не валяется.

Блондинка вспомнила покойного Стива Джобса, чей растянутый свитер и линялые джинсы ни разу ему не помешали. Брюнетка, как было сказано, насторожилась. Не процентами пахло от клиента и даже не нафталином – неприятностями. Какими – на это брюнеткиной сообразительности не хватало, но не премией точно. Террорист? Вряд ли. Террористы обычно или бородатые, или затянуты в хиджаб и пояс шахида и уж точно куда моложе. К тому же она никогда не слышала о террористах, взрывающих бизнес-джеты. СМИ в голос уверяли, что эта публика любит уходить из жизни в составе больших ансамблей. А кого ты промыслишь, скажем, в «Бомбардире»? Двух пилотов и стюардессу? Даже не смешно.

Но дедушка был совершенно точно стремный.

Крашеной дуре Наташке невдомек, знай щебечет.

– Разрешите ознакомить вас с нашими услугами. Вы какие модели самолетов предпочитаете?

– Быстрые.

– Тогда я бы советовала «Gulfstream G550». В своем классе это самая скоростная машина. И просто невероятный салон! Вот посмотрите в нашем буклете! Мультимедийные возможности как в хорошем отеле, диваны, кресла, салон зонирован на четыре отделения… Но я должна предупредить, что «Джи 550» рассчитан на шестнадцать мест, для одного пассажира может оказаться слишком дорого…

Дура Наташка наградила клиента влажным взглядом, подсмотренным у котика из мультика «Шрек». Ей казалось, что на мужчин он действует в ее исполнении неотразимо.

Зря старалась.

– Не имеет значения, – в третий раз повторил гость, а фраза вылетела, как монета из-под чекана – идентичная всем предыдущим: ни интонаций, ни эмоций.

– Скажите, как вы узнали о нашей компании? В интернете, реклама в аэропорту или…

– В справочном.

– Вот как! Хочу напомнить, что забронировать рейс вы могли бы дома на сайте компании. Но раз вы почли нас личным визитом, моя коллега Оксана с удовольствием поможет вам заполнить анкету!

Проводив внезапно завидного клиента заполнять документы, Наталья решила, что здорово ошиблась с выводами. И не старик вовсе. Скорее, в возрасте. Но так ведь – не сопляк, куда как лучше! И мужественный какой! Плечи широченные, лицо правильное, сильное. Худоват только и как замороженный. Но кто знает, какая у него жизнь была. Хм, опять-таки, при деньгах.

«Уж я бы его отогрела! И лицо не просто правильное, а красивое. Опять-таки, при деньгах, хм-м-м».

– Ваше имя и дата рождения? – в мысли и мечты блондинистого содержания вторгся неожиданно докучливый голос напарницы.

– Имя, – ответил гость.

– Да-да, ваши полные имя, фамилия и отчество. Впрочем, простите, я могу сама выписать данные с загранпаспорта, вы не позволите, уважаемый господин?.. – Оксана сделала приглашающий жест, мол, как-то ведь надо вас называть.

Господин ответил все так же штампованно.

– Имя.

Оксана подняла взгляд от компьютера.

– Мне же надо к вам обращаться, по имени куда удобнее! – она улыбнулась так, что солнечные зайчики разбежались от ее зубов по всему холлу.

– Имя.

«Блин, так я и знала! Не террорист, а просто чеканутый».

– Да. Как вас зовут? – еще одна профессиональная улыбка, ибо чернобровая Оксана решила, что никакие тараканы в дедовой голове не заставят ее потерять ни грамма делового стиля и вообще – стиля.

Ох, как она ошибалась!

Худое, без тени эмоций и даже почти без мимики лицо, которое блондинка Наталья сочла красивым, вдруг исказилось. Тяжелая, рубленая челюсть пошла вниз, раззявив рот в немом вопле. Голова задрожала, а следом задрожали пальцы, плечи, колени. Амплитуда мгновенно наросла, так что шляпа сбилась на затылок, а зубы принялись клацать.

«Бо-о-оже, только не это, только не в мою смену! – пронеслось под волосами вороновой масти. – Эпилепсия, сейчас долбанется!»

Блондинка вообще утратила способность думать, лишь испуганно ойкнула, сжав руки на крахмальной груди.

– Имя! – простонал гость. – И-и-имя, и-и-имя, и-и-имя!

Он повторял и повторял это слово, а терзаемые судорогой челюсти произвольно крали фонемы, обращая стон в невнятицу.

– И-я, И-и-м-м-м, Я-я-и, И-и-и-а, И-и-и, М-м-м-я-я…

Но самое страшное случилось через пару секунд. Нет, он не упал, не заколотился в корчах, не пустил пену, высунув язык. Вдруг из трясущихся губ вырвался совершенно чужой голос. Вместо глухого баса «имя» простонал ребенок лет семи. Потом женщина высоким контральто, мужской баритон, его сменило старческое сипение. И опять пришла женщина, и вновь – ребенок, иной, не тот, что кричал первым. Прорвался бас, чей-то треснутый тенор, а миг или час спустя содрогающийся человек в черном стонал, кричал, подвывал, пел целым хором голосов, которые никогда не уместились бы в глотке даже самого искусного чревовещателя.

И слитный этот стон был исполнен такой чудовищно невообразимой боли и страдания, будто за преградой желтоватых зубов крылись не голосовые связки и легкие, а жерло ада.

Внезапно хор умолк, а его место занял знакомый глухой бас, который сложил нечто новое, чего девушки за стойкой никак не могли разобрать.

Сцена длилась несколько секунд, может, с полминуты или минуту, и наконец Оксана отлипла от колонны, куда прижималась спиной, и схватила рацию. Клиент или нет, а он явно нуждался в помощи медиков.

И все прекратилось.

Рука в черном рукаве вдруг перелетела через стойку, сжав запястье брюнетки с такой силой, что рация вывалилась из враз помертвевших пальцев. Человек заговорил как обычно, словно бочка зарокотала:

– Недоразумение. Прошу простить. Я в порядке. Оформляйте. Вот паспорт и деньги, – из-под полей шляпы сверкнули пронзительные глаза.

Сверкнули они такими молниями, что оба менеджера принялись суетиться, пытаясь рутинными манипуляциями стереть то, что видели и слышали.

За час человек прошел таможенный и предполетный контроль, оказавшись в умелых руках сопровождающего агента – деловитого юноши, с которым он почти не общался и совсем не пугал. Через полтора – «Гольфстрим» с черным пассажиром оторвался от взлетки и, заложив круг почета, уложил крылья на маршрут до Шарлеруа. Позади остались перетрусившие девчонки и контролеры, чесавшие затылок над неожиданно сдохшим сканером.

* * *

Кабак «Волчий голод», где обедали спутники, был полупуст. Или полуполон – как поглядеть. Быть может, даже четверть-полон – никто специально не считал. В самом деле, зачем?

Журек был в меру густой, приятно обволакивая исстрадавшиеся желудки. Колдуны с рыбой и говядиной – на выбор, оказались такие нажористые, что хоть с тарелкой проглоти. С ними отличненько заскакивала подхалянская брынза, ломти которой исходили слезой на блюде посреди стола. Все это лакировалось ледяными квасами трех сортов, а в недалеком будущем друзей ждал чай на чабреце и пончики с розовым вареньем.

Одним словом, еда настолько сытная и качественная, что не до рассматривания случайных попутчиков в деле переработки провизии. Конечно, вместо кваса, а лучше – вместе с ним рисовался графинчик крамбамбули, старки или зубровки. Да сошла бы и простая бутыль водки в жестяном ведерке с колотым льдом. Но ситуация не располагала.

И все равно многоопытный и поднаторевший в гастрономическом туризме антиквар расстарался и ублажил товарищей выше всяких похвал.

Художник ел молча, Бецкий вкушал, не уставая благодарить Ровного, а Быхов был безудержен в расспросах касательно местной кухни. Особенно по части спиртного.

– Что такое эта их крамбамбуля, а, Кирилл?

– М-м-м, настойка такая. Бренди на можжевельнике и меду. Она, правда, не их, а скорее немецкая.

– А старка?

– Старка, считай, виски. Ну, для простоты. Ржаной дистиллят, разбавляют до состояния водки и старят в винных бочках с цветом липы, например.

– Ох, красота-а-а! А что, кроме липы?

– Слушай, Быхов, имей совесть, что ты прицепился к человеку про это бухло? Все равно пить нельзя, так дай хоть поесть спокойно, – пробурчал Бецкий, вылавливая из тарелки маринованный груздь.

– Так ото ж! Пить нельзя, а повыспросить нам никто не мешает, ведь так, Кирилл?

– Так.

– Вот видишь! Так что там насчет старки?

– Все что угодно. Насколько фантазии хватит. Грушевые листья, яблоневый цвет, только в путь.

– Ишь!

Беседа текла плавно. Порции иссякали. Наваливалось пресыщение, а вместе с ним – сытая одурь, шибающая в сон людей оголодавших, истомленных дорогой. Дело неумолимо шло к финальному чаю и краткому путешествию до коек «Покоя и комфорта» через дорогу. И все как-то самой собой сделалось хорошо, как бывает только в долгой дороге, когда выпадает случай от души покушать, пообщаться ни о чем, твердо зная, что впереди ждет чай и сон. В сущности, для счастья человеку надо очень немного. Пусть и недолгое то счастье, как и вообще все хорошее под светом звезды по имени Солнце.

В случае антиквара и его эскорта счастье не дожило даже до пончиков.

Просто оттого, что в зале кабака приключилось нестроение и нездоровая суета. До изрядно затуманенных без всякой водки мозгов не вдруг дошло, что в дальнем конце мужчина, или, скорее, парень, что закусывал в компании девушки и еще двух парней, грохнулся на пол.

Понятно, что те засуетились, каковая суета, как круги на воде, пробежала по всему кабаку.

– Надо бы первую помощь! – постановил майор и полез из-за стола.

– Угу, и как-то разминуться с местными ментами, когда приедут. А то у нас документы сам знаешь какие, – сказал Быхов и тоже встал.

– С ментами я договорюсь, – обнадежил Понтекорво, положив руки на трость.

Ровный сказать ничего не успел, так как юноша принялся биться на полу в страшном приступе судорог. И он принялся кричать. Кричать страшно, как если бы его резали ножами по живому.

– Ох, епт! – воскликнув так, Бецкий побежал спасать.

Побежал и антиквар, лихорадочно вспоминая, на что походит эпилептический припадок и что в таком случае положено делать. Только странная это была эпилепсия.

Парень содрогался всем телом, вращал вытаращенными глазами, выкрикивая одно и то же слово: «имье, имье, имье»! Причем крик делался все более отчаянным и неразборчивым. Из слова пропала согласная – несчастный надсадно хрипел, выводя что-то вроде «и-е, и-е», то суча руками по полу, то принимаясь разбирать ногтями лицо. И непонятно было, как именно ему помочь.

Наконец он стал затихать, а жуткие звуки сложились в новое, все более разборчивое «и-е, ил-е, ил-фе, ильфе, ильфе, и-и-ильфе-е-е».

Прохрипев последний раз, юноша замер, выгнулся и без сил обмяк на половицах. Потом он заморгал, потер лицо, размазывая кровь, сочившуюся из многочисленных царапин, ошарашенно замотал головой и, сев, спросил:

– Цо се штало? Для чего йестем на подлодзе?

Столпившиеся вокруг люди – едоки вместе с перепуганным персоналом – принялись поднимать его, усаживать на стул, вытирать лицо салфетками, куда-то звонить, наверное, в местную скорую или что там вместо нее у европейцев? Девушка прижималась к худому мальчишескому плечу в синей футболке, приговаривая:

– Як се балам! Як се балам! Дзеньки Богу! Дзеньки Богу!

Припадок длился, быть может, минуту, а может, две. Парень не успел навредить себе по-настоящему, не успели ему навредить и дилетанты, которые, без сомнений, собирались его спасать. Обошлось.

Вот только что именно?

Такой вопрос прозвучал и среди путников.

– Какого лешего? – спросил Бецкий, усаживаясь за стол, где он немедленно хватил квасу. – Мы какие-то бедоносцы, даже поесть спокойно никак без вот этой и еще какой-нибудь фигни.

– Угу, – Быхов сперва расправился с остатками кваса в кружке, а уж потом сел. – Что это было и что лопотал горемыка?

– Лопотал он два слова, – перевел Ровный. – Сперва он повторял «имя, имя, имя». Это даже мне понятно. Потом было «хильфе, хильфе, хильфе».

– Какого черта это значит? – Бецкий вопросительно уставился на антиквара.

Вместо него заговорил художник.

– «Хильфе» по-немецки означает «помогите».

– Какой-то бред, – капитан налил еще с полкружки пенного напитка. – А это вообще к чему? И отчего по-немецки? Он же лях!

– Майор прав, мы несем беду. На нас лежит тень, и Тень идет по следу. Надо спешить.

* * *

– Какого хрена вы, две дуры, мне насканировали?! – надрывался старший менеджер «ВИП-джета». – Это загранпаспорт? Я вас спрашиваю: это, вот эта вот херня – это загранпаспорт?!

Он тряс перед хорошенькими носами Наташи и Оксаны планшетом. Экран демонстрировал файлик базы данных, где вместо паспорта красовался разворот фирменного буклета: самолет, пальма, морской пляж и еще какая-то духоподъемная лабуда. Совершенно точно не загранпаспорт.

– Он точно нам отдал паспорт. Точно-точно! – тараторила Оксана под аккомпанемент блондинкиных всхлипов.

– Точно! Точно вы у меня без премиальных останетесь, вот это точно! Ну блин, какие же вы тупые, а!!!

– Может… может, связаться с пилотами, и чтобы, значит, они, ы-ы-ы? – прохныкала Наташа.

– Чтобы что-о-о-о?! Чтобы сейчас прямо в полете пилот отправил стюардессу сканировать паспорт еще раз?! Типа расписаться в том, что в «ВИП-джете» работают конченые мудаки?! Ну, то есть, я – конченый мудак! Скажи, Наташа, я похож на конченого мудака?!

– Н-н-нет!

– Ответ неверный! Я похож! Потому что работаю с такими убогими дурами, что на конкурсе дур заняли бы второе место, потому что дуры! Мля! Хорошо, хоть деньги в кассе настоящие! Ну какого ж хрена вы такие тупые, а, бабы?

Тупые бабы дрожали.

Но старший менеджер зря думал, что они боялись его или перспективы остаться без премиальных. В конце смены Оксана плакала, приговаривая:

– Господи, Ната, как я перетрусила! Как он ужасно дрожал, и эти голоса! Ой, блин, я ж теперь спать не смогу! «Хильфе» – вот что он кричал в конце. «Помогите» на немецком, я только сейчас поняла! И рассказать кому – никто не поверит!

Наташа, даром что не самого передового ума, соглашалась.

– И-и-и не надо! Никто не поверит! А знаешь, что самое?

– Что самое?

– Он когда принялся на все голоса стонать, ты не видела его глаз. А я видела. Они каждый раз были разные. Как в калейдоскопе. Синие, карие, черные, серые, зеленые – сотни глаз. Может, тысячи. И они все смотрели на меня!

Глава 3

Рыцарь

На постой располагались, падая с ног. Внеплановый переход от монастыря, где думали отдохнуть ночь, но не отдохнули, дался тяжко. Дождь, дорога, грязь, день в доспехах и скачка доконают кого угодно. Так и вышло.

Лошади, учуявшие конюшню и скорый отдых, принялись жалобно ржать. Пажи, кабы умели, тоже ржали бы жалобно. Ведь им предстояло выставить в денники, расседлать, а после – почистить целую кавалькаду. Да что там расседлать-почистить! Конь, особенно боевой, а значит, наинежнейшего здоровья, требователен. Расседловка и чистка – ха!

Проверить копыта и подковы, укрыть попонами, чтобы не простыли животины после мокрого путешествия. Далее следует напоить. И только через час можно задавать корм. Иначе никак невозможно, ибо грозит иначе вздутие живота, колики и вот, зверь ценой в сорок гульденов испустил дух, иронично поглядывая на хозяина: не уследил, мол, чего уж теперь!

А еще надо умудриться поставить коней так, чтобы не передрались. Да поди уследи, а то изгрызут коновязь или край денника!

Обиходив четвероногий личный состав, те, что о двух ногах, должны заняться амуничником. Стремена, пряжки, металлические концевики и кольца протереть, почистить и смазать, чтобы не подернулись ржой. Подпруги, приструги и путлища осмотреть – не порвутся ли, не растянулись ли? Седельные ленчики и прочее, что сделано из кожи, просушить ветошью, пройтись льняным маслом. А то задубеет, покоробится и встанет колом – зад и ноги незадачливого ездока разнесет потом в кровь за полчаса.

Верховая служба почетна – нет слов, но уж очень это хлопотное дело!

Словом, устал – не устал, а немедленно отдохнуть пажам и слугам, в отличие от лошадок, было никак невозможно. Если учесть, что де Ламье очень недвусмысленно намекнул, что дозор будет стоять круглые сутки, отдых отменялся далеко не только для младших по званию.

Отдохнуть же хотелось. Вытянуть ноги, растянуть усталую спину, пусть даже на соломе, избавиться от опостылевших сапог.

Когда бойцы принялись избавляться, а заодно разматывать портянки, скидывать носки, по конюшне поплыл сильный дух, который едва забивало запахом конского пота и мокрой шерсти.

– Ух-х-х! Вот это тянет! – восторженно протянул лучник Мердье, потягиваясь. – Прет, как в родной казарме! Или той зимой под Гентом! Помнишь, Анри?

– Лучше бы не помнить. Ты нас чуть не задушил! – недовольно поморщился Анри Анок.

– Хе-е-е! – Мердье соорудил на лице щербатый оскал, вроде как улыбку.

– И ничего не хе-е-е! – забалагурили остальные лучники, заводившие коней в денники.

– Точно, Мердье, тебе надо что-то делать с ногами, это ненормально.

– Да уж, воняешь, как нужник, одно слово – Мердье!

– Я Готье, болван!

– Нужник, не нужник, а смрад, будто кто сдох.

– Мердье, у тебя часом нет проказы? Гниешь же заживо!

– Ой, можно подумать, у тебя ноги не воняют!

– Ко-о-озлы! – постановил десятник Анри, с гордостью оглядев подчиненных. – Так, ты, да-да, ты! Куда повел коня? Ненормальный же через седло болтается! Ты его хочешь прямо так на ночевку определить? Скидывайте на пол, сейчас мессир решит, куда бегуна этого сраного того, ну ты понял!

Мессир, то есть Филипп, как раз наладился вслед за пажом в денник, чтобы лично оглядеть верного Гнедка. По дороге его изловил де Ламье, прихватив за плечо.

Раздался тихий шепот.

– Ты далеко пошел?

– Так к Гнедку… – начал было молодой рыцарь.

– Ну, ваша милость, ты его чистить возьмись своеручно на глазах у пажей! Сейчас не время!

– Нам есть чем заняться?

– Еще как. Надо ночного прыгуна свести к этому Игнасио, мать его, Хименесу, или как его, беса?

Филипп отвернулся от двери в денник, чтобы поглядеть на Уго, что и сделал, удивленно переломив бровь.

– Прыгун прыгает, а падун падает. Валится с ног то есть.

– Кто валится? – уточнил Уго, поглядывая по сторонам – не наладился ли кто прилечь.

– Я! Я с ног падаю! До утра не подождет твой прыгун?! – Филипп от такой черствости даже расстроился, состроив соответствующую мину.

– Упадешь позже! – отрезал немец. – Прыгун – повод. Я очень хочу пощупать испанчика тет-а-тет и раньше всех. Уж очень он скользкий, да и попутчики у нас под стать, чисто жабы. Я буду не я, возьмут они доктора в оборот. Хорошо бы поспеть первыми! Пока они на постой определяются, мы успеем без свидетелей поговорить. Намек понял?

– Уж намекнул ты куда яснее. Пойдем! – Филипп кивнул, а потом закричал на полконюшни. – Анок! Анок! Будь добр, передай мне этого нашего дурака в рубашке и двух кутилье покрепче. Сейчас мы с ним разбираться станем.

Кутилье лучников, определенные конвойными, зачесали в затылках. Парень с изувеченным лицом, весь в запекшейся крови, бился в путах, грыз кляп и злобно мычал, вращая безумными глазами.

– Задачка! Ноги развязывать нельзя – беды не оберемся.

– Нельзя, – согласился второй. – Хотя, может, взять на растяжки, как лошадь?

– Вернее будет взвалить на плечи и отнести, вот как он есть.

– Не надорвемся?

– Ништо, чай, не надорвемся. Чего в нем весу – кожа да кости.

– Шевелись! – раздался ободрительный рык Уго.

И вот бойцы уже взвалили извивающееся тело, зашагав вслед рыцарям. Рыцари же держали путь прямиком к торцевым дверям, через которые конюшня сообщалась с домом бургомистра.

* * *

Расквартировался отряд выше всяких похвал с точки зрения тактической, зато с заметными потерями комфорта. Предупредительный доктор говорил, что готов похлопотать насчет постоя у добрых бюргеров, но де Ламье эту благородную идею зарубил.

– Разделяться не будем. Встанем здесь, все вместе!

«Здесь», на которое немец указал широким жестом латной руки, оказалось обиталищем покойного бургомистра вместе со всеми прилегающими постройками. Например, дом очень удачно имел прямой выход в городские конюшни – длиннейшее здание, пристроенное сзади к ратуше. Было там пусто, гулко и как-то затхло, по крайней мере пока помещение не заполнили десятки коней и бойцов.

Петроний и его ребята заняли флигелек, который примыкал к воротам. По всему выходило, что здесь должна была жить прислуга, каковой не обнаружилось. О таком безлюдье в одном из самых богатых домов города стоило подумать. Но, если учесть, что даже бургомистр не пережил чумы, что могло уберечь от безвременной кончины персоны попроще? Филипп решил пока не забивать голову, а какие мысли посещали хитрого итальянца, то всем было невдомек, помимо его самого. Наверняка жирный кабатчик по своему обыкновению думал об одном, опасался чего-то еще, а подозревал все остальное и всех остальных.

Рыцарь шагал через маленький садик во дворе, рядом скрежетало и позвякивало, знаменуя присутствие де Ламье, аккомпанементом выступали злобные стоны связанного паренька, бившегося в руках кутилье. Кутилье, понятно, матерились.

– Хоть бы доспехи снять! – посетовал Филипп, силясь почесать подмышку через кольчужное полотно и дублет. – Вымок весь, в сапогах хлюпает и вообще!

– Ты ноешь, как Жерар. Слушать противно, тьфу, – Уго, поспевший сменить армэ на суконную шапочку, гневно потряс головой и не постеснялся плюнуть под ноги.

– Сутки в броне! Сутки! Любой разноется! Полчаса что-то решат?

– Может быть, все. Надо, надо первыми тряхнуть докторишку…

– Стой, стой, осади коней! Скажи толком! – де Лален поднял руку, все еще облаченную в стальную рукавицу. – Ты кому-то не доверяешь? Кому именно? И почему?

– Я никому не доверяю. Королевский поверенный с его рыцарским словом влез к нам, как намыленный, а…

– Что «а»?! Что «а»?! Сира Жана Синклера к нам пристегнул приказ Его Светлости! Он же не сам, да и бился вместе с нами честно.

– Не сам – куда как удобно. Приказ Его Светлости, а с сира Жана и взять нечего. Подумаешь, порубать топором парочку мародеров и добраться в теплой компании до самого пограничного города, откуда ни один гонец не возвращается, – удобнее не придумаешь! Мой толстозадый коллега того краше вместе с доктором-тихарилой. Объяснениям их цена – дерьмо. Возникли в нужное время, в нужном месте – как в сказке. Я, извини, в такие случаи не верю. И будь ты хоть вот настолько умнее, – де Ламье растворил латную клешню на четверть дюйма, – с порога бы мчался пообщаться с еще одним доктором, который по чудесному стечению тоже испанец! И это единственный человек, который был здесь раньше всех, и единственный, кто может пояснить, какого лысого черта здесь вообще происходит!

– Ты и Петронию не веришь? Это, Уго, с перебором даже для тебя! В конце концов, он твой друг, и именно он спас наши тощие задницы в том селе, если ты еще не забыл! – возмутился бургундец.

– Петронию я верю здесь меньше всех! – сказал, как отрубил, де Ламье. – Потому что он не друг ни мне, ни тебе, никому вообще! Он выглядит как жирный кабан, потому как он и есть жирный кабан. Но при этом он самая опасная тварь на сотню миль окрест! Если ты еще не понял, так я поясню дополнительно, уж поверь – я нашего итальянца знаю не один десяток лет, вот так знаю, вот досюда!

И немец чиркнул гранью рукавицы по кольчужному вороту.

– Хватит песен, пришли! Доставай, мессир, из-за пазухи хитрого придворного вельможу! Чую, сейчас пригодится твое умение складно чесать. Выводи его на разговор, а я, если что, с фланга поддержу, – немец остановился перед дверью в бургомистров дом и взялся за кольцо. – Эй, парни! Вы там на постой решили определиться? Тащи сюда ублюдка, да поживее!

Ночную глушь вновь расколол перестук железа, отворяйте, мол, дорогие хозяева, аж тени деревьев прянули в стороны. Ну или так казалось. Отпер им уже знакомый Пепе, который принялся хлопать глазами и неуклюже раскланиваться, а вслед ему снизошел испанец.

Жилище градоначальника было устроено богато и безвкусно, как будто он и все его предшественники стаскивали сюда все ценное, до чего достали руки. Зала на первом этаже хвасталась коврами по стенам, резными сундуками, не менее резными креслами; еще там были шкафы и шкафчики, канделябры настольные и подсвечники напольные, акваманилы на стойках, оружие в нишах, словом, как в сказке – истинная пещера разбойников, где те хранят добычу. Филиппу невольно подумалось, что татя с большой дороги от важного чиновника отличает не столь многое, как могло бы показаться на первый взгляд.

Подсвечники с канделябрами, едва глянув на дорогие эмали, следовало записать в лиможские. Ковры в собрании охватывали географию от Гранады до Гента, сабли, мечи и топоры в стенных нишах – от берегов Рейна, наверное, до самого Багдада – больно затейными изгибами блестели некоторые клинки. Блестели оттого, что на потолке «пещеры» висело сразу два паникадила и оба, невзирая на ночной час, расточительно жгли масло в четырех дюжинах ламп.

«Ждал гостей, спать не ложился», – решил молодой бургундец.

Хозяин в простецком коричневом платье посреди бургомистрова великолепия выглядел случайным бродягой, не пойми как очутившимся в приличном доме. Или не хозяин, а гость… Верную категорию доктора Хименеса рыцарю еще предстояло выяснить.

Испанец легко сбежал с лестницы, что вела на второй этаж, и поклонился.

– Приветствую славных воинов! Отчего вам не спится в такое время? Не нужна ли моя скромная помощь? – на этот раз он излагал гладко без всякого пришептывания, которым встретил отряд накануне.

«Ишь как поет, а у самого все люстры запалены!» – что-то такое выразилось на лице Уго.

Филипп глянул на друга, а потом обратился к доктору.

– Заснуть не выходит при всем желании. И помощь ваша, вестимо, нужна. Да только не нам, а вот этому гражданину. Ведет он себя уж очень громко и, я бы сказал, пугающе, отчего нам и нет никакой возможности отдохнуть с дороги, – де Ла-лен поманил помощников. – Эй, ребята! Предъявите нового знакомого! Вот, доктор, что такое с пациентом?

Кутилье затопотали по полу, оставляя на паркете волглые следы. В их руках бился и хрипел ночной бегун, перевязанный, как гусь на Рождество.

– Вот, извольте. Напал на нас у площади, двинул кое-кому, а потом еще одному. Постоянно рычит, лезет кусаться и как будто вовсе не устает. Верно я говорю, ребята?

– Все так, вашество! – отрапортовал кутилье.

– Истинная правда, никакой устали не знает, не смотрите, что мелкий, вашество! – поддержал его второй. – Избили-то мы его в ответ будьте любезны – да не помогает!

– Ой!!! – сказал Пепе, уронив с грохотом какой-то поднос.

Испанец принялся распоряжаться, как будто не в гостях, а минимум десяток лет владеет этим домом.

– Отнесите его под люстру и уложите на стол. Пепе! Отведи почтенных воинов в людскую и запали камин. Нам подогретого вина. Шевелись!

– Никак невозможно, господин доктор! Коли мы его отпустим – сразу бросится! – возразил первый кутилье.

– Уж я его как-нибудь удержу, – пообещал немец и в самом деле так придавил парнишку к здоровенной дубовой столешнице, что из кого иного и дух бы вон.

Тощему – хоть бы хны. Пока Пепе уводил бойцов, прыгун исправно бился в путах, выкатывал глаза, а пожалуй что и зенки, непрерывно издавая мычание самого кровожадного свойства. В самом деле, пора бы утомиться от таких долгих и бесплотных усилий, но – ничуть не бывало.

– Так-так! Кто это у нас? Эка вы его, славные рыцари, отделали, мое почтение… – Хименес, не выказав ни страха, ни удивления, ухватил парня за щеки, чтобы повертеть лицо так и этак. – Ну-с, все ясно.

– Ясно? – де Ламье изумился до того, что позабыл прежнее намерение передоверить разговор Филиппу. – Как с этим вот может быть хоть что-то ясно?!

– Вы же не имеете врачебной практики? – испанец отпустил грызущего деревянный кляп юношу и воззрился на Уго. – Вы, как я могу судить, имеете противоположную специальность – поставлять клиентов моим коллегам. Впрочем, ума большого в данном случае не требуется.

– Да поясните толком! – взмолился Филипп.

– Все просто. Это молодой Сорель де Латур-Шерези. У него скончалась вся семья, а потом и он очень тяжело перенес болезнь. Выжил, но, знаете ли, слегка подвинулся рассудком, м-да. Теперь у него приступы, особенно по ночам. Такое бывает.

– Ого, так он из благородных! – воскликнул де Ламье, а его молодой друг только теперь обратил внимание на то, что рубаха, пусть и изгвазданная, сработана из батиста, а по вороту и манжетам из-под грязи проступала мельчайшая плиссировка с вышивкой, явственно указывая если не на благородство, то на достаток уж точно.

– Почтенная дворянская семья, с четырнадцатого столетия проживает в городе. Но, – доктор тяжко вздохнул, – болезнь не разбирает, пред ней все равны: и король и золотарь. Жалко юношу. Последний в роду и, по всему видать, – самый последний. Кто за него теперь пойдет? Хотя, может, его еще и отпустит, а он как-никак наследник. Есть шансы на продолжение славного рода, м-да. Я, правда, не поручусь за целостность половой функции после такого тяжкого течения болезни. Как писал Авл Корнелий Цельс, жар хвори подавляет жар страсти… Постойте, или это не Цельс, а Гален?

– Доктор, вы сказали, так бывает? – перебил его Филипп, сообразивший, что ученый муж в состоянии бормотать про Цельса, Галена и Авицену с Гиппократом до утра. – В городе есть еще вот такие, подвинувшиеся?

– Да будет вам! Сделайте уже что-нибудь, я устал его держать! – бронированный кулак де Ламье ахнулся в дубовые доски, так что стол затрещал.

Доктор споро извлек откуда-то чистую тряпицу и пузырек зеленого стекла, засеменив к рукомойнику, продолжил вещать.

– Не извольте беспокоиться, почтенный рыцарь, он просто очень напуган, помочь этому не трудно, – Хименес намочил ткань, капнул на нее из бутылочки и, подойдя к столу, принялся аккуратно протирать лицо юноши. – Успокоительная смесь Виланова, вода и спокойный голос – вот все, что нужно.

На диво, этого в самом деле оказалось достаточно. Худое тело, только что извивавшееся в путах, аж пенька стонала, стало биться все тише, безумные глаза закатились, веки дрогнули, сомкнувшись, а вместо рыка и воя пришло ровное глубокое дыхание. Молодой де Латур-Шерези, или как там его отрекомендовал испанец, уснул.

– Вот, собственно и все, м-да. Перелом носа, трещина в скуле, глубокие гематомы, гематома височной доли, так-так, крепитация в ребре, о, и в этом тоже. Вывих левой кисти, мышца, судя по всему, надорвана… Да-а-а, славные воины, мальчишку вы избили, не стесняясь! Как это здесь говорят? От-ду-ба-си-ли!

– Схлопотал он, строго говоря, от лучников, причем били его так, что должны были убить – я все видел. А тут пара ребер, нос, вывих какой-то – парень еще легко отделался! Из чего он вообще сделан! – доложил Филипп, отметив про себя, что испанец даже не подумал расспросить о подробностях побоища и с чего вообще лейб-лучники набросились на юношу так свирепо, и не постеснялся вернуть разговор к важному. – Я обязан повторить вопрос: в городе много таких?

– Таких? – доктор удивленно поднял брови. – Кстати, не откажите, отведайте горячего вина, я вижу, вам не повредит, да и мне.

Вошел Пепе с тремя парящими кубками изрядного объема на подносе, и мужчины расселись в другом конце залы подле камина, где тлели дрова. Огромный Уго занял надежного вида кресло, способное выдержать его вес в латах, а доктор и Филипп заняли раскладные стулья с бархатными подушками.

– Милейший! Разбуди Фурнье, разрежьте веревки и отнесите господина де Латура в комнату наверху – вы позволите, господин аудитор? Надо обработать раны, и, я уверен, у него сотрясение мозга – надо понаблюдать. У него с головой и так нехорошо, а тут еще такой меткий пинок в височную область, м-да. Не началась бы лихорадка… Так о чем вы, простите? Каких «таких»?

– Вы сказали: «так бывает», – пояснил де Лален, отпив вина, кстати, оказавшегося весьма недурным, в меру горячим с нужным количеством приправ. – И мне не показалось, что это фигура речи. Ведь не весь же город вымер? Может быть, кто-то еще перенес болезнь тяжело, как младший Латур? Вы поймите, я обязан спросить – а то вдруг на моих людей еще кто-то накинется, а они при оружии, так что сами понимаете – недолго до смертоубийства.

Филипп мелком глянул на старшего товарища, а Уго кивнул, мол, верной дорогой – продолжай.

– Как доктор медицины, не могу исключать такой возможности. Видите ли, дорогой сир, болезнь, поразившая славный город Сен-Клер, при всей схожести с чумой ею в прямом смысле не является. Симптомы не вполне, м-да… Но последствия даже у выживших тяжелые, не простые. В зависимости от природного темперамента все переносят ее очень по-разному. У некоторых я наблюдал некоторым образом схожие явления. Внезапная немотивированная агрессия, которую человек духовного звания мог счесть одержимостью. Но в целом, в целом… в целом здесь теперь спокойно. Карантинные меры, предпринятые вашим покорным слугой, принесли плоды. Вспышек болезни более не замечено, но, сами понимаете, я бы не стал открывать город еще некоторое время – мало ли что. Болезнь весьма опасная, нельзя разнести ее по всей стране, никак нельзя, надеюсь, вы меня в этом поддержите.

– В каком смысле поддержим? – Филипп все еще не понимал, а оттого – продолжал спокойно угощаться вином.

– Вам нельзя покидать город.

– В каком смысле нельзя?

– У этого слова только один смысл: невозможно, запрещено, невместно, немыслимо, исключено.

– А кто же мне, герцогскому поверенному, простите, запретит?

– Вы сами, господин аудитор, и запретите, полагаю. Вы, как поверенный Его Светлости на данный момент, – важнейший чин в городе. Бургомистр, епископ и судья мертвы – я не успел им помочь. Эшвены не в счет – вы их старше по должности. И теперь именно вы обязаны удержать карантин, как герцогский официал. Ведь я смог закрыть город по личной инициативе – не более. Кто я таков? Простой доктор, иноземец, который воззвал к рассудку добрых горожан и помог, кому смог. Но, надолго ли хватит моих заслуг и, как говорили греки: харизмы? Человек его милости герцога, да еще при столь сильном отряде – иное дело, вам ли объяснять! Вы здесь закон, вам и вручаю сей Urbis et orbi со всем облегчением, а то тяжеловата оказалась ответственность, м-да.

В конце длинной речи Хименес принялся дуть на вино, а щеки зарумянились – не понять, от выпитого или от волнения. Филипп сидел, чуя, как под его ногами разверзается сырая бездна. До него постепенно доходило, что он доездился, а пустяковое задание «приехать – нагнать страху – отвалить» на глазах обращается чем-то ну вовсе безобразным. Старый мерзавец Уго отмалчивался, вместо того чтобы прикрыть с фланга, как было обещано накануне.

Сидеть и далее с видом, словно ищешь нечто очень важное на дне бокала, было решительно невозможно. Пришлось тщательно закашляться, чтобы выгадать пару лишних мгновений на размышления. Впрочем – зря. Полезных мыслей не возникло. Никаких не возникло.

– Я-а-а, гх-м, г-хм, так сказать, м-да, – Филипп проклял противное прицепившееся от испанца междометие, продолжив более связно. – Я, как аудитор Его Светлости, гарантирую только одно: закон и порядок поддерживать всеми доступными мне силами. И проверять тот самый порядок в точном соответствии с полученной инструкцией. Инструкция – вот она.

Де Лален добыл из поясной сумы герцогский мандат и потряс им в воздухе.

– Вот! Об установлении карантина здесь ни слова. Не уполномочен. Но…

– Четыре сотни душ, господин рыцарь, почти каждый десятый, – перебил его испанец. – Менее чем за месяц, по два десятка в день. При том, что здесь был я – врач высочайшего мастерства, я многим помог. Не слишком авантажно будет занести такую заразу прямиком ко двору, а ведь меня не хватит на все герцогство, я не разорвусь, а значит, потери будут куда страшнее.

– Четыре сотни! Ах ты!.. Но, позвольте, отчего же один? А ваш коллега, дон Гектор? Он тоже врач!

– Дон Гектор! – испанец спрятал усмешку в усы. – Дон Гектор более ваш коллега, чем наш. В Ордене он не врачеватель, а скорее ловец человеков, который ищет и возвращает заблудших овец. «Кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдет за пропавшею, пока не найдет ее?»[46] Впрочем, и двоих нас на целое герцогство не хватит тоже. Так что я, право, просил бы вас закрыть город на законных основаниях, пока я не отсеку сухие ветви от этой смоковницы.

– Это будьте благонадежны, господин доктор! – сказал вдруг Уго, подавшись вперед. – Это не извольте сомневаться! Пока мы не проверим в этом Богом проклятом месте каждый нужник – никто отсюда не уедет! Так что можете пока заниматься этими вашими ветвями, что бы это, черт возьми, ни значило!

Немец с хлюпаньем угостился от кубка, а доктор едва не упал со стула – от неожиданности. Слишком много стали лязгнуло из кресла и из луженой военной глотки.

– Меня беспокоит не столько зараза, сколько, как это вы сказали? Одержимые? Ну, вот такие, – де Лален кивнул головой в сторону спящего на столе юноши. – Сколько людей, вы говорили, выжило?

– Я ничего не говорил.

– И тем не менее?

– Заболело чуть больше тысячи.

– Ох! Тысячи?! Это значит, это значит, матерь божья! Шесть сотен человек могут в любой момент рехнуться?! Может, даже все разом?! Мы с одним-то не знали, что делать!

Доктор запретительно вскинул обе руки, так что широкие рукава упелянда разлетелись на стороны крыльями неведомой коричневой птицы.

– О, это крайне маловероятно! Все вместе болеют чумой – с ума сходят поодиночке!

– А меня беспокоит вот что, господин иноземный врачеватель, – де Ламье голосом уперся в слово «иноземный», как кинжалом в спину. – Кто приезжал в город до нас? До карантина и во время? Посланцы наследника Его Светлости, посланцы Его Светлости, крестьяне, монахи, а может, еще кто-то иноземный? Расскажите, не стесняйтесь!

– Иноземный?

– Подданный французского короля, а точнее, подданные.

– Это торговый город, кого здесь только не бывает, так что могли, определенно. А я не поручусь, что в точности отличу подданного герцога от королевского – не в том моя миссия и специальность.

– Бросьте! Торговый город, ха! – немец ощерился во все зубы, что должно было символизировать ироничную улыбку. – Если вы не заметили – война на дворе! Какой идиот попрется из Франции в Бургундию, пока король и наследник сцепились?! Уж, наверное, не купец! Скорее, отряд арбалетчиков!

– Насколько я успел заметить, единственный подданный короля в военном звании изволил прибыть с вашим, господа рыцари, отрядом, – возразил Хименес.

– Ага! То есть военного француза вы вполне отличаете! – Уго удовлетворенно склонил голову. – И правда – не велик труд. Доспехи, оружие, золотые лилии на лазури. По утру мы прочешем городок, всех поставим на уши. Если мы вытащим из-под лавок дюжину королевских вояк, а?! Не слишком авантажно получится?

– Послушайте…

– Нет, это ты послушай, испанская клистирная трубка! – де Ламье вдруг перешел на привычную лексику, взяв свой обычный тон. – Я сомневаюсь насчет этого твоего знаменитого карантина-шмарантина. Доведись мне узнать, что ты покрываешь какие-то грязные делишки, разговор у нас выйдет совсем иного толка! Толковать будем по-другому! Уж ты мне поверь!

Рыцарь вскочил, грохнув ножнами о кресло, а его пальцы со скрежетом сдавили оловянный кубок.

– Благодарствуйте за угощение, но я ж тебя вот так…

– Молчать! Молчать, я сказал! – Филипп для убедительности хватил кулаком в подлокотник. – Займите место, сир! Извольте держать себя в руках! Это недопустимо!

Немец тяжко опустился назад, еще раз громыхнув мечом.

– Прошу простить моего помощника, – молодой бургундец церемонно поклонился, приложив руку к груди. – Очень тяжелая дорога, знаете ли, мы все вымотались до последнего предела. Еще раз приношу искренние извинения вместе с благодарностью за посильную заботу о подданных его милости.

– О, оставьте! Я все понимаю, тем более дорога вам выпала непростая. Снаряжение выглядит уж очень говоряще – ведь вам довелось побывать в бою?

Доктор, казалось, был счастлив беседовать с вежливым рыцарем, когда его почтенное врачебное звание не ругают «клистирной трубкой» и не угрожают расправой. Из двери у лестницы выглядывали испуганные слуги, позади которых виднелись дюжие фигуры кутилье, прибежавших на шум.

– В самом деле, благодарим за угощение. Вино было очень кстати. И за подробный отчет о ситуации – наша вам благодарность. Спаси Бог! Засим не смеем более стеснять вас.

Филипп поднялся, а испанец уже кланялся, рассыпаясь в уверениях всемерного почтения.

– Остаюсь вашим слугой и слугой Его Светлости! Всегда рад! А юного де Латура я все-таки понаблюдаю. С вашего позволения!

Каковое позволение Филипп не замедлил дать, а потом увел своих спутников прочь, провожаемый голосом доктора, распекавшего нерасторопного Пепе. «Сколько можно тебя ждать, только за смертью посылать» и – так далее.

– Вот и бери тебя на сложные переговоры! – зашипел де Лален дядьке и воспитателю, так чтобы не слышали кутилье. – Ты что устроил, ведь так все ладно складывалось!

– Как раз я все устроил! Надо было его под конец пугнуть – видел, как глазки забегали, – прошептал Уго. – Как ловко все раскладывает – карантин у него, а кто приезжал, так не могу знать, не моя миссия! Как он в бургомистровом доме поселился, например? Как какой-то неведомый испанец взял и закрыл город, так что ни одна мышь не выскочит? Надеюсь, ты не взял весь его чес на веру? Я скорее готов представить, как здесь хозяйничал дизань-другой королевских солдат, чем то, как местные купчины послушались невесть откуда свалившегося докторишку! Вот если они заодно – вот тогда все куда как складно выходит. Ведь как вовремя умерли и судья, и епископ! Не с кого спрашивать, а что доктор – доктор не виноватый! Он здесь всех вылечил, а город в одиночку умудрился закрыть! У него, как ее беса мать… харизма! Вместе с заслугами! Цена этому трепу – дерьмо! Тьфу!

Уго в который раз за ночь плюнул или даже харкнул.

– Коли и правда болезнь, так тут и купечество перепугается. Любой перепугается и будет слушать доктора, который может помочь, слушать крепко – крепче любого епископа. От попов в такую пору помощь слабая. Разве что отпеть, так что… доля правды во всем этом может быть.

– То-то и дело, что может! А может, и не может!

Голоса удалялись. Потом их скрыла тяжелая дверь ратушной конюшни, а по двору к воротам промаршировала первая смена часовых. Но даже они не заметили, как к господскому дому, в окнах коего по-прежнему теплился свет, вроде бы ни от кого не прячась, но совсем незаметно, прошествовала темная фигура, высокая и стройная, как копье.

Что происходило за гостеприимной дверью временной докторской обители – о том неведомо. Но темная фигура вскоре покинула его. Сторонний внимательный наблюдатель мог бы тогда увидеть, как из-под стены, из самой черной ночной тени вышел совсем другой человек – толстый, почти круглый. Но никого настолько зоркого в тот час в садике покойного градоначальника не случилось. Вскоре над крышами поплыл первый крик петуха и наступило утро.

Глава 4

Тень

«Гольфстрим» резал небо.

Два турбовентиляторных чуда «Роллс-Ройс BR 710», установленные в хвосте, пели реактивные песни и успели бросить под серебряные крылья больше тысячи километров. В иллюминаторах по случаю малой облачности царила ослепительная синева, а внизу расстилалась Балтика. По всему выходило, что позади остались Клайпеда и Калининград, а самолет летит над Данцигской, или, вернее, Гданьской бухтой. Это означало, что скоро автопилот переложит рули, забирая на юго-запад, если, конечно, воздушный контроль не подкинет чего-нибудь этакого.

Воздушный контроль не подкинул по причине того, что связь внезапно и на первый взгляд совершенно произвольно принялась фокусничать. Фокусы были не сказать чтобы своевременные, если учесть, что курс втыкался в квадрат пространства над не самым большим, но все же – аэропортом. Первый пилот был ворчлив и недоволен. Впрочем, как и второй. В кабине царили непонимание, напряжение, если не вовсе – конфликтность. Но на исключительно профессиональном, деловом уровне.

– Вова, ты вообще предполетные тесты проводил? – обратился первый пилот к напарнику.

– Ты не хуже меня знаешь, проводил. Ты ж всю дорогу рядом, зачем спрашиваешь!

– Вова, тогда поясни, что происходит? Половина приборной панели козлит, черт-те что! Сперва авиагоризонт, потом СВС[47], теперь со связью какая-то лажа!

– Вижу, что лажа.

– Попробуй еще раз вызвать Гданьск, они нас вообще видят, слышат? Сейчас доберемся до «Леха Валенсы»[48] – сам знаешь, какая там мешанина в небе. Какой эшелон, мы когда меняем курс? Черт-те что, Вова!

Второй пилот с внезапной для самого себя ненавистью глянул на командира, который, как казалось, докапывается до него, почитай, как оторвались от земли. Он понял, что хочет наорать на опытнейшего Валерия Васильевича, а того лучше – зарядить ему в ухо. Или сначала в ухо, а уж после – наорать.

С трудом взяв себя в руки, Вова принялся гонять тест связи, то и дело поглядывая на прокладку автопилота.

«Вова… Спасибо, что не Вовик! Тридцать шесть лет, скоро тридцать семь, а он мне вовкает, вот козел! А его попробуй иначе как по имени-отчеству!»

Пережигая нехорошие мысли, он занялся связью. Рация шипела помехами, а данные на прием не поступали, кажется, вовсе. Откуда такие спецэффекты на сто раз излетанном маршруте, Вова, а точнее Владимир Матвеевич, понять не мог. Получалось нервно. В самом деле, аэропорт «Лех Валенса» с его единственной взлеткой – это вам не Бангкок и не Дубай и тем более – не «Кеннеди» в Нью-Йорке. Про мешанину в небе старшой загнул. Однако бортов этак с восемь-десять запросто могли крутиться поблизости, и неплохо бы, чтобы воздушный контроль подкинул им безопасный маршрут. Устраивать родео с маневрами уклонения на ручном управлении в стиле собачьих свалок Второй мировой ему здорово не хотелось. Хотя, конечно, на радаре соседей по воздушному трафику будет видно.

«Вот сейчас и радар накроется, тьфу, блин, типун на язык!»

Не успел второй пилот прикинуть, как он сейчас займется перезагрузкой системы, связь ожила. В автопилот потекли данные с гданьской вышки, со спутника – отовсюду, откуда положено. Рация взорвалась сердитым:

– Fifty seventy one, fifty seventy one! Gdansk’s here! What’s going on, do you hear me?

Пришлось объясняться с диспетчером. Слава Богу, с этим разобрались. Самолет, послушный велению электронных мозгов, заложил плавный вираж, перестраиваясь в новый эшелон.

– Есть новый курс.

– Вижу, что есть. Тебя, Вова, постоянно надо дрючить, или ты работать не будешь!

Напарник набрал воздух, желая сообщить что-то очень резкое, когда загорелся индикатор интеркома. Вызывали из салона.

– Ответь, Вова, что там еще на мою седую голову?

– Есть, – сказал второй вместо запланированных гадостей.

На не очень-то и седую голову командира свалилось вот что. Старшая стюардесса тихим и очень нехорошим голосом сообщила:

– С Марианной проблемы.

– В каком смысле? – не понял пилот.

– Сидит в кухне и отказывается выходить.

– В каком смысле? – опять не понял Владимир и даже постучал пальцем у микрофона, словно пытаясь вдолбить хоть немного рациональности в голову стюардессы через громкую связь.

– В прямом, – сообщил динамик. – Сперва понесла какую-то дичь, а теперь вообще! Сидит в кухне, молчит и не выходит.

– Твою мать, – вырвалось у опытнейшего Валерия Васильевича. – Они вдвоем одного пассажира обслужить не в состоянии?! Что сегодня за день такой?!

– Вы бы разобрались, а? Я уже не могу, она меня просто пугает!

– Юля! Держи себя в руках! Тебя на ваших курсах хоть чему-то учили? Успокой ее, или чего ты старшей поставлена? За что надбавки получаешь? Это твоя работа, Юля – не наша! Пассажир, надеюсь, не в курсе про бардак? Еще этого не хватало! Напугаете клиента, он потом выкатит претензии и будет прав, между прочим! За такие бабки смотреть на тупую дуру! Или даже двух! Урегулируй, Юля, начинай уже соображать! – второй пилот выговорился, выдохнул и дал отбой.

– Ты не резковато с ней? – командир пожалуй что с уважением оглядел напарника. – Девушка все-таки будущая мать, а ты ее так.

Пилот Вова ответить не успел, а через секунду ему стало понятно, что нет – не резковато. Даже, пожалуй, излишне мягко! С ним даже командир вынужден был согласиться, невзирая на факт потенциального материнства девушки Юли. Интерком опять требовательно замигал диодом.

– Что?! – рявкнул Владимир, включившись.

– Вы не понимаете! – казалось, что старшая стюардесса сейчас расплачется.

– Нет, это вы не понимаете!.. – начал было второй пилот, разъяряясь, но не тут-то было.

– Я не понимаю, что с Марианной! Пойдите и посмотрите! А то как бы не было хуже! Мне кажется, она совсем не в себе! Ну, плохая! То есть того!

– Какое такое «того»?

– Головой поехала! Рехнулась! А в салоне – пассажир! А она того! Вы же мужчины, помогите!

Владимир вновь отключил интерком и звучно выдохнул единственно верный, хотя и абсолютно неприменимый с практической точки зрения диагноз:

– Вот, бля! – потом он поднялся, пригладив шевелюру, – ну что, придется идти, командир – инструкция у нас такая.

– Точно, тупая дура! – постановил опытнейший Валерий Васильевич. – Ступай, выясни, куда у нее голова поехала и как.

Верхняя часть тела стюардессы Марианны в самом деле была в полном беспорядке, или, по меткому выражению старшей коллеги, – поехавшая. И поехала она вот так.

* * *

Проводница воздушного судна от всей души старалась угодить пассажиру с самого вылета. Вслед наземному персоналу «ВИП-джета» она приняла его за какое-то переиздание Стива Джобса, а может – олигарха Абрамовича с их крайне неброскими джинсами и свитерами. Соображение подкреплялось фактически. Не каждый день дядя в стареньком, пусть и вполне ладном, костюме арендует самолет за сумму… словом, очень не детскую.

Опять-таки любопытно.

Персонаж заглянул на огонек до ужаса колоритный. Тайный миллионер (или бери выше! – миллиардер). С учетом изрядного возраста и крайне сухощавого сложения он мог оказаться, например, вором в законе, коему тот самый закон шикарных шмоток покупать не велит. Отечественные сериалы на криминальную тему снабдили ее на этот счет самой исчерпывающей информацией: вор так жить не должен и так далее. Богатый эмигрант – потомок старорежимных белогвардейцев с пятью мешками изумрудов в ячейке швейцарского банка. Изумруды непременно последнего императора или добытые в ходе какой-нибудь тибетской экспедиции. Насчет сочетания Тибета с изумрудами Марианна не была до конца уверена, но за дяденькой (дедом, мужчиной? – разобрать его возрастную категорию не удавалось) однозначно стояла история.

Он был элементарно интересен, ибо не банален. А что еще девушке надо, чтобы снабдить профессиональное старание чем-то большим?

– Не желаете ли перекусить до того, как мы подадим обед? У нас отличный ассортимент снеков! – стюардессу аж выгнуло от напряжений многолетней дрессуры, помноженной на что-то большее.

Высокий мужчина, так и не удосужившись снять шляпу, молчал. Молчал, кажется, секунд пять. Сообразив, что Марианна все еще стоит подле, надев услужливую улыбку на лицо, он медленно повернул к ней голову и сказал короткое:

– Нет, – басом рокотнуло аж до дрожи в селезенках.

– Хм-м-м… Вас снеки не устраивают! – догадалась девушка. – Могу порекомендовать вам что-то посерьезнее. Салаты, быть может, ростбиф, вяленая оленина или брускеты от шефа? Исключительно аппетитные!

Вновь молчание и снова:

– Нет.

Этакое бесчувствие к брускетам от шефа слегка покоробило Марианну, но она легко смахнула недоумение и предложила выпить.

– Аперитивы, вино – белое, красное? Или крепкие напитки: виски, водка? Коктейли? Или желаете безалкогольного?

– Нет.

– Я оставлю вам меню, или можете ознакомиться на интерактивном экране. Вам помочь им воспользоваться?

– Нет.

«Гх-м, да что он заладил, старый пень, слова-то другие знает?» – пронеслось в хорошенькой голове Марианны.

– Как скажете. Просто обед еще через сорок минут, вот я и подумала…

Пассажир поднял взгляд, но как-то невпопад, не дождавшись, как раньше, окончания фразы. Вместо ожидаемых пяти секунд паузы и «нет» он заткнулся, наверное, на четверть минуты, безотрывно сверля взором стюардессу, после чего выдал совсем неописуемую сентенцию.

– У тебя нет мужа, потому что ты слишком настырная, – молчание. – Таких никто не любит. Теперь ступай.

– А-а-а…

– Я сказал: ступай, – и пояснил. – Поди прочь.

Глаза у него были странные до неправильности. Поначалу Марианна определила их как холодные, уверенные. После этой со всех сторон провальной беседы с резюме из серии «ни-в-какие-ворота» она бы могла сказать иначе: пустые. Абсолютно пустые. Ни мысли, ни эмоции – ничего. Разговаривать с такими глазами – все равно что общаться с жерлом старой, давно выработанной шахты. Точнее, даже двумя жерлами.

Однако, однако… Что-то было на дне тех шахт, если хорошенько разобраться.

Разбираться Марианна не хотела. Собрав растрепанные чувства, он промчалась сквозь цветочки на столиках, бежевую кожу, золоченые кантики и предстала пред очами старшей стюардессы Юли.

– Что гость желает на обед? – спросила та, взявшись за блокнотик, в который уже целилась ручка с фирменным логотипом.

– Он не сказал. Только бубнит «нет», «нет», «нет» и вообще – городит ахинею, – последнюю фразу она прошептала на грани слышимости и только убедившись, что ее лица точно не рассмотреть за кухонным выступом.

– Как нет? От халявного обеда отказался?

– Он не сказал.

– Не сказал?

– Снеки желаете – нет, закуски – нет, напитки – нет. А в конце говорит: ступай прочь, прикинь? Ну я и пошла.

Юля долго выдыхала набранный в легкие воздух, дабы, согласно методичке, справиться с раздражением. Отрешившись от эмоций, клиента можно было предварительно занести в разряд проблемных. С подобными (она это знала твердо), даже в единственном числе, – говна не оберешься. Ну, это если не принять своевременных мер. Мерами она и озаботилась.

– Пойди и переспроси насчет обеда.

– Я не пойду, что это за «ступай», «прочь» и вообще? Да он мне практически нахамил, будто я пустое место.

– Как можно нахамить пустому месту? – резонно возразила Юля, после чего разродилась короткой мотивационной речью типа «ты что, психов не обслуживала?», «а знаешь, сколько этот псих заплатил?». Имеет, то есть, право на эксцентричность.

– Я не пустое место, – твердо постановила Марианна злым шепотом.

– Что? А, прости, это я неудачно, и вообще – это же ты сказала, что он, а, черт! Иди и переспроси! А то мы обеда не подадим, а они по прибытии жалобу накатают, соображаешь, чего нам влепят вместо премии?

– Да как я? Я ж только что? И опять явлюсь? Неудобно, только хуже будет!

– Не будет! – видавшая всякое под небом голубым Юля сунула коллеге одеяло. – Вот, предложишь, а заодно, как бы мимоходом, спроси про обед.

Марианна, исчерпав запас возражений, ушла, оставив старшую наедине с мыслями об охреневших пассажирах и обидчивых девочках, которые год за годом не устают исполнять на ее нервах однообразные рондо.

«Какие же они все непростые! Одна я простая, прости Господи! Какого хрена я вообще тут делаю? Собиралась же с самого утра притвориться больной, взять за свой счет, да что угодно! Нет, приперлась! У нас же дисциплина! У нас же премиальная часть поощрения сотрудников! Тьфу!»

Младшая коллега продефилировала, чтобы вступить в сражение с клиентом. Из наблюдательного пункта за кухонной выгородкой оно выглядело как серия предупредительных полупоклонов, сопровождаемых пассами и бесконечным халдейским заклинанием: «если Вам будет угодно», «позвольте», «с радостью поможем», «к Вашим услугам», «благодарны», «наша компания», «Вашему удобству», «наши извинения», «от лица».

В исполнении Марианны все производные местоимения «вы» даже звучали с большой буквы. И хоть смысл ускользал за гранью реактивного гула, салон наполнился приторными ароматами с послевкусием букета: бизнес-стиль, деловой подход, профессиональное вежество, компетентность. Ядерное сочетание! Настолько ядерное, что видавшую многое под небом голубым Юлю едва не стошнило.

Пассы и заклятия увенчались, на первый взгляд, половинчатым успехом. Юля положила одеяло на полку тумбочки возле кресла на дистанции вытянутой руки. Что пассажир при желании дотянется куда угодно, сомнений ноль – вон у него какие грабли, в смысле, руки. Хоть в сборную по баскетболу! Так ведь и рост подходящий. Удалось ли выспросить вредного пенсионера-баскетболиста насчет обеда, разобрать не вышло. А неплохо бы выспросить!

Старшая стюардесса глянула на часы в стене кухни. Ради безупречного регламента распаковывать судки с провизией следовало через пять-семь минут. Неплохо бы получить указания насчет вкусовых предпочтений дорогого гостя. Юлю опять накрыло раздражением, да так сильно, что где-то на краю сознания пришлось немало удивиться – на работе эмоции подобной интенсивности ее посещали исчезающе редко.

Внезапная ненависть не имела конкретного адреса. Точнее, имела, но с огромным избытком. Вот Марианна. Ее косяки по службе иногда подбешивают – это правда. Но она никогда не обращала внимания на то, как отвратительно красива юная подчиненная. Настоящая модель, или манекенщица, или как ее еще охарактеризовать, проститутку. Именно проститутку. Бесконечные ноги, очень внятных размеров грудь, талия в рюмочку и просто великолепные черные волосы коллекционной густоты и блеска. Явная шлюха.

Разве может приличная девушка на работу в таком виде? Однозначно – нет!

Раздражение щелкало по мишеням со скоростью шестиствольного пулемета. Пилот, внезапный рейс, скандально низкие премиальные, уже пятый день барахлящий смеситель в уборной, собственные двадцать девять лет, карьерные перспективы, проститутка Марианна, продемонстрировавшая тугой зад в обтяжке форменной юбки, пассажир.

Последний наконец среагировал на ухищрения стюардессы, соизволив повернуть к ней лицо, – все остальное время она общалась не то со шляпой, не то с безразличным профилем. И тут до Юли дошло, что клиент ее не бесит. Но что тогда? По всем показателям должен бесить. Какая-то странная манера. Бывалая стюардесса со стажем на линиях с резким, как удар кнута, индексом «вип» насмотрелась на подонков, снобов, хамов, бандитов, пьяных нарциссов, прококаиненных маньеристов, снобов-подонков и прочие пограничные состояния между указанными незавидными качествами в самых сложных и разнообразных сочетаниях. А этот?

Она ровно раз видела сходно-омерзительную манеру говорить и двигаться, словно с сейфом в заднице. Но то была подделка, имитация, пусть и в блестящем исполнении первого Терминатора. Пассажир же выглядел исключительно настоящим. Подлинным.

Юля была готова поклясться: перед его зрачками прямо сейчас разворачивается линуксовское меню, а курсор производит выбор между Come back later, Fuck you и Fuck you, asshole. Она не сильно понимала в девиантной лексике англосаксов и не была уверена, можно ли назвать проститутку Марианну asshole. Зато она твердо уверилась в ином: пассажир в черной паре ее не бесил. Он ее пугал до усрачки. Хуже всего становилось от того факта, что лететь предстояло не один час, а с самолета, как с подводной лодки… Короче, сдристнуть не выйдет.

А ведь она – Юлю неожиданно стала волновать исключительно собственная безопасность – не в двухдечном «Аэробусе 380», а в омерзительно маленьком «Гольфстриме», где и спрятаться некуда, случись что. Раздражение будто всосало огромной вакуумной воронкой, а его место заняла клаустрофобия.

Пассажир что-то говорил Марианне, как обычно, почти не двигая лицевыми мышцами. Бас его резонировал с нижним регистром турбин, так что ни единого связного слова не попадало в Юлины уши – лишь монотонно продолжительное «бу-у-у». Продолжительность оказалась вовсе не обычной – значительно дольше.

Когда пассажир наконец занял излюбленную позицию: взгляд перед собой, руки на коленях – старшая стюардесса увидела лицо младшей. А увидев, пожалела, что не сказалась начальству больной, хотя с самого утра такие мысли к ней заглядывали.

* * *

Человек в черном цепко держал взгляд Марианны пустыми, будто две старые шахты, глазами. И продолжал говорить. Ровно, без эмоций и интонаций. А глаза, как и показалось сперва девушке, вышли на поверку не такими уж и пустыми. Совсем нет. Там, глубоко на дне древних, давно выработанных и заброшенных штолен, было кое-что. И этого «кое-что» было много. Оно роилось. Металось. Как мириады виртуальных частиц в вакууме гравитационной аномалии. Частиц, возникающих и аннигилирующих так быстро, будто и не существовали вовсе. Но они существовали. Им было тесно на дне. Они рвались наружу.

Человек в черном говорил. Пока он говорил, те, кто живет на дне, выйти не могли. Те, кто не живет. Или живет так быстро, что будто и не жил вовсе.

– Ты боишься, что тебя накажут, если не подать трапезу вовремя. Не бойся, мне не нужна трапеза. Я не ем вашей еды. Она без вкуса. А ты постоянно боишься. Вы все постоянно боитесь. Работа, жилье, болезни, разбойники, деньги, не успеть, не смочь, начальники и правители. Вы боитесь, что у вас попросят помощи и придется помогать. Вы боитесь, что вам не помогут, когда вы попросите помощи. Все это называется одиночество. Вы всегда одиноки. Из-за этого вы пропитаны страхом. Вся ваша жизнь – это страх. Вы боитесь друг друга. Вдруг надо будет помогать? А если поможешь ты, то помогут ли тебе? Ответа нет, а потому – есть страх. Ты просыпаешься и боишься. Идешь трудиться и трудишься от страха. Зачем? Чтобы завтра проснуться и снова испытать страх. Я успела, я сделала, что велено, но заплатят ли мне? Заплатят ли мне достаточно? Достаточно для чего? Для того, чтобы прожить еще день и постоянно бояться. Ты опять засыпаешь в страхе и просыпаешься в страхе. И так до бесконечности. И такие вы все. Только ваша бесконечность очень недолгая. Ваше существование не несет ничего, кроме страха ради страха длиной в миг. Страх заменил вам мысли, страх заменил вам душу. А потом ты исчезнешь. Это единственное благо – конец ужасного существования. Ведь потом нет ничего, и только тогда ты перестанешь бояться. Как и вы все. Но исчезнуть вы тоже боитесь, хотя что может быть кошмарнее вашего непрекращающегося кошмара? Теперь ты боишься, что тебя накажут, если я не съем трапезу. Негоже, когда гость остается голодным. Еще ты боишься меня. Только бояться надо не меня и не того, что ты исчезнешь. Я скажу тебе, что ужаснее самого страха. Открыть глаза после того, как ты исчез. Когда милосердная тьма оборачивается вечностью. Ты не знаешь, чего нужно бояться по-настоящему. Вечности. Я очень голоден. Только я не ем вашей еды. Я ем ваш страх. Но внутри вас нет больше ничего. Поэтому я пожираю ваши души без остатка, чтобы потом гадить непереваренными остатками бессмысленных желаний в вечную бездну. Теперь ступай и скажи своей госпоже, что обед сегодня не нужен. Поди прочь.

* * *

– Так какие блюда он заказал?

– Никаких.

– Да прекрати трястись! Что вообще с тобой? Он что сказал, объясни толком!

– Он сказал, что не ест нашей еды.

– Не поняла! Он отказался от обеда? Ну и хорошо, нам меньше возни. Да прекрати трястись, твою мать! Марианна, смотри на меня! На меня смотри, я сказала! Ему еще что-то нужно? Вода, разобраться с интерфейсом экрана? Кино, музыку? Наглазники и подрыхнуть? Что он хочет? Ну, говори уже!

– Он хочет сожрать мою душу.

– Чего?!

– И твою тоже.

– Что ты несешь, дура?!

– У него огоньки в глазах. Только их не рассмотреть. Они быстро гаснут.

– Так, огоньки! Ну-ка сядь! Сейчас ты выпьешь воды и успокоительного, сидеть, я говорю, только этого не хватало!

– Он говорит, что бояться нужно не его.

– Марианна!

– А кого тогда нужно бояться?

Больше ничего путного от младшей стюардессы добиться не удалось. Лицо, белее крахмальной простыни, зрачок, кажется, поглотивший всю радужку. Юля как-то встречалась с молодым человеком, который любил покурить хорошей конопли – настолько расширенных зрачков у него не бывало даже после особенно забористых вечеринок. Губы трясутся, руки-ноги ходят ходуном, того и гляди рухнет. Когда она увидела коллегу в таком состоянии, пришлось взять себя в руки, забыв про явно ненормальное поведение пассажира, про собственную клаустрофобию, внезапные волны злости на весь мир.

По крайней мере, на время.

Сейчас требовалось быстро разобраться с трясущимся существом, в которое за три минуты превратилась вальяжная и своевольная Марианна. Зафиксировать – раз. Стройное тело поместилось на откидном стуле, ремень безопасности вокруг талии. Спрятать от клиента – два. С шелестом запахнулась шторка кухни. Согласно инструкции доложить пилоту – три.

Во исполнение третьего пункта Юля вырвала из настенного держателя трубку-интерком, думая, не связать ли сбрендившей подчиненной руки полотенцем.

«Ну, это, пожалуй, лишнее. Ее ж колотит, как черт знает что! Она и пояс не расстегнет самостоятельно!»

* * *

– Докладывай, почему бардак в расположении? – спросил опытнейший Валерий Васильевич, когда напарник вернулся из салона, закрыл дверь и занял рабочее место.

– Караул! – крайне содержательно ответил второй пилот.

Командир запас изрядно воздуха, чтобы вдумчиво пояснить Вове насчет формы доклада в случае возникновения нештатной ситуации на борту. Однако, рассмотрев его физиономию, раздумал. Физиономия выглядела, надо признать, такой обескураженной, что заряд уставной мудрости в оболочке отборного мата как-то сам собой разрядился и встал на предохранитель.

Вместо тренированной годами службы в военной авиации нецензурщины он поинтересовался с невольным любопытством:

– Ты какой-то охреневший, Вова! Что стряслось?

– Ха! Охренеешь тут, Василич! Да блин! Сколько лет летал, а такого не видал.

– Подробности? – потребовал первый пилот, словно в газете прочитав в мимике напарника гадкие, соблазнительные и даже, пожалуй, скандальные сплетни.

– Эта блядь! В смысле Марианна! Ты не поверишь! Обдолбанная!

– Да ну!

– Вот и ну! Зрачок в пять копеек, кожа ледяная, ни слова сказать не может, потому как зуб на зуб не попадает, да и вообще – ее колбасит, как Ан-2 в турбулентность!

– Быть того не может. Проверяют же перед сменой! – не поверил первый пилот.

– Нас – проверяют. А ты часто видел, чтобы стюардесса в банку писала? И вообще, откуда я знаю, чем и где она поставилась! Может, пронесла с собой и в гальюне того!

Валерий Васильевич вмиг охренел не хуже подчиненного. Охренел до того, что пропустил мимо ушей и «ты» и «Василич», чего на работе терпеть не мог. Во-первых, скандал. То есть разговоров хватит на неделю. Во-вторых, тоже скандал и не выпороли бы его как командира, за все вообще в полете ответственного?

– Вова, а ты уверен?

– В чем? Обдолбанная, говорю точно. Все признаки налицо и на лице. Или с чего ее так скукорежило?

– Ты сказал «поставилась». Почему ты думаешь, что не накурилась, не снюхала чего, или вообще – на кишку это самое… сожрала?

Вова уважительно глянул на старшего товарища.

– Вы-ы-ы, я смотрю, крепко разбираетесь, Валерий Васильевич! Я-то совсем не в теме. У меня кроме трех косяков в последнем классе школы никакого опыта. Да и те беспонтовые. Почем я знаю. Может, и на кишку.

– Ох, чую, будет мне по прилету-у-у… – протянул командир, переключаясь на внутренний, но очень громкий диалог. – Как вы допустили, чтобы в рейсе у нас на борту стюардесса… употребление наркотических средств, а она к пассажиру в таком виде, почему не проконтролировали и так далее!

В этот момент самолет затрясло. Начались недавно помянутые воздушные ямы, сиречь турбулентность, а по-простому говоря – болтанка. Пришлось срочно браться за знакомое, да и чего там – любимое дело – управление летающим аппаратом тяжелее воздуха. Временно стало не до туманных перспектив. Да и так если подумать, если накажут, то не больно. Сволочной Вовка хихикнул и пропел под нос, но вполне отчетливо:

– Я уколов не боюсь, если надо, уколюсь.

– Лично я при виде шприца улыбаюсь и смеюсь! – ответил Валерий Васильевич.

– Если кто бы только знал бы, что билеты на футбол я охотно обменял бы на добавочный укол! – подхватил напарник.

– Смело, товарищи, в ногу! – закончил первый пилот, а потом поинтересовался насущным. – А что пассажир? Не обратил внимания?

– Обратил. Сидит, будто кол проглотил, смотрит перед собой и молчит. Юлька, конечно, молодец, спрятала это позорище на камбузе. Та пристегнутая к стулу, раскачивается и трясется, но, слава Богу, хоть тихо. А мужик, по ходу, обалдел с таких раскладов.

– Блядь, я бы, наверное, обалдел! Сидишь такой в бизнес-классе, а тут нате вам, стюардесса вся такая прекрасная, блузка-юбочка, ножки-попочка, и удолбанная в хлам. От это сюрприз! Нежданчик, я бы сказал.

Потекли обычные полетные минуты. Минуты складывались вместе, одна к другой, а «Гольфстрим» уверенно резал небо. Даже приборная панель больше не взбрыкивала, как ей приспичило на участке от Таллина до Гданьска. Казалось бы, обычный рейс.

«Вот только пассажир выкатит претензии по приземлении, это уж наверняка! Впрочем, до места Юля как-нибудь справится. Не велика премудрость – обеспечить клиента не двум, а всего одной стюардессе. Авось, сейчас накатит хорошего вискаря и охолонет, хотя брюзжания все одно не избежать. И хорошо еще если дело брюзжанием ограничится. По уму, надо бы пойти поговорить с человеком, так сказать, от лица компании. Но в целом, в целом…»

Что «в целом», додумать не успели ни командир, ни его напарник Вова. Потому что интерком опять зажег недобрый красный глаз.

– Да! Что… Чего-чего? Говори яснее! Ну, м-м-мать!!! – второй пилот дал отбой.

– Опять?! – Валерий Васильевич мгновенно разъярился, предвкушая, как впрудит начальству паразитку Марианну. – Хрен ей теперь, а не авиация! С волчьим билетом полетит в один конец со следом моего личного пинка на жопе!

Вова молчал.

– Ну?!

– Командир, Юля докладывает, что… А-а-а, короче, похоже, Марианна померла!

– Точно?! Это точно?!

– Я не знаю! – напарник замотал головой. – Я же тут, а они… она – там! Юля сказала, что мертвее мертвого.

Опытнейший Валерий Васильевич не сдюжил, все-таки разгрузив в интерьер припасенный заряд отборного мата.

– Сходить? Я могу!

– Нет уж, теперь я сам! Вова, бери управление. Слава ж Аллаху, что у нас камбуз в носу, пассажир не увидит всей этой беготни. Не рейс, а сплошное недоразумение! Незапланированная, блядь, беременность! Внематочная! Понабирали куриц по объявлению! И ведь лету осталось на сорок пять минут!

Капитан сорвал гарнитуру, которая упокоилась в фиксаторе, расстегнул ремень и встал.

– Ты нас точно не уронишь, а, Вова?

За первым пилотом закрылась дверь.

А потом дверь открылась.

В кабину вошел, а точнее, ввалился Валерий Васильевич. Только вот Вова не вдруг его узнал, а узнав, с трудом удержался от криков постыдной паники. Слишком сильно картинка, виденная три с половиной минуты назад, отличалась от более современного ее издания. Из разодранной щеки командира хлестала кровь. Один глаз не открывался. Вся левая рука не то в порезах, не то в рваных ранах. Кровавая полоса перечеркивала грудь наискось, и ее куда как хорошо было видно через рассеченную форменку.

– Связь! Быстро! – прорычал, прохрипел капитан, хватаясь за подголовник, чтобы втянуть себя в кресло.

Багровые отпечатки на коже. Слипшаяся челка в красной жиже трясется над микрофоном.

– Экстренный вызов! Здесь полсотни семьдесят один! Полсотни семьдесят один! Требую срочной посадки на ближайший аэродром! У нас чрезвычайная ситуация! Чрезвычайная ситуация! На борту трое опасно раненых, на борту трое опасно раненых! Нужна скорая помощь и полиция! Запрашиваю ближайший аэродром! Требую срочной посадки! Здесь полсотни семьдесят один!

* * *

Описать словами лицо старшей бортпроводницы Юли не получалось. Сказать, что оно было белее снега, – слишком плоский штамп. Белый – это все-таки цвет. Валерий Васильевич скорее оценил бы его как полностью обесцвеченное, случись тогда досуг для столь абстрактных наблюдений. Но для простоты, пожалуй, белое.

Стюардесса стояла, забившись в угол камбуза. Ее поколачивало. Впрочем, учитывая контекст, иная реакция была бы очень странной. Опытная сотрудница бизнес-линий – не матерый офицер спецназа или военный хирург. А контекст – вот он.

Безвольное тело болталось в кресле. Грудь на коленях, голова висит, руки в палубу. Без сомнений, Марианна до сих пор не брякнулась только из-за пристегнутого ремня безопасности. Настолько расслабленным человек бывает или в глубоком обмороке, или… Ну, дальше понятно.

– Чего вылупилась? – зло прошипел пилот.

Вместо ответа Юля опасливо выставила ярко-красный маникюр в сторону кресла.

– Что с пассажиром? И очнись уже! Нам рейс надо закончить! Потом – трясись сколько угодно! Повторяю, что с пассажиром?

– Я-а-а не знаю. Сидит.

– Быстро приняла уставной облик, улыбку на все зубы и ступай в салон! У нас и так уже есть одно ЧП, не хватало клиента перепугать до обморока.

– А, а-а-а, а как же Марианна?

– Разберусь. Кыш отсюда!

Ясный и своевременный приказ творит чудеса. Стюардесса, готовая нырнуть то ли в панику, то ли в истерику, вынырнула. Вынырнув, она отработанным движением поправила прическу, улыбнулась так, что командира продрал мороз – мимическое упражнение куда больше походило на оскал. Поворот кругом, шторка открылась и закрылась, а по салону зацокали деловитые каблучки. Послышался голос, что-то вроде «не желаете ли».

«Совсем другое дело», – подумал Валерий Васильевич, приступая к Марианне.

Приступать было особенно не к чему. Первое прикосновение сказало все. При попытке найти пульс на шее пальцы прошлись по очень холодной коже. Мертвенно холодной. Пульса не было. На всякий случай ухватил запястье – тоже по нулям. Как говорили во времена его армейской юности, «для верочки» он достал из нагрудного кармана модную стальную авторучку с миниатюрным, но очень ярким диодным фонариком. Какой бес его туда встроил – непонятно, но вот пригодилось.

Поднял голову за волосы, прижал шею локтем к стене, пальцем веко вверх, и направленный луч в зрачок. Никакой реакции. Шаг в сторону. Тело опять расслабленно повисло в объятиях ремня.

Диагноз был совершенно ясен без второго слова. Пилот прикинул варианты, каковых оказалось чуть, а если быть точным – всего один. Передозировка. Практические следствия выходили совсем не радужные. Разборка с полицией по прилету, куда девать тело, разборка с начальством дома – караул. Обычный рядовой полет оборачивался жуткой головной болью и занозой в заднице с перспективой разнообразных, крайне нежелательных записей в личном деле.

Валерий Васильевич очень тихо и очень грубо выматерился. Который раз за сегодня. В конце тирады на камбуз возвратилась Юля.

– Ну? – спросил командир, зыркнув в сторону салона.

– Вроде все в порядке. Сидит, таращится, молчит, – рапортовала девушка.

– Вроде! – передразнил ее пилот. – А поточнее?

– Спросила, не нужно ли чего. Они помолчали, говорят – нет. Нет и все.

– Кто «они»? – недоуменный взгляд.

– В смысле – он. Ну, пассажир. А что с Марианной?

Вместо тысячи слов пилот выразительно провел ногтем по шее и скривился, словно у него разболелись зубы. По здравому размышлению выходило, что лучше бы разболелись.

– Слушай сюда внимательно! Ты в салоне была постоянно, спросить больше не с кого. Мне сейчас по фигу, чем и где упоролась эта дура. Я даже не буду узнавать, не принимала ли ты чего-нибудь за компанию. Сейчас надо знать: пассажир в курсе этого нашего бардака? Или хотя бы догадывается?

– Я не думаю. Кажется, нет.

– Это очень ценно. Хотелось бы чего-то помимо этого твоего «кажется». Ты пойми, от тебя зависит, мне сейчас в кабину – рулить или в салон – извиняться от лица фирмы? Так, мол, и так, просим войти в положение. Если он ни черта не видел и не вкуривает ситуацию, а я выйду и расскажу про труп в самолете, получится провал. Если, наоборот, и клиент попался внимательный, а я не выйду и не извинюсь, будет не провал, а полный пэ! Поэтому начинай соображать, кто где ходил, что говорил, как громко и так далее. Ну? И прекрати шебуршать, ради Бога, без твоих нервов тошно!

Юля стояла, прижавшись попой к камбузному шкафу, руки за спиной. Пилот будто бы видел, как девушка от переживаний скребет ногтями покрытие. Раздражало это неописуемо. Надо думать, что у командира никаких переживаний не накопилось за последние два часа!

– Ничего я не шебуршу.

– После ясного и понятного рапорта по ситуации хоть обшебуршись, хоть в раковину блевани, – командирский голос делался все тише, а интонация спокойнее, что для любого хорошо с ним знакомого коллеги служило однозначно нехорошим знаком.

Юля капитана знала. Поэтому, как-то воровато обернувшись, начала докладывать.

– Ничего он не видел. Клиент ваш разлюбезный вообще, если хотите знать, – отморозок. Всю дорогу сидит без движения, пялится перед собой и молчит. Хоть бы почесался, а то как статуя. На все вопросы отвечает «нет». Только с Марианной говорил минуты с две, после чего ее и это самое… накрыло. Так что, как хо…

Двигательная группа исправно гудела.

Слово «хотите» кануло неоконченным.

Потому что девушка округлила рот в точном соответствии с последней буквой «о». И глаза тоже – как две заглавные. Капитан собрался задать четыре вопроса: что еще не так, отчего на камбузе вдруг потянуло канализацией, откуда все эти внезапные меркаптаны и почему, несмотря на ясную просьбу, Юля продолжает скрести ногтями о покрытие дверцы?

Одного взгляда хватило, чтобы понять: в скрежете девчонка не виновата. Руки она убрала из-за спины, буквально вцепившись в собственные щеки, а значит, никак не могла издавать раздражающий звук. Второй вопрос тоже отпал. Из-под юбки по чулочкам текло на туфли. Прямо-таки струилось. Меркаптаны вылетали именно оттуда. Юля протяжно и влажно пукнула, после чего на туфли еще и посыпалось нечто, лишившее командира последних сомнений.

Ясности не было лишь с вопросом номер один: что еще не так? И, конечно, кто, черт дери, продолжает скрестись?

Пилот крутнулся на каблуках и отскочил к буфету.

Из кресла на него, на них смотрела Марианна. Она более не болталась безвольной куклой. Тело ее напружинилось, подалось вперед, насколько позволял пояс, а руки елозили по палубе, издавая тот самый скребущий звук. Юля охнула, рухнув прямо в собственную лужу. А опытнейший Валерий Васильевич, совершенно ошалев от нереальности происходящего, бросился помогать. Помогать Марианне, в которой последний кусок офицерского рационального по прежнему видел опасно передознувшуюся наркоманку, которая, оказывается, не умерла, а значит, нуждалась в срочной помощи.

– Щас-щас-щас, – залопотал командир. – Аптечку надо, пока приляг, надо ослабить ворот…

Он ухватил девушку за плечи, поднял и отработанным движением расстегнул пряжку. В следующий миг она вцепилась зубами в командирское предплечье, вмиг прокусив рубашку. Боль парализовала пилота, а рефлекторные слезы залили глаза, мешая видеть. То, что недавно было Марианной, вскочило, саданув Валерия Васильевича головой в лицо. Ногти с размаху прошлись по его груди, шее, скуле, а потом она швырнула капитана на пол, так что тот улегся валетом с Юлей.

Окровавленное существо заозиралось, глаза навелись на бесчувственную стюардессу. Оно пало на четвереньки и с урчанием рвануло зубами ее горло.

На счастье, командир несчастливого борта 751 сознания не потерял. Что было силы он лягнул Марианну каблуком в висок. Перекатившись, поднялся на ноги, начала вставать и младшая стюардесса. Сокрушительным хуком – аж челюсть затрещала, пилот отправил ее обратно на палубу, а потом наградил еще раз десять, замахиваясь всем телом, с хаканьем. Так бьют, чтобы убить, особенно если противник на сорок килограммов легче.

Валерий Васильевич огляделся.

Марианна валялась лицом в пол, Юля сучила ногами, а из порванного горла обильно кровило. Кого спасать? Пилот и сам был изрядно потрепан, и не имелось полной уверенности, не пора ли теперь спасать его самого. Один глаз ничего не видел, рука порвана зубами в клочья, чудо, если не сломаны пальцы после рабочего хука правой. Каждый вздох отзывался болью в ребрах. И две то ли мертвые, то ли умирающие стюардессы.

– Караул, – только и смог сказать Валерий Васильевич.

И, плохо соображая, что делает, он отодвинул шторку, чтобы пройти в салон и утешить пассажира посильно. Ценные мысли насчет утешительности собственной внешности в современном издании пилота не посетили. Равно как и другая ценная мысль – убедиться в безопасности тыла. И очень зря.

Высокий гость показался единственному зрячему глазу черным абрисом, вырезанным в потоке света, что лился из иллюминаторов. Силуэт не двигался. Он не подумал изменить положение и на сантиметр даже тогда, когда из камбуза вылетела Марианна, повиснув на плечах командира.

Ее ногти, а точнее, когти рванули плоть на его груди, а зубами бывшая стюардесса нацелилась на открытую шею. Но капитаном больше не управляло ничто рациональное, медленное и глупое – только рефлексы и могучий инстинкт выживания. Он успел боднуть ее затылком, левой рукой прихватить за волосы, а правой выхватить из кармана модную стальную авторучку, которую с силой вогнал в глаз Марианне.

Поворотом корпуса командир швырнул ее на барную стойку, чей изящный изгиб отделял камбузную выгородку от пассажирской зоны. Голова девушки с бильярдным стуком соприкоснулась с мраморным покрытием, и тело свалилось в салон. Валерий Васильевич схватился за столешницу, чтобы элементарно не рухнуть – подкашивающиеся ноги плохо слушались.

Все это никак не могло быть правдой. Просто не с ним это происходило! Ну кто, кто поверит в обдолбившуюся неведомыми растворами до полного безумия стюардессу бизнес-джета??? Такого не бывает!!!

Но течение вещей упрямо убеждало в обратном.

Потому что Марианна опять встала на ноги.

На жуткой кровавой маске выделялся лишь белый оскал да единственный сверкающий глаз. Из дыры на месте другого торчала ручка. Существо схватило ее, чтобы с хрустом потянуть наружу. Оно направилось в обход бара, сжимая в руке изгвазданный стальной штырь, показавшийся внезапно до ужаса острым.

«Писец!» – мгновенно вспыхнуло в голове Валерия Васильевича.

Сам же он скакнул за стойку, распахивая камеру, где разнообразное бухло дожидалось внимания пассажиров. Крупная тара запрещена к использованию на линейных рейсах, но для бизнес-авиации правила попроще. И слава Богу, в данном конкретном случае.

Командир, как булаву, сжал квадратную бутыль «Джека Дэниелса». Где-то на периферии мозга, пораженного шоковой дозой адреналина, возникла одна несвоевременная мысль:

«Пять штук евро за билет, на хрена они жрут поганый бурбон?»

И другая, своевременная:

«Хорош бы я был с мерзавчиком на сто грамм!»

Марианна показалась в створе бара. Летальная порция наркотиков, на которую грешили пилоты, побои и ручка в глазу совсем не убавили ей ни прыти, ни ярости, ни желания убивать. Ту самую ручку она попробовала вогнать теперь в глаз командира. Он защитился левой ладонью, сбив вооруженную руку в сторону. Граненый «Джек» обрушился на голову существа. И еще раз, и еще. Третьего удара стекло не выдержало и раскололось, обдав интерьер водопадом коричневого дистиллята.

Стюардесса лежала в луже, где виски перемешивалось с кровью, а из ее скальпа торчали осколки.

«Как главный демон в Hell Raiser, вот сука!»

Валерий Васильевич отбросил получившуюся из бутылки «розочку» и, судорожно хватив воздуха, оглядел салон. Взгляд его с неизбежностью попал в пассажира, который по-прежнему походил на вырезанную ножницами дыру в световом потоке. Недвижная фигура подала голос. Бас легко перекрыл гудение двигателей. Как будто раздавался он прямо в голове, минуя посредство колебаний воздуха.

– Молодец, капитан. Однако в мое время дело доводили до конца.

Черная рука поднялась, указывая на что-то позади Валерия Васильевича. Он медленно поворотился и увидел, как из камбуза выходит Юля, вся в запекшейся крови, а на полу шевелится Марианна, явно собираясь встать.

Пилот решил, что с него достаточно, и бросился к кабине, снеся плечом вторую стюардессу.

* * *

– Вова, Вова, слушай меня внимательно! Первое: сажай самолет сам. Коридор нарезали? Вот и сажай. Второе… мне край. Что-то совсем хреново. Я сейчас выйду в салон. Сразу запри дверь и не открывай никому, кроме бельгийских ментов. Даже если я буду стучать. Не открывай ни в коем случае. Понял? Заткнись, Вова! Скажи, ты меня понял? Никому!

Голос у опытнейшего Валерия Васильевича сделался хриплый, а дыхание вырывалось с нехорошим свистом. От него воняло кровью и вискарем. Вова понял и поверил, отчего-то сразу и накрепко. Когда командир вышел, а точнее, вывалился из кабины, второй пилот заблокировал дверь, а после пристегнулся к креслу с решимостью древнего моряка, который привязывал себя к штурвалу во время шторма.

До Шарлеруа они немного не дотянули. Пришлось маневрировать к крохотному аэродрому Хольсбек во Фламандском Брабанте, где «Гольфстрим» приземлился без особых проблем.

На единственной полосе со всей европейской обстоятельностью самолет встречали два экипажа полиции и четыре реанимационные бригады местной скорой, или как там она называется.

Врачи извлекли из самолета три мертвых тела – два страшно изуродованных женских и одно мужское. В кабине сидел трясущийся, совершенно седой пилот, который нес какую-то несусветную дичь и отказывался выходить самостоятельно. Пришлось уводить силой – он был абсолютно невменяем. Даже странно, что в таком состоянии ему удалось справиться с посадкой не самой простой на свете машины.

Первым же навстречу полиции вышел высокий человек в черном. Невредимый, без единой царапины, без намека на испуг. По всем понятиям – свидетель. По крайней мере, до выяснения некоторых подробностей. А уж там как пойдет.

Человек в черном встретил полицейских словами на хорошем, но невозможно старомодном французском:

– Рад приветствовать, господа. Счастлив ступить на родную землю. Могу ли я рассчитывать на место в одном из ваших экипажей?

Глава 5

Антиквар

Ровный читал.

Терзая бумаги героического генерала, вывезенные в не менее героические времена из Германии, он поминутно сверялся со словарем в недрах Всемирной паутины. Подглядывать выходило с помощью телефона, слава техническому прогрессу, спасибо ему большое. Кто бы сказал Кириллу, который встретил рубеж веков на ниве мобильной связи, что переносная трубка сумеет лазать по интернету и не только! Будущий антиквар рассмеялся бы, право слово.

В настоящем времени состоявшийся антиквар не смеялся – было ему не до смеха.

Во-первых, работать он привык за собственным столом, на худой конец – в библиотеке. Вовсе не на заднем сиденье зеленого «Паджеро», который плавно укачивал его на превосходном германском автобане.

Насчет цвета Ровного просветил чекист Быхов, крутивший в тот момент баранку.

– Сразу видно, господин антиквар, что ты не автолюбитель.

– В каком это смысле? – не понял Кирилл.

– Цвет джипа правильно называется «зеленый бархат», а не просто зеленый.

– Ну, знаете! Мне как-то легче сказать «зеленый», чем каждый раз уточнять, что он еще и бархат!

– Да, Слава, воля ваша, ты перебарщиваешь с эрудицией, – постановил майор Бецкий. – Проще говоря, не по делу хвастаешься.

– Очень надо! – Быхов обиделся и умолк, впрочем, ненадолго – секунд на девяносто пять.

Теперь во-вторых.

Во-вторых были именно они – чекисты. Парочка курила и балагурила, вспоминая всякое необязательное. Им было тоскливо от монотонной дороги и туманных перспектив, нервно – по причинам более чем извинительным, а еще – от обязательного. Обязательного разговора, который должен был состояться, как только «господин антиквар соизволит перевести книгу и полностью ее освоить».

Вредный дед, он же художник Понтекорво, высказался в таком духе, когда инквизиторы очередной раз вцепились с вопросами на тему: когда их, черт дери, соблаговолят ввести в курс дела с подробностями. Джип в это время переваливал по мосту через Рейн. Или, как говорят немцы, Райн. За кормой отцветали огни утреннего Дуйсбурга, а перед бампером рисовались голландская граница и финишные триста, что ли, километров.

Что будет на том финише, чекисты не знали, а оттого волновались. Волнительно было и Ровному, но по диаметральной причине – он кое-что уже знал. Художник, вот же принципиальный гад, наотрез отказывался просветить до того, как антиквар управится с бумагами. Всякого нормального человека должны были тревожить куда более насущные вещи, а именно – пересечение границ и дорожная полиция, каковые могли стать серьезной проблемой. Еще бы – три беспаспортных пассажира в комплекте с полным багажником огнестрельных стволов и парой предметов оружия холодного, один из которых, как ни посмотри, – не только оружие, но и орудие преступления.

Да вот беда, весь коллектив не мог причислить себя к категории вполне нормальных. Только не после всего случившегося. Помимо прочего, дед успел практически доказать, как он ловко договаривается. Причем даже с очень бдительными стражами границ между Россией и Польшей. Теперь же, в расслабленной Шенгенской зоне, близкая таможня не могла повысить наличный градиент тревожности ни вот на столечко.

Семьдесят пять процентов личного состава и так психовали со страшной силой, пусть и виду старались не подавать.

Где-то возле Маастрихта майор Бецкий, наконец, решился напомнить:

– Товарищ Ровный! – чекист обернулся с пассажирского кресла. – Вы как-то давно работаете! А берегов не видно! Мы с коллегой слегка в нетерпении, если вы понимаете, о чем я. Нельзя ли как-то, я не знаю, ускориться? Ехать до контрольной точки сто восемьдесят верст. Если совсем не спешить, по местным дорогам это часа два.

Ровный поднял удивленные и даже слегка разгневанные глаза от папки на коленях.

– Это вообще-то старофранцузский вперемешку с латынью и каким-то еще бесом! Да еще рукописный! Не самым читаемым почерком! В походных условиях! К тому же вы постоянно трещите, я отвлекаюсь! Имейте совесть! Хотите сами попробовать, господин майор?! – антиквар протянул, а пожалуй, сунул раскрытый скоросшиватель вперед – под инквизиторский нос.

– Не-не, языкам не обучен! – Бецкий выставил ладонь перед собой.

– Каким таким бесом? – внезапно подал голос обычно отмалчивавшийся Понтекорво.

– Что еще за бес? – хором переспросили антиквар и капитан Быхов.

– Вы, Кирилл, изволили сказать: «Старофранцузский вперемешку с латынью и еще каким-то бесом». Я, собственно, интересуюсь, что вы имели в виду.

– А! Так это… я не уверен, но в тексте то и дело слова на средненемецком. Я современный-то немецкий с грехом пополам, и то когда выпью вместе с носителями. Со средневековыми немцами не выпивал, так что сами понимаете.

– Я когда-то мог прослыть экспертом в этом вопросе, – протянул художник. – Но с той поры прошло слишком много лет.

– Ого, так что же вы молчали! Давайте я вам покажу непонятные места в бумагах!

– Нет! – Понтекорво выглядел не на шутку испуганным. – Ни в коем случае! Вы мучаетесь с переводом потому, что я не могу этого читать! Мне и в руки-то брать эти бумаги нельзя! Я столько лет следил за книгой, уж, наверное, нашел бы способ ознакомиться! Мне никакого труда не составляет ни старофранцузский, ни латынь, ни места на немецком, но нельзя!

– Почему? – не понял Быхов.

– Он сразу узнает. Вы должны понимать. Он. Тень. И сразу вычислит местоположение. Мы слишком долго связаны, слишком долго. Мы – части одной истории, а значит, он неминуемо учует. Это будет большой бедой. Пока у нас единственное преимущество: им известно о нашем приближении, поэтому Убийца в такой спешке покинул Петербург – он хочет опередить нас. Но они не знают, когда именно и откуда мы нанесем удар. Но стоит вашему покорному слуге сунуть нос в книгу – все пропало. По счастью, ни Тень, ни тот, кто эту тень отбрасывает, почти не знакомы с вами, господа инквизиторы, и не успели догадаться о вашей роли, Кирилл. Не поняли еще, кем вы стали, во что вы превратились. Или, позвольте повториться, вам бы не уцелеть во время того первого визита на порог вашего дома.

Кириллу после этих слов до чесотки захотелось узнать, в кого он, по мнению художника, превратился, но с переднего пассажирского места вновь обратил лицо Бецкий.

– Отец, ты еще тогда в Польше сказал, что этот черный тип нас опережает. Откуда такие выводы?

– Ну, это просто! – воскликнул Быхов. – Гоняться за нами, учитывая минимум дюжину вариантов маршрута, очень глупо. Если черный пиджак в курсе, куда мы нацелились, куда легче караулить на месте, вместо того чтобы гадать, как мы поедем: на корабле, на самолете, на машине, по какой дороге, где свернем и так далее. Во всяком случае, я бы караулил. Доступно?

– Доступно, – закивал майор. – Доступно и правильно ставить себя на место подозреваемого, но фактов как-то маловато. Одной логикой здесь не отделаться.

– Факт в наличии. На факт вы смотрели, но, как часто бывает, не смогли увидеть! – заговорил старик. – Помните, как скрючило того паренька в польской таверне? И как скоро он пришел в себя? Первое ясно указывает на то, что на него упала Тень. Второе – на то, как быстро она промелькнула. Я почти уверен, что наш знакомый выбрал путь по воздуху. Учитывая его обычную очень решительную манеру, не сильно ошибусь, если предположу, что он уже достиг места назначения или вот-вот достигнет.

– Охо-хо! Так нам… нам надо вертать с большака! В смысле, валить с федеральной трассы! Ехать в объезд! Проселками! Ведь он может устроить нам горячую встречу прямо тут, да, собственно, где угодно – на выбор! Путей много, а магистраль одна! Где еще встречать – только здесь! Ведь если мы догадались, как он долетел, то и ему не трудно допереть, как мы поедем! – Ровный так разволновался, что едва не уронил папку с колен.

– Отставить, – ответил Быхов.

– Точно! – поддакнул Бецкий. – Дурость неописуемая.

– Видите, товарищ Ровный, какой трафик?

Трафик за окнами рисовался отменный. Ладная многополосная трасса несла поток разнокалиберных авто: от юрких смарт-каров до солидных фур. Не слишком плотен был тот поток, но весьма представителен.

– Вот! – Бецкий продолжал. – Где легче спрятаться?

– Правильно, там, где много людей. И машин. То есть – здесь, на большаке, – включился капитан.

– Стоит свернуть на проселок, выбор, в какой именно мы машине, сократится драматически! – сказал Бецкий.

– Да и засаду на второстепенной узкой дорожке устраивать куда легче, – Быхов наставительно поднял палец, так чтобы его видно было в проем между передними сиденьями.

– Вывод: лучше ехать, как едем, – заключил Бецкий. – Да и не станет подозреваемый, кем бы он ни был, соваться днем на загруженную федеральную магистраль. Слишком много свидетелей, все под камерами, словом – отставить.

Художник Понтекорво вздохнул, пожалуй даже грустно от такой бестолковости подопечных.

– Вы, верно, не поняли еще, кто такой наш знакомец? Он не подозреваемый, он, если хотите, – генерал. А вы не на расследовании – на войне. Хайнца Вильгельма Гудериана в свое время не остановили свидетели, большие скопления людей или федеральные трассы. Тень может нанести удар хоть на Красной площади, коли посчитает это нужным. О его возможностях вы осведомлены.

– Что-то как-то мне не очень хочется играть в войну, – заметил Быхов.

Понтекорво развел руками, вскинув седые брови:

– Боюсь, придется, старина, – он вернул лицу обычное выражение и продолжал. – И с дороги лучше съезжать. Доберемся до озера Вирель, отобедаем на живописных берегах и станем держать совет. Надеюсь, Кирилл к этому времени справится с книгой. А там и дальше двинемся. Озеро от стен Шиме в одном лье, если мне не изменяет память. Давненько я не бывал в этих местах. Справитесь, Кирилл?

Ровному ничего не оставалось, как уверить, что всенепременно.

– Четыре странички осталось – попробую уложиться, – пообещал он, а затем, выдержав мхатовскую паузу, – если хотя бы одна десятая этой вот писанины – правда, мне туда лезть вовсе не улыбается.

– Боюсь, придется, старина, – процитировал сам себя Понтекорво.

* * *

После того как антиквар победно захлопнул папку с бургундскими записками, мол, все – закончено, первой остановкой стал магазин. Мясные ряды, овощные ряды и так далее. Увещевания практичных чекистов на тему схватить чего готового или, на худой конец, пробавиться хот-догами на заправке встретили бетонный протест художника, а скорее – наставление.

– Господа инквизиторы, не губите себя дурной пищей. Тем более перед событиями, которые могут погубить самостоятельно, без помощи отвратительных закусок.

– Не улавливаю логики, – сказал Бецкий.

– Точно! – вторил ему Быхов.

– Если мы вот-вот можем сыграть в ящик, то здоровая пища – это какой-то, я не знаю, ненужный оптимизм.

– Здоровье нам может не понадобиться!

– Тем более, – отрезал Понтекорво. – Глупо лишать себя доступных радостей до сражения, ведь после – они могут стать вовсе недоступны. Повзрослейте, господа! Я угощу вас на славу – жалеть не придется.

– Где ж мы все это готовить будем?! – воскликнул Быхов.

– Вы не в Мордовском лесу – это Бельгия, – пояснил Ровный.

И правда – Бельгия.

На второй, как выразился Бецкий, «полуфинальной» остановке – на берегу озера Вирель, возле парка с неромантичным названием «Акваскоп» – имелся кемпинг. Сбитые из колотых досок столы, вкопанные в землю скамейки, костровые места и мангалы.

От готовки, как и было обещано, всех оттеснил художник. Вскоре дым над водой перемешался с упоительными ароматами сочного жареного мяса и лука. Они смогли здорово потеснить даже тинный запах озера. Озеро, кстати, оказалось красивым, пусть и небольшим – километр на полтора с лесистым островком у восточного берега. Вокруг, на удивление, сохранился вполне себе лес с ручьями, подлеском, тропками в неожиданных местах. Старые крепкие деревья строились батальонами, невпопад, как ветераны, сбившиеся в толпу после парада. Подле них то здесь, то там суетились всякие недоросли растительного мира, коим только предстояло примерить взрослые зеленые мундиры. Опытный человек ощутил бы в нем часть чего-то большого и даже могучего. И не диво – это был сохраненный кусок Арденского леса.

Он и теперь был велик, но когда-то, если вдуматься, совсем недавно, покрывал землю и горы от Лилля до самого Страсбурга, от Реймса до Кельна. Но потом в лес пришел человек. Человеку нужно много. Лучше всего, сразу и быстро.

Человек между тем в данном конкретном участке бывшей Арденской чащи прослеживался как-то очень фрагментарно. Неуверенно. В малом числе. Четверка наших друзей, метрах в двухстах на детской площадке «Акваскопа» пара детишек под приглядом молодой женщины резвились на качелях. Вдоль берега примерно там же расхаживал пожилой мужчина, лучившийся компетентностью. Наверное, сторож или завхоз. Или еще кто-то по-настоящему незаменимый.

Пока художник колдовал у мангала (или как его в данной местности именует туземство? Барбекю?), капитан обратил внимание на подозрительное в подобном раю безлюдье.

– Озеро – блеск. Погода – шик. И где все? Дети, туристы, купальщики, рыбаки, наконец? У нас бы в такой день да на таком бережку… сами понимаете.

– Здесь не у нас, – заметил Ровный. – Южная Бургундия, народ дисциплинированный и до патологии работящий. Сегодня среда. Трудовые будни в разгаре. Откуда быть туристу, рыбаку и вот это вот все?

Майор Бецкий, устало сложивший локти на столе, через прищурившись поглядывал на отражавшееся в воде солнце, на разные лады принялся соединять слова «трудовые будни», пока, наконец, не вышло нечто непечатное, начинавшееся самодельной приставкой «трудо». Старик возвысил голос наперекор мясному шкворчанью:

– Не думаю, Кирилл, что дело только в дисциплине аборигенов. Тем более что в Бельгии с недавних пор самым распространенным мужским именем является Махмуд. Эта публика, при всех достоинствах, дисциплину в их длинном ряду вряд ли числит.

– Ваша версия? – Кирилл лениво развернулся на скамейке, чтобы оказаться в анфас к собеседнику.

По правде, версия его интересовала не слишком. Интересовало его нечто другое, но переходить к важному напрямую он опасался. Слишком это важное пугало. Посему он прятался за трепотней, как за броней, хотя и понимал, что на всякую броню у судьбы заготовлен подходящий кумулятивный пест.

И пест не замедлил.

– Вы не забыли, куда мы едем и уже почти приехали?

– Мы не забыли, мы просто не знаем! – гневно воскликнул Бецкий. – Причем уже две с половиной тысячи километров и три границы не знаем!

– Здешний край слишком близко от того места! – старик проигнорировал чекистское возмущение. – Место это куда как нехорошее, и оно пробудилось. С нашим приближением оно все сильнее, активнее и накрывает округу волнами страха. Пусть и неосознанного. Здешний люд слишком долго жил бок о бок с тем, что существовать не должно, – попривыкли к тому, что спит там. Точнее, спало. Чуете, как воздух дрожит? Электричество везде, как перед грозой!

– Это потому, что вечером будет гроза или ночью, – съязвил Быхов.

– Причем тут это! Гроза какая-то! Да, мы напуганы, да, мы на нервах, причем страсть каких! Нарушили черт-те какое количество законов, включая уголовные! Премся не понять куда! Догоняем самого жуткого типа в моей карьере, а я, между прочим, воевал, боевые награды имею, и потом не сказать, чтобы совсем скучно жилось! И да, я напуган, в первую очередь потому, что ты, товарищ Понтекорво, молчишь, как партизан! Вот мы здесь, вот свободная минутка, вот Кирилл! Бумаги прочитаны – чего еще надо? Скажи уже что-нибудь осмысленное! Только не про то, как воздух дрожит и какое вокруг электричество! Вот!

«Вот» сопровождалось увесистым ударом кулака в столешницу, аж дерево застонало. Припекло инквизитора так, что он едва не подпрыгивал на скамейке, а на скулах гуляли желваки.

«Кто бы мог подумать, глядя на эту каменную физиономию с окурком в зубах всего четыре дня назад! Такие в нем страсти, ты скажи! Ведь он, они оба уже час как курить забывают», – мелькнуло в голове Кирилла.

Мелькнуло зарницей и угасло без следа, потому как «каменная физиономия» озвучила все волнующие вопросы. Единственно, что Ровного они волновали в куда более практическом смысле.

– Кстати, о практическом смысле! – вредный дед размел мангальный дымок перед собой и усмехнулся, глядя в глаза антиквару. – В практическом смысле вы осведомлены почти исчерпывающе!

– Извольте пояснить, отец! – Быхов внезапно перешел на «вы», хотя до этого упорно старому человеку «тыкал».

Понтекорво ловко перевернул решетку с мясом, сыпанул поверх какой-то приправы, которую давеча добыл из продуктового пакета, и сощурился через дрожащее жаром марево.

– Благоволите, ротмистр! Вы же встречались на Чугунной с милейшим господином Богуславом в его, хм-м-м… новом издании? Были позапрошлой ночью на улице? Встречались с теми, кого ваш оберст с большим авансом окрестил ожившими трупами? Мы вместе уложили их с полторы дюжины. Даже Кирилл отличился!

Понтекорво отсалютовал антиквару вилкой, а Быхов спросил в недоумении:

– Что он плетет, какой еще оберст, почему авансом?

Ровный раздраженно бросил, что оберст – это полковник, а старик пояснил:

– Аванс в том, что оживший покойник – это было бы слишком хорошо и куда как проще, если вы о практической стороне дела. Ну и главное: вы видели Тень. Это почти все, что вам нужно знать, чтобы действовать. А ведь мы именно за этим приехали – немного поработать по вашему и моему профилю. Насчет «куда». Повторюсь, вы были на улицах той памятной ночью, которая так запала в душу господину полковнику. Мы почти прибыли туда, по сравнению с чем Петербург – не более тихого пригорода по сравнению со столицей. Сен-Клер – гораздо хуже, просто оттого что старше.

– Ясно, ясно, все, как в кино! Эта так называемая Тень – главный упырь. Клацающие зубами уроды – упыри помельче. Мы сейчас поедем, завалим главного, а остальные немедленно распадутся на запчасти, так? Что мы забыли? Серебряную пулю? Осиновый кол? Святую воду?

Понтекорво покачал головой в шляпе, распугав дым. В руке его как-то сама собой образовалась бутылка вина, из которой он щедро плеснул на мясо, немедленно отозвавшееся шипением и такими запахами, что у Ровного, несмотря на испуг, свело желудок.

– Упыри… упыри! – художник почмокал малокровными губами, словно пробуя термин на вкус. – Нет, старина, упыри не распадутся. Они достаточно, как бы это сказать, автономны. Завалить же Тень так просто не выйдет. Многие пытались, люди весьма решительные и более чем поднаторевшие насчет «завалить». Дело слегка осложняется тем, что нынешняя Тень, а я рассмотрел его лицо – сомнений теперь никаких, в свое время был великим специалистом, людей на своем веку перекрошил столько, что словами не описать. Справиться с ним было непросто и во времена оны, теперь – подавно.

Антиквар воскликнул что-то вроде: «Слегка, ни хрена себе!», а Бецкий задался вопросом:

– Так вы знакомы?! Ну, с тем черным типом?!

– О да! Знакомство получилось недолгое, но исчерпывающее.

– И кто он?!

– Оставьте, господин майор. Я же сказал, слегка осложняется. Слегка. Ибо дело, главным образом, не в Тени.

– Тогда в ком?

– В чем, – поправил старик. – В том, что ее отбрасывает.

Художник принялся ловко раскидывать куски мяса по одноразовым тарелкам, наваливая рядом крупно нарезанные томаты, огурцы и метелки укропа.

– Теперь откушаем. Никаких возражений! Так готовили во времена более простые. Сочное мясо, смесь бургундских трав, немного красного вина, щепотка соли и сильный жар! Вот только помидоры, помнится, было не достать, м-да. Налетайте!

Все удивились, но пришлось налетать.

Предавшись насущному, Быхов спросил сквозь набитый рот:

– Все это очень вкусно. Я только не пойму, зачем? В том «Акваскопе» точно есть кабак. Могли бы там отобедать – все проще.

– Ты же военный человек, Слава! – укорил его Бецкий.

– И?

– Машину пришлось бы бросить на стоянке. В машине – все тяжелые стволы. Случись чего – не добежим. А тут вона – сдали назад, и стоит тачанка в десяти метрах. Вот тебе «и»! – майор поучительно потряс вилкой с наколотым на нее огурцом.

Старый художник посоветовал не отвлекаться от провианта, ибо когда теперь выдастся, и все решили, что это было очень разумно сказано.

* * *

«Паджеро» сыто урчал дизелем. Его только что заправили под пробку, облегчив антикварский счет в пользу АЗС «Брусмиш-Мишлет», что на Рю де Лак, 22. Озерная, стало быть, улица, если по-нашему, что логично, учитывая локтевую близость озера. Заправка оказалась вся какая-то беленькая, даже бледненькая с впечатляющими горами мусора вокруг урн, будто не центр Европы вокруг, а места куда более беспросветные. Оплату на кассе принимал молчаливый пакистанец. Его родственники в красивых оранжевых жилетках слонялись по улице и ничего не делали. Соляра, впрочем, стоила освежающе, – европейская принадлежность вспомнилась сама собой.

Собрание тоже сыто урчало животами по схожей причине. В желудках переваривалось полкило качественного мяса на брата. Инквизиторы, поменявшись местами – теперь рулил Бецкий, курили в открытые окна. Быхов даже признался, что никогда еще не выпадало на его долю столь сытной операции. Въедливый майор отмалчивался, всем видом давая понять, что вопросы его остались неудовлетворенными и продолжают теребить чекистскую душу.

Понтекорво по своему обыкновению тоже отмалчивался и, по всему видать, планировал заниматься этим до самого упора. Наконец Бецкий не выдержал.

– Ну и? Товарищ художник, продолжайте просвещать. Времени все меньше, а я так ничего и не знаю. И Кириллу уже не мешало бы рассказать, что за секретные сведения он вычитал. Это же из-за бумажек такой сыр-бор, что я за пятнадцать лет беспорочной службы и представить не мог. Хотелось бы понять, что там написано? Давайте, излагайте оперативную обстановку, план действий и так далее.

– Справедливо, – откликнулся Понтекорво. – Видите ли, с оперативной информацией у нас есть некоторые трудности.

В полном объеме я вас при всем желании просветить не сумею, так как и сам знаю далеко не все, а то, что знаю – далеко не всегда достоверно. Я принадлежу, вернее, принадлежал к одной, как теперь говорят, общественной организации.

– Почему в прошедшем времени? – уточнил капитан, не оборачиваясь.

– Потому, что организации больше нет – все умерли. Я последний. О названии не спрашивайте – не было никакого названия. Только группа энтузиастов, – старик захихикал, и до того это получилось неожиданно, что Бецкий на секунду повернулся – не кажется ли ему.

– Умерли из-за чего-то такого? – спросил он, помахав рукой, словно собирая в горсть все приключившееся.

– Что? Ах, нет! Не погибли – умерли. Насколько я знаю, большинство обычным унылым способом – от старости. Почти все, – поправил себя старик. – А вот занималась наша организация именно «чем-то таким».

– Таинственные фолианты, за которыми по всей Европе гоняется некромант и оживляет мертвецов? – спросил Ровный, зачем-то ткнув большим пальцем назад.

– Ох, дались вам всем ожившие мертвецы! Вы, видать, пересмотрели современного синематографа – там эта тема в почете, как я слышал. Нет, ходячие не вполне живые тела – побочный симптом, вовсе необязательный, пусть и неприятно впечатляющий. У этой болезни, как и у любой другой, есть корневые причины. Вот причинами-то мы и занимались. Каждый в своем роде.

Трое спутников разом хором спросили разное: Быхова интересовало, много ли было энтузиастов; антиквара – когда, а майор Бецкий жаждал узнать:

– Вся эта хрень, что, не в первый раз случается?!

Понтекорво обвел взглядом всех троих, давая понять, что хоровой вопрос до него дошел в полной мере.

– Много нас никогда не было, но в лучшие годы счет шел на десятки. Кирилл, сразу видно человека исторического склада, вы спросили «когда»? Давно и достаточно долго, на протяжении поколений. Майор, эта, как вы изволили обозначить, «хрень» рассыпалась по многим местам мира и давала о себе знать несколько раз. Предвосхищая новые вопросы, должен заявить: и вот тут-то и начинаются сложности.

– Какие? – спросил Быхов ехидно. – Подписка о неразглашении? У нас нет формы допуска? Автограф кровью? Так это мы запросто оформим!

– Нет. Все проще. Никто из дошедших по следу достаточно далеко не выжил. Расспросить некого. Я, во всяком случае, с такими не знаком, равно как и мои коллеги, коих я имел честь знать.

– О как, – Быхов хлопнул ладонью о колено и восторженно зацокал языком. – Класс, просто класс! Иди туда, не знаю куда! Всегда мечтал угодить на место Федота-стрельца, удалого молодца, черт!

– И что, их всех того? Ну, эти… – антиквар покрутил пальцами перед носом для понимания. – Эти… да к лешему! Живые покойники!

Художник на этот раз не захихикал, а форменным образом расхохотался, что вышло, согласитесь, немного обидно. А может быть, даже много.

– Не обращайте внимания! Ох уж мне эта эпоха модерна! Воспитала на мою седую голову, эх! Ха-ха-ха! – старик от непонятного восторга даже тростью заколотил в пол машины. – Ну, ну, не обижайтесь! Просто когда-то с темными и необразованными крестьянами было куда легче! Они вырастали в окружении домовых, леших, водяных! А тут еще ходячий мертвец – подумаешь! В голову этакий выверт помещался когда-то гораздо проще – без лишних травм. Вы же, я почти уверен, собирались потратить час-другой на вдумчивое выяснение, как именно они оживают, почему двигаются и как так получается! А знаете, в чем цимес? Я не знаю! Аха-ха-ха!!! Просто никогда не задумывался!

Понтекорво извлек из пиджака платок и утер слезы.

– Нет, Кирилл, вовсе необязательно «их покойники того». Как я говорил, есть вещи куда страшнее. Например, последнего энтузиаста в Европе уморили в Дахау. Он выследил эти бумаги. Они долгие годы, даже века, пылились в одном французском имении, хозяйка которого имела неосторожность помогать La Resistance[49]. Она укрывала агентов де Голля, из-за чего поплатилась жизнью. Ее забили насмерть мальчики Анри Лафона на рю Лористон[50]. Бумаги вместе с семейным архивом попали куда следует, а оттуда бургундские тетради передали в организацию «Наследие предков», где фанатично собирали всякую чертовщину и мистическую чушь. Там быстро сопоставили, как и вы, Кирилл, наличную информацию с пропавшим в районе Сен-Клера батальоном. После чего отправили туда диверсионную группу. Им здорово повезло – Хозяин спал и место это было малоактивно. Так или иначе, им удалось зайти достаточно далеко, чтобы захватить несколько объектов – ваших излюбленных ходячих покойников. Три дурня – Зиверс, Хаусхоффер и Хильшер – прыгали до потолка! Как же! Древние воины всенепременно нордической расы! Армия бессмертных солдат! Власть над миром! Хоть какая-то польза от их завиральной конторы, наконец! Боже, отчего всех так тянет к этой ходячей мертвечине – какая-то патология! Они даже словечко выдумали: некроморф! Словом, передали бумаги и мумии доктору Рашеру в Дахау.

Мол, вынь да положь нам непобедимую армию! Этот дурак и врун тоже не видел дальше собственного носа. Бессмертие, слава, власть над миром! Идиот! Что не помешало ему угробить десятки людей безо всякого, впрочем, успеха. Туда-то по следу тетрадей попал старина Мишель Лекок – думал добраться и выкрасть. Там он и сгинул, не дожив до прихода американцев двух недель. А вы изволите повторять про каких-то покойников. Живые люди куда страшнее. Живые люди, например, своей возней пробудили давно уснувшего Хозяина. Слава Богу, что доблестный генерал Богуслав оказался достаточно умен, чтобы не прикасаться лишний раз к бумагам, да и ваш покорный слуга все время был рядом. Внук вышел куда глупее, как и покойный антиквар Петухов. Тень быстро учуяла книгу и направилась прямиком в Петербург, где на страже стоял я – последний энтузиаст. Ну и вы, друзья, волей судьбы попали под Тень. И вот мы все здесь! Везем то, что было украдено, туда, откуда.

Долгую минуту в машине властвовал тихий рык двигателя. Наконец, Быхов потрясенно выдохнул:

– Это ж сколько тебе получается лет, отец???

– Извольте видеть, эх! А я еще в Польше предупреждал, что так и будет, – разочаровался художник.

– Если… если в 1945-м тебе было хотя бы… – капитана так просто унять не получалось.

– Брось, Быхов! Ты видел паспорт! Мы же договаривались! – попытался Бецкий.

Но чекист еще некоторое время пучил глаза, что-то высчитывая в уме.

– Чем так сидеть, прикури мне лучше сигарету, товарищ капитан! – сказал майор и требовательно постучал указательным и средним пальцами друг о друга. – Мне другое интересно! Вот ты нам сказал, гражданин Понтекорво, будто никто из коллег-энтузиастов, кто забрался в разное время слишком далеко, не выжил. И теперь выясняется, что бумаги кто-то все-таки украл, и по всему выходит, что из этого вашего непонятного Сен-Клера. Я пока не спрашиваю, у кого украл, и не спрашиваю, зачем мы это возвращаем – примем за рабочую версию, что так нужно. Но кое-что все равно не сходится.

– А вы внимательно слушаете, майор! – похвалил художник.

– Это профессиональное, – как бы извиняясь, пожал плечами Бецкий.

– Одному человеку удалось уйти, – ответил Ровный. – Точнее, даже двум.

– Ну вот, а говорили – некого расспросить!

– М-м-м! Товарищ майор, это в пятнадцатом веке было, какая нам с них радость – они все давно умерли! – воскликнул Быхов, раскуривая сразу две сигареты, отчего некоторые буквы он форменно прожевал.

– Все-таки одному, господин антиквар! – сказал художник и повторил: – Все-таки одному.

– Здесь написано, что двум, – Ровный положил ладонь на папку в знак собственного упрямства.

– Прочитанное не значит понятое, господин антиквар. Первый сбежал до того, как город превратился в Место, до того, как на него упала Тень Хозяина. А второй… За второго заплатили выкуп. Единственный выкуп, который принимают на реке.

– Какой еще выкуп? – спросил Быхов. – На какой реке? Ты опять шифруешь, отец?

– Жизнь, ротмистр. На реке платят жизнью за жизнь.

– Так, давай отсюда без всей этой мути. Что за река? Кто платит? Кому? Почему? Я, видишь ли, имею в виду выбраться оттуда в максимальной целости, так что…

– Брось, Славочка! Брось! – Бецкий сжал руки на руле, так что костяшки побелели. – Ты будто не в курсе! Вспомни Новый год в Грозном – там на каждой второй улице кто-то за кого-то платил именно таким образом. И перестань уже тиранить гражданина Понтекорво, будто не видно, что рассказывает он и так через силу.

– Спасибо, господин майор.

– Не за что. Я вот что хочу узнать: а причем тут наш антиквар? Понимаю, он читает на тарабарских наречиях. Ну так и прочел бы тетрадки, да рассказал профессионалам, в чем соль. Нам с капитаном положено головой рисковать. Вы – лицо заинтересованное. А гражданин Ровный зачем? Зачем мы гражданского человека с собой поволокли?

– Как вы не понимаете, господин Бецкий! – воскликнул художник. – Я уже говорил об этом прямо в квартире нашего друга!

– Обстановка была нервная, уж простите. Может, получится развернуть подробности?

– Содержание книги важно. Но куда важнее не то, что в ней написано, а то – где. Это дневник, за исключением нескольких депеш графа Шароле, на которые клюнул жадный господин Петухов. Писано сие по дороге в город и непосредственно в городе. А также сразу после, так сказать, по горячим следам. Книжка, таким образом, стала частью Места. И ее вынесли прочь, разорвав целостность материи. Без нее Место неполно, в нем зияет брешь. Теперь господин антиквар прочел бумаги, а значит, превратился в недостающий кусок Места. Он сможет пройти до самого его сердца. Без Кирилла мы туда попросту не доберемся. Как вы думаете, почему город не нанесен ни на одну карту, отчего его не видят спутники, как вышло, что по Бельгии толпами не носятся некроморфы, прошу простить за идиотический термин!

– И?

– Город закрыт, – тихо пояснил Ровный. – Если хотите, он остался там – в пятнадцатом веке. Там, где началась и не смогла закончиться та старая история.

Быхов вздохнул, демонстрируя разочарование. Бецкий поцыкал зубом, демонстрируя солидарность с напарником. Художник трижды ударил ладонью в ладонь:

– Аплодирую блестящей метафоре. Если так в самом деле понятнее, то город вырван из нашей реальности.

– Нет, граждане-товарищи, так еще непонятнее! – Быхов развернулся на пассажирском сиденье, принявшись зыркать на пассажиров позади, зыркать со значением. – Я вообще отказываюсь понимать! Каким бесом вырвано!? Черт дери, как?!

– А вот это правильный вопрос, старина! – Понтекорво наставил палец на чекиста. – Вернее сказать, не кто, а что.

– Вот сейчас начнется, я чувствую! Не кто, а что, не тень, а то, что ее отбрасывает! Перестаньте уже крутить, скажите прямо! Басни какие-то! Эзоп отдыхает!

Старик устало опустил плечи и ссутулился над набалдашником трости. Антиквару пришлось сделать вид, что он тут вообще не при чем, ибо и в самом деле был не при чем.

– Здесь начинаются обещанные трудности. Я, кажется, упомянул об известном дефиците выживших свидетелей? Никто из тех, кто мог разобраться в предмете по-настоящему, не сумел выбраться, чтобы рассказать или написать нечто достоверное. Я ненавижу транслировать мифы, легенды, слухи и прочие сказки. Но вы, господа, настроены докопаться до корней. Корни именно такие – сказочные. За неимением другого могу развлечь этим.

Так как инквизиторы отвечали молчанием, художник вздохнул, выпрямился и развлек:

– Начало истории очень давнее. Я не уверен, что в человеческом разуме может уместиться настолько древняя хронология – ведь для нас и сто лет неимоверно много. Неподалеку от нас произошла, – художник пожевал губами, подбирая формулировку, – скажем для простоты: война. Хотя она очень вряд ли напоминала войну как мы ее представляем. Существуют десятки пересказов этой давней драмы – один завиральнее другого. Я попытаюсь изложить общий смысл, хотя получится ли?

Экипаж «Паджеро» закивал головами, как бы намекая: «не извольте сомневаться, все у вас выйдет как надо», и художник, заручившись всеобщим одобрением, продолжал.

– Давным-давно, во времена, прямо скажем, незапамятные, приключилась… война. Те… хм-хм-хм… существа, сражавшиеся на одной стороне, отличались могуществом и, как бы мы сказали, технологиями – совершенно непредставимой мощи. Все наши ядерные ракеты и прочие новшества – не более детских пугачей в сравнении с их возможностями. Они умели зажигать звезды и конструировать солнечные системы, как мы собираем транзисторный приемник, или что теперь собирают в школах? Но другая, враждебная сторона оказалась стократ сильнее, пусть это и вовсе невозможно представить. Они уничтожили тех, кто бросил им вызов, низвергнув на землю осколки их оружия…

– Погоди, погоди, отец! Ты нам что хочешь сказать этим твоим «низвергнув на землю», «зажигать звезды» и прочее? Это были какие-то инопланетяне?! – с закипающим гневом воскликнул Быхов, сильно обернувшись с переднего сиденья.

– Определенно, все действующие лица происходят из очень иных и ужасно далеких мест, – ответил Понтекорво.

– Не перебивай, Слава, или мы за месяц не управимся. Чую, старший товарищ решил развлечь на все деньги – от сотворения мира! – сказал Бецкий, ловко ворочая рулем, чтобы объехать медленный грузовик.

– Просто я что-то такое уже читал, да. Первый из ангелов возгордился сверх меры, за что боженька насовал ему по рогам, выкинул на землю и назначил чертом, – оправдался Быхов, добавив: – Я разочарован, ожидал чего-то умного и связного.

– Чем богат, – художник улыбнулся. – Как я и говорил, начало истории настолько давнее, что изложить ее научно или хотя бы наукообразно не выйдет. Впрочем, аналогия хороша! Не только древние люди, даже скептическое поколение двадцатого века могло бы принять древних за богов, ангелов или демонов – так велико было их могущество. Неважно, хотите – назовем их атлантами или демиургами, предтечами или наездниками огненных колесниц, если вам кажется, что боги – это слишком. Дело старинное и несколько запутанное. Но следствия его мы наблюдаем фактически, поэтому советую дослушать. Итак, предтечи погибли, их технология была сокрушена, разбита, но не уничтожена. Ее обломки попадали на землю. Кое-какие из них сохранили функциональность и способность действовать. Мои коллеги называли их за неимением лучшего Осколками Тьмы. Один из таких отчасти рабочих осколков угодил в то место, где через много веков вырос город Сен-Клер на реке Уазе. Тысячи лет тот механизм лежал без движения и спал, пока, наконец, не засек разумную жизнь вокруг себя, после чего проснулся и начал действовать. В нем осталась неуемная сила, но собственного ума изрядно убавилось – ведь это не целый агрегат, а только поврежденный кусок. Оказалось, что слабый мозг и нервная система homo sapiens не могут или не всегда могут сопротивляться его воздействию и легко попадают под контроль, отчего выходят самые неприятные эффекты.

– Типа живых мертвецов? – спросил Быхов.

– Опять мертвецы! Да что же такое-то, а?! Почему они вас не отпускают, ротмистр? Однако не одних только вас, насколько я мог судить за долгие годы наблюдений. Дурак Рашер и многие другие до него так и не поняли, что использовать древнее оружие никому не удастся, а контроль над телами – лишь незначительный феномен, фокус. То устройство в исправном виде служило целям куда более значительным.

– А чего ему нужно? – поинтересовался антиквар. – Вы сказали: «начал действовать». С какой целью?

– Не знаю достоверно. Могу предположить, что расколотое на части стремится собрать себя заново. Что произойдет в таком случае, и подумать страшно! Мы с рассеянными обломками не знаем, что делать, а уж с целым исправным механизмом подавно не сладить! Правда, как я сказал, у него есть энергия, есть целеполагание, но нет собственного разума. Оно совершает действие, признает его негодным, пробует другое действие и так до тех пор, пока не останавливается на чем-то подходящем. Нечто тыкает палкой в темноте, отыскивая путь наугад. Это сродни эволюции, а не обдуманному запланированному проекту. Вот только эти шаги наощупь оборачиваются для живых людей страшными последствиями, поэтому нам надо Осколок найти и отключить.

– Как? – спросил Ровный. – Если он… оно в состоянии подчинить десятки людей, причем не только живых, на расстоянии две с половиной тысячи километров! На что же чертов Осколок способен у себя, так сказать, дома – в упор?

– Очень на многое, Кирилл. Например, создать нелинейность метрики пространства, так что целый город в центре населеннейшей Бельгии пропал, как и не было, и даже из космоса его не разглядеть! Подойти близко можно, пройти – нет. В одном нам повезло – у нас есть пропуск. Это вы, господин антиквар, вы и ваша книга. Повезло и в другом. Осколок упал не на будущую Москву, Лондон или Бангкок. У него нет разума, поэтому он забирает чужие. Он фактически питается жизнями. Ему досталось что-то около четырех тысяч. Что было бы, доведись Осколку сожрать мегаполис с десятимиллионным населением, я и фантазировать не хочу! Тьма лишена разума, тьма лишена формы, а значит, ей нужны не только жизни, но и носитель – подходящий мозг, вокруг которого, как вокруг кристалла-зародыша она… оно выстраивает собственные структуры. Отключить осколок можно, лишь отключив мозг носителя. Его надо убить.

– Убить мозг – это я понимаю, – одобрил майор. – Непонятно другое. Если я верно понял, эта фигня проснулась еще в пятнадцатом веке и, наверное, имела все возможности найти носителя и выбраться наружу, ну, чтобы найти остальные части… э-э-э, чем бы они не были. Времени было предостаточно. Зачем все эти усилия, чтобы закопаться или даже окопаться на одном месте и даже спрятать целый город! Отчего оно не выбралось в более людные места? Скажем, в Париж – это куда как недалеко!

– Хороший вопрос, господин Бецкий! – похвалил художник и даже пристукнул тростью в пол – от удовольствия. – Ему помешали. В самый разгар пробуждения в город приехал один молодой рыцарь с целым воинским отрядом, после чего все пошло наперекосяк. Первый носитель погиб, пока Тьма осваивала новое тело, некто сбежал, вырвав заметный информационный кластер – эту книгу. Не знаю и не могу знать подробностей технологии, но именно информация оказалась ахиллесовой пятой. Осколок закрыл город, бросив на поиски свою креатуру, свою Тень. Кирилл, теперь ваша очередь, только умоляю: без подробностей. Не забывайте – нас очень внимательно слушают и могут услышать.

Антиквар вздохнул и принялся за изложение прочитанных листков генерала Богуслава. Как и просили, избегая лишних деталей. Да и мог ли он вдаваться в мелочи, когда сам понял многое, но далеко не все? Рассказ занял на диво мало времени, потому как подробности занимали львиную долю книги со всем ее не всегда понятным и чрезвычайно запутанным содержанием. Суть же была проста, как удар сабли: пришли, увидели… умерли.

Когда Ровный иссяк, майор Бецкий заерзал на водительском месте, позволив себе раздраженно посигналить какому-то, на его взгляд, не слишком дисциплинированному автолюбителю с эстонскими номерами на машине. Наконец он сказал, обращаясь к художнику:

– И ты серьезно ожидаешь, что мы в это поверим? Вот во все это! – инквизитор зачерпнул историю в горсть и сделал вид, будто выбрасывает ее в окно.

– Неделю назад ты, товарищ майор, и в живых мертвецов не верил, так? – подал голос антиквар. – А сегодня?

– Сегодня, гхм, кое-что поменялось, кхе-кхе, – Бецкий закашлялся.

– Ну так какая разница! Вы же люди практические, а практически вся эта канитель про древнюю битву богов с чертями яйца выеденного не стоит! Есть последствия – и это факт. Вот с фактами нам и разбираться. А кто оставил те обломки и обломки ли это, почему нас должно волновать? Ну, если решать проблемы как положено – по мере их поступления.

– Я же предупреждал: ненавижу пересказывать слухи, особенно с религиозным окрасом, – сказал Понтекорво. – Нам суждено пробраться в город, чтобы прекратить всю эту мерзость доступными способами.

– Согласен! – воскликнул Быхов.

– Точно! – поддержал его майор. – Мерзость эту надо прекратить. Но как? Я имею в виду, технически.

– Вы могли заметить, пуля и верная сталь могут угомонить даже того, кто более не живет. Техникой вы, господа, в первом приближении владеете.

– А кто говорил, что этого типа в черном, как его, Тень, угомонить трудно? – сказал Быхов.

– Боюсь, старина, что с Тенью и ее Хозяином предстоит разбираться мне. Только дайте мне пару свободных минут, чтобы никто не прыгнул на спину! – старик помолчал с полминуты, и просто удивительно, какой долгой бывает столь краткая дуга на циферблате, а потом заключил: – Я, кстати, и правда боюсь.

– Только идиот не испугается, так что все в порядке! – утешил майор, как мог.

– А ты уверен, отец, что осилишь? – спросил Быхов.

– Я уверен в том, что через двести туазов будет поворот направо. Перестройтесь, пожалуйста, господин майор. Было бы очень обидно попасть под грузовик на самом интересном месте.

– Каких туазов, ты о чем?

– Четыреста метров, – перевел Ровный, после чего инквизитор включил поворотник и принялся выруливать из общего потока машин.

* * *

– Надо же! А здесь с моего последнего визита почти ничего не поменялось! – художник Понтекорво, отбросив обычную чопорность и осознание собственного почтенного возраста, едва не подпрыгивал на месте, вертел головой от окна к окну, будто непоседливый школьник, по странному маневру природы до времени поседевший и обзаведшийся сетью морщин и бородой.

– Было бы странно, кабы изменилось! – Быхов с плохо скрываемым раздражением сплюнул в открытое окно. – Вот деревья, вот трава. Они за сто лет не поменяются, или сколько там тебе лет, отец?

Травы и деревьев, по меткому наблюдению капитана, хватало с избытком. Собственно, кроме них вокруг ничего и не было, если не считать изрядно запущенной грунтовки под брюхом «Паджеро». С трассы друзья съехали минут сорок назад, а может, и весь час – никто не догадался засечь время, убежденные, что художник знает дорогу. А вот с этим, судя по всему, имелись некоторые проблемы.

Поначалу второстепенное шоссе радовало классическим западным качеством. Однако через пару-тройку километров асфальт пошел трещинами, потом их сменили рытвины, да такие матерые, что могли сделать честь селу Гадюкино под Нижнекукуевкой. Обывательское сознание просто не допускало подобных дорог в Бельгии.

При съезде с трассы за стеклом промелькнула типичная европейская деревня, а точнее, красивый коттеджный поселок домов на тридцать-сорок. Через десять минут за кормой осталась еще одна деревенька, но уже вовсе не европейская, уж очень запущенными выглядели дома и придомовые участки. Давно не стриженная трава, покосившиеся двери, многолетний мох на крышах, словно тут давно никто не жил. Но нет – жили.

Данное знатное поселение оказалось последним проблеском цивилизации. Сразу за ним пропал асфальт и джип затрясся на заросшей грунтовой дороге.

Дороге?

За неимением лучшего термина назовем ее так, хотя вернее подошло бы слово «направление». Бецкому пришлось сбросить скорость до сорока километров в час, а иногда и вовсе притормаживать до пешеходного темпа – кочки и колдобины угрожали даже железобетонной подвеске старорежимного и очень надежного «японца».

Потом друзья въехали в предлесок, который быстро сменился настоящим лесом. Дорога принялась прихотливо виться, обходя стороной какие-то препятствия и, что куда хуже, то и дело двоиться развилками. Видимо, с одним, а то и с несколькими поворотами старик не угадал, что не удивительно. Быхов нервничал, накурившись сигаретами до сухого кашля. Даже антиквар, которому цель путешествия казалась чем-то крайне маложелательным, принялся вертеть головой в поисках примет верного пути.

Что он хотел высмотреть, осталось невыясненным, – ведь он, как и чекисты, был здесь впервые, что сводило к нулю ценность всех его поисковых инициатив. Однако кое-что он все-таки высмотрел. Правильнее сказать: кого-то.

– Стой, стой, стой! – вдруг заголосил Ровный.

– Что такое? – спросил майор, но экипаж остановил.

– Вон, смотри, какой-то мужик, явно местный, вдруг подскажет, куда мы забрались!

В самом деле, на правом траверзе в лесу мелькала фигура, примечательная своей непримечательностью, если вы позволите такое выражение. Не прошло и минуты, как на обочину выступил дяденька, неуловимо напоминающий Кузьмича из бессмертных «Особенностей национальной охоты». Военного фасона накидка ниже колен, замызганные резиновые сапоги, выгоревшая панама, клочковатая рыжая борода и возраст в широком створе после сорока и до семидесяти.

– Ну и что он вам расскажет, Кирилл? – скептически поинтересовался Понтекорво, глядя на то, как антиквар выбирается из авто.

Ровного, однако, было не остановить. Он обежал джип и заговорил с аборигеном по-французски. Мол, куда это нас занесло.

Абориген переложил авоську из правой руки в левую, чтобы ловчее почесать под панамой. Видимо, правша. Видимо, вопрос поставил его мыслительный аппарат в тупик. Видимо, французского он не понимал, хотя как такое возможно в Бельгии-то, на самой границе с родиной Луи де Фюнеса и Шарля Азнавура?

Последнее «видимо» оказалось на поверку ложным страхом. Сработало второе – крепкая отвычка общаться на столь сложные темы с непонятными иностранцами.

– Так это… трасса вон там, – мужичок, вдоволь начесавшись для облегчения мыслей, махнул рукой. – Куда-то вы не туда заехали.

– А город? – осторожно спросил антиквар. – Тут город неподалеку.

– Го-о-ород… – протянул он. – Не, города тут нету. Моя деревня в ту сторону, а до города далеко, и все одно не туда вы едете. Шиме вон где.

– Сен-Клер, – подсказал Ровный. – Нам нужен город Сен-Клер.

– Сен-Кле-е-ер… Знавал я одного Сен-Клера, жил у нас неподалеку. Дрянной был человек, вот что я скажу. Уже года три как помер. Или четыре. А города такого сроду здесь не было.

– Хорошо, но ведь эта дорога куда-то ведет? – Кирилл уставился в обратное от Шиме направление.

Мужичок поглядел вслед антикварову взгляду, подумал и закачал головой.

– Не-е-е, эта дорога никуда не ведет.

– Такого быть не может, – упрямо проговорил Ровный. – Кто-то же по ней ездит или ходит!

Местный житель повернул голову и внимательно поглядел в глаза Кириллу.

– Никто по ней не ездит и не ходит. Потому что туда ходить не нужно. Никому. И вам не нужно – добра не будет. Лучше поворачивайте, такой мой вам совет.

Антиквар с трудом оторвал взор от водянисто-голубых и удивительно цепких очей незнакомца и, пробормотав нечто вроде «Merci beaucoup, moi ne savoir pas ce que nous ferions sans toi»[51], полез в машину. Бецкий встретил его вопросом:

– Ну как?

– Мы едем в нужную сторону, – уверенно сказал антиквар.

Еще он был абсолютно уверен в верности совета – в том направлении ездить не стоило.

Добра не будет.

Глава 6

Рыцарь

Просыпаться Филиппу де Лалену не понравилось. Он и засыпал-то накануне с видимой неохотой, зная, что утро принесет семь казней египетских. Болело все, наверное, только ресницы не болели. Прежде всего ребра. Молодому рыцарю снился сон, будто злые люди воткнули ему в грудину раскаленное шило, отчего он стонал и метался на войлоке, уложенном поверх сена на деревянном полу денника, который заменил ему спальню. Когда не с первой попытки удалось открыть глаза, оказалось, что не совсем сон это был.

Болели натруженные суточным вояжем в доспехах плечи, болел зад, набело отполированный о боевое седло, хотя, казалось бы, половину жизни провел он в этом седле, а все едино – финал похода выдался куда как нелегким даже для сильного и привычного ко многому рыцаря. Хуже всего вышло с головой. И вовсе не с челюстью, куда его приголубил Вилли Хренодуй. Быстрая инспекция выявила, что голова весит, как пушечное ядро, а виски прежестоко ломит.

О-о! Эта примета была хорошо знакома Филиппу с детства – явный звук шагов подступающей болезни. Кстати, глаза удалось разлепить не вдруг, потому что слезились они без всякой меры. Еще один признак.

«Все-таки простыл. Как не вовремя! И куда меня черти понесли, а? Что мешало сослаться на рану да уехать в имение?! Мол, так и так, ваша милость, нездоров. Остаюсь вашим покорный слугой с уверениями бесконечного почтения. Засим прошу простить, вынужден оставить войско. Валялся бы за полдень на перинах, дул пряное вино, заедая карпом в сметане».

Побрюзжав так про себя, Филипп скинул в сторону плащ, скатился с временной лежанки и встал. Натруженные колени мстительно хрустнули, требуя еще хоть немного отдыха.

Огляделся.

Спальное место де Ламье пустовало – двужильный германец, не смотри что почти старик, вскочил раньше всех и теперь наверняка тянет службу. У противоположной стены сопел друг Жерар – этот может спать где угодно и в любом количестве, только дай. На полу вровень с плечом молодого человека валялась открытая пухлая тетрадь. Явленые миру страницы были исписаны на две трети. Беглого взгляда на отвратный почерк хватило для опознания каракулей – этак выводить умел только де Сульмон, право слово, чуть лучше аптекаря с улицы Вознесения в Брюгге. Еще взгляд – и стало ясно, чем именно юноша извозил бумагу: тетрадь была заложена гусиным пером, а подле нее стояла походная чернильница.

«Интересно, что такое он все время пишет? И как много! Больше половины – целую книжку успел насочинять!» – удивился Филипп, но выяснять подробности было некогда.

Пришла пора привести себя в служебное состояние.

Очень кстати у изголовья громоздились доспехи, уже вычищенные и протертые маслом. Сцапал ножны, обвитые перевязью, потянул наружу меч – плоскости блестели, даже лезвие было поправлено точильным камнем. Видать, расторопный паж Жано постарался, пока шеф почивать изволил. Его заботами объяснялось и отсутствие вчерашних вымокших тряпок, начиная с гамбезона, заканчивая чулками, которые сохли, скорее всего, над походной жаровенкой, вверенные пажеской заботе.

Чистая смена одежды нашлась тут же – на седельной сумке, аккуратно сложенная возле пары сапог отменной кордовской кожи. Поглядел на меч в руке – кисть нехорошо подрагивала. Водворив оружие в ножны, де Лален тяжко вздохнул, помотал головой, как конь, и принялся одеваться. Смертельно хотелось облегчить мочевой пузырь, но не сверкать же среди подчиненных голыми ляжками?

«А все же нехорошо, что за мечом ухаживал не я. Надо бы высказать Жано порицание. Но неполное. Все-таки расстарался, пока я был без сознания», – решил Филипп, облачившись, и пошел будить Жерара.

Это дело, как заведено, вышло непростым. Друг вообще отказался сотрудничать, и пришлось решительно вылить тому на голову полфляжки воды – испытанное средство. Де Сульмон грозил расправой, призывая громы и молнии, фыркал, но неуклонно расставался с негой Морфея. Пришло время позаботиться о себе, а точнее, о том, что плескалось внутри, намекая, что не худо бы оказаться снаружи.

Филипп вышел из денника в коридор и, остановив метнувшегося к нему бойца воздетой рукой, устремился в дворовый садик. Там журчание струй, бивших в ствол дерева, вернуло легкость и настроило на служебный лад. Втянув носом воздух, рыцарь обнаружил, что он куда как несвеж. По всему получалось, что весь личный состав сходил во двор малым способом раза по два, все как один. Странно, что следов способа куда большего не обнаружилось. В любом случае это безобразие надо было пресечь и вообще – заняться делами.

– Расскажи мне, родной, где у нас отхожее место? Должно же быть в этом нужнике отхожее место? – обратился он к тому самому лучнику, который собирался прервать его бросок к облегчению.

– Так, вашество, тама! – тот махнул рукой в противоположный конец конюшни и осклабился.

– Ага, значит, отхожее место в наличии. Ты же дежурный, так? Расскажи мне теперь, дежурный, почему весь сад зассан? Еще и полудня нет, а несет так, будто вы собрались стену подмыть! – посетовал де Лален, вовсе упустив из виду собственные усилия на этой почве.

Лучник осклабился еще сильнее, даже щетина захрустела, и пояснил:

– Воняет там, страсть! Если что серьезное, ну, большое… если посрать, одним словом – тогда туда, потому как куда деваться? А малую нужду приятнее на вольном вольдухе, если вы понимаете, о чем я, мессир рыцарь.

Де Лален против воли восхитился просторечным «вольдухом», но пагубную практику велел пресечь, ибо на сколько дней застряли, всем невдомек, а с такими делами есть риск изгадить округу до среза воротного косяка. Попеняв таким образом, рыцарь расспросил об устройстве пункта временной дислокации, и лучник в меру понимания просветил.

– Амуничник решили не делать. Всю сбрую каждый сложил при своем деннике, так быстрее собираться, если что. Мессир Уго распорядился, во-о-от, значит. Паж вашей милости и нашенский паж Дуду забрались вон в то стойло и там, значит, латают снаряжение, кому какое надо. Рукастые они оба два – загляденье! Мессир Уго с нашенским старшим, с Анри, значит, взяли людей и обходят дом, стену и ратушу снаружи. Остальные на постах или дрыхнут тама – на сеновале. Такие дела, вашество.

– Ага… такие дела… – Филипп задумчиво уставился в полутемный коридор, с обеих сторон пронизанный тусклыми столбами света, что лились из окон денников, и внезапно похолодел, до того ему не понравилось одно очевидное, но до сих пор не понятое обстоятельство. – А почему нет лошадей? Где лошади?

– Лошадей нету? – лучник аж в затылке зачесал, ибо лошадей имелось в пропорции, о чем они и возвещали, переговариваясь на незатейливой своей лингве, фырком, всхрапом и перестуком копыт.

– Да-да, лошадей! Это, – де Лален обвел взглядом конюшню, – наши, отрядные, мы их с собой привели. А где местные? Из бургомистрова хозяйства, ратушные и так далее? Горожане, кто поумнее, здесь своих ставили на постой, помнится. И? Где они?

– А! Местных нету! – обрадовался лучник такому четкому пояснению и, пригнувшись к рыцарю, добавил, вроде как по секрету: – Тутошний амуничный склад полнехонек. Седла, оголовья, недоуздки, вальтрапы, потники, всякие запасные путлища, подковы – на целое стадо. Ну, мы подрезали кой-чего по мелочи… А лошадей – ни одного человека!

– И куда они делись, скажи на милость?

– Кто? Я?! А я не знаю! – пожал плечами гвардеец.

– Плохо, – Филипп собрался было кивнуть, но вместо этого закашлял.

Боль в груди немедленно вернулась на боевой пост, снова воткнув раскаленное шило, забытое было после пробуждения. Де Лален отмахнулся от лучника, который подскочил помогать, и зашагал вглубь помещения, потирая расшалившиеся ребра.

Ночью сквозь пелену усталости (круги плавали перед глазами) рыцарь не разглядел, что интерьер был далек от порядка. Часть стойловых дверей покосились на петлях, у пяти или семи не было щеколд. Присмотревшись, Филипп убедился, что они вырваны с корнем. Заглянул в один из денников, где сразу же пришлось отпихиваться от не в меру дружелюбного коня, который немедленно заблестел глазом и полез проверять – не принесли ли ему чего-нибудь вкусного. Дверь несла изнутри следы могучих ударов чем-то тяжелым, аж щепа полезла.

– М-да. Давайте догадаемся, чем же это били? – вопросил молодой рыцарь, глядя в честные конские глаза.

– Фр-р-р! – сказал конь и затряс головой, будто извиняясь за свой скудный умишко.

– И зачем я тебя приволок в это гнусное место, дружище?

– Совсем дошел! С лошадьми разговаривает! – сзади обнаружился де Сульмон, улыбаясь во все зубы. – У-у-у, брат Филипп, надо сказать, ты исключительно дерьмово выглядишь. Краше в гроб кладут!

– Краше, краше! Чувствую я себя еще хуже, можешь не сомневаться! – проворчал рыцарь и вышел из денника.

– Болит? – Жерар вознамерился ткнуть пальцем в грудь, где, по его мысли, и таилась главная причина нездоровья, но вовремя передумал.

– Болит у меня не здесь! Предчувствия у меня омерзительные. Внутренний голос доконал.

– А это язва желудка! У моего деда так начиналось. Думал, внутренний голос, а оказалось – язва!

– Что-то у тебя настроение подозрительно хорошее, друг Жерар!

– Кой черт хорошее! Я голоден, как волчище, и готов сожрать коня! Я не я, если сейчас не добуду завтрак! Или придется жрать коня, честное слово!

Поразившись такой витальности юного спутника, Филипп признал, что перехватить горяченького было бы очень кстати. Не успели товарищи направиться в противоположный конец конюшни, где ближе к воротам квартировали пажи, а значит, было кого озадачить готовкой, как де Лален встал, словно налетев на стену.

– Ты чего как ушибленный? – спросил Жерар.

– Сожрали. Очень может быть, что и коня, – ответил рыцарь, надо признать, не очень понятно.

– Чего-о-о?

Жерар расставил руки, являя полное удивление, но, проследив взгляд друга, внял. И дурак бы внял, а дураком де Сульмон не был. В конце ряда денников, почти у самого сеновала, на половицах, на стене читалось пятно. Плохо различимое в полумраке, но более чем явственное. В добрый туаз длиной. Как не заметили его десятки глаз, скользившие мимо со всем равнодушием и невнимательностью! Это могла быть только кровь, щедро выплеснувшаяся из чьих-то рассеченных жил, но успевшая впитаться в поры дерева и дочерна высохнуть.

– От дерьмо! – ругнулся Жерар, не отринув, однако, идеи покушать. – Сперва – завтрак. После – перевязать тебя, и даже не спорь! Потом – разбираться со всем этим безобразием! И-и-и да-же не спо-орь!

– И зачем я тебя приволок в это гнусное местечко, дружище? – повторил давешний вопрос Филипп, не думавший спорить.

* * *

Откушали чем Бог послал.

Молодой рыцарь, не понаслышке знакомый с обеспечением войска на походе, отлично знал, сколько провианта могут освоить сорок с лишком взрослых крепких мужчин, вынужденных тяжко работать. Сугубо он разбирался в отменном аппетите ездовых, вьючных и боевых коней. Доедая кусок сала с пучком слегка приунывшего лука, Филипп вне всякой связи с явно нехорошими, точно мутными и в любом случае – гнусными делами в городе подумал, что скоро будет радоваться ломтю черствого хлеба. Припасы, взятые на последнем постое, могли обеспечить отряд еще дня три, а при очень экономном расходовании – пять.

Пробавляться впроголодь не хотелось.

Пилюля против этой напасти была одна, а точнее – две.

Первое: очень быстро свернуть аудит в городе, ретировавшись в места куда более дружелюбные. Второе: встать на довольствие господина бургомистра, а точнее, доктора Игнасио Хименеса, раз он так борзо и самочинно занял градоначальное кресло.

Что будет, когда хлеб, просо и прочая колбаса с чесноком иссякнут, де Лален тоже прекрасно понимал. Через сутки подчиненные задумаются, а через двое – додумаются. До чего? До насильной экспроприации пищи у горожан. Даже вышколенные и верные лучники Службы Тела начнут шарить по домам и амбарам, не говоря о горлорезах Петрония, которые в смысле воинской дисциплины никаких иллюзий не внушали.

Вспомнив об этой братии, Филиппу пришлось признать: насчет двух суток размышлений он хватил. Край – полдня, а после начнется сперва аккуратная, а потом и безудержная фуражировка, а точнее – мародерство. Насмотрелись на такое и наслушались. Туда, где расцветает курохват, обязательно приходит гибель дисциплины, а за ней и массовые изнасилования. Кто-нибудь обязательно вступится за дочку, соседку, жену, а солдаты в благодарность сунут герою под ребра фут точеной стали. То есть поножовщина гарантирована.

Нарваться на уличные бои с целым городом, где нет-нет, а две сотни решительных мужиков да найдется, не улыбалось. Уж какой тогда аудит и тем паче – карантин. Ноги бы унести!

Что-то такое рыцарь изложил другу Жерару, пока тот на диво сноровисто накладывал повязку. Юный шалопай оказался не только способным фельдшером, но и ситуацию растолковал более чем доступно.

– Согласен! Застрять в этой дыре без жратвы – это не дело! Поэтому напиши записку, а я пойду и проясню насчет довольствия у испанского этого докторишки. Ты же бери Уго и с десяток парней порасторопнее да прогуляйтесь по городу. С одной стороны, повыспросите, где тут можно честно купить провизии за звонкие денье Его Светлости. С другой стороны, разведка – надо же понять, что тут вообще творится? И как можно скорее, потому как едьба во всем городе скоро кончится, ее же не подвозят из-за карантина этого чертова!

– Смотри-ка, соображать начал! – восхитился Филипп, заодно порадовавшись «едьбе», которая удачно дополнила недавнюю «вольность вольдуха».

– А то, это вам не герцогский аудит, тут головой работать надо! – ответил Жерар, подавая камизу и дублет. – Кстати, вспомни его, а вот и Уго!

Вослед каламбуру в конюшню и правда ввалились ребята Анри Анока, сам лейб-лучник и Уго, наполнив помещение бодрым топотом и дежурными разговорами служебного свойства.

– Проснулись, лежебоки? – рыкнул германец. – Думал, за полдень проваляетесь!

– Скажи мне, пожалуйста, как вы умудрились проглядеть здоровенное пятно кровищи там у сеновала? – спросил де Лален, застегивая дублет.

– Это вы просмотрели! – ударение на вы. – Я же со вчера думаю, что бы это значило и куда, мать их, делись все бургомистровы кони.

– Чего тут понимать? Зарезали кого-то. Уж очень много натекло, – высказался де Сульмон.

– Дурак! А то без тебя никто не догадался, что зарезали! Кого зарезали, ты знаешь? За что и при каких блядских обстоятельствах? – грубиян немец постучал кулаком в собственный нагрудник, а потом показал пальцем в направлении жераровой головы, явно намекая на ее пустое содержимое.

– Подумаешь, «за что», как будто в наше время обязательно должно быть какое-то «за что», могли и просто прирезать, – юноша сделал обиженный вид и протянул Филиппу меч, которым тот немедленно и перепоясался.

– Ты почто с самого утра влез в доспехи? – спросил бургундец. – Вроде бы война не намечается!

Де Ламье и правда щеголял в гамбезоне с кольчужными полурукавами, кирасе, из-под которой виднелся ворот кольчатого же горжета, и в латных рукавицах. Шлемом, наручами и поножами немец пренебрег. А вместо шлема на голове красовалась черная шапочка с отворотами.

– Кто-то же должен! – пожал плечами Уго, а Филипп поделился свежеразработанной стратагемой о рейде в город и одновременном посещении самозваного бургомистра.

– Толково. Что-то такое я и сам собирался прописать. Вот только справится ли наш молодой балбес? Оставлять его на хозяйстве за старшего? Это неразумно, чтоб меня черти взяли.

Жерар заявил протест, де, ради какой причины его держат за совсем полного недоумка. Филипп, резонно заметив, что за старшего останется многоопытный Анри, сообщил, что на долю юноши выпадут только переговоры насчет пищевого довольствия, что тоже важно, но уж как-нибудь осилит, ибо резон от души покушать для молодого растущего организма – сильный стимул. Уго в целом согласился, но перспектива прогулки по городу в компании всего десятка в восторг его не привела.

– Возьмем половину лучников, половину кутилье нашего любезного Анока, пару жандармов с оруженосцами – уж очень они убедительно выглядят. А еще королевского поверенного – для гарантии. И пусть с нами пройдется наш собственный испанский доктор, месье Гектор, мать его, Аурелио – не хочу оставлять эту публику без присмотра. Скажем, так, мол, и так, вдруг да потребуется медицинская помощь, а кто ее окажет, если не он.

В конце тирады дверь денника, или теперь временного штаба операции, скрипнула, явив собранию круглое лицо Петрония.

– И меня возьмите, хм-м-м, погулять! – пропищал он. – М-да, засиделся, хочу с вами.

– Куда же мы без тебя, эх, – недовольно вздохнул Уго, сообразивший, что хитрый толстяк подслушивал, а потом улыбнулся и сказал Жерару: – Нет, не совсем полный.

– Что не совсем полный?

– Не совсем полный недоумок, ты, как мне кажется, просто недоумок, но подающий надежды. И вот еще что, всех касается. Мы здесь не на променаде. Давайте серьезно, пойдем гулять тяжелыми.

– Хм-м, да, слушайте старого умного человека. Нежности в нем ни на полденье, а дело говорит! – сказал Петроний и тонко захихикал.

Жерар отправился собирать людей, а Филипп, скривившись от боли в ребрах, гаркнул на полконюшни, чтобы паж Жано пособил с облачением в железо. Пока собирали и собирались, голову де Лалена начисто покинула мысль о писанине его юного друга. Забыл выспросить, что там сочиняет Жерар, а, наверное, зря.

* * *

Сен-Клер днем… изменился.

Но вряд ли кто мог сказать, что в лучшую сторону.

Он больше не пугал, как ночной порой, но лучше бы пугал. На улицах ощущалась какая-то жизнь, но вялая и пугливая. Там хлопнет дверь, или согбенная под весом корзинок просеменит женщина от двери до двери, здесь пара крепких мужиков в сермяге примется ломать шапки при виде вооруженных людей в ливреях Его Светлости. Вовсе не то, что ждешь увидеть на улицах вольного торгового города на реке. Не самого, кстати, мелкого.

Увязавшийся с разведкой шотландец не преминул сообщить, что в Англии, и тем паче – в родных его краях, Сен-Клер и вовсе сошел бы за крупный, столицу шира, не меньше. Это если изъять из сравнения Лондон с Эдинбургом, конечно. В Эдинбурге проживало тридцать, что ли, тысяч, а в Лондоне все пятьдесят – уж какие тут сравнения.

Синклер тоже оказался не из ленивых, хотя распоряжения Уго и даже де Лалена мог смело игнорировать – не были они для него начальством. Попутчиками – не более. Однако королевский поверенный напялил полудоспех без поножей, а на плече нес грозный двуручный топор на пятифутовом древке.

Филипп невольно восхитился запасливостью брата рыцаря. Дипломат, а смотри-ка: прихватил с собой сменный легкий шлем – полукруглую каску с квадратными наушами. Будто не в посольство собирался, а от души повоевать. Вот зачем человеку в посольстве полные латы, да еще с разными аксессуарами на подмену?

От логичного развития сего тезиса бургундцу стало неуютно, и он отринул непрошеные мысли. Да просто от того, что шотландец ему нравился. Немногословный, крепкий и, как бы это сказать? – надежный. После боя в деревне, где сир Джон стальной башней закрывал пролом в баррикаде, а разбойники разлетались из-под его секиры, как снопы сена после покоса, Филиппу было куда покойнее, когда рыжий воин прикрывал его с фланга. Мало ли что, в самом деле?

На вполне реальную возможность этого самого «мало ли чего» город намекал всем своим видом. Слишком здесь тихо, малолюдно и душно.

«Натурально, будто гроза собирается!» – подумал де Лален.

На небе, впрочем, не было ни облачка и день, без шуток, грозил превратиться в очередную пекарню, каковая успела надоесть за все время с самого начала похода на Монлери. Зато Филипп отличненько навоображал горожан, которые собираются с тесаками, пиками и арбалетами под прикрытием высоких домов. Для чего? Ума большого! Чтобы пустить кровь, а как иначе?

Впрочем, препаскудное свое настроение вместе с предчувствиями рыцарь легко списал на подступающую простуду, усталость (без шанса как следует отдохнуть в ближней перспективе) и постоянное нытье в ребрах, то и дело сменявшееся резкой болью. Все-таки многодневная скачка и разные незапланированные прыжки в доспехах с единственной целью: не умереть – должны, просто обязаны были настроить рану на мстительный лад. И они настроили, получите, распишитесь.

– И куда мы так бодро топаем? – поинтересовался испанский доктор и магистр искусств.

Филипп и верный Уго шагали в голове колонны, во второй шеренге расположились Синклер, Петроний и сеньор Аурелио. Центр составили пятерка лучников и трое кутилье Анри Анока, а замыкали отряд жандармы со своими сержантами и оруженосцами.

– Хм-м-м… – ответил шотландцу жирный кабатчик.

Де Лален хоть и не видел, что там сзади, но мог поклясться, что итальянец почесывает пузо, а глаза его не выражают, как обычно, ничего.

– Содержательно! – сказал сир Джон.

– Откуда пришли вчера, туда и сегодня – в порт. Если есть порт, все новости там, – пояснил Филипп. – Кроме того, у пристаней склады, можно поинтересоваться закупкой провизии. Оттуда сделаем круг, покормим глаза и направимся во второе место, где новостей всегда много.

– А это где, простите? – не успокаивался доктор и магистр.

– Ха! В кабаке, где же еще! Ха-ха-ха! – де Ламье, хохотнув, оглянулся на непонятливого испанца.

– Хм-м-м, да, – Петроний по-прежнему был весьма содержателен.

– А это где, позвольте узнать? Город не так мал, таверна здесь явно не единственная.

– Прямо там, где на нас ночью прыгнул этот чертов ушибленный, как его, беса, зовут? Словом, прямо у площади. Там, как я помню, отличное просторное заведение, в самый раз для кучи людей, а значит – новостей, сплетен и слухов. Нам сгодится, – Филипп опять раскашлялся.

– Отчаянный вы человек, сир, раз собрались в дорогу с такими-то кашлем. Говорю как врач, вам необходимо лежать и пить горячий отвар. Могу поспособствовать.

Бургундец запретительно поднял руку, отняв ее от рукояти меча.

– Благодарю, тронут вашей заботой, но – я справлюсь.

– Хм-м-м… – сказал Петроний.

Филипп же отметил про себя это самое «хм, хм, да», которого за итальянцем ранее никогда не замечал. По крайней мере, не в таких количествах – кабатчик любил изъясняться без словесных излишеств, но крайне точно и связно.

Итак, кабатчик, который на самом деле имел какую-то еще профессию, хмыкал, доктор занимался расспросами, Уго по привычке отпускал тяжеловесные тевтонские шутки свойства или похабного, или мрачного, или мрачно-похабного. Бойцы отряда били брусчатку башмаками и сапогами, доспехи позвякивали, а солнце играло на шлифованной стали. И до того решительной силой казались почти два десятка вооруженных мужчин, что Филипп решил: аудит, быть может, имеет шансы на успех.

* * *

Склады у пристаней приветствовали новоприбывших открытыми дверьми. Открытыми? Вернее сказать, незапертыми. Внутри ближайшего де Лален обнаружил длинные ряды полок, выстроенные шеренгами. Ярусы гнулись под весом мешков, ящиков и сундуков. При дверях за конторкой сидел человек в черной рабочей тунике, похожий лицом на кролика. Кролик молча таращился в стену, а когда увидел рыцаря, трижды моргнул и, подскочив на стуле, умчался куда-то вглубь склада.

– А, милейший! – успел сказать Филипп, просительно протягивая руку, но ответом ему послужил лишь затихающий топот.

Гоняться за странным дядечкой, грохоча латами, в лабиринте стеллажей – дело тухлое. К тому же бургундец не имел представления, куда именно порскнул служащий, быть может, на второй этаж? Или затерялся среди тюков (и был таков), не испытывая жажды общения?

Кстати, с какой целью унесся чернорубашечный, Филиппу тоже было невдомек. Разом попытались вернуться мысли о Танатосе, сиречь смерти от рук предполагаемых инсургентов. Ну, это, конечно, чушь. Но и уронить на себя по неловкости с местного поднебесья двухквинталовый ящик не улыбалось[52].

Словом, Филипп только руками развел.

Это движение разом прокомментировали Уго и шотландец, ввалившиеся в здание вослед шефу.

– Зря вы его упустили, сир! Можно было хорошенько надавить! – это Синклер.

– Точно, я бы из него все говно надавил! – это, понятно, де Ламье.

– За тобой не заржавеет, Уго! Только, где его теперь прикажете искать? – огрызнулся Филипп, с досадой прихлопнув по ни в чем не повинной конторке, из-за которой слинял служака-кролик.

– Вот именно. Где теперь его искать прикажете? – подтвердил наблюдение шотландец и оперся на собственный топор, сделавшись до ужаса контрапостным.

Искать, однако, никого не пришлось. Из складского полумрака раздались шаги, и перед троицей латников предстал солидный господин. Длинный складчатый гоун в златотканых акантах, пухлые руки заложены за пояс – шелковая стропа, усеянная серебряными бляхами в фигурной черни и жемчугах. Весь его вид намекал: со мной можно иметь дела, а вот с вами? О том же во весь голос говорили внушительный кошель на позолоченной раме и физиономия еще пухлее рук в обрамлении затейливого тюрбана-шаперона.

– Чем могу служить, добрые господа? – прозвучало вежливо до скрипа, а как будто попросил выйти и не отвлекать.

Добрые господа невольно опешили от неловкости. Даже Филипп, видавший виды при Великом дворе Запада, где любили и умели наряжаться. Да и денежки водились для всех этих красот. Но речь не о красоте – о непередаваемом налете занятости, коммерции и важных дел. Такого знатного делягу отвлекать нехорошо. Вот поэтому-то все, включая Уго, как-то замялись, а немец принялся чесать в затылке, сдвинув шапочку на лоб. Мол, а я чего, я ничего, не извольте ругаться.

Наконец, поверенный Его Светлости выдавил:

– Эм-м-м, мы, собственно, вот, да-а-а… насчет купить провианта и фуражного зерна, если найдется, конечно.

Надеюсь, мы не слишком, хм-м-м, вас затрудним, вот, – выдавил, обозвав себя мысленно иерихонским ишаком за такое заикание.

Почтенный коммерсант, впрочем, услышал главное: купить.

– Нисколько не затрудните. И даже наоборот. Сколько голов лошадей, сколько людей прислали Его Светлость, наш дорогой герцог Филипп, всеми заслуженно почитаемый и добрый?

Де Лален просветил, заранее прикинув кошт, на котором отряду не придется варить подметки и ловить крыс дней хотя бы с десяток. Потом, когда выяснилось, что такая поставка складу гильдии по плечу, бургундец, внутренне напрягшись, спросил о цене. И вот тут-то купец выдал такое, вот прямо такое, что де Ламье и шотландец только рты пораскрывали. Раскрыл бы и Филипп, совершенно ошалевший от услышанного, да приходилось держать марку.

– Что вы, господа! Что вы! Забудьте! Теллерман никогда, вы слышите, никогда не возьмет ни денье у храбрых воинов Бургундии, попавших в затруднительное положение! Тем более у нас в гостях не ордонансовая рота![53] Такая малость! О чем вы! И слышать ничего не желаю!

Переварить подобное угощение вдруг не получалось. Жаднейший бургундский торгаш, внимание, отдавал товар бесплатно! Без ругани, без торга, без угроз и потрясания грозными герцогскими приказами. Германец даже не обещал ему по обычной своей традиции зуб пальцем расшатать. Даже подумать не успел – и тут нате, держите. Бесплатно, сиречь даром.

Филипп шумно сглотнул и принялся обсуждать детали поставки, непрерывно рассыпаясь в самых галантных благодарностях. Сир Джон Синклер лишь присвистнул в полном восторге. Подобный кунштюк, наверное, раз в жизни выпадает на освидетельствование. Де Ламье изумленно покачивал головой и надувал щеки, чтобы изобразить причастность. И никто не заметил одной странной оговорки, что вырвалась из уст почтенного Теллермана.

А молодой рыцарь заметил.

И пока тот Филипп, что был явлен вовне, обрабатывал нежданную купеческую щедрость, тот, что скрыт внутри, яростно перебирал струны собственного изрядно заржавевшего ума. Наконец, когда дело было сделано, бургундец спросил, как бы невзначай:

– Простите, милостивый мэтр Теллерман, к вам не обращались случайно с подобной просьбой незадолго до нас? Фураж, провизия для бойцов?

– Нет, сир рыцарь, не обращались, да и кто бы мог – город на карантине!

– Вы сказали, досточтимый мэтр, «у нас в гостях не ордонансовая рота». И это правда. В Бургундии нет ордонансовых рот[54], они есть только во Франции милостью Его Величества короля Людовика XI, – сказал де Лален и быстро покосился на шотландца.

– Ах, понял, понял! Это же просто к слову пришлось! Ваших людей едва полсотни, вот я и сравнил. Тех-то в роте где триста, а где и четыреста! Поболе вашего, откуда и сравнение, возможно, не самое удачное в наше неспокойное время, прошу простить! – пояснил купец, не моргнув глазом и не изменившись в лице.

Лицо у него вообще не меняло выражения – все та же презрительная маска с оттопыренной губой. Глаза же и вовсе на протяжении всего разговора смотрели в одну точку. Ну, или так казалось – на складе было не сказать чтобы светло. Шотландец в рыжий ус не дул, будто не поняв намека. Или и правда не дошло.

Филипп сделал вид, что объяснением удовлетворен, договорился о времени поставки на адрес и откланялся. Откланялись и его спутники, потому как что еще делать?

* * *

На улице рыцарь подождал, пока Синклер не сойдет с крыльца на свое место во главе отряда и, задав направление, отдал приказ на продолжение марша. Колонна двинулась, а бургундец, придержав Уго за руку, считал взглядом, как проходят мимо куцые шеренги его уполовиненного войска. Когда с крыльцом поравнялись жандармы, оба товарища пристроились в хвост.

– Надо поговорить, – буркнул де Лален.

– Ловко ты нашего бравого воина сплавил, ловко! – ответил Уго, хлопнув рукавица в рукавицу. – Ты тоже не доверяешь купчине? У-у-у, морда! Так бы и двинул!

– Я, знаешь, внял твоим наставлениям и не доверяю теперь никому. С одной стороны, ну бывает, сказанул человек. С другой – откуда ему да в здешних краях известно, что у Людовика в ордонансах вечный некомплект и положенных шестисот всадников днем с огнем не сыскать – где три сотни, где четыре?

– А, ты об этом!

– А ты?

– А я о том, что жирный торгаш расщедрился бесплатно кормить почти пятьдесят прожорливых харь и почти сотню коней! Такого просто не бывает. Мне и слышать-то не доводилось о подобной доброте! Если купец что-то дал задарма – точно есть грех за душой! Скрывает пакость! «Храбрые воины Бургундии!» Вы послушайте его! – Уго гнусно заводил челюстями, уродуя рот, так что храбрые превратились в «хря-а-абрие», а Бургундия в «Бюргю-у-ундию». – Вот ослиная задница! Я б ему всю харю разбил, коз-з-злина!

– Или не скрывает, а хочет от нас ответную услугу.

– Например?! – германец воззрился на рыцаря с явным недоумением.

– Например? Например, прижать должника. Мы ему уже обязаны, привезут провиант, и тут наш почтенный мэтр и попросит: не смогут ли доблестные рыцари оказать ему маленькую услугу. Такое же бывает, ведь так?

– Бывает, – нехотя признал де Ламье, кивнув в знак согласия. – Ты вообще его видел? Рассмотрел? Стоит, чисто надгробие, не шелохнулся, глазом не повел! А лицо? Это ж личина, а не лицо! Губы едва шевелятся, рта ему не раскрыть! Знаешь, когда такое бывает?

– Когда?

– Когда пациент обгадился со страху и боится с места ступить, чтобы, значит, говно из сапог не растерялось! Чую, твоя догадка с ордонансовой ротой кой-чего да стоит. Ну рота не рота, а какие-то французы точно здесь засели!

– Это навязчивая идея, друг мой! – Филипп наставительно поднял руку. – Во-первых, он может быть просто нездоров. Во-вторых, засесть могли далеко не только французы. Вдруг очередная банда мародеров наведалась в город и, например, взяла его семью в заложники, чтобы лишнего не трепал?

– Да, и у доктора Хименеса семью в заложники? Прокатились до Кастилии, или откуда он там, и обратно? – Уго поцыкал зубом и сказал: – Знаешь, пора поднимать всех наших и пройти по городу – от дома к дому. Вышибаем двери, заходим и смотрим, что да как. И с добрыми буржуа на разговор!

– Это закончится резней, друг!

– Э-э-это! – германец будто надавил словом «это», обведя для понимания окрестности взглядом, – в два счета окончится резней и без нашей облавы, да только может получиться куда хуже! Нельзя упускать инициативу и разделяться!

– Нельзя лезть в воду, не зная броду! – возразил Филипп. – Сперва все как следует разведаем, такое мое решение.

– Хм-м-м, да, хм-м-м… – неожиданно рядом появился Петроний, – разведка, х-м-м… правильно, нужно разведать.

И как такой курпулентный человек мог передвигаться настолько тихо и незаметно?!

– Да что же ты постоянно мычишь! – раздраженно бросил де Лален. – С самого утра!

– Выражаю сомнения, хм-м-м, да, – Петроний почесался под мышкой, а его куртка едва не лопнула на жирных телесах.

Итальянец и не подумал прислушаться к Уго и надеть доспехи. Он даже оружия никакого не припас, кроме широкого кинжала у пояса.

– Сомнения? Поясни!

– Я сомневаюсь в пользе этой нашей шлемоблещущей фаланги. Так мы точно ничего не разведаем, – и Петроний гаденько захихикал. – Мы же в кабак у площади идем? И как ты, скажи на милость, собираешься расспросить местных, заявившись во главе двух десятков парней в латах и с во-о-от такими мечами? Добрые горожане от вашего вида сразу утратят всякую общительность. Отправляй мальчиков на конюшню и сам отправляйся, дай поработать дядюшке Петронию. Уж я в этом хорошо понимаю.

– Наверное… наверное, мальчиков отправлю, но! Пойду с тобой! – отрезал Филипп.

– И я! – сказал Уго, грозно зыркнув на товарища.

– Эх, ну что с вами поделать! Не доверяете старому толстому Петронию, и это после стольких лет! – горестно воскликнул итальянец.

– Кстати, о кабаке, ты почему без оружия? – спросил Филипп. – А если, не приведи господи, случится заваруха?

– Если случится заваруха, оружия вокруг будет предостаточно – успевай подбирать. Я до сих пор успевал, – Петроний улыбнулся, обнажив редкие желтые зубы. – Кстати, об оружии, вам бы тоже стоило привести себя в цивильное состояние. Не осточертело весь день в броне?

* * *

Бойцы, или, как их ласково именовал Петроний, «мальчики», повиновались с видимой неохотой. Кое-то не удержался и поворчал. Никому не хотелось на конюшню – к службе. Всем хотелось наоборот – в кабак. К пиву. Но резонам Филиппа вняли, и колонна отправилась кружным путем к ратушной площади. Резонам Петрония, правда, не внял де Ламье. Доспехи снимать отказался наотрез. Дальше больше, германец решительно покинул колонну, зашагав в трактир напрямки – вперед всех. Пока, де, вы доберетесь до конюшни, пока разоблачитесь – времени утечет целое море.

Словом, Уго, не слушая возражений, исполнил поворот налево, и вскоре его спина потерялась за изгибом узенького переулка, который отходил от набережной, где двигался уполовиненный отряд.

По дороге к ратуше Филипп еще раз отметил, что город живет жизнью в четверть силы. Лавки и мастерские были не то чтобы открыты, скорее – не закрыты, как и давешний склад у причала. Буржуа всех достатков и состояний на улицах присутствовали, но как-то уж совсем редко и, если можно так выразиться, с неохотой. Все понятно – карантин, недавнее моровое поветрие, пережитый страх непонятной и необоримой болезни. Однако, позвольте, как они собираются жить дальше? Торговля, ремесла и вообще – облагораживающий труд? Типичный насельник этих мест, не сравнить с французами-южанами, лентяем никогда не слыл. Паче того, отличался здоровой жадностью и проистекающим из этого качества трудолюбием. А теперь такая нежданная вялость!

Неужто целый город купцов и мастеровых куксился и протухал целый месяц, не работая хотя бы впрок – на будущее? До того все это было непохоже на расторопных до всякого дела буржуа, что бургундец принялся озираться, словно в поисках привычной суеты. Суеты не хватало.

Не хватало и еще кое-чего очень знакомого и даже необходимого. Чего именно, де Лален никак не мог взять в толк. За размышлениями Филипп едва не прошляпил появление дона Гектора, который с обычной своей грацией копейного древка прошествовал в хвост колонны. Он откашлялся, привлекая внимание и, будто бы прочитав мысли рыцаря, изрек:

– Сир, вам не кажется необычным одно обстоятельство? Быть может, я невнимателен или дую на воду, обжегшись на молоке, и вообще – это может быть недостойная упоминания мелочь, но…

– Не тяните, господин доктор! – попросил Филипп, страдальчески прижав руку к груди, – что вас тревожит?

– Мы тут уже достаточно давно, а я до сих пор не видел ни одного кота, ни одной крысы. Хотя ночью им самое раздолье, да и конюшня для сего племени – место подходящее. И ни одной собаки! Ведь нас даже ни разу не облаяли! – испанец пожал плечами.

– У паромщика. У паромщика была собака. Отвратительный такой цуцик, вдруг вы не заметили, – де Лален ткнул большим пальцем через плечо, показывая в сторону переправы.

– Клянусь Асклепием, вы правы! Но всего одна и на том берегу! Маловато, вы не находите? Неужто всю живность съели?! Не может быть, не выглядят добрые горожане голодными! – воскликнул доктор и магистр искусств.

– Да уж, кондиция для поедания крыс неподходящая! – согласился рыцарь.

– Хм-м-м, а еще куда-то подевались три десятка коней из конюшни при ратуше, – добавил Петроний, так и семенивший по левую руку до Филиппа, – да только меня смущает другое, хм-м-м, да.

– И что же? – испанец без всякого успеха попытался поймать взгляд своего проводника.

– Я человек внимательный, в моей профессии без внимания никак нельзя, м-да, х-м-м, – начал издалека Петроний. – С самого рассвета я ходил, бродил, шнырял и присматривался. И вот что я насмотрел, хм-м-м… Поглядите на этого рыбака.

Направо от движения колонны у реки стоял мужчина в простецкой суконной курте, что явно не знала иной краски, помимо луковой шелухи. На голове его красовался войлочный колпак, а в руках – удочка.

– Так вот, он рыбачит здесь от заутрени, а улова в корзинке как ни бывало. Я проверял. Уж очень неудачливый рыбак. Помните парочку мужиков в сермяге? Ну, те, что ломали шапки перед господами рыцарями у площади в самом начале нашей, хм-м-м, рекогносцировки? – Филипп и доктор Аурелио помнили. – Оба появляются перед ратушей раз в час, обходят площадь и сворачивают на главную улицу. Заметьте, молча. Кстати, вон из-за того дома с красной дверью сейчас выйдут две дамы – одна постарше, другая – почти девочка. Если я все правильно запомнил, конечно.

Двадцать пар башмаков отмеряли расстояние, ладно топая по мостовой. Они же отмеряли время, не хуже маятника на башне в центре города. Не успели подошвы отбить с дюжину раз, как на углу дома с резной дверью красного цвета показались… две дамы.

Старшая, облаченная в скромное черное платье, и юная модница в бархатном гоуне с поясом под самую грудь и высоком энене по распоследнему придворному фасону. Поравнявшись с отрядом, они, как по команде, повернули головы, проводив взглядом шеренги столь бравых воинов, что не глянуть на них было решительно невозможно.

– Однако, – сказал доктор.

– И что все это значит? – вторил ему рыцарь.

– Хм-м-м, да, я бы тоже хотел знать, – ответил Петроний и почесал пузо. – Похоже на какой-то дрянной спектакль. Ночью – ни одного человека. А днем, извольте видеть, народ слоняется по заведенным маршрутам, как куклы, будто их за ниточки дергают.

– Только не говори, что ты успел осмотреть весь город! Не поверю! – де Лален потряс головой, а потом принялся кашлять.

– Хм-м-м, и правильно не поверишь – далеко не весь. Но кое-что осмотрел. Картина почти одинаковая и препаскудная – с отличиями в аптечных дозах, если ты понимаешь, о чем я, хм-м-м.

– Перестань мычать, Петроний! Бесит непередаваемо! – огрызнулся Филипп. – Понимаю, дай подумать.

– Скажи потом, что надумал, м-да.

Думалось не очень.

Голова начинала заметно побаливать, что бодрости мыслям не прибавляло.

Если прав Уго и здесь засела банда, а может, и французские вояки, запугавшие всех, то пропажу хороших коней объяснить не так просто, но можно – кони нужны всем. Тогда и с кровищей на конюшне никаких загадок – зарезали кого-то, не согласного с экспроприацией. Но зачем королевским солдатам коты?! И крысы?! Ведь и правда, ни одной хвостатой серой твари, хотя обычно нет от них спасения!

Разбираться с этим бардаком, как можно быстрее разбираться!

– Подобрались, ребята! Шире шаг! – крикнул рыцарь. – Сейчас налево и прямо до ратуши! Давай бодрее!

Был один парень в возрасте слегка старше среднего, который, нет сомнений, мог пособить с разбирательством этого бардака. Просто потому мог, что сам его учинил, принимал горячее участие или видел, как его устроили третьи лица. А значит, надо поспешать, а не то он сообразит и сбежит, или те самые третьи лица окажутся достаточно сообразительными, чтобы воткнуть в того парня нечто плохо совместимое с жизнью.

* * *

Оказавшись под прикрытием стен бургомистрова дома и убедившись, что «его мальчики» закрыли надежные ворота, рыцарь кликнул дизанье.

– Анок! Анок! Черт вас дери, кто-нибудь, приведите мне Анри!

Приводить не понадобилось – лейб-лучник самостоятельно выступил из дверей конюшни, а выступив, перешел с вальяжного шага на рысь. Уж очень лицо шефа выглядело располагающе.

– Что стряслось, сир?

– Пока – ничего. Так вот, надо чтобы и дальше. Диспозиция будет такая, – Филипп воткнул палец в одно из кресал, вышитых на ливрейном табаре, с удовлетворением убедившись, что старший лучник не поленился напялить бригандину. – Первое: всех поднять по тревоге и – в строй. Всех, кто спит, жрет или гадит – к оружию. Второе: стены, любые входы – под наблюдение. Третье: наряд в дом бургомистра и немедленно. Всех слуг – запереть в людской, испанского доктора – изолировать, и не спускайте с него глаз. Он не должен светить в окно фонарем, размахивать руками, пускать дым из печной трубы. Вообще ничего не должен – отвечаешь головой! Четвертое: нашего испанца, дона Гектора, держать на виду. И не пускайте его в дом! Вопросы?

За что де Лален полюбил опытного служаку, так это за воспитанный долгими годами практический склад характера. Никаких дурацких «зачем, а почему, я так и думал, я так не думал, а может быть» от гвардейца не дождешься. Он сразу принялся волочь лямку, лишь в усы дунул для бодрости.

– Велю пажам завалить все входы чем потяжелее, оставлю только калитку в воротах. У бургомистра на мансарде поставим наблюдателей – там высоко и смотреть можно разом на площадь и на улицу за конюшней. К дону приставим вашего Жано – он глазастый и сообразительный. Пажам, как справятся с баррикадами, велю выдать арбалеты – пусть бдят! – в конце лучник, не выдержав, спросил: – Что, горячее дельце намечается?

– Надеюсь, что нет, но чую, что дельце началось задолго до нашего появления, а мы, так сказать, попали в самый разгар.

– Управимся! – Анок вновь распушил усы, кровожадно улыбнувшись.

– Я с Петронием сейчас в таверну – надо забрать Уго и окончательным образом осмотреться. Ты – за старшего.

– Добро! – рапортовал Анри и убежал наводить суету.

Пока Филипп с помощью пажа скидывал доспехи, до его персоны добрался шотландец, понятное дело – с расспросами. Этот дисциплиной Анока не обладал, да и не обязан был, если посудить справедливо.

– Сир, вынужден проявить интерес и занять толику вашего внимания. Что происходит?

– Дорогой сир Джон, – бургундец с трудом выдавил островное «Джон» вместо понятного и знакомого «Жана». – Вынужден убедительно просить вас остаться в расположении. Со всем почтением, нижайше. По всему похоже, нас ждет еще одно неприятное приключение, и мне бы не хотелось подвергать вас ненужному риску.

– А вы, сир, насколько я могу судить, собрались наружу, да еще без доспехов? Это разумно?

– Нет, неразумно, – ответил Филипп, вновь застегивая поверх гамбезона перевязь, которую вынужден был снять, чтобы избавиться от бригандины. – Приезжать сюда было неразумно.

После бургундец махнул рукой Петронию, давая понять, что готов, и оба товарища выбрались на почти безлюдную площадь. Марш до углового дома и за него – к знакомому трактиру – был короток, но Филиппу он показался долгим, как наступление к деревушке Монлери. Он ждал, когда, как давеча, свистнет в воздухе арбалетный болт, чтобы наверняка найти его молодую жизнь. Теперь наверняка и окончательно.

Воздух, однако, никто не потревожил шелестом оперенного древка. Наверное, это добрый знак.

Трактир носил гордое название «Под Баварским гербом» в знак памяти о долгом и славном правлении в Эно династии Виттельсбахов[55]. Над дверью висел щит с косыми шашками и четырьмя львами в четвертях. Во что обошлось владельцам право пользования графским гербом, думать не хотелось. Дом, где помещался кабак, был так стар, что явно мог помнить не то что баварцев – времена Жана I[56]. Впрочем, для Филиппа те давние годы располагались где-то неподалеку от Александра Македонского или взятия Трои. Посему всерьез рассуждать о подобной древности, равно как и богатстве кабатчиков, он бы не взялся.

Имелись дела куда более насущные.

И первое среди них – вытащить Уго живым и, по возможности, невредимым.

Второе – не пострадать самому.

Первая задача разрешилась с полным успехом сама собой, стоило толкнуть дверь и оглядеть помещение. Трактир был полутемен и полупуст. Правильнее сказать «едва заполнен» – так вернее. Помимо смутных запахов еды, горящего камина и старого пива в зале сидело… человек десять? Дюжина? Считая трактирщика за стойкой и кухарку, которая возилась за очагом у противоположной стены, – дюжина. Для пространства, где в спокойное время заседали собрания всемеро больше, – настоящее запустение.

Одним из посетителей оказался де Ламье, сидевший в дальнем левом углу с огромной пивной кружкой в руках. Огонь в камине освещал самое себя и немного – кухарку. Солнышко, перевалившее за полдень, пробивалось через окна очень скупыми лучами. Поэтому разглядеть германца вышло не вдруг, но вышло.

Петроний тронул товарища за локоть и еле заметным кивком указал на стойку. И правда, бежать к Уго с воплями «а вот и ты» не стоило, раз уж собрались хоть немного осмотреться. Жив-здоров, и слава Богу.

Подойдя к стойке, де Лален обнаружил, что трактирщика он не узнает. И дело не в череде годов, пролетевших с последнего детского посещения здешних мест, которые могли стереть из памяти обличье того доброго дядьки, который угощал юного Филиппа конфектами. Хотя и в них тоже – в те времена хозяин «Герба Баварии» был весьма в летах. Теперь ему должно было перевалить за шестой десяток – нынешний же повелитель бочонков и кружек был едва ли старше рыцаря.

Подумав, интересно ли выяснить, куда делся старый трактирщик, рыцарь решил, что не слишком. Помер, отошел от дел и теперь наслаждается заслуженным покоем, отошел от дел, а потом уже и помер – не все ли равно? Новый хозяин, поди, его наследник. Припомнить среди кабацкого многолюдства пятнадцатилетней давности сыновей или единственного сына трактирщика Филипп не смог, поэтому просто сказал:

– Приветствую, уважаемый мэтр. Не сообразите ли вы мне с товарищем по кружке темного эля и тарелку сыра? – серебряный звон пары монеты подкрепил просьбу.

– Сию минуту! – уважаемый мэтр кивнул головой, что была замотана в косынку не первой свежести, и направился к рядам бочек. – Присаживайтесь, господа.

Господа присели.

Если косынка на кудрях кабатчика отличалась не первой свежестью, то стол подле стойки был и вовсе нехорош. Когда-то начисто выскобленные доски не пятнали пятна пива или застарелого жира. Не было и похабных памятников мелкой пластики, вышедших из-под ножа скучающего клиента. Ну, вы понимаете: «все граждане города Сен-Клер – петухи; отымел я вас на пне, вот и грамотка при мне; хочу бабу потолще, Александр Б.». Ничего похожего.

Просто не садились за этот стол скучающие или, напротив, веселые клиенты слишком давно, а заботливая хозяйская тряпка не проходилась по нему еще дольше. Не извинительные, с учетом характера заведения, пивные пятна и жир, лишь сиротливая пыль укрывала столешницу.

– Хм-м-м… – сказал итальянец и, не чинясь, расчистил участок перед собой рукавом.

– Что-то не припомню такой грязищи в известном заведении «У Петрония»! – попытался сделать комплимент Филипп, но не преуспел.

– Угу-м-м, – ответил толстый хозяин того самого заведения.

– Интересно, нам прямо так подадут, не протерев стола?

– Не подадут.

Итальянец произнес это одними губами, так тихо, что и сам, наверное, не мог расслышать. Его маленькие глазки при этом забегали из стороны в сторону. Проследив направление взгляда, де Лален сообразил, точно – не подадут.

Петроний сидел спиной к залу, утвердив обширный зад на табурете. И теперь из полутьмы к нему приближались четыре фигуры с явным намерением окружить сидящих товарищей.

Прямо за спиной толстяка вырос долговязый мужик в сером стеганом дублете. По правую руку оказался некто небольшого роста, обладатель чудовищной ширины плеч, облаченный так же – по-походному. Филипп успел разглядеть высокие кавалерийские сапоги и длинный корд на поясе. По левую встал обладатель семи или восьми шрамов на лице, а четвертый, с вислыми усами, вразвалочку обходил стол, прицелившись куда-то за спину де Лалена.

Его облачение не оставляло сомнений – не с добром явились гости. Грудь его скрывала кольчуга с рукавами по локоть, блестевшая в редких лучах света бронзовой пуговицей с нюрнбергским, что ли, клеймом. Кисти – в ребреных стальных рукавицах показывали на меч и кинжал на перевязи.

Кто, скажите на милость, пойдет в трактир, вот этак снарядившись? Явно не добрый человек. Филипп подумал что-то вроде этого, начисто упустив из вида собственную недавнюю пробежку по улицам под грохот доспехов. Теперь по доспехам он принялся дьявольски тосковать. Утешало наличие германца в тылу и то, что незнакомцы его пока не заприметили. Или заприметили и теперь где-то там в темноте вокруг Уго скапливаются неучтенные резервы?

Что это вообще за типы?!

Касательно последнего типы, а точнее – тип, тот самый долговязый в сером, развеял последние сомнения. Он воздел руку в черной перчатке в запретительном жесте, а потом ткнул пальцем в сторону стойки, рявкнув:

– Потеряйся, крыса!

Надо думать, что трактирщик успел таки с заказанным элем и теперь мог помешать. Вот только чему?

– Что вам угодно, добрые господа? – Филипп захотел прояснить этот вопрос, попутно отодвигаясь от стола.

– Тихо, тихо, тихо! Сиди, как сидел, – и палец долговязого, все еще выставленный, покачался вверх-вниз, словно намекая, где и как именно надлежит сидеть. – Это вам что здесь угодно, добрые господа? Приперлись в город, шляетесь с мечами, будто странствующие рыцари. Я этого не люблю. Как оправдываться будете?

– Оправдываться? – спросил де Лален, но более ничего спросить не успел, а гости не успели ответить, потому что в разговоре появился тонкий голос Петрония.

– Подошел к незнакомым людям – представься, а не кричи, как ишак. Ведь ты не ишак? Или все-таки ишак?

Долговязый такого не ожидал, поэтому задумался, а когда до него дошло, он взревел не хуже помянутого животного:

– Иша-а-ак? Я тебе… – для убедительности он наклонился над плечом Петрония, норовя напоследок взглянуть тому в лицо.

Этого делать не следовало, потому что итальянец, оттопырив большой палец, без затей ткнул в глаз непрошеного собеседника. Одновременно он поставил ножку табурета на свод его стопы. Гости потащили сталь из ножен. Если говорить точно, тот, что стоял справа, попытался. Петроний с неожиданной для столь упитанного человека скоростью скользнул тому под руку и в следующий миг приложил лицом о край столешницы. Только зубы хрустнули.

Долговязый принялся выть, прыгая на одной ноге, держась за глаз, оружие показалось из ножен, а Петроний уже стоял с чужим кордом в руках, оглядывая собрание. Филипп, воспользовавшись заминкой, подскочил, толкнул ногой табурет в сторону усача и метнулся к товарищу, потянув меч наружу. Все замерли. Назревала поножовщина, о которой давеча думалось Филиппу.

Вот только подраться не вышло.

Со стола, наконец, рухнул тот, с очень широкими плечами, звучно грохотнув головой о половицы. Словно по команде в глубине зала раздался рык Уго, трижды лязгнула сталь в сталь, и кто-то сдавленно закричал. Видимо, немец только что разделался с резервом, который подослали к нему враждебно настроенные гости. И резерв, судя по всему, состоял ровно из одного человека.

Очень глупо.

Полумрак дрогнул. К полю боя неслась закованная в железо человеческая гора. Уго раскидывал табуреты и попавшиеся по дороге столы, людей, словно те были сделаны из бумаги. Через три мига в неверном свете блеснул окровавленный меч, и немец принялся крошить с двух рук. Первым под размах попался тот, с шикарными шрамами. На этот раз простым порезом отделаться не пришлось.

Клинок разрубил ему череп от виска до виска, даже не заметив преграды ненадежной человеческой плоти. Вторым на острие повис вислоусый. Кольчуга не спасла. Де Ламье уперся ногой в грудь и с усилием извлек меч из раны. Тело упокоилось на залитом кровищей полу.

– А-а-а, Katzendrek, die hurenfotze! Leck mich am Arsch, bescheisen Pimmel![57]

Немец обвел побоище дикими глазами, остановив взгляд на долговязом, все еще прыгавшем чуть поодаль на одной ножке.

– Нет! – запищал Петроний. – Не смей! Этих надо разговорить! Вон тот тоже мертвый?

Трактирщик мотнул головой в темноту, что скрывала дальнюю часть помещения.

– Конечно, мертвый, фу-х! – и, поглядев на Филиппа: – Что-то ты не сильно помог двум старикам!

Рыцарь спрятал оружие в ножны, а немец сцапал с пола меч убитого вислоусого, а потом, ухватив за волосы первого, пострадавшего от находчивости Петрония, поволок к столу.

– Говори, тварь, вы кто? Ты кто, говори или убью! – он повалил его на столешницу и навис над лицом, дыша смертью. – Не ори, разорался! Говори толком, ты кто?!

– Люди мы прохожие, – простонал долговязый.

– Прохо-о-ожие! А откуда у прохожих людей вот это?! – Уго потряс перед носом меч.

– Ме-ме-меч это, ай, больно!

– Еще не больно! Но сейчас будет! – пообещал де Ламье. – Откуда у людей прохожих меч, клейменный тремя лилиями?! Говори, гад!

И Уго принялся колотить пленного затылком о стол.

– Франц купил! Франц купил! – проверещал тот.

– В королевском арсенале?! Пришел и купил?! Расскажи мне, как это делается, я тоже куплю! Так, ты сейчас начинаешь говорить, или я тебе для начала все зубы повыколачиваю! – де Ламье поднес навершие к губам долговязого и примерился, как бы половчее вдарить.

– Не, не, не надо! Ай! Наняли нас, наняли!

– Кто нанял, свинская ты собака?!

Долговязый испуганно глотал слова, глядя на загвоздку навершия, которая покачивалась в небезопасной близости от его зубов. За клинком маячили залитое кровью обличье германца и его не менее кровавые очи. Всего одно движение латной рукавицы, что сжимала рукоять, и захрустит.

– Три каких-то мужика, подвалили к нам. Точнее, два мужика, а третий, как это сказать, одет просто, но зараз видно – из господ. А мы пили в Пьерфоне всей бандой, недели три назад, ваша милость, не бейте только!

– В Пьерфоне! – торжествующе воскликнул Уго, глянув на воспитанника. – Пьерфон – это Франция, всего тридцать – тридцать пять лье отсюда! И кто говорил, что старик рехнулся на почве подозрительности? А, мать вашу?! Чего замолк, пой дальше!

Он вновь оскалился в лицо пленника.

– Чего рассказывать, верно, тридцать лье, ваша милость! Тот, который благородный, и говорит: хотите заработать? Надо, мол, как время придет, нагрянуть в один городок в Шиме и навести страху. Нам-то чего, платят – наведем, надо – на ножи поставим, без замечаний. Кушать-то всем потребно, ваша милость! Ну мы и согласились. Оставил приглядывать Жиля, Франца да еще пяток своих и был таков! Вот наш старший, Солоном его звали, и говорит через время, пора работать, ну мы и поехали, а кто бы не поехал, дело-то плевое, а денежки хорошие, да что в городе награбим – все наше, вот!

– Занятно! – постановил де Ламье, все так же за волосы поднял долговязого со столешницы и усадил на табурет, а сам поместился напротив. – И где теперь ваш старший, Солон? И что за имя такое, Солон?

– Так, ваша милость, он – грек, вот и имя странное – не нашенское имя-то! – перехватив угрожающий взгляд Уго, пленный сообразил, что говорит о неважном и в миг поправил течение ответов. – Вы его изволили мечом приголубить, кому он теперь нужен такой?

Немец, итальянец и бургундский рыцарь скрестили совокупный интернациональный взор на теле с разрубом поперек лица. По общему молчаливому согласию толку с него в самом деле было никакого – он даже дергаться уже перестал.

– Теперь слушай внимательно, скотина. Ты жить хочешь? – долговязый старательно закивал. – Тогда внятно и честно отвечай: первое, что за господин? Тот, который подрядил вас, свиней, на работу? Второе, Франц и Солон умерли, где Жиль? Третье: сколько народу в городе и где они? Четвертое: вы кто?

– Мы-то? Да кто откуда. Собрались с год назад, гуляли вот, а потом Солон и говорит: это не дело, пойдем наниматься к королю на службу – война скоро. Вот мы и нанялись. Только в поход не успели, слава создателю. Говорят, большущее сражение случилось и королевским ребятам знатно намяли бока. Жиль сидит с остальными, остальных без нас двадцать харь. Засели наши в купеческом доме на улице Старого Пирса.

Уго вновь поворотился к Филиппу, вопросительно приподняв брови.

– Это северный конец острова. Там когда-то была пристань, вот улицу так и назвали. Купцы там давно не селятся, а дома остались – большие, ветхие, теперь их скопом занимает городское отребье, если я верно помню, – пояснил рыцарь, а пленник опять мелко и часто закивал.

– Хм-м-м, вы идиоты, самоубийцы? Или ты врешь? – пропищал Петроний, поигрывая тесаком, отнятым у широкоплечего наймита.

– По-почему врешь, вашество?! Я не вру! Совсем! – голова на длинной жилистой шее замоталась из стороны в сторону.

– Вас наняли, дали денег, чтобы вы навели страху на горожан? И ты ожидаешь, что я поверю, будто нашелся в королевстве кретин, который отправит два десятка кошмарить город с населением в пять тысяч человек?

– Не-е-е! Нас было сорок два!

– Гораздо легче! – сказал Петроний.

– Где остальные? – встрял де Лален.

– Так это, мы их потеряли, ваша милость!

Собравшиеся вокруг стола замолчали, переваривая. Переварили не вдруг. Первым опомнился Уго, чей ум всегда отличал сугубо практический склад. Тяжко вздохнув, он подколол пленного трофейным мечом. Слегка, самую малость, но тому хватило. Долговязый дернулся всем телом и неминуемо загремел бы с табурета навзничь, кабы не Петроний, чья массивная туша не дала упасть, подперев со стороны спины.

– Ай! Зачем коляетесь, вашество! – возопил наемник.

– Потому что ты обещал не врать, – де Ламье воплощал спокойствие. – Но продолжаешь нести околесицу, а ведь ты обещал. М-да… Как это вы потеряли восемнадцать остолопов? Они же не связка ключей!

– Так это! Того! Мы ночью нагрянули…

– Погоди трещать! Погоди! – остановил его Филипп. – Мне сейчас куда интереснее, где этот господин, что на работу вас подрядил?

– Не могу знать! Ускакал, только его и видели! О чем-то пошептался с Францем и Солоном и того! Мы-то, господин рыцарь, ждать его должны были в городе, так Франц сказывал. Мол, приедет, когда время придет, заплатит вторую половину, и будет нам новая работенка. А мы чего, а мы ничего! – и пленный принялся с огорченными всхлипами инспектировать левый бок, заметно кровивший после тычка клинком, и даже пожаловался: – Болит, ваша милость!

– Как его по имени, не спрашиваю – вряд ли он представился такой мрази. Но хоть как выглядел? Опознать сумеешь? – спросил бургундец, игнорируя жалобы.

– Сумею! Такого раз увидишь – и это самое. Здоровенный он, страсть! Пониже сира рыцаря в доспехах, – наймит кивнул на германца, – но грудь – чисто бочка, плечищи – во такие! Руки с телячью шею и…

Пленный вроде как поманил слушателей к себе и добавил заговорщицким шепотом:

– Не нашенский он! То есть чешет складно, как благородный, а зараз видать – издалека прибыл.

– Что, итальянец или опять грек? – Петроний усмехнулся и почесал зад.

– Почему грек? Не-е-е, точно – не грек! Бретонец! Во!

– С чего решили? – Уго вновь примерился на укол, чтобы попугать долговязого, но тот словно не заметил.

– Чешет-то он складно, а говор, как у бретонцев, пробивается, да. И рыжий! И борода такая короткая, густая на загляденье, тоже рыжая. Я, ваши милости, из-под Нанта родом – до Бретани рукой подать. Так и насмотрелся, и наслушался. Быстрее всего, оттудова господин.

Петроний замычал и словно даже замурлыкал, да так протяжно, как никогда за ним не водилось. Вышло нечто вроде «хм-м-м, м-м-м-р, хмф-м-м, мум, да, хм-м-ф». Де Лален решил оставить упражнения толстяка на потом и поинтересовался судьбой восемнадцати остолопов. Куда их потеряли?

– Так я о чем! Нагрянули мы ночью, аккурат четыре дня сравнялось. Ух и странный тип здешний паромщик! И кабыздох при нем дрянной, фу! Так вот! Нашли подходящую домину на отшибе, чтобы, значится, всем скопом засесть. Жан-Пьер вызвался на разведку – осмотреть, что да как. А то тихо здесь, будто умерли все! Мы-то, сами понимаете, изготовились резать городскую стражу – так хоть бы один выглянул! Подозрительно это все! Во-о-от, взял Жан-Пьер кодлу парней и того. С концами. Как не было. Исчез. Начисто.

Уго похлопал пленного по бедру плоскостью меча, чтобы привлечь внимание.

– Отчего не искали?

– Как не искать! Пытались! Заутро, как сообразили, что нету Жан-Пьера с ребятами. И ничего!

– Совсем ничего? Ну, братец, излагай! – де Ламье постарался изобразить располагающую улыбку, что с учетом окровавленной рожи вышло, скорее, устрашающе.

И тут наемник удивил. Он подался вперед, и вновь его руки сделали приглашающий жест. Вот только теперь он не раскрывал рта, пока друзья не склонились на расстояние, где можно было различить свистящий шепот.

– Стремно здесь, господа рыцари! Вот чего вся эта сволочь, – он обвел глазами половину кабака, – не разбежалась? Уж я бывал в добрых поножовщинах, будьте любезны, с полторы дюжины разов! Матерью клянусь и всеми святыми, добрый люд враз берет ноги в руки и – кто куда, в двери, в окна, на край – под лавки. А эти сидят, в ус не дуют! Как все в порядке! А какой тут порядок?

Порядка и правда не было.

На полу истекали кровавым соком два трупа. Между ними стонал, начиная приходить в себя, третий, которого Петроний приложил зубами о край столешницы. Где-то на том конце зала, укрытое полумраком, надо полагать, валялось еще одно хладное тело. Коли попался под руку расстроенному де Ламье, так выбор невелик: или отходит, или уже отошел.

Почтенная публика сидела по местам, словно ничего ужасного не случилось. Кто-то исправно макал усы в пивную кружку. Парочка солидных буржуа через три стола будто бы даже вела степенную беседу, а тот, что разместился спиной к побоищу, даже головы не повернул. За дубовой стойкой торчал, как перо в чернильнице, трактирщик.

У молодого рыцаря не было за душой дюжины кабацких драк, но здравое рассуждение подсказывало неправильность мизансцены. Бюргеры обязаны были спасаться! В крайнем и редком случае, если подобралась компания крепких и неробких мужиков – пресекать бесчинства. Но в любом случае – принимать участие. А здесь что? А ничего – словно так и надо.

Удостоверившись в верности наблюдений пленного, Филипп передернул плечами, вроде как от внезапного озноба. Впрочем, без вроде. Бургундец явственно ощутил, как по спине разбегается целая осыпь мурашек, знать щедрой горстью высыпали за шиворот.

– Ты не шепчи, шептун! – бургундец рыкнул, чтобы напугать собственную внезапную боязнь. – Докладывай точно: искали и так-таки не нашли?

– Крестом святым! – долговязый перемахнул грудь и поцеловал сложенные большой и указательный пальцы. – Мы посветлу сунулись, да все зря. И стремно! Весь городок проклятый, один в один с этим кабаком! Горожане шарахаться должны с обличья нашего брата, хари-то у нас, как на подбор, да каждый со сталью на поясе! А они и ухом не ведут! Потыкались, да решили из дому носа не казать – от греха! Дождемся господина с оплатой и давай Бог ноги!

Против ясного приказа рыцаря пленный опять зашептал.

– Ну его к лешему такую работу, потому как затемно еще хуже. Вроде пусто, а вроде бродит кто-то. Я на карауле смотрю, идет один по улице самой темной ночью. Шатается, ровно пьяница. Ну, думаю, перебрал мужичина молодого вина, с кем не бывает! И тут он как припустит! Руками оперед себя полощет и несется, не разбирая дороги, быстрее коня! А еще в подполе у нас ходют. Ходют и стены скребут. Мы дверь в подвал заколотили и подперли большущим комодом, а один бес – стремно! Ведь кто видел, чтобы в городе целый пустой домище? А он пустой – даже местную шваль, как сперва собирались, выкидывать не пришлось. Вчерась слышим, подковы цок-цок – цельная кавалькада. По всему выходит, наниматель приехал с подмогой. Вот мы треснули крепкого эля для храбрости и пошли в кабак при площади. Еще выпили, для храбрости, а потом еще. А тут вы, наверное, люди господина. Франц говорит: давай попугаем, проверим на вшивость, разомнемся. И размялись, прости Господи. Вон как вышло.

– Ходют и скребут! – передразнил Уго. – Крыс испугались, в-вояки?! Так! Дальше будет вот что!

И, не слушая лепета наемника насчет крыс, он встал, рванув его за шиворот, поставил на ноги.

– Подымай этого низкосракого без зубов, он вроде очухался. Марш на улицу. Не дергаться, идете передо мной. Чуть чего – колю под ребра, подыхать будете долго! И не пытайся утечь, бегаю я быстро, не смотри, что в доспехах. Как понял? Выполнять! – и немец неспешным жестом обнажил верный длинный меч, передав трофей с тремя королевскими лилиями на клинке Филиппу. – Эй, трактирщик, как тебя! Не стой столбом, прибери здесь и зови городскую стражу! За выпивку и беспорядок расплатится вот он, кошель на поясе видишь? То-то.

Уго ткнул мечом в сторону бездыханного Франца. И не понять было, услышал ли его хозяин некогда славного заведения, что «Под гербом Баварии» прозывалось.

* * *

Долговязый волок товарища, поддерживая под мышку и закинув его руку себе на плечи. Тот брел, перебирал ноги по брусчатке, норовил запнуться и рухнуть. Только и слышно было:

– О-о-о кур-р-рва-а-а!

Впрочем, хоть и не так споро, как хотелось, пленные выдерживали направление и убежать не пытались. Филипп шел плечом к плечу с де Ламье, а позади семенил и пыхтел Петроний.

– Ну как, поверим в сказочку, что нам наплел этот? – спросил де Лален.

– Конечно, поверим! Только надо слегка подправить. Королевские наемники зашли в город и навели жути на старшин. Очень может быть, что бургомистра прирезали для понимания. Кстати, вместе с начальником стражи и большинством той самой стражи – именно поэтому их и не видно. Именно поэтому ночью никто носа не кажет! И никакой тебе чумы! Испанский докторишка с ними заодно, как пить дать велить. Или его тоже закошмарили до полного паралича? Горлорезы, нанятые на деньги старшего Валуа, сидят теперь и ждут роты арбалетчиков из Парижа, да только не дождутся, так как их сиятельство граф Шароле прямо сейчас договаривается о мире, если уже не договорился! А им и невдомек, да. Куда как чудно выходит!

Складно я все разъяснил? А всего-то стоило сходить в кабак и слегка дать волю мечу. Вот что бы вы без меня делали, а?! С осторожностью вашей и всеми этими хитрыми придворными вывертами?

– Да-а-а, – протянул рыцарь. – Очень может быть, что ты в общих чертах загадочку-то и разгадал. Повезло, что они на нас так борзо накинулись. Кой-чего не сходится, но это мелочи, сегодня все разъяснится. Сейчас посадим наших гостей под замок и нагрянем всей славной компанией к тому дому у Старого Пирса. Там языков куда как достаточно, чтобы расспросить каждого в отдельности!

– Молодец, начал соображать! Хоть чему-то я тебя научил, юноша! Только ты забыл.

– Что?

– Испанца! Испанца тоже надо под замок! До выяснения!

– Хм-м-м-м, м-м-м, да-с, м-хм-м, – промычал итальянец из-за спины, шумно чухая пузо.

Филипп даже с шага сбился от внезапно нахлынувшего возмущения.

– Ну знаешь, Петроний! Твое мычание уже вот где сидит! Говори как на духу, чего вола за хвост тянешь! Му да му! Ты же не корова, а я от тебя целый день только это самое «му» и слышу!

Толстяк увесисто замолчал, прервав извержение невнятицы. Потом он звучно пукнул и сказал:

– Не испанец, хм-м-м…

– Послушай, жирный, что ты мямлишь, что «не испанец»?! – это Уго начал терять терпение.

– Не об испанце надо беспокоиться! – пояснил Петроний.

– Да ты смотри! А о ком?

Кабатчик еще чуток помолчал, пялясь куда-то поверх голов маленькими поросячьими глазками.

– О бретонце.

– Кой черт?

– А если не бретонец, а шотландец? Те и другие – довольно близкая родня. Ты, если возьмешь подумать, наверное, вспомнишь одного нашего рыжего знакомого с короткой бородой. Чуть ниже тебя, грудь бочкой и вот такие плечи.

Филипп встал, словно на стену налетел.

– Матерь божья! Синклер!!! Как же я сразу-то, а?! Вот шлюхино отродье! Ведите пленных, а я побежал вперед! Не опоздать бы!

И молодой бургундец сорвался с места, как крученый жеребец, каждым шагом отмахивая по три четверти туаза.

Где-то за его спиной осталось раздумчивое бормотание Петрония:

– Сдается, что мы все опоздали очень давно и очень сильно.

Глава 7

Антиквар

Дорога кончилась. По здравому размышлению выходило, что друзья все-таки заблудились. Свернули не туда, например. Или проскочили поворот. И еще десяток вариантов, и это при оптимистическом предположении, что верное направление существовало в принципе. Очень может быть, что не было никакого направления, ведь, согласимся, оно существует только в том случае, когда есть конечный пункт. Карта утверждала обратное. И антикваров JPS подпевал ей симфонически.

Не проживал город Сен-Клер ни в одном географическом указателе. И куда ехать, было решительно непонятно.

Быхов, занявший водительский пульт, увлеченно крутил баранку, запуская японский вездеход по одному ему ведомым векторам в объезд деревьев, ухабов и коряг, которые не вынесла бы даже железобетонная подвеска. Сперва капитан был настроен по-боевому. Выгнав Бецкого из-за руля со словами:

– Отдыхай, Слава! Один хрен ты в настоящем офф-роаде ни уха ни рыла. Машину только угробишь, и мы покалечимся, – он начал, по собственному выражению, «жечь».

Жег, впрочем, недолго. Потому, как и было сказано, плохонькая грунтовка иссякла, уступив место тропинке-не тропинке… Каким-то просветам в лесу, слава богам, не загустевшем до настоящей партизанской чащи, где и пешком не очень, не то что на авто.

– Кажется, мы едем неправильно, – сказал Бецкий, с тревогой оглядывавший пролетающие мимо стволы.

– Слава, мы всегда едем правильно. Просто иногда не туда! – Быхов раздымился сигаретой, которую залихватски сжимал в зубах, как передовик какого-то старого фильма про трактористов.

– И тем не менее. Что-то мне местность совсем перестала нравиться, – майор обратил взор к Ровному. – Товарищ антиквар, а нам тот дедушка точно в эту сторону указал? Ты уверен?

Кирилл вцепился в ручку над дверью и в переднее сиденье, крепко сжав зубы, чтобы не открямзать язык на особо забористой колдобине, поэтому ответ прозвучал не совсем внятно.

– А? – уточнил Бецкий сквозь натужное завывание мотора и стон конструкции.

– Какую сторону, майор? Какое «уверен»? Ты же сам все видел! Я здесь тоже впервые! Спроси у гражданина художника, он клялся, что бывал здесь!

Трио уставилось на Понтекорво: Быхов в зеркало заднего вида, а двое других – своими глазами, без посредства. Потомок итальянских, а может, испанских коммунистов был озабочен сложной задачей: зажимая трость между коленей, пытаться не подлетать до потолка на каждой рытвине и ловить шляпу, норовившую спрыгнуть с головы каждый раз, когда колеса переваливали через препятствия. Препятствием являлась вся, с позволения сказать, «дорога», посему озабоченность художника не покидала, так что отреагировал он далеко не сразу.

– Эх, ох! С ветерком катаете, ротмистр! – наконец молвил старик. – Неужто вы не видите, нас дорога ведет, а другой и нету, так что не извольте сомневаться!

– Дорога??? – быховские глаза знатно округлились в панораме зеркала заднего вида.

– А как же! Лес растет редко, да и деревьям лет полста! И поглядите, господа, вон там, – нос художника указал направо, а потом налево, – и там земля несколько выше? Это след старой бровки.

Взгляд его сделался мечтателен.

– Когда-то это, эх, дьявол! Вот это качает! Так вот, здесь шла дорога от Шиме до Камбре. А если за Уазой свернуть налево, мы бы попали прямиком в Сен-Кантен. В свое время нам навстречу с другой стороны реки именно этой дорогой двигался славный рыцарь Филипп де Лален, о котором нам любезно поведал осведомленный в языках Кирилл. Так что оставьте сомнения, мы на правильном пути – иного не дано.

Пара дюжин шагов в сторону – там такой дикий бор, что на машине не проехать. Мы же как-то двигаемся. Это старая дорога, просто ею давно, очень давно не пользовался. Человек не пользовался.

Оговорка про человека показалась двусмысленной. Ровный решил было переспросить насчет зверя лесного, но он вовремя осекся – не хотел выслушивать очередных басен от Понтекорво. Тем более что не совсем баснями они оказались и оказывались с упорством, достойным лучшего применения. Или как обычно про подобное постоянство выражаются?

Художник параллельно с антикваровыми размышлениями погасил мечтательный взгляд, пробормотав что-то вроде: «Не дорога меня беспокоит, а…» Что «а», Ровный решил не выяснять, чекисты ворчания попросту не расслышали, да и мудрено было бы за громкими стонами натруженного металла и взревыванием двигателя на низких оборотах.

– Дорога, дорога! А вот сейчас бах – и наткнемся на упавшее дерево! Бензопилой или просто пилой мы не озаботились. И что тогда? – недовольно откликнулся Быхов.

– Тогда на одиннадцатом номере! – ответил майор.

Тут уж даже художник вынужден был вынырнуть из пучин собственного ворчания, так его поразил одиннадцатый номер.

– Каком, простите?..

– Номер одиннадцать, значит, на своих двоих. Ноги, как единицы. Раз-два, переставляешь их и идешь. Афоризм такой, когда-то типично питерский, – пояснил антиквар, дивясь, что за столько лет художник пропустил мимо и классику мультипликации, и некоторые характерные словечки.

– А-а-а, вот оно что! Образно! – восхитился Понтекорво.

Этнографические размышления пресек майор, который вдруг напрягся, упер руки в торпеду и буквально прильнул к лобовому стеклу. Потом, окончательно озадачив экипаж, опустил окно и выставился наружу едва не наполовину.

– Ты что такое делаешь? – спросил капитан.

– А отец, похоже, прав! – раздалось снаружи. – Тормози, Слава! Да тормози, говорю!

«Паджеро» несся с сумасшедшей скоростью до пятнадцати километров в час, поэтому встал как вкопанный, стоило Быхову «натянуть повод». Бецкий выбрался из машины, пустив в кондиционированный салон уличную жару напополам с влажной предгрозовой духотою. Оказавшись без автомобильного утеснения, майор пал на четвереньки, пойдя рысью. Экипаж настороженно следил за этаким маневром.

– Эй, товарищ! С тобой все в порядке? – окликнул его Быхов, опустив стекло.

– Пользуются! Пользуются дорогой! – Бецкий поднялся, отряхнул колени. – Давайте все сюда.

Трава была примята. Скорее всего, колесами. Зелень полегла двумя параллельными полосами, кое-где растительность выгрызло до земли, а ее в свою очередь пятнали следы протекторов. Узкая колея, прихотливо вившаяся между деревьев, исчезала за близким лесным горизонтом, сиречь метрах в трех-четырех ее было не различить.

Чаща переговаривалась на скупом своем языке, воздух был недвижен, где-то неподалеку раздавались перестуки – это дятел заступил на смену. Вдоль бровки по делам спешила вереница муравьев, а капитан Быхов произнес с ревностью в голосе:

– Это как же я колею не приметил?

– Во внедорожной езде ты, Слава, разбираешься, но Чингачгук из тебя тот еще. Помнишь командировку в горы в 1996-м? Вот то-то! – Бецкий наставительно поднял палец.

– Как думаешь, что за машина? Между колес метра полтора, даже меньше. Вот тут на кочке явно брюхом тиранулись. Стало быть, не джип, а какая-то землеройка. Что они тут забыли? Или он?

– Соображаешь… – начал было майор, но в разговор вклинился Ровный.

– Товарищи инквизиторы, я не специалист, но позвольте конструктивное предложение? Какая разница, джип – не джип? Что-то я не думаю, что в эту сторону катаются грибники. Поэтому, может, нам вести себя потише и вообще – с оглядкой? Вдруг нас уже на мушку взяли, или как это у вас говорят?

– В самом деле! – поддержал антиквара Понтекорво.

– Если бы на мушку, наверное, мы бы об этом уже знали, – Бецкий сбавил тон и сделался по-деловому мрачен. – Так, слушай мою команду. Переодеваемся. Вооружаемся. Разведка. Мы с капитаном вперед пешим порядком, гражданские – возле машины. Выполнять.

– Тысячу извинений, майор! – сказал художник. – Но на разведку разумнее выдвинуться нам с вами. Возле экипажа надо оставить ротмистра, он хорош с огнестрельным оружием. А вас я подстрахую, мало ли кто или что нам встретится.

Так и порешили.

Чекисты наконец избавились от нелепых в лесном контексте костюмов и галстуков, в коих продолжали щеголять во время всего путешествия, сменив их на охотничьи штаны и парки, запасенные в молле на антикваровы деньги. В багажник скинули штиблеты, переобувшись в добротные трекинговые ботинки. Словом, снарядились.

В подвесных системах, набитых патронами, и с дробовиками чекисты стали выглядеть очень по-военному. Антиквар получил хрестоматийный пистолет Макарова, кобуру на поясной портупее, пару сменных обойм и две пачки патронов, которые уместились в карманах куртки.

– Извиняй, – сказал Быхов, выдавая оружие, – ничего модного в неучтенке у меня не было. С пээмом справишься?

– Я только с пээмом и справлюсь – в армии пользовался. А все эти ваши «Глоки» мне без надобности, они стреляют лучше, чем я целюсь.

– И привыкайте носить шпагу, Кирилл. Пригодится, – Понтекорво подошел к багажнику и вытащил оттуда меч в ножнах, сунув руку между антикваром и чекистом. – Вот, держите. Надо придумать какую-то перевязь.

Упрямый дед наотрез отказался менять древний парусиновый костюмчик на что-то более тактическое, выбрав лишь накидку с капюшоном, и теперь походил на престарелого рыцаря в шляпе и плаще. Плащ, правда, по странному геральдическому капризу был раскрашен в британский камуфляж DPM.

– Куда мне шпагу! Что я с ней делать-то буду?! – Ровный попытался опротестовать этакое прибавление и даже замахал руками, но старик был непреклонен.

– Один раз уже пригодилось – справились. Вот и дальше в таком духе. Клинок, в отличие от пистолета, не надо перезаряжать. И не спорьте! С ним спокойнее и куда лучше, чем без него!

* * *

Ровный остался у вездехода, сжимая нелепые ножны. Рядом стоял Быхов, провожая взглядом фигуры майора и художника, растворившиеся в лесу вслед неведомому автомобилю. Понтекорво, против опасений – все-таки совсем не мальчик, двигался быстро и ловко, совсем не отставая от Бецкого. Дурацкая накидка, как оказалось, удивительно ему шла и даже маскировала белый костюм против ожиданий – неплохо.

Наконец стихли последние отзвуки шагов, антиквар и чекист несли вахту посередь листвы и древесных стволов в солнечной пронизи. Капитан недолго смотрел за исчезнувшей парой, а после, опять недолго, на то, как антиквар мыкается с ножнами. Тогда он вновь открыл багажник, достал длиннейший матерчатый ремень и моток скотча.

– Давай, товарищ антиквар, свою приблуду. Сейчас под вот эту оковку двумя петлями обернем, теперь немного скотча… Та-а-ак! Теперь давай через плечо и под пистолетный ремень, чтоб не болталось. Красота! Макарыч у тебя на правом боку, а заточка на левом – удобно! Непонятно, правда, нафига, но раз дедушка говорит: надо, комсомол отвечает: есть!

– А выдержит?

– Это, брат ты мой, – двухдюймовая кордуровая стропа, она что угодно выдержит.

– Спасибо! – Ровный поворочался, пытаясь привыкнуть к внезапно навалившемуся на него отягчению.

Пистолет оттягивал пояс, а меч – плечо. К тому же длинный клинок неминуемо будет колотить по ногам – как управиться со всем этим добром, антиквар не имел понятия, отчего сразу ощутил себя обузой. До Быхова настроения напарника, видимо, дошли, поэтому он принялся говорить, дабы неловкости не было ходу. Инквизитор глубоко вздохнул и шумно выпустил воздух.

– Эх, ма! Запахи-то какие! Но лес все равно какой-то не такой, не нашенский. А пойдем-ка от машины за бровочку. Если кто будет за нами следить, сперва заметит «Паджеро», а мы заметим его. Не надо торчать здесь как три тополя. То есть два. Пойдем, пойдем. Ты смотри за машиной, а я в другую сторону. Как по мне, в зеленке на фишку лучше бы втроем, но, что имеем, надо выкручиваться.

Укрывшись за каким-то кустарником, друзья присели на землю, а Ровный стал инспектировать ПМ: легко ли ходит в кобуре, заряжена ли обойма и так далее.

– Не боись, – шепнул чекист, – я за оружием слежу, не подведет. Я твоего Макарыча отстреливал, он слегка косит влево и вверх. Будешь палить на двадцать метров, бери чуть ниже и правее, на сантиметрик, и все нормально.

– На двадцать? Я, дай Бог, на десятке попаду, я снайпер тот еще! – сказал Ровный и дослал патрон, а потом щелкнул предохранителем. – Откуда такое богатство? Оно же все не слишком легальное, или у нас короткоствол разрешили к свободной продаже, да я прошляпил?

– Не слишком, ага. С законными стволами переть на такое дело – тупость и гиблуха. Эти штуки мы изъяли в числе целого арсенала у одних сектантов в Лодейном Поле. Ребята мрачные и наглухо шизики. Оккультизм, ритуальные жертвоприношения, каннибальством баловались – как раз по нашему профилю. Но какие бы ни были психи – добра запасено у них было-о-о… Залюбуешься! Запасливые такие сектанты. Вот мы кое-что и не сдали под опись. Если конкретно, я не сдал. Бецкий пер в отказ до последнего, зачем-де оно нам и вообще – пожалеешь. Так вот я теперь жалею, что взял мало. Десяток-другой гранат не помешал бы.

Прямо на лежку товарищей спикировала нахальная птица. Спикировала и принялась прохаживаться, поглядывая на людей с любопытством. У нее была черная с белым грудка, нарядная золотистая спина в черную крапинку и желтый клюв. Клюв птаха немедленно применила по назначению, выковыривая из травы какую-то съедобную мелочь. Видать, человек никакого опасения не внушал – только интерес. Что за двуногая этакая нелепица?

– Надо же, ржанка, как дома, – сказал Быхов.

– Разбираетесь, капитан! Я могу только голубя от воробья, м-да, – ответил Ровный, не повернув головы. – А вот вы с Бецким, ну, сектантов это самое. Наверное, давно вместе служите?

– Столько не живут! Эх, – капитан издал тяжкий вздох. – Некоторые и не живут. Мы еще срочную вместе тянули под Псковом в прославленной 76-й гвардейской десантной в 237-м полку. Как меня с таким ростом в десантуру взяли – хрен его знает. Но батя десантник был кадровый, дед тоже – начинал еще у Маргелова. Помнишь, кто такой Маргелов?

– Обижаете.

– И это хорошо, а то забывать стали. В общем, династию, наверное, решили не прерывать, да и я КМС по парашюту как-никак. Аккурат в 16 годков напрыгал себе второе место на первенстве Европы, было время, эх! – Быхов еще раз тяжко вздохнул и заворочался позади антиквара, слегка озадачив еще одного слушателя – птицу. – Старший сержант Бецкий на год старше, был у меня дедушкой. Ух и зверюга наш Славочка, доложу я тебе! И попали мы оба осенью 1994-го под Грозный. Штурмовать, мать его, к Новому году. Я тогда помню, как на Союз все болты складывали, мол, взять ту высотку к 7 ноября, какая бесчеловечная тупость! А сами что? К Новому году, алкаша Ельцина порадовать, тьфу!

Капитан смачно плюнул, заставив ржанку испуганно отскочить на два шага. Впрочем, птиц не улетел, а продолжал прислушиваться, ему (или ей) тоже было интересно.

– Дальше сам знаешь, чего было, да? Приходит нашему бате полковнику Сивко приказ: выдвинуться и занять ж/д вокзал. Он под козырек, мы тоже. Дальше началась баня. Этим придуркам – Паше Мерседесу и Толику Квашнину – казалось, что все будет как в Москве в 1993-м. Ввели танки, навели страху, если надо – вдарили из КПВТ по толпе, а потом – вяжи, развози, сажай, всего делов. Да только сам же Грачев, после того как Боря-алкоголик перетер с чеченами, передал Дудаеву вооружение всей Грозненской мотострелковой. И не только. Там одних автоматов было сорок тысяч, танки, ПТУРы, сотни РПГ и люди, которые умеют всем этим пользоваться. Люди, насмотревшиеся и наслушавшиеся, как из 122 мм по Белому дому палили, как у Останкино БТРы по людям катались, что было потом – в Лужниках и много еще где. Дудаевские комиссары этими фактиками очень ловко пользовались, мол, сейчас федералы зайдут в Грозный – будет еще хуже. Если они русских так режут, что с вами-то будет, прикиньте? Они и прикинули. А наши звономуды им неплохо так подыграли в смысле пропаганды. Артобстрел Грозного 22 декабря, а коридоры для выхода мирняку открыли только 24-го, слыхал про такое? Ну и получите: видали, правоверные – вступайте под знамя джихада, дадим отпор гяурам – вона они чего творят!

Быхов на секунду задумался, а потом продолжал.

– Творят… Бардак у нас был. Никто ни черта не знает, приказы поступают то такие, то этакие, командиры групп меняются прямо на месте. И тут командуют выдвигаться. По нам стреляло каждое окно – так казалось. Мы заняли вокзал. И пришлось нам присесть там на четверо суток. Не уснуть, не прилечь – стрельба круглые сутки и всюду ползком, головы не поднять из-за снайперов. В какой-то момент казалось, что все, заштурмуют нас боевики. Тогда батя собрал усиленный отряд, должны мы были проникнуть во фланг духам. Мы? Наше отделение почти сплошь из дембелей попало в состав вместе со мной – совсем не дембелем. Потом была атака, отогнали бородатых, а я по неопытности и со страхов от подразделения отбился. Там-то меня и подстрелили. Бецкий хватился, пошел за мной. Я валяюсь, дохнуть не могу, а ко мне этак вальяжно подваливает здоровенный мужик, совершенно славянская морда, на рукаве нашивка УНА-УНСО. И с ним такие же, рыл пять или шесть. Сказал, как сейчас помню, на чистейшем русском: ну что, москаль, считай, что ты уже приехал. Это из того анекдота про «останивку и запынку», врубаешься? Шутить изволили, стало быть. Достает нож, ну, думаю, точно – приехал. И тут сбоку из-за стеночки, метров так с семи – очередь, еще и еще. Здоровилу сложило на месте и пару других с ним. Выбегает старший сержант Бецкий, две гранаты в тот дом, куда остальные утекли, закинул, и, за каким-то бесом, бросается он… Угадай куда?

– Товарища выручать, – без запинки сказал антиквар и не угадал.

– Вот и хренушки! Перемахнул он через меня, наклонился над тем боевиком и давай нашаривать по карманам документы. А сам все приговаривает: «звиздец, звиздец, звиздец» и какое-то имя, я тогда был уже не в себе и не очень-то прислушивался. Словом, забрал документы, потом меня на плечо, и, с одной руки из автоматика отстреливаясь, – побежал к своим. У меня дырка под ключицей, в бедре и в плече. Славочку за спасение однополчанина, уничтожение пяти боевиков и общую доблесть батя даже к Герою России представил. Но потом, как это бывает, заволокитилось, и кинули Бецкому «Мужика», то есть, Орден Мужества – его как раз в марте 1994-го ввели. Вот такая история. С тех пор, считай, не расстаемся. Оба остались на контракт, лямку тянули, в 1999-м опять началось. Мы под Шатоем оба заработали по дополнительной дырке в организмах. Потом был институт ФСБ, знаешь, белое здание на Энергетиков, 27? Там еще напротив универсам «стекляшка» и круглая такая приметная башня – общага.

Ровный, конечно, знал.

Во-первых, куда более приметным ориентиром служила не общага и не стекляшка, а Большеохтинское кладбище с торца школы чекистов. Во-вторых, напротив проживал один из ценнейших «осведомителей» антиквара, ветеран таджикских событий и незаменимый знаток всего стреляющего – Максим Сидорчук. Именно его картавый говор и бездонные знания навели Кирилла на след в самом начале расследования по бургундским бумагам, которое затеял на свою голову покойный сержант Петухов.

Озвучить всю эту диспозицию показалось не с руки, да и нарушило бы драматизм повествования. Поэтому Ровный просто кивнул, не заботясь, видит его товарищ или нет, и сказал:

– Давно в Питере живу, – но интересовала его вовсе не знакомая вдоль и поперек охтинская топография. – Так что за имя?

– Имя?

– Имя. Которое говорил Бецкий помимо «звиздец, звиздец».

– Ах это! Увлекся, забыл, бывает. Мысль вильнула. Ну говорил-то он не совсем «звиздец», но тут мы с пониманием, вокруг творился именно он. А имя – Ваня. Иван. Только ты это… – ладонь чекиста трижды хлопнула Ровного по бедру. – Не вздумай при Славе ничего ляпнуть. Лишнее, понял?

– Понял, обещаю не ляпнуть, – сказал антиквар, почуяв, что история рисуется преотвратная.

– У Славы был старший брат. Почти на десяток его старше. Фактически вырастил он нашего Славу, пока родители работы работали. С ложки кормил, пеленки менял. А в 1992-м уехал на Украину и пропал. Помнишь, время какое было? Голодно, за доллар сегодня десять рублей, а завтра уже все сорок, зарплату то ли заплатят, то ли нет, а если и да, много ты на нее купишь, бандюганы кругом, в телевизоре то Собчак, то Чумак – караул, что творилось! Такую кашу в башках людям взболтали! А Бецкие-то, слышь, из-под Полтавы. Родственники у них там, друзья и все такое. Однажды приходит письмо, старшенький собирается и уезжает, де, на заработки. И – с концами. Оказалось, зарабатывать его пригласили в такую славную организацию, как Украинская Народная Самооборона. Брат тоже из наших – десантура. Только служил в Ульяновске, а воевать ему довелось в Афгане. Ценный, в общем, кадр. Украинские нацики тогда долларами платили, а заодно плотно окопались возле его уха. Ну, я так думаю, или как еще ему в голову-то нагадили? Москали, мол, кругом жиды, ты же сам хохол, хватит кормить Москву и вот эта вся херня. Короче, побежал тогда в Грозном Слава меня спасать, высунулся из-за стеночки, а в рамке прицела – старшенький Ваня. Еще секунда-две – и перехватит бойцу горло тесаком, мне то есть. Вот выбор, а?! Бецкий выбрал. В итоге я здесь с тобой треплюсь, а Ивановы мозги по всему асфальту. Не дай Бог, блин, как представлю! Наши боялись, что Славочка после того боя полезет в петлю. Ничего, справился. Но даже не думай поднимать при нем эту тему хоть намеком, и вообще – лучше забудь.

Ничего подобного антиквар представить не мог.

То есть мог, но через сердце пропускной шлюз не срабатывал. У круглого сироты Кирилла не имелось ни братьев, ни сестер, ни вообще – знакомых родственников. Отец, если жив, растворился в мировом просторе на первом году жизни сына. Шекспир и Гоголь снабдили Ровного необходимым запасом опорных знаний насчет семейного смертоубийства, но личного опыта хотя бы в посредстве близких людей он не переживал. Не довелось.

История, однако, отдавала достаточной жутью, чтобы как мешком по голове хлопнули. Ржанке надоело слушать подобные страсти, и она упорхнула по своим беззаботным птичьим делам, решив, наверное, что двуногие существа совершенно безнадежные, раз творят с собратьями вот такое. Кириллу же подумалось: «Да-а-а, а мы расстраиваемся, если ожерелье с птичками от Бушерон увели жадные москвичи и не удалось договориться насчет портрета кисти Гейнсборо[58]. А ведь прав старик: люди достаточно гнусные сволочи и справляются не хуже любых восставших из ада».

Говоря мысленно «мы» о всем антикварном цехе, он тактично забыл, что никакие это не мы, а очень даже он – Кирилл Ровный, вспомнивший собственные горькие разочарования за последние года три. Особенно он убивался из-за неизвестного портрета Маргарет Берр, жены великого Гейнсборо. Ровный ловко вышел на одного коллекционера из Аргентины, который собирался портрет продать, но не мог найти посредника. С официальными торговыми домами и аукционами (где такую редкость оторвали бы с руками) связываться он не желал. А все из-за дедушки – скромного оберфюрера СС, который, г-хм, приобрел его в числе прочих прелестей не вполне законно и вывез через Испанию на Патагонские земли в 1946-м. В России как раз подвывал от нетерпения покупатель – скромный чиновник Владивостокской таможни, которому до зуда захотелось Рейнольдса[59] или Гейнсборо.

Когда дело было на мази, а портрет готовился к вояжу вокруг мыса Горн и – через Тихий океан, продавец передумал. Наглухо. Просто не желаю, и все. Ох, как тогда Ровный злился! Ведь столько таланта и умений было истрачено! Умудрился поспеть вперед москвичей и даже пройдохи Бронштейна! И все впустую. Просто потому, что проклятый аргентинец раздумал.

Посреднический процент в соточку зелени сиял уже во всю ширь, как клятва пионера! И Господь с ними, с деньгами, на которые Ровный уже прицелился прикупить уютный домик на испанском берегу. Запись в биографии какая! Тот самый тип, что продал неизвестного Гейнсборо! И никакого тебе домика, и никакой тебе записи. И с ценным клиентом разосрались насмерть, потому как покупатель во всем, конечно же, обвинил антиквара.

Словом, понятно, что Ровный очень расстроился.

На фоне истории, которую в трех словах накидал Быхов, все беды, пережитые на непростой и нервной антикварной ниве, показались Кириллу не просто мелкими, а вообще – несуществующими. Сделалось до зуда стыдно. И страшно, ведь он в те самые лета служил в мотострелках и лишь по странным резонам командования не загремел в горы. Заодно он вдруг понял, что инквизиторы практически его одногодки. А потом вновь испугался, ведь за беседой и мыслями он вовсе отвлекся от того поганого факта, что из нынешней командировки очень запросто можно не вернуться.

Чтобы отвлечь себя еще раз и, если повезет, столь же качественно, он спросил:

– Женат?

– Кто, я? Не-е-е, что ты! Какая семья с нашей службой! Хронически холост. Знакомых детей нет, ха-ха-ха! – капитан тихонько рассмеялся собственной шутке.

– А?..

– А Бецкий пробовал аж три раза. С тем же результатом.

– И в смысле потомства?

– И в смысле потомства. Я же говорю, с нашей службой не разгуляешься. Можно, конечно, попытаться, но где ж ты найдешь такую безропотную скво? Кому-то везет, Славочке – не повезло, а я в эти игры не играл. У нас сектанты, маньяки, повернутые на почве религии и магии, оккультные общества с уголовным подтекстом, просто сатанисты и, не поверишь, экстрасенсы. И трупы, трупы, трупы… Уж какая тут семья! – капитан заерзал и вполголоса выматерился, прибив на щеке комара. – Чего мы москитных сеток для морды лица не купили, скажи?

– Экстрасенсов?! – Ровный, как и было сказано, не поверил, игнорируя риторический вопрос насчет накомарника. – Это же бред.

– Бред, – легко согласился чекист. – Мы вывели на чистую воду больше десятка шарлатанов. Они, кстати, опасные, хуже настоящего колдуна. Один людей до самоубийства доводил своими внушениями, другой… Да, в общем, не интересно. Был, правда, персонаж. Ух он жути мог нагнать! Ничем необъяснимо, но было что-то у дяденьки за душой. Любые вещи мог найти, любые карты угадывал с гарантией сто! Ни одного сбоя! Гипнозом владел, как боженька. Так коллеги его однажды привлекли к поиску беглых зеков – гнуснейшей шайки. И знаешь что?

– Что?

– Угадал, где искать, тот дядя совершенно верно. С точностью до полукилометра, прикинь? Да только пока он угадывал, обычные ментовские оперативники нашли, поймали и успели доставить в околоток. Такие дела. О, а вот и наши возвращаются!

* * *

Доклад разведпартии оказался краток, если не сказать лапидарен. И в той же мере он был неожиданным.

– В километре отсюда местный полицейский автомобиль. Пэпээсников нету, зато есть три следа, они уходят дальше, мы за ними не пошли. Зато я залез на дерево. Там холм и видно далеко, так вот, еще в километре лес заметно редеет. Товарищ Понтекорво уверил, что там должен начинаться большой луг или поле, или как его? Откуда он все это знает – не спрашивайте.

Так высказался Бецкий, прибавив, что никого враждебного в округе обнаружить не удалось.

– Видели кабаньи говешки и настоящего ежа. Ежик выглядел довольно опасным, а говна было много. Дедушка ходит по лесу, как спецназ ГРУ: быстро, тихо, незаметно. И это меня пугает. Вот такие угрозы.

Помянутый дед улыбался в усы и молчал, опираясь на трость.

– Значит, дальше на машине? – быстро спросил Быхов.

– Так точно! – ответил майор, добавив: – Где сигареты? Сейчас помру без никотина!

На скорую руку перекурили, пожаловались на жару и попрыгали в авто. Быхов – за руль, Бецкий на пассажирское кресло, остальные по расписанию – в заднее отделение. Кирилл с непривычки не мог сообразить, куда сунуть длинный, дурацкий, мешающий и бесящий меч, но справился, поставив его по примеру дедовой трости между колен. «Паджеро» зарычал двигателем и пополз, а затем – помчался, запрыгал по кочкам между деревьев, как и два часа до того.

– Этак мы до самого города с ветерком! – воскликнул приободрившийся капитан.

Даже Ровный, страдавший от дурных предчувствий и просто – страха, поймал себя на том, что улыбается, впервые с начала странного путешествия. Да что там! С того самого дня, когда его отловил по телефону коллега Петухов!

– Я бы на это не слишком рассчитывал, старина, – художник всеобщего подъема духа избег, сохранив обычную рассудительность.

Версту спустя, как и было обещано, на бывшей дороге нечто сверкнуло белым в прорывающихся сквозь зелень солнечных лучах. Через полминуты даже не сильно зоркий наблюдатель мог бы сказать, что это автомобиль. Быхов остановил внедорожник по правому борту, и друзья выбрались для освидетельствования.

– Точно отгадали – землеройка. Какого хрена местное ППС понесло в такую глухомань, да еще на вот таком низко-сидящем ведре? – и капитан задумчиво попинал машину по переднему колесу.

Белый экипаж с тремя косыми синими полосами на корме, который инквизитор так неуважительно величал ведром, без сомнений, принадлежал федеральной полиции Бельгии. Никаких сомнений и в том, отчего сотрудники машину покинули, – низенький «Пежо 301» плотно приземлился брюхом на корягу. Сперва вкатился на невысокий земляной бугор, а после – спикировал вниз, аккуратно поверх могучего древесного корня, почти невидимого в траве. Без лебедки не сдернуть. Если париться с домкратом, применяя смекалку, наверное, можно за час-другой выволочь, но пережило ли нежное городское авто суровое испытание природой и насколько способно к самостоятельному движению – вопрос.

Следовательно, полицейские правильно поступили, убравшись пешком. Вот только куда? След вел по направлению движения, хотя логика неумолимо звала назад – к ближайшему жилью. И еще раз, следовательно, у полиции могли быть какие-то неведомые надобности впереди. Но если представители бельгийского закона ушли туда, значит, было бы верхом неразумия шляться по лесу, увешавшись, подобно новогодней елке, оружием без следов законной регистрации.

Такое или близкое по смыслу рассуждение высказал Ровный, ни к кому, в общем-то, не обращаясь. Бецкий, отойдя метров на пять, всматривался окрест – на всякий случай. Быхов, отличавшийся запасливостью, шарил по машине – ему было не до рефлексий, а Понтекорво, напротив, – было.

– Кирилл, вы мыслите безупречно, но, к сожалению, без учета обстоятельств, – мягко произнес старик, подошедший к антиквару, который рассматривал копошение капитана в салоне. – Все прозрачно, как божий день. В машине обычно два сотрудника, а следа три. Значит, у них был пассажир. Вы знаете одного пассажира, которому очень нужно в ту самую сторону, что и нам. Это не вопрос, Кирилл. Вы знаете.

Ровный поморщился, потому что знал. Художник, заметив его мимические упражнения, постучал тростью в землю и произнес:

– И если я прав, а я, скорее всего, прав, бояться встречи со стражами порядка не стоит. Столько времени взаперти с Тенью не выдержит ни один мозг, ни одна воля. Теперь достойные представители закона не спросят у вас разрешения на оружие. Они вообще ничего не спросят – они такие же упыри, марионетки, с коими вы столь исчерпывающе познакомились в родном городе, – Понтекорво вздохнул и добавил: – Лучше бы нам встретить полицейских. Теперь же в армии Хозяина больше на двух бойцов.

Антиквар не успел никак отреагировать на ободряющий прогноз, потому что ход мыслей нарушил полный разочарования возглас Быхова.

– Вот же, а! Ничего полезного в салоне! Все унесли!

– А чего ты хотел, Слава? – спросил Бецкий не без ехидства, давя на кнопки жадности в капитанской душе. – У полиции оружие на поясах, пэпээсников здесь нет, значит, все свое ношу с собой и так далее, понял?

– Не понял! Не понял! Где здесь багажник открывается… Наверное… Ах да, вот! – что-то в машинном нутре щелкнуло, а крышка багажника подалась вверх.

Быхов, стремительный, как олень перед случкой, выскочил наружу и через миг нырнул в недра, лязгнув дробовиком. Из недр донеслось счастливое:

– Охренеть! Вот свезло!

– Все-таки что-то нарыл, чертов Плюшкин! – сказал Бецкий. – Ты давай поживее, а то мы так с тобой до ночи проковыряемся!

– Заткнись, товарищ майор! Смотри!

В руках капитана покоилось солидное ружье чрезвычайно старорежимного дизайна. Деревянный приклад веслом, толстое деревянное ложе во всю длину ствола с продольным желобом скрывало трубчатый магазин. Ствол утапливался в цилиндрическую коробку, которая возвышалась над прикладом, как угловатый надолб. Затвор сбоку, снизу окошко загрузки патронов. Ровный поискал глазами помпу, которую героям американских боевиков законы жанра велели лихо передергивать назад-вперед, и не нашел. А она напрашивалась.

Общее впечатление от оружия было как от старинного серванта: что-то очень тяжелое, крепкое и очень непрактичное. О чем Ровный и сказал, внезапно для самого себя перейдя с капитаном на «ты»:

– Не вижу, чему ты радуешься. Я ценю антиквариат, но… оно вообще стреляет?

– Это ты антиквариат! – обиделся Быхов. – А это «Браунинг Авто 5» в полицейском исполнении! Двенадцатый калибр, восемь выстрелов в магазине, девятый – в стволе! Самый надежный самозарядный дробовик в мире! Калаш во вселенной дробовиков! Да еще сделан здесь, в Бельгии, на фабрике «Герсталь»! Антиквариа-а-ат! Чтоб ты понимал! Хочешь, махнемся? Я тебе «Бенелли», а себе вот его заберу?

– «Бенелли»? Мне? Куда я его дену? – потрясенно спросил Ровный, слегка ошалев от перспективы тащить в прибавку к Макарову и шпаге еще и ружье.

* * *

Через десять минут антиквар, еще сильнее ошалевший, трясся в машине. Поверх парки его затягивал жилет, весь прошитый горизонтальными петлями, в которые было набито бессчетное количество пластмассовых цилиндриков. Еще сколько-то помещалось в четырех увесистых подсумках на животе и еще восемь в матерчатой обоймице, притянутой к прикладу широкими ремнями. Приклад стоял между ботинок, а в потолок уставился ствол проклятущего «Авто 5». Весил он не менее четырех кило, что для отвыкшего от армейских тягот торговца древностями было с перебором.

Торговец древностями дико потел, а с водительского места раздавалось восторженное зудение Быхова.

– Братан, с чего такая кислая физиономия? У тебя девяносто картечных выстрелов! Девяносто! И еще в допнике на заднице двадцаточка – я проверил! Штурмовое полицейское снаряжение! От свезло так свезло! Можно вторгаться в Польшу! Если не тупить, конечно! Осилишь?

– Успокойся, капитан, я стрелял из дробовика и в тире, и по банкам, и на охоту ходил, в моем бизнесе оно почти обязательно, но-о-о, – ныл антиквар, – конкретно это старье я держу в руках впервые, да и как я его со шпагой этой идиотской, с пистолетом, я сижу-то еле-еле!

– Ничего! Ничего-о-о! – чекист радостно подвывал. – Шпагу мы тебе по-самурайски перевяжем, а пистолет за клипсу на жилетик! Кобура-то тактическая, модная! Будешь пес войны! В натуре! Шпага, правда, за каким хреном при такой огневой мощи, я хэзэ, но если надо – все разместим!

– Ты точно псих!

– Ага, так мне сказали в военкомате, перед тем как записать в ВДВ! Га-га-га!

По аккомпанемент счастливого ржания начались проблемы, про которые ворчал старик в самом начале лесной дороги, если антиквару довелось все правильно расслышать, в чем не мог поклясться.

Открыл сессию умный телефон в держалке на торпеде. Экран его подернулся рябью, задрожал, а потом и вовсе потух, начисто игнорировав провод питания, вставленный в прикуриватель через переходник. Трубка просто умерла.

– Какого черта? – спросил Бецкий и пощелкал своевольное устройство ногтем.

Гаджет отвечать не собирался, зато его инициативу поддержал верный «Паджеро». Мотор вдруг закашлялся и заглох. Машина пару секунд шла накатом и замерла. Все попытки реанимировать движок поворотами ключа зажигания и даже трехэтажный мат ни к чему не привели. Двести лошадей, скрытые в шести цилиндрах под капотом, остались безучастны и немы. Стартер даже не думал схватываться – искры не было, машина умерла вслед за мобильной трубкой.

– Вот это, в самом деле, какого черта! – Быхов выдохнул и с видом покорности судьбе сложил руки на баранку.

– Добро пожаловать в Сен-Клер, – Понтекорво улыбнулся. – Ехали мы в правильном направлении. Теперь начнется самое интересное.

* * *

День стремительно уходил.

Солнце проваливалось в жирное, адское марево на западном пределе мира, который все еще не разродился дождем, хоть и намекал на такую перспективу дюжиной верных признаков.

Томно было.

Из поднебесья кузнечным молотом плющила жара, жарой исходила пропеченная за день земля, воздух недвижен и, казалось, не вдохнуть его, не пустить в легкие кислороду. Птицы ходили низко, а стрелки барометров тыкались в сектор «буря». Только лгали приборы. Не было ветра, дождя и грома с молниями. Природа мечтала о малейшем дуновении, но небесный купол не пятнало ни одно облачко, а все, что под ним, оставалось застывшим, как монолит.

По окоему огромного поля темнел лес, уже сожравший «Паджеро» вместе с перехватчиком федеральной полиции. Его черно-зеленый абрис здорово напоминал оскаленную пасть, ощетинившуюся щербатым частоколом зубов. Раскинутая подле равнина вздымала холмы и пологие всхолмья, за которыми приглядывали с вершин исполинские дубы.

Через поля вилась дорога, словно воскреснув вне полога лесного безвременья.

Ее хорошо видимая торная лента шла на закат, где, подсвеченный лучами солнца, чернел еще один абрис. Высокие шпили и крыши, башни и колокольни – на границе близкого горизонта притаился Город.

И не знали четверо друзей, вышедших из чащобы, куда смотреть – на цель путешествия, а это была именно она, или… на колонну издохшей техники. Колонна замерла между лесом и лугом, как мертвая змея, растянувшаяся вдоль обочины.

Быхов с оглядкой подошел к огромной угловатой туше серо-зеленого цвета в ржавых потеках и потыкал борт стволом.

– Это как понимать? Кто-нибудь мне объяснит? Это же, мать его, танк! Фашистский «Тигр»! Вон и кресты намалеваны!

– Не «Тигр», но танк, – объяснил кто-нибудь, а точнее, антиквар. – Всем известно…

Самому Ровному стало известно дня четыре назад в ходе исчерпывающей консультации Максима Сидорчука, посему он ощущал себя очень подкованным.

– …что «Тигр» появился только в 1943 году. Здесь нацисты выступали в 1940-м. Стало быть, это Т-3, Панцеркампфваген драй. Средний танк начала войны, серия F, причем ранняя. Посмотри, какая пушка маленькая – 37 миллиметров.

– Мне полегчало. А что он тут делает? И вон те коробки, кстати, что это?

– Это Зондеркрафтфарцойг 251, или БТР «Ганомаг», в кино не видел? Делают они, если ты внимательно слушал гражданина художника, то же, что и мы, – стоят. Во время наступления на Бельгию в этих местах исчез целый батальон вермахта. Надо полагать – это он и есть. Разведка пошла пешим порядком его искать и нашла, а заодно и город, после чего сюда отправили диверсантов, которые смогли захватить несколько объектов… хм-м-м, не вполне живых, но вполне подвижных. С этой-то колонны все началось. Потом парижское гестапо подогнало бургундские бумаги, немцы сопоставили хрен с носом и вот – мы здесь.

В тылу колонны замерли четыре танка. Чуть дальше упокоилась вереница грузовиков, тягачей с пушками на прицепе, полевых кухонь и чего-то еще, в сложном порядке разбавленная бронетранспортерами с характерным полугусеничным ходом. Вокруг стояло непонятное количество мотоциклов с колясками, как спутники вокруг планеты. Хвост милитарной гусеницы скрывался в лесу, голова высунулась на луг.

Странно, что техника не выглядела древними развалинами. В ней ощущалась невыразимая словами угловатая эстетика, былая мощь многосотсильных моторов, надежный броневой вес и громогласное могущество сотен пулеметных и артиллерийских стволов. Но жизни больше не было.

Не казалось, что «панцер» сейчас довернет башню и вдарит фугасом или расцветет на ней спаренный МГ. Невозможно было представить, как «Ганомаги» растворяют десантные отделения и оттуда сыпятся парни в фельдграу с закатанными рукавами под вопли «loss, loss, loss». Не взревут двигатели тупомордых «Фамо» и «Опелей Блиц». Все оставалось мертвым и безопасным даже на вид.

– Это добро под открытым небом уже семьдесят годков. Не скажу, что как новенькое, но как-то не так, как я себе представлял. Вон, даже резина не такая уж и растресканная, – сказал Бецкий и вопросительно воззрился на антиквара, раз уж он такой знаток.

– Окрестности Сен-Клера теперь – не совсем обычное место, – ответил вместо Ровного художник. – Здесь замерло время, но погода меняется даже тут. Дождь, ветер, перепады температуры…

Понтекорво повернулся к Быхову.

– …Поэтому вы, ротмистр, не сумеете воспользоваться, например, старым пулеметом. Я заметил, как вы на них смотрите, – не стоит пытаться. Механизмы, должно быть, сильно повреждены. Их можно отреставрировать, но для этого потребно время и инструменты. Времени у нас совсем нет.

– А гранаты? – быстро спросил капитан. – Гранаты хранили в хороших ящиках! Помню, мы пацанами еще под Ельней наткнулись на ящичек в засыпанном блиндаже. Все гранаты на карьере взорвали, ни единой осечки! Механизм у них куда как проще, чем у пулемета!

Не дожидаясь ответа, инквизитор побежал к ближайшему «Ганомагу», видимо, рассудив, что гранаты и десант друг от друга неотделимы. Вслед ему раздавался голос Бецкого, который говорил нечто вроде: «Смиритесь, это не остановить, он тащит все, что не приколочено, видели бы вы его квартиру, а тут не просто халява, а еще и оружие».

При ближайшем рассмотрении, а рассмотреть пришлось, потому как чекист увлеченно шакалил в забытой технике, выяснилось, что не все машины в прекрасном состоянии. Прекрасном, естественно, для артефактов людского труда, простоявших на вольном воздухе семь десятков лет. Артефакты людского труда подобной небрежности не прощают – слишком нежные. Если речь не о египетских пирамидах, конечно.

Деревянный борт одного «Опеля» был прошит пулями. Кто-то когда-то вдарил по нему щедрой очередью, которая оставила по себе ряд из дюжины дырочек с пощепленными краями. Правофланговый мотоцикл был опрокинут взрывом вместе с коляской и знатно закоптился – видимо, горел. Спалили и бронетранспортер ближе к центру колонны. В двух машинах от него у обочины стоял настоящий красавец – «Мерседес» W-150 с фарами в аэродинамических наплывах крыльев. Как пафосная и страшно дорогая легковушка очутилась в батальонной колонне – оставалось только гадать. Вряд ли подобный экипаж полагался комбату – не того полета птица.

Колеса порваны чем-то очень огнестрельным, стекла выбиты, в дверях следы очередей – машину вдумчиво расстреливали, как в американских фильмах про гангстеров времен сухого закона.

По всему выходило, что ребята Отто Скорцени (или кто отправился разбираться с таинственным городом) вынуждены были вступить в бой. Очень вряд ли батальон в 1940 году мог встретить здесь хоть кого-то, владеющего автоматическим оружием. Значит, диверсанты палили по собственной крестоносной колонне, выборочно и вдумчиво. Было, то есть, в кого и зачем, ведь те ребята отличались чем угодно, но не дуростью.

Ну, или антиквар чего-то не понимал, что, кстати, не исключено.

Наконец, из десантного отделения одного из «Ганомагов», где как раз промышлял Быхов, на траву полетела пара траченых временем ранцев, а вслед показалась и сияющая физиономия.

– Есть! Вот! Нашел! – инквизитор принялся тянуть наружу зеленый ящик.

Ящик был нелегким, но капитан осилил без посторонней помощи, принявшись жестами звать своих. На облупленном жестяном корпусе все еще читались буквы, выписанные под трафарет почти век тому: Stielhgr 15/24.

– А, ну как? Смотри, даже чекухи целые! – чекист принялся уродовать губы незнакомым языком: – Штиел хгр… ханд граната. Стальная ручная граната – все понятно. Пятнадцать-двадцать четыре? Их там пятнадцать или все-таки двадцать четыре? Лучше бы двадцать четыре!

– Стальная было бы Stahl – шталь. А тут штиль – рукоятка, – перевел подкованный антиквар. – И, наверное, все-таки, пятнадцать – больше сюда не влезет. Двадцать четыре, значит, как мне кажется, М-24 – марка изделия. Или я не знаю.

– А-а-а! Гляди ты! Разбираешься! С рукояткой – значит, те самые фрицевские «колотухи». Мы их проходили, да! Со шнуром в рукояти! Помним-помним! Убойные они, говорят, страсть! – и Быхов взялся отворять запоры.

В чемодане нашлись именно они – изделия сумрачного тевтонского гения, похожие на булавы с деревянными ручками. Маркировка на корпусах, помимо необязательного, сообщала: 4 Sek – задержка четыре секунды. В специальном отделении хранились запалы, которые Быхов незамедлительно начал вкручивать. А потом, распихав изготовленные изделия по ранцам, один отдал Бецкому и сам снарядился парочкой за пояс подвесной системы.

– Вот теперь повоюем! Без гранаты солдат – не солдат, а недоразумение. Нынче же не то, что давеча!

– Ты собираешься что, пулеметные гнезда зачищать? Или как? – скептически поморщился Ровный. – Сомневаюсь, что у них тут есть такое.

– Сомневаюсь, что местные, кем бы они ни были, в курсе, какой этот мандарин на вкус и что с ним делать! – отрезал капитан. – Хватит уже трещать, вон сколько времени потеряли! Веди, отец, а то мы до ночи проваландаемся. Что-то мне не охота блукать здесь по темноте!

Трое друзей переглянулись, озадаченные сентенцией насчет потерянного времени, будто бы это они, а не Быхов, битых полчаса разъясняли чужую технику на предмет содержимого. Инквизиторы попрыгали, привыкая к весу ранцев и расположению гранат на жилетах, и маленький отряд канул между холмов, двигаясь вослед солнцу. И некому было воззриться на опустевший луг, кроме деревьев и чернеющих вдали шпилей и колоколен.

Впрочем, сиротой колонна только казалась.

Товарищи, занятые трофейным вооружением, не обратили внимания, что в пыли под «Ганомагом» что-то лежит. Оно зашевелилось, и на дорогу выползла рука в серо-зеленом сукне и со сдвоенным шевроном обер-ефрейтора. Рука продолжала двигаться, перебирая пальцами, сгибаясь и разгибаясь, как червяк, показавшись целиком. Плечо оканчивалось жутким обрывком с торчащими костями.

Дверца «Мерседеса» дрогнула, растворилась, и наружу выпал человек, улегшийся на земле лицом вниз. Точнее, нечто, когда-то бывшее человеком. Грязный мундир в потеках давно засохшей крови был прострелен в нескольких местах. В салоне валялась забытая фуражка, но погоны с двумя желтыми ромбами поверх витого серебряного шнура ясно указывали, что их хозяин ходил в чине полковника.

Оберст вытянул ноги из «Мерседеса» и, пошатываясь, встал во весь рост. Лицо его – не лицо, а кошмарная маска, обтянутая пергаментной кожей, дрогнула, скривилась, пойдя морщинами, глаза открылись. И ничего в них не было, кроме бесконечной тоски и злобы.

* * *

Товарищи стояли на набережной, глядя на деревянный пирс, здоровенный паром с воротом и уходящей на другую сторону реки веревкой и домик, казалось, вырубленный из той же заготовки, что и причал. Островерхая двускатная крыша едва не сияла вычищенной черепицей, дощатый настил и набережная перед ним были тщательно выметены, и даже металлические части паромного ворота – без намека на ржавчину. Все это было так непохоже на только что виденный пейзаж, что стоило удивиться. На закуску в оконце, забранном в частый переплет, теплился… огонек. Вот на него-то отряд и уставился в недоумении.

Позади остался марш через безмолвие и пустоту.

Поля, заросшие травой без следа людского пригляда; пугающий пригород с сотней почерневших каменных домов и сараев с кое-где провалившейся кровлей. Виднелись окна с маленькими мутными стеклами в свинцовой оплетке, двери на петлях, ржавых до последнего предела, покосившиеся тесаные ступеньки. И ни следа, ни звука, лишь ветер, который к вечеру решил-таки заступить на вахту, гонял по гулким улицам палые листья.

В застройку Понтекорво не сунулся. Почти весь путь он проложил в обход – вдоль реки – прямиком до переправы. Не хватало еще застрять посреди узких улочек, если хозяева домов проснутся и решат выйти наружу. Инквизиторам памятен был короткий анабазис из Лесотехнического парка, когда их окружила толпа тварей. А сколько их могло ожидать в немых до поры домах? Без стрельбы не обойдешься, оповещать же о своем присутствии заранее было явно неразумно.

Посему маршрут художника все молчаливо одобрили. Хотя по окоему реки не шли – крались, насторожив оружие.

И вот теперь чистый домик да свет в окне. Только дымка над трубой не хватало для полного уюта.

Чекисты переглянулись, поглядели и на Кирилла, а потом все трое – на Понтекорво. Тот пожал плечами и, будто ничего другого и не предполагалось, зашагал к дому, не без изящества пристукивая в настил тростью. Оказавшись подле дверей, он тростью же и постучал.

– Рехнулся дед, – прошипел Бецкий, сжав для уверенности дробовик. – Как есть рехнулся!

Помянутый дед отступил на пять шагов, а в доме послышалась возня, и дверь открылась. На крыльце показался высокий сутулый человек.

Человек.

Не клыкастая морда злобного монстра, вся в крови, как можно было подумать.

Человек.

Будто бы только со съемочной площадки низкобюджетного кино на историческую тематику.

Вот только выглядел он не случайно отобранным артистом массовки, которому выдали непонятные шмотки, а до предела настоящим. Подлинным. Длинные спутанные волосы невнятного серого цвета спадали до плеч из-под войлочного колпака, а несколько прядей выбились на лицо – худое, костистое, если не сказать изможденное. Одет он был в долгополую – ниже колен – коричневую тунику грубой шерсти в катышках, стоптанные сапоги и длинный плащ, накинутый на плечи, словно его мгновение назад подхватили, чтобы выйти на улицу.

Отчаянно хромая на левую ногу, неожиданный человек спустился с крыльца, не обратив ни малейшего внимания на три ствола, вскинувшиеся при его появлении. За ним из двери выскочило отвратительное пегое существо, которое только из огромного уважения к собачьему роду-племени можно было назвать собакой. Хозяин дома вцепился взглядом в четверку друзей. Глаза у него оказались внимательные, острые. Если самому человеку на вид светило лет пятьдесят, а то и все семьдесят, очи были совершенно юношеские – ясные и блестящие.

Товарищи молчали, лишь художник отвесил манерный поклон, взяв шляпу на отлет.

«Как мушкетер какой, честное слово», – подумалось антиквару.

Хозяин, похоже, удовлетворил первое любопытство и заговорил. Хрипло, будто давно не пользовался этим даром эволюции и сильно отвык. Он произнес фразу на языке, который мог быть только французским, но без единого знакомого слова, оборота или даже интонации. А Понтекорво ответил, без запинки, сразу, ловко сплетая незнакомую речь. Человек помолчал, а собака препротивно тявкнула, оглядев гостей, причем глаза ее оказались разного цвета – зеленого и беспросветно черного. Наконец, хозяин заговорил вновь и вновь получил ответ художника. Завязалась беседа.

– Что они лопочут и кто это вообще? – прошептал Бецкий, обескураженный ненормальностью, полной неожиданностью мизансцены.

– Это паромщик, я не уверен, но он отговаривает ехать через реку. Не хочет везти, – так же тихо ответствовал Ровный. – Это старофранцузский, да еще какой-то диалект, я на таком читаю со словарем, но никогда не слышал.

Диалог длился минут пять или три – никто не засек времени.

Понтекорво, прервав беседу, сказал спутникам:

– Господа, надо заплатить за перевоз. Нужны мелкие монеты – по две за каждого.

– Какие монеты? – спросили хором ничего не понимающие чекисты.

– Любые. Ему все равно. Бумажных денег он не признает – только металлическую мелочь.

Ровный с трудом – мешалось снаряжение, которое пришлось расстегивать, залез в нагрудный карман парки, где спрятал паспорт и деньги, достал, наконец, портмоне. Порывшись, он извлек восемь желтых кругляшей, где значилось достоинство в десять евроцентов.

– Этого хватит? Вот, припас, думал, зачем, а пригодилось, – сказал он, против воли оправдываясь.

Художник молча передал звенящую пригоршню паромщику, который еще раз обвел друзей взглядом и махнул рукой.

Жест вне времени и языковых барьеров: прошу за мной. И, все также хромая, побрел отвязывать плот, а вместе с ним – отвратительный пес.

* * *

Ворот, повинуясь руке паромщика, выбирал канат. За леерами текла Уаза. Перед с каждом оборотом приближался к городу на другом берегу. Дома его, казалось, горели в лучах заходящего солнца.

– Как он вообще выжил вместе с собакой в этом месте? Ведь если тут в самом деле полно этих… упырей… – спросил Быхов, ни к кому не адресуясь.

– Это же паромщик, а паромщик всем нужен, – просто пояснил Понтекорво.

– Исчерпывающе. А отчего такой долгий треп? Неужто торговались?

– Нет, он просто дал понять, что обратный проезд будет стоить гораздо дороже.

– Борзеет! Ничего, сунем ствол – повезет и бесплатно, как миленький.

– Не думаю, что это разумно и вряд ли так просто.

– А где ты наловчился этой тарабарщине?

– Классическое образование, ротмистр.

Так они общались, глядя на приближающийся город. А Ровный так и этак вертел первую фразу паромщика, гадая, верно ли запомнил, а если так, то насколько правильно удалось понять на слух: «Желаю здравствовать. Неужели это снова вы?»

Глава 8

Рыцарь

Крики, вопли и общая тревожность застали Жерара в гостях.

Он сидел в кабинете градоначальника, точнее, доктора Игнасио Хименеса, причащался вином, разговаривая разговоры. Хотелось бы сказать: мило беседовал. Причем хотелось, в первую очередь, самому молодому де Сульмону. Именно таков был план: прийти, пообщаться с культурным человеком, который вхож вы же понимаете в какие круги, – самого Великого Герцога пользовал, пусть и весьма недолго. Опять-таки – личность свежая вместо надоевших за путешествие одинаковых солдатских рож.

Словом, отдохнуть в таком обществе от одинаковых солдатских рож вовсе не зазорно, тем более за испанской знаменитостью требовался пригляд. Вот и думал Жерар совместить пригляд с отдыхом. Однако не задалось. Дружелюбие и гостеприимность дона Игнасио не вполне соответствовали внутренним прогнозам. Был ли он настоящим доном, или это скороспелый дворянчик пера – вот вопрос.

Сомнения в урожденном благородстве настигли бургундца именно поэтому – не слишком теплым выдался прием, отчего Жерар загрустил и даже слегка обиделся.

Впрочем, несмотря на унылую мину, доктор при явлении знатного человека трижды хлопнул в ладоши, велев мажордому Пепе нести вино с ледника в подвале, ибо «погоды сегодня слишком теплые». На этом учтивость и тепло людские были исчерпаны к вящему бургундскому разочарованию.

Жерар сидел напротив стола и потягивал сухое красное (с отменным, кстати, букетом) из витого богемского бокала. Доктор, не поднимая головы, скрипел пером и шелестел бумагами, то и дело сверяясь с какими-то книгами. Солнце наотмашь лупило в витражные окна, играя неведомые игры с летающими пылинками и пуская многоцветные зайчики при каждом движении кубка.

Получалось красиво.

В отличие от ловких солнечных лучей, те, кто обставляли кабинет, с красотой не угадали. Комната являлась уменьшенной копией залы на первом этаже – все та же нелепая пещера разбойников: резные бюро, шкафчики с барельефными фигурами, ковры на каждой стене, подсвечники в эмали, дорогие кресла и так далее в немыслимой концентрации. Денег у градоначальника было много. Вкуса не нашлось вовсе.

Не было его и у беседы.

Дон Игнасио отвечал односложно, а то и вовсе кивал головой, к вину почти не прикасался, предоставив, вдумайтесь, гостю наливать себе самостоятельно! Слава Богу, одноногий столик с графином Пепе поставил у правого подлокотника – не приходилось ходить к хозяйскому столу или унижать себя просьбами.

Погоды стоят на диво жаркие. Угу. А вчера ночью-то как поливало, не приведи Господи! Угу. Тяжко пришлось в разгар эпидемии, почтенный доктор? Пожатие плечами и скрип пера. Помогали горожане? Кто как. Нас, представляете, наследник погнал в путь почитай с поля боя! Представляю.

И далее в подобном ключе.

Легко догадаться, что Жерара такой прием обидел. Ведь он с самыми добрыми побуждениями собирался повеселить беседой и вообще – он не кто-нибудь, а из старинных Сульмонов с родней среди Люксембургов и даже Ангулемских Валуа, хоть и четвероюродной. В любом случае не на заборе подобные генеалогии выписывает Бог! Вовсе не на заборе – серебром и лазурью по драгоценному кордовскому пергамену с буллами из лучшего русского воска!

– Вы, простите, как будто не рады меня видеть, сеньор Хименес? – спросил наконец молодой аристократ.

Доктор вместо ответа освободил переносицу от круглых роговых очков и долго тер ее, прикрыв глаза.

– А я, простите, должен радоваться вашему обществу? Ради каких резонов, дражайший сир? – и скрипучее перо упокоилось в чернильнице.

– Я… я… – де Сульмон растерялся от такой недовысказанной претензии, не так, не так он воображал себе встречу.

– Вы, дражайший сир, в компании вооруженных людей вломились посреди ночи, а в благодарность за кров и немалые, уж поверьте мне, весьма немалые старания во благо Его Светлости, заперли в доме под вооруженной охраной! И, простите, не охрана это, а форменный конвой! – пояснил доктор, а сухости в его голосе хватило бы на небольшую пустыню.

– Клянусь святыми дарами! – Жерара аж в кресле приподняло от возмущения. – Это не моя вина! Подобное обращение и мне претит! Но я в отряде не состою, я всего лишь спутник герцогского аудитора, его, так сказать, конфидент! С мнением вашего покорного слуги в этих вопросах не слишком считаются!

Бургундец поставил звякнувший кубок на стол, а доктор сложил ладони оперед себя, будто молился. Да только сердитая гримаса на лице оставалась совсем не молитвенная.

– Что вы говорите! Ай, как неловко получилось! Извините старого дурака, который сидит и пачкает руки чернилами, чтобы по чести передать дела его милости аудитору! И это вместо заслуженного отдыха! Без намека на банальную благодарность! Итак, я извинился. Чем еще вас развлечь, юноша?

– Извинения приняты, – де Сульмон скрестил руки на груди и сел прямо, – в развлечениях не нуждаюсь – я здесь с герцогской инспекцией. Засим позвольте откланяться.

– Значит, все-таки с инспекцией! – испанец иронично улыбнулся. – А только что я слышал, что вы не более чем спутник и конфидент!

– Так и есть, – Жерар скупо кивнул, решив играть в лаконичность, как дон Игнасио давеча.

– Ну и намекнули бы вашему шефу конфиденциально, что запирать и стеречь надо не доктора Хименеса. Или вы все хором ослепли? Или поглупели? – указательный палец с чернильным пятном обвиняюще вонзился в Жераровом направлении.

– Что вы изволите такое, э-э-э… намекать?

– Оставьте, сударь! Уж какие намеки! – палец переместился в сторону окна. – С вами прибыл мой, с позволения сказать, коллега дон Гектор! И приволок с собой дюжину головорезов во главе с жирной свиньей Петронием! Бьюсь об заклад, мой товарищ скормил вам сказочку насчет срочных поисков вашего покорного слуги, который, де, исчез в этих краях, а толстяка нанял для охраны? Как вы думаете, они правда так за меня беспокоились, что прибыли Бог знает в какие дали, да еще столь представительным составом? Вы, быть может, неопытны, но я эту публику отлично изучил – ни шагу не сделают без собственной выгоды. И дон Гектор, и тем паче такой скот, как этот ваш итальяшка!

– К-какую в-выгоду? – пролепетал опешивший де Сульмон, против воли заикаясь от подобных откровений.

– Это вам должно быть виднее, досточтимый сир! Я – простой врач, да еще под замком. Ну а вы, вы – аудит Его Светлости! Вот и разберитесь, ради какой причины в пограничном городе образовался испанец, проскакавший пятьсот лье, да еще в компании шайки отъявленных наемников. Самой гнусной кодлы во всех богоспасаемых Нижних Землях! Вестимо, не просто так! Теперь – благоволите.

– Что благоволить? – окончательно растерялся Жерар, хотя в уме его бродил совсем иной, куда более уместный вопрос.

– Вы откланяться желали? Извольте! – через миг доктор опять глядел на гостя через очки, а в руке его вновь заплясало перо.

Юноша встал из кресла, но никуда не ушел, собираясь спросить, откуда дон Игнасио знает о Петронии и о том, что он водит дружбу с отъявленными наемниками, – именно сей интерес вертелся в голове. Но облечь его словами не довелось, ибо во дворе трижды с переливом пропел рожок. Призыв более чем ясный – так в бургундской армии уже лет сто играли тревогу.

* * *

Жерар даже не сбежал – ссыпался по лестнице, грохоча ножнами о балясины. Уже в зале на первом этаже до него доносились нехорошие звуки: на улице топотали, лязгали доспехами, слышался крик «Где?».

О ком (или о чем) речь, гадать не пришлось. В дверях, внезапно распахнувшихся, де Сульмона едва не таранил друг Филипп. И облик его был вовсе не дружелюбен. Глаза бешено сверкали, с перекошенного рта срывались проклятия, обращенные, исходя из содержания, к пажу:

– …твоя мамаша жирная тупая шлюха! Живо, доспехи сюда, гребаный слизняк, или морду разобью! – и, узрев Жерара: – Где, мать твою, Синклер, его мать!

Вопрос содержательный и в одинаковой степени неожиданный. Пока молодой человек силился быстро сообразить, в чем, собственно, дело, он рассмотрел, что делалось во дворе. Лучники застегивали шлемы, а кто-то уже натягивал тетиву, из конюшни несся жандарм весь в лязге лат, а за ним спешил оруженосец, небезопасно тащивший двуручный молот пикой вперед. Слуга Уго, едва не подпрыгивая, пытался водрузить армэ на голову рослого германца, который рычал нечто вроде:

– Осторожнее, подонок, ухи! Ай, ухи не отстриги, ты, мелкий мужеложец!

Одним словом, перед домом покойного бургомистра суетно готовились к бою, вот только с кем? Чтобы ответить Филиппу о наличии шотландского рыцаря, одного слова, правда, не хватило. А вот де Лален просветил товарища всего тремя:

– Французы в городе! – и повторил: – Где Синклер, говори толком!

– Я стерег дона Игнасио, а господин посол… не знаю. Когда я уходил… не помню, я вообще его с вашего возвращения не видел. А в чем спич?

– Сбежал! Все-таки сбежал! Не соврали наемники, вот чертово семя! Зачем же я купился на его клятвы! Вот простофиля! Анри! Анри, как вы умудрились прошляпить шотландца?! Где были караульные?! Нет, пустое, ничего не говори, лучше собирай своих! Мои доспехи, Жано, сукин ты сын!!!

Пока слуги навьючивали господ сталью, рыцарь, как мог, подробно раскидывал перед другом ситуацию, заставляя его охать и ахать. Впрочем, быть может, неаккуратный паж слишком ретиво застегивал доспехи, чем и были вызваны звуки явного неудовольствия? Теперь уже и спросить-то некого.

В это время де Ламье из-под откинутого забрала распоряжался диспозицией. Пленных наемников перевязать, как рождественских гусей, и – в стойло, на замок. Всем пажам раздать арбалеты и тесаки – пусть бдят в расположении. Если чертов испанский докторишка улизнет вслед чертову шотландцу – оторву чертову голову к чертовой матери и трахну в горло. Всем остальным – строиться при полном параде. И так далее.

От людской через двор к германцу подошел второй испанский доктор, или первый, – смотря как считать их появление в плавности повествования. Словом – дон Гектор, честь по чести вооруженный: при мече, в бригандине и шлеме.

– Я с вами. Изрядной помощи в бою от меня не дождетесь, но залатать рану на месте смогу. Вдруг назреет! – заявил он, похлопав по ранцу на плечевой портупее, где, вестимо, хранилась врачебная справа.

– Сам хотел попросить, – голос Уго глухо раздавался из-под нащечников армэ. – Петроний поможет?

– Я плачу ему за охрану, и я выступаю в бой, так что… кстати, а вот и Петроний, – испанец указал на вереницу головорезов, высыпавших на двор.

Жирный кабатчик, узрев на себе взгляды, воздел приветственно руку, сжимавшую стальной кулачный щит. Его бойцы при свете солнца выглядели еще гнуснее, чем ночью. Они поразительно смахивали на ребят приснопоминаемого Вилли Хренодуя, разве что заметно чище. Или на тех ублюдков, которых частично порубили, частично скрутили «Под гербом Баварии». А так и подумать: разница между разбойниками и наемниками уж очень зыбкая. Сегодня им платят и они вроде как солдаты, а завтра – завтра, глядишь, платят сами себе за счет почтенных бюргеров и несчастных крестьян. Кого изловят.

Часы на ратушной башне били три пополудни, а из ворот бургомистрова двора вторично показался сверкающий сталью строй. Горожане, кого Бог принес на площадь, словно не обратили внимания на опасных мужчин с тесаками и топорами, продолжая заниматься своими делами. Ну выперлись вояки, ну в доспехах, ну и что? Поздним утром отряд уже гулял по улице в примерно таком составе и аналогичном наряде и тогда ажитации не вызвал. Так с чего нервничать из-за них под вечер? Ребята Его Светлости держали себя образцово и повода для боязни до сих пор не давали.

Филиппу подумалось, что добрые бюргеры Сен-Клера вообще пугливостью не отличаются. Даже с перебором. Чего только стоит гранитное спокойствие завсегдатаев трактира во время драки! Ведь до железа дошло, а потом – и до крови. И хоть бы кто подскочил! Положим, пара крепких парней, ведающих себе цену, всюду сыщется. Но чтобы все поголовно! Ведь собрание вело себя, будто ветераны трех войн и пяти осад. Словно каждый столько раз резался на стене или в подземных минах, что кабацкая поножовщина с душегубством способна вызвать лишь скучливый зевок. Эка невидаль, собрались мужики насовать друг дружке по два фута точеного железа – чай не нам, так чего волноваться-то?

А утренний променад?

Даже в Брюгге или Дижоне, куда как привычных к латному блеску, горожане от вооруженных воинов, нет, не шарахались, но уж точно спешили посторониться. Со всем уважением. Мало ли что?

Но не в Сен-Клере.

Неужто эпидемия так всех впечатлила?! Хотя, полноте, была ли вообще та эпидемия! С учетом новооткрытых обстоятельств ее реальность вызывала серьезнейшие сомнения. В общем, рыцарь решил не забивать голову посторонним и несвоевременным. Сперва разобраться с французами, потом – пообщаться по душам: с пленными, с докторишкою (вот хитрая морда!) и с медоточивым вралем Синклером, который столь ловко провел и де Лалена, и Уго, и многоопытного Петрония.

Поэтому Филипп просто строил отряд в центре площади, раздавая указания.

– Нам к Старой Пристани. Это прямиком на север, – острие большого меча в рыцарской руке указало направление. – Туда ведет Графская улица, она широкая и удобная, но мы по ней не пойдем – слишком приметно. Двинемся в тот проулок справа от ратуши и на втором перекрестке возьмем севернее. Помнится, улица Шорников тоже не совсем узкая – нас всех вместит без труда, и отменно кривая – есть где спрятаться за поворотом. Мы с лучниками, как ночью, выступим вперед – на разведку. Жандармы с Уго – отстаньте шагов на сорок-пятьдесят, чтобы не светить доспехами…

– Воля ваша, сир! – Анри Анок встрял посреди шефских инструкций, выступив на шаг из строя. – Воля ваша, но уж больно в вашей компании несподручно! Вы, простите великодушно, сами с головы до пят в латах – больно шумно с вами получится. Уж давайте мы сами, даст Бог, не заплутаем посветлу-то!

– Толково, – рыцарь склонил голову после мгновенного раздумья, а после, отыскав в шеренге итальянца, собрался продолжить: – Петроний, а ты приглядишь за тылом, как вчера…

Все подчиненные нынче взяли моду перебивать шефа, вот и толстяк не отстал. Опять отсалютовав щитом, Петроний выплыл из шеренги.

– Мы с мальчиками пройдемся по соседней улочке. Чего нам всей толпой пихаться? Только ноги отдавим, – Филипп с раздражением отметил, какой же у итальянца противный голос, вроде сколько лет знакомы, а вот теперь – теперь начал со страшной силой бесить.

– Добро! Тогда… с Богом! Оружие наизготовку. И марш вперед. Лучники первые. Потом – Петроний, и, слышишь, сразу отваливайте правее. Дальше – мы. Все ясно? Пошли!

Дизань Анри Анока в колонну по два бодро потрусил к указанному проулку. Солнце матово отражалось в шлемах, покачивались в такт шагу тисовые луки со стрелами на тетивах. Когда ливреи с косыми бургундскими крестами начали скрываться за поворотом, двинулась разбойная рать Петрония. Замелькали кольчуги, стеганые жаки в латках, бригандины на грубой коже или вовсе – льне, разномастные шлемы, включая пару древних бацинетов, самый новый из которых был вдвое старше Уго. Слава создателю, оружия, хоть и не менее пестрого, оказалось много и выглядело оно опасным. Некоторые не брезговали даже кистенями, ну да что с них взять – тати они тати и есть.

Следом пришла пора главных сил. Жандармы в полных доспехах, за ними – оруженосцы и сержанты, позади – кутилье лучников, которым не нашлось места в разведке.

Вскоре площадь избавилась от беспокойного милитарного присутствия. Равнодушное солнце без помех принялось поджаривать брусчатку и черепичные крыши, а горожане, как ни в чем не бывало, продолжили собственные дела – у кого чем нашлось заняться. Отряд канул в каменных недрах, словно фекалии в нужнике – с коротким бульком и без следа. Не облаяли его собаки, не порскнула, сердито трепеща крыльями, стая голубей, не проводил осуждающим взглядом важный кот, прервав на миг отдых в тени.

Потому что не видать было собак с птицами, и даже важного кота – подлинного хозяина улиц. Не было и крыс, как верно подметил поутру дон Гектор.

* * *

Отряд крался, если можно так обозначить манеру движения двух дюжин людей, звякающих латными башмаками о брусчатку, а тассетами о набедренники, все это под аккомпанемент кольчужного перезвона, и нет-нет да раздастся скрип шарнира наколенников, давно не видевших смазки, или ножны скрежетнут о стену. Вроде каждый отдельный звук негромок, может полностью потеряться в дневном городском гомоне. Но вместе они играют таким оркестром, что для понимающего уха – целая история.

Кто идет, сколько примерно, в каком облачении, а значит – с какой целью.

Самое неприятное заключалось в том, что понимающее ухо вполне могло подкарауливать на пути движения, а город, против ожиданий, был почти идеально тих. Так не бывает и не должно быть в три пополудни, только не в насквозь деловом торговом поселении с кучей купцов и ремесленников.

Но, как заметил про себя Филипп, странности надо раскидывать по мере поступления. Ему казалось, что мысль справедливая.

Зря казалось.

Бывает, что остановиться и подумать, а уж потом приниматься за дело – куда пользительнее, чем сразу закатывать рукава и плевать на ладони. Через такую нерасторопность часто выходит сплошная экономия сил, здоровья, а иногда – самой жизни. Об этом, бывало, говаривал Уго де Ламье – старый, мудрый человек. Но в общем суетливом контексте мудрость покинула и его. И такое бывает даже с самыми рассудительными персонами.

Неприятность приключилась задолго до района Старой Пристани.

Спины лучников исчезли за изгибом улицы Шорников, которую легко можно было переименовать в Кошмар Штурмующих – дай только забаррикадироваться. Дай Бог, три туаза ширины, кривая, будто след пьяной гадюки, с то и дело выступающими из стен домов ступеньками и крылечками. А сверху узкие окна, балконы и эркеры. Посади в такой пару арбалетчиков или, не приведи Господь, расчет ручной кулеврины – и они наделают дел. О, будьте благонадежны! Тут даже пушка не окажется тем перцем, что отбивает вкус к обороне, – не выкатить ее на прямую наводку из-за прихотливых изгибов стен.

Да и не было в герцогском отряде никаких пушек, даже самых завалящих.

Филипп словно слышал треньканье тетив и смачное та-дах, с которым работают гаковницы дюймового калибра. И против воли рисовались перед мысленным его взором последствия. Поэтому рыцарь нервничал. Да и все честное собрание, знакомое с военным делом, дергалось на каждый звук.

Первым осмысленным звуком, на который стоило обратить внимание, оказался не посвист арбалетного болта и не пороховой грохот, а, против ожиданий, совершенно бытовой хлопок двери.

В полушаге от де Лалена, который, как положено, шел в голове колоны, с треском распахнулась створка, лязгнув кованиной о косяк и кольцом в петле. Будто пнули изнутри сапожищем или кто-то с размаху врезался. Так и вышло – со ступенек из проема слетела женщина, взмахнув зелеными рукавами. Слетела и растянулась на брусчатке лицом вниз без движения.

Филипп, не раздумывая скакнул через нее вперед, а два сержанта метнулись в дверь, наставив оружие. В доме никого не было. По крайней мере на первый взгляд, да и на второй, более внимательный – тоже. Получалось, что солидная дама самостоятельно таранила дверь, да так здорово, что дух вон. Ведь не шевелится.

Жандармы перегородили улицу, ощетинившись секирами и мечами. Вдруг уважаемой леди помогли столь ловко выпорхнуть наружу, например при неудачной попытке привести к молчанию. Приводили к молчанию, а выпроводили лицом на камни. Но пара сержантов скоро, не успели бы с расстановкой пропеть Credo, покинули небольшой двухэтажный, но очень ладный домик с тремя окнами на фасад.

– Пусто, – сказал первый в ответ на немой вопрос Уго и в подтверждение покачал головой в барбюте.

– Тогда… – начал было германец.

– Обожди! Надо же и ее… – Филипп совсем нерыцарственно потыкал носком сабатона в затянутое зеленым сукном плечо. – Что с вами, мадам? Вам нужна помощь? Мадам? Быть может, позвать доктора?

– Ясен хер, позвать! – буркнул второй сержант, спускавшийся со ступенек. – Харей дверь открыла, вся створка в кровище! А после – обличьем камни пересчитать, уж наверное.

– Следите за языком!

– Нашли время, мать…

– Кто звал доктора?

Так одновременно сказали или, вернее, попытались сказать бургундец, де Ламье и дон Гектор. Попытались, потому что женщина зашевелилась, грубиян Уго даже не успел вставить обычного богохульства.

Допреж шелковую кисею поверх головы трогал только ветер, играя легкими складками. Теперь же задвигалась шея, поворотив голову. И раздался голос, вовсе не вязавшийся с образом замужней женщины средних лет в добротном, то есть, весьма недешевом платье. Низкий, будто бы пропитой сип рисовал вовсе не благонравную леди, а старого забулдыгу из канавы.

– Филипп, сучонок ты драный, зачем пришел? Тебе еще когда говорили: беги домой к папаше, пока можно, но ты не послушал! Теперь поздно!

Далее понеслась настолько густая площадная брань, что и самые отпетые вояки покраснели бы. Но не покраснели – не было времени. Просто потому, что даму как подкинуло с брусчатки, аж платье взметнулось зелеными крыльями. Перекошенное лицо и не понять – ударом о камни или яростью, бледное в кровавых разводах, и злобные, нечеловеческие глаза, которые уставились на закованных в латы людей.

Могучий жандарм, первым поймавший взгляд, аж попятился со словами «но-но, ты!», словно забыв о доспехах и острой стали. Не мог такой взгляд принадлежать человеческому существу, даже совершенно обезумевшему. В неподвижных зрачках, что были обрамлены веерами красных прожилок, прятался некто другой, а скорее, другое нечто, жаждавшее одного – смерти. Такой мощный сгусток зла, живший в этих глазах, был не по плечу даже бывалому воину, почитай, аккурат вернувшемуся с поля битвы.

– Где ты, добрый доктор?! – зарычало существо и с неуловимой глазу быстротой метнулось вперед, выставив скрюченные пальцы.

Жандарм, как, впрочем, и весь отряд, сплоховал, не успев сделать буквально ничего. Как и лучники Его Милости, недавно прозевавшие атаку ночного прыгуна. Но тогда с Филиппом не случилось дона Гектора. Тот словно ждал неприятностей и среагировал со скоростью нападающей гадюки.

Шаг в сторону из-за спины рыцаря. Узкий, длинный клинок с шелестом покинул ножны. Вооруженная рука вытянулась вперед, а за ней последовал еще шаг, и тело создания в зеленом платье затрепыхалось на мече, точно попавшем в центр груди. Никто не поспел не то что ахнуть – двух раз моргнуть.

Впрочем, нечто, недавно бывшее почтенной горожанкой, возможно, чьей-то женой и матерью, утратив атакующий порыв на клинке, не растеряло желания убивать. И, судя по всему, возможности. Она, оно издало пронзительное шипение и двинулось вперед, скользя по толедской стали все глубже, все ближе к испанцу, совершенно не обратив внимания на пробитое сердце. Сеньор Аурелио пригнулся, жестко толкнул даму левой ладонью и, пропустив над шлемом ее руку, ударившую так, что воздух загудел, с немыслимой точностью вогнал острие меча в точку между переносицей и глазом.

Поворот клинка и удар по шее, начисто перерубивший позвонки. Голова опрокинулась на бок, лишенная поддержки мышц и хребта, а существо рухнуло на дорогу, более не подавая признаков жизни. И вновь никто не успел не то что ахнуть – двух раз моргнуть.

– Что это сейчас было??? Пресвятая Богородица! – потрясенно молвил жандарм, тяжко ворочая головой в барбюте.

– Да, что это за срань, свинская богоматерь, сейчас была?! – выкрикнул из-за спины дона Гектора грубиян Уго.

– Да это же как вчера, чтоб меня черти взяли! С этим попрыгунчиком! – только и смог пролепетать Филипп, ошалевший от быстроты развернувшихся событий. – Только ее же надо к доктору, как того ночью, она же…

– Я сам доктор, – испанец слегка поклонился, скрипнув бригандиной. – Нам надо двигаться дальше, мы очень нашумели.

И отряд двинулся, оставив на дороге истекающее кровью тело – как будто так и надо. А надо было спросить: откуда совершенно посторонняя дама знает имя герцогского аудитора и то, что его предупреждали в самом начале пути насчет того, что путь этот продолжать вовсе не стоит? Ведь, кажется, того странного старика (или не старика?) в краю тучных бургундских пшениц вообще никто не запомнил, кроме Филиппа де Лалена. Да и он во всей последовавшей круговерти начал о нем забывать, но, видимо – зря. И вопросами совершенно очевидного свойства не задался тоже зря.

Осудить его за поспешность никто не смог и не смог бы – уж очень быстро завертелись события, в водоворот которых вел отряд рыцарь.

Доктор разделался с обезумевшей женщиной, как на скотобойне забивают свинью – в три движения. То есть, против собственного заверения, не успел сильно нашуметь. Однако, надо полагать, хватило и той малости. В голове Филиппа вместо разумных вопросов, упомянутых выше, пронеслось удивление: где это врач и магистр искусств так ловко выучился игре клинка, каких таких искусств он магистр с подобными умениями по части отделывания мечным делом? Впрочем, поди разбери тех испанцев! Но разбирать не пришлось, ибо навстречу латникам из-за очередного изгиба улицы выбежал гвардеец Мердье.

– Ваша милость! Господин рыцарь! Ах, там… – лучник заполошно дышал, тыкая невооруженной рукой за спину. – Там какая-то заваруха, мэтр говорит, лучше бы всем вместе, а то больно крепко шумят, как бы чего не того!

Отряд остановился без команды, будто на стену налетел. И все обратили внимание, что в левой ладони помимо лука боец сжимал две стрелы.

– Доложи толком! – злобно прошипел Филипп.

– Да нешто вы сами не слышите?!

И правда, в толковом докладе не было нужды.

Впереди раздавались звуки, которые, раз услышав, не перепутать. Звенела сталь, кто-то матерно кричал, а кто-то просто кричал.

– К бою! – и де Лален отсек себя от мира надежной преградой забрала. – Бегом, марш!

Вселенная привычно сузилась до смотровой щели и чуть более широкого створа между срезом шлема и бувигером. Отряд понесся рысью в грозном лязге железа.

Вскоре налетели на спины лучников.

– Анок!

– Здесь, сир! – дизанье лаконично указал за поворот. – Кого-то крепко лупят. Решили без вас не соваться.

– Петроний нарвался?

– Никак невозможно, больно мало клинков звенит.

– Господа! – Филипп глянул через плечо на крохотную армию. – Плечом к плечу пятеро в шеренге. Анри, строй своих за жандармами, без приказа не стрелять! Оружие к бою! Скорым шагом! Вперед!

Неумно было бы подставлять стрелков с их легким доспехом под непонятную угрозу. Ведь дадут пару залпов, а там и сами в ответ получат – потери в и без того маленьком отряде не нужны. Поэтому, прикрыв гвардию герцога броней, рыцарь пошел на сближение… с чем-то.

И правда, шум доносился изрядный, но теперь только глухой или вовсе глупый не поймет: на улочке не бой – скорее драка.

Вжик, звеньк, хрясь! Да врежь ты ему! Сзади заходи! Сам врежь, твою мать! А-а-а, больно! Хрясь, звеньк, бум! Убью гада! Давай всем скопом! Бам, бам, дон! Вот тварь, арбалет его не берет! В ляжки меть! Хрясь, бум! Что-то такое или похожее на то доносила неверная городская акустика. Опытный десятник был совершенно прав – баталия не поражала размахом. Но ведь кто-то сейчас бился среди безразличных стен и, судя по воплям, кто-то больше биться не будет.

Если принадлежность первой партии не вызывала сомнений – чертовы французские наймиты, выбравшиеся из своего пристанища в старом купеческом доме, то кем была вторая сторона?

«С горожанами какими-то сцепились, или как?» – подумал де Лален и ошибся.

Ошибся не первый раз в череде ошибок этого странного похода.

Следующая дюжина шагов разрешила все сомнения, посеяв одновременно целую грядку сомнений новых. На перекрестке, где улица Шорников встречалась с безымянным и отменно грязным переулком, роилась толпа людей в разномастных доспехах, потрясавшая не менее разномастным оружием. Мелькали тесаки, топоры, копья, вздымались и опускались гизармы. Одного взгляда хватило, чтобы понять – рубка шла, но не слишком бодро. Большинство суетилось впустую, размахивая железом для устрашения, потому как для всех желающих не хватало места, да и было тех желающих не сказать чтобы много.

Под ногами уже текла кровь, и кто-то валялся на брусчатке без движения, а под стареньким перекошенным балкончиком скрючился раненный в незащищенное бедро человек.

Виновников переполоха оказалось всего ничего. Точнее – ровно один.

У фахверковой стены с облезшей побелкой сверкала сталью одинокая фигура в отменной миланезе, отмахиваясь двуручной секирой. И хоть отмахивался неведомый рыцарь расчетливо и даже скупо, наседали враги с разборчивостью – никому не хотелось познакомиться с его топором или острой пиковиной. Впрочем, дела у храбреца шли все тухлее – не выстоять ему против двух десятков. Людишки-то пусть и не ровня рыцарю, зато их много и опытны в душегубстве, что сразу видно по манере обращения с оружием. Уже струилась по начищенной броне юшка, и не только бригандам принадлежала она, хватало и честной дворянской.

И еще раз, впрочем, почему неведомый? Доспех Филиппу был очень даже знаком, как и обычай обращения с полаксом – ударить так, чтобы второго раза не потребовалось. Спиной к стене сражался сэр Джон Синклер, поверенный Его Королевского Величества Людовика XI Валуа. Опознал его не один бургундец. Все добрые люди сообразили, кто пред ними, замерев у выхода на перекресток.

– Какого хера ты здесь делаешь, шотландский ублюдок?! – прорычал из-под шлема де Ламье, возвышавшийся над левым плечом Филиппа.

Тот ответил стоном непонимания, но тут же встряхнулся, ухватив меч двумя руками, и закричал:

– Бей их, ребята! В топоры, в копья их!

Пошла потеха! Нет ничего слаще, чем зайти в спину ничего не подозревающему противнику, который слишком занят, чтобы оборачиваться по сторонам. Наемники оказались крепкие и не дураки. Едва услышав команды в собственном тылу, мигом развернулись, как по команде, встречая людей де Лалена гизармами и тесаками.

Но их изначальный порыв так просто не удержать.

Про какую-то тактику бургундский рыцарь не задумывался. Охват флангов, косой натиск имени старины Эпаминонда, выделение оперативного резерва, притворное отступление – ничего похожего. А так-то рассудить: зачем? Латников много, они лучше вооружены, снаряжены и обучены. В тылу их подпирает дизань гвардейских стрелков, а рядом спешит на помощь банда Петрония. Какие шансы у кучки бригандов? Все верно, никаких. Посему ломи грудь в грудь, руби, бей, коли!

Облитая железом колонна спешенных кавалеристов с грохотом врубилась в шеренги кольчуг, ржавых кирас и стеганых жаков. И вот теперь никакой сторонний слушатель не спутал бы лязг и треск настоящего боя.

Филипп спешил на помощь шотландцу. Разобраться с его статусом (шпион короля, наймит короля, просто самодеятельный обманщик) можно и после – для начала надо сделать так, чтобы он остался жив, – бриганды убивали его без всяких шуток. Набегая левым плечом вперед, он отвел наручем укол алебарды и с шагом обрушил меч на кисть, сжимавшую древко. Пробить латную перчатку не вышло, но досталось алебардисту крепко. Бургундец продолжил движение, пнув его сабатоном в пах. Потом по его саладу вдарили гизармой из второй шеренги, так что в глазах потемнело. Сам он перекрестил клинком чье-то кольчужное плечо, отмахнулся от фальшиона, которым настойчиво тыкали ему под забрало, и от души вогнал острие в стеганый бок здоровенного мужика, которого сразу добил германец, буквально развалив до груди огромным мечом.

В смотровую щель ударила струя горячей крови, и бургундец ослеп на левый глаз, пропустив удар в грудь, ответил наугад, подставил гарду под гизарму, вновь нацелившуюся на шлем перехватил собственный меч за клинок, гвоздя навершием, как булавой, а перекрестьем как клевцом, не упуская шанса использовать острие накоротке. За правым плечом взлетала двуручная секира его жандарма, а на левом фланге рубился Уго, неуязвимый за сияющими взмахами меча, через которые, казалось, не могло проникнуть ни лезвие, ни древко. Что делалось с де Сульмоном и был ли он вообще жив, Филипп не видел, а скоро и видеть стало нечего. Над боем повис гнусавый, проникающий через подшлемник звук рожка, а вслед за ним не менее противный тонкоголосый вопль:

– Бросай оружие, засранцы! Оружие под ноги, сукины дети! Или всех положим!

С противоположного конца улицы появился Петроний со своими ухорезами. Как всегда с запозданием, но как всегда – вовремя.

* * *

Болела растревоженная грудина. Да еще, кажется, его приголубили чем-то тяжелым, слава Богородице, попав не в поврежденные ребра. Бригандина и добрый гамбезон в пять слоев льна выдержали – спасли. А все одно – больно. Жар короткой схватки отогнал жар подступающей болезни и вообще – не до хворей рыцарю при таких делах. Но де Лален знал, что схлынет отважная волна и придет неминуемая расплата, а платить по векселям заемной бодрости всегда непросто.

Сержант из жандармского копья заработал два дюйма стали под наплечник, но храбрился, криво ухмыляясь, мол, в мясо навылет – это вообще не рана. Кутилье лучников, сдуру кинувшийся в свалку, умудрился поймать копье лицом, и теперь его улыбка несколько расширилась. Больше потерь в отряде не было, если не принимать во внимание ушибы и синяки.

Бригандов покрошили на совесть.

С одним разобрались лейб-лучники и теперь стояли над утыканным телом, совещаясь, как бы половчее вырезать из тела дорогостоящие стрелы, но так, чтобы не слишком перепачкаться. Пятерых зарубили и закололи латники. Еще десяток был так или иначе ранен – кто неопасно, а кто и наоборот. Еще двоих успел достать Синклер во время самоубийственной эскапады – одного насовсем, а другому проколов бедро.

Зачем, почему он вообще заварил эту кашу, отчего сбежал, было ли это бегством, а если не бегством, то, собственно, чем, как вышло, что он дрался в одиночку против двадцати наемников, теперь было не спросить, потому что шотландец был совсем плох.

Пробитый наруч, треснувший реребрас – не выдержала даже миланская сталь, били его долго и крепко – это недостойные внимания мелочи. Арбалетный болт над коленом – тоже. А вот то, что из порванной под мышкой кольчуги толчками струилась кровь, и то, что при каждом вдохе в груди его раздавалось нехорошее бульканье, мелочью назвать никто не осмелился бы.

– Повреждено легкое, – сказал дон Гектор и тоном, не терпящим возражений, добавил: – Мессира поверенного надо сейчас доставить в дом, где я проведу операцию, или его не спасти. Быть может, уже поздно, но надо попытаться. И сразу по приходу вызовите доктора Хименеса. Один, боюсь, не справлюсь.

Из трофейных алебард и гизарм споро соорудили носилки, на которые уложили раненого, вверив заботам четверки дюжих кутилье. Лучники перевязали пленников их собственными поясами, без жалости погоняя в сторону бургомистрова обиталища.

Туда и обратно перекатывались разговорчики, короткие и злые, как мизерикорд.

– Полегче, сволочи, у меня нога поколотая!

– Подумаешь, поколотый! Ничего, дотащите друг друга уж как-нибудь!

– Вы зачем накинулись, мы вам чего сделали, это же этот! Ну…

– Заткнись! Заткнись, говорю, падла! – древко бьет по хребту со смачным звуком.

– Ай, чего бьешься! А поговорить сначала?!

– Шагайте, мрази, поговорим с вами по душам, кто вы и что вы! Как надо поговорим!

Падкий до бесхозного добра лучник Мердье ныл, что не обобрали трупы как следует.

– Вы чего такие быстрые? Куда бежим? А трофеи подобрать? Вона сколько всего валяется! Да и по кошелям пошарить неплохо бы!

– К чертовой матери! Что ты собирать-то хочешь?! Этот хлам? Кошели, смех, люди при деньгах никогда не попрутся в здешнюю задницу! Жадный, как хорек! – ругался Анри Анок, впрочем, без особой злобы.

– Что с бою взято, то свято!

Но гвардейский шеф оказался неумолим и задерживаться на улице запретил.

Зато шайке Петрония указывать никто не мог, кроме самого Петрония, а тот вдумчивый сбор трофеев немедленно благословил. Так герцогский отряд, выросший внезапно на целую вереницу пленных, отправился в расположение. Вроде как с победой. Хотя всех, кто имел мозгов больше, чем у моллюска, не оставляло смутное сомнение – а победа ли это? И вообще, что это было?

* * *

Солнце, давно перевалившее за полдень, падало на закат. Он еще не начал багроветь и раскрашиваться в кровавые тона, но все шло к тому, о чем предупреждали часы на ратуше, недавно пробившие четыре раза.

Зато на грешной земле, а именно – во дворике покойного бургомистра, – с кровью вышел полный порядок. Подсыхающие красные пятна вымостили дорожку к дому, в подвал которого заперли пленных. Пованивало. Не сильно, но свежий летний воздух, насколько он вообще мог быть свеж в центре городской скученности, чувствительно растворял в себе достаточно ржавых запахов и ароматов дерьма, чтобы человек, вовсе непричастный, гадливо сморщил нос.

Однако среди собравшихся посторонних не случилось.

Пажи и часть лучников чистили снаряжение, проводя попутно мелкий ремонт, обмениваясь впечатлениями.

– Видел, как я тому дурачку с арбалетом стрелу вогнал? Прямо под ключицу!

– Иди ты, я раньше.

– Сам «иди ты», скажешь тоже!

– Идите вы оба, его впятером шпиговали, да по дрянному гамбезону, даже дрянной бригандины не напялил. Нашли чем гордиться.

– Уж и впятером!

– Впятером.

– Толку с вашей меткости! Шотландца он прям в бедро поспел отоварить. Кабы не болт в ноге, глядишь, и отбился бы. А теперь чего? Выживет, нет? А жалко, добрый был рубака.

– Вот тупица! Ты лучше спроси, за каким бесом он один полез, добрым людям не сказамшись?

– Зато итальянец заместо нас пограбил, а мы сиди теперь, как дурни, без добычи.

И правда, часовые пропускали в ворота Петрониеву шайку. Наемники волокли охапки оружия, шлемы, кирасы и какие-то мешки, с виду нелегкие. Вся компания человек за человеком скрылась в домике привратника, где и квартировали со вчерашней ночи.

Насчет «какого беса», сиречь зачем Синклер сбежал бить французских наймитов один, не объяснив ничего, не предупредив товарищей по путешествию, волновало не только умного лейб-лучника. Этот же вопрос обсуждали вполголоса Филипп, юный де Сульмон и незаменимый Уго, проверяя караулы.

Вердикт оказался неутешительно прост. Коли поверенный Его величества останется на этом свете, с ним можно будет поговорить, а с того света, как известно, выдачи нет, мертвые сраму не имут и так далее. Конечно, вечер обещался быть тяжким – сразу после обхода друзей ожидал долгий и тяжкий разговор, а точнее – допрос. Одна беда, как ты ни разводи пленников по одному, не слишком честная компания пробыла вместе достаточно долго, чтобы придумать одинаковое вранье.

Оставалась пытка.

Бриганды – не та публика, чтобы проявлять стойкость в сложившихся условиях. Только вот палача под рукой не случилось. Даже опытный германец имел крайне смутное представление о приемах и подходах этого сложного ремесла. Это же не угроза основательных побоев после драки в кабаке! Побои или чего похуже придется наносить вполне материально – того и гляди подопечный отдаст Богу душу или утратит разговорчивость!

– Петроний умеет. Во времена оны итальянец развязывал языки очень крепким парням, точно говорю, – задумчиво прогудел де Ламье. – Времена нынче поменялись, но лишние двадцать фунтов жира его навряд сделали добрее.

– Петроний… – Филипп был не менее озадачен. – Последнее, что я хочу, – это полагаться на толстяка. Уж очень он себе на уме, больно неожиданно он с нами увязался, а вроде и предъявить нечего.

– А доктор? – спросил Жерар.

– Что доктор?

– Доктор, а точнее – доктора, пусть попробуют спасти шотландца. Это все здорово облегчит! – Филипп помял больную грудь сквозь доспех. – Доктору и магистру искусств я доверяю теперь не больше, чем Петронию. Видали, как он угомонил ту рехнувшуюся тетку на улице Шорников? Беседовать с поверенным и тем более пытать пленных, даже если он в этом деле мастер, я ему не позволю.

– Откуда ты знаешь, что он не беседует с ним прямо сейчас? – спросил Уго.

– Он же без сознания.

– Откуда ты знаешь, что он прямо сейчас без сознания?

– Кстати, кто-нибудь понимает, что несла та сумасшедшая про Филиппа и откуда она вообще знала, кто он? Его имя? Объяснишь? – вклинился в диалог Жерар.

– Сумасшедшая! – исчерпывающе пояснил де Лален, которому очень не хотелось терзать голову неразрешимыми вопросами. Тем более что голова вновь взялась ощутимо болеть. – Что-то несла, кто ее разберет. Может, слышала, как мы разговаривали на улицах утром. Не слишком-то мы таились! Может, вообще помнит меня пятнадцать лет назад, увидела, а теперь и признала, кто же знает этих психов!

– Неубедительно!

– Неубедительно, – согласился Филипп. – Я и себя сейчас убедить не в состоянии. Мне бы сейчас не убеждать, а помолиться за удачу дона Гектора. Что-то долгонько они…

– Смотри, выходит! – Уго показал на открывшуюся дверь дома.

На ступеньках в самом деле появился испанец, вытиравший руки окровавленной тряпицей. Де Лален, словно забыв о больной голове и вновь пострадавшей груди, едва не подпрыгивая, побежал через двор. Доктор глянул на рыцаря. Покачал головой. Вздохнул. И еще раз покачал головой.

– Я… Мы с доктором Хименесом сделали все возможное. Но… – он пожал плечами.

– Умер?! – выдохнул Филипп.

– Пока не умер, но вот-вот, м-да. Пройдите к сэру Джону, он в сознании, последний пароксизм витальных сил, да-с. Желает с вами попрощаться. Думаю, надо уважить.

Рыцарь невежливо отодвинул испанца железной дланью и ринулся в залу, где проходила операция. Подле стола, очищенного от посторонних предметов, грудой валялись доспехи. На столе, поверх окровавленной скатерти, облитый светом ламп лежал Синклер.

«Господи, кто бы мог подумать, что в шотландце окажется столько крови! И как он еще жив!»

Но сэр Джон был жив. Он поднял голову и, увидев Филиппа, произнес:

– Простите, брат рыцарь. Я вас обманул.

Глава 9

Тень

Когда-то я умел хорошо искать и убивать. Не уверен, но, кажется, это была моя профессия. Не уверен, потому что не помню, кто я, даже имени не помню. Полноте, я даже в собственном существовании не уверен. Иногда кажется, что это высокое крепкое тело мне мерещится в те мгновения, когда я появляюсь из небытия среди огней над болотом, из бытия в огнях над болотом, которые куда реальнее. Да и избитое слово «я» применяю к себе по привычке, потому что надо же как-то себя называть. Нет уверенности в том, что есть это самое «я».

Точнее, до недавнего времени не было.

Но вот я впервые не выполнил задания. То, что надо мной, то что над нами, то, что заставляет светиться болотные огни, послало меня искать и убивать, а я по непонятной причине не смог. Такое случается, хотя со мной не случалось до этого момента. Я должен был забрать жизнь и вернуть то, что было украдено. Для этого и только для этого меня собрали воедино и отпустили вовне бесконечного мерцания.

Я подвел хозяина. Хозяин… кажется, и его я знаю очень давно, но не могу вспомнить, кто он.

В любом случае мое задание, хитрый человек, которого правильнее называть «Ключ», ускользнул, захватив и то, что было украдено, какую-то книгу. Теперь он в сопровождении вредного старика и двух воинов мчится в Город, поэтому Хозяин призвал меня домой. К вечному мерцанию среди огней над болотом.

Я провел в них века, а может – тысячелетия, лишь иногда собираясь, чтобы искать и забирать жизни. Ныне меня отпустили надолго. Очень надолго. Было время подумать, а проклятый швейцарский мизерикорд, всегда вонзавшийся в мою бедную голову, когда мысль забредала не туда, оказался слишком далеко, чтобы причинить настоящую боль. Ведь я не помню не только себя, но и времени без боли – я привык.

И вот я возвращаюсь домой в стальной летающей машине. Вокруг привычно роятся недолговечные людские жизни, которое я втягиваю в себя, как водоворот, не прилагая усилий. Кто-то сопротивляется, кто-то сопротивляется отчаянно. Они вопят от ужаса, не зная, что их ждет нечто худшее, чем смерть.

Только тогда я точно понял, что именно. Они поселятся вместе со мной среди огней, быть может, навсегда, ведь болото, что зажигает их, очень старое. В человеческом языке нет слов, чтобы описать, насколько. Наверное, есть цифры, ведь вереницу нулей после единицы, как я узнал, можно возвести в любую степень. Но слово для такого числа не существует.

Болото, поглотившее меня, старше времени, старше пространства, старше самой вселенной. Хотя оно расколото, оторвано от каких-то важных составляющих частей, хотя могущество его уменьшилось почти бесконечно от изначальных значений, умирать, растворяться в реке времени оно не собирается. Следовательно, запалив огонек, как я, мерцать над болотом придется так долго, что вечность покажется слишком коротким словом.

Так я усвоил первую истину: я есть. Если есть другие, чьи жизни довелось забрать мне, значит, я тоже есть. И кто-то забрал меня самого, или как я оказался в этом вечном болоте?

Не могу вспомнить, но люди не слишком отличаются друг от друга – наполнены страхом, пустыми мечтами и тягой к неважному, так что – да, верещал. Когда до меня дошла первая истина, удар был так силен, что сознание покинуло меня. Не так, как в вечных огнях, произошло нечто странное, будто я наладился в обморок, как это было принято среди нежных барышень в годы моей юности. Или среди куда менее нежных личностей после доброго удара в череп.

Поймите, тело осталось в строю, а разум будто бы вырвало из головы.

И тогда они стали вырываться наружу и вопить. Звать на помощь. Они, которых забрал я, которых забрали до меня.

Я словно стал кем-то по имени Иван, другим, кого звали Петрович, Марией Альбертовной, Вольфгангом, Идой, еще одной Марией, Хесусом, Готье, Иешуа, Танцующим Оленем, Унг-Аном, существом, которое определяло себя цифрой тридцать два, существом, которое не определяло себя никак, и еще сотнями, тысячами, мириадами личностей, охваченных ужасом и болью.

Отсюда следует вторая истина: я был. Точно таким же слабым и недолговечным человечком. Интересно, я верещал так же отвратительно, когда кто-то бросил мою персону в бездну мерцающих светлячков?

Коллективное страдание оказалось слишком мощным даже для привычного меня. Где-то здесь должен был появиться проклятый швейцарский мизерикорд и просто выключить меня, как выключают эти новомодные самосветящиеся свечи в стеклянных колпаках, а потом снова включить – когда понадоблюсь. Однако теперь я слишком долго был нужен, нужен как человек, который умеет делать то, что умеет лучше других, поэтому меня нельзя было выключать, поэтому справляться пришлось самому, и я справился.

Тогда я окончательно понял, что я есть я – некто вне Хозяина, вне болота, вне бездны мерцающих огней, даже вне моего собственного огонька, того самого, что так долго заключал мое сознание в темнице страшнее любых тюрем.

Такова была третья истина: я не Тень, я – невольник, раб, служебная функция, которой пользуются, если есть нужда.

Впрочем, эта мысль была слишком тревожна, чтобы додумывать до логического завершения.

Смешно.

Всего семь дней назад я не думал о логике. Какая логика для кого-то, кто не вполне уверен в своем бытии? Теперь получается не только пытаться вспомнить хоть что-то, да еще непонятно зачем, скорее просто так – по привычке. Теперь выходит рассуждать, и не просто так – с перебором, мол, эта думка не по мне, а эта – несвоевременна. Рождаюсь заново, на глазах.

И опять – смешно.

Ведь я умер. Логически следует именно это – я сдох, отчалил в иной мир и чертовски давно, как все мои соседи. Уж я-то знаю – я сам определил на вечное не-жительство многих, наверное, сотни. Переставляю ноги и двигаю руками, обычными, из костей, мышц и прочего мяса, да. Потому что нужен Хозяину. И могу выстраивать бесполезные цепочки силлогизмов до тех пор, пока горит мой огонек над болотом среди несчетного множества таких же.

Множества, великого числа существ и сущностей.

Так неужели не сыскалось никого, кто может рыскать, вынюхивать и забирать жизни? Это же мои стопы отмеряют шаги, а пальцы хватают, голова ворочается в нужную сторону, изо рта вылетают слова, ведь так? Довольно самонадеянная штука – полагать себя лучшим в своем деле среди стольких… людей. Не уверен, что все они люди в привычном смысле, потому как, например, парень по имени Тридцать Два представлял свой обычный облик столь странно, что я и описать не могу. Но для простоты пусть будут люди, и они не понадобились Хозяину для поиска.

Хотя я умер слишком давно и выбирался из кокона, в который заключила Город наша бездна, в совсем иные времена. Действовать в нынешнем окружении мне непросто. Думается, что это не я лучший, это Хозяин знает меня лучше других, точно зная, что я найду и убью – только моргни глазом (огоньком) в нужную сторону.

Отсюда еще одна тревожная мысль.

Хозяин – никакой не Хозяин. Он такой же невольник бездны, которую я называю болотом. Бездна не то чтобы тупая, хотя может возникнуть такое заблуждение. Она (оно) не тупая, у нее просто нет своего сознания. Есть лишь цель. А к цели ведет тысяча дорог, ступая на которые бездна включает подходящее сознание или сознания. В данный момент, кратенький миг в несколько веков или несколько тысячелетий, когда бездна проснулась и стала действовать, ей необходимы жизни, чтобы собрать себя воедино. Ведь неведомая сила умудрилась расколоть и повредить бездну. Не берусь представить, какая мощь могла повредить нечто, почти не знающее пределов могущества, но это факт. Оно получило такой удар, что почти погибло, вынужденное спать, пока мимо проносилась череда веков.

Думаю, что приложенная сила могла бы легко потушить пару тысяч звезд. Или зажечь. Впрочем, кто я такой, чтобы оценивать – сравнений у меня все равно нет.

Могу лишь подозревать, что жадные люди в беспредельном своем любопытстве нашли оно в его материальном земном выражении и присвоили себе, не ведая, что бездна присвоит себе их самих. Тогда зажглись очередные огни и оно проснулось. Кстати, человек такая дрянная божья тварь, что все неизвестное, но обладающее большой силой, норовит обратить в оружие. Не удивлюсь, что в этот раз люди выступили аналогично. Ведь так могло случиться, не так ли?

Но что-то произошло. Когда бездна почти залечила раны, найдя достаточное количество жизней, запертых в одном месте, некто вырвался за ее пределы, унеся с собой частицу той мерцающей неопределенности, из которой вся бездна и состоит. Странно, но часть неопределенности оказалась облечена в форму безобидной книги – несколько десятков страниц, заполненных неровным почерком. Отчего так – не ведаю. Знаю только, что после на Город пал кокон, остановивший время. Болото же колыхнулось в поисках пути и сознанием Хозяина выбрало дорогу поиска, на которой пригодился я, потому что умею искать и забирать жизни.

Такая в общих чертах история, и что-то мне подсказывает, что если я и ошибся, то лишь в малозначимых деталях.

Почему я постоянно вставляю такие разные слова: бездна, мерцающие огни, неопределенность и даже болото? Ведь оно не похоже ни на одну виденную топь, трясину, вязь, мшаник, багнюку, как ты его ни назови. Просто затягивает не хуже, да и огни над поверхностью… Словом, есть что-то общее. Посему болото.

Как описать то, что описать невозможно?

У него нет формы и понимаемого размера.

Как оно выглядит? Я парил над ним и в нем столетия, но не знаю, что сказать.

Странно, правда?

Если долго вглядываться, можно сойти с ума. Если долго размышлять об этом – тоже. Я, мы все рехнулись бы бесповоротно, но проклятый мизерикорд в черепе, в том, что когда-то было черепом, выключает нас каждый миг. Мы не успеваем лишиться ума.

Все видели свет.

Когда горит костер, когда солнце поднимается над восточным горизонтом, когда щелкает выключатель самосветящейся свечи в стеклянном колпаке. У света всегда есть источник, он разгоняет тьму. Когда есть свет, темнота прячется в облике теней. Темнота – это очевидное отсутствие света.

Теперь представьте бесконечный источник тьмы. Он светит тьмой, излучает ее, и страшно подумать, как выглядит тень, когда на пути излучения тьмы оказывается препятствие.

И вновь – смешно.

Ведь тень – это я.

Наверное, одна из возможных теней тьмы.

Но, позвольте, есть возражение. Тьма – это ничто. И это возражение по сути. Бездна и есть ничто. Идеальное несуществование. Без формы, без размера, без мысли. Оно умеет только идти к цели, сметая все на своем пути, потому как что сумеет остановить тьму, которая знает только цель? Наверное, лишь сила, способная одним махом потушить столько звезд, что хватит на добрую треть небосвода. Или зажечь.

Но кто обладает схожей мощью? Вопрос без ответа.

Кстати, конечная цель бездны мне неизвестна. Наверное, воссоединение? Если мы видим один осколок тьмы, есть и другие?

Что случится, когда оно найдет все части?

И это слишком тревожная мысль. Ведь достижение такой цели навсегда запрет меня в темнице страшнее любых тюрем навечно. А настоящая вечность, бессмертие в мерцающей неопределенности с кинжалом в мозгу – это слишком даже для такого бывалого сукина сына, как я. Те, кто боится смерти, просто не знают, что есть судьба, по сравнению с которой смерть – не жуткая старуха с косой, а ласковая мать, утешающая любое страдание.

Такой бывалый сукин сын, как я…

Кто я?

В этот момент привычно ожидаю кинжал в голове, который погасит сознание и вновь зажжет. И вот он, старый знакомый. Боль. Кажется, такую боль называют адской. Но сознание, так долго остававшееся в строю, строй более не покидает.

Надолго ли? Я почти дома, у ног Хозяина. И туда стремятся самонадеянные люди, несущие частицу мерцающей неопределенности. Чтобы что? Это мы скоро выясним, недолго осталось. А ждать меня выучили очень хорошо, ждать я умею.

Я.

Кто я?

Не помню. Но ведь меня создали заново, чтобы искать и находить, а значит, я найду и себя. Пока же я лишь длань Хозяина. Тень Тьмы.

Глава 10

Антиквар

– Какого лешего? – спросил Быхов, пялясь в небо.

Чекист прижимался к стене дома, как и все его товарищи, а говорил шепотом. И первое, и второе – чтобы не привлекать внимания. Мало ли что.

Небо осталось немо, не дав никаких пояснений. Зато со всем недовольством откликнулся майор:

– Что опять не так, Слава?

– Где спутники? Давно смотрю, видимость отличная. Должны летать и моргать, маленькие такие звездочки. Ну спутники, может, слышал?

– Дались тебе, блин, звездочки! – проворчал Бецкий. – Тут целый город черт знает что, а тебе – спутники!

– Здесь не может быть никаких искусственных небесных тел, – голос художника, который расщедрился на пояснения, едва пересекал границу слышимости. – Время замерло, над нами небо пятнадцатого века. Толковый астроном мог бы сказать пару слов насчет звездного параллакса, но я в этом не сильно понимаю.

Город встретил друзей неприветливо.

Пока не враждебно, но и без всякого намека на гостеприимство. Солнце закатилось за горизонт с неправдоподобной быстротой, словно не умеренный пояс вокруг, а экватор. Или так показалось? Это очень даже запросто, если учесть, какой жуткий мандраж охватил отряд при вступлении под сень готических крыш и готических стен. Все, кому доводилось испытывать настоящий страх, знают, как это пренеприятное чувство умеет фокусничать с ощущением времени.

Улицы и постройки выглядели покинутыми, забытыми, осиротевшими. Но не пять столетий назад, а, дай Бог, месяц. Или два. А может, неделю.

В отличие от траченного годами пригорода и как-никак пообносившейся колонны немецкой техники, Сен-Клер выглядел не новеньким, нет. Но на дверной кованине не красовалась матерая ржавчина, не было проваленных кровель, растрескавшегося стекла, а кое-где облупленная штукатурка смотрелась испорченной от обычного бытового небрежения, а не от бессчетных веков. Вот поленился добрый бюргер вовремя подновить фасад – не до того ему было, штукатурка и обвалилась.

Что-то Понтекорво говорил в обычной для него манере. Мол, чем ближе к сердцу Тьмы, тем сильнее останавливается время, но его бормотание и в обычных-то условиях Ровный иногда понимал через слово, а уж теперь…

Теперь он усилием воли заставлял зубы не лязгать, всякий раз чувствуя, что желудок проваливается к пяткам, когда приходилось проскакивать мимо черных провалов растворенных дверей или узких переулков. Тем более теперь, когда из мира ушло Солнце. Кажется, навсегда. Словом, организм антиквара был переполнен кортизолом.

Больше всего пугали не узкие улицы, хотя они пугали тоже – не дай Бог застрять в такой тесноте, когда от дома до дома хорошо если три метра. Не темнота, а ведь хоть глаз коли, а фонарями художник пользоваться запретил. И даже неизвестность пугала в общем контексте умеренно. Правда, Кириллу за счастье было бы встретить, наконец, врага лицом к лицу, любого врага, кем и чем бы он ни был – в него можно выстрелить, ударить прикладом, на худой конец – лягнуть ботинком. Но палить было не в кого. Не разрядить запас стрессовых гормонов.

Да только гормоны сифонили из желез вовсе не из-за этого. Антиквар чувствовал, что громада пустынного города выпивает из него душу. Слова товарищей доходили до него как через мощный фильтр, он с трудом понимал, где и зачем находится, куда идет. Что-то важное, что-то делающее человека человеком норовило выскользнуть из клетки антикваровой головы, и тогда… Что будет тогда, он не мог и подумать. Впрочем, и думать выходило с большим трудом. Лишь стиснутые челюсти, тяжесть оружия и шаги по пустой теснине между чужих по обличию и сути домов.

Только могучим напряжением он раз за разом умудрялся возвращать это важное назад, но надолго ли его хватит, Ровный не знал.

Остальной отряд ощущал себя не лучше. Опытные, побывавшие в переделках инквизиторы, судя по всему, держались бодрее: Быхов, тот даже звезды успевал рассматривать. Один Понтекорво выглядел не напуганным, а всего лишь настороженным. Ну да дед на поверку оказался крепкий, как многожильный кабель.

Гроза так и не пришла.

Жирная дневная жара, общая тягость, разлитая в воздухе, обещали едва не бурю, ночь доказала, что обещания были ложными. Правда, духота и не подумала пропадать, теперь густо мешаясь с затхлыми запахами брошенного жилья. Пусть и недавно брошенного, но совершенно точно – навсегда. Отвратительный коктейль.

Товарищи крались вперед, к цели, известной одному художнику. Тот не поделился особенностями местной топографии, а его никто и не расспросил. В самом деле, зачем? Что бы он сказал в ответ людям, которые никогда не бывали в настоящем, недавно еще живом городе родом из глубокой старины? Ландшафт настолько выбивался из всего жизненного опыта, что обычное на незнакомой местности: прямо по проспекту, третий перекресток направо и дальше до бульвара – в данном случае совершенно не работало и не сработало бы. Поэтому все шли за стариком в колонну по одному, избавив его от ненужных пояснений.

«Это вам не по Неаполю прогуливаться вместе с гидом», – пронеслось в мозгу Ровного, не оставив, впрочем, никакого следа.

Ненужных пояснений касательно маршрута Понтекорво давать не приходилось, зато перед каждым переулком Бецкий ворчал:

– Быхов, почему ты не догадался взять ночники?

– Ты умный, вот сам бы и догадался, – также типично отвечал капитан.

– Ну, твою мать, теперь как у негра под мышкой…

Так они и шли: впереди художник, за ним – Ровный, а позади – чекисты. Украдкой, прижимаясь к домам, туда, куда не доставал свет луны, и мимо открытых ворот или провалов боковых улиц – стремительной перебежкой. Правда, антиквар сомневался, что тень и вообще – все эти тактикульные предосторожности, укроют их от глаз нынешних хозяев города. Жила в нем и смутная надежда, что все это не более чем дурацкий, почти ребяческий променад по ночной заброшенке, где в конце, после литров истраченного впустую адреналина, их ждут пустота и разочарование. Мол, и чего таскались, обычные старые развалины.

Вот только против всех законов природы их окружали вовсе не развалины. А на небе не было спутников. И вели в город минимум три следа. То есть он не мог быть совершенно пуст. О характере теперешнего населения все присутствующие были осведомлены на личном опыте. Но, может, все-таки пронесет? Это же ненормально, а значит, просто не может происходить в реальности.

– Стойте! – художник поднял руку, едва отряд миновал очередной перекресток.

– Что? – прошипел над плечом Ровного капитан.

– Глядите, впереди.

Впереди в мертвенном звездном сиянии чернела какая-то груда. Точнее, груды. Вдоль стен домов громоздились друг на друге изломанные тела, множество тел, десятки и десятки и что-то, что могло быть только трупами лошадей. Когда глаза свыклись с освещением, товарищи разглядели кое-какие подробности. Часть упокоенных была утыкана стрелами, часть несла на себе следы ударов чем-то очень острым и длинным – не хватало рук, голов, кто-то был развален от плеча, едва не до пояса.

Когда до Ровного дошло, кому принадлежало большинство тел, ноги его ослабели настолько, что он вынужден был прислониться к фахверковой стенке, чтобы не упасть. На брусчатке среди прочих валялись женщины, дети, включая совсем маленьких. Были и мужские трупы, одетые в причудливую старинную одежду, удивительно хорошо сохранившуюся. Лежало там и несколько человек в тускло блестевших доспехах. Как именно погибли они, можно только гадать, но не то что гадать – приближаться к ним не хотелось. Совсем.

А ведь совсем недавно за такую находку антиквар, по собственному выражению, мог «точило зубами остановить!». Еще бы! Подле головы коня на брусчатке замер настоящий салад, в чьей-то руке – длиннющий шиловидный эсток, в плече женщины застрял кавалерийский топор с шипом на обухе, под телами поблескивала кираса – настоящие сокровища для любителя старины. Но только не теперь.

– Чтоб я сдох, – сказал Бецкий и повторил, – чтоб я сдох.

Проняло даже видавшего виды инквизитора.

– Почему они не… какого хера… почему они не разложились? И что, мать твою, здесь было?! – Быхов, прошипел вопрос задыхающимся голосом, но так громко, что даже неверные тени затрепетали.

– Тише, умоляю! – художник опять воздел руку вверх. – Здесь отряд нашего рыцаря пытался идти на прорыв. Ударили в конном строю, в копья. Сперва посыпали из луков, а потом прорубили просеку – видите, как людей раскидало по сторонам?

– Но бабы, дети!

– Тише! Это не бабы, не дети – это твари, созданные Тенью, мне ли вам объяснять. Твари, пораженные яростью. Поворачиваем. Сильно сомневаюсь, что все они упокоены по правилам, окончательно. Не стоит их тревожить раньше времени. Поэтому отступаем до проулка и попытаемся обойти завал.

Пока товарищи, затаив дыхание, отступали, капитан, наконец, спросил:

– А куда мы вообще, а?

– На центральную площадь, к ратуше. Видите шпиль, ротмистр? Сейчас в переулок, если я не запамятовал, он доведет нас до улицы святого Христофора – там проживали аптекари. Она не такая прямоезжая, но по ней мы выйдем на площадь с другого края. Не так, как я думал, но все же – выйдем.

– Ты откуда все это знаешь, отец?! Только не говори про следы классического образования!

– Оставьте, ротмистр. Какую пользу принесет мой ответ?

– Заткнись, Слава! Отстань от старика! – зло рыкнул Бецкий. – Вон перекресток. Поворачиваем?

– Верно, майор, поворачиваем, – художник коротко обернулся, посмотрел на Кирилла. – Держитесь, господин антиквар? Что-то вы бледноваты.

– Это будет чудо, если я не блевану или не обосрусь от страха! – честно ответил антиквар.

Вновь потянулся путь через мрачные городские кварталы. Если не принимать во внимание гору покойников, пока все шло на удивление гладко. Ровный понимал, что у страха глаза велики и анабазис их близится к финишу. Ведь Сен-Клер – рядовой средневековый город, а значит, очень небольшой. Темнота и пустота путают, и кажется, что друзья шагают долгую вечность. На деле поход пока не занял и четверти часа. И гладкий его характер внушал опасения: а не заманивают ли их в ловушку, так чтобы захлопнуть ее повернее без единого шанса на спасение?

* * *

– Приехали! – Бецкий выглядывал из-за угла дома, обозревая ратушную площадь.

– По ходу, да, – Быхов выглядывал из-за плеча майора, обозревая ратушную площадь.

Вердикт рисовался сам собой. Луна, взобравшись по небосводу достаточно высоко, не оставляла сомнений – на это ее неверного света вполне хватало. На вымостке тут и там были навалены тела. Как бы сказали в удалую пору Ивана Грозного, «мечным и лучным делом отделанные».

Ратуша, которую даже непосвященный человек враз опознал бы по высокой башне с зубчатым парапетом, зияла провалом выставленных дверей. На лесенке, ведущей к ним, чернели трупы. Множество людей полегло перед домом, что примыкал к ратуше слева, как и перед стеной с воротами, которая ограждала придомовой дворик. Ворота замерли, распахнутые изнутри.

И не требовались компетентные пояснения Понтекорво, чтобы понять: со двора кто-то вырвался в конном строю, раскидав на стороны всех, кто пытался преградить дорогу.

Путь к широкой улице, что недавно покинули товарищи, был отмечен порубленными и потоптанными фигурами, среди коих угадывались недвижные люди в доспехах.

Что именно здесь происходило, Ровный приблизительно догадывался – ведь ему выпало прочесть бумаги, исписанные неровным почерком прямо здесь, в пределах проклятого города. Однако практический вывод из этих догадок он сделать не мог, зато художник не растерялся.

Старик вообще мыслил и говорил на диво ясно. Будь он офицер, в служебной характеристике, наверное, красовалась бы формула: инициативен, склонен к комплексной оценке ситуации, быстро принимает решения сообразно обстановке. Довелось ли ему состоять в сословии сапог, казарм и винтовок, Ровному было невдомек, но хватка определенно ощущалась.

– Господа, на площадь я бы не выходил. Но это беда невеликая. Мы сейчас обойдем собор, видите, по правую руку от нас? И зайдем к ратуше с заднего двора, – Понтекорво закашлялся. – А там поглядим.

– На что поглядим? – спросил антиквар, которому вся затея нравилась все меньше.

– На обстановку, – пояснил художник.

– А если там такое же месиво? – подал голос Быхов, не растерявший скептического отношения к выкладкам потомка испанских коммунистов, или кем он там был на самом деле. – И нам точно нужно именно в эту, как ее, ратушу? Почему не в церковь, или вообще – туда?

Большой палец капитана ткнул налево, где в торце площади темнел громадный гостиный двор.

– Хороший вопрос, ротмистр. Я не уверен, где именно Хозяин держит резиденцию.

– Просто прекрасно… – собрался съязвить капитан, но художник его перебил.

– Но в чем я точно уверен, заблудиться нам просто не позволят. Кроме того, меня не покидает ощущение, что мы почти у цели. Чувствуете, как сгустился воздух? Что-то должно произойти в самый ближайший срок.

– Воздух сгустился из-за чертовой грозы, часов пять назад, – прошептал Бецкий, – и, простите, вашего ощущения маловато. Надо ж понимать, куда мы идем, и к чему готовиться, и отчего нас не порвали до сих пор? Хотя бы не попытались, в Питере, помнится, твари были очень активные. А тут – одни трупы. И вот вы говорите, поглядим на обстановку. Какую обстановку?

– Да вот хотя бы… – Понтекорво внезапно присел, пошарив ладонью по брусчатке, – Извольте, давно приглядываюсь, не померещилось ли. Не померещилось. Благоволите.

И художник что-то положил в протянутую ладонь майора. Бецкий поднес к глазам крохотный черный кружочек, повертел так и этак, тихо матюгнулся, сунув потом находку на обозрение Ровному и капитану.

Это была пластмассовая выпуклая пуговица с короткой ножкой для пришивки. Цвет только оказался не черный – так показалось в темноте, а защитный зеленый. По аверсу шествовал вставший на дыбы гривастый лев, а над его головой лапидарная надпись гласила: Politie.

– Совершено случайно наш маневр на улицу святого Христофора показал – мы на верном пути! – постановил художник. – Неаккуратный страж порядка забыл подшить пуговку, вот она и оторвалась. В его теперешнем состоянии потеря незначительная, так что он ничего не заметил, да и не мог. Тень и два его новых сопровождающих шли здесь, не извольте сомневаться.

– А пуговки-то нету у левого кармана, – невпопад прошептал Ровный, от переживаний вдруг вспомнивший слова старой песенки про пограничников, – скажите, а как мы будем выбираться? Ведь если все эти, на площади и на улице, встанут и пойдут, нам же конец.

Судя по согласному молчанию инквизиторов, он высказал общий назревавший вопрос.

– Выбираться? Спокойно, пешком, так же, как пришли, только куда быстрее. Когда мы покончим с Хозяином, а я обезврежу осколок Тьмы, морок над этим местом развеется. Только его сила через волю Хозяина заставляет это все работать.

– Так просто? – спросил антиквар.

– Совсем непросто. Назад вернутся не все, – спокойно ответил Понтекорво, будто о чем-то разумеющемся говорил.

– Восстанут твари? – Быхов шумной сглотнул слюну.

– Как уже было говорено, беспокоиться надо не о тварях. Полагаю военный совет законченным, надо идти, пока все так ладно складывается. За мной.

И старик, не слушая больше вопросов, бодро зашагал в обход большого купеческого дома, на задах которого скрывался проход в сторону собора.

* * *

Обиталище почтенных купцов, выходившее фасадом на городскую площадь, оказалось знатных размеров. Шагать вдоль его торца вроде бы и недалеко, но каждый шаг давался антиквару с трудом. Что бы ни утверждал Бецкий насчет предгрозовой духоты, сгущение воздуха ощущалось теперь совсем иначе, нежели перед бурей, когда стрелки барометров падают в отметку «шторм». Что-то и в самом деле назревало. Накатывало что-то в мировой плероме, все ближе и ближе. И антикварова душа, ставшая весьма чуткой к подобным изменениям после визита Тени к его порогу, после превращения наркомана Богуслава, после того как тишайший коллега накинулся на него со старинной саблей, безошибочно регистрировала приближение неприятностей. Неприятностей такого калибра, что полметра заточенной стали в собственных кишках больше не казались по-настоящему фатальными.

То, что ждало их, лично его, чуялось куда опаснее, неотвратимее, необратимее.

Когда Понтекорво встал как вкопанный у домового угла, едва высунув за него нос, Ровный едва не раскричался самым постыдным образом. Но властное «тс-с-с» оборвало готовый выплеснуться в ночной воздух вопль ужаса.

– Там кто-то стоит, – неслышно сказал старик и с шелестом потянул шпагу прочь из трости.

«Кто стоит, этого не хватало».

Инквизиторы отодвинули Кирилла, встав за спиной Понтекорво с ружьями наизготовку, а Ровный не знал, за что хвататься: за дробовик на груди, пистолет – тот вроде работает потише, или за совсем уж бесшумный меч на боку. О звуковом сопровождении, которое готовы были дать чекисты из двенадцатого калибра, он и вовсе не вспомнил.

– Точно, стоит, – Быхов, скоро глянувший за угол, прянул назад, – как статуя, не шелохнется.

– Мертвые не слишком подвижны, – шепнул старик.

Бецкий же, освидетельствовав улицу в свою очередь, поступил совсем неожиданно. Он сплюнул и, обойдя пару друзей, зашагал вдоль стены. Не слишком даже таясь. Лишь ствол ружья, направленный по ходу движения, намекал, что инквизитор бдительности не теряет, видимо, зная, что делать. Антиквару хотелось поглядеть за странным маневром товарища, он пал едва не на четвереньки, высунувшись на улицу из-под капитанова локтя.

Черная фигура и правда высилась посередине дома, аккурат возле дверей заднего подъезда. Она была недвижима, и неподвижность эта не предвещала ничего хорошего. Хотя бы потому, что друзья в этом городе не водились, а те, кто водился, являли собой смерть. И смерть буквально дышала из черного, как будто вырезанного из полотна реальности абриса. Хотя бы потому, что высоченный контур опирался силуэтом рук на что-то, чрезвычайно похожее на меч, упертый в мостовую между стоп.

И вот к этому темному нечто двигался Бецкий, которого просто не успели перехватить товарищи. А теперь было поздно.

Чекист семенящим шагом приблизился к фигуре. Близко. Еще ближе. Разыгравшееся воображение нарисовало перед антикваром мгновенный проблеск стали, широкой дугой падающий на инквизитора. Палец Кирилла сам скользнул с ружейного ложа и лег на спусковой крючок. Еще пара секунд, и он бы не выдержал, выстрелил бы, метя… да черт его знает куда. Могла случиться беда, особенно если учесть дюжину восьмимиллиметровых картечин, скрытых в могучем патроне «магнум».

Вовсе не факт, что все они достались бы темнеющему в почти полной темноте силуэту.

Но выстрела не случилось.

Бецкий, подступив к фигуре вплотную, вдруг без затей огрел ее стволом дробовика по голове. Раздался гулкий деревянный треск.

Инквизитор махнул рукой. Чисто.

Маленький отряд пошел вслед, и через пару секунд до всех дошла нелепость ситуации.

– Как статуя, напугал, ни за хрен! – с облегчением выдохнул майор. – Это и есть статуя!

В самом деле, при дверях стоял искусно выделанный из дерева рыцарь, до жути настоящий. Слепые глаза смотрели с укоризной из-под дубового шлема, а по растрескавшемуся вислому усу, который выбивался поверх резной бармицы, ползала нерасторопная ночная муха. Насекомое не собиралось тяготить гостей своим присутствием, подобрало лапки и было таково, огласив темноту коротким жужжанием. Художник же сказал:

– Чертовы купцы. Надо же было взгромоздить истукана перед черным ходом! Денег девать некуда, а я уж подумал! Идем дальше, осталось недолго.

– Тихо! – Быхов не постеснялся хлопнуть Понтекорво по плечу. – Тихо! Слышите, или мне кажется?

– Т-с-с, и правда… – Бецкий насторожился, развернув дробовик в направлении странных и даже неуместных звуков, которые если и казались, то всем друзьям сразу.

Откуда-то издалека, почти полностью украденное кривизной улицы и затхлым, густым воздухом, но все-таки довольно явственно слышалось…

– Что это вообще? – выразил общий вопрос Ровный.

Пришлось замереть и прислушаться во все наличные уши.

Не могло быть в мертвом городе таких звуков. Очень уж они были неожиданные, начисто выпадая из контекста. Если разложить повторяющийся паттерн на составляющие, получалось что-то вроде «о-э-а-а-о-а-о» и еще раз, и вновь, и опять. Кто-то или что-то подвывало во тьме, причем ритмически повторяя одни и те же тоскливые вибрации. При известной доле фантазии вой можно было определить как, пожалуй что, и песню.

Чекисты поежились, будто им сыпанули за шиворот по пригоршне льда. Такая же горсть досталась и антиквару. Жутко было.

Встающая над крышами луна, вымерший город, засыпанный пятисотлетними, до странности свежими трупами, ощущение скорой беды и вдруг – завывания, медленным тремоло разлившиеся между улиц.

Не сговариваясь, друзья двинулись вослед пению. Слепые дубовые глаза проводили их до изгиба дороги, после чего рыцарь остался сторожить дверь в полном одиночестве.

* * *

Спустя пять минут медленного, крадущегося шага вдоль старинных стен, эркеров и балкончиков, которые вовсе не выглядели антуражем музея, а были до ужаса настоящими, стало понятно, что не просто вой преследовал маленький отряд, но песня. Глас вопиющего в ночи стал слышнее, сложив слова, когда-то принадлежавшие веселой застольной песне. По крайней мере, Ровный ее враз опознал.

– Дос сервесас пор фавор, дос сервесас пор фавор, дос… – и так раз за разом.

Перед алтарной апсидой церкви стоял человек. Он раскачивался, уставившись в стену, заунывно выводя припев, с подвыванием в первом слове каждой фразы. Ему немо внимали горгульи, умостившиеся на фризе, и громадный витражный Христос, воздевший крест над горним местом, что скрывалось внутри нефа. В свете Луны торжествующий живой бог выглядел так, как выглядел его собственный оригинал, прибитый костылями к столбу. Казалось, что с перекошенных синеватых уст готово сорваться предсмертное «Элои, Элои! Лама савахвани!»[60]

Но вместо этого у божественного изножья раздавалось «дос сервесас пор фавор».

Световое пятно, услужливо выстеленное нашим небесным спутником, не оставляло сомнений – это был полицейский. Форменная одежда, duty belt с кобурой, наручниками и газовым баллоном, форменные ботинки и не менее уставная стрижка, явленная миру, потому что страж порядка утратил не только пуговицу, но и головной убор. Тот же слабый свет очертил и дверь, что пристроилась сбоку апсиды и, наверное, вела в алтарь прямиком с улицы.

– Что он несет? Что вообще происходит? – Быхов таился за углом высокого купеческого дома и был переполнен вопросами.

– Два пива, пожалуйста, – антиквар ответил на первый из них, не зная, что сказать по второму поводу, и зачем-то добавил: – Это по-испански.

– Тень не стал его обращать. Не знаю отчего. Парень просто рехнулся, – художник просветил насчет второго вопроса.

– Он безопасен?

– Здесь никто не безопасен.

– Понятно! – шепнул капитан и метнулся через проулок, шедший вдоль дома и церкви прямиком на площадь.

– Куда?! – выдохнул ему вслед Бецкий.

Инквизитор в три прыжка преодолел оставшееся до бывшего полицейского расстояние, занося ружье для удара. Приклад с глухим треском обрушился на череп блюстителя, сбив того с ног. Быхов, с натугой хэкая, ударил еще пару раз – для верности. Ровный видел, как в такт опускающемуся оружию дергаются ноги в казенной обуви. Наконец каблуки застучали судорожную чечетку, и бельгиец затих.

Друзья подбежали к чекисту, который пытался обтереть кровь с приклада об униформенную рубашку.

– На хера, Слава?! – зло прошипел Бецкий.

– Ты хочешь, чтобы он прыгнул нам на спину или принялся палить? Дед сказал, что здесь безопасных нет, и я с ним согласен! – Быхов распрямился, вновь пристегнув «Бинелли» к карабину на тактическом ремне. – Картечью шумно, вот я и решил так, вручную.

Понтекорво отстранил майора, из трости появился длинный клинок, холодно сверкнувший при Луне. Художник что-то зашептал, кажется, читая Pater noster, и трижды пронзил тело – прямиком в выпученный глаз, в грудь и в солнечное сплетение. Затем он также обтер сталь о забрызганную кровью рубашку и вернул шпагу в ножны.

– Запомните, поврежденный мозг не значит, что тварь упокоена. Они и вовсе без головы проявляют завидную бодрость, как вы могли заметить. Только рассеченные жизненные центры – мозг, сердце и позвоночник – дают хоть какую-то гарантию.

Ровный отскочил под стену, и его, наконец, вырвало.

Блевал антиквар мучительно, с надрывом, желчью.

– Да что вы за люди такие, – просипел Кирилл.

– Это ничего… – начал было майор.

– Ты чего там бормотал, отец… – начал было Быхов.

Художник же внезапно шагнул вперед, через тело под ногами, опять обнажая шпагу.

Апсида, как заведено в готической моде, полукруглым барабаном далеко выдавалась из алтарной части церкви, начисто скрывая обзор с другой стороны. И вот оттуда вдруг раздались металлическое лязганье и какой-то скребущий звук, будто что-то железное волокли по брусчатке.

В один миг случилось многое.

Ровный успел отойти назад, вытирая рот рукавом. Чекисты начали поднимать ружья. Витраж вместе с соседними стрельчатыми окнами озарился трепещущим светом изнутри. Алтарная дверь начала со скрипом открываться.

А из-за постройки, как молния, вынеслась… Ровный от внезапности успел подумать, что это опять статуя, только не деревянная, а стальная. Вот только эта и не думала стоять, она бежала огромными скачками, таща за собой в одной руке огромный топор. По мостовой грохотали стальные башмаки, скрежетали сочленения, звенели шпоры. В голове Кирилла пронеслась несвоевременная антикварная мысль: «Да он же в миланском доспехе, матерь божья, полмиллиона баксов у Петера Файнера!»

– В сторону, дед! – крикнул Быхов, которому Понтекорво перекрыл директрису стрельбы.

Воспользоваться оружием никто не успел. Рыцарь буквально таранил, снес художника, отбросив его на Бецкого. Затем, не прекращая разбега, он вымахнул топором, обрушив чудовищной мощи удар на маленького инквизитора. Капитан подставил под древко дробовик, чудом разминувшись с убийственным железком. Инерция была такова, что Быхов упал навзничь, а сверху его прижал стальной человек, клюнув забралом в шею. За угловатой заслонкой слышалось сдавленное мычание и что-то щелкало, словно кастаньеты.

Ровный не сплоховал.

Все его товарищи были повержены, на ногах остался он один и, понимая, что инквизитор в большой беде, бросился на помощь. Стрелять было невозможно – он бы неминуемо попал в Быхова. Кирилл просто перехватил тяжеленное ружье за ствол и, как гольфист по мячику, огрел прикладом в шлем – аж в руках отдалось.

Железная фигура с неожиданной для своего неуклюжего устройства энергией подлетела на ноги и бросилась на Ровного. Тот едва поспел перехватить руку с топором, поняв, впрочем, что под латной скорлупой скрыта такая мощь, что ему не продержаться и десяти секунд. Оно вырвется и разделает на антикварные котлеты. Две или три секунды, а может, и целую вечность Кирилл боролся, с ужасом глядя в совершенно дикие глаза, видневшиеся в смотровых щелях. Тогда-то он понял, что щелкало внутри шлема – там с бешеной силой клацали зубы. Нечто норовило вцепиться в визави, и лишь защелкнутое на крюк забрало оказывалось преградой. Пораженное бешенством существо было слишком тупым, чтобы справиться с замком.

Но оно соображало достаточно, чтобы оставить бесплотные попытки покусать Ровного, вместо этого коротко боднув его железным лбом в скулу.

Мир взорвался.

Ровный, рухнув на спину, успел подумать: «Ну вот и все».

И тогда мир взорвался еще раз.

Майор, дождавшись, когда антиквар перестанет закрывать цель, шарахнул из двенадцатого калибра прямо в голову нечто. Тяжелая мягкая пуля пробила подбородник, вышла из затылка, срикошетив об назатыльник добротно закаленной стали, метнулась обратно, разнося мозговую ткань и дробя череп. Из глазниц и дыхательных отверстий брызнула кровь. Рыцарь уронил топор, с лязгом приземлившийся на брусчатку, а потом, не сгибаясь в пояснице, грохнулся наземь.

– Стреляйте в сердце, майор! Он сейчас восстанет! – закричал Понтекорво, поднимаясь на ноги и указывая на лежащее тело шпагой.

Бецкий упер ствол в кирасу и выстрелил еще раз. И еще раз – пониже, памятуя предупреждение художника. И тут же принялся добивать в магазин патроны, вырывая их из маленького патронташа на прикладе.

– Черт, хорошо пули, м-мать, а то картечью через железки, а?! – майора ощутимо потряхивало, так что говорил он, сбиваясь, под адреналиновой волной. – Теперь не встанет, блядь, чудом, сука, сейчас бы все прилегли, а!

Быхов уже был на ногах, подскочил и Понтекорво, просто сказав:

– Очень может быть – приляжем. Началось, слышите?

Инквизиторы и антиквар заозирались, причем последний не забыл подхватить с земли оброненный дробовик, вернув его ремень на шею. В городе раздавался голодный вой. Стая созданий тьмы поднялась на охоту. За апсидой снова раздался лязгающий топот, на этот раз куда более громкий – к отряду приближался не один рыцарь, судя по звукам – целая толпа. И не одни они.

По переулку, что выходил к церкви, из глубины города приближалась плотная масса плохо различимых существ. Впереди бежала женщина, сильно обогнавшая остальных, и вот ее-то было видно куда как хорошо. Длинные полы платья и широкие рукава развевались, как крылья, голову ее венчал съехавший на бок колпак.

Инквизиторы выстрелили разом, повалив нечто. Дважды, наугад, бахнул и антиквар, в надежде не попасть, а заглушить собственный ужас резкими хлопками. Гром и пороховая гарь в самом деле прочистили голову, и тут он вспомнил виденное перед началом боя. Открывшуюся алтарную дверь.

Размышлять было некогда. Если товарищей зажмут те, кто вставал сейчас за их спинами на площади, – все закончится очень быстро. От толпы мертвых тварей не спасут никакие ружья. И тогда начнется новое, по сравнению с чем мучительная смерть покажется вполне удачным исходом.

– За мной! Бежим! – он ухватил Бецкого за плечо, обернулся к Понтекорво, словно ища поддержки, и повторил: – Бежим, быстро! Должны успеть!

– Куда?! – заорал майор, и крик его потонул в канонаде, которую не прекращали инквизиторы.

– Дверь в алтарь, там удержимся! Кругом, марш, господа! – старик оказался сообразительнее чекистов и возглавил ретираду, проявляя неожиданную для почтенных лет прыть.

Следом побежал Бецкий, которого ясный приказ пришпорил не хуже, чем обученного коня. Капитан же вытянул из-за пояса две гранаты, зажав рукояти меж пальцев левой руки, сорвал колпачки, а потом и запальные шнуры. Немецкие колотушки дуплетом полетели к краю апсиды, за которой уже слышался совсем близкий железный топот.

– Давай отсюда, сейчас ебнет!

И два друга метнулись к спасительной двери, в проеме которой отчаянно жестикулировал Понтекорво.

Массивная деревянная створка захлопнулась, отсекая улицу двумя дюймами надежного дуба в косой железной оковке. Художник двинул засов в пазах, и тогда снаружи дважды грохнуло. В унисон звякнула пара крюков – выше и ниже засова. Видать, местное священство если и рассчитывало на природную благочестивость прихожан, то не слишком.

Дверь затряслась.

Снаружи несся слитный стон, издаваемый десятками, а может, сотнями глоток.

– Вы-вы-выдержит? – заикаясь спросил антиквар, уставившись на ходящие ходуном доски.

– С этой стороны безопасно, без тарана ее не выставить, – уверенно произнес старик, – теперь срочно проверить основные ворота – и мы в безопасности. Господа инквизиторы! Пошевеливайтесь!

Ответом потомку испанских, а может, итальянских коммунистов было молчание.

– Господа, я вас не узнаю! – художник обернулся.

Обернулся и антиквар, озадаченный тем, что никто не репетует приказ и не бежит в нужную сторону.

Майор и капитан стояли как вкопанные, обводя церковь стволами. Что-то в ней было неправильное. Что-то пугающее. Что-то, что очень вязалось с храмовым интерьером, но вовсе выбивалось из контекста аховой ситуации. Действительно, оказаться взаперти, в осаде толпы кровожадных тварей, которых перебить никаких патронов не хватит – куда уж хуже. Так чего же еще бояться внутри надежного каменного здания, настоящей крепости?

Вверх уходили крестовые своды, оконные проемы на высоте метров трех с половиной – не допрыгнешь. На своем месте воздвигался пятибашенный резной алтарь темного дерева с позолоченными каннелюрами, распятие с фигурами Богородицы и Марии Магдалины у подножия, а на левом приделе живописный евангелист Лука, поглядывающий на пришельцев с осуждением. Три нефа, ограниченные пучками колонн, сбоку в тени прячется навесной амвон для проповедей, ряды вычурных кресел с гербами донаторов на высоких спинках – ничего необычного.

Кроме…

– В какой безопасности, отец? Ты в своем уме, разуй глаза! – лязгая зубами, прошептал Бецкий, и шепот его разнесся по велению акустики по всему безлюдному храму.

Художник устало опустил шпагу и ответил длинной фразой, где помянул и Бога, и его матерь, и всех святых вместе с родственниками, не забыв в конце добавить черта, собаку, свинью и ослиное дерьмо.

– Какой же я старый дурак, купился!

Ровный не вдруг сообразил, на что купился их вождь. Зато он понял, что его насторожило в пустой соборной церкви. А насторожило его то, что он так ясно смог осмотреть типичный интерьер со всеми положенными атрибутами, знакомый после десятков посещений аналогичных построек в Европе.

Он просто не мог пробиться взглядом сквозь темноту в слабой пронизи лунного сияния, растерявшего и без того слабую силу в преломлении цветных витражей.

Но храм был наполнен трепещущим светом сотен свечей и лампад.

Даже серебряное паникадило над горним местом изливалось благородным масляным огнем.

Казалось, сейчас стихнет антифон, выйдет отец предстоятель, протянет руки в благословении и возгласит:

– In nomine Patris et Filii, et Spiritus Sancti.

Слитный хор голосов откликнется:

– Amen![61]

Но этого не могло быть. Не в мертвом городе, все население коего состоит ныне из безумных неживых созданий, жаждущих единственного – смерти. Кто возжег свечи? Кто заправил лампады и поправил их фитили?

«Так вот что это было! Вот что за свет появился за окнами, когда нас чуть не покрошил тот бешеный с топором!»

Однако как такое возможно и, собственно, какого дьявола здесь творится?!

Антиквар так устал бояться и дрожать от постоянного ужаса, что испугаться еще сильнее он не успел и, наверное, не смог физически. Хотя стоило бы.

Потому что в ответ на его мысли с амвона, скрытого плотной тенью, а оттого почти невидимого, раскатился глубокий голос, многократно отразившийся от стен, заметавшийся под сводами.

– Ты напрасно вернулся, старый доктор, ведь я предупреждал.

И заскрипели ступени под тяжестью медленных, уверенных шагов.

Глава 11

Рыцарь

Джон Синклер выглядел совсем плохо. Бледное, без кровинки лицо, по которому метались лампадные тени, еще более усугубляя нехороший вид. Хотя куда хуже. Де Лалену хватило одного взгляда – на шотландце уже лежала та самая последняя печать, которая ставит на жизни штамп «уплачено». Рыцарь успел повидать виды. Пехотинцы, лучники, рыцари, знатные аристократы – все были равны перед этим резюме.

Роскошная до полной безвкусицы зала покойного бургомистра все так же была наполнена разномастными безделушками: от резных кресел до канделябров – от Лиможа до Гранады, а нюрнбергские акваманилы в виде всадников и сирен висели в нишах сервантов из Ломбардии и так далее. Как это все сочеталось в голове заказчика – уже не спросишь. Теперь же в милом, пусть и дурашливом интерьере висел легко узнаваемый запах смерти. Королевскому поверенному оставались считанные минуты, если повезет – часы. Или не повезет, это как посмотреть.

Поэтому, закладываясь на риск опоздания (а ну как шотландец прямо сейчас отчалит?), Филипп порывисто подошел к столу, где тот возлежал, взял его за руку и так же порывисто, пусть и не без расчета, спросил:

– Сир Жан! Какой обман, какие могут быть между нами обиды! Что бы ни случилось, знайте, зла на вас во мне нет ни на гран. Великой честью сражаться с вами плечом к плечу я буду гордиться долгие годы!

Неведомо, оправдался ли расчет. Рыцарь достаточно успел изучить шотландца, твердо зная, как тот падок на такого рода благородную речь. Однако теперь он как будто не купился, но говорить начал искренне, видимо, тоже боялся фатального опоздания.

– Молчите, молю. Дыхания не достает, язык заплетается. Где вы, встаньте ближе, сир, через туман в глазах едва вас различаю! – шотландец набрал воздуха в грудь, причем где-то в его нутре зловеще забулькало. – Я вас обманул, говорю как есть, с самого начала путешествия. Оставаясь вассалом его королевского величества, с вами я увязался специально, точно зная о планах Людовика на это место. И бриганды в городе ждали именно меня, не видели меня в лицо, но я должен был сказать пароль. Их наняли, чтобы во главе с вашим покорным слугой вытащить отсюда некий предмет, очень нужный королю. Он недавно, но со страстью, присущей всем Валуа, за ним охотится.

– Какой предмет? – спросил слегка озадаченный Филипп, который раскусил план с бандой, но о каком-то предмете и слыхом не слыхивал. – Золото? Драгоценности? Какой-то яд?

В самом деле, ради чего старший Валуа может рисковать ценным человеком, а еще – знатно оскандалиться в тот момент, когда от его щепетильности зависит мир в королевстве, на которое по прежнему наседает Лига Общественного блага во главе с неуемным графом Шароле? Захватить пограничный богатый бургундский город – дело вполне понятное, но с военной точки зрения сулящее одни беды. Отмобилизованная, еще не распущенная на квартиры армия Карла вышибет королевские отряды в два счета. Тем более что город лишен укреплений, в которых можно бы и отсидеться. А тогда и приобретений никаких, и миру – конец. Вновь война, начавшаяся для графского кузена куда как несчастливо.

Людовик XI, божьей милостью король Франции, был жаден и скуп, но дураком он не являлся ни в коем случае, никак нет, достойные сиры, ума властителю сердца Европы не занимать.

– Воистину, это, должно быть, предмет редкой ценности! – выпалил наконец де Лален, выпустив всю цепочку рассуждений, понятных шотландцу без второго слова. – Но… что это?

– Я сбежал и бросился на моих бригандов, чтобы хоть как-то искупить вину перед вами, дорогой сир. Как-никак – клятва и дело чести! – Синклер как будто не услышал вопроса, а может, не докончил извиняться. – Я был уверен, что вы меня подозреваете, поделом… а значит, заметив пропажу, кинетесь на поиски в силах тяжких. А тут я – рублю банду один-одинешенек. Вы приходите на помощь, я спасен и сопровождаю вас дальше, как герой. Хороший план, правда? Вот только малость вы не успели. Теперь в последний час перед Богом молю отпустить грех, и так я накопил их слишком много.

– Сир Жан, ваш покорный слуга – не поп, чтобы отпускать грехи. Зла на вас ни я, ни мои люди не держим – верность вассала, да еще на войне, мы стали бы осуждать в последнюю очередь. Король Луи – наш враг, вы – его слуга, судьба, значит, такая. В другом месте, в другое время могла выйти замечательная дружба, ведь вы достойный рыцарь и чести своей не уронили, приняв бой, как мало кто осмелится. Впрочем, коли вам от этого легче, прощаю, отпускаю, Бог простит, и вы простите меня, недостойного его раба.

– Благодарю, дорогой друг, если позволено будет умирающему вас так называть! – шотландец с трудом оторвал некогда могучую руку от стола, хлопнув Филиппа, все еще сжимавшего синклерову кисть, по запястью.

Шотландец замолчал, невидяще пялясь в потолок. Черты его заострились, словно с жизнью его покидал и тот сильный вес, которым королевский поверенный еще утром был буквально налит от квадратной челюсти до крепких ног, легко носивших тяжелые доспехи. Филипп собрался было задать волнующий вопрос о каком-то предмете, но, оказывается, Синклер всего лишь собирался с силами.

– Яд! Кхе-кхе-кхе! – поверенный заперхал, видимо, смеялся. – Точно не золото, скорее яд! Беда в том, что никто во всем королевстве не знает, что это такое в точности, как выглядит и как действует. Пойди туда, не знаю, куда – дерьмовое задание, не так ли?

Де Лален закивал, давая понять, что merde, а не задание.

– Это власть, сир. Чистая власть. Какая-то вещь, подчиняющая себе и живых, и даже, говорят, мертвых. Войско, не знающее сомнений, подданные, не ведающие о коммунальных правах и старинных вольностях, абсолютно покорные люди. Звучит не очень, да? Смахивает на бред, но, уверяю вас, я в сознании, а тот, кто меня послал – тот нормальнее всех, кого мы знаем. Покорность до смерти и даже после нее. Не ведаю, кто сотворил такое. Наверное, лишь сам Сатана достаточно силен для этого. Людовик по первоначалу отмахивался, де, что за чушь! Когда же ему представили твердые доказательства, очень заинтересовался. Еще бы. Такова природа власти. Королям все равно, хоть с Богом, хоть с чертом. Бог последнее время пособляет не слишком, значит, выбор не велик.

– Какие доказательства? – спросил бургундец, который в характеристики неведомого не сказать чтобы поверил, но только теперь сообразил, что миссия его может оказаться куда тухлее, чем казалось до сих пор, даже в свете последних событий.

– Это вам лучше спросить у доктора Хименеса, который так отважно бился за мою жизнь. Они давно гоняются за этим предметом. Тот испанский орден, которому принадлежит доктор, да и наш спутник – дон Гектор. Хименес повздорил со своими братьями и ударился в бега, чтобы присвоить ту вещь себе. И не сразу оказался в Бургундии, сперва заехав ко двору Людовика. Но повздорил и с ним – не сошлись в цене, а король заподозрил, что ушлый испанец использует его помощь и прикарманит добычу. Тогда Хименес вновь сделал ноги, и вот – здравствуй, счастливая Бургундия. При дворе слишком много ушей, там шила в мешке не утаить. Вести разлетелись. Те, кто умеет слушать, – услышали. Теперь мы все здесь.

– Кто все?

– Все! Весь наш дружный коллектив явился в город не просто так. И дон Гектор, и я, и, уверен, жирный подонок Петроний, который разнюхал все, как обычно, вперед всех и только ждал подходящего случая. Лишь вы – светлый, наивный человек, не ведали, в какую паучью яму вас загнал приказ сюзерена!

– Как такое возможно?! Я хочу сказать… – де Лален замялся, – не про пауков, тут все ясно, какие, черт возьми, могут быть доказательства этакой невидальщине?

– Не верите. И правильно. И правильно! Не знаю, была ли вообще в городе чума. Но тот бешеный, налетевший на лейб-лучников ночью, – именно так действует это нечто. Абсолютная покорность воле хозяина, но на деле в любой миг обращенные люди превращаются в кровожадных безумцев, которые бросаются на любого по хозяйской воле. За тем психом, видать, не уследили – вырвался из-под спуда. Весь Сен-Клер теперь такой! Видели этих кукол, которыми стали горожане? Ходят по кругу, как болванчики. До поры, дражайший сир. До поры. И вся округа почуяла эту мерзость! Проклятый мельник, проснувшийся у запруды, Вилли Хренодуй, который выбрался из петли, а ведь он был мертвее ослиного дерьма! Моровая дева на подступах к городу… Вам знаков недостаточно? Не стоило сюда ходить, сир. Да еще с вашей раной. Сказались бы нездоровым и – в поместье, кхе-кхе-кхе! – Синклер вновь зашелся дурным кашлем, а на кубах его показалась кровавая пена.

Филипп отступил на шаг, как громом пораженный. Именно эти слова он уже слышал! В самом начале пути, в походе к сражению! Странный старец с лицом византийского святого! Предупредил и пропал – как наваждение! И теперь в момент озарения рыцарь вдруг понял, что ему доводилось видеть сей облик, вот только где?

Довертеть мысль до законченной гончарной формы ему не было суждено. Шотландец кашлял все сильнее, а ртом у него пошла кровь. Не успели бы вы прочесть Pater noster до половины, как он уже не кашлял, хрипел, судорожно содрогаясь на столе.

– Х-х-х, молю вас, сир Филипп! Молю, не прикасайтесь к этой вещи! Кхе-кхе, на ней проклятье! Любая власть – проклятье, но такая убьет не вас, душу убьет! Поднимайте людей и прочь отсюда! Если надо – в копья! Не дайте мне понапрасну… Не медлите! Тяжело, духа не хватает, воды…

Тело рыцаря забилось, задрожало, а руки принялись терзать горло.

Филипп метнулся к шкапу, где на полке заприметил витой графин и кубок. Наполнив его, проливая разбавленное водой вино, он вдруг понял, что в зале стало тихо. Развернувшись на каблуках, бургундец столкнулся взглядом со слепыми глазами шотландца.

Королевский поверенный отмучился.

Мелко крестясь, рыцарь выбежал из дома.

Стоя на крыльце, де Лален увидел молчаливый полукруг его людей и ощутил немой вопрос.

– Сир Жан умер. Надо снести его в церковь. Он был добрый человек и славный воин, негоже оставлять тело вот так. Утром позовем храмовых министреалов, дьякона, кто там уцелел из причта? Пусть прочтут молитвы и похоронят по-христиански. Не все же скончались от чумы, – Филипп нашел глазами доктора Хименеса и очень внимательно остановился на его чопорном обличье. – Анри! Удвоить караулы, со двора никого не выпускать, кроме тех, кто проводит шотландца в последний путь. И тех разом назад. Уго, Жерар! Отойдем в сторонку, надо поговорить.

* * *

Пересказать последний спич шотландского рыцаря или его исповедь – называйте как угодно, в двух словах не вышло. Пришлось то и дело отвечать на уточняющие и, надо признать, дурацкие вопросы озадаченных товарищей. Де Лален отвечал, все более злясь, крайне невежливо, отделываясь типичным: «почем мне знать, он так сказал, поди теперь у него спроси!»

Окопались друзья в наиболее подходящем месте – в деннике, который сошел за штаб-квартиру отрядного командования. Предупредительный и все понимающий паж Жано затеплил походный фонарь, в трепетном свете которого колотые доски на стенах могли бы показаться вполне уютными. Но не показались, не в этот раз, по вполне понятным причинам. Напрасно чадила лампада, пуская световых зайчиков по расстеленным поверх сена попонам, свернутым вальтрапам, оружию в углах и седельным торокам, что сиротливо валялись на полу, лишенные большей части своего обычного груза, ведь из доспехов воинство вылезать не спешило.

Тяжкий разговор начался под шум милитарной суеты. Лязгали латы, топотали сапоги, Анри Анок в затейливых выражениях распекал пажа за непорядок с тетивой. Чуя неспокойный дух, разволновались кони, которых пришлось утихомиривать. Ржание, фырканье, мятежный перестук копыт и грозный голос:

– А ну, нишкни, ухо откушу, тварь волосатая!

Постепенно все стихло. Люди разошлись по вахтам, свободные от караулов дрыхли, сотрясая конюшенные своды храпом, тихо переговаривались, кто-то сел поснедать, а перед дверьми штабного денника запел оселок, гулявший по лезвию вверх-вниз. Надо думать, паж Жано озаботился боеготовностью господского снаряжения. Филипп же все говорил и говорил, сопровождаемый аккомпанементом храпа, чавканья и назойливого вжик-вжик камня о сталь. И витал в воздухе запах трудового пота, сена и конских какашек.

Жерар, спешите видеть, сидел, привалившись к стенке денника, а на коленях его возлежал седельный ранец, а на нем – бумага, где он возил пером, то и дело обмакивая его в походную чернильницу, – на полу у правого колена.

– Вот такие дела, господа рыцари, – закончил наконец де Лален, обведя друзей взглядом.

– Дела дерьмовые, это раз, – Уго сделался мрачен, а пальцы его в стальной перчатке нервически барабанили по шлему, который покоился между коленей. – Ты сам вообще веришь во всю эту ахинею? Это два. Жерар, ты что там пишешь всю дорогу, все никак не было случая спросить! Скрипучее твое перо бесит уже который день!

– Приключения наши записываю для памяти, а то расскажешь потом – никто не поверит, – ответил де Сульмон.

– А писанине, надо думать, враз поверят?

– Хоть сам не забуду, а поверят-нет – дело десятое.

– И не лень тебе!

– Среди моих многочисленных недостатков…

– Среди твоих многочисленных недостатков, юный де Сульмон, достоинств в упор не разглядеть!

– Перестаньте, Богом прошу! – Филипп воздел латную длань. – Дражайший сир де Ламье, оставьте в покое нашего молодого друга Жерара, короче говоря, Уго, отковыряйся от юноши! Жерар, а ты не отвечай на каждую шпильку – их у немца полон кошель, готов угощать неделями напролет! Прекратите! Нешто неясно, что нам должно быстро сообразить какой-то план, где большинство остается в живых! А не собачиться, как малолетним пажам на задах папочкиного замка! Господи!

Бургундец, не выдержав, в сильнейшей досаде всплеснул руками. И было с чего досадовать. Человек, выдержке и здравому рассуждению коего рыцарь привык доверять сызмальства, был напуган. Напуган и растерян и явно не знал, что делать, а посему начал делать глупости. Например, тиранить Жерара, растрачивая время на пустяк, только бы не нырять с головой в навалившиеся и все более гнусные проблемы.

Уго боялся, кажется, первый раз в жизни на памяти Филиппа.

И Сульмон хорош. Нет бы поддержать старших товарищей – возится с дурацкой своей писаниной!

Де Лален хотел было подумать дурное и про себя самого – ради сохранения справедливости, но не успел. Раскашлялся самым мучительным образом. Кашель рвал глотку до тех пор, пока потревоженную грудь не сдавило огненным обручем.

– Ну? – он, наконец, смог обвести собрание покрасневшими глазами. – Я тут сдохну у вас, а вы, эх…

Оселок замолк, за дверью на пол упало что-то тяжелое, а в денник сунулась перепуганная физиономия пажа Жано. Филипп скривился, как суббота на пятницу, и нервным манием руки слугу услал прочь, мол, сгинь, не до тебя теперь.

– Все идет к тому, что кто-то обязательно сдохнет, – со свойственным ему оптимизмом заявил Уго. – И чем раньше, тем лучше. Я давно предлагал собрать отряд в кулак и пустить кровь, а коли не поможет, так и красного петуха, как в старое доброе время. Setzt auf’s Klosterdach den roten Hahn![62]

Мать твою! Мы не дипломаты, не бухгалтеры и не шпионы. Мы – войско, а у войска два нормальных состояния. Оно или принимает капитуляцию, или принуждает к ней силой. Силой, сир!

– А если мы не сумеем? – Жерар поднял глаза над бумагами, где, не прекращая, возил пером.

– Не сумеем?

– Например, сил не хватит или времени. Всякое бывает.

– Тогда, юноша, – обреченный вздох вырвался из легких тевтонца, – как я и говорил, кто-то обязательно сдохнет. Филипп! Ты так и не соизволил ответить.

– А?!

– Ты сам веришь во всю эту шотландскую побасенку?

Де Лален, собравшись просветить насчет своего отношения к рассказанному, запнулся на «побасенке», так как не понял, что по этому поводу думает старший товарищ.

– Побасенка? Ну знаешь, Уго, я бы не стал вот так отзываться о последних словах рыцаря! Если ты о том, что он должен был загребать жар для его Величества короля – верю легко. Что все прибившиеся попутчики – мутные личности, каких поискать, – тоже. Это где такое видано, чтобы в одном месте два непонятных испанца из ордена, о котором вообще никто не слышал, французский поверенный из Шотландии, да еще жирный кабатчик-итальянец – и все это в составе партии герцогского аудита! Каково!

– Это понятно. Я о второй части побасенки – о чертовщине всей этой. В нее ты тоже поверил?

– Наши последние слова иногда значат так же мало, как самые первые. Здорово похоже на бред умирающего, фантомы нечистой совести. Бог знает, что он хотел в самом деле поведать напоследок. Не верю. Кто в такое поверит в наш просвещенный век? Неведомая сила, абсолютная власть, дьявол, проклятье – бред! Не верю! – и Филипп затряс головой – для понимания.

– Ну и дурак, – ответил Уго. – Я привык верить своим глазам. Так сказать, реальности, данной нам в ощущениях. И что я ощущаю? Если что-то выглядит, как утка, пахнет, как утка и так же крякает, я предпочитаю думать, что это утка и есть! Или как объяснить все, что происходит вокруг?

– А что происходит, по-твоему? – поинтересовался Жерар, на миг прекратив упражнения в чистописании.

– Я, коллеги и дражайшие сиры, вот что вам скажу… – в тусклом свете походного фонаря показался кинжал де Ламье. – Ваш покорный слуга привык все доводить до конца. Поганый бриганд Вилли Хренодуй, помните такого? Когда он закончил дергаться в петле, обоссавшись и обдристав сапоги, вы, друзья, покинули место казни, но я задержался. Я с огромным наслаждением воткнул вот это в его пропитую печень по самую гарду. Крови не было, он был мертв, мертвее Роланда после приключений в Ронсевальском ущелье. И мертвым он явился в монастырь, где мы так содержательно беседовали с отцом аббатом. Все помнят, чем дело закончилось? Все помнят, как наш дорогой спутник, испанский мать его доктор искусств, добивал, но не Вилли, чтоб ему в аду икалось, а выпотрошенного отца келаря? Зачем, спрашивается? Он без посторонней помощи того… И как именно дон Гектор угомонил ту дамуазель, что бросилась на нас в переулке днем? Точно так же! Я, наверное, заметил: выпад в голову, выпад в сердце и выпад в мягкое, чтобы на всю глубину, чтобы точно достать до хребта. Кто из нас владеет таким приемом? Правильно! Никто! Чертовская потому что дурость – каждое из попаданий смертельно, зачем тратить целых три движения?

– Но отчебучивает ловко, – покивал головой рыцарь. – То, что наш магистр искусств, или как его, лешего, непрост, я уже понял. Надо к нему присмотреться, но аккуратно…

– Филипп! Я тебя люблю как сына, но… – что именно хотел сказать германец, осталось неизвестным, потому что заговорил Жерар.

– Мне, дорогие коллеги и доблестные спутники, вся эта поездка давно не нравится! – перо на мгновение нырнуло в чернильницу, возобновив бег по листу, а юноша продолжил речь, непривычно серьезную, не поднимая глаз от писанины своей непонятной. – Если тебе, друг Филипп, мало проклятой мельницы и ее мельника, помнишь, там, где погиб наш лучник, то мне – достаточно. А если и того не хватает, то как тебе моровая дева? Шотландец, мир его праху, прав, ты где такое видел вообще? Форменный кошмар. И вот мы здесь, запертые в этом трижды ненормальном городе.

– Чего раньше молчал? – поинтересовался де Ламье, хмурясь. – Да прекрати ты уже возюкаться с чернилами!

– Молчал я потому, что очень боюсь. Пишу из-за той же причины – мне наедине с собой страшно, так страшно, как никогда не было.

Жерар поднял взгляд, и де Лален, только глянув в очи друга, враз понял – не врет. Юный воин смотрел на товарищей, как воину вовсе не положено. Казалось, что еще чуть, и он убежит с воем.

– Заперты? Почему заперты? Нас здесь ничего не держит, кроме герцогского приказа разобраться, что с этим городком не так. Захотим, в седла и – адью.

– В кои-то веки де Сульмон прав. Снедает меня дерьмовое предчувствие, что просто так взять и уехать не выйдет, – сказал Уго.

– Почему?

– Дерьмовое предчувствие, мой юный друг. Дерьмовое предчувствие, как и было сказано.

– Предчувствия – это понятно, особливо когда они вот такого рода, – Жерар скривился, как бывает при близком расположении тех самых субстанций, что помянул германец. – Делать-то что думаете, господа старшие товарищи? Варианта я вижу всего два: собираем манатки и – адью, это раз. Пытаемся до конца выполнить приказ о расследовании, после чего собираем манатки. В любом случае лишний час здесь – он лишний, понимаете? Ведь дождемся!

– Чего дождемся? – хором переспросили господа старшие товарищи.

– Того, что как начнется – вмиг узнаем, а узнав, узнавать не захотим, да поздно будет.

– Дайте подумать! – вскинул руку Филипп. – Спешка – это сейчас самое поганое… Отчитываться перед Его Светлостью герцогом, а может статься, перед его сиятельством графом мне – не вам. Что сын, что родитель бывают ох как круты, коли у нас здесь прямо под носом целый заговор его величества короля. Причем исполнитель мертв – с него не спросишь, с его великолепия Людовика – подавно. А с меня – легче легкого. За бездействие. И чертовщину всю эту местную никто в расчет принимать не станет – нам просто не поверят. Не поверив, спустят псов, от всей души по нам пройдутся, а конкретно – по вашему покорному слуге. В такие времена престол на расправу уж больно скор и лют. После, может, пожалеют, да поздно будет. Посему дайте подумать.

И де Лален, склонив голову, принялся думать. Спутники, со всем уважением отнесшиеся к доводу о лютости вышних сфер, не беспокоили командира долго. Человек нерасторопный мог бы вдумчивым образом дважды прочесть Credo. Наконец, Уго не выдержал.

– Ну?

– Я подумал и вот такой придумал рецепт, – Филипп решительно хлопнул ладонью по луке седла, аж кожа кордовской выделки заскрипела. – Жерар не хочет здесь лишнего часа проводить? Резонно. Столько, может, и не надобно. Будем разбираться, но скорым порядком. Будет допрос. По результатам – сворачиваем аудит и ходу отсюда!

– Нет ничего легче, – прогудел де Ламье, нехорошо сверкнув очами. – У нас половина конюшни наемных подонков. Поверенный помер, Бог ему судья. А его подручные? Сейчас вяжем всю банду и – гуськом на паром. Оттуда – в монастырь, это не так далеко. Там рассаживаем мерзавцев по подвалам, и тогда будет время и место для самого вдумчивого допроса. Ух я с ними пообщаю-у-усь! Они у меня не говорить – петь начнут. Да под запись! И тогда со спокойной душой и рапортом о выполнении расследования едем, мать его, домой. Вот показания, вот свидетели или обвиняемые, уж как пойдет – не нашего ума дело. И весь тебе хрен, до полденье! И весь дерьмовый рецепт! Уж чего тут думать-то!

– Толково! – восхитился де Сульмон.

Ему и немцу смерть как хотелось выбраться из Сен-Клера. Уго от переживаний даже сквернословить перестал, потом, правда, не сдюжив, начал по новой.

– Нет, дружище! – молодой бургундец аж головой затряс от такой невнимательности. – Не толково! И подумать как раз надо! Черт возьми, здесь половина города внезапно перемерла! Тьма народу, включая почти всех нобилей! Это их негодяи Синклера по-тихому перерезали? Смешно! Нам не только с французскими шашнями разбираться, а еще и со вспышкой чумы, если таковая вообще случилась. Где тела? Кто их хоронил? Почему умерли и умерли ли вообще? Хороши мы будем, если кто-то все-таки подхватил заразу и приволочет ее за реку!

– Что ты предлагаешь? – спросил де Сульмон.

– Перво-наперво прямо сейчас приволочь сюда самую подозрительную мразь во всем городишке – испанского доктора! Пусть покажет могилы, обозначит похоронные команды, доложит о французских наемниках, когда пришли, о чем с ним говорили – все-все-все! И вот тогда, как и советовал мудрый Уго, вяжем всю сволочь, и – в монастырь, где учиним дознание по всем правилам. А монахи еще и показания завизируют, им дано такое право в добрых землях герцогства! И, самое главное…

Филипп наставил палец, обведя им друзей.

– Чтобы на два пушечных перестрела рядом не случилось ни скользкого господина Петрония, ни его тощей милости дона Гектора! Ни слова им, ни взгляда, ничего! Эти двое замазаны в здешней грязи по самую маковку, с ними будем разбираться отдельным абонементом. После.

– Вот это и в самом деле толково! – похвалил Уго. – Наконец ты начал соображать.

– Я пошел за испанцем, – Жерар принялся подниматься, отложив перо и книжку, до половины исписанную его ужасным почерком.

– Тихо, тихо! Тебе никуда ходить не надо. Хименеса сторожат лучники? Так ты шепни Жано, чтобы тот незаметно передал приказ Анри. Его ребята пусть испанца и приведут.

От ясности целей бургундцу сделалось хорошо, ноющая боль в груди будто отступила. В самом деле, в столь неприятных обстоятельствах ему в жизни не доводилось плескаться. Тем более неприятных своей полной непонятностью. И вот когда в голове словно сама собой, как жандармы в строю эскадрона, сапог к сапогу выстроилась последовательность действий, Филиппу изрядно полегчало. Казалось бы, чего проще? Оставалось дождаться признаний Хименеса. В том, что они в самом скором скоре воспоследуют, рыцарь был совершенно уверен. Ведь доктор выглядел, да, судя по всему, и являлся человеком крайне изворотливым, но отнюдь не крепким. Не воинской стати. Если надавить – сломается. Уж очень страшен был Уго в гневе. Перед ним дрожали люди бывалые и тертые, куда как прочнее доктора с профессорской внешностью. Не маячил за ней тенью жизненный опыт и привычка общаться с чем-то по настоящему страшным. А вот за Уго таковой опыт даже не маячил – он был его воплощением, особенно если разозлить.

Со злобой у немца сейчас полный порядок – вон как кулачищи стискивает.

«Может, и бить не придется старого пройдоху!» – успел подумать Филипп, когда раздался троекратный стук в дверь, а затем из-за створки показалось рябое лицо лучника.

– Милсдарь, велели задержанного к вам? Так мы его, значит, это, привели.

– Молодцы! – Филипп поднялся с седла. – Заводи. И никого не пускайте в коридор, не желаю, чтобы подслушивали. Ясно?

– Сделаем, милсдарь!

Снаружи послышалось грубовато добродушное:

– Не трясись ты, доходяга, рыцарь у нас не злой, сильно не заобидит! Шевели копытами, мать твою, да смотри со страхов не обоссысь!

* * *

Доктор Хименес, скорее всего, за всю жизнь не слышавший в свой адрес разом столько приятных слов и пожеланий, выглядел растрепанным. Видать, лучники слишком рьяно взялись за исполнение приказа «взять, запереть, глаз не сводить». Спасибо, что не избили. А может, избили, но не сильно.

Волосы всклокочены, обычно расчесанная волосок к волоску бородка – тоже. Две или три верхние пуговицы его скромного, но чрезвычайно недешевого упелянда, который де Лален при первой встрече едва не принял за рясу, отсутствовали. Не было и пояса с кинжалом и кошелем. С кинжалом все понятно – оружия задержанному не полагалось. С кошельком, если подумать, никаких загадок. Лучники – люди служивые, но кто откажется от небольшой прибавки к жалованию?

Первыми словами доктор обозначил именно тревогу об имуществе.

– Что ваши люди себе позволяют?! Пусть вернут кошель! И пояс! Я за него заплатил больше пяти ливров! Это возмутительный разбой!

Вторыми – тревогу о собственном душевном и физическом здоровье.

– Вы знаете, что они со мной, почтенным человеком, а?! Что вы молчите?! Они надавали мне оплеух! Как конюху, как полотеру! Где это видано! Один догадался выкручивать мне ухо, а второй едва не сломал пальцы! И гоготали при этом, ругаясь так, будто я их крепостной серв! Да только я не крепостной! Возмутительнейшее самоуправство!

Третьими – тревогу о будущем.

– Надеюсь, вы не намерены меня бить?! Вы же дворянин, рыцарь! Вам такое не пристало!

Рыцарь и дворянин, слегка обалдевший от такого потока жалоб, подумал, что с кошельком и ухом лучники, в самом деле, малость перегнули. С другой стороны, он готовился к нудному и противному процессу выколачивания показаний, но, оказалось, не по уму усердные парни Анока сделали почти всю работу, начисто стряхнув с докторской личности пыльцу иллюзий.

– Бить? Сир Уго, что скажете?

Де Ламье, поднявшись во все свои исполинские шесть с половиной футов, грозно скрипнул сочленениями лат. Он надвинулся на испанца, начисто похоронив его под сенью доспехов. Дон Игнасио Хименес, едва доставая рыцарю до подбородка, выглядел в столь огромном контексте сущим подростком.

– Бить? – прошипел де Ламье. – Это зависит от твоих ответов, ты, клистирная трубка!

– Я все скажу! Совсем все! Все, что ни спросите, и даже больше! – вовсе перепуганный доктор растерял давешнюю вальяжность, напоминая все больше не важного господина, а помянутую клистирную трубку.

Он даже ладони сложил молитвенно перед грудью, сразу принявшись их нервически потирать. Нервозность была понятна с первого взгляда – тевтонец до ужаса убедительно нависал и, казалось, при желании мог бы повыдергать ему конечности голыми руками. Кстати, впечатление было не вполне обманчивым, и умный доктор это сразу сообразил.

– Все расскажу! И про вашего шотландца, и про лихорадку эту проклятую, и про французов! Все! Давайте обойдемся без старомодного насилия! Хорошо, господа, право слово! Я буду рассказывать, а юный сир, – он кивнул в сторону де Сульмона, – пусть записывает! Вы, я вижу, основательно подготовились – перо, чернильница, гроссбух! Надо же!

– Ну, смотри! Может, еще поживешь! – де Ламье удовлетворенно кивнул, незаметно подмигнув Филиппу, мол, не извольте сомневаться. – И не приведи Господь тебе соврать! Я тебе сперва пальцы поотрезаю, а потом вот этим…

Перед докторской физиономией показалось лезвие кинжала.

– … начну выковыривать глаза. Ты понял, собака свинская?

После немец присовокупил длинное и грязнейшее ругательство на родном языке, отчего испанец окончательно утратил волю.

– Я, я, я… не надо! Любые сведения, все, что пожелаете!

– Тогда начинай петь, дерьмо ты кошачье, – Уго отступил на шаг, пряча кинжал в ножны за спиной.

– Немедленно! Всенепременно! Да! Но, господа, минуту вашего внимания. Удобнее будет не здесь, а в храме! Это который по левую руку от дома, рядом! Простите, но так выйдет быстрее и понятнее. Потому что надо не только рассказывать, но и показывать, иначе просто не выйдет! Я со всей отпущенной Богом правдивостью! Честно!

– Что такое, что показать? – Филипп ничего не понял, а оттого забыл удивиться этакому докторскому маневру – от полной покорности до каких-то условий.

– Это касается местной, так сказать… Э-э-э… Словом, лихорадки.

Видя, что рыцарь начинает злиться, Хименес заговорил все быстрее, словно пытался утрамбовать слишком много слов в маленький отрезок времени.

– Невозможно пояснить, небывалый случай в практике! Только показать, так понятнее! Вы просто взглянете! Да и в храмине! Там совершенно безлюдно! Некому подслушивать! Вы же, кажется, про конфиденциальность! Заинтересованы! Так сказать, тет-а-тет! Это совсем рядом, полста туазов от дворика! Я…

– Заткнитесь, сеньор, – оборвал его Филипп. – Прекратите блеять, вы же не овца, стыдно! Говорите толком: надо пройти в храм, так? Если так, ведите. И, умоляю, не вздумайте глупить! Мне очень не хочется бегать за вами, а потом причинять ужасную и совершенно ненужную боль. Но мы можем, правда, сир Уго?

– Запросто! – немец оскалился.

– Надо кликнуть с собой караул. Так, ради всякого случая, – сказал Жерар, непривычно рассудительный, верно, с перепугу.

Исполняя собственную мысль, не встретившую возражений, он поместил книгу в седельную суму, а на голову – шлем и быстрым шагом покинул денник.

Следом очистили помещение задержанный доктор в сопровождении двух рыцарей – старого и молодого. Стойло осталось сторожить одинокое перо, забытое в чернильнице на полу.

* * *

Солнце стремительно падало к горизонту. Еще один день почти завершился. Навстречу ночи и солнцу из-за края земли ползли тучи. Чернеющий вдали небосклон здесь и там пробивали молнии. Вместе с грозой накатывала духота, воздух был тяжек и плотен, будто светило исполинской раскаленной массой трамбовало небо поверх крыш домов и людских голов. Темный фронт наступал с изрядного расстояния, но не было сомнений – он обязательно захлестнет Сен-Клер.

Площадь маленький конвой пересекал скорым шагом. Пара лучников – неразлучные Жак и Готье по кличке Мердье, а также три де – Лален, Сульмон и Ламье. В серединке между затянутыми в доспех фигурами семенил доктор.

Торопливость была понятна – никому не хотелось быть здесь. Здесь в самом широком смысле – и на площади, внезапно безлюдной, и, конечно, в городе. Всем хотелось разобраться с делами – и по домам. Кроме того, погода пугала скорым ливнем, каковой по зрелому размышлению мог бы объяснить и отсутствие людей на площади. Обыватель попрятался от ненастья.

Мог бы.

Но не объяснял, точнее, таким простым резонам Филипп больше не верил ни на ломаный денье. Опустевшая местность тревожила. Впрочем, рыцаря теперь тревожило почти все.

Храм был освящен во имя Пресвятой Богородицы. Как иначе – Нотр Дам де Сен-Клер, звучит! Для настоящего собора мелковат, ну так и город – вовсе не Реймс или тем паче – Париж. Бургундец помнил здание в лесах – его детские годы сравнялись с окончанием отделочных работ. Храм, как положено, строили и достраивали с четверть века, уж больно дорогим он получился. Но теперь дом божий, сверкая в предвечерних лучах витражами и свежей облицовкой, был чудо как хорош. Он приветствовал гостей тремя стрельчатыми башенками, шеренгой горгулий под крышевым скатом и… приотворенной дверью.

Часы в ратуше гулко били пять пополудни, а Мердье, недовольно морщась, сказал:

– Какого, прости Господи, лешего, почему не звонят к вечерне?

– Какого, прости Господи, лешего дверь не затворена? Это же твоя смена относила шотландца в церковь? – грозно рыкнул в ответ де Лален.

– Так это, милсдарь, не моя! То есть смена-то моя, но тело мы сгрузили на пажей – не самим же ломаться, право слово! – беззаботно отмахнулся лучник. – Мож пажи-то и не закрыли, они ж молодые, службы еще не поняли! Наказать? Если велите – накажем! Только от кого запираться-то? Нет же никого! А шотландцу – ему уже все едино!

Мердье обвел площадь широким жестом, описывая пустоту.

– Я тебя накажу, болван! – вновь зарычал Филипп.

Он мог сослаться на то, что королевский поверенный – знатная особа и его по традиции обрядили в последний путь со всем уважением – в дорогущие доспехи, вложив в руки совсем не дешевый меч. Все это – настоящее богатство, каковое местная публика могла легко свистнуть из незапертой церкви. Но не сослался, потому как его злость касалась иных материй.

– Приказали тебе – тебе и отвечать, дуралей! Придумал тоже – на пажей свалить! Клянусь Богом, Анок с тобой поговорит по-свойски! Дисциплина в отряде, м-м-мать вашу!

Стоило войти внутрь, как оказалось, что злился рыцарь не зря. Тет-а-тет, которым соблазнял доктор, не случился.

Расторопные пажи не поленились озаботиться отпевальным столиком, на который по скорбным случаям ставили обычно гробы. Домовины не имелось в запасе, поэтому, перед алтарем шотландский рыцарь лежал просто так. Кто-то затеплил над ним свечи в двух подсвечниках, успевшие прогореть до половины. Латы траурно сверкали в косых столбах света, которыми был пронзен неф из двух десятков окон по стенам. Поверенный не мог их подслушать, а вот два человека, оказавшиеся подле тела, – очень даже.

И этих двух людей Филипп ждал, как гангрену после ранения, сиречь не ждал вовсе.

Толстый и тонкий силуэт склонились над покойным, а при звуках шагов, гулко отозвавшихся под сводом, заоборачивались.

– А-а-а, дражайшие сиры! Тоже пришли отдать последнюю дань? – раздался противный писклявый голос.

– Что же вы замерли в притворе? Проходите, простимся, как положено! – поддержал его второй, звучный и чистый. – Я смотрю, коллегу Хименеса вы взяли с собой?

– Гектор, ебать его в рот, Аурелио и сраный Петроний! – тихо прошипел Уго, точнее, он хотел, чтобы вышло тихо, но прекрасная акустика разнесла голос по всему храму. – Какого хера вы оба тут делаете? И кто вас выпустил из расположения?!

– Чай, не под арестом, как доктор Хименес, – взяли и ушли, – пояснил итальянец, игнорировав первый вопрос. – Из привратного домика, где мы квартируем, это куда как удобно – не тревожим дорогое начальство! Да что вы замерли, будто привидение увидев? Проходите!

Конвой шумно протопал до алтаря, где рыцарь смог лучше рассмотреть спутников. Оба были в доспехах, шлемах и при оружии, что де Лалену вовсе не понравилось. Петроний мог быть чертовски опасен, в чем он убедился недавно. Впрочем, их всего двое против пяти весьма крепких бойцов, один из которых Уго – самый опасный человек с мечом в руках, которого знал бургундец. Определенно, бояться стоило их, а не им.

Отбросив дурацкие опасения, Филипп выступил вперед, перекрестился на горнее место (не снимая, правда, шлема) и положил руку на грудь Синклера.

– Прощай, брат рыцарь. Покойся с миром. Чем бы ты не запятнал себя на грешной земле, Бог простит в неизреченной милости своей, – после он обернулся к Петронию и дону Гектору. – Вас я попрошу удалиться и не покидать двора до особого распоряжения.

– Почему? – спросил испанец.

– Приказом по отряду я объявил боевую готовность. Все должны находиться на квартирах. Ожидаем сигнала о выступлении.

– Приказом? Хи-хи-хи, – Петроний захихикал. – Ты нам не командир.

– Еще раз, прошу немедленно удалиться. Нам необходимо провести следственные действия касательно герцогского аудита. Это конфиденциально! – твердым, не допускающим возражений тоном ответствовал Филипп, постаравшись подпустить как можно больше канцелярщины.

– Следственные действия-а-а? – снова распищался Петроний. – Скажи лучше, что вы собрались допросить вот этого по-тихому, без лишних ушей. Вот тогда поверю. Так нам тоже интересно, мы, пожалуй, останемся. Зря, что ли, тащились в такую даль? Хи-хи-хи!

– Последний раз и вежливо… – начал было де Лален, кладя руку на эфес.

– Не надо вежливо! – рявкнул немец. – Оба, шагайте отсюда! Выбора у вас нет, Петроний, ты меня давно знаешь! И лучше вам быть на месте, когда мы вернемся!

– Боюсь, выбора нет ни у кого из нас, – дон Гектор склонил голову, как показалось, грустно. – Правда в том, что и мне и доброму Петронию тоже необходимо поговорить начистоту с доктором Игнасио Хименесом. Это цель моего задания в том числе. Можем пообщаться в вашей приятной компании, нам все равно. Так что, наверное, мы не уйдем.

Испанец поднял взгляд от пола, и он оказался тверже толедской стали. Де Ламье неуловимым движением рванул меч с пояса. Над плечом сверкнули три с половиной фута неприятностей и летальных перспектив.

– Не уйдете?! Не посмотрю, что храм божий, вы оба здесь…

– Брось, дружище. Мы не уйдем, вы не уйдете, никто не уйдет, – сказал спокойно Петроний без обычных похихикиваний. – Мы все шли именно сюда, именно за этим, так пусть все разрешится здесь и сейчас. Обернись по сторонам и спрячь железо, дружище.

Из-за колонн, отделявших центральный неф от боковых пределов, споро выступали люди. Множество людей – целый отряд. Сами себя они называли с большущим авансом добрыми людьми. Словом, это были парни, которых приволок с собой жирный трактирщик (или кем он был на самом деле), в полном составе, редкие подонки – все как один. Отборная наемная мразь, воюющая только ради денег и добычи, которая отличалась от Хренодуевых бригандов только тем, что работала на союзника и временного попутчика – Петрония. Судя по всему, временный статус исчерпал самого себя. Это было паршиво. То, что наймиты оделись в полное боевое, – еще хуже. Половина направилась к своему шефу – вторая отрезала путь к дверям.

– Купились, как школяры, тьфу! – де Сульмон раздосадовано топнул ногой.

Уго молча, не опуская меча, наручем зацепил забрало, упавшее на подбородник. Филипп с видимой неохотой потянул меч – ему вовсе не улыбалось схлестнуться с дюжиной головорезов в составе сам-пятый. Отличные луки гвардейцев не могли помочь в храмовой тесноте – дай Бог, по разу успеют выстрелить. Медленно покидающее ножны оружие как бы прошелестело: «Может, договоримся, а?»

– К бою! – откликнулся германец. – Спина к спине! Лучники, прикрывай тыл! Прорываемся к дверям!

Дон Гектор воздел руки, как, наверное, сотни раз доводилось местному пастору с того самого амвона, где теперь стоял испанец.

– Calmar, calmar, tranquillos, amigos! Тише, друзья! Тише! Клянусь, вам никто не угрожает! Никто не просит сдать оружие и всю эту опасную глупость! Отвечаю головой! Хотите – я пойду в заложники, только оставьте железо в покое! Не надо крови, мое сопровождение здесь только для страховки – чтобы я мог сделать дело! Для этого мне надо поговорить с братом Хименесом начистоту! Вам тоже, и прекрасно, давайте сработаем под конец вместе, еще раз ко всеобщему удовольствию! Сир де Ламье, вы опытный человек, молю, утихомирьте молодежь личным примером! Смотрите, ни один из нас не обнажил клинка!

И правда, невзирая на первый крайне решительный маневр, ухорезы Петрония вели себя на диво – никто не наставлял арбалетов, не потрясал тесаками, не пытался взять щит наизготовку. Они просто стояли, демонстрируя присутствие и, если можно так выразиться, перспективы.

Уго, в миг те перспективы оценив, опустил меч и поднял забрало.

– И? Как это будет, дон Гектор?

– Вы скажете слово, я отвечу, спрошу у Игнасио – он ответит – это называется разговор. Так я вижу развитие событий, – ответствовал испанец, опуская руки.

– А ваши люди? – все не успокаивался Уго.

– Просто поскучают в сторонке, обещаю.

– Петроний, скажи, что чертов испашка нас дурит, и мы сейчас пустим кровь, как в старые добрые? – немец поворотился к кабатчику.

– Хм-м-м, быть может, позже, если ты захочешь. Пока в планах унылая трепотня. Вы ни на кого не кидаетесь, мы – тоже ведем себя дружелюбно, а умные люди стирают языки и любопытствуют по мере сил. Такая моя политика! – пропищал итальянец и вдруг оглушительно пернул, будто ручница жахнула.

До того звук под сводами церкви вышел неуместный, что де Сульмон коротко расхохотался, а Уго спрятал оружие, а после, взяв за шиворот доктора, вытолкнул того поближе к соплеменнику.

– Если шеф не возражает – спрашивай, что ты там собирался.

– Извольте! – Филипп выдохнул с облегчением, похоже, немедленное смертоубийство отменялось. – Условие. Я… мы допрашиваем арестованного вместе. И пусть ваши и наши люди отойдут. Дела-то секретные.

Тщедушный Игнасио Хименес, высеменивший на добрых три шага вперед по воле могучего германца, внезапно преобразился. Ни Филипп, ни его спутники, ни, судя по всему, Петроний с Гектором Аурелио такой мгновенной метаморфозы не ожидали. Только что рядом плелся запуганный, сломленный человечек, почти овца или мокрая мышь. И вот испанец выпрямился, приосанившись, гордо зашагал к алтарю, словно хозяин. Голос его, звучный и ясный, зарокотал, перекатываясь меж стен и сводов. Натурально, получился сюрприз почище Петрониева пердежа.

– Что вы, что вы! Какой допрос, господа! Я, как и обещал, сам все расскажу и, что важнее, покажу. Иначе никто из вас даже вопросов верных задать не… г-хм, все ясно. Право, с такой компетенцией толкового допроса не выйдет. А компетенцию вашу я вынужден расценить как недостаточную. Но мы это поправим. Благоволите за мной.

Всеобщее изумление подытожил Уго обычным для себя манером:

– Эй, клистирная трубка, ты не широко шагаешь?! А ну, стой! Сейчас с тобой люди говорить будут…

– Обождите, дорогой друг! – перебил его Гектор, смешно вздернув бороду. – Игнасио и так собрался поведать нам что-то интересное, так пусть поведает без помех. Расспросить его успеется.

«Не пойму, видел я его раньше или нет? – пронеслась через голову бургундца несвоевременная мысль, – ведь обличие у доктора самое знакомое! Седая борода не длинная, не короткая, нос, как клюв, если вспомнить без шлема, так и волосы… Нет, ерунда какая, право, очень характерный тип – раз увидишь, не забыть потом, верно помстилось! Но отчего, скажите на милость, он кажется таким знакомым?»

Между тем Хименес пробирался до горнего места, обогнул лавку с мертвым шотландцем и, бодро протопав про трем ступенькам, достиг алтаря. Жертвенник, покрывала запрестольная риза, на которой стоял потир, накрытый дискосом – не разобрать, золотым или позолоченным, и богато переплетенная книга – Евангелие, конечно. В лучах заходящего солнца клубилась пыль, овевавшая натюрморт наступающего запустения и неухоженности. Видать, давненько не проходилась здесь рука служки, направляемая строгим окриком отца келаря. Впечатление усиливалось двумя вазами, что вмещали не букеты уже, а натуральные гербарии, до того высохли цветы.

За алтарем высился резной иконостас о пяти ажурных башнях. Ловко устроенные проемы совпадали с тремя витражами в храмовых стенах: Богородица, Мария Магдалина и в центре – воздевший руку в благословении Иисус. Все трое в компании живописных святых, казалось, с неодобрением поглядывают и на утвердившееся запустение, и на вооруженных гостей, которые ради грешных резонов не удосужились обнажить головы в доме божьем.

Испанец, совсем забыв о побитом обличье, упелянде без пояса и даже экспроприации кошелька, смотрелся осанисто и важно, словно осознавал собственное не случайное здесь появление. Будто не арестант – хозяин здешних мест. Будто не допрос его ждал, а исповедь… Или проповедь?

«За каким дьяволом, прости Господи, он нас именно сюда приволок и что собирается показать? – подумалось Филиппу. – И как же неудачно получилось с Петронием и этим вторым испанцем! А я, болван, не додумал задержать их на квартире!»

Хименес сделал приглашающий жест, мол, пожалуйте, господа. И господа пожаловали за алтарь. Смущенный вторжением в святая святых де Сульмон непрерывно крестился, то и дело хватаясь за шлем – не снять ли, в алтаре-то? Германец грохотал по камню стальными сабатонами и мрачно глядел из-под забрала. Рыцарь и шеф герцогского аудита тоже, но не мрачно, а скорее с ожиданием неприятностей.

Неприятности шагали с той стороны престола. Жирная итальянская – Петроний, и худощавая, как копье – испанская, мутный магистр искусств, доктор Гектор Аурелио, подагра его посети. А еще десяток их наемников, оставшихся в тылу под приглядом лучников из гвардии самого великого герцога. Лучников всего пара, поэтому приходилось закладываться на присутствие целой вооруженной банды и не снимать шлемов даже там, где мирянин даже самой легкой шапочки не мог себе позволить.

Наконец, все собрались.

Подножие горнего места было ожидаемо вырезано в виде Голгофского камня. Под ним стояли три кресла с высокими стрельчатыми спинками, устроенные на случай архиерейского визита Его Святейшества епископа, где тот мог отдохнуть в ходе литургии. По правую руку на стене висел до-древний миндалевидный щит с полустертым гербом. По потрескавшейся коже с трудом читался восставший золотой лев на червленом поле. Над щитом на вбитых в стену крюках покоился такой же старинный меч с простым, но на свой архаичный манер изящным эфесом – полуовальное навершие, заостренное к краям, и узкая, сильно изогнутая крестовина. По всему видать – подношения стародавнего донатора.

Судя по дальнейшему, Хименес забыл не только о побоях, но и о приличиях.

Он уселся на центральное кресло, заложив ногу на ногу. Поневоле его пленителям пришлось выстроиться рядком напротив. Будто школяры перед строгим профессором, право слово. Вот только школяры сверкали разномастной воинской справой, что делало картину вовсе странной и более того – неуместной в алтарном интерьере.

– Здесь масса интересного! – начал было доктор. – Вот меч и щит, их даровал после Первого Паломничества рыцарь, штурмовавший Иерусалим, представляете? Сир… а, запамятовал его имя. Это настоящая часть города, часть истории, представляете?

– Ты чего расселся? Говорить будешь – Уго с солдатской прямотой принялся расставлять приоритеты, проигнорировав экскурс в прошлое, а после, подумав, добавил веское: – А, козел?

Испанец номер два (или один – как поглядеть) пропустил оскорбление мимо ушей, пожевал губы и ответил невпопад:

– Вы знаете, почему именно здесь поставили церковь? А поставили ее давно, лет полтораста назад. Этот добротный храм совсем новый, раньше здесь высилась капелла куда более скромная. До нее была сельская часовня во времена уж совсем стародавние, может даже от Карла Великого. Еще раньше римские жрецы как бы не при Юлии Цезаре выстроили здесь храм во имя Аполлона Целителя, а до них здесь любили приносить жертвы друиды кельтского народа белгов. Камни разрушенного римского храма по сей день здесь – в храмовом основании. И самый главный для нашей истории камень никуда не делся. Тот огромный валун, что приволокли кельты для своего богопротивного жертвенника. Он торчит из фундамента – прямо под алтарем. По первости думал – досужие враки, потом довелось проверить, и правда – торчит. Слишком велик, не смогли его утащить. Словом, храм был здесь всегда, как только появились люди. Быть может, и до кельтов здесь кто-то взывал к высшим силам.

– Ты… вы это к чему? – решился уточнить Жерар.

– Да, толку нам с твоих баек? Кельты какие-то, римляне! Давай по делу! Или прямо здесь прибью! – Уго злобным рыком поддержал младшего товарища.

– Я, кажется, догадываюсь, – улыбнулся Гектор с пониманием.

– А я – нет, – пискнул Петроний.

– Говори, гад! – это, понятно, снова Уго.

Хименес покачал головой и устроился в кресле поудобнее. Его вовсе не смущал престранный контекст, то, что он попирает епископское седалище, и вполне вероятная перспектива скорой расправы.

– Неужто никто, даже проницательный и осведомленный мэтр Аурелио, не слышали о чуде Сен-Клера?! Здесь, над древним камнем, искони исцелялись безнадежные больные. Стоило отстоять моление подле него – и любая хворь отступала!

– Это не вранье, – подтвердил Петроний. – Я справлялся по своим источникам. Вот только давно это случалось последний раз.

– Быть может, досточтимый мэтр! Но не вполне! Дело в том, что камень теперь накрыт алтарем, да и не подойти к нему близко – сами видите, кто же сюда паломников пустит? Но исцеления случались! Это документальный факт, который я проверил по местным метрическим книгам от тринадцатого века. Давненько? Давненько. Стоило взгромоздить поверх валуна настоящий храм, как чудеса разом прекратились, а слухи – нет. Вот эти-то слухи меня весьма заинтересовали по причине, которую брат по Ордену хорошо понимает. Наш коллегиум не принял их во внимание, а я – принял, предприняв собственное расследование. Оказалось, не слухи это были – факты. И вот ваш покорный слуга здесь! Признаюсь, после первого посещения я был сильно раздосадован. Настоятель и дундук-бургомистр не давали доступа к алтарю. Тогда я решил заручиться поддержкой самого надежного человека – Людовика Валуа. Нынче времена сами знаете какие, кто, как не король, может мне помочь? Я обещал ему некие перспективы, если он возьмет Сен-Клер, а мне – позволит исследования. Коли у меня ничего не выйдет, королю достанется целый богатый город на границах заклятого врага. Коли выйдет – как я и говорил – перспективы самые радужные. Но Валуа хитер, настоящая лиса! Сам заговаривал мне зубы, а за спиной отрядил своего поверенного – разведать обстановку и еще кое-что, полномочия у него были самые широкие – его величество очень любит загребать жар чужими руками.

– Наш друг Синклер нанял банду головорезов, которые должны были под шумок захватить это место, я уже понял. И король как будто не при делах, если вдруг что-то пойдет не так. Просто крупная шайка дезертиров погуляла, честь короны не запятнана, – сказал Филипп и кивнул. – Пока не понятно, что за морковку вы пытались повесить перед монаршим носом и что, черт возьми, за Орден такой?

Рыцарь осекся, поймав себя, что чертыхается не просто в храме – у алтаря, а Хименес продолжил, радостно возвысив голос – от понимания.

– Именно, сир де Лален! Именно! Вроде все шло хорошо, но я не учел въедливость и возможности доброго короля Луи. Он запустил в собственные бездонные архивы не только меня – за мной следили, перепроверяя, что ваш покорный слуга накопал. И вот тогда Валуа заподозрил, что зубы заговаривает не только он мне, но и я ему. Потому как это место может не только исцелять. Что возможности его гораздо больше. Тут-то мне пришлось срочно менять климат, я воспользовался помощью верных людей и сбежал в Бургундию. Ибо второй человек, могущий мне помочь, вполне естественно, Великий Герцог Запада! Ваш старый тезка, сир де Лален, мне не очень-то верил, хотя лично ему чудесное лечение не помешало бы. Возникло затруднение. Дело шло слишком медленно, а братья по Ордену уже наверняка беспокоились, куда это я запропастился? Так, брат Гектор?

Тот молча склонил голову и опять улыбнулся.

– Положение сложилось хуже не придумать. Признаюсь, думал послать в город верного человека и заразить колодцы холерой, потому что эпидемия – это отличный повод заручиться поддержкой Его Светлости, ведь я отличный врач, в чем он имел шанс убедиться. Представляете, до чего дошло? Заразить! Город! Холерой! – дон Игнасио выделил каждое слово восклицанием – для убедительности.

– Так это ты, сволочь, учинил здесь бардак?! – рявкнул Уго. – Рассказывай теперь: ме-ме-ме, хотел отравить, но не отравил! Может, и не отравил, но с французами якшался и банду на Сен-Клер навел именно ты!!! Это из-за тебя, подонка, мы здесь протухаем… Пытать! Четвертовать! На колесо гниду!..

Де Ламье задохнулся от нахлынувшей ярости и едва опять не потянул меч. Злоба его была настолько густой, что Филипп невольно дернулся – хотел остановить молниеносную руку своего наставника, который мог зарубить испанца быстрее, чем глаз моргнет. Но немец выдохнул, выпрямился и довольно пропел:

– Э-э-эх, привезем мерзавца в Брюгге! Насчет четвертования загибаю лишку, но уютный пыточный подвальчик и плаха с топором сияют тебе, как рыцарская клятва! – германец ахнул рукавицей в бронированную грудь, аж эхо загуляло по храму, а испуганная пыль разлетелась по сторонам, недовольно кружась в витражном свете.

– При всем почтении, теперь это крайне маловероятно, – возразил Хименес. – Только я и правда не травил колодцев. Не пришлось. События понеслись, как горный сель! Сын и наследник Его Светлости утерял терпение, начав войну, каковую родитель не санкционировал, но его было не удержать. Я так понимаю, вы, господа, приняли самое горячее участие? Контузия грудины, сир Филипп, я не ошибся в природе вашего кашля? Далее в Льеже схватили королевского поверенного Джона Синклера и доставили ко двору. И тут, я сам не поверил, из Сен-Клера прибыла депеша о том… что началась эпидемия!!! Каково?!! Вот это сюжет! И наконец, мне сообщили, что по Бургундии рыщет мой проницательный брат по Ордену – прошу любить и жаловать!

Дон Игнасио наставил палец на высокого испанца.

– Гектор, почему ты сразу не помчался в столицу, раз уж выследил?

– Надо было проверить, чем ты занят и не нашел ли случайно того, что мы столько веков разыскиваем. Капитул, как обычно, отмахнулся от твоих инициатив, а…

– Магистр! – перебил Хименес, всплеснув руками. – Магистр лично тебя послал? Так? Ну, конечно, а кого же еще! Любимый ученик! Эх, проклятая бюрократия, пары недель не хватило из-за этих нудных крючкотворов! Ну да ладно, не в игрушки играем, брат Гектор! Рад, что ты здесь!

– Спасибо на добром слове, но…

– Мы вам не мешаем? – вклинился Филипп. – Я рад, что вы все рады, но давайте ближе к делу: что за эпидемия, какой такой Орден, что вы искали?

– Давно, очень давно наша организация старается найти один предмет, а скорее явление… Впрочем, какова ирония! Поколения изысканий, пытливые умы и настоящие подвиги! И! Брат Гектор, догадайся, кто нас опередил? Два жадных дурака! Бургомистр и настоятель, наслушавшись моих резонов, сговорились сплавить вашего покорного слугу, а сплавив – проверить и завладеть предметом! Не стоит недооценивать предсказуемость тупизны! Они вскрыли алтарь! И начали копать под валун! И нашли!!!

– Да что они нашли?! Говорите толком!

– Его! Осколок Тьмы!

Хименес в сердцах хватил о подлокотник. Лицо его больше не было ни вальяжным, ни радостным. Он осунулся, сгорбился, опустил голову, будто человек смертельно усталый или даже больной, надолго замолчав. Де Ламье это надоело. Он подошел, хватая доктора за волосы и поднял его рывком на ноги.

– Что ты плетешь?! Какой осколок?! Какой еще тьмы?! Тень на плетень это все! А ну колись, дегенерат!

Неизвестно, что собирался сделать Уго. Хотя, скорее всего, снова, но уже основательно испанца избить. Да так, чтобы мясо полетело. Невзирая на то, что место к применению старого доброго насилия не располагало. И вряд ли кто из присутствующих смог бы его остановить. Кроме Петрония, который просто заговорил.

– Он не плетет, дружище, не наводит тень на плетень. Оно… он реален. Этот самый осколок, или как его звать. Я последние годы много думал и много проверял. В частности, смутные слухи об одной организации, которую зовут просто – Орденом. Они кое-что искали, искали долго, но ты же знаешь, поиски – моя профессия. И я нашел, как мне казалось. Но как воспользоваться находкой, дружище? Искать я умею, а вот в науках не силен. Представляешь, такая удача, узнаю, что неподалеку бродит уполномоченный этого самого черт знает какого Ордена. Я послал ему весточку, он откликнулся, и вот – мы все здесь.

Де Ламье бросил доктора обратно в кресло и всем телом, скрежетнув латными сочленениями, повернулся к трактирщику.

– Ты-ы-ы! – германец опять сорвался на рык. – Ты самый гнусный и самый хитрый тип, что мне доводилось встречать!

Но ты какого хрена здесь искал?! Или ты тоже играешь в эти игры!? Между королем и герцогом! А?!

– Нет, дружище, – грустно пропищал Петроний, – я не играю, я умираю. Мне год остался, а может, два, и все. А не хочется, брат. Кинжал меня на нашел, от яда спасался, кони меня топтали, ты, дружище, едва не отправил на тот свет. Швейцарские пики нам грозили, мечи и петля палача, ты помнишь прежние времена? И теперь веревочка свилась почти до конца. Да только я всю жизнь умел искать и находить верные шансы. И вот он – шанс.

– Чего?! Какой шанс?! Чудесное исцеление?! Ты-то в эту брехню как поверил?!

– Не поверил – проверил. И с доном Гектором пообщался в пути – я умею. Но ты прав, речь не о чуде. Не об исцелении. О бессмертии. О власти, безграничной настолько, что император покажется бледной тенью.

От таких новостей Уго выкатил глаза. Услышанное казалось бредом. Бредом даже на фоне тех странных и страшных событий, что преследовали отряд по дороге и в самом городе. Жерар разинул рот в удивлении. Гектор Аурелио, проклятый магистр искусств и медицины, улыбался и молчал с пониманием. А Филиппу будто горсть льда за шиворот высыпали – он испугался. Ведь не могли сразу трое: Синклер, Хименес и Петроний – врать или ошибаться так складно и одновременно!

Если же не было лжи, не было ошибки, то даже часть правды оказывалась чрезвычайно пугающей. Бургундец, как и его товарищи, пока не постиг, насколько. И постигать, говоря почестному, не желал. О чем-то определенно догадывался Уго, прятавший страх за богохульствами и буйством. Вот только поможет ли, а если поможет, то как надолго? Внутренний голос подсказывал Филиппу, что нет.

Хименес, занятый восстановлением остатков прически, вновь растревоженных грубой германской пятерней, пропустил ругань де Ламье и вновь повел рассказ.

– Оно, он! Он питается человеческими жизнями, душами, если хотите. Пока Осколок спал, сие место просто изливало его силу. Сила эта, даже усыпленная, – огромна. Думается, именно она исцеляла людей. Но когда тех самых людей стало много (ведь Сен-Клер куда как многолюден – тысячи их!), а бургомистр с настоятелем потревожили древний камень, – осколок пробудился.

Хименес оглядел спутников исподлобья.

– Он здесь. Он живет. Он действует. Именно из-за него начались лихорадка и настоящее безумие. Горожан стала охватывать чудовищная ярость – вы сами видели и юношу, и ту даму – в переулке. Иногда они убивали голыми руками, зубами, палками. Все это последствия жизни Осколка Тьмы, – испанец горько и коротко хохотнул. – Х-х-ха! Гектор! Кто придумал столь дурацкое название, ты не помнишь? Впрочем, за неимением лучшего… Пусть будет так.

– Если. Ты. Сейчас. Не. Пояснишь. Я. Тебя. Убью, – отчеканил германец, положив руку на меч.

– Как я и говорил, теперь это крайне маловероятно. Но в сторону. Вы хотели ясности? Я обещал ее показать? Ну что же… все пояснения даны. Как сказано в Писании: имеющий уши слышать – услышит. Пора, чтобы имеющие глаза видеть – увидели. И как речено в старину: Sapienti sat. Впрочем, это уже все равно.

Хименес ткнул рукой в сторону престола.

– Алтарная плита, сдвиньте ее. Столь мощным мужам это не составит затруднений.

Никто и пошевелиться не успел, когда де Ламье, в два шага подскочив к алтарю, уперся в край плиты, крякнул от натуги, и двухдюймовый мрамор со скрежетом подался на пядь. Потом еще. И еще. И еще. И…

Могучий, бесстрашный воин, повидавший на своем веку такое, что хватило бы на три жизни, не боявшийся ни Бога, ни черта, ни человека, который на грешной земле бывает страшнее и того и другого, внезапно тонко вскрикнул. Да не вскрикнул, почти завизжал, отступил на шаг, запнулся и покатился по полу в грохоте лат.

Спустя миг спутники поняли отчего.

Если это был осколок, то каково же целое?

* * *

Над алтарем стояло сияние, не излучавшее света. Тьма, не знавшая ничего, кроме тьмы, древнее самой тьмы, темное настолько, что могло быть светом, но не было им. Нечто крохотное, как точка, и одновременно казавшееся огромным, больше вмещавшего его алтаря и даже собора. Оно не имело формы и обладало всеми формами этого мира и чего-то, что было далеко за его пределами. Взор легко пронзал его и не мог пробиться, как через каменную стену, ибо осколок был прозрачен и глух одновременно. Но вглядываться в его нутро было невозможно – казалось, что ты канешь в этот водоворот навсегда.

Жерар лязгал зубами от ужаса.

– Они… они на этом готовили причастие? – только и смог вымолвить он.

Петроний, отступая назад, силился закрыть лицо руками.

Уго скреб латными башмаками по камню, норовил встать и отползти от почерневшего в не-свете алтаря подальше.

Гектор в остолбенении выкатил глаза, вглядываясь в Осколок.

А Филипп простонал:

– Почему оно нас не убило? Почему оно нас не свело с ума? Почему мы до сих пор живы? Это же… это же…

– Вы живы, потому что я не дал вас убить. Вы были нужны, – Хименес поднялся из кресла, двинувшись медленно вперед.

– Зачем?

– Хозяину нужны руки, хозяину нужен воин, хозяину нужна тень. Воину нужен проводник, чтобы найти хозяина. Теперь все в сборе, вы здесь, – доктор еще на шаг приблизился к алтарю.

– Какой хозяин, какая тень? – слабо даже не проговорил, проскрипел рыцарь, чувствовавший, как его голову, саму его суть буквально разрывает близость исполинской мощи и сияющей тьмы.

– Вы хотели завладеть вот этим, а, Гектор? Орден – сборище ослов, не лучше дурака короля, жадного идиота бургомистра. Предмет! Оно похоже на предмет? Оружие? Попробуйте взять его в руки. Власть? Управьтесь с нею. Бессмертие? Есть вещи гораздо хуже смерти. Смотри, брат, – вот что ты искал и наконец нашел. Но обрести ты его не сможешь, – доктор наконец обернулся к Филиппу. – Как я и сказал, рыцарь, вы были нужны. Но больше нет – лишь один из вас. Хозяин – это я. Я обрел частицу тьмы пришельца с черных небес.

– Но как? – выговорил дон Гектор. – Это считалось невозможным, во всех книгах, везде!

– Орден – сборище ослов, брат. Есть только один способ и одна цена – жизнь. Я его и оно – мое, потому что я заплатил цену, – Хименес дошел до алтаря, повернулся к нему спиной и развел руки, словно пародия на распятого Иисуса, немо смотревшего с витражных стекол.

Сияние тьмы обволакивало испанца. Обнимало его. Было им.

– Ты опоздал, брат. Все опоздали. Я объявляю себя Хозяином! – пророкотал внезапно мощный голос.

И Тьма исчезла.

– В какие игры ты здесь играешь, чертов колдун? – засипел Уго, поднимаясь с пола. – Я убью тебя, я сожгу тебя и весь этот чертов город!

– Сожгу? Какая бедная фантазия, – Хименес, или то, что было испанским доктором, улыбнулся, или улыбнулось, растянув бескровные губы.

– Цена – это жизнь, говоришь? Уплачено многократно, готов еще! Я не ученый засранец, но эту игру выучил на отлично! Попробуй доброй стали! – вновь сверкнул меч, затрепетавший у латного плеча, а голос, слова де Ламье вновь обрели силу и, казалось, зажили своей жизнью, мечась под сводами храма. – Ни один говнюк не устоит против двух футов острого железа в брюхе, вот что я верно выучил!

– Игра? Вы постоянно говорите об игре, сир, видно, вам это нравится. Ну что ж, наслаждайтесь.

Из глубины нефа кто-то вскрикнул, а потом раздались чудовищные богохульства, изрыгаемые лучниками Службы Тела и бандитами.

Филиппу, да и всем, кто имел глаза, чтобы видеть, хватило мига для понимания причины.

Мертвый шотландец, скрежеща латами, вставал с погребального стола.

Глава 12

Рыцарь, Антиквар, Тень и прочие примкнувшие

Рыцарь

На город Сен-Клер мчалась гроза. Тучи накрыли его споро, как тапок накрывает таракана. Только что закатное летнее солнце ласкало местность лучами, как вдруг жару и духоту разогнали порывы ветра, все набиравшего силу, аж двери и незапертые ставни захлопали, а вывески, скрипя шарнирами, разволновались на перекладинах, будто корабельные вымпелы при свежем бризе. За ним пришла тишина и мертвый штиль, еще более неожиданный после короткого, но впечатляющего воздушного буйства.

Сплошной иссиня-черный бурлящий покров, однако, своего бега не укротил ни на миг. Тучи налетели, идя низко, почти касаясь шпилей храма и ратуши. Половина неба потемнела, а свет второй половины больше не казался теплым. Но и ему оставалось недолго, потому как грозовой фронт наступал с неотвратимостью тяжелой кавалерии, взявшей разгон с копьями наперевес. Впрочем, какой владыка может заполнить землю атакующими эскадронами от горизонта до горизонта?

Ощущение непередаваемой злобной мощи пало на город, человек внимательный и чуткий завсегда сказал бы, что дело не в одной только буре. Никакой шторм сам по себе не мог быть настолько свиреп и могуч. Что-то притягивало его изнутри самого Ситэ, как огромный морской водоворот увлекает в воронку океанские воды. И было то притяжение могущественнее и злее самой сильной бури.

Да только не было на улицах никого настолько проницательного или заинтересованного. Но кое-кто в городе все-таки был, не прячась от надвигающегося бедствия. Что-то двигалось между домов, повинуясь все той же магнетической силе, что и гроза, приближаясь со всех окраин к центру.

А во дворике бывшего бургомистрова дома тащили караул лучник и сержант, которым перемены погоды очень не нравились, но оба вряд ли могли считаться достаточно проницательными и чуткими – не та специфика службы.

– Ты же, говорят, местный? – спросил лучник у напарника, который совсем недавно по пути к Сен-Клеру просвещал рыцарей касательно особенностей окрестной топографии.

– Местный, местный, а что? – пробормотал сержант, пугливо оглядывавший доступный взору кусок неба, что не закрывали крыши и стены.

– Часто у вас такое? Ну, вот этакое? – лучник указал на близкий городской горизонт.

– Бывает, вот только не помню, чтобы летом гроза приходила с заката. У нас обычно если грохочет, то с юга или севера.

– Грохочет? Так пока не грохочет! Мож быть того, пронесет? – с надеждой в голосе уточнил бравый стрелок-гвардеец, в эти минуты вовсе не смотревшийся героем.

– Ты дурак? На толчке тебя пронесет… – сержант собирался указать очевидную глупость подобных надежд, но природа его упредила, шандарахнув молнией и мгновенным громом такой силы, что стекла зазвенели, словно разом зал-пировала батарея двадцатипудовых осадных бомбард.

– Бургундский постовой, исповедуйте меня семеро!!![63] – лучник присел, невольно накрыв шлем руками.

– Не блажи! – сержант перекосил рот, надсаживаясь в попытке перекричать затихающий, но все еще дьявольски громкий рокот. – Бегом в конюшню! Скажи Аноку – пусть командует запирать все ставни, а то сейчас как ливанет! Потонем! Марш, марш!

– Как же пост?!

– Покараулю! Давай, двигай! И куда понесло наших наемников вместе с господами, а?!

За первой молнией последовал хороший заряд ветра, заставивший выть печные трубы во всем городе, а за ним прилетели капли дождя, как осколки от попаданий тех самых бомбард на двадцать пудов каждая. Сыпали они все гуще и кончаться не собирались.

* * *

В конюшне, или, точнее, нынешней временной казарме аудиторского отряда Его Светлости, жаловались кони. Умные и не очень умные животины чуяли бурю. Понятно, раздавалось испуганное ржание, перестук копыт, чей-то дестриэ от чувств принялся грызть дверь денника, и жандармский паж теперь уговаривал дорогостоящую тварь прекратить – как бы не случилось колик.

Дизанье лучников сидел на скатке сена в коридоре – в самой середке, откуда открывался удобный обзор по всему расположению, и был мрачнешенек. Личного состава не хватало. Катастрофически. Вроде бы – толпа народу. А поди – караул во дворе нужен, к черному ходу человека поставь, неплохо бы и к окнам второго этажа в бургомистровом доме. И ко всему этому нужна смена, а еще резерв – на всякий случай, мало ли что. Одновременно надо потихоньку, но поступательно и неотвратимо собираться, ибо шеф недвусмысленно намекнул, что в этом гнусном городишке отряд не задержится.

Из оперативного уравнения придется исключить жандармов. Не пойдут они ни в караул, ни тем более паковать пожитки. Воевать – пожалуйста (хотя не хотелось бы). Но для всего остального слишком они элитные, слишком белая кость, слишком опора герцогства. Не приставишь опору к черной работе. Опора служит и должна радовать просто потому, что она такая надежная сидит рядом. С одной стороны, шеф де Лален приказом оставил его, Анри Анока, ветерана и заслуженного бойца – старшим. Сиречь приказать он сейчас мог что угодно и кому угодно. Но вот господа жандармы, как ни крути, – не из его подчинения. А их сержанты и пажи – их. Захотят, могут не дать ни человека. Захотят – дадут. И ничего не попишешь – такая вот служба.

Шеф – тот в своем праве, но отчудил напоследок! Надо же было догадаться уволочь всех рыцарей и себя самого, оставив квартиры на попечении лейб-лучника? За каким, скажите на милость, бесом?! Неужто было не… э-э-э-х, чего уж теперь! Нынче лишь волочь наряды и ждать, когда их милости выкажут милость явить их милость. Ну, то есть вернуться в казарму, взяв команду на себя.

Пока вроде бы выкручивался.

Но настроение было так себе. Еще и ненастье разыгралось – вон окошки как потемнели.

Пажи и свободные от вахт кутилье суетились, как и было велено, поступательно, но не торопясь. Уже запакованы тороки с провизией, наполнены бурдюки и фляги, сбруя на перекладинах перед денниками – хоть сейчас выводи седлаться. Большая часть прислуги разбиралась с запасным оружием и ненужными в данный момент деталями доспехов, чтобы, значится, схватил и сразу погрузил. Вторая, меньшая часть, вдумчиво потрошила амуничник, как бы это сказать, аккуратно мародерствуя. Оно, конечно, некрасиво. Да только ведь пропадут и дорогие седла, и стремена отличной ковки, и мундштучные да пилямные оголовья, и седельные чемоданы из добротно выделанной двойной кожи с полотняным подкладом.

Они же большущих денег стоят, так? Так. Долго им лежать без пригляда? Или сопрут, или без всякой пользы рассохнутся, а железо проржавеет. Или пожар и тогда вообще…

– Ибо прах есьм и к праху отыдеши[64], - так прокомментировал мысли о возгорании заслуженный лейб-лучник, говоря мрачно, даже грустно, но достаточно громко, чтобы его услышал пробегавший мимо кутилье.

– А, начальник? – боец остановился, замерев с седлом в руках.

– Знаешь что… М-м-м… – привычный солдат начальственное мычание не перебивал. – Ты, Крюшо, караулил в доме бургомистра? Знаешь, как пройти в ратушу – там дверка такая, да?

– Так, пожалуй, что и знаю.

– А флигелек видел с той стороны? По всему выходит, там местный арсенал. Возьми Жакуя, пусть не мается дурью, и айда через ратушу прямиком туда. Поглядите хозяйским взглядом, вдруг что пригодится. Сильно сомневаюсь, что у местных жадин найдется добрая сталь, но вот кабы у нас случились заместо охотничьих арбалетов настоящие боевые – вот это было бы дело. Раздадим пажам, вдруг пригодится. Да и вещи недешевые – как мы их оставим-то без пригляда, сам рассуди?

– Э-э-эт мы враз, старшой, эт мы могем! – Крюшо заулыбался при одном намеке на расширение мародерства.

И утек, выкликнув пажа Жакуя, который бросил делать вид, что работает, вооружился здоровенным рабочим топором для беспроблемного вскрытия дверей и утек вслед.

Хозяйственный Анок успел подумать, что шеф за грабеж вряд ли заругает и что не худо бы проверить караулы во дворе и в доме. Это единственное место, которое не поддавалось визуальному контролю, ну, понятно – не поглядеть сквозь стенку, придется отрывать зад от сена и переться личным явлением. Очень не хотелось, да и зачем, но – надо. Еще один взгляд вдоль коридора: жандармы и сержанты кто в деннике отдыхает, кто при конях, остальные трудятся, лучник при черном ходе на месте, лучник при самом большом стойле, в котором заперли повязанных наемников, – бдит. Пора, стало быть.

Анри с кряхтеньем (набегался, наломался за последние дни) приподнял себя над тюком, как вдруг на улице загрохотал гром, завыл ветер, да так, что дизанье присел обратно и без всякого кряхтенья, словно юноша. Потом хлопнула дверь и в конюшню вбежал караульный.

– Командир, командир, велите запирать ставни! Сейчас ливанет, буря, ужас! Зальет к бесу!

– Да твою же мать! – только этого не хватало, подумал Анок, хотя все к ненастью и шло, – чего встал, вертайся на пост, сейчас разберемся! Ну, давай, давай, марш кругом! Знаю, что дождь, не растаешь!

Лучник обернулся к копошению вокруг амуничной комнаты, раскатывая командный рык:

– Эй, будто не слышали? Слышали? Бегом – к ставням! Затворяйте все на крючья и запоры, да проверить по два раза – не выворотит ли ветродуем! Кровля навроде добрая, не успела прохудиться, но…

Изложить стратегию во всей красе он не успел – ему не дали. Не воспарила военная мысль под давлением материальной пятерни, которая нахально против всякой субординации ухватилась за кольчужное плечо.

«Совсем ребята плохие стали, даже распекать жаль, однако придется!» – решил было Анок, медленно поворачивая голову и уже набрав воздуха, чтобы как следует от всей души…

– Эй, ты чего? Говори толком! Да что с тобой? – сказал он лучнику, который и хватал Анри за рукав.

Бравый вояка, как и думалось начальству, оказался совсем плох. Глаза навыкате, рот полуоткрыт, блеет что-то. И он покинул пост! Господа, нечто неслыханное, его лучник самовольно покинул пост при задержанных бандитах! Рожа при этом смотрелась до такой степени напуганной, или, скорее, неправильной, что вместо страшных ругательств дизанье стал участливо интересоваться.

– Ваше сияте… ше-ше, вы… Вам! Ам-м-м, на-на-начальник, поглядите, там… там… там… Оно, они, мы как бы… э-э-э…

Сообразив, что ничего путного от подчиненного он не добьется, гвардеец предпочел пойти и глянуть. На улице знатно грохотало каждую минуту, словно адские псы выла буря, вдобавок по крыше, стенам, ставням заколотил ливень, настоящий великий потоп. Все это вкупе с ржанием опять перепугавшихся коней, топотом служивых ног начисто заглушало любые звуки тише выстрела из серпентины.

Но временный карцер исторгал из себя какие-то незаконные вибрации. Определенно. Просто говоря, внутри кто-то отчаянно матерился, а кто-то или стонал, или подвывал.

– Ну и что тут происходит, господа бандиты, подонки, уголовники и прочая мразота? Хотите огрести? – спросил Анок, обращаясь к зарешеченному окошку в двери стойла.

Пленных рассадили с умом. Всех более-менее целых – рядком, руки завели за толстенную жердину и на веревку. Не дернешься, а руки под петлями не затекут, так как вязать намертво нет нужды. Крепко раненных после немудрящего лечения уложили на сено к противоположной стене.

Господа мразота вели себя… странно. Во всяком случае, лейб-гвардии лучник не мог сравнить подобное ни с чем из собственной бурной биографии. Один разбойник в середке крупно трясся и дергал головой во все стороны, непонятно, как она держалась на плечах. Его сосед, наоборот, сидел, вытянувшись в струнку, напрягшись так, что напружиненные шейные жилы было видать даже в скудном освещении. Глаза его выкатились из орбит и не моргали, а челюсти безостановочно клацали, как испанские кастаньеты. Он разевал рот и немедленно захлопывал его со всей силы, непрерывно скалясь и все тараща и тараща зенки.

Товарищи, пытавшиеся отодвинуться от беспокойной пары в середке, издавали все те незаконные звуки, что сумел разобрать Анок. Они что-то кричали и ругались.

– Эй, начальник, отсади нас, права не имеешь запирать добрых людей с психами! Видал, чего деется, начальник? Лепилу зови, а нас отсаживай, гадом буду!!!

– Поговори мне, падаль! – отозвался старший лучник.

– В натуре, начальник, будь человеком, стремно же! – продолжали подвывать откуда-то снизу и сбоку, там, куда Анри при всем желании не мог заглянуть через небольшое окошко.

Он сразу заподозрил неладное. Что если все это дурацкий спектакль, а одному из наймитов удалось освободиться, и теперь он подкарауливает зазевавшегося стража в углу денника? Проверить это было никак не возможно, если не заходить внутрь стойла. А это в свою очередь – тупейшая дурость. Коли заходить, так при оружии, да сам-третей.

– В батоги захотел, говнюк?!

– Хоть в жопу трахни, начальник, только пересади братву, это ж в натуре беспредел бескрайний… Ай, бля, ты погляди!!!

– Заманчиво, но ты меня за идиота держишь? – сказал Анри, как вдруг от неожиданности отпрыгнул.

С той стороны решетки на него смотрело внезапно и совершенно беззвучно появившееся лицо. Смотрело в упор, едва не навалившись на прутья. Лицо отличалось бледностью с уходом в синеву, без кровинки. Глаза не моргали. Зрачки не двигались. Но глаза жили. Анок мигом узнал наемника. Этот несчастный заработал двуручным топором шотландца в бедро во время драки на улице. Артерию клинок не задел, но дыра вышла знатная и кровила так, что не надо было степени по медицине для полного понимания его шансов. Маловато тех шансов.

Однако теперь он стоял и смотрел сквозь оконце. Стоял, хотя днем не мог подняться на ноги и часто терял сознание.

Раненый бандит засипел. Лицо сменилось затылком со свалявшимися с соломой волосами, и он стал удаляться, раскачиваясь в решетчатом поле зрения. Чудесное исцеление товарищи встретили залпом чудовищных богохульств, а когда хворый повернулся, натурально принялись выть, уже без всяких слов.

Анри затряс башкой, прижав руки к вискам.

Что, поведайте, любезные дамы и господа, здесь вообще происходит? И что делать ему, дизанье Службы Тела Его Светлости? Усилить посты? Поднять личный состав к бою? Но с кем? Объявить выговор и внеочередные наряды невиновным? Вздвоить ряд и… и что? Ни один привычный, годами испытанный на нем самом и им самим рецепт не казался действенным. И тут:

– Шеф, шеф! Подите сюда! – закричал вдруг караульный на посту у черного хода на улицу. – Там какая-то хрень! Мы же трупы наемников рядком выложили вдоль стены! Таперича там кто-то топчется, мабуть, горожане грабить пришли! Хотя они ж до исподнего того, чего грабить! Вот я и говорю, шеф, вы б глянули, а то в щелочку не разобрать из-за дождя этого чертова!

Анок, вовсе потерявшись в потоках всей этой нелепицы, шагнул было к черному ходу, как из денника за спиной раздалась не многоголосая какофония, в которой лучник подозревал какую-то пакость, а один пронзительный вопль, наполненный такой болью и ужасом, громкий и долгий настолько, что разом накрыл и раскаты грома, и крики в стойле. Из занятых денников разом повылетала вся подвахтенная смена с оружием в руках. А вопль все длился.

– Свет мне, быстро!!! – приказал дизанье, и кто-то сунул ему траншейный фонарь – стальную трубу с узкой амбразурой в дверце. – Пали!!!

Лязгнуло кресало о кремень, на фитиль полетели искры, огонек разгорелся, отразившись в оловянном зеркале. Сноп направленного света взрезал полумрак за решеткой. В центре жердины один трясся, второй – клацал зубами, как давеча. Раненый теперь не стоял у ворот стойла, а лежал поверх одного из бандитов, скрывая его почти полностью. Движения он совершал такие, будто вдумчиво целовал подмятого под себя человека. Сцена была дикая, с таким содомским накалом, что Анри не в первый миг понял, что смертный крик исходит именно отсюда, от этой парочки. Потому что раненый не целовал наемника.

Он жрал его лицо.

* * *

Дверь, ведущая из дома бургомистра в ратушу, оказалась заперта на ключ. Где его искать – Бог весть, поэтому кутилье Крюшо взялся за топор. Доски из отличного высушенного дуба в частой клепке выглядели убедительно. Петли с пожилинами в добрых два фута – тоже. Вынести преграду с пары ударов не вышло бы, невзирая на тяжелый саперный топор и преизрядную силушку солдата.

Крюшо взялся рубить расчетливо – вокруг врезанного в дверь замка. Дело вышло нелегкое. Приходилось целиться в стык с косяком, да так, чтобы не угодить по кованой замочной доске или массивным головкам заклепок. Но дело спорилось, лезвие раз за разом хрустело по дереву, кутилье с хэканьем выдирал топор, замахивался и бил снова и снова. Еще немного, и можно будет вставить в щель массивную железяку и отжать дверь.

Паж Жакуй завороженно следил и постоянно лез под руку с советами.

– Точнее, точнее цель! Эх, зачем из-за головы, надо не сильно, надо аккуратно! Осторожнее, черт здоровый! Сейчас топор загубишь, чем тогда арсенал вскрывать-то?! Там воротина, вестимо, покрепче слажена! Ай, надо было самому! Долго ты возиться собрался? Сила есть, а умом-то Бог обделил! Дай мне, а? Уж я бы давно! Да не попади по гвоздю, второго топора не прихватили! Наискось, наискось бери! Это тебе не в караул через день, тут думать надо!

Сопровождение закономерно бесило бравого кутилье, и он бесился – кто бы на его месте устоял? В конце концов Крюшо пришлось изругать Жакуя «бородавкой маминой писи», обещав всенепременно дать в морду, так что тот навалит полботфорта.

– Держи фонарь ровнее, остолоп, не видно ни пса! – закончил он и добавил: – Чем языком чесать, сходи глянь, кто там ходит!

– Что? Где? Да никто не ходит, это тебе послышалось! – заоборачивавшись ответил паж.

Крюшо, прошипев нечто вроде «еще и в уши долбится, придурок», рыкнул:

– Поговори мне, присосались, понимаешь, к бургундской сиське, не оторвешь, пока не порвешь! Сходи да глянь – не развалишься! Если Анри прислал подмогу – волоки ее сюда, а то знаем, их на помощь, а они по сундукам шустрить! Если просто воруют – все равно волоки, мало ли какую тяжесть со склада тащить!

– А ну как они откажутся?

– А ну тогда я сперва тебе дам в рыло, а после – всем прочим! – оставив дверь, здоровяк Крюшо поднес кулак к Жакуевой физиономии. – Чуешь, чем пахнет?

Кулак показался слуге убедительным. Он хмыкнул и пошел проверять.

Ход в ратушу был устроен в комнатке пять на семь шагов с невысоким потолком – только-только топором размахнуться. Для кладовки великовата, для прихожей – в самый раз. Над низким косяком висела лампа, которую и затеплили от фонаря, так что света едва, но хватало. Вторая дверь, теперь прикрытая, вела в бургомистровскую залу на первом этаже. Там-то чуткий кутилье и смог разобрать звуки шагов, несмотря на болтовню Жакуя, стук стали о деревяшку, а пуще всего – непрекращающиеся раскаты грома, вой ветра и постоянную барабанную дробь дождя по крыше.

Крюшо с раздражением глянул в спину пажа, который успел сделать кругом и теперь плелся на выход – бдеть.

– Трещотка задолбавшая, – тихо прошипел солдат и, обернувшись, поплевал на руки.

Пора рубить. По прикидкам, оставалось ударов пять-шесть. Ну, может, десять.

В прихожей было душно.

Смесь запахов: трудовой пот и немытые военные тела, аромат дорогого елея, который бургомистр не жалел на освещение самых заштатных помещений, прогорклое масло из их собственного фонаря. И чем-то еще потягивало. Да практически дерьмом. Или не дерьмом… Так мог бы смердеть только что вскрытый фурункул. А то еще какая дрянь, о которой думать не хотелось.

Крюшо и не думал.

Топор врубился в дверь, вторая дверь, в зал, скрипнула. И думы о вони пришли сами собой.

Вместо свежего воздуха комнатку буквально затопил тот самый смрад, густой и омерзительный.

«Не фурункул. Какой, к бесу, фурункул! Так воняет гангрена, и не просто гангрена, а человек, от нее, родимой, сдохший, обосравшись напоследок!» – вот что понял кутилье, умевший различать сорта разного амбре, как-никак – приличная карьера за плечами.

– Какого хера вы там устроили, говнюки? Нужник? Я вам обещаю, – дверь под напором стали затрещала, но еще не поддалась. – Сперва в рыло, а потом будете убирать это все руками…

– Крюшо, Крюшо, а чего это он, глянь, а! – ответил Жакуй тихим, очень не характерным для себя голосом.

Солдат обернулся, едва не таранив плечом пажа, который быстро, не разбирая дороги, семенил назад. В свете ламп, теплившихся в зале, в свете Жакуева фонаря было на что посмотреть. Точнее, на кого.

В проеме стояла фигура. Небольшая, тонкая, в длинном одеянии непонятного в скудном освещении цвета. Воняла именно она, фигура.

– Мать твою… – только и смог выдохнуть кутилье, в один миг поняв, кто замер перед ними. – Тот псих, что мы ночью заломали! Он у доктора тут лечился. Вроде…

– А он не бросится? – с надеждой спросил паж, приподнимая фонарь повыше, чтобы осветить лицо пришельца.

Не лицо, личина – бледная до синевы. Глаза неподвижные и словно из стекла. Из стекла, с той стороны коего выглядывал некто или нечто настолько злобный и чужой любым человеческим качествам, что против воли можно было завыть. Или обмочиться – что угодно, только бы не встречаться взглядами с этим. Свет, павший на морду существа, словно стал сигналом. Юноша, когда-то носивший имя Сорель де Латур-Шарези, открыл рот, протяжно застонав. Блеснули обломанные зубы. Стон перешел в хрип, а Крюшо без второго намека понял – точно, кинется. Вот прямо сейчас. Каким стремительным и чудовищно сильным могло быть это тщедушное тело, солдат помнил. А также то, что трое матерых лучников-гвардейцев в боевом облачении едва смогли взять его на кулачках.

Поэтому какие, на хрен, кулачки.

Оно бросилось, прыгнуло с места, сразу, без разбега – вперед, выставив скрюченные пальцы. В тот же миг прыгнул и кутилье. Навстречу и влево, раскручивая тяжелый, не боевой, но на славу отточенный топор.

Полет острой стали пересек путь существа. На уровне шеи, точно и аккуратно, как скальпель хирурга. Мышцы, кожу, жилы и позвоночный столб лезвие развалило, не встретив сопротивления. Голова завалилась на плечо юноши, удерживаемая лишь остатками плоти. В потолок, на стены ударил кровяной фонтан, впрочем, почти сразу иссякнув. Молодой Сорель де Латур по инерции достиг пажа, ударился, обдав того юшкой, и рухнул на половицы. Босые ноги мелко сучили в луже красной, остро пахнувшей ржавчиной крови.

Жакуй, так и не выпустивший фонаря, стоял, привалившись к стене, широко открыв рот и еще шире – глаза. Он судорожно втягивал воздух, начисто утратив волю. Из забытья его вырвал Крюшо. По-простому – грубой пятерней.

– Чего замер! Надо доложить! Да очнись, тряпка! – звук отменной оплеухи. – Шевелись давай!

– А?! – встрепенулся паж, словно разбуженный пощечиной.

– Сказал бы я тебе! А ну, пошел! – кутилье, ухватив ворот слуги, буквально поволок его к выходу.

Но позади вдруг протяжно заскрипели половицы. Паж и солдат оборотили взгляды к покинутой прихожей. При дверях стояло тело со свисающей на бок головой. Лицо превратилось в кровавую маску, на которой продолжали жить глаза, исполненные прежней злобой. Зубы клацнули, пошатнувшись, монстр двинулся на служивых. Впечатлился даже Крюшо. Он матерно завопил и огромными скачками умчался из зала. За ним семенил Жакуй, тихо подвывая от ужаса.

Ретираду провожали раскаты грома, вой ветра и стаккато, которым дождь стучался в крышу, стены и окна.

Вслед беглецам двинулось и наполовину обезглавленное нечто, совершенно не обращавшее внимания на некоторый непорядок с организмом.

* * *

Из стойла с арестантами раздавались смертные крики. Люди убивали друг друга. Зубами, ногтями, руками, убивали, забыв, что они люди, или когда-то ими были. Один наемник, умудрившийся распустить путы на руках, сорвался с жерди и добежал до дверей. Он повис на решетке, тряся ее, выкрикивая нечленораздельные мольбы. Даже руку одну просунул между прутьями, будто в попытках протиснуться наружу из денника, превратившегося в круг ада.

Через недолгие мгновения сзади сверкнули обезумевшие глаза, чьи-то пальцы вцепились в шевелюру несчастного. Нелюдская, звериная сила оторвала немаленького бандита от решетки, а потом с размаху впечатала его голову в прутья. И еще, и еще, и еще раз. Наружу полетела кровь, ошметки мяса и зубы. Бриганд испустил вой, которому невозможно было заглушить треск сокрушаемых костей, вой превратился в стон, да так и затих. Затих и наемник, только застрявшая меж прутьев рука торчала наружу, как нелепый и немой крик «Помогите!».

Из-под двери на пол потекла кровь.

Неспешная лужа расползалась все шире, затекая поверх того самого застарелого пятна, что так насторожило в ночь заезда Уго, а утром – Филиппа де Лалена.

Жандармы, лучники и прочий воинский люд, видавший всякие виды, все эти крепкие мужчины, обученные самой жестокой профессии – убивать и умирать под чужими знаменами, замерли, не в силах осознать, что же они видят. В деннике среди воплей, стонов, топота и звуков молотьбы мяса в мясо раздался громкий сухой треск.

– Они оглоблю сломали… – сказал кто-то.

И ему не ответили, лишь пялились на содрогающиеся стенки стойла, покрепче сжимая оружие. В углу напротив сидел на корточках лучник, с заиканием бормотавший неуместную доксологию:

– Glòria in excèlsis Deo et in terra pax homìnibus bonae voluntàtis, – он застрял на «бонэ волюнтатис», раз за разом повторяя строфу, которая никак не могла перескочить на «Laudàmus te»[65].

Никто не обращал внимания и на внезапную набожность. Крик и кровь, которыми исходила арестантская, кажется, лишили людей и воли, и желаний хоть на что-то реагировать. Но ничто не длится вечно. Беснование продолжалось считанные минуты, и вдруг денник замолк. Не было более воплей, воя, хруста и чавканья, тем более жутких, что почти ничего не было видно в маленькой рамке зарешеченного оконца. А теперь и слушать было нечего. Зато рука в замызганном, сером от пота рукаве, высунувшаяся наружу по плечо, ожила.

Зашевелились пальцы, сжимаясь и разжимаясь, рука скользнула внутрь, вновь ухватив прут, а за решеткой поднялась кошмарная личина. Лежащий на боку нос, вмятые скулы и надбровья, торчащее мясо и абсолютно пустые и в то же время злобные глаза, более не принадлежавшие бандиту, наемнику и убийце. Принадлежавшие кому-то еще, кому-то неизмеримо худшему.

Он обвел взглядом собрание и тихо зарычал.

Люди в коридоре невольно попятились, лишь один жандарм сказал нечто вроде:

– Но, но, не балуй!

– Парни, господа, братцы, слушайте сюда, – неожиданно спокойно, деловым, надо отметить, тоном откликнулся дизанье лейб-лучников Анри Анок, и только сбивчивое в сословном смысле обращение выдавало крайнюю нервозность. – Быстро волоките лавки. Надо подпереть дверь, она открывается в коридор, а засов они выставят на три счета. Шевелись, братцы.

Едва услышав разумную речь и что-то похожее на ясный приказ, и братцы и господа разом пришли в поступательное движение. Жандарм, не чинясь воинской специальностью и происхождением, притащил скамейку, а за ним и пара сержантов-кавалеристов. Паж обухом топора загонял деревянные клинья под створку. Никому не нужно было пояснять, что за «они» и отчего им захочется выносить преграду. На совесть пригнанные и сколоченные доски в железной кованине отчего-то больше не казались надежным препятствием.

– И вот что, – продолжил распоряжаться Анри, по-прежнему тихо и словно бы отстраненно. – Если кто до сих пор не в полном вооружении – вооружайтесь. Считайте, у нас боевая тревога.

Народ, в самом деле – кто без шлема, кто без перчаток, внял. Под громовой аккомпанемент и перестук разыгравшегося ливня все забегали, целеустремленно заметались, бросившись к оружию. Лишь обалдевший лучник напротив того самого денника все еще не вернулся из непонятных своих эмпирей, продолжая бормотать «Слава в вышних Богу». Но начальник ему помог, обрушив исполинскую оплеуху на затылок и увесистые богохульства.

– Сраная богоматерь, а ну, встать! Тревога не про тебя сыграна, а, поповское отродье?! Молится он, как драный в жопу епископ! Служить за тебя я буду, ты, говно?!

Оплеуха такого размера оторвала бы иную голову. Черные слова такой массы раздавили бы иной трибунал Святой инквизиции. А стрелок – ничего, полетел в служебном направлении. И вовремя. Все вовремя – от подпертой двери до срочного доснаряжения. Потому что они подали голос.

Стойло наполнилось хрипами, рычанием, стонами, в которых более не слышалось боли – только голод и лютая злоба. Воротина, сами стенки – все заходило ходуном, а меж прутьев и даже через поилку, что была устроена в нижней части двери, потянулись окровавленные руки. Одновременно кто-то, надо думать, с недобрыми целями, стал ломиться в черный ход, выходивший на улицу. Но та дверь была куда основательнее и отворялась наружу, посему никому не было до нее дела. По крайней мере, пока.

– Снарядились?! Выводи коней на двор! Снимай караулы! Строимся, забираем шефа из церкви и валим отсюда! Кто как, а я сыт сраным городишком по горло!

Дизанье поплотнее нахлобучил барбют, вытянул меч и принялся с плеча рубить руки, тянувшиеся в коридор из денника. Отсеченные конечности посыпались на пол, что никак не убавило пыла и ярости тех, кто рвался в конюшню. Перекошенная морда в сочащейся юшке все так же скалилась в смотровое оконце, а дверь и стены по прежнему содрогались от ударов и натиска десятков тел.

Анри не смог увидеть, как отчлененные руки не замирают на половицах, а продолжают извиваться и скрести по дереву, – ему просто не хватило времени. Со двора ввалились трое – боец, стоявший на посту, паж Жакуй и кутилье Крюшо. Все были мокры и явно переполнены новостями самого дурного свойства.

– Старшой! Там… – караульный провел ребром ладони по шее.

– Мать моя! – это Жакуй.

– Берегись, оно идет сюда! – это Крюшо.

Что троица имела в виду, выяснилось спустя пару мгновений. В растворенные ворота пал нестерпимый блеск молнии, высветив силуэт. Лучник не сразу понял, что в вырезанной из тьмы фигуре было не так. Там, где человеку полагалась голова, головы не имелось. Анри зажмурился. Не то приводя в порядок зрение после ослепительной вспышки в небесах, а может, думал, что наваждение пропадет. Не пропало.

Еще миг спустя внутри показался давешний юноша в изгвазданной ночной рубахе. Голова болталась на ошметке плоти, вперив в собрание неживой, но отменно злобный взгляд. Де Латур-Шарези, или, точнее, то, что было им недавно, остановился на пороге, заливая пол кровью и дождевой водой. Бросок, последовавший потом, был стремителен. В пять огромных скачков нечто достигло сгрудившихся перед ним людей. И…

…повисло на мече десятника. Отличная рейнская сталь пронзила грудину, выйдя между лопаток на три ладони.

Сержант-караульный тесаком подрубил монстру ноги, а топор в руках Крюшо начисто отсек голову. Давя собственный ужас, солдаты занялись тем единственным, что умели хорошо – в три мига превратили тело в дымящиеся куски мяса и порубанных костей.

– Сдох, падаль! – выдохнул Анри, отдуваясь. – Значит, их можно убивать!

– Это, старшой… Можно оно, конечно… – рядом так же тяжко дышал сержант. – Только вот есть мнение, что замучаемся. Многовато убивать потому что. Нас на всех не хватит, мамой Христа клянусь.

Встав на парапет, устроенный вдоль стены, что огораживала двор, Анок ежесекундно протирал глаза, полуслепые в грозовой тьме, да и жалящая пелена дождя, которую нес обезумевший ветер, не добавляла зоркости. Протирал и про себя молился, не уставая благодарить Господа и безымянных строителей – за стену, не очень высокую, но каменную, за ворота, толстые и на совесть окованные. Без тарана или пушки не выбить.

А ведь не было у них ни тарана, ни пушки.

У них.

Сверкающие ежеминутно молнии, ветвистые, долгие, громотворные, давали достаточно света, чтобы разглядеть: площадь от ратуши до богатых домов напротив, от Гостиного двора до храма была запружена непроходимой толпой. Добрые бюргеры более не были добрыми. Да и бюргерами вряд ли их можно было охарактеризовать в настоящем качестве. Или просто людьми. Женщины, мужчины, старики, дети – все, кого только можно было разглядеть, тянули руки со скрюченными пальцами, скалили зубы, щелкали челюстями, издавая слитный тысячеголосый вой, стон и хрип.

Его невозможно было слышать из конюшни – громовые раскаты и буря перекрывали все. Но здесь со стены – очень даже. Дизанье понял несколько важных вещей.

Первое: толпа злобных тварей не сможет прорваться в расположение. Второе: отряд нипочем не проедет сквозь этакое половодье сошедшей с ума, а может, не вполне живой плоти.

Любые кони в нем просто завязнут. Стоит открыть ворота и – все, край. Кавалерия не сумеет взять разгон – нет места, а уж когда в ворота хлынут твари… Третье: сколько они продержатся в этой странной, но все едино – смертоносной осаде? Явно недолго. И дело не в провианте – люди попросту не сдюжат. И четвертое: шефу, Уго де Ламье, пузану Петронию со присными пришел конец. Отсюда пятое: ему, Анри Аноку, командовать обороной и что-то придумывать.

– Лук! – дизанье протянул руку, тут же нащупав поданное понятливыми подчиненными оружие.

Когда полыхнула очередная молния, высветившая треть небесной сферы, Анри всадил стрелу в глаз старику лет шестидесяти. Возраст не мешал тому прыгать и бесноваться в общем порыве в десятке шагов от стены. Не помешала и стрела, пробившая голову до затылка.

Вряд ли старик являлся живым и до меткого выстрела. Лучник успел разглядеть наверное: у почтенного горожанина не было руки, вырванной из плеча – лишь обломки кости торчали наружу. С головы содрана половина скальпа – аж голый череп виден. С такими ранениями не живут. Рядом бились, заходились в судорожном экстазе невыразимой ярости и вполне целые сограждане. Если прикинуть, сколько ударов потребовалось, чтобы проклятый мальчишка, лежащий теперь в конюшне, угомонился, каждого придется утыкать стрелами, как ежа. И поди догадайся – поможет ли.

Этого дизанье не знал. Зато в наличии исчерпывающая осведомленность о боезапасе, которая со всей ясностью говорила: никаких стрел не хватит на всю толпу. И на ее достаточную для прорыва часть – тоже.

Сиречь приплыли.

Анок выругался сквозь зубы, обернувшись затем лицом во двор. Там его ждал облаченный в железо, но слишком крохотный отряд. Недавно он мнился грозной силой на улицах сонного торгового городка. Теперь же… сами извольте судить.

Грохотал гром, раскатывая могучий глас от горизонта до горизонта. Полыхали молнии и лил стеной ливень. А гвардейцу надо было приказывать. Решать. Брать ответственность.

Сейчас, немедля. Но слова застревали в горле, как и мысли – в голове, совершенно пустой, словно ветер выдул оттуда ценные соображения, да и все прочие – заодно. Затянувшееся молчание, дошедшее уже до рискованных пределов, оборвал крик, раздавшийся от ворот:

– Старшой! Старшой! Шеф! Шеф здесь! Пробились со стороны улицы! Там тварей не так густо!

* * *

Витражи многоцветно отражали полыхание молний. Буря за стенами храма во имя Пресвятой Девы разгулялась не на шутку. Гром заставлял содрогаться стекло в свинцовых переплетах, а сполохи проникали внутрь нарядными синими, зелеными, красными и желтыми лучами. Хладный свет зарниц сливался с теплым сиянием лампад и свечей в единую ауру. Как жизнь и смерть.

– Что ты сделал, брат! Что же ты наделал!!! – дон Гектор стоял у алтарной стены, длинный и тонкий, как копье.

– То, что было предначертано. Частица Тьмы пробудилась, на моем месте обязательно оказался бы кто-то. Но оказался я. Все идет так, как должно идти! – ответил Хименес.

Сверкнула молния.

Филипп, во все глаза смотревший на пару гостей из далекой страны, в мгновенной вспышке озарения вдруг понял, узнал нечто совершенно сейчас лишнее, ненужное, не сообразное моменту. Его разум из последних сил цеплялся за прошлое, где все было если не хорошо, то нормально, в отличие от сокрушающего само понятие нормальности настоящего. Из прошлого и пришли эти черты, высвеченные небесным сполохом.

Острый орлиный нос, словно из мрамора выточенные скулы, миндалевидные глаза византийского святого – лицо в обрамлении почти седой бороды. Дон Гектор, магистр искусств и доктор медицины, или кто же ты на самом деле?!

– Это был ты! – внезапно, против воли воскликнул рыцарь, – Старик в пшеничном поле, на дороге в Геннегау! Черт возьми, это все время был ты! Но как?!..

Оба испанца обернулись навстречу столь неуместному возгласу.

– Как я и говорил, надо было оставаться в поместье у отца. Но теперь мы все здесь, – сказал дон Гектор Аурелио, брат неведомого Ордена.

– Как я и говорил, Тьма пробудилась и, как магнит притягивает железные опилки, потянула сюда людей. Нас, тех, кому суждено, – сказал Игнасио Хименес, добавив в сторону: – Впрочем, теперь здесь слишком много живых. Вы более не нужны. Сир Джон, убейте всех.

Перед амвоном уже высилась закованная в латы фигура. Шотландец покачивался, озираясь, будто впервые видел этот мир и не вполне понимал, что происходит. Неудивительно, всего минуту назад он был мертв, как четверодневный Лазарь, и теперь воскрес. Надо думать, евангельский герой тоже не вдруг сообразил, что же с ним случилось. Не сообразил пока и бывший королевский поверенный.

Зато у старого германского рыцаря с реакцией вышел полный порядок. И реакция была сугубо практической.

– Филипп, Жерар! Очнитесь! К оружию! Петроний, командуй своим! Валим обоих!

Приказывать наемникам кого-то валить оказалось не нужно. Это единственное, что они умели в любой непонятной ситуации, а с пониманием получалось плоховато. Поэтому без лишних слов в глубине церковного нефа засверкала сталь. Люди в алтаре тоже обнажили клинки. А что еще оставалось?

– Повторюсь в третий раз, – устало произнес дон Игнасио, – Вряд ли у вас получится, не усложняйте. Все равно вы все уже мертвы.

– Выкуси! – раздалось из-под забрала германца.

Синклер перестал озираться, поднял со скамьи секиру и зашагал, звеня сабатонами по ступенькам. По наспиннику его кирасы ударили стрелы, пущенные лейб-лучниками. Бесполезно. Прекрасной выделки броня была непроницаема, а большие плечевые латы, смыкавшиеся над хребтом, не оставляли щелей, куда могло бы проникнуть каленое жало. Поверенный даже не обернулся, лицо в прорези гранд-бацинета оставалось таким же недвижным, как и недавно – в смертном покое. Он просто продолжал идти, опасно приподняв оружие. Видимо, ни смерть, ни новая жизнь, если это была жизнь, его навыкам никак не повредили.

Де Ламье взревел:

– Сперва этого, все скопом! После займемся докторишкой!

И его услышали.

Наперерез шотландцу кинулись двое. Один, в бригандине, заносил клевец, второй, в старой миланской кирасе и с малой павезой на левом плече, целился тесаком.

Сир Джон мгновенно и окончательно ожил, обратившись самим собой, каким его помнили в схватке с дезертирами на улицах деревни всего пару дней назад. Быстрее молнии, быстрее, чем многие успели бы щелкнуть пальцами, он присел, развернувшись к нападающим, и пронзил пикой на тылье древка стопу парня с клевцом. Тот замер, не в силах опереться на ногу, а шотландец с невероятной силой отвел тесак обратной стороной оружия так, что второго наемника развернуло к нему боком. Удар топора в основание шеи, и все было кончено. Еще удар – первый раненый полетел в сторону с разрубленным от уха до уха черепом.

Синклер, как будто не заметив досадной помехи, поднялся на амвон и стал обходить алтарь. По доспехам вновь безвредно щелкнули стрелы.

– Бейте в ляжки, идиоты! – тонко взвизгнул Жерар.

Если Уго был медленнее стрелы, то совершенно точно опаснее. Без слов он бросился на шотландца, по всем правилам Harnisch fechten, сиречь боя в доспехах, перехватив меч левой рукой за клинок, а правой – за рукоять под самую гарду. При этом он заходил с фланга, оставив пространство для своего ученика – Филиппа.

Тот успел бросить последний взгляд на диспозицию. Гектор медленно приближался к своему испанскому визави с эстоком наизготовку. Петроний прытко бежал вокруг алтаря, а Жерар, захлопнув забрало, уже несся к месту скорой схватки. Из церкви к ним бежали наемники.

Как ни опасен сир Джон, а против такой толпы ему не выстоять и десяти секунд – так подумалось де Лалену, и он атаковал.

Точнее, собирался.

Уго успел первым. Отведя граненый подток от забрала острием, он принял страшный удар мордхау, который обрушился на него сверху вниз, центром клинка – там, где он был накрепко зажат меж латных рукавиц. Секира, попади в цель, неминуемо должна была сбить рыцаря с ног, а может – убить. Но де Ламье скользнул вперед и в сторону, пропустив топор мимо себя, и точно впечатал навершие аккурат под открытое забрало королевского поверенного. Единственное по-настоящему уязвимое место в великолепной его броне.

Таким ударом можно завалить средних размеров быка. Завалился и шотландец, тяжко и гулко громыхнув латами по граниту. Уго наступил на кирасу и без замаха всадил клинок Синклеру под мышку. Навалился. Провернул. Подождал пару мгновений, вглядываясь в дело рук своих, а потом выпрямился, размашистым и несколько картинным жестом, стряхнул кровь с меча.

Бой закончился быстрее, чем пришла подмога.

– Всегда было интересно схватиться вот с этим, – де Ламье потряс гардой в сторону тела, – Уж больно ловок казался, шельма, на топорах. Недостаточно. Теперь точно сдох. А вы чего замерли? Вон, говнюк испанский вас дожидается. Уж одного сраного докторишку в четыре лица осилите? А может, банду Петрония кликнуть? Или опять мне вся работа? Слышишь ты, клистирная трубка! Не больно ты нас развлек! Одному мне маловато! Еще фокусы знаешь? Да не стойте, взять мерзавца!

Разгоряченный дракой Уго забыл, что все увиденное раньше с большим сомнением можно было отнести в разряд фокусов. Впрочем, команда его была единственно возможной. Больше врагов в церкви не было, а с оставшимся надо было что-то решать.

И дон Гектор решил в своей обычной манере.

Пока Петрониевы ребята вместе с лучниками бежали к алтарю, верные приказу «взять», испанец с неуловимой быстротой вонзил эсток в сердце доктора Хименеса. Брат неведомого Ордена замер в финальной позиции безупречного выпада. Узкий клинок хищно подрагивал в свете лампад. Вот только на его острие не трепыхалось пронзенное тело. Доктор исчез. Не увернулся, не отбил удар, его просто не стало.

Все замерли, тупо и недоуменно пялясь на пустое место, где по всем понятиям должен был корчиться человек, но где не было ничего, кроме воздуха, в котором роились лишь растревоженные пылинки.

– Какого же хрена? – выдохнул Петроний с той стороны алтаря, который он так и не успел обежать.

– Да, какого хрена?! – Жерар заозирался, подняв забрало для ясности. – Вы, чертов испанец, объясните, что тут вообще происходит?!

Чертов испанец, дон Гектор, опустил оружие и, наверное, собирался объяснить хоть что-то, для чего открыл рот. Но ответили всем вопрошавшим с другой, неожиданной стороны. Из церковного нефа, из-за шеренги наемников, замерших перед ступенями.

– Потеряли кого? – сказал Хименес, который как ни в чем не бывало стоял за спиной коренастого мужика, облаченного в панцирь и набранный из круглых клепаных блях сервильер[66].

Бриганд, ойкнув, подпрыгнул и развернулся кругом… чтобы сразу же получить собственный кинжал в глаз. Он так и рухнул без звука, не заметив, как доктор успел добыть его же оружие с его же пояса.

– Можно и так, – легкое мание руки над трупом. – Можно и как-то иначе. Я ведь не напрасно занудствую: вы все уже мертвы. Не помогут ни латы, ни ваше, надо отдать должное, блистательное искусство меча – ничего. Тьма быстро овладевает мной, а когда овладеет – я смогу убить вас вчера. Смогу вчера, понимаете? А могу не убивать, потому что она завладеет вами, как уже завладела всем городом. Быстрее или медленнее, но вы станете ее частью. Частью меня, как все здесь. Справиться со мной… Ну что же, вы можете попробовать сразить время. Мне никогда не нравились пафосные речи, но придется… Я теперь время. Альфа и омега, причина и следствие самого себя. А вы, дорогие гости, вы – всего лишь огоньки над бездной, которые Тьма будет тушить и зажигать. Тушить и зажигать. Тушить и зажигать. Постепенно мы найдем и соберем все распавшиеся в давние времена осколки – следы древней битвы, которую считали выигранной. И тогда, даже если вы сумеете выбраться из города, Тьма найдет вас на краю света и сделает собой, сделает мной. Только что-то мне подсказывает, что вам суждено принять участь здесь. Так что…

Хименес пожал плечами и огляделся, будто ожидая дискуссии.

Вооруженные и опасные люди молчали, не находя слов и, что хуже, – действий. Ни характерных для себя – опасных, никаких других, хотя бы глупых. Впрочем, у лучника Мердье идея все-таки возникла.

– Да твою же мать! – заорал он. – Хрен тебе!

Тренькнула тетива. Оперенное древко, как по волшебству, возникло на ладонь ниже ключицы доктора. Тот посмотрел на пронзившую его стрелу и, помолчав, просто обломил ее у груди и отбросил, словно нечто неважное. В общем, наверное, так и было, ибо испанец не спешил падать и биться в агонии, как полагалось при таких случаях. Вместо этого он сказал:

– Господи, какие вы все утомительные. Впрочем, если желаете, можно, как там говорит сир Уго? Поиграть? Фокусы? У меня есть парочка. Во-первых…

Он приложил ладони по сторонам рта, позвав:

– Сир Джон, что вы разлеглись? Поднимайтесь.

За стеной в небесах ударила очередная молния, залив храмину недолгим светом, следом громыхнуло. Освещения оказалось достаточно, чтобы увидеть, как тело шотландца шевельнулось, и он опять начал вставать на ноги, нащупывая секиру, что валялась рядом.

– Во-вторых, вы не забыли о добрых бюргерах?

Руки его разлетелись в стороны, встрепенув рукава упелянда, словно крылья неведомой птицы. Хименес замер на миг, чтобы обвести собравшихся взором, улыбнулся и не без веселья в голосе крикнул:

– Наслаждайтесь!

За его спиной с треском распахнулись двери храма. Опять сверкнула молния. Под ее ветвистым сиянием все увидели, что ждало их с той стороны. Десятки и сотни людей. Впрочем, людей ли? Перекошенные лица, оскаленные рты, а точнее – пасти. Содрогающиеся в конвульсиях неописуемой злобы тела, скрюченные пальцы и жадно протянутые руки – вперед, в направлении жидкой шеренги бойцов у алтаря.

С воем и стоном, опрокидывая друг друга, толпа тварей, больше не людей – монстров, бросилась внутрь, издавая вой, хрипя и рыча.

Этого было достаточно. Отряд бросился бежать. Это было инстинктивное действие, без тени мысли – все просто норовили оставить между собой и смертью хоть один лишний туаз. Побежал, помчался и Филипп, более не помнивший не только аудиторского задания Его Светлости, но и самого себя. Побежал несгибаемый Уго, магистр искусств и медицины – дон Гектор, а быстрее всех – жирный Петроний. Вот только куда? Куда они собрались?

Об этом никто не подумал. Впереди их ждал тупик и скорый ужасный конец. Правда один в отряде живых сохранил остатки соображения. Юный Жерар.

– Сюда! – завопил он. – Сюда, быстро! Здесь дверь на улицу! Бежим!!!

Де Сульмон, которого самым неприятным образом поразила новая способность доктора Хименеса, весь его бенефис оглядывался, смотрел и думал, как ловчее сделать ноги. И вот теперь, когда приперло, использовал результаты наблюдений. Справа в алтарной части был устроен вход для клира, посредством которого святые отцы могли сообщаться с улицей, избегая лишних контактов с дорогими прихожанами.

Бывшие прихожане не могли разом поместиться в главный вход – их было слишком много. Да и не отличались они в нынешнем состоянии особым умом – лишь яростью. Отчего возникла давка, а спутники Филиппа смогли выгадать пару лишних секунд, которые отделили их от смерти.

Отряд бежал.

Вслед ему несся крик дона Игнасио:

– Опять вы все усложняете! Впрочем, бегите! Мы все скоро встретимся!

* * *

Не полагаясь лишь на быстроту ног, ушлые наемники, достаточно пришедшие в разум при виде пути к спасению, захлопнули дверь, принявшись тут же забивать меж створкой и порогом запасные кинжалы и топоры.

– Молодец, Жерар! – пересиливая гром и ветер, заорал Филипп. – Слушай меня! Сейчас – налево, по переулку к конюшне! На площадь нельзя – там темным-темно от бестий! Добежим до черного хода – еще поживем! Не разделяться, двигаемся плотно! Петроний, де Сульмон – впереди, мы с Уго замыкающими. Руби всех, кто не с нами! Марш!!!

Его послушались. Наемники и даже жирный трактирщик разом забыли, что он, де Лален, им не командир. Приказ был ясен и до того сообразен моменту, что сулил спасение. Дюжина выживших плотной колонной скрылась в пелене дождя, оставив за спиной страшный храм и дверь, которую уже сотрясали удары ворвавшейся толпы.

Улицы за ратушей были пусты. Никто не кидался на отряд, и это было хорошо, ведь и той памятной ночью по прибытии лучники едва уложили одинокого безумца, а днем – только ловкий Гектор смог прибить кинувшуюся на них дамуазель. Выйдет ли быстро расправиться с десятком или, не приведи Господь, большим количеством рехнувшихся, а может быть, уже не вполне живых горожан – вопрос риторический. Не выйдет.

Как только они застрянут или с площади набежит орда, привлеченная шумом драки, или те, что в храме, выбьют, наконец, заклиненную дверь, и нагонят со спины. Кстати, очень может быть, что уже выбили и теперь нагоняют. Посему быстрота и тишина, чему опустевший с этой своей стороны город очень способствовал. Как и гром вкупе со стеной дождя, достаточно шумной и непроглядной, чтобы на несколько минут скрыть тех, кто желает быть незамеченным.

Они обогнули усадьбу настоятеля, что приютилась по левую руку от храма, счастливо миновали проулок, выходивший на площадь, где через дождевую завесу угадывалась грозная тень толпы. Никто их не заметил, никто не кинулся, но…

До черного хода в конюшни оставалась сотня шагов, когда Филипп, как и было сказано, шедший замыкающим, увидел, как от колонны отделилась тень и канула в переулке, что вел в сторону от ратуши. Рыцарь, отвернув с маршрута, побежал следом, не думая о приказе не разделяться, который родился в его собственной голове.

В узине между домами в десятке туазов он увидел высокого человека, который, с его стройностью копейного древка, мог быть только доном Гектором Аурелио.

– Куда??? – крикнул рыцарь.

– Здесь мы расстанемся. Не надо меня преследовать. У вас свой путь, у меня – свой. Я должен донести в капитул о произошедшем здесь, Орден надо предупредить. И это могу лишь я!

– Зачем?

– Мы стражи мира от этой напасти! Стражи плохие, как оказалось, но лучше нет.

– Пропадете в одиночку!

– У меня шансов больше вашего. Прощайте, рыцарь! И помните! Голова, сердце, хребет – или их, – испанец рассек падающую стеной воду клинком, показывая на город за спиной Филиппа, – или их надежно не остановить!

Магистр искусств отсалютовал эстоком, развернулся на каблуках и побежал, скоро исчезнув между домами.

Де Лален собирался сказать «и черт с тобой», когда до него донеслись звуки, кои он надеялся еще некоторое время не слышать. Он вообще не хотел слышать ничего, кроме бушующей природы, пока не окажется за надежными стенами. При очередном высверке, что озарил небосвод, он еще и увидел – возле черного хода шла драка.

Отряд, не заметив потери Гектора, добрался, почти добрался до места, где и встретил плотную группу… людей? существ? Они с уже привычным не то воем, не то стоном сгрудились подле черного хода и упорно долбили дверь. При ближайшем рассмотрении до всех дошло, что это те самые бриганды, которых поубивали у Старого Порта во время дневной стычки. Той самой, что затеял и не пережил королевский поверенный. Тот самый, что и привел бандитов в город, тот самый, что теперь воскрес или, быть может, восстал. Вполне подвижны были и недавние покойники, что с учетом увиденного не поражало.

Твари не сразу заметили вооруженных людей, которые без пояснений понимали, что ожившие мертвецы стоят между ними и спасением. Поэтому атака началась молча, без приказов и боевых кличей. Ходячие тела незатейливо пластали на котлеты, справедливо полагая, что если они и окажутся живучими, как шотландец, то вряд ли будут представлять опасность в столь жалком виде.

Внезапность и то, что разбойников предусмотрительно раздели почти донага, помогли. Боя не получилось. Через пару минут бывшие бриганды были разделаны, как в мясницкой лавке, и теперь их останки корчились на тротуаре, постепенно замирая. Рыцарь же стучал в дверь навершием, повелительно крича:

– Отворяй, здесь я, Филипп де Лален! Отворяй быстро! – стучал и молился, чтобы распорядительный Анок не забыл выставить у черного хода пост.

Ведь если им не отопрут сразу – об этом и думать бургундцу не хотелось. Но дизанье оказался добрый служака. Караульный впустил их сразу, заслышав знакомый голос и знакомое имя.

– Шеф! Сир Филипп! – радовался десятник, только руками не всплескивал, как барышня. – Что в храме, как вы?

– Лучше тебе не знать. Там засел гнусный говнюк Хименес, всех провел, гад!

– Вы его? – лучник сделал говорящий жест, будто протыкал кого-то.

– Мы едва ноги унесли! Он там и управляет всем этим бардаком!

– Шеф, не хочу расстраивать, но у нас тут, – Анок указал на стойло, откуда доносились говорящие сами за себя звуки, а из-под воротины натекло целое озеро крови. – В общем, надо отступать, я уже распорядился насчет сборов. Вот только не вырваться, на площади…

– Знаю, – перебил Филипп, – я здесь сидеть не намерен, так что план такой…

Рыцарь очень радовался военной жилке бравого дизанье. Никаких лишних вопросов: как проклятый доктор все это устроил, кто это шумит за стенами, почему восстают мертвые, ведь это первый круг ада – и прочие сопли. Доклад и молча слушать распоряжения. Что и требовалось.

План получился простой. Настолько простой, что мог быть успешным. Вот только в конце появились возражения. Возражать начал Уго, а потом и Анок, невзирая на прекрасную военную жилку.

Лучники с пажами собирают все лампадное масло в доме бургомистра и идут в ратушу. В это время остальной отряд во главе с жандармами строится во дворе. Лучники открывают двери на площадь, начинают стрелять и поджигают бочонки с маслом, которые тоже бросают в толпу. Твари со всей площади рвутся к ним. Анок должен успеть запереться и бегом – к отряду. После чего ворота настежь и конница бьет в копья. За ней вырываются остальные и галопом к парому. Толпа отхлынет к ратуше – будет место для разгона. Пик и алебард, а также ростовых щитов у бестий не видно – атакующих жандармы не остановят.

– Вот только заводных коней придется бросить – может, потопчут кого, внимание на себя отвлекут. Жалко, но нам их не увести, – излагал рыцарь. – Далее. Старшим Уго. Выводи людей. На паром все сразу не сядут, надо оставить заслон. Ну да подъем на пристань единственный, там и двое в ряд не пройдут – отобьетесь. После паром возвращается, забирает остальных…

– Обожди! – поднял руку де Ламье. – Что значит «отобьетесь»? Что значит «выводи»? Отобьемся, а выводить будешь именно ты!

Германец ткнул стальной клешней в бригандину Филиппа.

– Я тоже не понимаю! – признался Анок. – Вы – шеф, вам и командование!

– Какое-то узкое место наметилось в твоем плане, дружище! – поддержал товарищей друг Жерар.

Да, приходилось признать, что ослиное упрямство наставника и правда – узкое место. Но рыцарь уже все придумал и все решил. И так выходило, что его люди дальше пойдут одни. Без него.

– Отставить! – де Лален повелительно топнул в пол. – Слушайте, и без споров! У нас нет времени! И шансов у нас немного, если не убить ту тварь в храме. Я пойду и убью. Я вас сюда приволок, так что и отдуваться мне. Тихо! Мне самому неохота страсть как, да только это единственный выход! Убью и догоню вас. Если что, переплыву реку на лошади.

– Тебя в грудь ранили, а не в голову, дружище! Что ты мелешь, послушай себя! Он убьет, а потом переплывет! Ты видел шотландца!? Ты видел, что вытворяет доктор? Его стрелой в сердце не взяли, да и остальное… Да обоих ничем не угомонить! Если после удара Уго эта шотландская тварина поднялась на ноги!

Жерар рубил воздух ладонью в крайнем возмущении, словно отметая все тезисы друга. Германец смотрел на рыцаря скептически, а лейб-лучник – возмущенно.

– Не знаю, о чем речь, да и не моего ума дело, но коли надо кого того, то идти всем вместе – так оно вернее! Геройство в одиночку – дело зряшное! Такая моя тактика и до сих пор живой, так вот бы и вам, шеф! – высказался Анри, переходя на незатейливую, но вполне понятную солдатскую лингву.

– Жерар, есть способ, – Филипп не отводил глаз от лица друга, в котором неожиданно встретил важную помощь, а теперь и серьезную помеху. – Что сказал Хименес? Кроме всякой лабуды – он часть этого места. Там висит еще одна часть – старый меч на стене. Если воткнуть его в брюхо той твари, та и сдохнет. Но если его не завалить, ты помнишь, что еще сказал доктор? Насчет «не спрячетесь и на краю мира»? Его… оно надо вывести в расход, или вот это все…

Рыцарь зачерпнул в ладонь половину окружающего мира с пошатнувшейся нормальностью.

– Это все начнется сперва в округе, потом в графстве, а потом? Что потом, Жерар?

– Я не знаю, что потом, но затея дурацкая. С чего это тот старый меч подействует, если меч нашего немца не сработал?

Де Ламье откашлялся столько внушительно, что все, замолчав, уставились на него.

– Филипп прав, надо попытаться. И насчет меча на стене – затея может выгореть. Но их там двое. Двое. Поэтому я иду с тобой. Разберусь с дохлым подонком. А ты – ты уж доберись до этой обосранной клистирной трубки. Заткнись, Жерар! И ты, молодой де Лален! Я клялся твоему отцу, так вот, клятве я не изменяю. Понял? Жерар-р-р…

Уго раскатил последнее «р» с неподражаемым собственным грассированием, и не поймешь, не то рычит, не то полощет горло.

– Вы оба психи! Но я не об этом – вижу, что вас, осла немецкого и бургундского, не остановить. Я о другом. Кто поведет отряд? Шеф – ты. А ты, Уго, его заместитель. И вы оба собираетесь покончить с собой. И?

Раздалось молчание. Именно так, раздалось – разом, внезапно и в половину полновесной минуты. Молчание иногда бывает оглушительным, как пушечный выстрел. Как подрыв штурмовой петарды. Как в этот раз. Рыцарь смотрел на де Сульмона. Уго перевел на него взгляд. Последним – Анри Анок. И все это на фоне кровавого стойла, откуда пытались выбраться запертые там монстры, на фоне черного дверного проема, за которым ярилась гроза и стояли под дождем люди, доверившие судьбу командиру.

Наконец Филипп сказал, четко разделяя слова:

– Отряд поведешь ты. Больше некому.

– Я?! Вы хоть помогите, я же никогда, я…

– Помогать тоже некому, друг Жерар. Помощь – это ты.

* * *

С первой частью плана сложилось удачно.

Едва завидев открывающиеся двери ратуши, твари в буквальном смысле обезумели, хотя куда уж сильнее. Они лезли по головам, протискивались между друг другом, ползли на карачках или просто – ползли, лишь бы добраться до шеренги лучников, что выстроились на крыльце. Чудовищная ненависть всю свою мощь устремила в одну точку.

На людей, что вышли наружу.

Служба Тела Его Светлости не подвела. Стрелы посыпались густо, не зная промаха. С тетив летела влага, чтобы тут же пропасть в дождевом буйстве, а капли брызгами разлетались на пути оперенной смерти, что стремилась навстречу другой смерти – олицетворенной. Лучники били быстро и точно. И так же бесполезно. Тварям стрелы не причиняли никакого вреда.

Но и не подвели, исправно стараясь навалиться и порвать. Стараясь так, что пространство перед воротами стало быстро освобождаться.

Волна бесноватой плоти готова была захлестнуть тонкую линию гвардии. Смять и поглотить без следа. Но парни с пламенеющими крестами на ливреях твердо стояли на позиции, пока через их головы в толпу не полетели зажженные бочонки с маслом и факелы. Анок отдал приказ – и перед носом у атакующей массы захлопнулись тяжелые дубовые створки.

Тысячеликое, тысячемордое коллективное оно, из чьих глаз смотрел кто-то один, пыталось разнести дверь, и, может быть, через некоторое время не выдержали бы никакие засовы. Но вой толпы и грохот грозы вдруг перекрыл звук чистый и звонкий. Горн серебряно призывал жандармов к атаке.

Растворились ворота.

В рассевшееся крыло толпы, которое утратило ту смертельную плотность, ударила кавалерия. Ударила крепко – броней и доспехами, копьями и конскими копытами, валя и разбрасывая тела, по одиночке бессильные перед стальным валом. Бессильные до поры. Ведь их было очень и очень много. А отряд, недавно грозный и неотразимый, на поверку оказался совсем маленьким. Но пока жандармы пробивали настоящую просеку, уводившую всадников из ловушки, что казалась безнадежной.

И никто, в том числе ни одна тварь, не обратила внимания на две пешие фигуры, что вышли через черный ход и направились к храму по проторенной дорожке.

Антиквар

Что-то было не так с голосом, который раздавался под церковными сводами. Как будто гулял он не между стен и стрельчатых нервюр, а между ушей – прямо в голове. В головах людей, которые не могли бы понять ни слова на старом, давно изменившемся языке. Но они понимали, даже Ровный, который мог уверенно сей язык понимать в написанном виде, но никогда не слышал. Даже чекисты, вообще не слишком дружные с заграничными наречиями.

– Ты напрасно вернулся, старый доктор.

Тяжелый бас, низкий и рокочущий, с дефектным грассирующим «р». И шаги. Лязгающая по дереву сталь, не легче голоса.

Наконец латные башмаки выбили это из каменных плит – что бы ни спускалось по лестнице, оно было здесь, рядом, в нескольких десятках метров. Из-за закрученных в спираль ступеней выступила огромная фигура. Не было на ней черной костюмной пары и старомодных штиблет. Потертую шляпу на голове сменил шлем, а все остальное – доспехи.

Но антиквар и чекисты узнали его сразу. Тот жутковатый господин, что едва не превратил Петербург в филиал ада. Тот, что заставил их, вооруженных дробовиками, бежать от парка Лесотехнической академии, а потом – из города и страны. Тот, кого художник Понтекорво упорно именовал Тенью, выделяя голосом заглавную букву «т». Тот, кого старик, похоже, знал, или, по крайней мере, знавал. Тот, кто, без сомнений, в свою очередь, водил знакомство со стариком.

Только всего этого не могло быть. Пережитый опыт кричал Ровному: очнись, может, хуже того, происходит в реальности. И если ты сейчас не примешь ее – сдохнешь.

Предательские представления о должном цеплялись за это самое – должное. Цеплялись накрепко и сами собой.

«Отличная миланская готика! – проносилось через голову Кирилла необязательное. – Причем не просто так, а в германском стиле, аlla tedesca![67] И не конец пятнадцатого века, которого в любом приличном музее увидишь, а середина столетия, край – годы шестидесятые, редкость!»

Спасительные, но такие губительные по причине крайней неадекватности мысли, проведя антиквара профессиональными тропами, вернули с аукционных небес на бургундскую землю. Потому что контекст прочитанной книги, пропавшего города Сен-Клер и этих лат, делали еще более невозможным человека внутри самих лат.

Ведь это, это… Это! Этого не может быть! Пятьсот лет!

– Сир Уго де Ламье, – художник церемонно поклонился. – Не буду врать, что рад встрече, но я, мы здесь не за радостью, мы здесь ради одного незаконченного дела.

Уго де Ламье!!!

Дядька Филиппа де Лалена – персонаж истрепанной рукописи, призрак прошлого настолько далекого, что при прочтении он казался всего лишь… тенью. Или Тенью?

Высокий джентльмен, которого Ровный до сих пор не мог, не был в состоянии признать тем, кем он являлся, повернув голову в шлеме, указал на него латной рукавицей.

– Господин антиквар! А вы счастливчик. Стоял за вашей дверью и думал, убить вас или подождать? Оказалось, правильно не убил. Вы настолько любезны, что принесли книгу сами. Я чую рукопись. Да и не пройти в Сен-Клер без нее, место закрыто Хозяином, а она – ключ. Эх, кабы знать заранее, не пришлось бы провести столько дней в вашем интереснейшем городе. Город хороший и люди замечательные. Очень отзывчивые! Остаться подольше очень соблазнительно, но кто мог подумать, что наш доктор окажется таким шустрым и так здорово напугает вас и вас, господа инквизиторы. Что, кстати, он вам наплел? – шлем повернулся к чекистам. – Вы вообще знаете, кто это? Или, как обычно, доктор не посвятил в детали собственной биографии? Как он теперь представляется? А то профессий, званий и имен у него припасено куда как много!

– Ты слишком много болтаешь, Уго, – оборвал излияния художник, которого рыцарь отчего-то называл доктором. – Пора переходить к делу. Где твой хозяин?

– Уго… – фигура в доспехах заметно вздрогнула, даже массивные наплечники подскочили. – Имени у меня нет. А Хозяин есть. Не думаю, что он до вас снизойдет, зачем? Мимо меня вам не пройти, а значит…

Бецкий передернул затвор, взяв дробовик наизготовку. Его движение тут же повторил Быхов.

– Знаешь, что это, мужик?

– Вы думаете управиться этим?

– До сих пор получалось, – сказал майор и, больше ничего не говоря, выстрелил.

Двенадцатый калибр в гулком помещении оказался голосист – эхо так и разгулялось, волнуя огоньки свечей и лампад. Рассеялся прозрачный пироксилиновый дым, а в левой стороне кирасы стала видна круглая пулевая пробоина. Человек, даже не покачнувшись, извлек из ножен огромный меч с клинком более метра длиной. На улице, будто отозвавшись выстрелу, зарокотало. Видать, собиравшаяся весь день гроза – собралась.

– Странно, но я не могу нащупать ваших слабых мозгов, – задумчиво пробасил человек. – Чаще всего это простое дельце. Наверное, наш дорогой доктор мне мешает. Что же, раз так, начнем.

Из-за глыбы алтаря выпрыгнул чертом из табакерки второй полицейский. В самом деле, куда бы он делся? Его заметно трясло, что живо напомнило Кириллу наркомана Богуслава – такое же синюшное лицо и глаза навыкате. Не прекращая скалиться, бывший страж порядка поднял пистолет, но пальнуть не успел.

Два ружья в руках инквизиторов оказались быстрее, а руки не дрожали. Картечь из «Бинелли» Быхова снесла бельгийцу верх черепа, а Бецкий угостил его сразу двумя пулями в грудь и живот. Мощные патроны «магнум» свалили полицейского с ног, он задергался на полу, слепо шаря руками, а ботинки его выбивали по плитам какую-то немыслимую чечетку. Инквизиторы сразу навелись на рыцаря, а майор крикнул:

– Ровный, не тормози, оружие наизготовку!

За окном опять громыхнуло, на этот раз ближе и значительнее, а в витражах отразилась первая за ночь молния. Послушный команде антиквар вскинул старенький, но, как обещали, очень надежный дробовик к плечу, ощущая, как вся военная справа, напяленная на отвыкший от подобного организм, мешает и давит. Паче всего путался нелепый меч, что навесил на него еще днем запасливый Быхов.

И чекисты, и антиквар напрочь выпустили из боевого расписания художника Понтекорво. Кирилл просто не мог прийти в себя, что и о чем думали сотрудники конторы неизвестно, но куда дедушке с его смешной шпагой, если в деле сразу три мощных ствола?

– Прикрывайте, господа! – внезапно звонко воскликнул он, отдав салют клинком.

– Куда, чертов дед?! – Бецкий потряс оружием в негодовании, так как старикан пересек линию стрельбы.

Чертов дед и правда отличился. Он резво подбежал к ступеням кафедры, где высилась фигура в полных латах, и, приняв изысканную фехтовальную стойку, наставил шпагу. А рыцарь просто поднял меч. Стальная громадина с настоящим заточенным ломом, каковым казался меч для непосвященных, являли чудовищный контраст с престарелым гражданином в шляпке и узким клиночком в руках.

Рыцарь был неправдоподобно быстр. Не ожидаешь такого от человека в массивном железе с головы до пят, в котором и пошевелиться трудно. Он всего лишь сделал шаг, слегка развернув корпус, как его оружие обратилось сияющей радугой, которая пересекла художника крест-накрест.

Точнее, пересекла бы.

Старик ушел из-под первого взмаха, а второй смог проводить в сторону плоскостью шпаги.

Антиквар против воли зажмурился. Услужливое воображение нарисовало разваленного пополам художника, ибо не то что отразить – заметить удары на такой скорости представлялось чем-то выше людских способностей. Но ничуть не бывало.

Меч, повинуясь инерции и услужливой помощи дедовой шпаги, пролетел мимо цели. Длинный выпад, и острие устремилось к открытому лицу. Укол должен был пробить голову до затылка, но рыцарь без затей повернул шлем, шпага безвредно скрежетнула по бронированному нащечнику. Не замахиваясь, враг рубанул художника по опорной ноге, но тот легко отбил клинок, разорвал дистанцию и тут же, пригибаясь, нанес пару уколов, метя в подмышечные вырезы нагрудника.

Попал он или нет, Ровный заметить не смог, зато рыцарь, более не размениваясь на игру клинков, пнул старика латным башмаком в грудь. Понтекорво приподняло над полом, и он отлетел метра на полтора, растянувшись на граните.

Фигура в броне вновь подняла оружие, но тут заговорили дробовики. Быхов, Бецкий и антиквар, увидев, что больше никто не стоит на линии прицеливания, обрушили шквал свинца. Картечь высекала искры из стали, а тяжелые пули дырявили ее… вообще никак не повредив человеку внутри старинной скорлупы.

Однако не обращать внимания на выстрелы он не мог и, вместо того чтобы броситься на упавшего художника, атаковал стрелков.

«Да не может он двигаться так быстро!» – успел подумать Ровный, потому что рыцарь в четыре лязгающих прыжка, как заправский спринтер, почти достиг трех друзей, которым пришлось уносить ноги. Они порскнули в стороны, так как рукопашная с неуязвимым для огнестрельного оружия монстром казалась форменным суицидом, да, пожалуй, таковым и была.

Быхов побежал к алтарю, где все еще дергался полицейский. Майор, показав спину, – к противоположной стене. А Ровный, откуда прыть взялась, – к скамейкам для прихожан, перепрыгнув первую не хуже крученого жеребца. Рыцарь помчался именно за ним, грохоча по проходу между лавок.

Обогнать его невозможно – сразу понял антиквар, перескакивая через второй ряд скамей, а после и через третий. Человек в доспехах поравнялся с ним, запыхавшимся и потерявшим разгон, пошел вдоль лавок, деловито помахивая мечом.

Опять грянули выстрелы, притормозив рыцаря на пару секунд.

– Прыгай оттуда, Кира, быстро!!! – заорал Быхов от алтаря. – На меня!!! Шевелись!

Майор Бецкий принялся стрелять, а до Кирилла дошло, что его преследователь хоть и очень ловок, но через спинки скамеек в его броне не больно поскачешь. Поэтому, опираясь руками, он исполнил команду буквально – попрыгал в сторону капитана. Тот сидел на корточках и возился с чем-то разложенным на полу, чем именно, антиквар не понял. Не понял, пока до его ушей не донеслось шипение гранатных запалов, и тогда Ровный начал торопиться по-настоящему.

Он перепрыгнул последнее препятствие и бросился к колоннам, где дожидался Бецкий, паливший из пистолета. Видимо, в ружье вышли патроны. Одна за другой через голову антиквара полетели три колотушки, а его самого майор втащил за каменный столб.

Грохнуло. И еще раз, и еще.

Замечательная акустика так здорово разнесла звук взрывов, что антиквар перестал что-либо слышать. Он скорее ощутил, как по защищавшей его преграде ударили осколки и воздушная волна. Потом, словно через вату в ушах, шандарахнуло опять. И все стихло. Лишь звон в ушах не прекращался.

Майор и Ровный высунулись из укрытия.

Прямо перед ними валялся меч. Скамьи, спинки в том месте, откуда драпал антиквар, были опрокинуты и пощеплены. А из-за них в боковом проходе торчали неподвижные латные ноги.

– Выкусил, ты, говно! – надрывался с амвона Быхов, словно сошедший с ума пастор, на коего с недоумением взирал витражный Христос. – Я ими не только тебя, танк!.. Знай наших, чучело!!! Четыре гранаты, а! В лузу!

И уже спокойнее:

– Все живы? Отец, ты как?

Понтекорво, совсем по-стариковски охая, поднялся с пола. На груди его манерного старомодного пиджака отпечатался след огромной стопы. Художник потер ушибленное место, вздохнул, кивнув, вроде как в норме.

– Ох, ловок ты, дед! Я уж думал, этот тебя пошинкует! Ну да ничего, супротив гранаты, эх, сами видели! Между прочим, Слава, я пустой, не поделишься БП? – капитан залихватски махнул рукой в сторону Бецкого, который, скинув ранец, принялся извлекать запасные гранаты.

– Вы рано празднуете викторию, кхе-кхе, – сказал Понтекорво, покашлял и поднял с пола шпагу. – К нам идет кое-кто похуже. Или вы запамятовали, что это всего лишь Тень? А вот и Хозяин.

Все замерли, лишь Быхов продолжал распихивать гранаты за пояс. От левого прмдела в самом деле раздавались шаги. Но пуще них о приближении чего-то недоброго возвещало ощущение силы. Да, именно ее – энергия, непредставимая мощь наполняла помещение. Казалось, за стеной дышит атомный реактор… Нет, неверно.

Приснопамятный РБМК[68] рядом с тем, что приближалось, шло к центральному нефу, был не более той магнитной шарманки, что так любил покрутить старина Фарадей[69] в далекую викторианскую эпоху. Храм переполнялся силой от стен до конька крыши, от дверей до алтаря. Вот-вот – и камни разлетятся от невероятного ее давления.

В голове антиквара шумело, и это не были последствия подрыва немецких колотушек в замкнутом помещении. Перед глазами залетали мушки, как после долгого бега или бессонной ночи. Наваливалась вялость, руки и ноги стали словно ватные.

Он только и мог что смотреть туда, куда уставился художник, прямой и несгибаемый, будто древко копья.

Что выйдет к ним навстречу через считанные секунды? Монстр, чудовищный дракон о трех головах, Годзилла – гость из смешного японского синема или огромный боевой робот? Что еще может излучать столь напряженное могущество, от которого воздух густеет и меркнет молниевый блеск по ту сторону окон. Или это зрение подводит со страха и усталости?

Но нет, глаза не подводили антиквара, пусть и расшалились перед взором незваные мушки.

Но нет, не Годзилла появился в центральном пределе.

Среднего, а пожалуй, небольшого роста человек. Похожий на кого угодно, только не на боевого робота. В потертой стеганой куртке, к подмышкам, подолу и стоячему воротнику которой были пришиты кольчужные полотна. Высокие остроносые сапоги. На голове вместо шлема – шапочка с отворотами. Он шел, опираясь на меч в ножнах, будто на посох. Гладко выбритое лицо с правильными чертами принадлежало парню лет двадцати пяти – двадцати семи. Вот только волосы, выбивавшиеся из-под убора, были прихвачены сединой, а от нижней губы до подбородка змеился шрам.

Выглядел он не грозным, скорее – усталым. А в сравнении с предшественником еще и очень невзрачным. Однако сила перла именно от него, что поняли, почувствовали, ощутили все, стоило ему появиться под сводами.

Пришелец заговорил.

Опять слова раздавались сразу в голове, в мозгу, едва не разрывая плоть вибрациями адской мощи.

– Желаю здравствовать, господа. Добро пожаловать в Сен-Клер, что на реке Уаза.

Он оглядел гостей, коих столь любезно приветствовал. А самого визитера приветствовали громовой салют и сполохи молний, высветившие весь храм, будто исполинская фотографическая вспышка. По окнам принялся лупить дождь. Да вот незадача: свет, звук, буйство стихии, разыгравшейся от души, – все это стало приглушенным, далеким и каким-то неважным.

– Вижу, все в сборе. И всё в сборе. Рукопись, что вырвала часть этого места и не дала закончить начатое во времена оны. И вы, господа. Роль курьеров вам удалась. Книгу я забирать не буду, она и так на своем месте. Осталось немногое, – он указал на художника и антиквара. – Вы, господа, мешаете. Ты, старый друг, когда-то сбежал, хотя должен был остаться. А ты – проводник, исполняешь роль, которую когда-то исполнил я, а значит, тоже умрешь. Вам, воины, придется умереть после. Прошу не усложнять, ведь все идет так, как должно. Круг замкнулся, целостность этого места восстановлена. Почти. Дело за малым.

Сказав так, человек спокойным шагом направился к четверке друзей. Словно речь шла о самой примитивной обыденности, о чем-то давно и прочно решенном.

– Он знает, – кивок на художника, – что должно случиться. Осколки будут собраны воедино. Город закрыт, войти вы смогли, но выбраться не удастся никому. Время умирать.

Инквизиторы открыли огонь. Ровный не смог. Его переполняло чувство полной обреченности. Он не сомневался, знал, что пули, мечи, картечная осыпь, взрывчатка – все это бесполезно.

Едва грохнули выстрелы, как человек исчез, чтобы вновь появиться на амвоне, где недавно Быхов так ловко кидал гранаты. Антиквар не удивился. Может быть, устал, но скорее – зачем расходовать последние силы души на нечто предопределенное?

– Доктор, старина, ну просвети же спутников! – сказал человек. – Я само время этого места. Вы пытаетесь застрелить время? Я мог убить вас час назад, могу и теперь. Вы просто упадете замертво, потому что я лишил вас жизни час назад. Доктор, ты же знаешь о нарушении причинности? Я причина и следствие всего, что происходит в этом месте, я остановил время, я замкнул его в бесконечный круг. Вы дошли до храма только потому, что здесь все началось и здесь должно закончиться.

Человек пожал плечами.

– Впрочем…

– Да не пошел бы ты на хер! – капитан вместе с матерной тирадой выпалил картечью, правда без всякого эффекта, кроме грохота, больно ударившего по ушам. – Одного завалили и тебя завалим! Я, Слава Быхов, дрянь безобразная, клянусь крепким гвардейским словом: убью, кем бы ни был! Я умею играть в эти игры!

– Игры? – человек показался с правой стороны алтаря. – Где-то я это уже слышал. Ну что же, развлекитесь напоследок.

Он поднял руку в приглашающем жесте.

Опять блеск молнии и гром. А после – лязг открывающихся запоров. Двери – все двери храмины распахнулись. И в них неспешно стала втекать орда мертвецов. Все те, кто пять веков таился в домах и на переулках, в подвалах и на площадях древнего города. Изрубленные, утыканные стрелами или почти целые, а то и вовсе нетронутые тела в старинных одеждах. Они были трачены временем, но до странности целые для пятивековой старины. Как и их хозяева.

Множество их.

Наверное, сотни, за спинами коих читались еще и еще сотни.

С мертвыми, высохшими лицами, но очень живыми, жаждущими глазами.

Все они, покидая завесь дождя на улице, заходили внутрь, и бежать было некуда. Перестрелять, упокоить, перерубить такую массу оживших тел – полноте, не хватит ни патронов, ни гранат, ни человеческих сил. Тем более что у алтаря находился тот, кому не страшно никакое оружие.

Вишенкой на протухшем торте стал человек, поднявшийся между развороченных лавок. Доспехи его были изрублены осколками и пулями, но сам он казался невредимым.

«Четыре гранаты – и хоть бы хны, похоже, мы добегались!» – подумал антиквар.

И тут сверкнула молния. Ослепительная, яркая, родившая гром орудийной силы, что заставила дребезжать стекло и сами каменные стены. Что-то случилось, что-то непредвиденное. Что-то, не имевшее отношения к разрядам атмосферного электричества, но последовавшее прямо за ними.

Когда стих гром, на площади… запел горн. Его серебристый звук был настолько живым, настолько чуждым всей окружавшей мертвечине, что само время остановилось. Остановились и покойники. Даже человек у алтаря в немом удивлении округлил глаза.

Раздался звон множества подков, бьющих в брусчатку, которым вторил старинный боевой клич. Дождь за спинами орды взвихрился, явив силуэты десятков людей с копьями и мечами в руках, которые принялись рубить, топтать и колоть тварей.

Художник с улыбкой повернулся к амвону.

– Замкнул время в круг, говоришь? Это второй шанс, старина! Не рассчитывал на такое?

Шпага опять взлетела острием вверх, а после – на отлет в сторону.

– Прикройте спину, друзья! – попросил художник и направился к невысокому человеку.

Тот лишь пожал плечами, даже не думая обнажать оружие.

– Не помогло тогда, не поможет и теперь. Здесь не бывает вторых шансов.

– И все-таки ты удивился, старина! – Понтекорво неожиданно юным и сильным голосом легко осилил шум схватки в дверях. – Значит, ты не всесилен, значит, пришло время танцевать!

– Танцуй, испанец, танцуй.

Рыцарь

Филипп и Уго добежали до проклятого храма. Бежали быстро, не таясь, благо грохот схватки, долетавший с площади и все удалявшийся, говорил сам за себя – тварям есть чем заняться. Наконец они достигли алтарной двери. Та была распахнута, а топоры и кинжалы, которыми ее заклинили, валялись в лужах рядом. Простой вывод – бестии смогли выбить створку и теперь бьются с отступающим отрядом, следовательно, церковь пуста.

Точнее, там наверняка остался кое-кто нужный.

Дождь хлестал по латам, рассыпаясь на броне сотнями брызг. Тяжелые капли стекали по клинкам, сверкали в вы-сверках молний, падали на мостовую, навсегда сливаясь в единый поток.

Друзья остановились при дверях.

– Ссыкотно? – спросил Уго, скалясь под откинутым забралом.

– Нет, – ответил Филипп.

– Ну и дурак! Потому что мне – ссыкотно.

– И чего, – рыцарь тряхнул меч, будто рассчитывал избавиться от вездесущей влаги. – Так и будем стоять, пока не проржавеем насквозь?

– И то верно, – Уго взялся за рукоять бастарда поплотнее и шагнул в храм.

Там ничего не поменялось. А так подумать, что могло измениться за полчаса отсутствия? По-прежнему трепетали огоньки свечей, превратившиеся в оплывшие огарки, мерцали лампады, а разъяренная гроза не уставала пронизать сиянием витражные стекла. Разве что тел наемников, порубленных Синклером, не было. Видать, поднялись, как и все остальные.

Зато королевский поверенный оказался на месте. Он стоял в проходе, между скамеек для прихожан. А на переднем ряду вальяжно расселся доктор Хименес. Они ждали. И дождались.

– Вы быстро вернулись, друзья! – голос из полумрака звенел неподдельной радостью. – А то я начал переживать, не порвали бы вас! Такая, знаете ли, могла выйти проза! Но нет! Маневр с отвлекающим прорывом задуман блестяще, браво! Как только началось, я сразу сказал: эти упрямцы идут назад. И правда! Ну что же…

Уго, слегка наклонив голову, прошептал:

– Займись доктором, а я отвлеку шотландца. Первый раз неплохо получилось, – с последними словами он захлопнул забрало, накинув крюк на петлю.

Германец двинулся на мертвого, теперь без сомнений мертвого, сира Джона. Тот шагнул ему встречь. Зазвенела сталь – секира снова схлестнулась с большим мечом войны.

Молодому бургундцу, который тоже успел закрыть салад, надо бы озаботиться, подумать, как он возьмет противника, способного мгновенно исчезать и появляться в любом желаемом месте. Но рыцарь не думал, он бежал. К амвону, по ступенькам – за алтарь. Туда, где в полутьме высились силуэты епископских кресел.

– Куда же вы, юный друг! – пропел Хименес. – Мне казалось, вы дадите последний бой, как положено рыцарю! Примете смерть и все такое! А вы бежать! И куда, спрашивается! Глядите, ваш товарищ сражается!

Посмотреть было на что.

Дела у де Ламье складывались не так блестяще, как первый раз. Поверенный, пользуясь собственным неумирающим статусом, пропустил несколько ударов, а после, выгадав момент, так хватил старого воина молотом на обухе двуручной секиры, что начисто снес его с ног.

Теперь Уго отбивался от сыплющихся тяжких ударов, лежа на спине, отползая, силясь встать.

Помочь ему Филипп не мог. Точнее, думал, что может, использовав один шанс из… сотни, тысячи?

Наконец рыцарь добрался до горнего места и замер, насторожив меч. Он обводил мир, суженный до рамки смотровых щелей, ищущим взглядом. Взлетает и падает топор, звенит железо, Уго пока жив. Трепещут свечи и лампады, а на улице гремит гром.

Молния.

Храм на мгновение засиял заемным светом. Где же проклятый болтливый испанец? Снова молния. Филипп увидел, как де Ламье встает под градом ударов, значит, сумел вывернуться. Значит, еще повоюем, ведь против двоих бессмертных тварей в одиночку не выстоять. Выстоять бы вдвоем…

Внезапно рыцарь ощутил пустоту в руках. Только что он сжимал меч – и вдруг его не стало. Нежданная сила навалилась, отбросила Филиппа к стене, о которую он ударился, лязгнув тыльными сегментами наплечников. Перед ним стоял доктор, вооруженный его, де Лалена, собственным мечом доброй пассаусской стали. Одной рукой Хименес упирался рыцарю в грудь, а другой – направлял острие в глазную прорезь.

– Вот так. Вот так, – испанец хмыкнул. – А ведь можно было обойтись без совершенно ненужной и утомительной возни, без совершенно ненужной боли. Вы не можете убить меня, вы и ваш упорный друг разве не поняли еще, что легче заколоть воздух? Я часть этого мира, а он – часть меня…

– Слышал уже и все с первого раза понял! – просипел Филипп.

Правая рука его уже нащупала то, к чему он стремился. Рукоять древнего меча, который помнил еще взятие Иерусалима, а теперь висел на стене и ждал своего часа. Рыцарь левой ладонью сжал клинок, нацеленный ему в лицо. Движением локтя сверху вниз смог сбить кисть на груди и отвести острие. А потом, вложив весь вес, всю ненависть и ярость, с доворотом корпуса вогнал старое железо под ребра доктора Хименеса.

В сполохе молнии на полмига блеснули буквы, вваренные безымянным кузнецом сталью в сталь: In nomine Domini.

– Не мне, но имени твоему, – сказал Филипп.

Клинком пронзил одежду, кожу и мышцы, глубоко погрузившись в плоть. В широкий дол потекла густая, вязкая кровь. Дон Игнасио отскочил, смешно подпрыгнув на пятках.

– О-о-о, ты достал меня! Ты воткнул в меня немного стали! – издеваясь, кривляясь, заголосил он. – И что теперь де-е-елать!

«Неужели все-таки конец?!» – успел подумать рыцарь, когда лицо доктора внезапно изменилось.

– Меч в животе, какой кошма… – он осекся, уставившись на торчавшее из его тела оружие.

Кровь потекла быстрее. Кажется, рана начинала дымиться. Ноги испанца задрожали, он рухнул на колени, силясь вытащить из себя клинок, ухватившись за рукоять двумя ладонями. Без сомнений, он умирал. Меч, бывший частью храма, города, самого этого места, рассек чары, привязывавшие жизнь.

– Этого ты не учел, хитрая сволочь! – торжествующе крикнул бургундец.

Но происходило что-то еще.

Уго за амвоном добивал шотландца, смачно и отборно ругаясь. Но нет, еще что-то. Хименеса покидала не жизнь, то есть не одна она. За спиной дона Игнасио вставало черное сияние, не излучавшее света, бесформенное и обладавшее всеми формами. Осколок Тьмы за пределами всех миров явился вновь, вмиг наполнив и переполнив огромный храм и даже само представление о полноте, оставаясь при этом ничтожно маленьким, как точка, и бесконечно большим, как небосвод.

– Так вот как это происходит… – прошептал доктор, вытащив, наконец, меч из своего тела. – Теперь ты заплатил цену, рыцарь. Ты теперь… Как вам такой фокус…

Беглый брат неведомого Ордена упал лицом вниз, а рядом по полу зазвенел клинок, помнивший еще взятие Иерусалима. Сияющая Тьма, бездна без конца, проклятый Осколок переместился, если он вообще мог двигаться, если в этом была нужда. Он восставал над молодым рыцарем, поглощал его, впитывался в него, становясь им, сдаваясь ему, превращаясь в него.

Дикая, ни на что не похожая боль пронизала Филиппа де Лалена. Он ощутил себя огромным и многоликим, всем и ничем. Его суть раздирало на мириады других, вливая их в него и его в них. Он был и не был, чтобы в конце ощутить себя не просто единым – единственным. Иным.

Метаморфоза. Перерождение. Сознание гасло и рождалось вновь. Его тело передвигало ноги и, кажется, что-то говорило или пыталось сказать.

Последняя мысль Филиппа, которая принадлежала только ему, пронеслась через голову, раскалывающуюся на бесконечные частицы бытия: «Как вам такой фокус? Кажется, я тоже учел не все».

* * *

Уго думал, что шотландец никогда не затихнет. Де Ламье удалось встать, применив давно заученный прием. Теперь поверенный судорожно бился на полу, а Уго, придавив его коленом, вгонял меч в бреши доспеха, чтобы разрубить то, что положено. Как там отчебучивал хренов Гектор, мать его, Аурелио? Мозг, хребет, сердце? Кажется, то существо, которым стал Синклер, подобным правилам не подчинялось.

Но вдруг мертвый сир Джон замер, став по-настоящему мертвым.

В любом случае де Ламье очень на это надеялся, ибо выковыривать неубиваемое тело из доспехов еще раз он бы просто не смог – слишком устал. Голова гудела после удара обухом, еще поглядеть, во что превратилось армэ и сколько встанет ремонт. Сильный, но уже очень немолодой организм будто бы выжали досуха. Болело все, кроме ресниц, да и они, если подумать…

Справился? Навроде да.

Рыцарь кивнул сам себе и тяжко поднялся на ноги.

Открыл забрало, глянул по сторонам. Звуков драки слышно не было, лишь шаги, которые он узнал сразу. Из-за алтаря выступил его воспитанник, чьи латы оказались изрядно заляпаны кровью. В руке он сжимал старомодный одноручный меч.

– Где клистирная трубка? Впрочем, чего я спрашиваю. Значит, получилось! Ну что, ты не ранен? Надо бы выбираться…

Уго поднял глаза. До этого он разглядывал латы ученика, гадая, нет ли повреждений. Но теперь он глянул в его лицо. И то, что сияло за ним. Вокруг него. В нем. Сияло без света, излучая лишь тьму, а точнее, настоящую Тьму. Он видел ее один раз, прямо здесь. Единственный раз в жизни ему захотелось немедленно умереть – от ужаса. Он очень хотел никогда больше… Но это оно – черная звезда поднималась над Филиппом, юношей, которого он учил и клялся защищать.

Поднималась над ним, падала в него, поглощала его.

Губы молодого рыцаря беззвучно шевелились, наконец, огромным усилием воли он смог выдавить понятное слово, которое беззвучно произносил раз за разом.

– Беги!

– Что?!

– Беги! Беги! Беги!

Рука его бросила меч, который со звоном подскочил перед Уго.

– Беги!

И рыцарь побежал. Подхватил клинок с пола и побежал.

* * *

Прорыв вышел нелегким.

Жерар несся в голове отряда, потеряв копье в чьем-то туловище на выезде с площади. Широкая улица, где могли проехать четыре всадника в шеренгу, позволяла применить удар рыцарским клином. Но она была недостаточно широка для маневра. Твари сыпались из окон, выпрыгивали из переулков, гнались вслед, но люди пробились.

Не все. К пристаням вышли не все – кого-то похоронило на улицах под волнами мертвой плоти. Отчего-то твари отвязались, вторую половину пути их никто не преследовал. Когда конь Жерара, запаленно поводя боками, достиг выхода на пирс, юноша успел слегка успокоиться и привести мысли в порядок, тем более что дождь, как бывает при сильной буре, внезапно иссяк, а небо начало заметно светлеть. Гроза уходила. Светлело и в жераровой голове.

Занималось утро. Где утро, там и новая надежда.

Значит, первым делом завести отряд на причал. Потом выставить охранение. Перевезти, кого получится, на ту сторону, выстроить бойцов и там – мало ли что. Вернуться, забрать остальных. И, чем черт не шутит, дождаться упрямых ослов – Филиппа и Уго, которые словно с ума взбесились, до того им вошла за темечко идея погибнуть героями.

Бросив повод пажу, де Сульмон первым вбежал на пристань, где увидел… паромщика.

Тот самый угрюмец, одна нога короче другой, вытертые шмотки и отвратительная собачонка. Тот самый, что вез их через реку, кажется, сто лет тому. Просто удивительно, сколько всяческой дряни может приключиться всего за сутки.

Мужик стоял на плоту, пришвартованном у пирса. И молча пялился на юношу.

– Эй, милейший, удачно, что ты на этом берегу. Запускай на борт, словом, поехали отсюда. Ну, ты чего? Язык проглотил?

Жерар трусцой подбежал к парому и попытался шагнуть на него, чтобы привести хозяина переправы в чувство. По щекам надавать хаму или еще как.

Но помянутый хам повел себя и вовсе неожиданно. Он пихнул Жерара так, что тот едва не опрокинулся навзничь.

– Да ты, что ты себе… я тебя!!!

– Нет, – просто ответил паромщик.

– Ну держись!!! – Жерар в лютой злобе, еще не отойдя от драки, рванул было меч, но паромщик отвесил ему такую оплеуху, что шлем зазвенел под голой рукой, а юноша все-таки упал на спину, громыхнув по доскам.

– Нет, – повторил паромщик.

К Жерару бежали воины. Кто-то грозно матерился, кто-то обещал лодочника утопить, кто-то доставал топор с поясного крепления – яснее тысячи слов.

– Нет! – голос рокотнул, не хуже давешнего грома.

До того это получилось убедительно, что отряд встал. Так они и стояли. Одинокий сермяжный мужик с собачонкой и шеренги воинов, облитых сталью, яростью и кровью. И злобные люди, обученные убивать и умирать, не двигались.

Потому что за спиной паромщика стояла не собачонка. На месте дворового кабыздоха мерещилась тень худшего ночного кошмара – здоровенная тварь о двух головах с клыкамисаблями, когтями-кинжалами, смрадным дыханием и жутким четырехглазым взором.

– Нет! Город закрыт! Вы все – все оплатили дорогу сюда. Обратно не выйдет никто! И не думайте переплыть реку – вынесет обратно! Возвращайтесь!

– Но куда? – простонал Жерар, накрытый страхом вместо недавней бодрящей ненависти.

– В пекло. Или сидите здесь, мне все равно.

– А заплатить…

– Вам нечем платить, – отрезал паромщик.

И тут за спинами раздался знакомый бас, раскатывавший «р» в таком грассировании – не понять, не то рычит, не от полощет горло. Через линии бойцов проталкивался Уго. Его собственный здоровенный меч лежал в ножнах, а вооружился он каким-то до нелепости старым клинком.

– Уважаемый, у всего есть цена, – сказал де Ламье, вышедший вперед.

– Цена – это жизнь, – ответил паромщик.

– Я готов заплатить, пусть молодой уезжает. Я останусь вместо него.

Повисла тишина, нарушаемая только удалявшимся громом. Паромщик размышлял секунды три, а потом кивнул головой.

– Идет. Молодой, проходи, остальные…

– Эй, погодь! А мы? Поделимся по жребию и, – рядом с Уго, как по волшебству, вырос лучник Мердье. – И тоже, ну ты понял! Брат за брата!

Паромщик обвел всех тяжелым взглядом исподлобья, вперившись в оконцовке в лейб-лучника.

– Вам нечем платить. Вы все мертвы. Вам нечего тревожить живых, проваливайте! Молодой, заходи, цена уплачена.

Воины молчали, потрясенно переваривая услышанное. А Жерар не молчал, он почти голосил.

– Ты чего собрался делать, старый ты черт?! Я так не могу, я…

– Цыц! – Уго нахмурился, как умел делать, наверное, только он, мигом укротив юношу. – Жерар, я поклялся быть при Филиппе до конца. И клятву сдержу. Молчи, не перебивай. Де Лален младший не придет. Он остался здесь, значит, и мне судьба. А ты слушай. Держи этот меч. Я видел, он может убить бессмертного. Когда-нибудь он пригодится. Держи суму…

Германец повесил на плечо Жерара переметный седельный чемодан.

– Здесь твоя дурацкая книга. Закончи ее, людям должно знать все, что здесь случилось. Никто не поверит, знаю. Но когда настанет пора – поверят и воспользуются. Поэтому никому не показывай, допиши и спрячь. Сейчас это важнее всего, ты понял? Просто кивни, не надо мямлить! Это твое последнее боевое задание! Ты вроде стал браться за ум, я тебя вообще не узнаю. Так постарайся не обосраться в самом конце! Пошел!!!

Дождь совсем перестал. Затих и ветер. На реку полз жирный предутренний туман. Под его кровом исчезал паром, на котором еще некоторое время можно было разобрать корявый силуэт паромщика, стройного юноши в бригандине и шлеме, боевого коня-дестриэ светло-серой, почти белой масти. Первым пропал в тумане конь, слившись с его прядями, последним – молодой воин, стоявший у кормовых перил, а потом и сама корма. Лишь скрип лебедки еще некоторое время и мог напомнить, что на переправе работал плот.

Воин, в свою очередь, мог некоторое время видеть товарищей на причале. Несколько оборотов лебедки, и о городе Сен-Клер свидетельствовали самые высокие башни – ратуши и храма. Стоило лебедке поскрипеть еще – пропали и они. Последним напоминанием стал зычный голос Уго, прорвавшийся сквозь туман:

– Допиши и спрячь, допиши и спрячь! Не обгадь все дело, молодой дурень!

Солдаты и жандармы спускались на берег. Им предстояло возвращение. Последними причал покидали Уго де Ламье и Петроний.

– Чего ты такой кислый, толстяк?

– Как-то очень странно все вышло, – пропищал трактирщик.

– О да, твоя последняя авантюра не задалась! – подтвердил Уго.

– Я и говорю, странно.

– Зато, похоже, смерть от болезни тебе не грозит, так что гляди веселей! Сколько мы с тобой знакомы? Лет тридцать?

– Да уж, прошлое у нас на двоих весьма занятное и чертовски долгое.

– Будущее может быть еще интереснее, ведь ты умеешь пользоваться самыми неожиданными шансами. Так, дружище?

– До сих пор справлялся.

– Вот теперь узнаю неугомонного Петрония!

– Заткнись, Уго, без тебя тошно.

Так под звуки необязательной, почти домашней трепотни замыкающие вслед за отрядом канули на улицах города Сен-Клер.

Антиквар

Без подмоги, которая взялась невесть откуда, друзья не выжили бы. Да и с нею выжили чудом. Мертвецов было слишком много, и на каждого уходило слишком много патронов. Антиквар, майор и капитан стояли в проходе между рядами скамей, поливая вход огнем.

Однако разрываемые пулями и картечью мертвецы приближались, лезли по телам упокоенных или просто лишившихся подвижности и через минуту должны были захлестнуть маленькую шеренгу, что упорно продолжала извергать дым и пламя.

Ровный уже не думал о бесполезности сопротивления. Он просто стрелял. Но мысли в голове оставались. Точнее, всего одна. Какого лешего не нападает Тень? Тварь слишком сильна и стремительна – дробовиками не отбиться. Но высокая фигура в изломанных доспехах не шевелилась, стоя там, где ее уложили гранаты.

Впрочем, скоро стало совсем жарко, а значит, не до самых полезных мыслей.

– Пустой! – заорал майор.

– Заряжай, прикрою! – отозвался Быхов и двумя выстрелами разнес головы паре самых шустрых мертвяков.

В его дробовике оставалось три патрона. Еще чуть – и придется идти в пистолеты.

Ровный помнил, что его положение чуть лучше – он успел набить магазин смертоносными цилиндриками последним и теперь мог стрелять еще пять раз. Но потом выходило, что все-таки пистолет. А может, меч, то есть рукопашная, ведь зарядиться заново им не дадут. Бестиям оставалось пройти метров десять, и слава Богу, что атакуют они строго в лоб.

В тылу бился художник, зарубивший, кажется, дюжину мертвецов.

Дробовик антиквара опустел. Последние два раза выстрелил майор и схватился за пистолет. Руки капитана Быхова уже некоторое время расцветали не громогласными снопами огня двенадцатого калибра, а куда более скромным речитативом девятимиллиметрового «Глока». И тут натиск тварей ослабел. Попросту они прекратили лезть с площади. Их место заняла шеренга закованных в сталь людей, прикрывшая дверной проем, а в храм ворвался квартет с клинками наголо. Вел их невероятно толстый человек, на пузе которого с трудом помещалась кираса.

Он тремя взмахами рассек покойника перед собой, закричал тонко, завопил, указывая тесаком за спину трех друзей. Понятно без слов, помогите своему, здесь мы разберемся.

«Почему Тень не шевелится, неужто выжидает?» – подумал антиквар, разворачиваясь кругом.

Вовремя.

* * *

Художник с поразительной для его лет легкостью увернулся от топора, которым саданул человек в долгополом одеянии сильно выцветшего синего сукна в кровавых потеках. Топор был не боевой – рабочий, а поэтому медленный. Человеку когда-то сожрали, обглодали половину черепа, что не убавило ему сил и прыти, но явно не прибавило ловкости. Понтекорво смог поймать мертвеца за вооруженную руку, толкнув плечом на второго покойника. Их оставалось в алтарной части храма всего двое – остальные валялись изрубленные на полу.

Шпага пропела свои песни, вонзившись в хребет долгополого, затем под лопатку, а после – в основание черепа. Со страшной, неуловимой скоростью.

Последнюю тварь смерть и перерождение, видимо, застали во сне, судя по съехавшему на ухо ночному колпаку и плиссированной рубахе до колен, в прошлом отличавшейся снежной белизной, а теперь – блеклой серостью. Покойник отбросил содрогающееся, но еще стоявшее на ногах тело с нелепым топором в руках – и острие клинка просквозило его череп между глазом и переносицей. Серая рубаха попытался схватить шпагу, но смог облапить лишь пустоту, а старик повторным уколом рассек мертвое сердце, а после перерубил шею.

Перемещение вбок, разворот, шпага взлетает к потолку, чтобы просвистеть вниз, замерев в нижней второй позиции. Движения быстрые, энергичные – аж капли крови брызнули с плоскостей и граней. Понтекорво оглядел поле боя.

Латники при дверях сдерживали натиск толпы. Четверка, зашедшая в храм, рубила ожившую нежить. Инквизиторы и антиквар набивали магазины ружей. По непонятной причине исполин в доспехах стоял как вкопанный, склонив голову, будто разглядывая нечто одному ему ведомое между лавок. И не атаковал. Пока все шло как нельзя лучше…

«Нет!» – пробежала спасительная мысль, и старик кувырнулся вперед, не раздумывая, не рассуждая зачем.

Бросок рыбкой, доворот плеча, группировка и перекат в группировке. Только вот шляпку потерял. А мог бы потерять саму жизнь – позади сверкнул меч. Длинная полоса стали в руках у вновь появившегося человека в стеганой куртке. Жуткого человека.

Полутораручный бастард вжикнул лезвием в том месте, где полагалось быть правому плечу художника, закончив путь примерно на уровне левого бедра. Мимо. Человек с лицом юноши и взглядом, который был наполнен всем и ничем, недовольно цыкнул, вновь занося оружие.

Одновременно произошло многое.

Старик вскочил со шпагой наотлет. Антиквар и капитан лязгнули затворами, возвещая о готовности к стрельбе. Громыхнуло «Бенелли» Бецкого. На фоне свалки у дверей шевельнулся стальной гигант, широким шагом направившись в сторону горнего места.

Тот, кого Понтекорво называл Хозяином, просто шагнул в сторону, пропустив сноп картечи, разнесший вдребезги позолоченный семисвечник на алтаре.

– Принять бой напоследок – благородно и очень глупо, – длиннющий меч лег на плечо. – Впрочем, такие порывы были близки и мне.

Выстрел.

– Опять не попал! – молодой рыцарь спускался по амвонным ступенькам, глядя на Бецкого, чья картечь превратила в дуршлаг серебряную вазу с высохшими цветами.

Майор, скосивший взгляд за спину, скомандовал:

– Отец, Ровный! Опять этот здоровый гад зашевелился! Прикройте спину! Быхов, не стой, огонь!

– Зачем? – спросил рыцарь, пожав плечами, но его слова потонули в грохоте и дыме.

Инквизиторы били на бегу, норовя взять цель в два огня, пока той вновь не пришло в голову исчезнуть. Польза такого маневра рисовалась крайне сомнительной, но что оставалось?

Художник Понтекорво грубо, очень по-русски и от души выматерился, чем мог бы удивить спутников, случись для этого досуг. А потом выматерился еще раз, завидев, как потерявший голову антиквар с надсадным криком несется навстречу Тени, разряжая ружье в кирасу. Досуга не случилось.

Чем и о чем думал Ровный, теперь уже не узнать. Точно не головой. Бросок на огромного противника выглядел безумием. Он мог поднимать мертвецов, он едва не превратил население мегаполиса в орду кровожадных тварей, покорных лишь ему и жажде убийства. Он пережил подрыв четырех гранат. Но мог… да просто сломать антиквара голыми руками пополам.

– Куда, чертов идиот?! – заорал художник, беря разгон с ясным пониманием, что не успеть. Кирилл бежит и добежит до Тени первым. За несколько секунд до того, как ноги донесут старика к схватке, а это слишком долго. И не будет никакой схватки. Ему, художнику, сейчас надо было рубиться с Хозяином. Только у него был хоть какой-то шанс – клинок против клинка. Но он не мог бросить антиквара. Хотя бы не попытавшись его спасти. Не мог.

Дурацкая инициатива Бецкого, куда он полез со своей пукалкой, неужто не ясно, что стрельбой дела не решить, поломал весь расклад, и карты, только что легшие в пользу друзей, в пользу живых, смешались. Бой опять балансировал на дьявольски остром лезвии, и враг, имеющий серьезное преимущество, мог легко столкнуть его в нужную для себя сторону.

«Дерьмо! Шансов и так почти не было, не обманывай себя!» – подумал старик, пожирая метры между собой, антикваром и Тенью.

А Кирилла будто парализовало в той его рассудочной части, которой он всегда по праву гордился. Не узнать теперь было в перекошенном обличье того степенного повелителя пистолей, статуэток, вазонов, живописи в растресканных подрамниках и прочего драгоценного старья. Не узнать еле живого от страха и общей ненормальности происходящего человека, что пытался не сойти с ума в проклятом городе.

Оскаленный в боевом кличе рот, вытаращенные глаза и руки, извергающие огонь и свинец. Тяжелые пули прошивали кирасу Тени, заставляя вздрагивать могучего рыцаря. Но тот не обращал на эти досадные мелочи ни малейшего внимания, шел по проходу, отмахивая покалеченными латными руками в такт шагам.

Выстрел, выстрел, выстрел!

Три дыры в нагруднике, пять шагов до врага.

Бельгийский дробовик пальнул последний раз и заглох, возвестив о пустом магазине. Антиквар один движением скинул с шеи ремень, ухватил ружье за ствол, крепко, с хэканьем всаживая приклад в шлем.

Рыцарь ухватил цевье стальной клешней и, одним движением вырывая оружие из рук Ровного, отшвырнул «Браунинг Авто 5» далеко за скамьи, как нечто лишнее. Кирилл, гортанно вскрикнув, пожалуй даже, взмемекнув, дернул из ножен старинный меч с дурацким, уродливым эфесом, который пересадили благородному оружию в семнадцатом веке.

Полыхнула молния.

Тускло блеснул клинок. Переточенные лезвия, поработавшие на совесть, но не утратившие остроты, широкий дол с вваренным сталью в сталь клеймом. Описав широкую дугу, он обрушился на бронированную шею, но цели не достиг. Да и не мог, наверное.

Огромная кисть в латной рукавице метнулась встречь, перехватывая гарду. Меч замер, трепеща стальным телом. А рыцарь отвесил такую оплеуху, что Кирилла бросило спиной на скамью, начисто выбив дух. Оружие, старше самого храма, где разворачивалось сражение, осталось в руках врага.

Он не обратил никакого внимания на поверженного антиквара, с шагом отбив шпагу, которую подоспевший художник попытался вонзить в глазную прорезь, тем же манером ахнул старика железным запястьем в скулу. Того снесло, как сваркой срезало.

Ноги выше головы, руки в стороны – и Понтекорво улегся подле Ровного.

Драка с самого начала до самого конца заняла хорошо если пять секунд.

Тень, переложив меч в правую руку, устремила шаг к схватке у алтаря, там, где инквизиторы бились с Хозяином.

Точнее, пытались биться.

* * *

Выстрел, шаг, еще выстрел, шаг.

Бецкий целил с упреждением, норовя поймать неуловимого человека там, куда он переместится, уходя от пальбы Быхова. Такого класса маятник не умел качать ни один инструктор по практической стрельбе, а майор их повидал немало, включая пару настоящих виртуозов старой школы. Рыцарь с лицом юноши и глазами тысячелетнего мертвеца побил их всех.

Но, как точно знал Бецкий, бесконечно уворачиваться не сможет никто. Статистика не позволит. Да и любые быстрые ноги в конечном итоге от картечи не унесут. Надо попасть, хорошо попасть единственный раз. Дюжина девятимиллиметровых шариков убить эту тварь не смогут – майор иллюзиями себя не тешил. Но делов наделают. Сбить с ритма, остановить маятник хоть на секунду, и тогда капитан и майор нашпигуют цель свинцом, как гуся в сезон охоты.

После можно сходить врукопашную.

Как оно перенесет разбитый прикладом череп, перемолотый хребет и десяток пуль из «Глока» в сердце? Если что, и за ножи можно взяться.

Бецкий был уверен: коли что-то облачено в плоть, значит, плоть ему нужна. Ну а плоть уязвима. Только бы гад снова не исчез, как ему это удается, что он там плел про время?

Так что расчетливо, шаг и выстрел, с упреждением.

Майор не попал. Зато попал Быхов, которому сегодня здорово везло. Изрядная часть осыпи рванула бедро рыцаря – полетели куски кожи с высокого ботфорта. Он споткнулся, замер, нелепо подняв клинок. И тогда Бецкий разрядил, как в тире, два оставшихся выстрела ему в грудь. Еще раз – Быхов.

Инквизитор в три прыжка достиг рыцаря, успев скинуть дробовик с застежки на тактическом ремне. Приклад пошел в челюсть, плавно и надежно, как учили когда-то на рукопашном бое в гвардейские десантные годы. Вот не думал, что пригодится, а поди ж ты. Ростом противник не задался – чуть выше мелкого Быхова. Высокий и крепкий майор был уверен, просто видел, что не промахнется. Страшный удар снесет с ног, раскрошит кости, выбьет глаза из орбит, а там…

Где-то на границе сознания, никак не участвовавшего в рефлекторных, намертво заученных движениях, возник старый анекдот насчет мексиканцев, которые взяли на перестрелку ножи.

«И меч тебе не поможет…» – подумал майор.

Но меч помог.

Рыцарь и не в секунду даже, в долю сердцебиения пригнулся, шагнул навстречу, пропустив приклад над головой, а широченная крестовина меча зацепила Бецкого за шею, мгновенное давление – и он полетел через бедро рыцаря на пол. Перехват меча за рукоять, клинок размашисто хлестнул по дробовику Быхова, который тот заносил для удара по затылку. Шаг вперед с левой, навершие по дуге снизу вверх приходится в подбородок капитана и тот падает, как громом сраженный.

Гремит тот самый гром.

Между лавок поднимается антиквар и силится встать художник. Инквизитор скорчился под ногами рыцаря, под занесенным мечом. Второй – майор, отбив рукой в падении, будто на уроке самбо, махом вскакивает, опять подхватив дробовик для удара.

Бесполезно, ведь по ступенькам поднимается стальная Тень, которую прикладом точно не остановишь. И до Бецкого всего три шага. А в руках – меч. Впрочем, тем рукам оружие не слишком потребно.

Что-то кричит толстяк в доспехах, добивающий очередного мертвеца у входа в храм. Что-то вроде «у-о, уо, о-и, о-и». Воет, что ли?

Майор бьет прикладом, опять, точно и четко – в голову. Но рыцарь, развернувшись в стойке, перехватывая клинок рукой, колет навстречу – под ребра инквизитора. Тот успел опустить локоть, но острие, скользнув по руке, входит в бок на пол-ладони. Рыцарь тянет оружие на себя, отворяя кровавый ручеек, и вновь заносит оружие на укол.

Рядом выросла Тень, и меч, воздетый железной дланью, падает, все разгоняясь, на…

Тень

Чертов швейцарский мизерикорд.

Кстати, с чего я взял, что он именно швейцарский? Не ведаю. Просто разгулялся он в моей бедной голове сверх всякой меры. Живу с болью и проклятым кинжалом я очень давно. Больше, чем могу вспомнить. Но теперь – с перебором даже для меня, который, кажется, ко всему привык. Да вот – не ко всему.

В прежние времена…

Какие еще времена? Времени там, где живу я, не существует. Одни только болотные огоньки над бездной. Да и меня, если вдуматься, не существует. Словом…

Когда-то давно швейцарский мизерикорд гасил мою жизнь в доли секунды, доли настолько маленькие и стремительные, что я как будто и не жил никогда. Как будто меня нет и не было. Но потом я появлялся опять. Без памяти, без сознания, без я. Лишь умение искать и умение забирать жизни, да еще высокое жилистое тело в придачу.

Интересно, чье.

Вот такие мысли и вызывали тот дрянной кинжал, который я постоянно поминаю. Раз – и нету меня. Боль. Новая боль, и я снова есть, снова ищу и убиваю, бросая чужие жизни в тот водоворот, что зажигает наши огоньки. Зажигает и гасит. Потому что я всего лишь Тень. А тень кто-то должен отбрасывать, не так ли?

В прежние времена. Ну хорошо, заткнитесь, я и сам помню, что нет у меня никакого времени.

Помню.

Это очень странная штука – помнить. Помнить что? Коли нет я, нет и памяти. Но она есть. Смутная, опасная, зыбкая. Значит ли это, что есть и я, обладатель того самого высокого тела?

В прежние… прежде… Теперь кое-что изменилось. Я перестал гаснуть. Не гасну и теперь, даже теперь, когда чертов мизерикорд забили в висок по самую гарду. Больно очень, а я все еще здесь. Облаченный в латы с огромным мечом в руках. Его тяжесть странно привычна. Тяжесть доспехов странно привычна, как будто тело давно и накрепко умялось под это старое железо.

Я помню.

Хозяин сказал:

– Ты вернулся.

Я ответил:

– Вместо меня ушел молодой. А я – я поклялся. Защищать, служить, бла-бла-бла, ты знаешь. Никуда я не уйду. Мне идти некуда. И незачем.

Хозяин сказал:

– Так и должно быть. Теперь ты – моя Тень.

Именно тогда пришла боль, и я погас впервые. То есть прежние времена – это не иллюзия, они и правда были? Времена и прежние? То есть когда-то был кто-то, кто мог давать клятвы и пытаться их не нарушить? Были друзья, исчезнувшие в тумане, как не было их. Был молодой, вместо которого остался кто-то… Я!

Теперь, в центре бушующей силы, в центре настоящего шторма, которым обернулась вечно спокойная бездна, я должен исправить ошибки. Несколько кусков мяса, чьи жизни мне назначено было забрать, вернув похищенное, пришли сами. Кажется, они разговаривали, а я отвечал. Тяжкое это дело, доложу вам, вслушиваться в болтовню, когда из черепа торчит здоровенный кинжал, а его еще и проворачивают в мозгу.

Те куски плоти – на диво упорные. Даже мне не удалось взять их там, где назначено. Я тянусь, но не могу нащупать их сознания, такие слабые, чаще всего гаснущие, как свечка на ветру. Но не эти. Старый человек не дает. А до крупного рыхлого, того, что с книгой, вообще не дотянуться. Наверное, из-за книги, ведь это она похищена, она не дает замкнуться кругу.

Удивительно ловкие и упорные существа. Старик отлично размахивает сталью. Потом раздается грохот… Настоящая дьявольщина, я почти дотянулся до того рыхлого, с книгой, но раздался грохот. Кажется, какое-то подобие штурмовой петарды в очень маленьком цилиндрике. Извольте видеть, я не могу пошевелиться. Латы, которые стоили двести гульденов, пробиты и порваны, а тело приходится приводить в порядок. И думать.

Думать, невзирая на кинжал в мозгах, что весьма затруднительно.

Думать над тем, а какого беса вообще происходит? Что я такое. Что я здесь делаю – сплошные вопросы.

Хозяин бьется с теми ловкими и упорными. Бьется вместо меня, поклявшегося защищать и служить, вместо его Тени. Но позвольте, если я клялся ему в прежние времена, было время, когда и он не был Хозяином – настоящим Хозяином, воплощением бездны, где загораюсь и гасну я?

Меч. Не мой, большой меч войны, а другой – старый. Я его помню. Представляете?

Кто-то рубит марионеток, бездумные тела, обращенные бездной. У бездны нет рук, ног, глаз – нужны чужие. Как и чужие жизни, силой коих бездна норовит склеить саму себя. Теперь пришли люди, не покоренные всесильной бездной. Но этого не может быть. Однако – может!

Почему?

Ответ пришел сам собой. Они пропали в тумане. И теперь появились опять. Вернулись в карусели времени, которую закрутил в городе Хозяин. Стоп. Пропали в тумане? Как те, в прежние времена? Как те, или это они и есть? Но тогда я помню, знаю и их тоже, как и старый меч в моей руке?

Что-то кричит толстяк в доспехах, добивающий очередного мертвеца у входа в храм. Что-то вроде «у-о, уо, о-и, о-и». Воет, что ли?

– Уго, Уго, очнись, очнись!

Уго.

Старик вроде бы тоже звал меня…

Уго.

Уго де Ламье. Приятно познакомиться. Я очнулся. Сон без конца, наполненный болью, мириадами смертей, мириадами возрождений, чтобы искать и забирать жизни по воле Хозяина, по воле бездны, у которой нет ничего, кроме стремления собрать себя воедино. Сон и существование, грозившее обернуться вечностью, вечностью страшнее любой смерти. И теперь я, Уго де Ламье, очнулся.

В дверях храма рубит направо и налево жирный Петроний. Старый лучник Анри и его ребята. Пара жандармов и сержанты на крыльце среди моих марионеток. Полноте, моих ли? И Хозяин.

Хозяин, вонзивший сталь в одного из людей, воинов, пришедших со стариком.

Хозяин, которому я, Уго де Ламье, принес клятву и стал его Тенью.

Но теперь я очнулся.

Все вместе

Кирилл, тяжко дыша, поднялся, опираясь руками на скамейки для прихожан. Хороший удар в голову стряхнул с него боевую одурь, тот чудовищный укол адреналина, заставивший бежать, орать, стрелять и рубить без тени мысли и рассуждения. Но теперь антиквар смог оглядеться.

Из оружия – пистолет в модной тактической кобуре. Монстры заняты солдатами из прошлого, а откуда они еще могли появиться? Но вот у алтаря – беда. Человек с мечом повалил обоих инквизиторов. Тот человек, чья мощь, казалось, могла развалить каменный храм и стереть с лица мироздания весь город, один вид его вселял даже не ужас – он почти уничтожал сознание. Зачем ему оружие? Однако он скрестил его с чекистами и победил.

Два взмаха клинка.

Потом умрет он, антиквар.

Что-то подсказывало: смерть была бы не самым плохим финалом, его ждет нечто худшее, достаточно поглядеть на ходячих тварей.

«Неужто и я? – подумалось Кириллу. – Жадный хмырь Петухов, куда ты втравил однополчанина?»

Тень в доспехах почти добрался, добралась… черт знает, какой род верно использовать в данном случае. Добралось? Рыцарь вонзил клинок в Бецкого. Кажется, конец. Еще один удар и – все. Тень заносит меч, его меч, отнятый, как кукла у дошколенка. Теперь точно…

Рыцарь в стеганой куртке нацелил острие, перенес вес на левую ногу. Укол стремителен и точен – в шею, в горло. Меч в железной длани высокого рыцаря в доспехах падает на…

Антиквар зажмурился.

Но древний клинок с ужасающей силой вдарил по оружию Хозяина, почти вывернув его из рук. Эхом громового раската зазвучал голос:

– Филипп, нет!

Ровный открыл глаза. Два рыцаря стояли друг перед другом. В стороне, припав на колено, майор пытался рукой зажать рану.

– Филипп, нет!

– Филипп? Ты вспомнил? Странно. Не должен был.

– Я уплатил изрядную цену, Филипп, за то, чтобы вспомнить.

– Значит, старый наставник, ты больше не нужен. Привык к твоему виду, но что поделать. Умри.

– Нет, Филипп.

– Вот заладил! Нет и нет. Да! Ты умрешь, так или иначе. Ведь ты – моя Тень.

– Нет, – повторил рыцарь.

– Да! Я не Филипп, он давно мертв, я – Хозяин, а Тень… будет новая, здесь полно отличных тел. Старик привел двух отличных воинов, нам обоим пришлось повозиться. Выберу любого.

– Нет, Филипп, – голова в шлеме склонилась в знак согласия. – Это значит, я свободен от клятвы. Защищать мне больше некого, и служить мне больше некому.

– Ты больше не нужен, старый наставник.

Меч в руках Хозяина ожил. Ожил и меч Тени.

Клинки схлестнулись в смертельном соединении. Огромный полутораручный бастард, позубрив древнее лезвие, метнулся выше и рычагом на плоскость вышиб оружие из руки высокого рыцаря. Старый меч, сверкнув, отлетел в сторону.

Тень, стремительно шагнув, ухватила Хозяина за предплечье. Тот разжал левую, плененную руку, отведя бастард для последнего точного укола.

– Не пытайся исчезнуть во времени. Ведь я – все еще твоя часть, и я здесь, тебе не уйти, – пророкотал голос Тени.

– Зачем, Уго? Я победил, как и дˆолжно. Зачем исчезать, уходить?

И сбоку, откуда-то из-под ног, пришли слова.

– Вот зачем.

Бецкий ухватил рукоять древнего оружия, зачем-то изуродованного неуместным эфесом. И, как был, окровавленный, стоявший на коленях, прямо с колен прыгнул вперед. Сталь, выкованная в незапамятные времена, прошедшая войны и забвение на чьем-то хвастливом ковре, метнулась, вспорола воздух, рассекла стеганую куртку под кольчужным полотном, погружаясь дальше, и дальше, и дальше в тело рыцаря с лицом юноши и глазами тысячелетнего мертвеца.

Тот выронил меч, со звоном запрыгавший по полу, и медленно повернулся к инквизитору. Майор выпустил рукоять, оставив клинок погруженным в бок Хозяина до половины. Кровь, которой положено было высохнуть в пыль, а пыли обратиться молекулярным прахом сотни лет назад, густо полилась по полу, закрывая старинные стальные буквы, гласившие In nomen Domini.

Бецкий полез в задний карман, достал пачку сигарет, зажигалку и принялся закуривать. Хозяин покачнулся, но на лице его играла улыбка.

– Ничего не поменялось, воин. Тело – это просто тело. Одно или другое. Теперь – твое. Ты знаешь, что сейчас будет? Старик рассказал или, как обычно, самое интересное приберег?

Инквизитор затянулся и выпустил дым.

– Эт, братишка, не просто тело, ха-ха-ха! – смех прервал кашель. – Кхе-кхе, черт… Крепко ты меня проколол…

Эт, братишка не просто тело – это жизнь. Нет другой цены. Жизнь за жизнь.

– Правильно, – сказал рыцарь. – И твоя жизнь теперь принадлежит Тьме. Цена уплачена.

Рыцарь начал оседать, ноги его больше не держали. Кровь лилась все обильнее, а рана, кажется, начала дымиться.

– Надо же, старый меч работает по-прежнему, – и повторил: – Цена уплачена, воин.

– Еще нет, – ответил инквизитор.

Что-то менялось. Над Хозяином и вне его поднималось нечто. Нечто, не имевшее формы, сиявшее настоящей первородной Тьмой, которая была до света, до нашего мира. Нечто ничтожное, как точка в пространстве, и громадное, как город. Нечто, заставившее антиквара, немо следившего за схваткой, зажмуриться. Нечто настолько непредставимое и могучее, что даже живые мертвецы замерли, обернувшись навстречу явлению оно. Бой в храме и рык, стон, вой на площади затихли.

Слуги внимали пришествию подлинного облика Хозяина, бездны, слабой, расколотой на части, но все еще мощной достаточно, чтобы казаться временем, разрушителем миров, а может – быть им.

– Оно твое, а ты его, – сказал рыцарь, упав на колени.

– Не сегодня, – ответил майор, зажимая сигарету в зубах.

Руки его нашли гранату.

– Не вставай, Слава! – крикнул Бецкий. – Все ложитесь, на всякий. Курение убивает, ты в курсе? А еще вот это.

В змеящейся Тьме, которая покидала Хозяина, кувырнулся колпачок. Зашипел запал. Инквизитор, прижав немецкую колотушку к груди, упал на гранит, скорчившись, накрыв смертоносный подарок.

Грохнуло.

Тело майора подбросило на полметра. Заструился дым, смешав запах сгоревшей взрывчатки с запахом крови. Инквизитор умер.

– Нет! – шепнул, как будто закричал, рыцарь. – Нет!!!

– Нет! Нет, только не так! – закричал художник, успевший подняться из-за скамей.

– Слава! – Быхов с пола.

Лицо юноши подернулось серой пеленой, а глаза тысячелетнего мертвеца потухли. Рядом с инквизитором упокоился Хозяин.

Тьма, осиротевший ее осколок, принялась пульсировать, с каждым тактом становясь все меньше, пока, наконец, не превратилась в простую точку, которая не излучала более ничего, не рвала на части мироздание и не грозила расколоть саму душу каждого, кто осмелился бы всматриваться в нее слишком долго. Потом исчезла и точка. Которой некуда было войти, некем было обратиться, некого было обратить в себя.

Теперь цена и в самом деле была уплачена по самому строгому счету.

Разом стихла гроза и перестал дождь, как будто и не надсаживалась буря за стенами. Попадали мертвецы, обращаясь в мумии, высыхающие и распадающиеся на глазах. Исчезла нить, связывавшая тела с чудовищной не-жизнью, нить, подвесившая само время. По камню и дереву, по краскам и серебру, по сводам и контрфорсам, по сукну, льну и железу, словом – по всему зримому миру словно прошлись тряпкой, стерев в считаные мгновения пленку сиюминутного. Все на глазах распадалось, старело, ржавело, замирало, становясь тем, чем положено, – очень и очень старым, уставшим, лишенным жизни.

Фигуры воинов, бившихся с мертвецами, сперва показались размытыми и туманными, потом тумана в них стало больше, чем формы, а потом не осталось ничего, кроме самого тумана.

Тело Хозяина, как и корпуса его марионеток, стремительно высыхали, пока не превратились в едва заметную тонкую пыль. Не поддалась распаду лишь Тень, стоявшая посреди всеобщего исчезновения, словно статуя в измочаленных латах.

– Нет! Только не так! Почему я все еще жив?! – художник подбежал к амвону, встав около Тени.

По сухим щекам струились слезы, настоящие, искренние слезы упущенных возможностей.

– Да, Гектор, да! – Тень повернулась к нему и подняла забрало. – Ты сделал выбор, когда сбежал от нас до того, как город закрылся от мира.

– Но как, Уго?!

– Я тоже сделал выбор, я заплатил, остался здесь, в этом дерьмовом дерьме на черт знает сколько веков, – железная рукавица простерлась над телом инквизитора. – И паренек заплатил вместо тебя, старого трусливого козла.

– А я?..

– А ты? Ты выбрал жизнь. Вот и живи, испанец! Прощай, мне пора.

Не слушая более причитаний художника, Тень, или, вернее, Уго де Ламье, скрежеща утомленной сталью, дошел до собственного большого меча, что валялся на полу там, куда его отбросило взрывом, закинул клинок в ножны. Не обернувшись ни разу, рыцарь пошагал к выходу – на площадь, которую накрывал густой утренний туман.

Поначалу его высокая фигура была хорошо видна, потом остался лишь силуэт, а потом скрылся и он. Навсегда.

* * *

Зеленый «Паджеро» завелся, будто и не глох никогда.

Внедорожник уносил поредевший отряд домой.

Антиквар крутил баранку, Быхов курил, высунувшись в окно на переднем пассажирском месте. Художник, понурившись, обнимал трость, которая скрывала клинок, так им пригодившийся.

– Так вас зовут не Понтекорво? Вы Гектор, дон Гектор? Как такое может быть? – все спрашивал и спрашивал Ровный, чье любопытство проснулось, стоило отступить страху смерти.

Недовольный такой витальностью, старик отмалчивался, но все же вынужден был отвечать – а куда деваться?

– Мой полное имя Гектор Эрнесто Мария де Аурелио и Пименталь и Понтекорво. Получая советский паспорт, как мне было назваться? Марией? В те годы подобный гендерный маневр мог вызывать вопросы.

– В какие годы? Ведь вам же, черт возьми… если вы тот самый… сколько вам лет и почему?..

– Сам не рад, молодой человек, – закряхтел художник. – Я ехал сюда, рассчитывая сгинуть вместе с чертовым городом, когда мы отключим Осколок. Что-то пошло не так.

– Но что?

– Ответ один – есть и другие Осколки, а значит, я буду существовать. Последний страж нашего чертова Ордена.

– Охренеть, просто охренеть! У меня к вам столько вопросов как, так сказать, к очевидцу! – антиквар трижды хлопнул по рулю от нахлынувших исторических переживаний и перспектив.

– Вы, извините, их прямо сейчас собираетесь задать, молодой человек? – желчно осведомился Понтекорво.

– А, черт, блин, простите! Не так просто это переварить. Нервничаю! И вообще… Но один вопрос – он важный. Мы разобрались с той дрянью? С Осколком? Мы же его того?

– И не надейтесь. Того! Уничтожить Осколок мы не в силах, у него абсолютная прочность. Он переживет подрыв сверхновой, не то что наши суетливые потуги! Майор Бецкий ценой жизни смог его выключить. Похоже, это был единственный способ. Оставить Тьму без носителя. Штука это мощная, но тупая настолько же абсолютно, насколько прочная. Оно знает лишь стремление собрать себя воедино. Но само не в состоянии сделать и шага – нужен носитель. И вдруг его не стало. Не надо спрашивать, как именно это работает. Думаю, оно умеет настраиваться на вибрации избранного мозга. Майор сумел одолеть Хозяина, а значит, на какое-то время стал ему ближе родной матери, и Осколок должен был завладеть им, как некогда поглотил несчастного Филиппа де Лалена. Но не срослось, после чего он просто выключился. Он так и будет лежать под древним камнем, пока не кончится наш мир.

– А включить его обратно?

– Думаю, мы до этого не доживем. Сильно надеюсь.

– И что нам теперь делать?

– Сей вопрос вовсе странный. Жить. Трудиться. Любить. Как раньше.

– А у нас выйдет? Как раньше?

– Постарайтесь. В конце концов, времени вам отпущено не так чтобы много. Так что лучше постарайтесь.

– А что будет с капитаном? Как он объяснит на службе, где его носило и куда делся напарник?

– Я помогу. Как вы могли заметить, я здорово научился убеждать людей.

В зеркало заднего вида антиквар рассмотрел, что художник широко улыбнулся, впервые за всю неделю.

Зеленый внедорожник, подпрыгивая на колдобинах, уносился прочь из Бургундии.

Давным-давно

В комнате было жарко. С годами Жерару де Сульмону категорически разонравились свежесть и холод. Точнее сказать, он сам и теперь был не против подобных эффектов, да вот колени с ним не соглашались.

Поэтому во славу ревматизма ярко горел камин, а на упомянутых коленях лежала грелка. Разглядеть со стороны ее не представлялось возможным, так как седой де Сульмон сидел за столом, поминутно обмакивая перо в чернильницу, а потом снова и снова устремлял его бег по желтоватым страницам.

Книга никак не желала заканчиваться, но закончить ее было необходимо. И как следует спрятать, потому как все равно никто не поверит.

До поры.

* * *

Магистр искусств и доктор медицины дон Гектор Аурелио оставил за спиной проклятый город Сен-Клер. И коня он оставил за спиной тоже. А еще товарищей. Если подумать, не товарищи это были, а попутчики, да и сделал он все, что мог.

По крайней мере, так говорил себе доктор и брат неведомого Ордена, шагая по дороге. Вроде бы выходило убедительно, но кое-что его грызло. Он знал, точно определял характер этих укусов.

Совесть.

Но эта склочная сожительница была хорошо знакома дону Гектору. Договориться с ней не выйдет, сколько бы ни прошло лет. Нет-нет, а вылезет опять из-под спуда и возьмется грызть. Поэтому надо было думать о деле, а не о совести. Или получится, что он бросил товарищей напрасно.

Опять «товарищи». Кто ему товарищ? Ну не Петроний же! Хотя…

Чтобы ее черти взяли, ту совесть!

Дело прежде всего. Но как он доберется домой пешком? Следовало озаботиться лошадью. Проще всего купить, благо деньга в наличии. И скорым темпом – в капитул, доложить обо всем. Всенепременно. Или память о брошеных товарищах не даст жизни.

Не пришлось бы платить по счетам.

Доктор не ведал, что придется.

Пока же широким шагом он двигался по добрым землям герцогства Бургундского, которые оказались чертовски опасными.

Конец

Ленинград, 2015–2023 г.

Примечания

1

Фальшион – тесак.

2

Дизань – десяток, организационно-тактическая единица, куда могло входить число, отличное от десяти человек.

3

Шосы – вообще, чулки. В данном случае имеются в виду сшивные чулки наподобие чрезвычайно узких облегающих штанов.

4

«Покой вечный подай ей, Господи, и свет вечный ей да сияет. Покойся с миром. Аминь» (лат.).

5

Падарм – род рыцарского турнира, отличавшийся пышным театрализованным сценарием, обычно отсылавшим к легендарным сюжетам: о короле Артуре, подвигах Геракла и т. д.

6

Гоун – род верхней одежды. Доходил до колен или ниже, отличался очень широким рукавом, который часто заужался к кисти.

7

Брэ – нижнее белье. Изначально доходило до колен, к XV веку укоротилось, превратившись в полный аналог современных трусов. Шили их изо льна, но Филипп, представитель высшей бургундской аристократии, без сомнений, пользовался манерными шелковыми брэ.

8

Срезень – стрела с широким наконечником. Чаще всего имел форму перевернутой трапеции или полулуновидную форму. Служил для нанесения длинных резаных ран, откуда и происходит старорусский термин – срезень.

9

Шато-де-Кюси – замок 1220-х годов во французском департаменте Эна. До взрыва немецкими войсками в 1917 году главная башня (донжон) имела высоту порядка 60 метров и диаметр порядка 35 метров.

10

Кащенке – имеется в виду Психиатрическая больница № 1 им. П. П. Кащенко.

11

Линдберг – фирма, специализирующаяся на выпуске очков класса люкс. Оправа от Линдберга обойдется по ценам 2018 года в 120–160 тысяч рублей.

12

Юрий Хой – лидер вокальноинструментального ансамбля «Сектор Газа». Сергей Шнуров – лидер вокально-инструментального ансамбля «Ленинград». Оба славятся обилием ненормативной лексики в текстах песен.

13

«Культура 2» – Госпиталь МВД России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области по адресу пр. Культуры, 2.

14

Laudate Dominum de caelis laudate eum in excelsis – заглавная строка Псалма 148: «Хвалите Господа с небес, хвалите его в Вышних, с которого начинаются Хвалы Утренние». Laudes Matutinae – Хвалы Утренние – ранняя служба в часовом круге католического обряда, в Средние века начиналась около 6 утра.

15

Курсье – ездовой конь, в отличие от боевого рыцарского дестриэ. Обычно был ниже, слабее и, соответственно, стоил заметно дешевле.

16

Перш – средневековая французская мера длины, равная 18 французским футам, 216 дюймам или 5,847 метра.

17

Корд – буквально: нож. Могли достигать размеров полноценного меча (иногда даже двуручного), оснащаясь гардами как настоящее длинноклинковое оружие.

18

«Хорошо, превосходно, замечательно!» (исп.).

19

«Дай, что повелишь, и повели, что захочешь» (лат.). Августин Аврелий, «Исповедь».

20

«Это несомненно, ибо невозможно» (лат.). Часть парадокса Тертуллиана, который обычно передают в невероятно упрощенном виде: «Верую, ибо абсурдно».

21

«Вера предшествует пониманию» (лат.). Августин Аврелий, «Исповедь».

22

«Понимание ради понимания» (лат.).

23

«Дамоклов меч» (лат.).

24

«Сюда присоединяется еще один вид искушений, куда более опасных» (лат.). Августин Аврелий, «Исповедь».

25

«Глас народа – глас божий» (лат.).

26

«Глас Господа, сокрушающаго кедры; и стрыет Господь кедры ливанския» (лат.). Фрагмент 28-го псалма.

27

Αυτόχθονες (греч.) – «автохтонный», «местный».

28

«Воздух города» (лат.). Часть поговорки «Воздух города – воздух свободы».

29

«Во единого Бога Отца Вседержителя» (лат.). Начальная строка Символа Веры.

30

«Блажен муж, ему же не вменит Господь греха» (лат.). Фрагмент псалма 31.

31

«Мир, мир вам» (лат.).

32

«Чаю воскресения мертвых» (лат.). Часть последней строки Символа Веры.

33

«И жизни будущего века. Аминь» (лат.). Окончание Символа Веры.

34

Между полднем и тремя пополудни, согласно отношению католической литургии часов к астрономическому времени. Вечерняя начинается с заходом солнца, то есть около 21:40 для июля в данной местности.

35

«Лесопилка» – жаргонное название Лесотехнической академии им. С. М. Кирова, известной в городе великолепным парком XIX века.

36

Десять-шестнадцать – 10,16 мм, что составляет 40-й калибр. Восемнадцать и пять – 18,5 мм, 12-й калибр.

37

A hard day’s night – третий альбом вокально-инструментального ансамбля «Битлз», вышедший в 1964 г.

38

Nihil obstat – «никаких препятствий» (лат.). С 1520 г. так станут маркировать книги, прошедшие католическую цензуру.

39

Credo quia absurdum – «верую, ибо абсурдно» (лат.). Смысловая цитата из сочинения Тертулиана De Carne Christi («О плоти Христа»). In nova fert animus mutatas dicere formas – «Ныне хочу рассказать про тела, превращенные в формы» (лат.). Заглавная строка «Метаморфоз» Овидия.

40

Имеется в виду сын иудейского царя Давида, поднявший мятеж против отца. После поражения в битве бежал на муле через лес, зацепился волосами за дубовый сук, где его настигли и убили воины Давида. Сюжет описан во Второй книге Царств.

41

Мердье – от фр. merde, «дерьмо». Лучник по-дружески называет своего товарища говнюком.

42

Недоброй памяти 1302-го – имеется в виду битва при Куртрэ 11 июля 1302 г., где фламандские повстанцы наголову разбили французское рыцарское войско.

43

Годендаг – специфическое фламандское древковое оружие. Мощное, расширяющееся к концу древко длиной около 120–140 см. Окончание оковывалось сталью, а в торец была посажена короткая граненая пиковина.

44

Евангелие от Матфея, 7–8.

45

Эдуард Фредерик Бретналь (1846–1902) – британский художник, пейзажист, график, книжный иллюстратор, мастер жанровых сцен, сподвижник направления прерафаэлитов.

46

Лк, 15: 3–7.

47

СВС – система воздушных сигналов.

48

«Лех Валенса» – здесь аэропорт Гданьска имени Леха Валенсы.

49

La Resistance – букв. «сопротивление», фр. Движение Сопротивления во Франции в годы фашистской оккупации 1940–1944 гг.

50

Рю Лористон – улица в Париже, где располагалось отделение Французского гестапо. Анри Лафон – уголовный преступник, коллаборационист, один из руководителей гестапо во Франции.

51

«Большое спасибо, моя не знать, что бы мы без тебя делали» (искаж. фр.) – антиквар нервничает, допуская ошибки в спряжении глагола «знать» (savoir, нужно в данном случае sais) и неверно употребляя местоимение «я» (moi – «моя», требуется je). Также незнакомому взрослому человеку надо было говорить «вы» (vous).

52

Квинтал – средневековая мера веса, равная 48,75 кг.

53

Ордонансовая рота – первые «почти регулярные» кавалерийские части во Франции. Состояли из 100 копий по 6 человек в каждой. Созданы ордонансом (указом) короля Карла VII от 26 мая 1445 года. Собственно, поэтому они и получили название «ордонансовых».

54

И это правда, в Бургундии ордонансовые роты появятся только после Аббвильского ордонанса Карла Смелого от 1471 года.

55

Голландская линия баварской династии Виттельсбахов занимала графский престол Эно с 1345 по 1433 г.

56

Жан I д’Амен – основатель Аменской династии графов Эно, правил с 1250 г.

57

«Кошачье дерьмо, шлюхина пизда! Поцелуй меня в жопу, хуй обосранный!» (нем.).

58

Boucheron – знаменитая парижская ювелирная фирма. Основана в 1858 г. Гейнсборо, Томас (1727–1788) – выдающийся британский живописец и гравер.

59

Рейнольдс, Джошуа (1723–1792) – великий британский живописец, прославившийся в портретном жанре.

60

«Боже мой, боже мой! Зачем ты оставил меня!»

61

In nominee Patris et Filii, et Spiritus Sancti – «Во имя Отца, и Сына, и Святого духа». Атеп – Аминь (истина) (лат.) Начальные слова католической мессы, возглашаемые священником.

62

«Пустить по крыше красного петуха» (нем.). Уго цитирует песню Немецкого союза молодежи, сочиненную в 1920 г. на стихи генерала Хайнриха фон Редера «Я бедный Конрад» 1885 г. Черт знает, как ему это удалось в XV веке.

63

Исповедовать – игра слов на созвучии фр. сonfesser («исповедовать») с con («влагалище») и fesse («анус»). Буквально лучник имел в виду «отпиздожопьте меня семеро», то есть матерно бранился.

64

«Ибо прах есьм и к праху отыдеши» – цитата из книги Бытия 3:19.

65

Glòria in excèlsis Deo et in terra pax homìnibus bonae voluntàtis – начальная строфа Великого Славословия – Doxologia maior («Слава в вышних Богу и на земли мир в человецех благоволения» (лат.)). Laudamus te – продолжение молитвы («Славим тя, благословим тя, кланяем ти ся» (лат.)).

66

Сервильер – полусферическая каска. Иногда могла иметь конструкцию чешуйчатого доспеха, набранного на заклепках поверх толстой кожаной шапки.

67

Alla tedesca – «по-немецки, на немецкий лад» (итал.). В том числе – обозначение группы доспехов, которые изготавливались в Северной Италии с сохранением многих типичных для этого региона черт, но по немецкой моде, понятной заказчикам в Германии.

68

РБМК – Реактор большой мощности канальный. Семейство атомных реакторов, созданных в СССР с 1973 г.

69

Фарадей, Майкл (1791–1867) – английский физик-экспериментатор, открывший явление электромагнитной индукции в 1831 г.

Content

Клим Жуков
Опасные земли

Предисловие

Часть 1

Глава 1 Антиквар

Глава 2 Рыцарь

Глава 3 Антиквар

Глава 4 Рыцарь

Глава 5 Антиквар

Глава 6 Рыцарь

Глава 7 Антиквар

Глава 8 Антиквар

Глава 9 Рыцарь

Глава 10 Антиквар, инквизиторы, художник

Глава 11 Первая интермедия

Часть 2

Глава 1 Рыцарь

Глава 2 Художник

Глава 3 Рыцарь

Глава 4 Тень

Глава 5 Рыцарь

Глава 6 Антиквар

Глава 7 Рыцарь

Глава 8 Антиквар

Глава 9 Рыцарь

Глава 10 Рыцарь

Глава 11 Тень и Антиквар

Глава 12 Вторая интермедия

Часть 3

Глава 1 Рыцарь

Глава 2 Антиквар

Глава 3 Рыцарь

Глава 4 Тень

Глава 5 Антиквар

Глава 6 Рыцарь

Глава 7 Антиквар

Глава 8 Рыцарь

Глава 9 Тень

Глава 10 Антиквар

Глава 11 Рыцарь

Глава 12 Рыцарь, Антиквар, Тень и прочие примкнувшие

Примечания