Николай Шахмагонов

Алексей Толстой в «хождениях по мукам» четырех супружеств

© Шахмагонов Н. Ф., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

* * *

Мастер любовной прозы

Кто в молодости не зачитывался рассказом Алексея Николаевича Толстого «Возмездие», известным также под названием «Пакет»?

В советское время он ходил в машинописных распечатках, поскольку там описания весьма и весьма откровенны, настолько откровенны, что, конечно, произведение это не могло быть включено в авторские издания. Да ведь и в постсоветское время рассказ можно найти только в интернете. В печатных изданиях, или, как теперь принято говорить, в бумажных книгах, его не встретишь.

Почему? То ли именно из-за откровений, то ли из-за того, что были мнения, будто рассказ этот вовсе не принадлежит маститому автору, а написан кем-то под его именем. Подобные вещи в истории известны. Приписывали графоманы свои поделки даже Пушкину и Лермонтову, причем не все и не всегда разгадывали эти ребусы. Но там действительно были подделки.

А что же здесь? Ведь выдать какую-либо подделку за произведение талантливого писателя довольно трудно. Нужно самому иметь равный талант, равный стиль.

Давайте же посмотрим, мог ли кто-то, совсем неизвестный, написать так, как написал Толстой. И есть ли в других произведениях писателя столь же высокий и изящный стиль, который отличает рассказ «Возмездие». Да, рассказ откровенен, его стараются замолчать, но от этого не уменьшается его изобразительная сила.

Я не буду приводить те описания, из-за которых рассказ оказался изгнанным из печатных изданий. Тот, кто интересуется, легко найдет его в интернете и прочтет, если не читал раньше. Скажу одно: средь помоев пошлости, которых немало сейчас выпирает наружу, такового изображения самых откровенных сцен нет даже близко.

Приведу некоторые фразы, свидетельствующие об изобразительной силе автора.

Сюжет сам по себе прост. Время – Первая мировая война. Офицер везет поездом секретный пакет в штаб одной из армий в канун наступления. В поезде, в одном купе с ним, как бы случайно, оказывается молодая красивая женщина. До самой развязки читатель полагает, как, собственно, и герой, что встреча именно чисто случайна.

Ночь, купе… Двое молодых людей. С кем не бывает?! Случаются мимолетные контакты.

Итак… Рассказ. Автор представляет нам героя, причем мы видим человека, вполне нравственного, не искателя мимолетных приключений.

Читаем…

«Мне было 26 лет, когда началась война, которую в непонятном ослеплении мы долго называли великой. Мой зять и отец были военными. Я с детства воспитывал в себе убеждение, что высшее проявление человеческого благородства есть военная доблесть. Когда мобилизация оторвала меня от семьи, я ушел на фронт с чувством радости и исполненного долга. Оно было так велико, что моя жена была готова разделить со мной горделивую радость. Мы были женаты три года. У нас были спокойные чувства, может быть, не слишком страстных, но любящих друг друга крепкой, реальной любовью здоровых людей, не ищущих связей на стороне. Новизна ощущений новой обстановки успела уже остыть во мне, и разлука стала тяготить меня».

Слог лаконичен, повествование выдержано. И мысли автора вполне добропорядочны. Да, именно автора, ибо в каждого своего героя автор вносит частичку себя.

Итак, продолжаем…

«Однако на фронте, вдали от жены, я оставался безупречно верен ей. Пожалуй, во многом это можно объяснить тем, что рано женившись, я не поддавался влиянию слишком легкомысленной пустой жизни, которой жили многие мои однополчане».

Здесь можно вспомнить произведения Куприна, прежде всего «Поединок».

«Проводник внес мой чемодан в ярко освещенное четырехместное купе, в котором находилась одна пассажирка, очень привлекательная женщина. Я старался не выглядеть слишком навязчивым, но успел все-таки заметить чем-то опечаленное лицо.

Пассажирский поезд на одной из станций

Глухо закрытый, с высоким воротом костюм показался мне траурным. Мысль остаться с этой женщиной наедине почему-то смутила меня. Желая скрыть это чувство, я с самым безразличным видом спросил у проводника:

– Где можно найти здесь кофе?

– В Жлобине, через два часа. Прикажете принести?»

Графоман так не напишет…

«В полумраке я старался разглядеть лицо женщины и чувствовал ее присутствие, воспринимаемое мною именно как присутствие женщины. Как будто ток установился между нами».

Действительно, точнее, чем сказано, не скажешь. Это особенно оценит тот, кому доводилось оказываться в подобных ситуациях в поезде – либо в вагоне СВ, либо случайно в обычном купе, когда два места оставались пустыми.

В рассказе нет ни блатного жаргона, ни перечисления медицинских терминов, зачастую сопровождающих такого рота произведения.

Читаем далее…

«Сначала я растерялся и не знал, как с ней говорить. В синем цвете едва белеющее лицо женщины казалось очень красивым, и я почему-то невольно стал ждать того момента, когда она начнет раздеваться, но она спокойно, будто меня здесь и не было, смотрела в окно, повернув четкий профиль, казавшийся в полумраке печальным».

Ну и что получается? Пожалуй, прав герой известного фильма, заявлявший, что нет такого мужчины, который, увидев красивую женщину, не хотел бы хотя бы на час оказаться холостяком. Впрочем, по нынешним меркам холостяком ни быть, ни казаться в подобной ситуации совершенно не обязательно.

Я не буду приводить много цитат, обращу внимание на те, которые особенно ярко и точно показывают, что рассказ написан рукою именно маститого автора, а не графомана-подельщика.

Ну вот хотя бы на самой грани того запретного, из-за чего рассказ не печатают ни в избранных, ни в собраниях сочинений Алексея Николаевича Толстого:

«Когда под смятыми, взбитыми юбками, над черным чулком показалась белая полоса ее тела, она блеснула ослепительней, чем если бы в купе зажглась разбитая проводником лампочка».

Ну и далее весьма откровенные сцены, выписанные, повторяю, без употребления непотребных слов, а показанные, несмотря на их откровение, так, что не только не вызывают отторжения, а, напротив, заставляют сопереживать герою и не дают оторваться от текста, причем описание уводит нас от той задачи, которую выполняет герой, и даже дезориентирует читателя.

Удивительно точно переданы и чувства мужчины, обладавшего женщиной, которая, как стало известно, вовсе не увлеченная им барышня, а специально подосланная шпионка, выкравшая пакет и фактически обрекшая его на суровое наказание. В рассказе подробно описано и разоблачение, и захват шпионки, выкравшей пакет. Казалось бы, что теперь до нее? Сам кричал солдатам:

«– Режь ветки. Лупи ее! Так, еще сильнее! Ты скажешь, стерва! – кричал я, как безумный. Грязные и ужасные ругательства неслись из моих уст».

И тут же вдруг опасение:

«Уходя я слышал гоготание солдат и вдруг опомнился. Ведь они, скоты, изнасилуют ее. Эта мысль была невыносимой, делиться с кем-нибудь Еленой. О, нет! Она не должна быть больше ничьей. Я повернулся, Елена лежала без сознания».

Вот тут и проявилась ревность. Ревность к тем ощущениям, которые герой испытал до того, как стало известно, сколь он обманут и поставлен в ужасное положение:

«– Это шпионка. Она погубила армию. Повесить ее! – Скомандовал я и увидел, как откуда-то появилась веревка и поднялось вдруг с земли божественное тело.

Я увидел, как оно вздрогнуло, вытянулось, повисло невысоко над землей. Дрожь прошла по моему телу. Она была так же остра и полна, как прежние объятия Елены».

Какая буря чувств! Все существо героя еще помнило прикосновения к волшебному телу этой женщины. И вот сквозь ненависть к той, которая переиграла его, сумела завладеть секретным пакетом и поставила его на грань гибели, прорываются все те же желания, которыми он жил в минувшие сутки.

Рассказ написан мастерски, как и все произведения писателя. А для того, чтобы убедиться в том, что он принадлежит перу именно Алексея Николаевича Толстого, достаточно обратиться к его творчеству, в котором немало произведений посвящено любви, любовным приключениям и любовным драмам.

Возьмем навскидку… близкую по теме, немножечко загадочную повесть «Граф Калиостро»:

«С тихой радостью Алексей Алексеевич предался уединению среди полей и лесов. Иногда он выезжал верхом смотреть на полевые работы, иногда сиживал с удочкой на берегу реки под дуплистой ветлой, иногда в праздник отдавал распоряжение водить деревенским девушкам хороводы в парке вокруг озера и сам смотрел из окна на живописную эту картину…»

Или более характерный эпизод…

«– Лишь нечеловеческая страсть могла бы сокрушить мою печаль… Но женщины, способной на это, нет на земле…»

Поиск женщины, не просто женщины, поиск любви…

Писатель удивительно ярко показывает переживания своего героя…

«Однажды он увидел ее во сне такою же, как на портрете, – неподвижной и надменной, лишь роза в ее руке была живой, и он тянулся, чтобы вынуть цветок из пальцев, и не мог. Алексей Алексеевич проснулся с тревожно бьющимся сердцем и горячей головой. С этой ночи он не мог без волнения смотреть на портрет. Образ Прасковьи Павловны овладел его воображением».

Вот портрет женщины…

«Графиня отвечала односложно и казалась утомленной и печальной. Но все же она была необыкновенно хороша собой. Светлые волосы ее были причесаны гладко и просто. Лицо ее, скорее лицо ребенка, чем женщины, казалось прозрачным, – так была нежна и чиста кожа; ресницы скромно опущены над синими глазами, изящный рот немного приоткрыт, – должно быть, она с наслаждением вдыхала свежесть, идущую из сада».

Один стиль? Да… Смотрим далее…

«Когда Алексей Алексеевич подошел ближе, – у него забилось сердце: по лицу молодой женщины текли слезы, обнаженные плечи ее вздрагивали. Вдруг, обернувшись на хруст шагов Алексея Алексеевича, она вскрикнула негромко и побежала, придерживая обеими руками пышную юбку. Но, добежав до озерца, остановилась и обернулась. Ее лицо было залито румянцем, в испуганных синих глазах стояли слезы. Она быстро вытерла их платочком и улыбнулась виновато.

– Я испугал вас, простите, – воскликнул Алексей Алексеевич.

А каково описание прогулки…

«Продолжая прогулку и разговаривая, он видел перед собою только синие глаза – они словно были насыщены утренней прелестью; в ушах его раздавался голос молодой женщины и отдаленный немолчный крик кукушки».

Сравним со стилем изложения в рассказе «Возмездие». Там такая же точность и образность, тот же изящный стиль изложения, та же пронзительность во фразах героев повествования.

«Алексей Алексеевич думал о том, что очарование сегодняшнего утра разбило его жизнь. Ему не вернуться более к уютным и безнадежным мечтам об идеальной любви: синие глаза Марии, два синих луча, проникли ему в сердце и разбудили его. Но что ему в том: Мария уезжает, они не встретятся никогда. И сон, и явь его разбиты, – каких очарований ждать еще от жизни?»

Любовные сцены в этой повести столь же пронзительны, хоть и по другому поводу и с иным сюжетным ходом связаны они автором.

«Он не дивился тому, что рука об руку с ним идет то, что час назад было лишь в его воображении. Болтающее жеманное существо, в широком платье с узким лифом, бледное от лунного света, с большими тенями в глазных впадинах, казалось ему столь же бесплотным, как его прежняя мечта. И напрасно он повторял с упрямством: “Насладись же, насладись ею, ощути…” – он не мог преодолеть в себе отвращения».

И любовь, и ненависть… Точно так же, как с прекрасной попутчицей в купе.

И там, и здесь барышни в какой-то степени провоцировали…

«Дойдя до пруда, до скамьи, где утром он говорил с Марией, Алексей Алексеевич предложил Прасковье Павловне присесть. Она, распушив платье, сейчас же села.

– Алексис, – прошептала она, улыбаясь всем ртом лунному шару, – Алексис, вы сидите с дамой бесчувственно. Надо же знать – сколь приятна женщине дерзость».

Приятна женщине дерзость?! Да, точно так же вела себя попутчица в купе, и выписано столь же искусно изящным стилем.

Алексей Алексеевич ответил сквозь зубы:

– Если бы знали, сколько я мечтал о вас, не стали бы делать этих упреков.

– Упреки? – Она рассмеялась, словно рассыпалась стекляшечками. – Упреки… Но вы все только руки жмете, и то слабо. Хотя бы обняли меня.

Алексей Алексеевич поднял голову, всмотрелся, и сердце его дрогнуло. Правою рукой он обнял Прасковью Павловну за плечи, левой взял ее руки. Глубоко открытая ее грудь, с чуть проступающими ключицами, ровно и покойно дышала. Он близко придвинулся к ее лицу, стараясь уловить ее прелесть.

– Мечта моя, – сказал он с тоскою. Она слегка отстранилась, усмехаясь, покачала головой и взглянула в глаза ему поблескивающими лунными точками, прозрачными глазами. – Я, как во сне, с вами, Прасковья, – наклоняюсь, чтобы напиться, и вода уходит.

– Обнимите покрепче, – сказала она.

Тогда он сжал ее со всей силой и поцеловал в прохладные губы, и они ответили на поцелуй с такой неожиданной и торопливой жадностью, что он сейчас же откинулся: омерзением, гадливостью, страхом стиснуло ему горло».

В повести нет причин для разрыва отношений. Таких причин, что были в рассказе, но писатель играет на тех же струнах…

«– Слушайте, – крикнул он, останавливаясь, – не лучше ли нам расстаться!..

– Нет, совсем не лучше, – она перегнулась и заглянула ему в лицо, – мне с вами приятно.

– Но вы омерзительны мне, поймите! – Он дернул руку и побежал, и она, не выпуская руки, полетела за ним по тропинке.

– Не верю, не верю, ведь сами сказали, что я мечта ваша…

– Все-таки вы отвяжитесь от меня!

– Нет, мой друг, до смерти не отвяжусь…

Они об руку влетели в дом. Алексей Алексеевич бросился в кресло, она же, обмахиваясь веером, стала перед ним и глядела весело.

– Много, много, мой милый, придется над вами потрудиться, чтобы обуздать ваш характер…

И она старалась обуздать…

«– Мария, – проговорил он, складывая руки на груди, – скажите одно только слово… Подождите… Если – нет, я погиб… Если – да, я жив, жив вечно… Скажите – любите вы меня?

У нее вырвался легкий короткий крик, она подняла руки, обвила ими шею Алексея Алексеевича и с откинутой головой, с льющимися слезами, глядя сквозь слезы в глаза ему, проговорила взволнованно:

– Люблю вас».

«И когда она сказала эти слова, с него спали чары: сердце растопилось, горячие волны крови зашумели по жилам, радостно вдохнул он воздух ночи и благоухание юного тела Марии, взял в ладони ее заплаканное лицо и поцеловал в глаза.

– Мария, бегите этой аллеей до пруда, ждите меня в беседке. Не забудьте – когда вы перейдете мостик, дерните за цепь, и он поднимется… Там вы будете в безопасности…

Мария кивнула головой в знак того, что все поняла, и, придерживая платье, быстро пошла по указанному направлению, обернулась, усмехнулась радостно и скрылась в густой тени аллеи».

Сцены выписаны таким образом, чтобы повесть могла быть напечатана в книге.

«Алексей Алексеевич, оставшись один, стал звать Марию, сначала тихо, потом все громче, испуганнее. Она не отвечала. Он обежал пруд, вскочил в утлую лодочку и, упираясь шестом, переехал на островок. Мария лежала в беседке на деревянном полу. Алексей Алексеевич обхватил ее, приподнял, прислонил к себе ее бессильно клонившуюся голову и, целуя ее лицо, едва не плакал от жалости и любви к ней. Наконец он почувствовал, как ее тело стало легче, поднялась и опустилась ее грудь, и светловолосая голова ее легла удобнее на его плечо. Не раскрывая глаз, Мария проговорила едва слышно:

– Не покидайте меня».

В одном из прижизненных номеров пушкинского «Современника» была посвящена целая статья тому, что написать роман – конечно, это относится и к любым художественным произведениям – может только поэт.

Так и сказано – «для романа, знаете ли, нужно немножечко поэзии».

У Алексея Николаевича Толстого есть некоторое количество стихотворений, правда любовных среди них немного.

Я начал рассказ о любовных драмах писателя с размышлений над его произведениями о любви именно потому, что настоящую прозу такого характера может создать лишь человек, познавший это великое всепобеждающее чувство.

Судьбы многих писателей доказывают это. И действительно, как может писать о любви к женщине человек, который никогда не любил?! Известно ведь, опять же из биографий писателей, что практически всегда в литературе отражается личное.

Попробуем найти прототипы образов, созданных Алексеем Толстым героинь в его личной жизни, которая была весьма и весьма многогранна.

Иван Алексеевич Бунин, находясь в эмиграции, начал очерк «Третий Толстой» такими словами:

«“Третий Толстой” – так нередко называют в Москве недавно умершего там автора романов “Петр Первый”, “Хождение по мукам”, многих комедий, повестей и рассказов, известного под именем графа Алексея Николаевича Толстого: называют так потому, что были в русской литературе еще два Толстых – граф Алексей Константинович Толстой, поэт и автор романа из времен царя Ивана Грозного “Князь Серебряный”, и граф Лев Николаевич Толстой. Я довольно близко знал этого Третьего Толстого в России и в эмиграции. Это был человек во многих отношениях замечательный».

И. А. Бунин

Но далее Бунин уточняет характеристику:

«Он был даже удивителен сочетанием в нем редкой личной безнравственности (ничуть не уступавшей, после его возвращения в Россию из эмиграции, безнравственности его крупнейших соратников на поприще служения советскому Кремлю) с редкой талантливостью всей его натуры, наделенной к тому же большим художественным даром».

Конечно, Иван Алексеевич, автор книги «Окаянные дни», наверное, и не мог сказать иначе, поскольку так и не принял революцию, и не принял, возможно, именно в силу того, что ему довелось пережить ее самые трудные дни, названные им окаянными.

Но фарисеи и церберы могли бы прицепиться к писателю и еще по одному поводу. Алексей Николаевич был женат четыре раза. А это уже выходило и за рамки условно дозволенного, и за рамки, определенные церковью.

Словом, любовных драм в жизни Алексея Толстого хватало вполне, и меткое название, данное его главному роману «Хождение по мукам», можно отнести и к его личной жизни, причем драмы сопутствовали ему еще до его рождения. То есть само рождение явилось драматическим…

Строптивая невеста

Считается, что детские годы – основа всей жизни человека, в детские годы закладывается не только характер, не только воспитание и многое другое, чем живет человек, в детские годы закладывается и понимание высокого чувства любви, а из этого чувства вытекает в конечном итоге и семейное счастье, без драм и трагедий.

Ведь все неурядицы не случайны. Они не приходят извне – они являются во многом результатом неумения строить взаимоотношения между супругами. И нередко дети повторяют ошибки родителей, нередко порой даже не отдавая себе в том отчета, копируют поведение родителей, что приводит к их личным бедам и неурядицам, что становится основой семейных драм и трагедий.

Мы знаем, как сложилась жизнь Ивана Сергеевича Тургенева. Он так и не отважился жениться отчасти потому, что не было у его родителей крепкой и дружной семьи. Конечно, это не всегда так, но именно так бывает довольно часто.

Ну а уж что касается Алексея Николаевича Толстого, пример вообще вопиющий. Отношения отца с матерью не сложились. Мать пыталась уйти, отец с трудом уговорил ее остаться. Она согласилась на условиях, что они будут жить просто как друзья, но отец нарушил обещание и однажды взял ее силой. Это привело к рождению будущего писателя, но рождению уже в доме любовника матери – на тот момент иначе и не назовешь.

Вот потом думайте да гадайте, отчего личная жизнь самого писателя стала в какой-то мере хождением по мукам, равно как и жизнь страны, которую он изобразил в своем легендарном романе.

Ну а теперь обо всем по порядку…

Случилось в семье так, как не раз случалось и случается в семьях. Люди увлекаются, женятся, выходят замуж, и одни живут счастливо всю жизнь, другие влюбляются снова, разрушают семьи и обрушивают драмы и невзгоды на своих детей.

Так и здесь.

Жила в Самаре в конце девятнадцатого века добропорядочная семья Тургеневых, отличавшаяся высокой нравственностью и набожностью. И росла в этой семье вместе с другими детьми красавица дочка Александра Леонтьевна. И все было хорошо и спокойно, пока не появился в Самаре богатый молодой граф Николай Александрович Толстой. Был он красив собою, статен, дерзок и смел. На первом же губернаторском балу приметил он красавицу Сашеньку Тургеневу, и, как потом он сам говорил, увидел и полюбил раз и навсегда.

Попросил представить его красавице. Представили. Пригласил на танцы, а потом, против всяких приличий, танцевал только с нею, никому не позволяя подойти.

Такое упорство заставило подивиться не только Александру Леонтьевну, но и ее родственников, да и близких знакомых. Граф давал понять, что он проявляет к ней особый интерес. Ну и конечно, попросил разрешения нанести визит. Затем второй. Словом, скоро он стал ездить чуть не ежедневно. Такое в провинции не замеченным не может быть. Все ждали развязки, и она вскоре наступила.

Однажды граф приехал, как говорится, при полном параде и сделал официальное предложение. Родители готовы были дать согласие. Дочь спросили разве что для проформы, и тут Александра Леонтьевна поразила всех. Она отказала жениху, несмотря на то что он был для нее и для всей семьи более чем выгодным.

Отказ не поддавался осмыслению. Провинциалке предложено стать графиней! А она… Да вот только необычной оказалась провинциалка. Как пояснила близким, ее возмутила самоуверенность графа. Он ведь предлагал так, словно приказ отдавал выйти за него замуж.

Александра имела свой взгляд на положение женщины в обществе, да и на все устройство общества. С юных лет она увлеклась вольнодумной литературой, зачитывалась книгами Герцена, Добролюбова, Чернышевского, Огарева. Ну а там и на темы брака немало было писано. Рушили они патриархальные традиции семьи не только в своих произведениях, но и в своих жизнях.

Н. А. Тучкова

В книге «Любовные лихорадки Тургенева. Поэзия и проза жизни», вышедшей в 2018 году в издательстве «Вече» в серии «Любовные драмы», в главе «Обобществленные жены и “семейные коммуны” демократов», я рассказал о нравах борцов за народное дело, в частности о том, как делили одну жену на двоих Герцен и Огарев. То была некая Наталья Алексеевна Тучкова (1829–1913), женщина весьма и весьма увлекающаяся. Ничего не стоило ей сначала сожительствовать с женатым Огаревым, выйти замуж за него после смерти его жены, а затем бросить его и сожительствовать с его другом и соратником – Герценом. Правда, у этих двух русофобов этакие скачки от одного варианта к другому не вызывали особого протеста. Современники отмечали, что атеистически мысливший Огарев надеялся привести Наталью Тучкову к материалистическому мировоззрению и преуспел в этом. Наталья Алексеевна в пору сближения с Огаревым смотрела на самый обряд венчания как на безразличный факт, который разве что спасет ее и Огарева от притеснений общества и властей.

Я привел этот пример не для того, чтобы заявить о полной аналогии поведения Александры Леонтьевны и Натальи Тучковой. Нет… Но идеи, разъедающие семью, конечно, не могли не проникнуть в душу юной почитательницы революционеров. Она не только читала их книги, она сама пробовала писать, даже успела выпустить повесть «Воля», разумеется отражающую идеи, волнующие ее.

И все это в захолустном Николаевске, где она росла. Сам по себе город уже был богат вольнодумными бунтарскими традициями. Вырос из старообрядческой общины, коих немало появилось в тех приволжских краях, в поймах рек Большой и Малый Иргиз, в годы правления императрицы Екатерины Второй.

Одна из общин нашла в тех краях старую мечеть, ну и облюбовала местность возле нее, назвав возникшую слободу Мечетной. Поначалу была всего-то одна улица, на которой поселились пара сотен с небольшим человек.

Именно там, на берегу Иргиза, где появился в 1770 году и обосновался в Филаретовом скиту бежавший с Дона дезертир и казнокрад Емелька Пугачев, именно там, по живущей в тех краях легенде, он решил назваться якобы чудом уцелевшим императором Петром Третьим.

Шли годы, давно уж забылось разгромленное Пугачевское восстание, слобода разрослась, и Указом императора Николая Первого от 18 декабря 1835 года образовано было в заволжской части тогдашней Саратовской губернии три уезда, а слобода Мечетная стала городом Николаевском, который с 1 января 1851 года вошел во вновь образованную Самарскую губернию. Связан город и с именем Василия Ивановича Чапаева, по предложению которого он был переименован в Пугачев, в честь входившей в состав знаменитой 25-й дивизии Пугачевской бригады.

Но до этого было еще далеко. В восьмидесятые годы девятнадцатого века и Самара, и городок Николаевск жили своей жизнью, которую будоражили иногда неожиданные происшествия, подобные тому, что произошли в семье матери будущего писателя.

Сватовство молодого богатого графа к Александре Тургеневой было для городка делом необыкновенным. Оно сразу обросло пересудами.

Граф настаивал тем решительнее, чем упорнее было сопротивление, тем более известно, что такие вот неудачи еще более разжигают чувства. В этом упорстве Александра Леонтьевна усмотрела и еще один момент. Граф вел себя по принципу: богатым все дозволено. А ведь она как раз и осуждала подобное поведение.

Граф все-таки сменил дерзость на покорность, неразделенная любовь сбила былую спесь, и в конце концов юная красавица снизошла до него, чем даже родителей удивила, но и обрадовала.

Объясняя свое согласие выйти замуж за графа Толстого, она в 1873 году писала отцу:

«Я прежде думала о графе с жалостью, потом как о надежде выйти за него замуж и успокоиться, потом, видя его безграничную любовь, я сама его полюбила, да, папа, называйте меня, как хотите, хоть подлой тварью, как мама называет, но поймите, Христа ради, недаром же у меня бывают минуты, когда я пью уксус и принимаю по пяти порошков морфию зараз».

Граф был счастлив. Но счастлива ли была юная графиня? Впрочем, семья есть семья. Пошли дети – сыновья Александр и Мстислав, затем дочь Елизавета.

Граф Николай Толстой горячо, искренне, до самозабвения любил свою жену. Какие он писал ей письма!

А. Л. Толстая (Тургенева)

«Мама моя, сердце мое, люба моя, опять-таки нет письма от тебя, без тебя солнышко не светит, что с тобой, моя святая? Я просто не знаю, что мне делать, все постыло, кроме тебя, ни к чему рук приложить не могу, ни мыслить, ни делать, – ничего не в состоянии. Хорошая моя Мося, смилуйся надо мной, – я с ума схожу. Целый день только смотрю на твой образ, разговариваю громко с тобой, молюсь тебе, святой и в святых. Сердце сжимается, холодеет кровь в жилах, – я люблю тебя безумно, люблю как никто, никогда не может тебя любить! Ты для меня все: жизнь, помысел, религия; ты для меня высшее существо; тебе молюсь, всеми силами души боготворю тебя, прошу милосердия и полного прощения; прошу позволить мне служить тебе, любить тебя, стремиться к твоему благополучию и спокойствию. Саша, милая, тронься воплем тебе одной навеки принадлежащего сердца! Прости меня, возвысь меня, допустив до себя. Прости, целую тебя крепко, крепко; бедная моя голова, не знаю, как она не лопнет от той массы дум, которые роятся безостановочно в ней, – день и ночь. Господь с тобой, крепко тебя целую, твой любящий, верный по смерть муж и лучший, преданный друг Коля. Целую милых деток, дай им Бог здоровья, об остальном, раз они с тобой, просить нечего…»

Обратим внимание на стиль письма. Алексею Толстому было у кого унаследовать литературный талант и высокий, изящный стиль изложения. Мы знаем, что его мать была писательницей. Но и отец обладал несомненным талантом, просто так сложилось, что он не использовал его в жизни. А ведь если сравнить с ответным письмом его жены, матери будущего писателя, можно еще поспорить, чей стиль выше и изящнее. В ответе на столь откровенное, яркое, пронзительное письмо графиня писала довольно сухо, не показывая совершенства изложения. Между тем письма писателей, любые, деловые ли, а тем более любовные, всегда особенны, всегда высокохудожественны.

Так вот, графиня Александра Толстая отвечала мужу не с благодарностью за его признания, а с укором:

«Милый Коля, вчера получила разом твоих два письма. По правде сказать, я нахожу, что ты малодушничаешь, по обыкновению. Что это за страсть такая, которую ты и сдержать не можешь? Нехорошо до такой степени распускать себя и быть не в силах перенести разлуку, которую часто придется переносить. Не можем же мы постоянно жить вместе, это немыслимо. Ты только представь себе положение: ты – обуреваемый страстью, и я – тяготящаяся этой страстью. По правде сказать, только теперь я отдохнула нравственно. Нельзя, мой друг… Я здорова, не весела, но по крайней мере спокойна, очень много сижу дома, постоянно вожусь с детьми, пишу, корректирую, читаю. Минуты почти даром не пропадает. Только такая жизнь мне по душе, только один упорный труд может поддержать мои силы в этой тяжелой, тяжелой жизни.

Я очень редко выхожу из дома, днем некогда, а вечером и подавно. На днях кончится корректура, осталось листа 4. Всего выйдет от 32 до 33 листов, как ты и предсказал…

Целую тебя, милый Коля, будь здоров и бодр, главное, будь человеком. Дети тебя целуют…»

В другом письме она признавалась:

«Я полюбила тебя, во-первых и главное, потому, что во мне была жажда истинной, цельной любви, и я надеялась встретить ее в тебе, не встречая в тебе ответа, а напротив, одно надругание над этим чувством, я ожесточилась, и возмущенная гордость, заставив замолчать сердце, дала возможность разобрать шаткие основы любви.

Я поняла, что любила не потому, что человек подходил мне, а потому только, что мне хотелось любить. Я обратилась к жизни сознания, к жизни умственной…»

Весьма, конечно, странное заявление о том, что тяготится страстью. Тут и ответ о силе чувств. Она явно не по любви вышла замуж, а просто отступая перед обстоятельствами. Так ведь в ее окружении не только выгодных партий не было, но и вообще более или менее приличного жениха не подворачивалось.

Сам Алексей Николаевич Толстой писал в своей биографии:

«Самарское общество восьмидесятых годов – до того времени, когда в Самаре появились сосланные марксисты, – представляло одну из самых угнетающих картин человеческого свинства. Богатые купцы-мукомолы, купцы – скупщики дворянских имений, изнывающие от безделья и скуки разоряющиеся помещики-“степняки”, – общий фон, – мещане, так ярко и с такой ненавистью изображенные Горьким… Люди спивались и свинели в этом страшном, пыльном, некрасивом городе, окруженном мещанскими слободами…»

Возможно, конечно, Алексей Николаевич несколько сгущал краски в пользу советского времени. Писал-то он в 1942–1943 годах, а потому и делал такие замечания, что до появления ссыльных было совсем плохо. Но он хотел показать на контрасте, почему его мать совершила тот поступок, который совершила.

А вот как рассказал о появлении разрушителя семьи, к которому, кстати, относился с большим уважением:

«Когда там появился мелкопоместный помещик – Алексей Аполлонович Бостром, молодой красавец, либерал, читатель книг, человек с “запросами”, перед моей матерью встал вопрос жизни и смерти: разлагаться в свинском болоте или уйти к высокой, духовной и чистой жизни. И она ушла к новому мужу, к новой жизни – в Николаевск. Там моей мамой были написаны две повести “Захолустье”».

Но что же произошло? Как, почему ушла Александра Леонтьевна от мужа? Что заставило бросить малых деток? Мужу она признавалась, что не в состоянии забыть Бострома: «Вырвать его невозможно, заглушить его – так же, как невозможно вырезать из живого человека сердце».

Граф Николай Толстой снова стал шелковым. Как он уговаривал не уходить! Он обещал полностью перемениться, оставить кутежи, быть рядом с ней. Она верила и не верила. У нее уже пропали чувства к нему, но ведь дети… Как быть с детьми? Нет, не ради графа решила она остаться, решила остаться ради детей. Но как же быть с чувствами?

Она спокойно, но очень твердо заявила графу, что останется, но с одним условием. Близких отношений между ними более не будет.

Граф с радостью согласился. Он пообещал, что все будет так, как она хочет.

А Бостром ждал и разными окольными путями слал ей весточки, торопил с решением. Она мучилась, переживала и в конце концов 3 февраля 1882 года отправила ему письмо, в котором сквозило отчаяние:

«Жизнь непрерывно ставит неразрешимые вопросы. Бедные дети! Опять разрывать их на части. Опять выбор между тобой и ими… Алеша, я теряюсь. Что делать, что делать… Я была убеждена, что не буду женой своего мужа, а при таком положении, какое ему дело до моих отношений, до моей совести. Я страшно ошиблась… Ясно я вижу намерения мужа – опять овладеть мной, опять сделать меня вполне своей женой. Я жалка и ничтожна, добей меня, Алеша. Когда он приехал и после ненавистных ласк я надела на себя его подарок и смотрела на свое оскверненное тело и не имела сил ни заплакать, ни засмеяться над собой, как ты думаешь, что происходило в моей душе. Какая горечь и унижение; я чувствовала себя женщиной, не смеющей отказать в ласках и благоволении. Я считала себя опозоренной, недостойной твоей любви, Алеша, в эту минуту, приди ты, я не коснулась бы твоей руки.

Жалкая презренная раба! Алеша, если эта раба не вынесет позора… если она уйдет к тому, с кем она чувствует себя не рабой, а свободным человеком, если она для этого забудет долг и детей, неужели в нее кинут камнем? Кинут, знаю я это, знаю.

Что может хорошего сделать для детей мать-раба, униженная и придавленная?»

Бостром пришел в ужас, но ответил, что будет ждать столько, сколько потребуется, потому что любит. К тому же уверен в лживости обещаний графа – такой человек уже не переделается.

Острый вопрос. Сразу и не решишь, кто и насколько прав, кто и насколько виноват в такой ситуации. С одной стороны, можно осудить графа за насилие. Но, простите, насилие в отношении кого? Посторонней женщины на улице? А тут? Тут законная жена. Даже православная церковь, которая обычно призывает к воздержанию, и то дает трактовку, в значительной мере оправдывающую поведение графа Николая Толстого.

Читаем Библию…

Супружество Бог установил по двум причинам: для рождения детей (Быт. 1, 28); во избежание блуда, каждый имей свою жену и каждая имей своего мужа (1 Кор. 7, 39).

А что это значит? И на этот вопрос дан четкий ответ: «Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена» (1 Кор. 7, 4). И детей рождать столько, сколько Бог благословит, потому что не сказано «будьте похотливы», а «плодитесь и размножайтесь» (Быт. 1, 28).

Порой смешно слушать, как воинствующе фригидные женщины издеваются над своими мужьями со своими «нехотеньями», притрагиваться не велят к себе, но с благоговением идут в церковь и ставят там свечки по разным поводам, а на вышеупомянутые положения Библии плюют, заявляя, что «это чушь собачья». Цинизм тут зашкаливает…

А что же получилось в данном случае? Граф Николай Толстой коснулся того, над чем он властен, и благодаря этому прикосновению – а грубому или не грубому, поди разбери, ведь обвинения-то из уст блудницы, – так вот, благодаря этому «прикосновению» исполнена была заповедь «плодитесь и размножайтесь», и родился человек, обогативший русскую художественную литературу многими замечательными произведениями, подлинными шедеврами мирового значения. Даже если бы он создал только роман «Хождение по мукам» и рассказ «Русский характер», то прикосновению его отца к тому, над чем он Божьим Промыслом властен, и то оправданно.

А случилось все 3 апреля 1882 года. Граф заявил, что не может так жить. Что он любит…

Между прочим, и тут мы можем сослаться на Закон Божий…

Там сказано, в какие дни церковь просит своих чад воздерживаться – «в канун воскресных и праздничных дней, среды и пятницы, во время постов, Святок и Светлой седмицы».

И тут ведь требования не столь жестки…

«Но из двух зол выбирают меньшее: если кто из супругов не может воздержаться все эти дни, для того, чтобы не случилось греха прелюбодеяния, другая сторона должна уступить, молясь о более немощном супруге, да укрепить его Господь. Плох тот воин, который раненого друга бросает на погибель врагам. Кто не хочет исполнять супружеские обязанности, того Бог призывает хранить девство или вдовство».

А в данном случае Александра Леонтьевна не ради девства и вдовства противилась близости с законным мужем, которому клятву в верности давала перед Богом, а ради любовника.

Граф же взял то, над чем был властен по Божьему закону.

А уже 20 апреля Александра Леонтьевна поняла, что та ночь не прошла бесследно. Она тут же написала Бострому:

«Первое и главное, что я почти уверена, что беременна от него. Какое-то дикое отчаяние, ропот на кого-то овладел мной, когда я в этом убедилась. Во мне первую минуту явилось желание убить себя… Желать так страстно ребенка от тебя и получить ребенка от человека, которого я ненавижу … Но грозный вопрос о том, как быть, не теряет своей силы. Понимаешь, что теперь все от тебя зависит. Скажешь ты, что не будешь любить его ребенка, что этот ребенок не будет нашим ребенком, что мы не позабудем, что не мы его сделали (все от тебя зависит, я буду чувствовать, как ты: полюбишь ты этого ребенка, и я его полюблю, не будешь ты его любить, и я не буду, пойми, что материнский инстинкт слабее моей к тебе любви), и я должна буду остаться, может быть, даже несколько более, чем на год, как знать».

Вот так – не примет любовник то чадо, которое родится, так и она не примет. Словом, проявилось воспитание на вольнодумных книгах либерального толка, разрушающих все основы и устои во многом еще в ту пору патриархальной России.

Будущему писателю повезло. Бостром обещал принять его, а иначе бы предположить трудно, что бы с ним сделали. Любовник ответил:

«Сердце сжимается, холодеет кровь в жилах, я люблю тебя, безумно люблю, как никто никогда не может тебя любить! Ты все для меня: жизнь, помысел, религия… Люблю безумно, люблю всеми силами изболевшегося, исстрадавшегося сердца. Прошу у тебя, с верою в тебя, прошу милосердия и полного прощения; прошу дозволить служить тебе, любить тебя, стремиться к твоему благополучию и спокойствию. Саша, милая, тронься воплем тебе одной навеки принадлежащего сердца! Прости меня, возвысь меня, допусти до себя».

Он обещал, что будет любить ребенка, как родного сына.

И Александра Леонтьевна ушла. То, что она, по словам Толстого, ушла «на тяжелую жизнь», ушла от богатого к бедному, говорит о ее чувствах к возлюбленному. Причем ушла она в положении, ожидая ребенка от нелюбимого мужа. Но как оценить то, что она оставила у того самого нелюбимого мужа трех малолетних детей?

Как это выглядело с моральной стороны? Как бы она ни продвигала новые идеи, почерпнутые у революционеров, она не могла полностью отбросить мнение общества. Алексей Толстой особо отметил сложность положения, в котором она оказалась, прямо написав, что «уход от мужа был преступлением, падением, она из порядочной женщины становилась в глазах общества – женщиной неприличного поведения».

Общество, которое охарактеризовал писатель далеко не лучшим образом, не позволяло кому-то совершать поступки, на которые, наверное, само было вполне готово. Так в свое время осуждали и даже пытались травить Федора Ивановича Тютчева за его любовь к Денисьевой и за фактически жизнь на две семьи. И в то же время это общество закрывало глаза на тайные романы, даже и многочисленные. То есть, пока не попался, неподсуден, а уж коли попался, то держись.

Осуждали уход от мужа все, «включая ее отца Леонтия Борисовича Тургенева и мать Екатерину Александровну».

Но с уходом от мужа драмы не закончились.

Мольбы графа Николая Толстого о возвращении постепенно стали переходить в угрозы. Видя корень зла в любовнике, он пообещал убить его, а такие обещания быстро разлетаются по свету, даже если брошены сгоряча и не имеют под собой действительного желания.

Угрозы не подействовали, и граф снова сменил тактику. Он написал письмо, в котором каялся, просил простить его и вернуться.

Ответ был жестким.

Эта сцена изображена Александрой Леонтьевной в романе «Неугомонное сердце», и в конце концов уже трудно различить, где жизненная реальность, а где художественный вымысел. Когда романист описывает особенно острые моменты, памятные моменты, он всегда старается сохранить как можно более правды, если эта правда дорога ему или, по крайней мере, очень памятна.

Писатель, литературовед, автор ряда исторических биографий Юрий Михайлович Оклянский в книге «Оставшиеся в тени» пишет:

«“Неугомонное сердце”, “нравственно-бытовой роман в двух частях, сочинение графини A. Л. Толстой”, появившийся в книжных лавках Петербурга в начале 1882 года, снова возвращает нас ко времени, когда Александра Леонтьевна, сломленная первой неудачной попыткой отстоять любовь, в отчаянии старалась примирить непримиримое. Усложненная интрига романа, помимо художественной, выполняет еще и другую функцию: она маскирует второй, личный “адрес” произведения. Не меньше, чем к читателю, роман обращен автором к самой себе. Это не столько стремление с новых духовных высот осмыслить в художественных образах пережитое, как обычно бывает в автобиографических произведениях, сколько попытка на ходу вглядеться в “зеркало”, разобраться в личных страданиях и мытарствах, исход которых самой еще далеко не ясен. В романе одновременно и формулируются убеждения, которые сама Александра Леонтьевна вскоре противопоставит суждениям о себе фарисейской официальной морали. И, вызванная тогдашним душевным кризисом, еще в большей степени звучит в нем идея примирения, следования абстрактному нравственному долгу. Этим и объясняется та готовность, с какой граф Николай Александрович поспешил издать этот написанный в несколько месяцев огромный, в пятьсот страниц печатного текста, роман. Эпиграфом к “Неугомонному сердцу” были поставлены строки Некрасова: “Ключи от счастья женского, от нашей вольной волюшки, заброшены, потеряны у Бога самого”. И роман, стало быть, претендовал на ответ, в чем же состоит счастье честной, мыслящей женщины из так называемого образованного общества, которое в данном случае почти отождествлялось с обществом дворянским.

Вера Михайловна Медведовская испытала разные дороги к женскому счастью. Полюбив Исленева, разделяя его общественные убеждения, героиня должна сделать выбор. Но Вера не хочет счастья, основанного на страданиях других. Она не может оставить князя, к которому не испытывает ничего, кроме жалости. Долг велит ей быть с князем, для которого после случившегося с ним паралича “исчез смысл всей его жизни – возможность наслаждаться”, и он сделался “ни для чего не годной тряпкой”. А любить она продолжает Исленева, надеясь, что “сердце угомонится же когда-нибудь, заснет для личного счастья”».

В реальности все еще более жестко. Александра Леонтьевна написала Николаю Александровичу суровое письмо:

«Целую зиму боролась я, стараясь сжиться вдали от любимого человека с семьей, с вами. Это оказалось выше моих сил. Если бы я нашла какую-нибудь возможность создать себе жизнь отдельно от него, я бы уцепилась за эту возможность. Но ее не было. Все умерло для меня в семье, в целом мире, дети умерли для меня. Я не стыжусь говорить это, потому что это правда, которая, однако, многим может показаться чудовищной… Я ушла второй раз из семьи, чтобы никогда, никогда в нее больше не возвращаться… Я на все готова и ничего не боюсь. Даже вашей пули в его сердце я не боюсь. Я много, много думала об этой пуле и успокоилась лишь тогда, когда сознала в себе решимость покончить с собой в ту минуту, когда увижу его мертвое лицо. На это я способна. Жизнь вместе и смерть вместе. Что бы то ни было, но вместе. Гонения, бедность, людская клевета, презрение, все, все только вместе. Вы видите, что я ничего, ничего не боюсь, потому что я не боюсь самого страшного – смерти…»

Но граф Николай Толстой не сдавался. Он придумывал новые и новые способы вернуть жену. Не получилось лаской, пробовал шантажом с помощью детей. Обычно в подобных случаях матери запрещают видеться с ними, но тут не было заметно желания Александры Леонтьевны видеть деток. И граф придумал иной способ. Он отправил детей к бабушке и дедушке – родителям беглянки.

Но это нанесло удар не только по детям, но и по отцу и матери Александры Леонтьевны. Ее отец, помещик Тургенев, впоследствии с горечью вспоминал о том, как реагировала восьмилетняя дочка Лили:

«Лили окончательно сразила бабушку и уложила ее в постель таким вопросом: “Бабушка, скажи, не мучай меня, где мама? Верно, она умерла, что о ней никто ничего не говорит”».

Мать писала дочери суровые письма, стыдила ее, убеждала, что надо вернуться к мужу. Все тщетно. В ответ Александра Леонтьевна писала:

«Вы будете бранить и проклинать меня, опять умоляю вас не проклинать меня перед детьми. Это говорю не ради меня, а ради них. Для них это будет вред непоправимый. Скажите, что я уехала куда-нибудь, а потом со временем, что я умерла. Действительно, я умерла для них…»

Выражение «не ради меня, а ради них» весьма отдает цинизмом. Правда, она попыталась пояснить свой поступок, написав графу:

«Детей я Вам оставила потому, что я слишком бедна, чтоб их воспитывать, а Вы богаты».

Дети не помогли вернуть жену, и тогда граф обещал убить Бострома. Когда и это оказалось безрезультатным, заявил, что покончит с собой, и даже составил завещание:

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа, Аминь. Пишу я эту мою последнюю волю в твердом уме и памяти. В смерти моей не виню никого, прощаю врагам моим, всем сделавшим мне то зло, которое довело меня до смерти. Имение мое, все движимое и недвижимое, родовое и благоприобретенное, завещаю пожизненно жене моей, графине А. Л. Толстой, с тем, однако, условием, чтобы она не выходила замуж за человека, который убил ее мужа, покрыл позором всю семью, отнял у детей мать, надругался над ней и лишил ее всего, чего только может лишиться женщина. Зовут этого человека А. А. Бостром. Детям своим завещаю всегда чтить, любить, покоить свою мать, помнить, что я любил ее выше всего на свете, боготворил ее, до святости любил ее. Я много виноват перед ней, я виноват один во всех несчастьях нашей семьи. Прошу детей, всей жизнью своей, любовью и попечением, загладить, если возможно, вины их отца перед Матерью.

Жену мою умоляю исполнить мою последнюю просьбу, разорвать всякие отношения с Бостромом, вернуться к детям и, если Богу угодно будет послать ей честного и порядочного человека, то благословляю ее брак с ним. Прошу жену простить меня, от всей души простить мои грехи перед ней, клянусь, что все дурное, что я делал, – я делал неумышленно; вина моя в том, что я не умел отличать добра от зла. Поздно пришло полное раскаяние… Прощайте, милая Саша, милые дети, вспоминайте когда-нибудь отца и мужа, который много любил и умер от этой любви…»

Получилась вот этакая театрализованная попытка разжалобить беглянку. Сводить счеты с жизнь он не только не собирался, но уже продумал и дальнейшие действия. Объявил, что его жена, графиня Александра Леонтьевна Толстая, страдает душевной болезнью, вследствие чего, не ведая, что творит, бросила мужа и троих малолетних детей и убежала к любовнику.

Он просил власти изловить ее и вернуть в дом к детям, которые тоскуют по ней.

17 июня 1882 года уездный исправник докладывал по инстанции:

«Конфиденциально. Его превосходительству господину Начальнику Самарской губернии.

Рапорт.

Во время отсутствия моего по делам службы из г. Николаевска получен был помощником моим от Предводителя Дворянства г. Акимова пакет № 52 с вложением письма на мое имя, в котором излагалось следующее: “Дворянин, отставной Штаб-Ротмистр граф Толстой заявил, что жена его, беременная и душевнобольная, Александра Леонтьевна графиня Толстая увезена из Самары в Николаевск насильственным образом и содержится под замком у Председателя Уездной земской Управы Бострома, который всех посланных от графа Толстого встречает с револьвером в руках и таким образом лишает возможности взять графиню обратно и доставить ей медицинскую помощь как душевнобольной, и что необходимо принять законные меры к охранению ее, и надобности, чтобы она никуда не скрылась из Николаевска…”

Помощник мой, желая убедиться в справедливости сделанного заявления, на другой же день (7 июня) отправился в квартиру г. Бострома, где никаких признаков, сохраняющих графиню, он не видел, хотя входная дверь квартиры, по заведенному порядку в Николаевске, была изнутри заперта на крючок, отомкнутый лично Бостромом, без револьвера в руках. Просидевши у него более часу – помощник мой ничего особенного не заметил, что бы указывало на стеснение свободы графини, которая сидела в соседней комнате. Принимать какие-либо меры и воспрепятствовать ее выезду из Николаевска он считал неудобным и неуместным…

Вид г. Николаевск (Самарская губерния)

Со своей стороны, я должен заявить, что в последних числах мая месяца (28 или 29-го) я лично был у г. Бострома и беседовал с гр. Толстой несколько часов сряду… Я застал графиню в зале читающей газеты в совершенно спокойном состоянии… Все время графиня была в хорошем расположении духа; сказать что-либо о причиняемых ей стеснении и душевной ее болезни – я положительно считаю себя не вправе, по убеждению моему, никаких данных к тому не имеется».

Снова ничего не вышло. Но главное событие было еще впереди, событие, которое уже могло завершиться судом и каторгой.

Покушение на убийство или случайный выстрел?

20 августа 1882 года граф Николай Толстой отправился в деловую поездку в Петербург. Сел в Самаре в вагон первого класса, разложил газеты, журналы на столике, рассчитывая полистать дорогой.

Вскоре где-то впереди состава запыхтел паровоз, дал свисток, и легкий толчок возвестил о том, что состав тронулся.

Проплыли здание вокзала и привокзальные постройки. Поезд еще не успел вырваться из городских окраин, когда в дверь осторожно постучали.

– Да, да, войдите, – громко сказал граф, полагая, что это проводник с предложением чая и прочих дорожных услуг.

Вошел слуга графа Сухоруков.

– Слушаю, что у тебя? – спросил граф.

Слуга был в замешательстве, не знал, с чего начать… Наконец все же решился:

– Ваше сияство, ваше сияство… Там, в вагоне второго класса, жена ваша едет, графиня Александра Леонтьевна…

– Что? Графиня едет…

– Да не одна, не одна, она с этим… – он попытался подобрать слово и решил все-таки назвать фамилию, – с этим Бостромом.

– Вагон?

Слуга назвал, и граф подскочил с места, положил в карман фрака пистолет и поспешил в указанный вагон.

Гнев, возмущение… Он чувствовал, что выглядит посмешищем, что всем пассажирам уже известно то, о чем рассказал слуга. В одном с ним поезде едет его жена, графиня, которая ждет от него ребенка, но едет не с ним, а с любовником, к которому сбежала в таком положении.

А в поезде-то, в поезде почитай одни жители Самары. И многие ведь хорошо знают графа, прославившегося и кутежами, и семейными неурядицами.

Он рванул дверь купе и на мгновение замер на пороге. Александра Леонтьевна сидела у окна, ни о чем не подозревая.

Граф сел рядом и поначалу довольно спокойно и сдержанно попросил жену:

– Прошу вас перейти в мое купе. В поезде многие знают и меня, и вас. Не позорьтесь и не компрометируйте меня, да и себя тоже. Завтра же по всей Самаре начнутся пересуды.

– Оставьте меня в покое, мне безразлично, что говорят обо мне, – единственно, что успела ответить Александра Леонтьевна, потому что в следующую минуту в купе вошел Бостром.

Что произошло далее, известно из материалов следствия. Граф Николай Толстой рассказал следователю:

«Заметив по глазам жены, что в вагон вошел Бостром, я встал и круто повернулся к нему, чтобы выгнать его и сказать, что это уже верх наглости с его стороны: входить, когда я тут, но Бостром с криком: “Выбросим его в окно” бросился на меня…

Защищаясь, я дал Бострому две пощечины и вынул из кармана револьвер, который всегда носил с собою, с целью напугать Бострома, заставить его уйти, а никак не стрелять в него, не убить его, так как если бы я хотел убить Бострома, то, конечно, имел полную возможность выбрать для этого и время, и место, более удобные. Как и отчего произошел выстрел, я не помню, а равно и кто выстрелил из револьвера – я ли нечаянно, или Бостром; но последний еще в начале борьбы, когда он начал отнимать у меня револьвер, всячески старался направить дуло револьвера мне в грудь… Придя затем в себя, я заметил, что у меня контужена рука и прострелено верхнее платье…»

Пуля же ранила Бострома, и началось судебное дело о покушении на убийство.

Граф Николай Александрович Толстой оказался на суде в нелегком положении. Нужно учесть время, в которое происходили события. Бостром заявил, что граф во время конфликта упирал за свою знатность, на свой титул. Он, в данном случае, кривя душой, говорил:

«Графский титул Толстого дал ему полную возможность издеваться над ними в поезде. И железнодорожные служащие, и жандармы вместо ареста помогали графу проделывать всевозможные вещи с потерпевшим и графиней. Так, он несколько раз врывался к нам в купе и дерзко требовал, чтобы графиня оставила Бострома и уехала с ним; в последний раз его сопровождал даже начальник станции. Такое беспомощное положение вынудило свидетеля дать телеграмму прокурору о заарестовывании графа, так как другого средства избавиться от преследования графа не было».

Говорили даже, будто граф прицелился в Бострома, но Александра Леонтьевна закрыла любовника собой, несмотря на то, что была в положении.

А ведь, по сути, свидетелями-то были только сами участники конфликта, причем двое из них – Бостром и Александра Леонтьевна – обвиняли, а граф Николай Толстой защищался. И суду было сложно сыграть на его стороне в силу уже названных выше обстоятельств. Российскую империю сотрясали предреволюционные вихри.

Были попытки примирить Александру Леонтьевну с мужем. Посылали к ней даже протоиерея самарского прихода. Но ничто не подействовало, хотя священник пытался уповать на брошенных детей и на того ребенка от мужа, которого она носила во чреве.

Александра Леонтьевна пошла на ложь. Она заявила, что отец будущего ребенка вовсе не граф Николай Александрович Толстой, а Бостром. Нравы пали настолько низко, что она заявила о том священнослужителю едва ли не с гордостью.

А спустя несколько дней после той беседы в метрической книге Предтеченской церкви города Николаевска появилась запись:

«1882 года Декабря 29 дня рожден. Генваря 12 дня 1883 года крещен Алексей; родители его: Гвардии поручик, граф Николай Александров Толстой и законная его жена Александра Леонтьевна, оба православные».

Эта запись опровергает досужие домыслы о том, что писатель Алексей Николаевич Толстой вовсе не граф и титулом этим владел незаконно.

Впрочем, всегда довольно злопыхателей, пытающихся бросить тень на великих людей России.

Будущий писатель еще лежал в колыбельке, когда состоялся суд над его отцом.

Графа Николая Александровича Толстого оправдали, ведь каждому было ясно, что очень сложно выдержать то, что выдержал он после открытого ухода жены, после пересудов и сплетен, после насмешек самарского общества.

Восстановить отношения с женой было уже невозможно, и Самарская епархия приняла это к сведению при решении вопроса о расторжении брака и развенчании супругов. Причем в постановлении от 19 сентября 1883 года было прямо указано, кто повинен в разводе, который свершился «за нарушением святости брака прелюбодеянием со стороны Александры Леонтьевой». В частности, в документе говорилось:

«1. Брак поручика Николая Александровича Толстого с девицею Александрой Леонтьевной, дочерью действительного статского советника Леонтия Тургенева, совершенный 5 октября 1873 года, расторгнуть, дозволив ему, графу Николаю Александровичу Толстому, вступить, если пожелает, в новое (второе) законное супружество с беспрепятственным к тому лицом.

2. Александру Леонтьевну, графиню Толстую, урожденную Тургеневу, на основании 256 статьи Устава Духовной Консистории, оставить во всегдашнем безбрачии».

Как видим, церковь приняла сторону графа, дозволив ему вновь жениться, а вот Александре Леонтьевне выйти замуж за Бострома по тогдашним законам было уже невозможно. Оставалось сожительствовать с любовником, каким бы он ни был – хорошим ли, плохим ли, – но только сожительствовать.

В семейных разладах, разводах более всего страдают дети. К моменту развода у Толстых было пять детей.

Старшей, Елизавете, шел десятый год. Эта она умоляла бабушку рассказать правду о матери. Заметим, что замуж выходила дважды. В 1894 году у нее вышел роман «Лида». После революции эмигрировала в Белград.

Вторая дочь, Прасковья, развод родителей встретила семилетней. Прожила недолго.

Брат Александр в 1916 году был назначен губернатором Вильно. Стал участником Белого движения, в 1919 году он – офицер для поручений разведывательного отдела штаба главнокомандующего Вооруженными силами Юга России, получил серьезное ранение, лечился в Таганроге, где заразился тифом и умер в августе 1919 года.

Брат Мстислав (1880–1949) после окончания агрономического отделения Рижского политехнического института служил по специальности, затем был избран предводителем дворянства Бугурусланского и Самарского уездов, служил почетным мировым судьей, членом многих попечительских советов благотворительных обществ и учреждений Самары, после чего стал санкт-петербургским вице-губернатором. В годы революции оказался в эмиграции и в конце жизни владел «куриной фирмой под Парижем».

Дети не простили мать, бросившую их. К примеру, Мстислав, зная, что она умирает, и находясь по делам в больнице, в которой она лежала, на просьбу прийти к ней проститься отказался сделать это. Ни разу не видели мать и не интересовались ее жизнью и другие дети.

Остался с Александрой Леонтьевной один Алексей. На учебу его отдали под фамилией Бостром, а о настоящем отце долгое время старались вообще не упоминать.

Словом, как уже говорилось, любовные и семейные драмы будущего писателя начались еще до его рождения, сыграли свою роль в становлении и сопровождали затем всю его неспокойную жизнь.

Несчастливо сложилась жизнь графа Николая Александровича. Горничная его второй жены, Веры Львовны, Татьяна Степановна Калашникова впоследствии вспоминала:

«Граф не был жестоким. Никогда никого в доме не обижал… После ухода жены Николай Александрович продал 1000 десятин земли, не стал жить в том доме, где жил с ней, потому что все напоминало ее… Выстроил новый дом, развел сад. Всю жизнь он любил Александру Леонтьевну, а Веру Львовну только уважал… Она была очень строгих правил. Он мог приехать из гостей выпивши, но обычно разувался и в носках потихоньку проходил в свою комнату. Граф ее уважал как приемную мать своих детей, они ее звали “мамой”… Сыновей она держала строго».

Когда граф Николай Александрович Толстой женился на Вере Львовне, она уже была вдовой. Ее муж умер от туберкулеза. Но встречаться они стали раньше. То есть фактически были любовниками. Встречались тайно, но, как известно, тайное всегда становится явным, тем более быстро раскрываются тайны любовных отношений, поскольку к раскрытию их прилагают все силы многочисленные «народные мстители».

Калашникова далее рассказала:

«Однажды муж Веры Львовны Городецкий, узнав, что его жена Вера Львовна находится в одной из гостиниц в Симбирске вместе с графом, вызвал Николая Александровича на лестничную площадку. Граф стоял спиной к лестнице. Городецкий его внезапно толкнул. Николай Александрович пролетел два лестничных пролета, отшиб себе печень. Почти каждый год ездил лечиться за границу. И в конце концов все-таки умер от рака печени».

Вот такая драматическая родословная была у будущего писателя.

«Родился бы в городе – не знал бы детства»

Что же касается детства, то начиналось оно безмятежно и счастливо, ведь малышу неведомы были вихри страстей, которые пронеслись над семьей.

Ему выпало счастливое детство, детство в захолустном имении, и впоследствии он признавался:

«Я думаю, если бы я родился в городе, а не в деревне, не знал бы с детства тысячи вещей – эту зимнюю вьюгу в степях, в заброшенных деревнях, Святки, избы, гаданья, сказки, лучину, овины, которые особым образом пахнут, я, наверное, не мог бы так описать старую Москву».

И свои детские впечатления Алексей Толстой сумел с пронзительной яркостью изложить в повести «Детство Никиты», на которой, кстати, выросли многие поколения советских детей, хотя произведение и посвящено дореволюционной России.

Коснулся он тех лет и в воспоминаниях:

«Алексей Аполлонович (Бостром. – Н.Ш.), либерал и “наследник шестидесятников” (это понятие “шестидесятники” у нас в доме всегда произносилось, как священное, как самое высшее), не мог ужиться со степными помещиками в Николаевске, не был переизбран в управу и вернулся с моей мамой и мною (двухлетним ребенком) на свой хутор Сосновку.

Там прошло мое детство. Сад. Пруды, окруженные ветлами и заросшие камышом. Степная речонка Чагра. Товарищи – деревенские ребята. Верховые лошади. Ковыльные степи, где лишь курганы нарушали однообразную линию горизонта… Смены времен года, как огромные и всегда новые события. Все это и в особенности то, что я рос один, развивало мою мечтательность…»

Конечно, обстановка в доме всегда накладывает отпечаток на ребенка. Именно детские впечатления в последующем привели к принятию Толстым революции. Во всяком случае, сыграли свою значительную роль.

Ну а природа края, в котором он вырос, отразилась в творчестве. Толстой писал:

«Когда наступала зима и сад, и дом заваливало снегами, по ночам раздавался волчий вой. Когда ветер заводил песни в печных трубах, в столовой, бедно обставленной, штукатуренной комнате, зажигалась висячая лампа над круглым столом, и вотчим обычно читал вслух Некрасова, Льва Толстого, Тургенева или что-нибудь из свежей книжки “Вестника Европы”… Моя мать, слушая, вязала чулок. Я рисовал или раскрашивал… Никакие случайности не могли потревожить тишину этих вечеров в старом деревянном доме, где пахло жаром штукатуренных печей, топившихся кизяком или соломой, и где по темным комнатам нужно было идти со свечой…»

Вот такие чтения укрепляли семью, ну а отца Алексей фактически не знал, а потому привязался к отчиму, он его зовет в воспоминаниях «вотчимом». С ранних лет он приобщился к серьезным книгам.

«Детских книг я почти не читал, должно быть у меня их и не было, – писал он в своей биографии. – Любимым писателем был Тургенев. Я начал его слушать в зимние вечера – лет с семи. Потом – Лев Толстой, Некрасов, Пушкин. (К Достоевскому у нас относились с некоторым страхом, как “жестокому” писателю.)».

Конечно, сыграло роль и то, что отчим, по словам писателя, «был воинствующим атеистом и материалистом».

Важно и такое наблюдение: «Он читал Бокля, Спенсера, Огюста Конта и более всего на свете любил принципиальные споры. Это не мешало ему держать рабочих в полуразвалившейся людской с гнилым полом и таким множеством тараканов, что стены в ней шевелились, и кормить “людей” тухлой солониной».

То есть барин оставался барином, как и многие в России. Рассуждали о тяжелой судьбе народа, но сами для облегчения этой судьбы ничего не делали и не собирались делать.

Да и революционные теории он не освоил, так, болтовня одна, по тем временам модная.

Алексей Толстой вспоминал:

«Позднее, когда в Самару были сосланы марксисты, вотчим перезнакомился с ними и вел горячие дебаты, но “Капитала” не осилил и остался, в общем, при Канте и английских экономистах».

Не была расположена к религии и мать будущего писателя. Неудивительно, ведь круг ее чтения был явно либеральным.

Титульный лист дореволюционного издания «Капитала» К. Маркса

«Матушка была тоже атеисткой, но, мне кажется, больше из принципиальности, чем по существу. Матушка боялась смерти, любила помечтать и много писала. Но вотчим слишком жестоко гнул ее в сторону “идейности”, и в ее пьесах, которые никогда не увидели сцены, учителя, деревенские акушерки и земские деятели произносили уж слишком “программные” монологи».

Но главное, что было в детстве и что послужило творчеству, так это природа, дивная природа, которая своеобразна и великолепна во всех своих проявлениях на всей необъятной Русской земле.

Алексей Толстой вспоминал:

«Я рос один в созерцании, в растворении среди великих явлений земли и неба. Июльские молнии над темным садом; осенние туманы как молоко; сухая веточка, скользящая под ветром на первом ледку пруда; зимние вьюги, засыпающие сугробами избы до самых труб; весенний шум вод, крик грачей, прилетавших на прошлогодние гнезда; люди в круговороте времен года; рождение и смерть, как восход и закат солнца, как судьба зерна; животные, птицы; козявки с красными рожицами, живущие в щелях земли; запах спелого яблока, запах костра в сумеречной лощине; мой друг, Мишка Коряшонок и его рассказы; зимние вечера под лампой, книги, мечтательность… Вот поток дивных явлений, лившийся в глаза, в уши, вдыхаемый, осязаемый…»

Так прошли детские годы, а это были годы, когда в стране постепенно зрела революция. Семья жила бедно. Бостром потерял работу, литературное творчество Александры Леонтьевны не ладилось. Ну а все неурядицы лишь распаляли ее ненависть к существующему строю. Она не жалела, что сменила сытую жизнь графини на полуголодное существование жены неудачливого бедного дворянина.

Жизнь действительно была несладкой, тяжелой была жизнь. В 1943 году, составляя свою биографию, Алексей Толстой вспоминал:

«Глубокое впечатление, живущее во мне и по сей день, оставили три голодных года, с 1891 по 1893. Земля тогда лежала растрескавшаяся, зелень преждевременно увядала и облетала. Поля стояли желтыми, сожженными. На горизонте лежал тусклый вал мглы, сжигавшей все. В деревнях крыши изб оголены, солому с них скормили скотине, уцелевший истощенный скот подвязывался подпругами к перекладинам (к поветам)…»

Семья перебралась в Самару, Бостром стал членом губернской управы и занимался организацией продовольственной помощи голодающим.

В те дни вышла в свет большая статья Льва Николаевича Толстого «Страшный вопрос».

И начиналась она именно с вопроса: «Есть ли в России достаточно хлеба, чтобы прокормиться до нового урожая?»

Писатель сетовал на то, что никакой ясности обстановки в стране не было. «Одни говорят, что есть (хлеб. – Н.Ш.), другие говорят, что нету, но никто не знает этого верно, – писал Лев Николаевич. – А знать это надо и знать, наверное, теперь же, перед началом зимы, – так же надо, как надо знать людям, пускающимся в дальнее плавание, есть ли или нет на корабле достаточное количество пресной воды и пищи. Страшно подумать о том, что будет с командой и пассажирами корабля, когда в середине океана окажется, что запасы все вышли. Еще более страшно подумать о том, что будет с нами, если мы поверим тем, которые утверждают, что хлеба у нас достанет на всех голодающих, и окажется перед весной, что утверждающие это ошиблись».

Говорил он и о том, что голод неминуемо вызовет «остервенение, озлобление людей».

Говорил и о том, что «угрожающая опасность слишком велика».

«Опасность же, угрожающая России, если хлеба, нужного для питания людей, ни по каким ценам не будет, опасность эта так ужасна, что воображение отказывается представить себе то, что бы было, если бы это было так; и потому довольствоваться голословными успокоительными утверждениями о том, что у нас в России хлеба достанет, не только не следует, но было бы безумно и преступно».

Говорил, что «захвачена неурожаем ⅓ России – самая плодородная, кормившая остальные ⅔, и потому очень вероятно, что хлеба на всех не достанет».

Возмущался тем, что несмотря на голод, «большое количество хлеба уже вывезено, и теперь в виде пшеницы продолжает вывозиться за границу».

Лев Николаевич писал:

«Нельзя, нельзя и нельзя оставаться в такой неизвестности, нельзя оставаться нам, людям грамотным, ученым. Мужик, которого я видел вчера, сделал почти все, что он мог. Он добыл денег и поехал искать муки. У Михаила Васильева был, на мельнице был, в Чернаве был. Нигде нет муки. Объездив все те места, где могла быть мука, он знает, что сделал все что мог, и если бы после этого он не достал нигде муки и его и его семью постиг бы голод, он знал бы, что он сделал что мог, и совесть его была бы покойна».

И завершал статью так:

«Люди, которые работают, должны знать, что работа их имеет смысл и не пропадет даром. Без этого сознания отпадают руки. А чтоб это знать, для той работы, которой заняты теперь огромное большинство русских людей, надо знать теперь, сейчас же, через 2, 3 недели, знать: есть ли у нас достаточно хлеба на нынешний год, и если нет, то откуда мы можем получить то, чего нам не достает?»

Статья была датирована 1 ноября 1891 года.

Конечно, восьмилетнему Алексею Толстому все это было непонятно; конечно, он не только не читал этой страшной предостерегающей статьи, но и не знал о ее существовании, но общая обстановка вокруг, тревога в доме, все это не могло не воздействовать на ребенка пугающе и удручающе. И никто не ведал, что ему, этому ребенку, когда ему перевалит за тридцать, доведется испытать еще бо́льшие драмы и трагедии в стране, да и в личной жизни тоже. Все это отразилось и на его художественном творчестве, исполненном драматизма. Он становился серьезным. О том писала Александра своему супругу Бострому 1 ноября того страшного 1891 года:

«…Масловская (учительница Алексея. – Н.Ш.) также говорила мне, что она замечает в нем большую перемену: он стал серьезнее, прилежнее и внимательнее в классе».

Л. Н. Толстой

А в девять лет Алексею довелось испытать новые беды природные. Горела степь, иссыхала земля, голод пришел в семью.

Навечно остались в памяти те детские впечатления. В 1912 году в рассказе «Лагутка» Алексей Толстой писал:

«Я помню ясно, хотя мне было семь лет в то время, как началась беда. Мать и отец стояли на балконе и серьезно глядели туда, где, обозначаясь на горизонте невысокими курганами, лежала степь с прямоугольниками хлебов.

За курганами на востоке стояла желтоватая мгла, не похожая ни на дым, ни на пыль.

Отец сказал: “Это – пыль из Азии”, и мне стало страшно. Каждый день с этих пор мать и отец подолгу не уходили с балкона, и ежедневно мгла приближалась, становилась гуще, закрывала полнеба. Трудно было дышать, и солнце, едва поднявшись, уже висело над головой, красное, раскаленное.

Трава и посевы быстро сохли, в земле появились трещины, иссякающая вода по колодцам стала горько-соленой, и на курганах выступила соль.

Все, с чем я играл – деревья, заросли крапивы и лопухов, лужи с головастиками и тенистый пруд, – все высыхало теперь и горело. Мне было жутко и скучно…

В то время заехала к нам городская барышня погостить. Побежала в сад, увидела высокую копну, схватила меня и, так как я, присев, уперся, она упала в копну, предполагая, что это: “душистое сено, какая прелесть”, и за воротник барышни, в уши, в волоса и глаза набилось колючей пылью пересохшее до горечи сено.

Разговоры становились все тревожнее; у крыльца появлялись мужики без шапок. Матушка в это время ходила по комнате, заложив руки за спину, все думала и думала, поправляя пенсне на шнурочке».

Запомнился и голод, наступивший вслед за засухой:

«Наконец окончилось это долгое, как горячка, лето, и поздней осенью однажды подали к обеду черные щи. Матушка сняла крышку с чугуна, взглянула на отца:

– Больше ничего не будет.

– Поешь этих щей и запомни, – сказал мне отец, – что твои товарищи – деревенские мальчишки – сейчас и этого не едят.

Мне стало жаль деревенских мальчиков, которые ничего не едят; отец же, катая хлебный шарик, дудел марш. Подудев, сказал:

– Но как помочь, не знаю».

В тот же трагический период умерла бабушка Екатерина Александровна Тургенева. Пораженный горем, он написал ласковое письмо дедушке Леонтию Борисовичу, и ответ, возможно именно ответ деда, вдохновил на первый опыт в творчестве.

Дед писал: «Милый мой Алеханушка, благодарю тебя за твое письмо, – постараюсь, мой милый, маленький дружок, исполнить твой совет, много не плакать о бабушке; будем за нее молиться, чтобы ей на том свете, где она теперь, было бы лучше, чем было здесь, и думаю, мой голубчик, что ей доподлинно там лучше. Она свои обязанности всегда хорошо исполняла: когда была маленькая – училась хорошо, старших уважала, воспитателей, ее слушались, когда была большая и была хозяйкой дома, всегда хозяйство держала в порядке, о людях, служащих ей, заботилась, – не считала их за чужих; своих детей любила (спроси об этом маму), нищим помогала, за больными ухаживала, Богу молилась, – и много еще у нее было доброго, – всего коротко не перескажешь. Ну вот, я и думаю, что за все это ее Господь и наградит, – и какая, Алеханушка, награда тем, которые исполняли Его заповеди! – Их причтет Господь в число друзей своих, и самых близких ему. – Вот ты мне и скажешь: ну что же плакать-то тебе, дедушка? – Знаю, миленький, что не о чем, – а все же плачется; после и ты узнаешь и поймешь, о чем плачется, а теперь скажу тебе только: потому мне плачется, что жалко мне бабушку, – ведь и тебе жалко ее. Целую тебя, мой милый мальчуганушка, и молюсь о тебе, чтобы Господь тебя не лишил Его благословения. Твой дед Л. Тургенев».

Для занятий творчеством нужен какой-то толчок. Это может быть сильная любовь, а может быть и трагедия. В данном случае подтолкнула Алексея Толстого к сочинительству смерть бабушки.

Не обязательно писатель возьмется именно за тему, его потрясшую. Алексей Толстой задумал рассказ о жизни и приключениях своего сверстника, назвав его Степаном, Степкой. Об этом первом своем опыте в десять мальчишеских лет он вспоминал:

«Много вечеров я корпел над приключениями мальчика Степки… матушка… очень хотела, чтобы я стал писателем. Я ничего не помню из этого рассказа, кроме фразы, что снег под луной блестел, как бриллиантовый. Бриллиантов я никогда не видел, но мне это понравилось. Рассказ про Степку вышел, очевидно, неудачным – матушка больше не принуждала меня к творчеству».

Правда, то, что она не принуждала к творчеству, имеет и еще одно объяснение. Она как раз отметила, видимо, что способности есть, и что они немалые, что письмо дается легко. И увидела в этом тоже некоторую опасность. О том писала Бострому:

«Ты знаешь, что писание ему дается без труда, и если еще восторгаться этим, то он и вовсе не захочет заниматься тем, что сопряжено с каким бы то ни было усилием… Он очень был огорчен, что я отнеслась холодно к его новому сочинению… сказала: “Ничего еще пока не видно, что из этого выйдет, посмотрим, что будет дальше”».

Дело в том, что наряду с дедовским письмом побуждением к творчеству были и материнские советы. Тот, кто сам преуспевает в творчестве или хотя бы занимается им серьезно, полагая занятия профессиональными, нередко пытается приобщить к этому родных и близких. Случается, удачно, а случается, что и нет. Случается и так, что первые неудачи отталкивают, но позднее вдруг творчество зовет властно и неотвратимо, как это впоследствии случилось и с Алексеем Толстым.

Не пытаясь некоторое время писать рассказы, он продолжал писать письма, которые – те, что сохранились, – говорят о его несомненных способностях, перерастающих в талант. Ведь известно, что талант – это один процент способностей и девяносто процентов титанического, напряженного труда…

Ну и конечно, дорогу к творчеству прокладывает чтение книг. Ведь недаром говорят, что тот, кто много читает, тот много пишет. Книги – лучшие учителя – так их именовал Бунин, да и не только он, а Суворов, например, и вовсе в беседе с императрицей Елизаветой Петровной, на ее замечание о том, что он нелюдим и не дружит с товарищами, возразил, что у него огромное количество друзей, и друзьями своими назвал книги.

Кстати, и боевую летопись России Алеша любил, много читал о боевых походах русской армии, а зимой в мальчишеских играх организовывал строительство снежных крепостей «Очакова» и «Измаила», и потом развертывались целые баталии по взятию этих укреплений.

Уже в зрелые годы он отметил:

«Чтобы понять тайну русского народа, его величие, нужно хорошо и глубоко узнать его прошлое: нашу историю, коренные узлы ее, трагические и творческие эпохи».

А в отрочестве среди любимых героев были и герои популярных в ту пору романов Фенимора Купера и Жюля Верна, и герои отечественной истории – чудо-богатыри Суворова и победители французов, воины Кутузова.

Чтение привело к тому, что он сам, уже не по наущению матери, взялся за новый рассказ. Это случилось в 1893 году.

Ранняя любовь?

А между тем Алексею исполнилось одиннадцать лет, и началась подготовка к поступлению в третий класс гимназии. Бостром нанял для этого учителя-семинариста. С героем, прототипом которого он явился, мы встретимся в повести «Детство Никиты». Звали его Аркадием Ивановичем Словоохотовым.

Вспомним эту повесть…

«Аркадий Иванович был невыносимый человек: всегда веселился, всегда подмигивал, не говорил никогда прямо, а так, что сердце ёкало. Например, кажется, ясно спросила мама: “Как вы спали?” Он ответил: “Спать-то я спал хорошо”, – значит, это нужно понимать: “А вот Никита хотел на речку удрать от чая и занятий, а вот Никита вчера вместо немецкого перевода просидел два часа на верстаке у Пахома”».

В этой повести первое движение души и сердца и еще не первая, но, говоря словами Пушкина, ранняя любовь.

Все начиналось так.

«Через несколько минут Никита, стоя в коридоре, увидел, как тяжело отворилась обитая войлоком дверь, влетел клуб морозного пара и появилась высокая и полная женщина в двух шубах и в платке, вся запорошенная снегом. Она держала за руку мальчика в сером пальто с блестящими пуговицами и в башлыке. За ними, стуча морозными валенками, вошел ямщик, с ледяной бородой, с желтыми сосульками вместо усов, с белыми мохнатыми ресницами. На руках у него лежала девочка в белой, мехом наверх, козьей шубке. Склонив голову на плечо ямщика, она лежала с закрытыми глазами, личико у нее было нежное и лукавое.

Войдя, высокая женщина воскликнула громким басом:

– Александра Леонтьевна, принимай гостей, – и, подняв руки, начала раскутывать платок. – Не подходи, не подходи, застужу. Ну и дороги у вас, должна я сказать – прескверные… У самого дома в какие-то кусты заехали.

Это была матушкина приятельница, Анна Аполлосовна Бабкина, живущая всегда в Самаре. Сын ее, Виктор, ожидая, когда с него снимут башлык, глядел исподлобья на Никиту. Матушка приняла у кучера спящую девочку, сняла с нее меховой капор, – из-под него сейчас же рассыпались светлые, золотистые волосы, – и поцеловала ее.

Музей-усадьба А. Н. Толстого в Самаре

– Лилечка, приехали.

Девочка вздохнула, открыла синие большие глаза, вздохнула еще раз, просыпаясь».

В повести Алексей Толстой поменял только имя главного героя, назвав его Никитой, в честь своего сына, но оставив не только имя учителя, но и своей матери. Ну а девочка? Кто она? Уже первые строки говорят о том, что она тронула если не сердце, то его мысли… Привлекла его внимание.

«У стола сидели матушка, Аркадий Иванович и вчерашняя девочка, лет девяти, сестра Виктора, Лиля. …Лиля была одета в белое платье с голубой шелковой лентой, завязанной сзади в большой бант. В ее светлых и вьющихся волосах был второй бант, тоже голубой, в виде бабочки.

Никита, подойдя к ней, покраснел и шаркнул ногой. Лиля повернулась на стуле, протянула руку и сказала очень серьезно:

– Здравствуйте, мальчик.

Когда она говорила это, верхняя губа ее поднялась.

Никите показалось, что это не настоящая девочка, до того хорошенькая, в особенности глаза – синие и ярче ленты, а длинные ресницы – как шелковые. Лиля поздоровалась и, не обращая больше на Никиту внимания, взяла обеими руками большую чайную чашку и опустила туда лицо».

В таком возрасте все значительно, даже взгляд, даже оброненное слово. То, что девочка выказала равнодушие, ни о чем не говорит. Видимо, слишком значителен был интерес, который проявил Никита. Недаром брат Лили сразу заметил это, не ускользнуло от глаз Виктора волнение Никиты и…

«Толкнув Никиту коленкой, он сказал шепотом:

– Тебе нравится моя сестра?

Никита не ответил и залился румянцем.

– Ты с ней осторожнее, – прошептал Виктор, – девчонка постоянно матери жалуется.

Лиля в это время окончила пить чай, вытерла рот салфеточкой, не спеша слезла со стула и, подойдя к Александре Леонтьевне, проговорила вежливо и аккуратно:

– Благодарю вас, тетя Саша.

Потом пошла к окну, влезла с ногами в огромное коричневое кресло и, вытащив откуда-то из кармана коробочку с иголками и нитками, принялась шить. Никита видел теперь только большой бант ее в виде бабочки, два висящие локона и между ними двигающийся кончик чуть-чуть высунутого языка, – им Лиля помогает себе шить».

Вот тут-то писатель и показал желание своего маленького героя привлечь внимание девочки, что само по себе говорит о многом…

«У Никиты были растеряны все мысли. Он начал было показывать Виктору, как можно перепрыгнуть через спинку стула, но Лиля не повернула головы, а матушка сказала:

– Дети, идите шуметь на двор».

То есть прыжки через стул он старался сделать именно для девочки и был разочарован тем, что это оставило ее совершенно равнодушной.

Ну а далее природа. Алексей Толстой писал повесть в эмиграции, когда в памяти воскресали пейзажи Отечества, когда сжимала сердце тоска о том, что казалось утраченным, когда душа протестовала и звала в далекое детство…

«Мальчики оделись и вышли на двор. День был мягкий и мглистый. Красноватое солнце невысоко висело над длинными, похожими на снеговые поля, слоистыми облаками. В саду стояли покрытые инеем розоватые деревья. Неясные тени на снегу были пропитаны тем же теплым светом».

И не только природа воскресала в памяти, воскресали те именно ранние чувства, которые неповторимы и которые действительно всегда вызывают теплую грусть…

«Никите не хотелось играть, и было, непонятно почему, грустно. Он предложил было пойти в гостиную на диван и почитать что-нибудь, но Виктор сказал:

– Эх ты, я вижу, тебе с девчонками только играть.

– Почему? – спросил Никита краснея.

– Да уж потому, сам знаешь, почему.

– Вот тоже пристал. Ничего я не знаю. Пойдем к колодцу».

А потом Никита пошел даже на подвиг, спасая Виктора от примчавшегося откуда ни возьмись страшного быка, и дал возможность мальчику убежать домой… Но подвиг должен быть вознагражден хотя бы взглядом, хотя бы улыбкой той, о которой сейчас все мысли.

«Никита невольно поглядел на окно – третье слева от крыльца. В окне он увидел два синих удивленных глаза и над ними стоящий бабочкой голубой бант. Лиля, взобравшись на подоконник, глядела на Никиту и вдруг улыбнулась. Никита сейчас же отвернулся. Он больше не оглядывался на окошко. Ему стало весело…»

А потом они катались на горке, и «Никита краешком мыслей думал:

«Когда буду возвращаться домой и пройду мимо окна, – оглянуться на окно или не оглядываться? Нет, пройду, не оглянусь».

Как это знакомо всем, кто влюблялся в ранние годы, когда душевный трепет достигал апогея при одном только взгляде той, которая тронула сердце.

Писатель, который, по словам биографа, «рано научился распознавать человеческую природу, извлекать из человеческих слабостей выгоду для себя, фантазировать, создавать из видимых предметов жизни свой мир, несколько отличающийся от действительного», наделил этими своими качествами героя.

«За обедом Никита старался не глядеть на Лилю, хотя, если бы и старался, все равно из этого ничего бы не вышло, потому что между ним и девочкой сидела Анна Аполлосовна в красной бархатной душегрейке и, размахивая руками, разговаривала таким громким и густым голосом, что звенели стекляшки под лампой».

Вся жизнь приобретает особый смысл, все происходящее оценивается иначе, чем еще вчера. Даже ожидание и подготовка к праздникам иные.

Близилось Рождество, и ребятам было поручено клеить елочные игрушки из разных вещей, привезенных гостями.

«Виктор взялся клеить цепи, Никита – фунтики для конфет, матушка резала бумагу и картон. Лиля спросила вежливым голосом:

– Тетя Саша, вы позволите мне клеить коробочку?

– Клей, милая, что хочешь.

Дети начали работать молча, дыша носами, вытирая крахмальные руки об одежду. Матушка в это время рассказывала, как в давнишнее время елочных украшений не было и в помине и все приходилось делать самому…

Лиля, слушая, работала тихо и молча, только помогала себе языком в трудные минуты».

Писателю дано подмечать вот этакие мелочи, ведь из них состоит все то, чем он живет, вспоминая, переосмысливая и стараясь увековечить то свое состояние, которое уже, увы, не вернется, но которое особенно дорого.

Вышеприведенные строки напомнили произведение другого Толстого, Льва Николаевича, написавшего прекрасную повесть «Детство». Потом было «Отрочество», потом работа над продолжением, так и не завершенная.

Вспомним «Детство» Льва Толстого. Главу «Что-то вроде первой любви».

«Я заметил, что многие девочки имеют привычку подергивать плечами, стараясь этим движением привести спустившееся платье с открытой шеей на настоящее место. Еще помню, что Мими всегда сердилась за это движение и говорила: “C’est un geste de femme de chambre” (“Это жест горничной” (франц.). Нагнувшись над червяком, Катенька сделала это самое движение, и в то же время ветер поднял косыночку с ее беленькой шейки».

Так же, как и герой Льва Толстого, Никита был заворожен, казалось бы, несущественными деталями. Он бросил свою работу и не спускал глаз с Лили.

И хотя разговор был совершенно безобидным, он покраснел, и Лиля заметила это.

– Какой вы красный, – сказала Лиля, – как свекла. – И она опять склонилась над коробочкой. Лицо ее стало лукавым. Никита сидел, точно прилип к стулу. Он не знал, что теперь сказать, и он бы не мог ни за что уйти из комнаты. Девочка смеялась над ним, но он не обиделся и не рассердился, а только смотрел на нее. Вдруг Лиля, не поднимая глаз, спросила его другим голосом, так, точно теперь между ними была какая-то тайна и они об ней говорили:

– Вам нравится эта коробочка?

Никита ответил:

– Да. Нравится.

– Мне она тоже очень нравится, – проговорила она и покачала головой, отчего закачались у нее и бант, и локоны. Она хотела еще что-то прибавить, но в это время подошел Виктор».

Между Никитой и Лилей словно установилась какая-то тайна – тайна взглядов, которые уже говорили о чем-то таком, что недоступно другим. А с другими поделиться хочется, поделиться своими чувствами, поделиться тем новым, что ворвалось во все существо.

Когда Алексей Толстой писал в 1920 году повесть, его сынишке шел всего-то четвертый год. Он, конечно, писал о себе, но, наверное, где-то в глубине души мечталось, чтобы и у сына было что-то такое, подобное в жизни, а то ведь чужбина изматывала и убивала все то великое, все то могучее, что давала Русская земля.

Жена Алексея Толстого, мать Никиты, считала, что решение вернуться в Россию приходило трудно. Много было разных причин, по которым он собирался вернуться. Но все-таки окончательное решение Толстой принял, когда, услышав в родительском разговоре слово «сугроб», маленький Никита спросил:

– Мама, а что такое сугроб?

Толстой с горечью воскликнул:

– Наташа, ты только посмотри. Он никогда не сможет с разбегу броситься сугроб, он никогда не увидит русской зимы!

Толстой вспоминал и снежные равнины, и веселые новогодние праздники, и незримо связанные со всем, что звалось Россией, свои ранние чувства, когда он готов был признаться в них брату той девочки, которая в повести названа Лилей:

«– Слушай, Виктор… Я должен тебе сказать страшную тайну… Виктор… Да ты не спи… Виктор, слушай…

– Угум – фюю, – ответил Виктор».

На этом заканчивается глава, и автор оставляет возможность читателям самим гадать, что это за страшная тайна. Что ж, в детстве даже признание в том, что такая-то девочка тебе нравится, кажется величайшей тайной.

В эмиграции – и вдруг такая повесть? А ведь именно в эмиграции она получилась столь пронзительно-яркой и волнующей. Суровое время взывает не только к боевым, острым, злободневным произведениям. Да, в годы войн перо Алексея Толстого становилось пером победы. Но это происходило потому, что и во время Первой мировой, и во время Великой Отечественной Алексей Толстой был вместе со своей Родиной и сражался с врагом вместе со своим народом. Ведь во время войны каждый сражается своим оружием, доступным ему и действенным в его руках. Писателю, владеющему сильным словом, не нужно брать в руки автомат, чтобы принести максимум пользы, его оружие – именно боевое перо победы.

А каково тем, кто до боли сердечной любил Россию, но в годину испытаний оказался оторванным от нее? Мы восхищаемся повестью «Детство Никиты», написанной на чужбине, когда еще гремела Гражданская война, когда интервенты топтали русскую землю. Толстой был вдали от Родины, и его перо не могло быть пером победы. Оно было пером высоких чувств, пером любви. Так Иван Алексеевич Бунин в годы Великой Отечественной войны создал основную часть своих великолепных рассказов непревзойденного цикла «Темные аллеи», в которых все дышало любовью к России. С каким чувством он выписывал памятное…

Вспомним начало рассказа «Чистый понедельник»:

«Темнел московский серый зимний день, холодно зажигался газ в фонарях, тепло освещались витрины магазинов – и разгоралась вечерняя, освобождающаяся от дневных дел московская жизнь: гуще и бодрей неслись извозчичьи санки, тяжелей гремели переполненные, ныряющие трамваи – в сумраке уже видно было, как с шипением сыпались с проводов зеленые звезды…»

Или начало другого рассказа – не из этого цикла – рассказа «Солнечный удар»:

«Впереди была темнота и огни. Из темноты бил в лицо сильный, мягкий ветер, а огни неслись куда-то в сторону: пароход с волжским щегольством круто описывал широкую дугу, подбегая к небольшой пристани…»

Картины хоть и прошлой, ушедшей, но России.

Так и Алексею Толстому хотелось воспроизвести то давнее, но памятное, хотелось вновь окунуться в незабвенные новогодние хлопоты и праздники, ставшие для него вдвойне приятными, поскольку сердце было озарено самыми первыми, ранними сполохами…

И описание рождественской елки тем ярче, чем ярче то, что происходило с его героем – разумеется, с ним – в те дни…

«Никита на цыпочках вышел в коридор и увидел важно идущую ему навстречу девочку в белом. На ней было пышное платье с кисейными юбочками, большой белый бант в волосах, и шесть пышных локонов с боков ее лица, тоже сейчас неузнаваемого, спускались на худенькие плечи. Подойдя, Лиля с гримаской оглядела Никиту.

– Ты что думал – это привидение, – сказала она, – чего испугался? – и прошла в кабинет и села там с ногами на диван.

Никита тоже вошел за ней и сел на диван, на другой его конец. В комнате горела печь, потрескивали дрова, рассыпались угольками. Красноватым мигающим светом были освещены спинки кожаных кресел, угол золотой рамы на стене, голова Пушкина между шкафами.

Лиля сидела не двигаясь. Было чудесно, когда светом печи освещались ее щека и приподнятый носик».

Удивительны такие моменты. Каждый может вспомнить свои самые первые, самые яркие, трепетные и робкие движения души. И вот это присутствие девочки, которая нравится, в чем признаться совестно, что является страшной тайной, хотя для прозорливых взрослых вряд ли вообще тайной является. И ловит влюбленный каждое слово, и запоминает его, а запомнив, передает через годы в своих письмах ли, воспоминаниях ли, в художественных произведениях или стихах, если это писатель или поэт, в живописных полотнах, или, хоть и живописец, тем не менее запечатлевает в рассказах, как это сделал в великолепном рассказе художник Коровин.

Так Лермонтов в свои молодые годы – до зрелых он, увы, не дожил, а то, может быть, написал бы и больше – восклицал в стихотворении «Кавказ»:

Там видел я пару божественных глаз;

И сердце лепечет, воспомня тот взор:

Люблю я Кавказ!..

О поездке в Пятигорск Лермонтов вспоминал:

«Кто мне поверит, что я знал уже любовь, имея десять лет от роду? Мы были большим семейством на водах Кавказских: бабушка, тетушки, кузины. К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет девяти. Я ее видел там. Я не помню, хороша собою была она или нет. Но ее образ и теперь еще хранится в голове моей; он мне любезен, сам не знаю почему. Один раз, я помню, я вбежал в комнату, она была тут и играла с кузиною в куклы: мое сердце затрепетало, ноги подкосились. Я тогда ни об чем еще не имел понятия, тем не менее это была страсть, сильная, хотя ребяческая: это была истинная любовь: с тех пор я еще не любил так. О, сия минута первого беспокойства страстей до могилы будет терзать мои ум! И так рано!.. Надо мной смеялись и дразнили, ибо примечали волнение в лице. Я плакал потихоньку, без причины; желал ее видеть; а когда она приходила, я не хотел или стыдился войти в комнату; я не хотел (боялся) говорить об ней и убегал, слыша ее названье (теперь я забыл его), как бы страшась, чтоб биение сердца и дрожащий голос не объяснили другим тайну, непонятную для меня самого. Я не знаю, кто была она, откуда, и поныне мне неловко как-то спросить об этом: может быть, спросят и меня, как я помню, когда они позабыли; или тогда эти люди, внимая мой рассказ, подумают, что я брежу, не поверят ее существованию, – это было бы мне больно!.. Белокурые волосы, голубые глаза быстрые, непринужденность… нет, с тех пор я ничего подобного не видал, или это мне кажется, потому что я никогда так не любил, как в тот раз. – Горы Кавказские для меня священны… И так рано! в 10 лет! О, эта загадка, этот потерянный рай до могилы будут терзать мой ум! Иногда мне странно, и я готов смеяться над этой страстию, но чаще – плакать. Говорят (Байрон), что ранняя страсть означает душу, которая будет любить изящные искусства. Я думаю, что в такой душе много музыки».

М. Ю. Лермонтов. Художник П. Е. Заболотский

Так Пушкин писал в стихах о своей ранней любви…

…И душу взволновали вновь

Моя потерянная младость,

Тоски мучительная сладость

И сердца ранняя любовь.

Так взволнованно писал и художник Константин Коровин в рассказе «Первая любовь»:

«Тата так нравится мне, что выразить нельзя.

Мне одиннадцать лет…

Тата такая хорошенькая, и я близко смотрю на нее, потом опять в бочку и говорю ей:

– Тата, можно вас поцеловать?..

Тата посмотрела на меня, часто замигала ресницами и сказала:

– Не знаю, я спрошу маму…

Я подумал: “Ну вот, мама, наверное, скажет, что нельзя”.

<…>

Я обрадовался Тате. Она взяла меня за руку, подвела к окну, где видны были зеленые листья сирени и где солнце острыми лучами светило на нее, и вкрадчиво и серьезно сказала мне:

– Костя, мама, когда я спросила, можно ли тебя поцеловать, сказала – нельзя: ты будешь его целовать тогда, когда у него вырастут усы. А если ты будешь его целовать сейчас, то на носу сделаются пупыри, такие гадкие… Нос сделается большой и выпадут ресницы.

“Это ужасно”, – подумал я».

Вспомним Лермонтова: «…ранняя страсть означает душу, которая будет любить изящные искусства. Я думаю, что в такой душе много музыки».

То есть те, кто, кто способен испытать в самом раннем возрасте высокое, светлое и радостное чувство любви, тот рано или поздно придет к творчеству, именно к творчеству подлинному, изящному, а не пустой и суетной графомании.

Не каждому дано такое мастерство, которое было дано Пушкину, Лермонтову, Толстому, Гарину-Михайловскому, Тютчеву, талант в живописи, как Коровину, – всех и не перечислишь, но каждому даны нежные и трепетные воспоминания, а потому книги, подобные повести «Детство Никиты», не могут не волновать всякого, кто способен испытать всепобеждающее чувство любви, даже в самом-самом его зародыше, когда еще неосознанно трепещет сердце, когда что-то еще непонятно и неясно ноет в душе, когда замирает все существо от присутствия другого существа, загадочного, волшебного и чем-то очень дорогого.

Так и Никита – а это, безусловно, сам автор в его образе, годы спустя заново переживал эти свои первые, яркие чувства…

«В окне на морозных узорах затеплился голубоватый свет. Лиля проговорила тоненьким голосом:

– Звезда взошла».

Каждое слово, каждое движение волшебного существа запоминается на всю жизнь, каждое имеет значение, и в каждом хочется найти какой-то скрытый, затаенный смысл.

Первый поцелуй

Великолепный праздник. Яркая елка, гости, даже дети из деревни – все это было, все это радовало, но все это оставалось по большому счету за кадром, потому что Никита видел только одну Лилю, и не спускал глаз только с нее, и ловил только ее пусть и редкие, но такие значимые для него фразы.

И тут новое испытание… Новая радость…

«…Матушка заиграла на рояле польку. Играя, обернула к елке улыбающееся лицо и запела:

Журавлины долги ноги

Не нашли пути, дороги…

Никита протянул Лиле руку. Она дала ему руку и продолжала глядеть на свечи, в синих глазах ее, в каждом глазу горело по елочке».

Хоровод, веселье… Хлопушки… Но Никита видел только ее.

«Лиле достался бумажный фартук с карманчиками. Она надела его. Щеки ее разгорелись, как яблоки, губы были измазаны шоколадом. Она все время смеялась, посматривая на огромную куклу, сидящую под елкой на корзинке с кукольным приданым».

Хоровод по дому – и вдруг…

«В прихожей Лиля оторвалась от цепи и остановилась, переводя дыхание и глядя на Никиту смеющимися глазами. Они стояли около вешалки с шубами. Лиля спросила:

– Ты чего смеешься?

– Это ты смеешься, – ответил Никита.

– А ты чего на меня смотришь?

Никита покраснел, но пододвинулся ближе и, сам не понимая, как это вышло, нагнулся к Лиле и поцеловал ее. Она сейчас же ответила скороговоркой:

– Ты хороший мальчик, я тебе этого не говорила, чтобы никто не узнал, но это секрет. – Повернулась и убежала в столовую».

Так мог написать только человек, испытавший и глубоко переживший те чудные мгновения детства, которые неповторимы, те чувства, которые, как ни взывай к ним в зрелые годы, уже не могут обрести прежнюю силу. Недаром Генрих Гейне восклицал:

Юность кончена, приходит дерзкой зрелости пора,

И рука смелее бродит вдоль прелестного бедра.

А завершил стихотворение такими строками:

Но в блаженствах упоенья прелесть чувства умерла,

Где вы, сладкие томленья, робость юного осла?!

Эти томленья, эта радость первого прикосновенья, первого поцелуя отражалась у героя повести в восприятии родной природы…

Первый поцелуй. Редкость для того возраста. Сравним… «Детство» Льва Толстого…

«Катенька сделала это самое движение, и в то же время ветер поднял косыночку с ее беленькой шейки. Плечико во время этого движения было на два пальца от моих губ, я смотрел уже не на червяка, смотрел-смотрел и изо всех сил поцеловал плечо Катеньки. Она не обернулась, но я заметил, что шейка ее и уши покраснели. Володя, не поднимая головы, презрительно сказал:

– Что за нежности?

У меня же были слезы на глазах.

Я не спускал глаз с Катеньки. Я давно уже привык к ее свеженькому белокуренькому личику и всегда любил его; но теперь я внимательнее стал всматриваться в него и полюбил еще больше…»

Поистине, такое не придумаешь.

Есть что-то общее в том, как описывают те самые первые, незабвенные чувства классики русской литературы, подлинные мастера изящного слога. Проводы…

«Никита пошел провожать детей до плотины. Когда он один возвращался домой, в небе высоко, в радужном бледном круге, горела луна. Деревья на плотине и в саду стояли огромные и белые и, казалось, выросли, вытянулись под лунным светом. Направо уходила в неимоверную морозную мглу белая пустыня. Сбоку Никиты передвигала ногами длинная большеголовая тень.

Никите казалось, что он идет во сне, в заколдованном царстве. Только в зачарованном царстве бывает так странно и так счастливо на душе».

Это у Алексея Толстого. А давайте найдем похожий эпизод у Ивана Алексеевича Бунина…

«По вечерам в низах сада светила молодая луна, таинственно и осторожно пели соловьи. Анхен садилась ко мне на колени, обнимала меня, и я слышал стук ее сердца, впервые в жизни чувствовал блаженную тяжесть женского тела…»

А расставание! Как выписано у Бунина расставание!

«Она наконец уехала. Никогда еще не плакал я так неистово, как в тот день. Но с какой нежностью, с какой мукой сладчайшей любви к миру, к жизни, к телесной и душевной человеческой красоте, которую, сама того не ведая, открыла мне Анхен, плакал я!

А вечером, когда, уже отупев от слез и затихнув, я опять зачем-то брел за реку, обогнал меня тарантас, отвозивший Анхен на станцию, и кучер, приостановившись, подал мне номер петербургского журнала, в который я, с месяц тому назад, впервые послал стихи. Я на ходу развернул его, и точно молнией ударили мне в глаза волшебные буквы моего имени…»

Да, все это было чудным сном…

А в детстве столько подводных камней! Еще надо преодолеть насмешки сверстников, которые, может, и сами хотели бы дружить с девочками, готовы увлечься, да ведь не у всех это выходит в раннем возрасте. А тут вдруг их товарищ всех опередил…

И конечно, недовольство, что их сверстник предпочитает играм с ним что-то другое, тайное, загадочное. А у него, этого сверстника, счастье «так велико, что казалось, будто где-то внутри у него вертится, играет нежно и весело музыкальный ящичек».

Скольких поэтов на самые первые поэтические строки вдохновляла именно любовь! Быть может, не проснись это великое чувство, и не было бы поэта, быть может, не дала бы нам Природа волшебство любви, мы бы недосчитались в искусстве и волшебства поэзии.

Счастье, которое прочувствовал всем своим существом Никита, как мы уже говорили, конечно, сам автор, взывало к действию…

Есть в ранней любви и счастье, и радость, и грусть. Ведь эти чувства, как правило, бесперспективны. И не потому, что они уходят, нет… Они погибают под давлением обстоятельств. И остается печаль такая, какая осталась она у Никиты.

«Никита пошел в кабинет, сел на диван, на то место, где позавчера сидела Лиля, и, прищурившись, глядел на расписанные морозом стекла. Нежные и причудливые узоры эти были как из зачарованного царства – оттуда, где играл неслышно волшебный ящик. Это были ветви, листья, деревья, какие-то странные фигуры зверей и людей. Глядя на узоры, Никита почувствовал, как слова какие-то сами собой складываются, поют, и от этого, от этих удивительных слов и пения, волосам у него стало щекотно на макушке.

Никита осторожно слез с дивана, отыскал на столе у отца четвертушку бумаги и большими буквами начал писать стихотворение:

Уж ты лес, ты мой лес,

Ты волшебный мой лес,

Полный птиц и зверей

И веселых дикарей…

Я люблю тебя, лес…

Так люблю тебя, лес…

Но дальше про лес писать было трудно. Никита грыз ручку, глядел в потолок. Да и написанные слова были не те, что сами напевались только что, просились на волю».

Кто-то скажет: при чем здесь лес? Но мы можем ответить, может и не совсем точно, при чем здесь «Кавказ», на создание которого вдохновило Лермонтова то, что заставило трепетать сердце, – «пара восторженных глаз».

Поэзия понятна не всем. Она была непонятна и тому же Виктору. Поэзия не всех трогает. Несомненно, Алексей Толстой писал о своих собственных впечатлениях, о своей собственной «ранней» любви. В повести он на удивление ярко передал те свои чувства, нежные, трепетные, захватывающие все существо. Быть рядом с предметом своего обожания, говорить с ним – это ли не великое счастье в ранние детские годы. Толстой поделился этими чувствами в повести «Детство Никиты».

А вот Лиле стихотворение понравилось. «Когда он вручил сложенную в восемь раз бумажку, где были написаны стихи про лес… Она развернула, стала читать, шевеля губами, и потом сказала задумчиво:

– Благодарю вас, Никита, эти стихи мне очень нравятся».

Может ли быть выше похвала, чем похвала этого волшебного существа, может ли быть выше счастье!

Но, увы, счастливые дни вообще быстротечны, а в детстве они и подавно мелькают, как мгновения, потому что в детстве мы не вольны воздействовать на происходящее с нами.

А потом было колечко, найденное в темной комнате:

«– Это волшебное, – сказал Никита.

– Слушайте, что мы с ним будем делать?

Никита, нахмурившись, взял ее руку и стал надевать ей колечко на указательный палец. Лиля сказала:

– Нет, почему же мне, – посмотрела на камешек, улыбнулась, вздохнула и, обхватив Никиту за шею, поцеловала его».

Когда было объявлено об отъезде, «Лиля быстро опустила глаза и стала нагибаться над чашкой. У Никиты сразу застлало глаза, пошли лучи от язычка лампы».

Картинка… И все понятно… Не огорчилась, не расстроилась. А вот так, опустила глаза. Да и состояние Никиты выражено точно.

А потом прощальный разговор:

«Никита остановился перед Лилей и, покусывая губы, сказал:

– Вы летом к нам приедете?

– Это зависит от моей мамы, – тоненьким голосом ответила Лиля, не поднимая глаз.

– Будете мне писать?

– Да, я вам буду писать письма, Никита.

– Ну, прощайте.

– Прощайте, Никита».

Как измерить первую детскую драму, драму разлуки? Сколько об этом написано! Многие писатели посвящали страницы произведений вот этому самому печальному в их детской жизни, памятному навсегда.

Он видел ее во сне… «В опускающейся на глаза дремоте в последний раз появился, как тень на стене, огромный бант, которого он теперь не забудет во всю жизнь».

Кто не мечтал в детстве?! И какие только мечты не посещали детские головы! Но мечты, связанные с первыми трепетными чувствами, всегда особы, всегда поразительны, всегда рисуют небывалые события, и мальчишеские мечты чаще всего связаны с мужественными поступками, со спасением той одной, которая засела маленькой занозой в сердце и осталась там навсегда.

Мечты, мечты…

«В лесной чащобе, в корнях гигантского дерева, на камне сидит он сам – Никита, подперев кулаком щеку. У ног дымится костер. В чащобе этой так тихо, что слышно, как позванивает в ушах. Никита здесь в поисках Лили, похищенной коварно. Он совершил много подвигов, много раз увозил Лилю на бешеном мустанге, карабкался по ущельям, ловким выстрелом сбивал с сахарной головы предводителя гуронов, и тот каждый раз снова стоял на том же месте; Никита похищал и спасал, и никак не мог окончить спасать и похищать Лилю».

Он помнил, что Лиля обещала писать. Но письмо пришло совершенно неожиданно, когда он, казалось, уже не ждал…

«Одно из писем было маленькое в светло-лиловом конвертике, надписанное большими буквами – “Передать Никите”. Письмецо было на кружевной бумажке. Мигая от волнения, Никита прочел:

“Милый Никита, я вас совсем не забыла. Я вас очень люблю. Мы живем на даче. И наша дача очень хорошенькая. Хотя Виктор очень пристает, не дает мне жить. Он отбился у мамы от рук. Ему в третий раз обстригли машинкой волосы, и он ходит весь расцарапанный. Я гуляю одна в нашем саду. У нас есть качели и даже яблоки, которые еще не поспели. А помните про волшебный лес? Приезжайте осенью к нам в Самару. Ваше колечко я еще не потеряла. До свидания. Лиля”.

Несколько раз перечел Никита это удивительное письмо. Из него пахнуло вдруг прелестью отлетевших рождественских дней».

А потом была встреча в Самаре. И конфуз, и вопрос…

«– Письмо мое получили? – спросила она. Никита кивнул ей. – Где оно? Отдайте сию минуту.

Хотя письма при себе не было, Никита все же пошарил в кармане. Лиля внимательно и сердито глядела ему в глаза…

– Я хотел ответить, но… – пробормотал Никита.

– Где оно?

– В чемодане.

– Если вы его сегодня же не отдадите, – между нами все кончено… Я очень раскаиваюсь, что написала вам… Теперь я поступила в первый класс гимназии.

Она поджала губы и стала на цыпочки. Только сейчас Никита догадался: на лиловенькое письмо он ведь не ответил…

– Простите меня, – проговорил Никита, – я ужасно, ужасно… Это все лошади, жнитво, молотьба, Мишка Коряшонок…

Он побагровел и опустил голову. Лиля молчала. Он почувствовал к себе отвращение, вроде как к коровьей лепешке. Но в это время в прихожей загудел голос Анны Аполлосовны, раздались приветствия, поцелуи, зазвучали тяжелые шаги кучеров, вносивших чемоданы… Лиля сердито, быстро прошептала:

– Нас видят… Вы невозможны… Примите веселый вид… может быть, я вас прощу на этот раз…

И она побежала в прихожую. Оттуда по пустым гулким комнатам зазвенел ее тоненький голос:

– Здравствуйте, тетя Саша, с приездом!

Так начался первый день новой жизни. Вместо спокойного, радостного деревенского раздолья – семь тесноватых, необжитых комнат, за окном громыхающие по булыжнику ломовики и спешащие, одетые все, как земский врач из Пестравки, Вериносов, озабоченные люди бегут, прикрывая рот воротниками от ветра, несущего бумажки и пыль. В сумерки Никита сидел у окна. Закат за городом был все тот же деревенский. Но Никита, как Желтухин за марлей, чувствовал себя пойманным пленником…»

И снова сны…

«Этой ночью Никита видел во сне, будто он в синем мундире с серебряными пуговицами стоит перед Лилей и говорит сурово:

– Вот ваше письмо, возьмите.

Но на этих словах он просыпался и снова видел, как идет по отсвечивающему полу и говорит Лиле:

– Возьмите ваше письмо.

У Лили длинные ресницы поднимались и опускались, независимый носик был гордый и чужой, но вот-вот и носик, и все лицо перестанут быть чужими и рассмеются…

Он просыпался, оглядывался, – странный свет уличного фонаря лежал на стене… И снова Никите снилось то же самое. Никогда наяву он так не любил эту непонятную девочку…»

И все… И завершается повесть гимназией…

«Наутро матушка, Аркадий Иванович и Никита пошли в гимназию и говорили с директором, худым, седым, строгим человеком, от которого пахло медью. Через неделю Никита выдержал вступительный экзамен и поступил во второй класс…»

Но что же дальше? А что может быть дальше в столь раннем возрасте? Ведь говорят, что первая любовь редко переходит в любовь, завершающуюся соединением двух существ уже не виртуальным, а официальным.

Эта повесть претерпела немало изменений. Написана она в суровое время, в 1919–1920 годах, когда читатели устали от жестоких событий, от горя, трагедий. Писатель первоначально назвал ее «Повесть о многих превосходных вещах», с подзаголовком «Детство Никиты». Впоследствии оставив именно подзаголовок.

Быть может, именно потому, что мир устал от войн, небольшой детский журнал в Париже, «Зеленая палочка», и заказал ему эту повесть. Сам же автор признался, что тема увлекла: «Начал – и будто раскрылось окно в далекое прошлое со всем очарованием, нежной грустью и острыми восприятиями природы, какие бывают в детстве».

Он вернулся в детство, вернулся из «окаянных дней» революции и Гражданской войны, из эмиграции, в которой каждому русскому было несладко, а русскому писателю несладко вдвойне. Быть может, вот это виртуальное возвращение в детство и заставило почти ничего не выдумывать, а писать с натуры. Да и как еще можно писать книги? Можно ли описать края, в которых никогда не был, природой которых не любовался, поля, которых не видел, реки, в которых не приходилось купаться.

Даже название усадьбы Бострома он не стал менять. Наверное, очень хотелось сохранить его, как ставшее дорогим на всю жизнь.

«…мое небольшое дарование разовьется в нем в большой талант»

Мать стала первой наставницей Алексея Николаевича в творчестве, причем наставницей строгой. Она была автором целого ряда повестей, которые, впрочем, остались неизвестными широкому кругу читателей. Каждая эпоха выбирает писателей, которые шествуют со своими произведениями в последующие времена. Другие так и остаются в своем веке.

Забылись постепенно драмы, связанные с бегством от мужа. В 90-е годы появились новые знакомые, которые оставили добрые отзывы об Александре Леонтьевне. Так, врач Владимир Александрович Поссе (1864–1940) писал:

«…вспоминаю еще одного самарского интеллигента… Это был типичный прогрессивный земец, человек дела, а не красивых фраз, несколько суховатый и, во всяком случае, не мягкотелый. Он жил в свободном союзе с ушедшей от своего мужа графиней Толстой.

Это была умная, скромная женщина с добрыми, лучистыми глазами, несколько придавленная перенесенными страданиями. Она писала правдивые, простые рассказы. Книжку этих рассказов она подарила мне с дружеской надписью.

– Писательницей я себя не считаю, – говорила она мне, грустно улыбаясь. – Но я живу надеждою, что в моем мальчике мое небольшое дарование разовьется в большой талант. … Смотрите, какой у него умный лоб, какие живые, говорящие глаза!»

Итак, ушли в прошлое драмы родителей, впереди были его, личные драмы. А пока он сочинял рассказы и писал письма, в которых отразился его несомненный литературный талант. Ведь письмо можно написать по-разному. Одно пробежал глазами, да и бросил, а другое хочется хранить как что-то доброе…

Вот строки из письма к матери: «Какой нынче денек был! Ясный, морозный, просто прелесть. На верхнем пруду прекрасное катание. Мы уже два дня катаемся. Копчик поправился. Червончик тоже. У Подснежника натерли рану на плече. Иван стал к нему подходить, а он как ему свистнет в губу… Поросята наши сытехоньки, бегают по двору. Марья придет к ним с помоями, а они ее и свалят. Телята страсть веселые. Папа им сделал особые корытца. Третьего дня папа читал мужикам “Песню про купца Калашникова”… Мишка во время чтения заснул. Я его нынче спрашивал, зачем он заснул, а он говорит: “Вы только слушали, а я и поспал, и послушал…” Мне купили варежки в Утевке – чистые чулки. У нас часовщик починил часы, а они не пошли. Назар не будь прост – пустил их. Назар наступил ногой на иглу, и она, воткнувшись, обломилась. Ну вытащили. Папуля… ни разу на меня не посердился серьезно. Вчера у папули болел живот, и я ему читал из Лермонтова. У меня сейчас идет кровь, и я заткнул нос ватой. Целуй тетю Машу крепко. Целую тебя. Твой мальчик».

Он писал с удовольствием, не задумываясь о стиле изложения, стиль проявлялся сам, проявлялся, движимый несомненным талантом, о котором говорила мать, ощущая его и радуясь ему.

Метко делал замечания и по поводу прочитанных книг. О романе Ивана Сергеевича Тургенева «Накануне» писал: «Больно мне кажется потешным этот Шубин. То смеется, то плачет. А еще комичная личность этот Ува Иванович. Лучше всех Инсаров и Елена. Мы прочли до тех пор, как они приехали с пикника. А Шубин еще говорит, в счет Инсарова “хорош герой, пьяных немцев в воду бросает”».

А вот письмо к другу Степану Абрамову, написанное уже в шестнадцатилетнем возрасте:

«Получил сейчас твое письмо в реальном, отправился в курительную, папиросу в зубы и прочитал. Знаешь, от твоего письма повеяло совершенно другим сызранским духом, духом примерных неиспорченных мальчиков. Как тебе ни грустно будет слышать, а разница теперь между нами большая. Или может ты изменился с лета, которое мы вместе провели в Сосновке, может я, не знаю, но прежних идеальных мыслей, прежних мечтаний как не бывало, теперь я реалист в буквальном смысле слова, трезво смотрю на жизнь, каюсь, иногда приходится с товарищами зайти в пивную, но пока до пьянства, до самозабвения я себя не допускал. Особенно изменился я так около ноября месяца, на меня имела влияние (очень и очень благодетельное) одна барышня, замечательный человек, Марья Прокопиевна Болтунова. Ты представь себе, до того времени я был, не то что хлыщом, а вроде того, влюблялся в каждую попавшую юбку, вообще человек без воли, без характера. С ноября мы затеяли спектакль и у нас образовался прелестный кружок барышень и товарищей, отношения самые дружеские, тесные, откровенные, девизом его служит “нет слова, что неприлично, это не по моде, говори то, что у тебя на языке”, а главное откровенность и простота».

Он рос, развивался, мужал и уже на многие вещи имел свое собственное суждение. Мать вспоминала, что все чаще он делился с нею философскими мыслями. Алексею Аполлоновичу писала:

«Он спрашивает – для чего жить, какая цель? Наслаждение – цель слишком низкая, а на что-нибудь крупное, на полезное дело он не чувствует себя способным. Вообще он кажется себе мелким, ничтожным, не умным, не серьезным. Я много ему говорила, стараясь поднять в нем бодрость и показать, что все у него еще впереди. Я ему говорила, что человек может быть господином своей судьбы и сам себе выбрать дело по желанию и что теперь самое важное его дело, это готовиться к жизни, т. е. учиться и вырабатывать себе характер. Не знаю, насколько я на него произвожу впечатление, он такой скрытный и как-то стыдится показывать то, что чувствует. Ему необходима теперь умственная пища, разговоры с тобой. Читать теперь некогда, а умишко работает. Надеюсь на твой приезд…»

В 1899 году после путешествия по Волге, в гостях в имении Марии Леонтьевны Тургеневой, Алексей Толстой стал писать стихи.

Много в жизни бывает мгновений,

Когда тяжко и горестно жить…

Вид на Самару со стороны Волги. Начало XX в.

А это видно навеяно испытаниями начала девяностых, засухой, голодом…

В поле голодном

Страшно и скучно.

Ветер холодный

Свищет докучно.

Крадется ночью

Стая бирючья, —

Серые клочья, —

Лапы что крючья.

Сядут в бурьяне,

Хмуро завоют;

Землю в кургане

Лапами роют.

Пастырь Егорий

Спит под землею.

Горькое горе…

Он писал своему другу о том, что увлекался, о том, что влюблялся, но вот пришла первая любовь, и он отозвался на нее.

Посмотреть мне достаточно в серые очи,

Чтоб забыть все мирские дела,

Чтоб в душе моей темные ночи

Ясным днем заменила весна.

А жизнь текла и делала свои изгибы и водовороты. Он писал стихи, но писал их для себя, словно для забавы, потому-то сохранились немногие, в сохранившихся редко можно найти дату написания. Но стихи – это своеобразная тренировка для прозаических произведений.

Первый брак оказался браком

Однажды Алексей заглянул на занятия драмкружка в Самарский театр. Творчество давно уже тянуло его, и он искал, где приложить свои способности.

Ставили комедию Александра Николаевича Островского «Свои люди – сочтемся», причем сразу бросилось в глаза, что даже мужские роли приходилось исполнять девушкам. Юношей в драмкружке было очень мало.

Алексей посмотрел на эту комедию с комедией, да и решил уже уйти, как вдруг на сцене появилась барышня, которая привлекла его внимание.

«Надо бы познакомиться, – решил он. – Подойду, как занятия закончатся».

Но тут его приметил руководитель драмкружка и предложил роль в комедии. Пару минут назад Алексей сразу бы отказался, но теперь, теперь он решил, что это судьба.

Городской театр в Самаре. Старинная открытка

Сразу, конечно, на сцену его никто не пригласил. К исполнению роли нужно было подготовиться. Руководитель драмкружка тут же принес текст и сказал:

– Учи. Завтра попробуем, что получится.

Наконец занятия кружка окончились, и Алексей сразу же подошел к понравившейся ему барышне. Тем более появилась тема для разговора. Так-то ведь тоже не особо подойдешь. Что говорить-то? Можно ли с вами познакомиться? А если она ответит нет?

– Здравствуйте, – сказал он. – Вот получил роль. Хотел посоветоваться, – и представился: – Алексей Толстой.

– Юлия Рожанская, – ответила она вежливо, но совершенно равнодушно, посмотрев на него, а хоть и в его сторону, то куда-то мимо.

Разговор о драмкружке поддержала, но без особого энтузиазма.

– Мне пора, – сказала, уже собираясь попрощаться.

– Разрешите вас проводить? С вами так интересно беседовать.

После некоторых колебаний сказала:

– Проводите, если так хочется…

Не спеша прогулялись до дома, в котором жила Юлия. Говорили только о драмкружке, о его участниках, о пьесах. Держала себя немного свысока. Наверное, сразу заметила, что Алексей моложе, но в разговоре этого не коснулась.

Юлия была дочерью коллежского советника Василия Михайловича Рожанского. Начитанна, сообразительна.

После очередного занятия Алексей снова напросился в провожатые. Юлия не возражала. Говорили опять о кружке, о Самарском драматическом театре, о городе. Алексей Толстой старался поразить ее красноречием. Очевидно, Юлия и оценила его как интересного собеседника, но не более.

И тогда он призвал на помощь творчество. Буквально в считаные дни написал специально для Юлии водевиль «Путешествие на Северный полюс».

Вручил его с большими надеждами. Юля посмотрела на листки, даже перелистала на скорую руку и поблагодарила довольно равнодушно. Вот и все.

Алексей переживал, волновался, спешил. Ему казалось, что вот сейчас он упустит ее. Однажды вечером сел и написал ей стихи. На следующий же день, когда уже прощались, тихо сказал:

– Разрешите, милая Юленька, посвятить вам стихи?

Она недоуменно посмотрела на него:

– Стихи? Мне стихи?

– Да-да, конечно. Именно вам…

Она посмотрела на него пристально, словно давая понять, что готова слушать.

Алексей прочитал с чувством:

Посмотреть мне достаточно в серые очи,

Чтоб забыть все мирские дела,

Чтоб в душе моей темные ночи

Ясным днем заменила весна.

Юлия некоторое время смотрела на него молча, не скрывая удивления, потом сказала с чувством:

– Благодарю вас. Хорошие стихи.

И дотронулась своей рукой до его плеча:

– Еще раз спасибо. Очень приятные стихи.

Занятия кружка превратились в великое для него счастье. Каждый день с ней рядом на сцене и каждый день провожал Юлию до самого дома…

В кружке все быстро сдружились, частенько проводили вместе время. Алексей в этих случаях не отходил от Юлии.

А. Н. Толстой в юности

Матери он написал:

«Время проводим мы чудесно, я один кавалер на 10 или больше барышень и потому как сыр в масле катаюсь, отношения у нас простецкие, простота нравов замечательная, с барышнями я запанибрата, они даже и не конфузятся… По утрам мы забираемся с Юлией на диван, я – с книжкой, она – с вышиваньем, ну, она не вышивает, а я не читаю».

Вот и признание: барышень много, но выбор сделан. Этот выбор – Юлия Рожанская, без встреч с которой он уже, по собственному признанию, места себе не находил. Мать ловила те немногие упоминания о девушке в письмах. Но поначалу не придавала особого значения, хотя и заинтересовалась, кто же она, эта барышня. Конечно, лучше один раз увидеть, чем много раз услышать. Но мать, видимо, не думала, чем завершится это увлечение, а потому писала: «Поклонись от меня всем милым барышням, а одной больше всех».

А потом, постепенно осознав, что происходит с семнадцатилетним сыном, поделилась с сестрой:

«Есть теперь у нас темное пятно – это отношения наши к Леле. Он попал под неблагоприятное влияние, которое отстраняет его от нас, а влияние очень сильное. В нем самом идет какая-то смутная еще работа мысли и чувства. Что из этого выйдет?»

Впрочем, каждая мать ревностно относится к выбору сына. Отсюда и настороженность. Да и возраст. В России в ту пору редко сочетались в браке в семнадцать лет.

Когда Юлия Рожанская уезжала в село Бригадировка, в гости к своим дальним родственникам Тресвятским, он тосковал:

«Я места себе не находил без Юленьки. Наконец поехал в Бригадировку, где Юля жила у родни. Встретившись с ней, я нашел душевный покой. А потом мы вместе уехали в Санкт-Петербург, где Юленька поступила в медицинский институт».

У родственников Юлии был принят тепло, радушно. Тресвятских нередко навещал их родственник, известный театральный деятель Владимир Иванович Немирович-Данченко, сподвижник Константина Станиславского. Толстой легко вошел в этот круг общения, поскольку любил театр. И в последующие годы судьба не раз сводила его с Немировичем-Данченко.

А вскоре Алексей Толстой сделал Юлии предложение, и она дала согласие.

Александра Леонтьевна особенно не возражала, но ее волновал вопрос, как они будут жить. Хотя они, собственно, уже давно жили вместе. Советовала быть скромнее в расходах. Помнить, что хоть и получил Алексей графский титул, и они, как выразилась, графята, но ведь пока еще не стали твердо на ноги. Какие средства у студентов?!

Но молодых людей остановить уже было невозможно. Да и нужно ли? Если это любовь, то люди должны быть вместе, а размышления о быте относятся не к любви, а к устройству своей жизни с помощью брака.

Были и причины, заставлявшие торопиться.

Сообщая матери о решении жениться, Алексей написал: «Свадьбу лучше всего справлять в Тургеневе, но не забудьте, что 4 июня начнется пост, и венчать уже не станут до августа».

В письме он признался, что надо спешить, потому что Юля ждет ребенка.

Ничего удивительного. Год прожили вместе в Петербурге, где Алексей учился в технологическом, а Юля – в медицинском институте.

После экзаменов поспешили в Самару. Там собрались в одну небольшую компанию. Жених с невестой и гости – только родственники.

В Тургенево решили отправиться водным путем. Выехали рано утром 3 июня. Спешили – на следующий день начинался пост. Любовались живописными волжскими берегами. Начало июня. Лето только входило в силу. Листва на деревьях еще не утратила яркий майский оттенок, еще не превратилась в сочно-зеленую.

А всего-то путешественников: Алексей с Юлией, Александра Леонтьевна с сестрой Марией Леонтьевной, ну и родители невесты, Василий Михайлович и Авдотья Львовна Рожанские, с двумя сыновьями.

Венчались в тургеневской церкви, где сохранилась соответствующая метрическая запись:

«Сын графа, студент первого курса технологического института Императора Николая I Алексей Николаевич Толстой, православного вероисповедования, первым браком. Дочь коллежского советника Юлия Васильевна Рожанская, слушательница Санкт-Петербургского женского медицинского института, православного вероисповедования, первым браком».

Алексею исполнилось 19 лет, а Юлии – 22 года.

Александра Леонтьевна осталась довольна знакомством с семьей невесты, родители Юлии ей понравились. В письме к сестре Ольге она отмечала, что семья невесты, «конечно, хорошая», но тут же и посетовала: «Алеша еще так молод».

Сыграли свадьбу, и по традиции – сразу в путешествие. Выбрали приморский маршрут – Новороссийск, Севастополь, Ялту.

Лето… Раздолье… Купание в Черном море.

Бракосочетание состоялось, он обрел жену, без которой, как признавался прежде, не находил себе места. Но обрел ли счастье? Биограф подметил интересную деталь. На одной из страниц книги стихов А. Н. Апухтина Алексей записал стихотворение поэта Алексея Константиновича Толстого:

Колышется море; волна за волной

Бегут и шумят торопливо…

О друг ты мой бедный, боюся, со мной

Не быть тебе долго счастливой:

Во мне и надежд и отчаяний рой,

Кочующей мысли прибой и отбой,

Приливы любви и отливы.

Под стихотворением дата: «Новороссийск 1902 г. 5 июня – 7 июня Севастополь».

Неужели сомнения в своем выборе появились уже через несколько дней после свадьбы?

А. К. Толстой. Художник И. Е. Репин

Закончилось свадебное путешествие. Будни начались с поездки в Елабугу, где жила родная сестра матери Ольга Леонтьевна Тургенева. Алексею предстояло пройти там практику на местном предприятии.

Дорожные приключения он описал со всеми подробностями:

«Добирались сюда ужасно курьезно. Если б поехали как обычно, первым пароходом, на “Меркурии”, то выиграли бы сутки, и ничего бы с нами не произошло. Но мы поехали к Богородску. И с этого все началось. Подъезжаем мы к Богородску, а мимо нас уходят один, другой пароходы, и наконец, когда привалили, то ушел последний, и мы остались на бобах. Взяли билеты на Казань, переночевали в оной и в 8 часов побежали на Кайенское, но, увы, только въехали в Каму, как стоп, сломалась машина, да так, что и починить нельзя. Мы и сидели весь день до 11 часов вечера. Конечно, тут же перезнакомились с пассажирами, купались, в общем весело провели время: нам играли и танцевали татары и пр. В 11 сели на другой пароход и о ужас, хвать-похвать, маршрута-то нет, позабыли дома. Помнил я, что Николай говорил когда-то, еще весной, о какой-то Елабуге. Спросил, сказали, что это город. Отлично, едем туда. Прибыли в Елабугу. “Завод Сугинский есть такой?” – спрашиваю. “Как нет, говорят, есть, верст 95 от Елабуги будет”. Ну мы и протряслись сбоку шоссе, ибо само шоссе было в ремонте 45 верст, и на рассвете решили переночевать на въезжей. Хорошо, только расположились, но мухи, мухи окаянные, спать не дали, жужжат и кусаются. Мы на двор. Свернулись клубком в какой-то тележке и проспали до 9 часов, а оттуда остальные 50 по кочкам, по лесу, по пашням, пыли и по солнцу сделали. Со мной в дороге чуть удар не сделался, а Юля на последней станции чуть в обморок не упала. И в довершение всех ее огорчений я сломал у нее зонтик».

Записи обретали все большую литературность, хотя о писательстве Алексей Толстой пока не думал. Он многое видел, многое подмечал.

Все затем отразилось в его многогранном творчестве, причем впечатления от Елабуги, исполненные любовными драмами, легли в основу романа «Хромой барин».

В Елабуге Алексей Толстой набрался впечатлений на годы творчества. Не значит, что и дальше не впитывал в себя все новое. Но тут особо. Отсюда вышли роман «Хромой барин», повесть «Заволжье» («Мишука Налымов»), драма «Касатка» и другие, менее значимые произведения.

Прототипом князя Краснопольского из «Хромого барина» стал елабужский князь Хованский. Но не только главный герой «Хромого барина» наделен его чертами, но и в князе Вельском из «Касатки» он тоже вполне узнаваем.

Вид на Елабугу

Ну а повесть «Заволжье» («Мишука Налымов») и вовсе особенно близка Алексею Толстому, потому что она выросла из любовной драмы его тетки Ольги Леонтьевны. Возник любовный треугольник. Братья и Ольга Леонтьевна. На глазах Алексея все обернулось так, что тетка вышла за Никиту Шишкова, которого не любила.

Остро развертывается и сюжет «Хромого барина». Главный герой Краснопольский женится на Екатерине Волковой, хотя любит Анну Мордвиновскую. Причем он и не скрывает это от жены. И в конце концов бросает ее ради Мордвиновской, которая доводит его до полунищенского состояния.

Вся жизнь князя была сломана в молодости романом с Анной Семеновной Мордвиновской.

Великолепны описания романа. Взвешенны характеры героев…

Ярко показана первая встреча:

«Алексей Петрович стоял подле истощенного молодого человека из дипломатического корпуса, слушая идиотские, давно всем известные экспромты и остроты, и уже собирался незаметно скрыться, когда лакей распахнул золоченую дверь. Шумя суконным платьем, вошла дама, очень высокая, в накинутом седом и буром мехе, и быстро села на диван.

Ее движения были стремительны и связаны платьем. Под шляпой от низкого лба поднимались волосы цвета меди. Лицо было матовое, с полузакрытыми прекрасными глазами и узким носом, – тревожное, невеселое.

– Кто она? – быстро спросил Алексей Петрович.

– Мордвиновская, Анна Семеновна, о ней говорят, – ответил дипломат, проливая кофе из чашки на ковер.

Такова была первая встреча. Алексей Петрович помнил ее до мелочей».

Бывает так… Полюбит молодой человек уже опытную, зрелую, прошедшую огни и воды женщину, полюбит ее, прикипит к ней, и крутит она им, как хочет.

Продемонстрировал писатель мастерство и показывая первую близость… Мы уже говорили о том, кем написан рассказ «Возмездие». Здесь мы тоже видим руку настоящего мастера…

В «Хромом барине», конечно, не столь откровенно показаны сцены, здесь все сделано для печати. В ту пору не печатали более откровенные рассказы.

Но тем не менее читателю понятно, что остается между строк.

«В три часа они ушли. Садясь в автомобиль, Анна Семеновна приподняла серую шубку, открыв до колена ногу в белом чулке, – сквозь него видна была кожа… Алексей Петрович закрыл глаза. Сидя рядом на мягко подпрыгивающем сиденье, он словно видел всю ее, от белых чулок до алмазной цепочки на шее, и молчал, откинувшись и чувствуя, как глаза ее, холодные и светлые от бегущего навстречу фонаря, следят за каждым его движением…»

Вспомним эпизод в купе. Менее откровенно, но стиль повествования узнаваем.

«Наконец стало невыносимо молчать. Он засунул палец за воротник, потянул, и отскочили крючки и пуговицы на опушенном мехом мундире.

– Не нужно волноваться, – сказала Анна Семеновна; рукой в белой перчатке потерла запотевшее стекло и добавила тихо: – Вам я все позволю…

Была ли то прихоть Анны Семеновны, или зашла она слишком далеко в игре, но до пяти утра, сначала в автомобиле, потом у Алексея Петровича на дому, они ласкали друг друга, отрываясь только, чтобы перевести дух. Анна Семеновна, как только вошла в спальню, сказала удивленно: “Какая узенькая кровать”, – и это были ее единственные слова.

В спальне, освещенной лампадкой перед золотым образом, на креслах и ковре разбросала она шубу, платье и надушенное белье. Алексей Петрович трогал разбросанные эти вещи, качаясь, как пьяный, потом, торопясь, снова ложился на подушки, серьезно глядя на молодую женщину, еще более чудесную в сумраке, и, чтобы почувствовать, что она не снится ему, прикасался к ней губами и забывался в поцелуе, закрыв глаза.

Эта ночь преломила жизнь Алексея Петровича. Он познал страдание, несравненную радость и потерял волю. С каждым часом следующего дня он все нетерпеливее хотел повторить то, что было… И если бы это было нужно, сейчас бы согласился поступить к ней в кучера, в лакеи… Он бы трогал ее вещи, смотрел на нее, слушал, целовал сиденье кресла, где только что она сидела».

А потом женитьба и желание вырваться из этого круга…

Ведь Катя, его невеста, знала о его любви.

«Катя долго молчала, спрятав руки под платком, потом резко спросила:

– А та женщина?

Алексей Петрович соскользнул со скамьи к ногам Катеньки, коснулся лбом ее колен и проговорил отчаянно:

– Катюша милая, простили вы? Поняли? Ведь это не просто… Я вам не гадок?

– Мне очень больно, – ответила Катя, отстраняя колени. – Прошу вас, оставьте меня и не приезжайте… несколько дней».

Но ведь и она не была ему безразлична. Он думал о ней постоянно.

«И закрытым глазам представилась вчерашняя Катенька, ее повернутый к лунному свету профиль и под пуховым платком покатое плечо. Прижаться бы щекой к плечу и навсегда успокоиться!»

Но между ними стояла та, первая, ворвавшаяся в его жизнь и все перевернувшая в его существе. Отсюда и мысли, странные мысли для жениха.

«Разве нельзя жить с Катей, как брат, влюбленный и нежный? Но захочет ли она такой любви? Она уже чувствует, что – женщина. Конечно, она должна испытать это. Пусть узнает счастье, острое, мгновенное. Забыться с нею на день, на неделю! И уехать навсегда. И на всю жизнь останется сладкая грусть, что держал в руках драгоценное сокровище, счастье и сам отказался от него. Это посильнее всего. Это перетянет. Сладко грустить до слез! Как хорошо! Вчера ведь так и кинулась, протянула руки. Зацеловать бы – надо, ах, боже мой, боже мой… Рассказал ей пошлейшую гадость… Зачем? Она не поймет… Не примет!»

Он жил во внутренней борьбе.

«Алексей Петрович провел по лицу ладонью, встал от рояля, лег навзничь на теплый от солнца диван и закинул руки за голову. В дверь в это время осторожно постучался лакей – доложил, что кушать подано.

– Убирайся, – сказал Алексей Петрович. Но мысли уже прервались, и, досадуя, он сошел вниз, в зал с колоннами, где был накрыт стол, мельком взглянул на лакея, – он стоял почтительно, с каменным лицом, – поморщился (еще бродил у него тошнотворный вчерашний хмель) и, заложив руки за спину, остановился у холодноватой колонны. За стеклянной дверью, за верхушками елей садилось огромное солнце. Печально и ласково ворковал дикий голубь. Листья осины принимались шелестеть, вертясь на стеблях, и затихали. Все было здесь древнее, вековечное, все повторялось снова.

«Я изменюсь, – думал Алексей Петрович. – Я полюблю ее на всю жизнь. Я люблю ее до слез. Милая, милая, милая… Катя смирит меня. Господи, дай мне быть верным, как все. Отними у меня беспокойство, сделай так, чтобы не было яду в моих мыслях. Пусть я всю жизнь просижу около нее. Забуду, забуду все… Только любить… Ведь есть же у меня святое… Вот? Саша – пусть та отвечает. Сашу можно замучить, бросить! Она кроткая: сгорит и еще благословит, помирая».

Но он не властен над собой. Женившись на Катеньке Волковой, продолжал любить Мордвиновскую, не в силах забыть их встречи в Петербурге во время его службы в гвардии.

А Катя искренно любила его. Он этого не ценил, не дорожил…

Не скоро он пришел к понимаю своих ошибок, не скоро понял, что оказался у разбитого корыта. Писал ли он сюжет с себя? Нет, у него пока таких драм не было, хотя и первый его брак оказался браком.

Понимание пришло не сразу к герою. Очень сильна развязка повести – Краснопольский возвращается к жене… возвращается, выбитый из колеи, сломленный жизнью…

«На песчаной горе, поднимающейся из тальниковых пусторослей, на середине подъема, стоял на коленях Алексей Петрович, опираясь о песок руками. Голова его была опущена, с лица лил пот, горло дышало со свистом, жилы на шее напряглись до синевы.

Позади его, держа за уздечку рыжего мерина, который мотал мордой и отмахивался от слепней, стоял Кондратий, со вздохами и жалостью глядел на князя.

Слепни вились и над Алексеем Петровичем, но Кондратий не допускал их садиться.

– Батюшка, будет уж, встаньте, ведь горища, – говорил он. – Я на мерина вас посажу, а как Волково покажется, опять поползете, там под горку».

Алексей Петрович с усилием выпрямил спину, выбросил сбитое до запекшихся ссадин колено в разодранной штанине, быстро прополз несколько шагов и вновь упал. Лицо его было серое, глаза полузакрыты, ко лбу прилипла прядь волос, и резко обозначились морщины у рта.

– А ползти-то еще сколько, – повторял Кондратий, – садитесь на мерина, Христом Богом прошу!

С тоской он взглянул на песчаную гору – и обмер.

С горы, хлеща вожжами серого жеребца, мчалась Катенька. Она уже увидела мужа, круто завернула шарабан, выпрыгнула на ходу, подбежала к Алексею Петровичу, присела около и торопливо стала приподнимать его лицо. Князь вытянулся, крепко схватил Катеньку за руку и близко, близко стал глядеть в ее полные слез, изумительные глаза…

– Люблю, люблю, конечно, – сказала она и помогла мужу подняться».

Этот удивительный роман потрясал не одно поколение. Но написан он позднее. Дата завершения – 1912 год.

Повесть «Мишука Налымов» впервые напечатана под заглавием «Заволжье», с надписью: «Посвящаю моей жене» – в литературно-художественном альманахе «Шиповник» в 1910 году. Рукопись повести, хранящаяся в архиве А. Толстого, не датирована. Время написания можно отнести к весне – лету 1910 года. Сюжет повести и ее центральные образы навеяны семейными хрониками.

Так и бывает. Накапливаются впечатления, накапливаются, а когда приходит их час, писатель садится за стол и на одном вздохе выливает на бумагу все то, что когда-то подмечено, а затем, с годами, выстрадано, ведь если даже с самим писателем не происходило то, что с его героями, какие-то мотивы, заставившие страдать так же, как герой, наверняка терзали его, хотя и при других обстоятельствах.

Первенец и первая драма

Конец 1902 года прошел в ожидании рождения ребенка. В ту пору невозможно было определить заранее, кто появится на свет, мальчик или девочка. Отец, конечно, хотел сына. Впрочем, понимал ли он в свои совсем еще младые годы, что такое ребенок и какая это ответственность?

Тут опять придется обратиться к семейной драме родителей. Мать бросила малолетних детей и бежала с ним, еще не родившимся, к любовнику. Что бы там ни говорили, как бы ни объясняли причину, как бы ни искали оправданий для матери, но факт оставался фактом – ради любовника брошены дети. Вот оно, тлетворное влияние так называемых классиков революционного движения Герцена, Огарева, Чернышевского; вот он, тлетворный дух свободы от чести, совести, достоинства, добропорядочности и нравственности. Вот призывы либералов к свободе женщины от обязанностей быть очагом в семье.

Но пока молодожены ждали первенца, и предположить, какими они станут родителями, было невозможно.

Новый год встретили уже в преддверии родов, а 13 января родился сын, которого назвали Юрием.

На первых порах захватили приятные хлопоты, которые, конечно, сказались на учебе. А ведь Алексей и Юлия уже перешли на пятый курс: он в «техноложке», она в своем медицинском.

Конечно, значительно большая нагрузка в уходе за ребенком практически всегда ложится на материнские плечи. Получилось так, что Алексей в результате обрел некоторую свободу от брачных уз. Жена не могла надолго отрываться от ребенка.

Петербург в начале XX в.

Между тем в 1903 году Петербург все еще жил своей привычной размеренной жизнью. Ничто не предвещало бед, но эти беды давно уже зрели в глубине общества, зрел нарыв, названный революцией.

Петербург и Москва благоденствовали, не ведая, что истекают последние годы этого благоденствия. Благоденствовали, конечно, те, кто имел средства благоденствовать. Ведь рассуждения о безденежье литературного мира всегда несколько циничны. Просто литераторы жалеют свой цех. Вот, мол, и тот бедствовал, и этот.

Но ведь бедствовали ради своего творчества.

Как жил в этот период Толстой? Об этот лучше всего рассказал он сам в письме к матери в Самару, датированном 6 мая 1903 года. До нападения Японии на Россию оставалось чуть более полугода, а до так называемого Кровавого воскресенья, открывшего ящик Пандоры, было чуть более полутора лет.

Толстой писал:

«Милые мама и папа! Это верно, что мы делаем свинство, и потому даже не оправдываюсь. Время у нас самое горячейшее, экзамены с одного щелчка, можно сказать, сдаем. Осталось у нас по 4 штуки, так что я кончу 23, а Юлия 27; 28 мы выедем на Рыбинск и 2 июня утром будем в Самаре. Поздненько, это верно, но ничего не поделаешь, ибо очень растянулись сроки. Погода у нас стоит самая майская, так, что сердце радуется: градуса 4 тепла, дождь и ветер, хоть бы провалился куда-нибудь городишко этот в болото!..

Вот ведь какой я свинья, после письма о Чехове я хотел написать в следующую субботу о Горьком. Но отложил, потому что Воскресенье пошел на чеховское утро. А после утра хронически откладывал до сего 6 мая. А чеховское утро было очень симпатичное утро: Артисты Станисл. читали по ролям по акту из Дяди Вани, Чайки и 3 сестер. И признаюсь, что даже в чтении 3 сестры мне понравились больше, чем дядя Ваня и, конечно, чем александрийская Чайка. Эта пьеса еще глубже и драматичнее, и живее.

Знаешь, мама, ты, наверное, сердишься на мои письма: в них, мол, ничего, кроме общих фраз да описания пьес, не встретишь, но дело в том, что жизнь идет так разнообразно и оригинально, что при такой редкой переписке ничего писать не хочется. Все думаешь, вот скоро приеду, лучше расскажу. А писать чаще буду на будущий год, ей-богу. Вот, например, сколько можно порассказать о подругах Юлии Наде и Мане, о жизни курсисток, о различных впечатлениях. Но все это требует систематической переписки, а она будет на будущий год, ей-богу. Пишу это я для того, чтобы ты не подумала опять что я не желаю делиться своими впечатлениями с вами…»

А в следующем письме рассказал о том, что познакомился с писательницей Зоей Юлиановной Яковлевой, и о том, что у нее образовалось нечто вроде литературного салона, в котором «по четвергам собирается весь интересный тебе Петербург», не умолчал и о том, что играет «в даваемом ею спектакле маленькую роль». И заключил: «Дама она очень интересная, и тебе будет в высшей степени полезно и приятно у нее бывать».

А когда мать приехала, он сразу понял, что, конечно, в Самаре она значительно отстала от биения пульса современного искусства. Он писал в Самару Бострому:

«Милый папа! Мама здесь и понемногу очищается от провинциальной пыли: так как начинает входить в интерес Петербурга… Относительно литературы ничего еще не известно, но я думаю, что дело может выгореть, потому что у меня теперь много литературных знакомых, и стало быть и у мамы».

А между тем первый удар грома разразился над Россией в январе 1904 года. В ночь на 27 января Япония, как и всегда это делают нелюди, без объявления войны атаковала на внешнем рейде Порт-Артура российскую эскадру. Внезапное нападение позволило вывести из строя ряд русских кораблей, что помогло провести высадку десантов в Корее. Началась осада Порт-Артура.

Впрочем, в Петербурге, в частности в литературном обществе, не оценили всей опасности, которую таила начавшаяся война. Не оценил и Толстой. Он по-прежнему учился, по-прежнему выезжал на практику. Собственно, страна жила спокойно, ведь Порт-Артур – это так далеко.

Обстрел японцами Порт-Артура и русских кораблей. 1904 г.

В свое время, в 1812 году, генерал Яков Петрович Кульнев сказал: «Люблю Россию! Хороша она, матушка, еще и тем, что у нас в каком-нибудь углу да обязательно дерутся…»

Но на этот раз дрались не «в каком-нибудь углу», на этот раз драки очень быстро достигли столицы. В октябре 1905 года Алексей Толстой писал:

«Повсюду во всех учебных заведениях идут многочисленные митинги и почти всегда под флагом С.Д. (социал-демократии. – Н.Ш.). Полиция не вмешивается. Трепов ведет тонкую игру… Уличных демонстраций нет. Институт наш хотя и открыт, но к занятиям приступают слабо».

Однажды и он сам принял участие в демонстрации у Казанского собора. От этого события осталось много впечатлений, ну а пишущему человеку невозможно таить их в себе. Написал статью «На площади у Собора», в которой передал волнение и настроение демонстрантов:

«Толпа, полная ожидания, неизвестности, трепета, восторженная до крайних пределов, как ртуть чувствительная к каждому трепету своей опоры, составленная из самых разнообразных и разноплеменных элементов, шумящая, не желающая ничего слушать или затихающая так, что слышно свое дыхание, толпа, вооруженная красными флагами, – собралась на площади Казанского собора. Не ясная, определенная цель собрала ее у этих холодных и строгих колонн, не радость или негодование, а смутное ожидание чего-то нового, светлого, что должно вдруг предстать их давно не видевшим очам».

Написал и забыл. Особого интереса к революционному движению он не испытывал, а когда в середине ноября вместе с женой Юлей отправился в Казань, и вовсе не думал о своих революционных впечатлениях. В Казани, в местной газете «Волжский листок», публиковал стихи, уже совершенно не относящиеся к революционным событиям. Это были стихотворения «Сон», «Далекие» и многие другие.

В Казани гостили у родителей Юлии. Там ни о каких революционных бурях и разговоров почти не было. Так, иногда лишь упоминали вскользь. Поиск себя в творчестве привел к тому, что Алексей всецело отдался поэзии.

Ну а революция? О революционных вихрях вспоминал лишь постольку-поскольку, когда получал иногда сведения о событиях в Петербурге и Москве, где градусы кипения непрерывно повышались.

В. А. Ухтомский

А вот когда в газете было сообщение о том, что машинист Ухтомский в разгар восстания тайно доставил в Москву дружинников, за что был расстрелян, написал стихотворение, посвященное ему, назвав поступок подвигом. Дерзко звучали строки – он писал от имени машиниста Ухтомского…

Вам недолго меня расстрелять,

Мне не страшны предсмертные муки,

Но должны вы понять и узнать,

В чьей крови обагряете руки.

Затем появилось стихотворение, посвященной событиям 9 января 1905 года, которое он назвал «Безоружные шли умолять…». Конечно, он пользовался ложной информацией о так называемом Кровавом воскресенье, оттого и строки такие:

…Да я не буду, не стоит рыдать,

Силы во мне не сломили.

Слушайте, слушайте гордую мать,

Как ее сына убили.

Был он отважен и дерзок и смел,

Храбро я рядом стояла,

Смерти без ужаса в очи глядел,

Я его знамя держала…

Но революционные события недолго волновали Алексея Толстого. Скоро он обратился к лирике:

Природа создала пленительные краски

И запахи цветов, и дальность синих гор,

Томительных лучей изнеженные ласки,

Бездонность тишины темнеющих озер.

И ласковой волны загадочные думы,

И мощный, и седой безжалостный прилив,

И мягкие лесов изломчивые шумы,

И полный жгучих ласк живущего призыв.

И женщина была венцом ее творений,

Все яркости цветов, желаний, красоту,

Всю нежность пышных форм и сладостных томлений

Сплела в один призыв – роскошную мечту…

Потере интереса к революционным событиям способствовала обстановка в семье родителей Юлии. Они были совершенно равнодушны к тому, что происходило в Петербурге. А самой Юлии и вовсе было не до того, чтобы заниматься чем-то, кроме ребенка. Но равнодушие к политике – полбеды. Обижало Алексея Толстого безразличие к его литературному творчеству. Однажды он случайно услышал оброненную матерью Юлии фразу, мол, да пусть пишет, коли нравится, все пишут в юности, вот и у него пройдет это, как повзрослеет.

А между тем ведь известно, что выбирать себе вторую половинку нужно из своего круга. Причем вовсе не по финансовым возможностям определять этот круг, а именно по культурному развитию. Чтобы муж и жена соединились в одно целое, важны не только их соответствующие близкие отношения. Слово «секс» здесь не подходит. «Секс» – слово подзаборное. Близость физическая очень важна. Без нее не будет и близости духовной. А вот без духовной близости хоть и будет физическая близость, да только обычная, не всепоглощающая.

Поначалу все было нормально. Отдыхали весело, если, конечно, можно было назвать поездку отдыхом для Юлии. Мать ей, конечно, помогала, но все-таки основная нагрузка лежала на ней.

Бывает же так… Муж работает над собой, много читает, размышляет, ходит в театры, сам пишет. А жене книгу некогда в руки взять. И вот тут начинается отставание.

Прежде они говорили о книгах, о театре, живо обсуждали новые спектакли, спорили. Теперь же и просто поговорить наедине было некогда. Либо постоянно на людях, либо Алексей и вовсе оставался один со своими мыслями.

Началось некоторое отчуждение, вызванное отставанием жены. А ведь если таковое отставание увеличивается, оно может привести к тому, что жена отстанет навсегда.

А ведь еще недавно, до рождения ребенка, все было отлично. Вместе ходили в театры, особенно полюбили оперетту. Не пропускали ни одной художественной выставки. Письма к матери были полны впечатлениями. О конкурсе, который был организован Академией художеств, Толстой писал Александре Леонтьевне:

«Славные попадаются картины, особенно мне понравилась школа учеников Маковского, очень спокойная живопись. Репинская же школа обладает, по-моему, излишней контрастностью и иногда не вполне уместной оригинальностью».

Вместе прочитали и обсудили даже присланную Александрой Леонтьевной повесть «Пыль». Мать просила передать ее в журнал. Вместе прочитали, вместе и решили, что повесть сыровата.

А вот сказки у матери были действительно великолепны. Алексей их помнил с детства.

Он уже мог давать оценки произведениям. Неудивительно: обладая талантом, который пока еще не открыл в себе, он видел недостатки в произведениях других авторов. Обидно было отмечать таковые в книге матери. Но что поделать. Лишнее доказательство сложности и ответственности писательского труда. Был определенный литературный вкус и у Юлии.

А когда родился ребенок, куда все делось?

Из Казани он писал матери:

«Я собрал вещи, чтобы ехать в Самару, но, увы, получил деньги, эти проклятые деньги, и проехал прямо в Питер. Здесь сижу третий день, уеду дня через три. Все идет как по маслу, задержки никакой… В Питере реакция не так заметна, как в Казани, но все-таки придавлен. Пока особых впечатлений не получил. В Москве почти так же оживленно, не заметно, что было пролито столько крови… За границей русских очень много, например, из нашего института уехали больше 600 человек.

В Питере идут страшные аресты, иногда целыми кварталами. О созыве думы, конечно, никто и не разговаривает. Правые партии усиленно рассылают листки для записи в члены партии…

Писать стихи теперь что-то не могу, нет настроения».

И действительно… Какая поэзия в такой период? Только революционная, далекая от лиризма.

О революции лишь одна фраза, а ведь именно революция навела на мысль, что нужно поехать в Дрезден, чтобы завершить учебу.

Охлаждение к жене нарастало, но он продолжал относиться к семейной жизни, как к чему-то обязательному и неизбежному. Все чаще он отправлялся в театр уже один, без жены.

Но все чаще тянуло к чистому листу бумаги, завораживающему своими таинствами, которые он способен открыть при прикосновении к нему руки писателя. Но, увы, поддержки со стороны жены не находил. Да ведь и профессию себе избрал явно нелитературную. Правда, когда в 1905 году был направлен на Урал, в Невьянск, на практику, ежедневно записывал впечатления, рисовал образы тех людей, с которыми приходилось встречаться. Они легли в основу книги «Лучшие путешествия по Среднему Уралу: факты, легенды, предания». В этой книге был и его первый рассказ «Старая башня».

Не бросал и поэзию. В 1907 году издал поэтический сборник «Лирика» за свой счет, а уже позднее, в 1911 году, еще один сборник «по мотивам русского фольклора». Институт же так и не окончил, потому что окунулся в творчество.

Когда сына отправили к бабушке с дедушкой, снова смогли быть вдвоем. Но что-то уже не ладилось, что-то оказалось упущенным.

Много времени занимала учеба, но все же находили возможность бывать в театрах. Вместе смотрели и чеховскую «Чайку», которая, кстати, провалилась в Петербурге, но впоследствии получила признание в Москве и вошла в число самых лучших постановок.

Еще не было ни облачка на семейном горизонте, но после «Чайки» Алексей Толстой неожиданно сказал своей юной жене:

– Вот так, Лелечка, увы, вот так случается в семьях. Еще вчера любовь, нежность, обещания любви на всю жизнь, а завтра – враги, ну или, если и не враги, то совершенно равнодушные друг к другу люди.

Она промолчала. Что она могла сказать? Пока ничего. Пока это было лишь впечатлением от спектакля.

Но такие мысли просто так не появляются и просто так не проходят. Они остаются, они зреют и не дают покоя.

И вот Алексей Толстой собрался в Дрезден. Матери написал: «Вообще неприветливое наше отечество… Писать буду из Дрездена очень усердно и надеюсь, что вы оба будете мне отвечать».

А что же жена? Как она отнеслась к поездке? Видимо, и у нее уже сложилось впечатление, что вместе им тесно.

Объяснение, что он хочет завершить образование, ни в какие рамки не лезло, потому что уже стало ясно, что специальность, которую он избрал, привлекает мало. Его удел – творчество.

Уезжал без особого энтузиазма. Вот, казалось бы, заявил после чеховской «Чайки», с намеком на свою семью, что вчера – семья, а завтра «совершенно равнодушные друг к другу люди». И хоть речь шла о героях пьесы, было ясно, что намекает он на их отношения.

Пока не развод. Пока они просто разъезжались. Точнее, уезжал Толстой под благовидным предлогом. Но хоть решение и принял, на душе неспокойно. Почти семь лет вместе! Это не просто так. Люди привыкают друг к другу, и в одночасье привычку не выбросить вон, не избавиться от нее.

Поезд уносил его на чужбину, а сердце металось между купе и домом, в котором он испытал и минуты счастья, и минуты разочарования.

В чем он мог упрекнуть жену? В том, что не понимает его, в том, что отстала от него? А причина? Причина-то в ребенке. Да только ведь не у нее одной ребенок. Удел женщин – рождать и воспитывать. Только при этом нельзя забывать себя. А Юлия забыла.

Он ехал в Дрезден не просто так. Он ехал к своему другу Чумакову, который там уже обосновался. В годы революции 1905–1907 годов в Дрезден выехало немало студентов из России, чтобы продолжить образование в спокойной обстановке, да и скрыться от революционных бурь. Кто-то уже успел поучаствовать в выступлениях против власти и вынужден был скрываться.

Дрезден в начале XX в.

Был ли он своим среди этих людей? И да и нет. Воспитанный в либерально настроенной семье, он впитал какие-то идеи, но нельзя сказать, что сильно проникся ими.

За границей он оказался впервые. Масса впечатлений. Конечно, первым делом отправился в Дрезденскую картинную галерею, конечно, замер перед непревзойденной «Сикстинской Мадонной». И конечно, в тот же вечер написал письмо матери:

«Боже мой! Страшное впечатление, и чем больше всматриваешься, тем сильнее. Столько глубины чувства и мысли, что не верится, что это создание рук человеческих. Был в Саксонской Швейцарии, откуда и послал вам открытку. Головокружительная красота. Вообще здесь жизнь хорошая, светлая и благоприятные условия, чтобы сделать ее таковой, хотя на немцев это не действует – они знают свое пиво и больше ничего. Зато иностранцы (которыми кишит Дрезден) чувствуют и живут за них».

Письмо датировано 26 марта 1906 года.

Постепенно вошел в компанию студентов, которые больше веселились, нежели учились. Все эмигранты.

Однажды Чумаков познакомил его со студентом Лео Дымшицем. Разговорились. Дымшиц рассказывал о жизни в Дрездене, как бы к слову упомянул и о том, что в Швейцарии живет его родная сестра Софья. Она учится в Бернском университете.

Толстой не придал этому значения. Ну, сестра и сестра. Тем более в Берне, а не в Дрездене.

Мог ли он предположить, что это упоминание не случайно. Судьба крутила и вертела им, словно давая возможность испытать такие повороты, такие жизненные коллизии, которые окажут свое влияние не только на его жизнь, но и на творчество.

Под шелест дождя

Внучка Алексея Николаевича Толстого Елена Дмитриевна Толстая рассказала о заграничных приключениях писателя так:

«В начале января 1906 года Технологический институт в Петербурге, где учился Толстой, ввиду студенческих волнений по распоряжению правительства был закрыт (занятия возобновились только в сентябре 1906 года). Взяв в институте отпуск, в феврале 1906 года Толстой приехал в Дрезден для поступления в Королевскую Саксонскую высшую техническую школу на механическое отделение, которое посещал до июля того же года. В Дрездене он познакомился с Лео Дымшицем, сыном богатого и многодетного петербургского коммерсанта. Лео (или Леон, или Лев) Дымшиц, после кратковременного ареста, также за «политику», исключенный из Рижского политехнического института, учился на инженера в Дрездене. Толстой сдружился с Лео, и тот представил его своей сестре. Сестра его Сара, или Софья Исааковна, самая красивая из четырех сестер Дымшиц, только что разошлась с мужем, за которого незадолго до того вышла замуж и вместе с которым училась в Берне, однако была с ним не разведена».

Технологический институт в Санкт-Петербурге

Лео, конечно же, представил не просто так. Молодой русский граф был хорош собой; судя по тому, что приехал учиться за границу, не беден и, хоть и женат, с женой разъехался, а значит, ничего возле нее не держало.

Ну а его сестра тоже ведь официально пока еще не была разведена. Была надежда, что что-то у молодых людей сложится. Софья отнеслась со всей серьезностью к вызову брата в Дрезден.

С мужем все закончено. Надо устраивать свою судьбу. Чем не вариант молодой человек с графским титулом?

И вот однажды, когда Алексей Толстой пришел в гости к приятелю, тот, загадочно улыбаясь, повел его в гостиную.

– Тебя, дорогой Алеша, ждет сюрприз…

Толстой ожидал, что в гостиной какая-то веселая компания, но там было тихо. Зато в кресле сидела женщина, и не просто женщина, а женщина необыкновенной красоты.

– Позволь представить тебя моей родной сестре Софье.

Толстой ответил не сразу. Он потерял дар речи.

Женщина оглядела его загадочным томным взглядом. Он поспешно сказал приятелю:

– Да, да, будь любезен.

Софья, не вставая с дивана, протянула руку. Он поцеловал ее там, где заканчивалась элегантная перчатка.

– Граф Алексей Толстой из любезной тебе России, – сказал Лео и, повернувшись к приятелю, прибавил: – Моя сестра Софья, тоже из России, но сейчас учится в Берне.

Алексей оставался в легком оцепенении. Его можно понять. Ведь он пока еще считал себя женатым и до сих пор не заводил амурных связей, хотя очень вряд ли не делал этого по моральным причинам. Скорее, просто не было случая подходящего, не встретил он ту, которая могла бы заставить забиться сердце.

Этакие вот знакомства возникают у каждого по-разному. Одни не слишком задумываются о моральной стороне вопроса и, уже стоя под венцом, поглядывают на красивых барышень из числа гостий. Другие свято хранят верность избраннице, ну а иным нужна какая-то веская причина, чтобы переступить порог. У Толстого была причина – он не нашел в супруге вторую половинку, не нашел того, чего искал и на что надеялся.

Впрочем, искал ли? Знакомство, чувства, затем холостые удовольствия известного рода, ну и желание продолжать их привели к браку.

– Что же вы, граф, как воды в рот набрали? – с легким грудным смехом сказала барышня. – Или я напугала вас? Я смирная, не кусаюсь.

– Вы, вы волшебная, – наконец вернулся в нормальное состояние Толстой.

А она поразила:

– Вы любите прогулки ночью под дождем? – спросила томно.

Он не знал, что отвечать. Как-то в голову не приходило гулять под дождем.

– Право, не знаю, – пожал он плечами. – Обычно в дождик бежишь, чтоб не намокнуть.

– О, вы много потеряли. Но можно наверстать. Вы составите мне компанию? – спросила она. – Я так люблю бродить, когда шуршит дождик и шум его похож на хлопки в ладоши маленьких духов. Они словно пляшут на мокрых листьях, и звук капель, падающих на землю, подобен шлепкам их ножек…

Замысловато, но красиво и поэтично.

Брат поспешил удалиться. Он сделал свое дело. Теперь мог только помешать своим присутствием.

В открытое окно врывался свежий ветерок, слышен был шелест дождевых капель, шевелящих листья на деревьях.

– Ну что? Окунемся в дождь? – спросила Софья, которая сразу, с первых минут знакомства, взяла инициативу в свои руки.

– Отчего же? Я готов.

Они вышли на прогулку. Он вел себя деликатно, хотя сердце уже начинало воспламеняться нежной страстью, да и не только нежной, а вполне естественной для мужчины, давно расставшегося с женой и не касавшегося других женщин. Чувства распаляло то, что Софья взяла в прихожей только один зонтик, а когда он потянулся за своим, шепнула:

– Нет-нет, дождь надо слушать рядом, вместе, иначе его не понять и не ощутить.

Так и вышли, пока еще не в обнимку, на что Толстой не решался, но тесно прижавшись друг к другу.

Он был в замешательстве и решил спастись от этого замешательства с помощью стихов…

Но начал не со своих. Не решился читать свои. Хотел сначала узнать вкусы этой волшебной барышни.

Прочитал стихи Алексея Константиновича Толстого…

Дождя отшумевшего капли

Тихонько по листьям текли,

Тихонько шептались деревья,

Кукушка кричала вдали.

Луна на меня из-за тучи

Смотрела, как будто в слезах;

Сидел я под кленом и думал,

И думал о прежних годах.

Он замолчал. Софья сказала:

– Ну что же вы? Дальше… Помнится, это стихотворение длинное и заставляет задуматься над жизнью…

– Да, конечно. Но мне хочется прочесть другое, хочется прочесть о любви. Да вот хотя бы…

В поздний час мы были с нею в поле.

Я дрожа касался нежных губ…

«Я хочу объятия до боли,

Будь со мной безжалостен и груб!»

Утомясь, она просила нежно:

«Убаюкай, дай мне отдохнуть,

Не целуй так крепко и мятежно,

Положи мне голову на грудь».

Звезды тихо искрились над нами,

Тонко пахло свежестью росы.

Ласково касался я устами

До горячих щек и до косы.

Когда дочитал до конца, она мягко проговорила:

– Бунин? Вы любите Бунина?

– Да, конечно…

– Я тоже, – сказала Софья и повернулась к Алексею: – Как там? «Я дрожа касался нежных губ»?

Он прижал ее к себе и со вполне понятной дрожью ощутил податливые губы.

А дождь шелестел в листве деревьев, барабанил по зонтику.

У него кружилась голова. Вот так… Еще час назад он не знал ее, а лишь слышал упоминания приятеля о какой-то сестре, и вот она в его объятиях, и ее жаркий ответ на его поцелуй сулит что-то волшебное, да, именно волшебное, потому что каждая женщина дарит мужчине свое особое, отличное от других волшебство.

Они еще совсем не знали друг друга. Они стояли прижавшись, потому что повиновались первому порыву, бросившему их навстречу друг другу. Они повиновались потому, что очень много общего было в их жизни и судьбе. Оба пока еще в браке, но оба свободны, ибо наступивший век взывал к свободе от всех устоев, звал к раскрепощению, к повиновению чувствам и к забвению всего того, что именовалось словом «нельзя».

Когда оторвались друг от друга, наверное, одинаковые мятежные мысли пронзили их со всей своей пробужденной силой. А дождь шелестел, и мерный успокаивающий его шелест уже неспособен был умиротворить то, что охватило их внезапно и стремительно.

Их ничего не сдерживало, они были свободны, потому что назначили себя свободными от брачных уз и обязательств. Но оставались еще обстоятельства, которые казались отчасти условными, но непреодолимыми: не могли же они сейчас же, немедленно вернуться в дом к ее брату и сделать то, чего желали их существа? Да уж, очень нелепо выйти гулять под дождем, тем более не усиливающимся, а стихающим, и тут же во взволнованном, возбужденном состоянии вернуться назад.

Свобода свободой, но были и рамки, которые ей не под силу было разрушить.

Не полный брак, но и не сожительство

Брат Софьи хоть и познакомил Алексея Толстого с сестрой, хоть и питал, видимо, какие-то надежды на то, что они смогут обрести счастье, но все же переживал, что приятель женат, да к тому же у него растет сын.

Заметив, что Софья слишком увлеклась Алексеем, решил поставить вопрос ребром. Однажды вызвал приятеля на разговор. Вопрос один: как тот собирается решить свой семейный вопрос? Уехал? Но так ведь уехал как бы учиться и даже начал посещать занятия. А дальше что?

Поинтересовался осторожно, собирается ли возвращаться к жене или, как, кстати, сам заявлял в первые дни их знакомства, пойдет на полный разрыв отношений.

А Толстой и сам не знал ответа. С одной стороны, жена есть жена, к тому же сын растет. С другой – не слишком верил в то, что по возвращении к ней сможет долго выдержать жизнь, которая оказалась слишком уж пресной.

Лео Дымшиц старался придать своим вопросам случайный характер. Мол, просто интересуется судьбой приятеля, но Толстой понял, в чем дело. Несмотря на то что был сильно увлечен Софьей, сразу пойти на разрыв с женой не решился. К тому же ведь и Софья официально была пока еще замужем.

Не найдя в приятеле решимости круто изменить свою жизнь, Дымшиц решил, что нужно прекратить отношения с ним своей сестры Софьи. Он знал, что сестра не любит своего мужа, что вышла замуж в какой-то непонятной эйфории.

Внучка писателя Елена Толстая рассказала об этом браке:

«В 1903 году она (Софья. – Н.Ш.) начала учиться в Бернском университете на медицинском факультете, а летом или осенью 1905 года вышла замуж за студента философского факультета того же Бернского университета Исаака Розенфельда… В 1905 году, будучи замешан в подпольной революционной деятельности, он выехал в Германию, изучал философию в Гиссене, затем в Берне, где и женился на студентке Софье Дымшиц… Если бы он вернулся в Россию, его бы сослали в Сибирь. Соня влюбилась в него как в героя и решила выйти за него замуж. Она вернулась в Петербург, к родителям. И сказала: “Я выхожу замуж за Розенфельда”. Дедушка говорит: “Кто такой этот Розенфельд?” Она говорит: “Он – политический эмигрант”. – “Что? Политэмигрант? Каторжник? Нет. Он закончит тюрьмой. Категорически нет”. Тогда Соня устроила скандал. “Я повешусь!” Бабушка говорит дедушке: “Исаак, это твоя дочь. Не тебе жить с Розенфельдом. Ей жить с Розенфельдом. Пусть женятся”. И отправился кортеж… в Берн, на свадьбу. Сама Софья о своем браке с Розенфельдом написала лаконично и неохотно: “Я в это время жила и училась в Берне, где была студенткой университета. В этом же университете обучался и человек, считавшийся по документам моим мужем. Брак наш был странный, я сказала бы “придуманный”. Человека этого я не любила и не сумела его полюбить”.

Университет в Берне

Брак и не по любви, и не по расчету, а просто по велению минутных впечатлений, не мог продолжаться долго. Поняв, что это не тот человек, который ей нужен, Софья весной 1906 года просто сбежала от него, и вскоре брат познакомил ее с графом Алексеем Толстым. Революция революцией, но против графского титула она нисколько не возражала».

История умалчивает, до каких пределов дошли отношения Алексея и Софьи в Дрездене. Известно только, что именно Лео Дымшиц настоял на ее отъезде в Россию в надежде, что увлечение забудется.

Алексей остро переживал разлуку. Именно разлука зачастую дает понять, насколько близок нам тот или иной человек, а особенно ярко высвечивает она чувства влюбленных. И нередко именно жизненные повороты, связанные с любовными переживаниями, обращают человека к творчеству, особенно к творчеству поэтическому.

До той поры Алексей Толстой нередко писал стихи, но не придавал этому своему увлечению серьезного внимания. А тут стихи полились, словно из рога изобилия.

В Дрездене он долго оставаться не мог, поспешил в Петербург, где поселилась Софья. В 1907 году он выпустил первый поэтический сборник «Лирика», открыв его посвящением: «Тебе, моя жемчужина». Этой жемчужиной явилась Софья.

Стихи были в основном написаны по канонам новых веяний в литературе, которые явились не случайно. В начале XX века в литературу, как и в живопись, как и в музыку, рванула масса бездарей и графоманов. Каждый видел себя великим поэтом, великим прозаиком, великим художником или великим музыкантом.

Рассчитывали прорваться за счет оригинальности и необычности, тем более несколько уже свихнувшаяся от пьянящих и раскрепощающих революционных идей молодежь, готовая отбросить и забыть классику, точно стая навозных мух, окуналась во все это безобразие.

Белый сумрак, однотонно,

Полутени, полузвуки,

Стоны скрипки полусонно…

Призрак счастья жгучей муки.

Так и хочется сказать: «жгучей мухи».

В стихотворении «Под солнцем»:

Мы одиноки

В белом просторе;

Далеки

Дни и долинное горе.

Строги

Молчанья;

Мы – боги

Пьем непорочность лобзанья.

– Отдайся

В сиянье алмазных венцов.

Влюбленные,

Стройно нагие,

Золотом бледных лучей залитые,

Будем мы вечно лежать

Усыпленные

<…>

Как видим, добавились эротические мотивы, в развитие бытовавшего тогда призыва «дорогу свободному эросу», против всего традиционного и патриархального…

И брак совершился.

Долинный нерадостный мрак.

Брак – мрак. Вот так!

Алексей Толстой вернулся в Россию, спеша за своей новой любовью, но снова оказался в семье. Отношения не наладились, а стали еще хуже, нежели до отъезда. Он не любил, ну а Юлия? Кто же спрашивает нелюбимую жену, каково ей? Он весь в увлечении, весь в кипении страстей.

Но как возобновить отношения с Софьей? Посещать возлюбленную в ее доме, сохранявшем свою патриархальность, возможности не было.

Софья, вернувшись в Петербург, заявила родителям, что разочаровалась не только в муже, но и в профессии, которую избрала. Словом, не хочу быть медичкой, хочу быть художницей. Тут же выбрала учителя, художника Сергея Семеновича Егорнова (1860–1920), салонного портретиста традиционно академического направления.

Там-то, в этой школе, ее и нашел Алексей Толстой. Ну и чтобы видеться с ней, тоже стал брать уроки у Егорнова.

Софья Дымшиц впоследствии вспоминала:

«Однажды утром я пришла в школу Егорнова и увидела Алексея Николаевича, который сидел очень серьезный и упорно и сосредоточенно рисовал. В перерыве Егорнов познакомил нас, и мы очень спокойно разыграли сцену “первого знакомства”. Скоро, однако, милейшему Егорнову стало ясно, что встреча наша была не случайной, и он принялся покровительствовать нашей любви. Егорнов начал писать мой портрет (очень удачная и реалистическая работа, которая ныне находится у моей дочери – М. А. Толстой в Москве), а А.Н. неизменно присутствовал при этом как ученик и “эксперт”. Получалось так, что мы проводили вместе целые дни в школе Егорнова».

Отдыхающая молодая женщина. Художник С. С. Егорнов

Мало того, Алексей стал наведываться в гости, правда, на первых порах с женой. Вот как бы соратники по живописи. Но вскоре стал приходить один. Родители Софьи разгадали, в чем дело, и отказали от дома. Это привело к размолвке, и некоторое время они с Софьей не встречались.

И наконец Алексей Толстой решился. Софья Дымшиц так описала тот его шаг:

«Однажды весной 1907 года Алексей Николаевич явился в школу Егорнова, облаченный в сюртук, торжественный, застегнутый на все пуговицы. Оставшись со мной наедине, он сделал мне предложение стать его женой. В ответ я обрисовала ему всю нелепость нашего положения: я – неразведенная жена, он – неразведенный муж. Но Алексей Николаевич продолжал настаивать, заявил, что его решение куплено ценой глубоких переживаний, говорил, что его разрыв с семьей предрешен, и требовал моего ухода из семьи. Все же мы в этот раз ни до чего не договорились и в следующие дни еще неоднократно обсуждали наши радостные чувства и невеселые обстоятельства. Наконец, желая окончательно проверить чувства Алексея Николаевича к его семье и ко мне, я предложила, чтобы он с Юлией Васильевной совершил заграничную поездку».

Необычный совет. И в то же время весьма рациональный. Уводить из семьи мужа без уверенности в том, что он не дрогнет в дальнейшем, Софья сочла неблагоразумным.

Толстой согласился. Делать нечего. Сказанное прозвучало в ультимативном тоне. Выбрали Италию. Любила русская интеллигенция путешествовать по Европе, ну а уж те, кто пробовал свою кисть в живописи, в первую очередь выбирали Италию, где кипели страсти среди русских художников, где завязывались и рушились романы, где в свое время писали свои шедевры и Александр Иванов, и Орест Кипренский, где встретил свою таинственную незнакомку, сбившую его в Питере театральной каретой, Айвазовский.

Красоты итальянской природы могли настроить на примирение, заставить забыть семейные неурядицы, могли, но не сделали этого. Лишь месяц выдержал Толстой разлуку с любимой. Жена раздражала, он не испытывал к ней никаких чувств, все ушло, и ушло безвозвратно.

Наконец, он объявил ей, что уезжает в Россию, разумеется, в Петербург. Сообщил ли или нет, что едет к Софье? Так ведь и объявлять нужды не было. Юлия все прекрасно понимала.

Простились сухо, а через пару дней Толстой уже встречал у входа в художественную студию Софью.

Софья все поняла. Проверку он выдержал. Она более не отвергала его предложения и, не без скандала покинув семью, поселилась с ним на снятой даче.

Елена Толстая рассказала:

«Несмотря на все преграды, в июле 1907 года влюбленные наконец соединились, поселившись вместе в первом своем общем доме – т. н. “Кошкином доме” в Келломяках. Соня писала: “В июле 1907 года началась наша совместная жизнь. Лето мы провели в Карелии, в Финляндии, в местечке Келломяки. Жили мы в лесу, в маленьком одноэтажном домике. Жили мы тихо и уединенно. Жили полные любви и надежд, много работали. Я занималась живописью. Алексей Николаевич отошел от изобразительного искусства и погрузился в литературную работу».

Железнодорожная станция Келломяки. Сьаринная открытка

В этих условиях проявились черты Толстого, ранее, возможно, даже и ему самому неизвестные:

«Он довел меня к себе, в свое жилье, – вспоминала Софья, – и тут обнаружилось одно его драгоценное качество, которым впоследствии я восхищалась всю жизнь: его талант домовитости, умение украсить свой дом, придать ему нарядный уют».

Правда, здесь, в Финляндии, на Козьем болоте, у него еще не было тех великолепных картин, которыми он с таким безукоризненным чутьем красоты увешивал свои стены впоследствии, не было статуй, люстр, восточных ковров. Зато у него были кусты можжевельника, сосновые и еловые ветки, букеты папоротников, какие-то ярко-красные ягоды, шишки. Всем этим он обильно украсил стены и углы своей комнаты. А над дверью снаружи приколотил небольшую дощечку, на которой была намалевана им лиловая (или зеленая?) кошка модного декадентского стиля, и лачугу стали называть «Кошкин дом».

В тот период Алексей Толстой буквально поразил всех своей удивительной тягой к творчеству. Сосед по даче Корней Чуковский отмечал: «Чтобы одновременно в течение года печататься в шестнадцати разных изданиях, нужно было работать не разгибая спины».

Максимилиан Волошин писал А. М. Петровой: «Толстых вижу не часто. Он идет вперед гигантскими шагами. Его последние повести пророчат в нем очень крупного романиста. Его литературная дорога уже обеспечена». Издатель «Шиповника» С. Ю. Копельман заключил с Толстым договор на право публикаций того, что он напишет, с выгодным гонораром и дополнительными 250 рублями в месяц».

Софья Дымшиц о том времени вспоминала: «Около года мы прожили на старой квартире: на Таврической улице, – а затем осенью 1910 года сняли четырехкомнатную квартиру – мансарду на Невском проспекте… Жизнь наша шла по заведенному Алексеем Николаевичем распорядку. Она строилась так, чтобы он мог работать строго организованно. По утрам, после завтрака, мы совершали прогулку. Затем, вернувшись, Алексей Николаевич наливал в большой кофейник черного кофе и уходил работать в свой кабинет… на обед приходил к нам кто-либо из гостей. Алексей Николаевич выходил из кабинета, все еще погруженный в мысли, тихий и молчаливый. Но очень скоро он превращался в веселого и гостеприимного хозяина, в остроумного рассказчика и внимательного собеседника…»

Работал очень много. В те годы появились его изумительные сказки, которые охотно публиковали различные периодические издания и к которым стали проявлять интерес книгоиздатели.

К. И. Чуковский

Софья Дымшиц-Толстая в гостях у Волошина. Коктебель. 1909 г.

Откуда все это бралось? Не из родного ли Заволжья, не из замечательных сказок матери, которыми Алексей восхищался в детстве? И конечно, талант. Корней Чуковский недаром отмечал: «Алексей Толстой талантлив очаровательно. Это гармоничный, счастливый, свободный, воздушный, нисколько не напряженный талант. Он пишет, как дышит. Что ни подвернется ему под перо: деревья, кобылы, закаты, старые бабушки, дети, – все живет, и блестит, и восхищает…»

Софья Дымшиц в своих воспоминаниях рассказала о некоторых прозаических произведениях, не увидевших свет и оставшихся в рукописях. Они были написаны в период, когда в их жизни не было ни облачка, ни даже тени.

В своей книге Елена Дмитриевна Толстая привела один такой материал, написанный по мотивам первой встречи и первой прогулки Алексея Толстого с Софьей. Герой назван Алексеем, героиня – Рахилью.

«Очевидно, к тому же 1907-му или к началу 1908 года принадлежит несколько прозаических фрагментов, оставшихся в рукописях, в одном из них появляется женский образ, навеянный Софьей. По всей вероятности, здесь отражена их первая встреча, произошедшая весною под Дрезденом; знакомит молодых людей брат героини, как и было в действительности.

Заголовок такой… «Низкий и длинный кабачок». Гл. 2. Отрывки.

«На веранде темно, а сквозь широкие окна виден танец в освещенной люстрами паркетной зале… По крыше <веранды> и в темноте за открытой верандой стучит и плещет теплый дождь и шумят липы…

– Вы любите дождь ночью, спрашивает Рахил[ь] и <кажется> Алексей знает, что это говорят темные глаза ее… <…>

– Мне представляются маленькие духи, хлопают в ладошки, со смехом пролетают в листьях, шлепают босыми ножками по земле, а вовсе не дождь, говорит Рахиль».

Вспомним. Это точно так, как было в день знакомства. И Толстой передает свои чувства…

«Алексей искренно восхищен – конечно это очень красиво, и ему что-то вроде этого представляется…

Узкое синее платье надушено фиалками и глаза такие лиловые в темноте, а она все улыбается и слова такие непохожие и тоненькие, как ее руки.

Говорит, что кажется Алексею, вот он проснется и будет плакать…

– Мне кажется, раньше было это, – говорит Алексей.

– Что?

– Да вот так мы сидели и шел дождь…

Рахиль улыбается…

Брат ее и Жорж сидят рядом у другого стола, курят и глядят в окошки…

– А им не кажется, – улыбается Рахиль. – Знаете, почему…

– Почему? <…>

Печалятся лиловые глаза. Рахиль вздыхает…

Нет, я не скажу <вам этого>…

Опять запах фиалки вдыхает Алексей. <…>

– Хорошо, если бы на земле цвели цветы, деревья, летали дневные птицы в золотых перушках… и не было бы людей совсем…

Люди злые, жестокие, как волки… Я бы согласился быть тогда ужом или ящерицей… И ручья я услышал сказки, птицы пели бы веселые песни, бабочки переносили аромат с цветов во все уголки земли, солнце ласкало и целовало бы мою спину и чешуйчатую головку… Как хорошо… А человеком нет, это слишком жестоко…

– Вы не любите людей?

– Ненавижу…

– Зачем. Люди красивее цветов и золотых птиц, сказки их прекраснее сказок ручья, а солнце больше всего дарит света и радости тем, которые боготворят его.

– Я не понимаю вас, – изумленно сказал Алексей. <…>

– Зла нет и нет ненависти, есть неправильное понимание любви, и все исходит от того человека, который говорит о зле и ненависти… Человек, который говорит, создает сам зло и ненависть, потому что любовь, данную ему Богом, устремляет на себя, как стрелок из лука к себе обертывает упругую дугу и в свое сердце стрелу… вонзает, и ему кажется, кто-то другой, а не сам он ранит сердце. Чем сильнее он ненавидит, считает ненавистника непохожим на себя, тем сильнее себя любит…

(Если бы все любовь свою обернули к другим)…»

В скобках, видимо, взяты мысли автора, которые он не решил, кому отдать из героев.

И далее…

«Непонятны и странны горячие слова молодой женщины казались Алексею… Что она, смеется или сказку рассказывает…

– Ну, сказал Алексей и вздрогнул, должно быть от ночного холода, а если я имею смертельного врага, который оскорбил и уничтожил живую душу во мне, что же делать с ним… Простить?

Робкая и нежная улыбка осветила глаза и детские губы Рахили…

– Зачем вы спрашиваете, я не исповедник… Нельзя говорить: поступи так, вы спросите себя…

– Я спросил и ответил…

Замолчали. – Алексей постукивал ложечкой о мраморный стол…

– Ну что вы ответили…

– Убить…

– Да…

Алексей вспыхнул… Вы сказали да и говорили о любви. Я не понимаю вас…

Рахиль засмеялась, запрокинув голову… Мы ужасно что говорили, вы ничего не понимаете.

Брат Рахили и Жорж обернулись, улыбаясь…»

Под текстом подпись (Толстой 1907–1908: 29–34).

Тогда уже Алексея Николаевича занимали мысли о добре и зле, о сущности человеческой жизни. Этот неопубликованный отрывок дает представление, как Толстой воплощал в художественные произведения события реальной жизни. Просто он привносил в них то, что волновало его на момент работы над тем или иным произведением. За основу в данном случае он взял события реальные, причем воспроизвел в точности определенную часть диалога, который был у него с Софьей, например, то, что она говорила о маленьких духах, которые «шлепают босыми ножками по земле», но далее уже идет разговор на тему, волнующую писателя, разговор, видимо, еще не прописанный до совершенства, но демонстрирующий движение творческого замысла.

«Если бы все любовь свою обратили к другим». Здесь что-то даже проскальзывает евангельское.

Не случайно внучка Толстого опубликовала этот отрывок. Он говорит о постоянном поиске писателя, о том, что, кроме известных нам произведений, были и недописанные, и незавершенные. Что ж, в сутках только 24 часа, и приходилось выбирать главное…

К внешне спокойному времени между революциями, когда еще не забылись вихри 1905–1907 годов, но пока не обозначились новые ураганы, относится знакомство Алексея Толстого с Буниным.

Иван Алексеевич так рассказал о нем:

«Я познакомился с Толстым как раз в те годы, о которых (скорбя по случаю провала “первой революции”) так трагически декламировал Блок: “Мы – дети страшных лет России – забыть не можем ничего!” – в годы между этой первой революцией и первой мировой войной. Я редактировал тогда беллетристику в журнале “Северное сияние”, который затеяла некая общественная деятельница, графиня Варвара Бобринская. И вот в редакцию этого журнала явился однажды рослый и довольно красивый молодой человек, церемонно представился мне (“граф Алексей Толстой”) и предложил для напечатания свою рукопись под заглавием “Сорочьи сказки”, ряд коротеньких и очень ловко сделанных “в русском стиле”, бывшем тогда в моде, пустяков. Я, конечно, их принял, они были написаны не только ловко, но и с какой-то особой свободой, непринужденностью (которой всегда отличались все писания Толстого). Я с тех пор заинтересовался им, прочел его “декадентскую книжку стихов”, будто бы уже давно сожженную, потом стал читать все прочие его писания. Тут-то мне и открылось впервые, как разнообразны были они, – как с самого начала своего писательства проявил он великое умение поставлять на литературный рынок только то, что шло на нем ходко, в зависимости от тех или иных меняющихся вкусов и обстоятельств. Революционных стихов его я никогда не читал, ничего не слыхал о них и от самого Толстого: может быть, он пробовал писать и в этом роде, в честь “первой революции”, да скоро бросил – то ли потому, что уже слишком скучен показался ему этот род, то ли по той простой причине, что эта революция довольно скоро провалилась, хотя и успели русские мужички-“богоносцы” сжечь и разграбить множество дворянских поместий. Что до «декадентской» его книжки, то я ее читал и, насколько помню, ничего декадентского в ней не нашел; сочиняя ее, он тоже следовал тому, чем тоже увлекались тогда: стилизацией всего старинного и сказочного русского. За этой книжкой последовали его рассказы из дворянского быта, тоже написанные во вкусе тех дней: шарж, нарочитая карикатурность, нарочитые (да и не нарочитые) нелепости. Кажется, в те годы написал он и несколько комедий, приспособленных к провинциальным вкусам и потому очень выигрышных».

Сам Толстой писал о том времени и о взлете своего творчества так:

«В 1907 году я встретился с моей теперешней женой и почувствовал, что об руку с ней можно выйти из потемок. Было страшное неудовлетворение семьей, школой и уже умирающими интересами партий. Я начал много читать и писать стихи. Я был уверен в одном, что есть любовь. Теперь я уверен, что в любви рождаются вторично. Любовь есть начало человеческого пути».

Он испытал счастье любви, но препятствия к тому, чтобы быть вместе, на том не окончились. Софья по-прежнему была замужем, а он по-прежнему женат.

Предстояло пройти бракоразводные процессы, которые в ту пору простыми не были.

Когда Алексей Толстой в первый раз коснулся темы развода, Юлия сразу сказала свое твердое «нет». Быть может, в ней говорила обида. Вот так, ходил, ухаживал, клялся в любви и верности, писал стихи, и вдруг… Да только ведь не вдруг. Внезапными разводы бывают редко. Не может не заметить вторая половинка, что нелюбима, что тот, кто был мужем, думает уже не о ней и не к ней его тянет непреодолимая сила каждый час, каждую минуту.

Но постепенно Юлия пришла к пониманию: то, что раскололось, уже не склеить. Тянуть время – только себя мучить. И вот, когда Алексей пришел к ней в очередной раз, сказала спокойно, без истерик и слез, сказала как отрезала:

– Раз уж вы намерены полностью посвятить себя искусству, Софья Исааковна вам куда больше подходит.

Быть может, таким образом она дала какое-то объяснение для себя лично. У нее-то с творчеством ничего не получалось. Она стала самой обыкновенной медичкой.

Толстой вернулся к Софье после этого разговора словно на крыльях, но нашел ее в удрученном состоянии.

– Муж развода не дает, – объявила она.

Проблема была в том, что Софья ждала ребенка. Неужели же он должен был появиться на свет незаконнорожденным?

Самого-то Алексея Толстого при рождении записали сыном графа Николая Александровича. Хоть мать и ушла от мужа, но развод еще не оформила. А тут все получилось гораздо сложнее, хотя казалось, что и не может быть сложнее того, что было у родителей Алексея.

Думали-гадали, как быть с ребенком. Нашли вариант. Нужно было родить в Париже, чтобы записать на Алексея Толстого. Так и сделали.

В 1911 году родилась дочь, которую назвали Марьяна, или Марианна. Она стала доктором технических наук, профессором Московского института стали и сплавов и заведующей кафедрой общей химии Московского авиационно-технологического института имени К. Э. Циолковского.

Воспитанием дочери родители почти не занимались. Помогали бабушки и тетушки. Сами же ушли в творчество.

В год рождения дочери вышел романы «Чудаки», в следующем году роман «Хромой барин», ну а рассказов, повестей и пьес не счесть и быстро не перечислить. Пьесы охотно брал в репертуар престижный в то время Малый театр.

Конечно, несколько удручало, что не удавалось зарегистрировать брак. Вроде жена – и не жена, а сожительница, хотя в данном случае все-таки таковое определение, существующее для живущих вне заключения брака по нежеланию сделать этого, к Толстому было отнести несправедливо, ведь так сложились обстоятельства. Он при всем желании не мог оформить отношения.

Муж Софьи так и не дал развода, конечно, вовсе не из любви к ней, а из своей подлой революционной сущности. Тысячу раз прав мыслитель русского зарубежья Иван Лукьянович Солоневич, писавший:

«Социальная революция устраивается не “социальными низами”, а биологическими подонками человечества. И не на пользу социальных низов, а во имя вожделений биологических отбросов. Питекантроп прорывается и крушит все. Пока захваченное врасплох человечество не приходит в себя и не отправляет питекантропов на виселицу…»

Алексей Толстой без всякого стеснения называл Софью своей женой и графиней. Впрочем, в начале XX века титулы уже не имели того магического значения, как в века минувшие. Ну а завистники и злопыхатели пытались усомниться в графстве его самого, что, как мы видели из приведенных выше фактов и документов, конечно, совершенно абсурдно.

Главным было то, что любовь и прекрасные отношения в семье способствовали необыкновенному творческому взлету. Алексей Толстой постепенно входил в общество самых читаемых писателей. Ну а Софья углубилась в художественное творчество, в живопись.

До детей ли, когда каждую минуту мысли только о работе, только о сюжетных построениях, только об образах создаваемых героев?

Казалось бы, Алексей Толстой обрел счастье на всю жизнь. Но разве не так думал он, вступая в брак с Юлией Рожанской? Но, как помним, уже через несколько дней, во время прекрасного свадебного путешествия, он записал на томике Афанасия Фета стихотворение Алексея Константиновича Толстого, которое прямо свидетельствовало о его сомнениях.

И вот теперь, добившись того, что Софья связала с ним жизнь, он, по мнению Елены Толстой, вновь засомневался, причем весьма и весьма быстро произошли какие-то тайные движения души, говорящие о том.

А ведь так было и у отца, графа Николая Александровича Толстого, когда тот долго добивался руки Александры Леонтьевны, а добившись, повел себя странным образом…

Елена Толстая пишет:

«Первое подозрение, что семейная идиллия Толстых нарушилась уже в Париже в начале 1908 года, возникает при чтении его стихов. Одно из последних стихотворений в его записной тетради, датированное 24 января, звучит в чересчур личном и необычном для автора горестном тоне:

Перед камином…

Нет больше одиночества, чем жить среди людей,

Чем видеть нежных девушек, влюбленных в радость дня…

Бегут, спешат прохожие; нет дела до меня.

В камине потухающем нет более огней,

В душе змея холодная свернулась и легла.

За окнами встревоженный, тысячеглазый Он.

Хохочет с диким скрежетом кирпичным животом.

Тусклы огни фонарные, ползет меж улиц мгла.

Нет большего мучения, чем видеть, как живут,

Средь пляски сладострастия поникнуть и молчать.

Пришла к соседу девушка, он будет целовать.

За окнами, за шторами все тени там и тут.

Потух камин. И страшно мне: Зачем себя люблю.

Сижу согнувшись сморщенный, ненужный и чужой.

Покрыты угли красные пушистою золой.

Себе чужой. [нрзб] Так тихо сплю.

И далее внучка писателя продолжает размышления:

«Этот странный и нелепый текст, полный штампов, диких образов и первичных эмоций, находится среди стихов главным образом на “мирискуснические” темы, например, “На террасе”: “В синем стройно замерла” – как будто навеяно картиной Сомова; “Лунный путь” описывает старинный волшебный интерьер, который потом появится в “Детстве Никиты”:

Лунные залы таинственно спали.

Ровно квадраты паркета сверкали.

Синим огнем.

<…>

Тускло горит позолота багета,

Жутки протяжные скрипы паркета,

Облики сов.

Даже на этом бесхитростно-эпигонском фоне “Перед камином” выглядит каким-то нехудожественным диссонансом, детским всхлипом».

А. Н. Толстой в начале XX. Фото Л. Н. Андреева

Тут нужно, наверное, пояснить, что такое мирискуснические темы. Этот термин появился в конце девятнадцатого века и относился к произведениям необыкновенной эстетической красоты, написанным с особым вдохновением. Нашел отражение в русской культуре Серебряного века. У истоков стояли главный идеолог «Мира искусства» художник Александр Николаевич Бенуа, театральный деятель Сергей Павлович Дягилев, публицист и художественный критик Дмитрий Владимирович Философов, живописец Константин Андреевич Сомов и другие.

Алексей Толстой разделял их взгляды, его творчество было вдохновенно и лирично. Внучка писателя представила его произведения, написанные в период сомнений, «нечто вроде лирического дневника для одного себя».

Эти записи сугубо личные, а потому лишь немногие раскрыты внучкой писателя, которая отметила, что, «ожегшись на первой поэтической книге, лирики больше никогда публиковать не будет и тетрадь эту никому не покажет».

Она пишет:

«Мы не знаем, действительно ли размолвка с Софьей имела место, и действительно ли испытанное автором чувство было связано с ней, а не с чем-то другим. Ничего не известно и о других участниках гипотетического сюжета. Известно, однако, что Толстой никогда не переживал настоящих депрессий: когда его загоняли в угол, он становился непредсказуем и шел на крайности. То, что произошло в эту ночь, явно было чрезвычайно важно для него – и принудило пойти на крайность: он преобразил свою творческую систему! Ведь уже следующая запись в тетрадке представляет собой верлибр (свободный стих, свободный от правильной рифмы. – Н.Ш.) “Чорт…”:

Под кроватью кто-то живет.

Когда тушу свечу,

Он начинает пищать

Тонко и протяжно, в одну ноту.

Мне это приятно…

На душе делается совершенно пусто,

И тело цепенеет,

Как будто меня уже нет.

Остановится. Тогда гудит тишина.

Начинает снова, еще протяжнее.

Я сначала сержусь,

А потом привыкаю.

Я захотел его обмануть,

Вечером сел в кресло, протянул ноги

И притворился, что засыпаю.

Тогда он сразу запищал,

Я схватил свечу и заглянул,

Под кроватью никого не было.

Я понял, что приходил чорт. унифицируем?

Он хочет, чтоб я повесился.

Похоже, что это стихотворение сочинено после бессонной ночи и свидетельствует об опыте измененного состояния сознания, вызванном психическим кризисом».

И все еще в поиске

Казалось бы, после литературного успеха, после того, как первые романы, особенно «Хромой барин», были встречены читателями с особым интересом, когда стали печататься повести и многочисленные рассказы, можно было прийти к выводу, что выбор сделан, и сделан окончательно.

Но почему же тогда Алексей Толстой продолжал думать о живописи, почему искал возможность продолжить учебу? Только ли из-за того, что хотел чаще быть рядом с Софьей, даже на занятия ходить вместе? Или все-таки что-то звало его к творчеству живописца?

Е. Н. Званцева. Художник И. Е. Репин

Ну а Софья тоже была вся в поиске. Причем, Елена Толстая отмечает, что она и Толстого стремилась ввести в круг молодых художников новаторского – символического – искусства. И вот уже сделана попытка отбросить рамки консервативной Академии художеств. Софья убеждает Алексея оставить консервативную школу и «поступать в школу Званцевой, где преподают живописцы-новаторы».

Елизавета Николаевна Званцева (1864–1921) основала студии рисования и живописи в Москве и Санкт-Петербурге.

Внучка писателя рассказывает:

«Вместе с Софьей Толстой входит в мир элитарных художественных поисков… Однако ему здесь не везет. Софья рассказывала в рукописной версии своих мемуаров: “Решив в Академию не поступать, а продолжать учиться в школе Званцевой, мы с Алексеем Николаевичем понесли свои этюды на показ к Баксту (художнику, иллюстратору и дизайнеру)… У Алексея Николаевича были абсолютно грамотные этюды, и наше удивление было велико, когда Бакст забраковал их”.

Софья сочла, что Бакст “очень несправедливо отнесся к работам Алексея Николаевича, талантливым и своеобразным”, и привела его ответ Толстому: “Из вас, кроме ремесленника, ничего не получится. Художником вы не будете. Занимайтесь лучше литературой. А Софья Исааковна пусть учится живописи”. Алексея Николаевича этот “приговор” несколько разочаровал, но он с ним почему-то сразу согласился. Думаю, что это не была капитуляция перед авторитетом Бакста, а, скорее, иное: решение целиком уйти в литературную работу. С этого времени началось у нас, так сказать, разделение труда”».

Продолжилось знакомство Толстого с Буниным. Бунин вспоминал:

«После нашего знакомства в “Северном сиянии” я не встречался с Толстым года два или три: то путешествовал с моей второй женой по разным странам вплоть до тропических, то жил в деревне, а в Москве и в Петербурге бывал мало и редко. Но вот однажды Толстой неожиданно нанес нам визит в той московской гостинице, где мы останавливались, вместе с молодой черноглазой женщиной типа восточных красавиц, Соней Дымшиц, как называли ее все, а сам Толстой неизменно так: “Моя жена, графиня Толстая”. Дымшиц была одета изящно и просто, а Толстой каким-то странным важным барином из провинции: в цилиндре и в огромной медвежьей шубе. Я встретил их с любезностью, подобающей случаю, раскланялся с графиней и, не удержавшись от улыбки, обратился к графу.

– Очень рад возобновлению нашего знакомства, входите, пожалуйста, снимайте свою великолепную шубу…

И он небрежно пробормотал в ответ:

– Да, наследственная, остатки прежней роскоши, как говорится…

И вот эта-то шуба, может быть, и была причиной довольно скорого нашего приятельства; граф был человек ума насмешливого, юмористического, наделенный чрезвычайно живой наблюдательностью, поймал, вероятно, мою невольную улыбку и сразу сообразил, что я не из тех, кого можно дурачить. К тому же он быстро дружился с подходящими ему людьми и потому после двух, трех следующих встреч со мной уже смеялся, крякал над своей шубой, признавался мне:

– Я эту наследственность за грош купил по случаю, ее мех весь в гнусных лысинах от моли. А ведь какое барское впечатление производит на всех!

Говоря вообще о важности одежды, он морщился, поглядывая на меня:

– Никогда ничего путного не выйдет из вас в смысле житейском, не умеете вы себя подавать людям! Вот как, например, невыгодно одеваетесь вы. Вы худы, хорошего роста, есть в вас что-то старинное, портретное. Вот и следовало бы вам отпустить длинную узкую бородку, длинные усы, носить длинный сюртук, в талию, рубашки голландского полотна с этаким артистически раскинутым воротом, подвязанным большим бантом черного шелка, длинные до плеч волосы на прямой ряд, отрастить чудесные ногти, украсить указательный палец правой руки каким-нибудь загадочным перстнем, курить маленькие гаванские сигаретки, а не пошлые папиросы… Это мошенничество, по-вашему? Да кто ж теперь не мошенничает так или иначе, между прочим и наружностью! Ведь вы сами об этом постоянно говорите! И правда – один, видите ли, символист, другой – марксист, третий – футурист, четвертый – будто бы бывший босяк… И все наряжены: Маяковский носит женскую желтую кофту, Андреев и Шаляпин – поддевки, русские рубахи навыпуск, сапоги с лаковыми голенищами, Блок бархатную блузу и кудри… Все мошенничают, дорогой мой!

Дом князя Щербатова на Новинском бульваре

Переселившись в Москву и снявши квартиру на Новинском бульваре, в доме князя Щербатова, он в этой квартире повесил несколько старых, черных портретов каких-то важных стариков и с притворной небрежностью бормотал гостям: “Да, все фамильный хлам”, – а мне опять со смехом: “Купил на толкучке у Сухаревой башни!”»

Что касается новых веяний в искусстве, то со временем Алексей Толстой пересмотрел свои взгляды в пользу классики. В романе «Хождение по мукам», в первой книге трилогии «Сестры», он показывает всю эту модернистскую шушеру совсем не симпатичной. Вспомним беснования молодежи на квартире у инженера Телегина.

Вопрос…

«– Неужели и на этот раз вам не понравился Сапожков? Он говорил сегодня, как пророк. Вас раздражает его резкость и своеобразная манера выражаться. Но самая сущность его мысли – разве это не то, чего мы все втайне хотим, но сказать боимся? А он смеет. Вот:

Каждый молод, молод, молод.

В животе чертовский голод,

Будем лопать пустоту…

Необыкновенно, ново и смело, Дарья Дмитриевна, разве вы сами не чувствуете, – новое, новое прет! Наше, новое, жадное, смелое. Вот тоже и Акундин. Он слишком логичен, но как вбивает гвозди! Еще две, три таких зимы, – и все затрещит, полезет по швам, – очень хорошо!»

Совершенно очевидно, что автор не может разделять этакие взгляды, не может эту дурь и графоманию почитать поэзией. Ведь сам-то Толстой, хоть и были иногда отклонения, писал настоящие стихи.

Вот строки из стихотворения «Утро»:

Слышен топот над водой

Единорога;

Встречен утренней звездой,

Заржал он строго.

Конь спешит, уздцы туги,

Он машет гривой;

Утро кличет: ночь! беги, —

Горяч мой сивый!

Или вот строки из стихотворения «Хлоя»…

Лбистый холм порос кремнем;

Тщетно Дафнис шепчет: «Хлоя!»

Солнце стало злым огнем,

Потемнела высь от зноя.

Мгла горячая легла

На терновки, на щебень;

<…>

…Вечер лег росой на пнях,

И листва, и травы сыры.

Или…

Зеленые крылья весны

Пахнули травой и смолою…

Я вижу далекие сны —

Летящую в зелени Хлою.

Даже сравнивать смешно… С тех пор и «лопают пустоту» графоманы, рожденные в начале XX века. И вынуждены мы слушать по сию пору шедевры типа «Я кайфую» или «Я беременна, но это временно». А начало положено именно в те времена, когда, уже войдя в литературу, Алексей Толстой завоевывал там все более и более прочное место.

Масса бездарей пыталась в ту пору свою бездарность поэтическую выдать за новое. Пушкинские незабвенные строки называли устаревшими, потому что не могли писать так, как Пушкин, а значит, надо развернуть моду и опустить культуру под себя дорогих.

Течения, которые даже не хочется называть в силу дикости их названий, пришли не только в поэзию, они ворвались в живопись и даже в музыку. Графоманы визжали от восторга, поощряя графоманию себе подобных и лучшим образом подтверждая незабвенные слова басни…

За что же, не боясь греха,

Кукушка хвалит Петуха?

За что, что хвалит он Кукушку.

Порой и художники, показавшие в прошлом свой талант, становились на путь более легкий. Ведь не нужно много лет работать над полотном. Набросал какую-то несуразицу, ее признали великой, и сразу почет и богатство.

Толстой разобрался в этом и бичевал, за что получил от критиков этакие осторожные эпитеты, мол, искал свой путь, пробовал силы в жанрах, не совсем понимал развитие течений.

В романе показано все это новое появлением модного в столице поэта Бессонова…

«Даше некогда было теперь ни думать, ни чувствовать помногу: утром – лекции, в четыре – прогулка с сестрой, вечером – театры, концерты, ужины, люди – ни минуты побыть в тишине.

В один из вторников, после ужина, когда пили ликеры, в гостиную вошел Алексей Алексеевич Бессонов. Увидев его в дверях, Екатерина Дмитриевна залилась яркой краской. Общий разговор прервался. Бессонов сел на диван и принял из рук Екатерины Дмитриевны чашку с кофе.

К нему подсели знатоки литературы – два присяжных поверенных, но он, глядя на хозяйку длинным, странным взором, неожиданно заговорил о том, что искусства вообще никакого нет, а есть шарлатанство, факирский фокус, когда обезьяна лезет на небо по веревке.

“Никакой поэзии нет. Все давным-давно умерло, – и люди и искусство. А Россия – падаль, и стаи воронов на ней, на вороньем пиру. А те, кто пишет стихи, все будут в аду”».

И вот реакция общества:

«Дамы же решили: “Пьян ли был Бессонов или просто в своеобразном настроении, – все равно он волнующий человек, пусть это всем будет известно”».

Разумеется, автор не разделяет здесь заявления своего героя. С кого конкретно он писал Бессонова? Быть может, даже отчасти с себя времен увлечения псевдопоэзией.

Сам Толстой писал от том времени:

«Я начал с подражания, то есть я уже нащупал какую-то канву, какую-то тропинку, по которой я мог отправить в путь свои творческие силы. Но пока еще это была дорожка не моя, чужая.

И потоки моих ощущений, воспоминаний, мыслей пошли по этой дороге. Спустя полгода я напал на собственную тему. Это были рассказы моей матери, моих родственников об уходящем и ушедшем мире разоряющегося дворянства. Мир чудаков, красочных и нелепых. В 1909–1910 годах на фоне наступающего капитализма, перед войной, когда Россия быстро превращалась в полуколониальную державу, – недавнее прошлое – эти чудаки предстали передо мной во всем великолепии типов уходящей крепостной эпохи. Это была художественная находка».

Для смутных периодов истории всегда характерны всплески мистики. Интересно рассказал об этих причудах Куприн, повествовали и другие писатели.

Свои размышления о литературе и литераторах писатель перенес в свой главный роман всей жизни, и хотя писал его уже много позже тех событий, сумел передать их остроту. Сумел передать падение общества, низвержение его с некогда твердых российских устоев.

А. Н. Толстой в молодости

Предвоенное и предреволюционное общество он показывал, потому что был его воспитанником, хотя и не совершившим вместе с обществом этого падения.

Удалось точно показать на примере квартиры Телегина…

«На Васильевском острове в только что отстроенном доме, по 19-й линии, на пятом этаже, помещалась так называемая “Центральная станция по борьбе с бытом”, в квартире инженера Ивана Ильича Телегина».

Уже само название общества говорит о претензии его создателей на оригинальность.

Автор сообщает:

«Телегин снял эту квартиру под “обжитье” на год по дешевой цене. Себе он оставил одну комнату, остальные, меблированные железными кроватями, сосновыми столами и табуретками, сдал с тем расчетом, чтобы поселились жильцы “тоже холостые и непременно веселые”. Таких ему сейчас же и подыскал его бывший одноклассник и приятель, Сергей Сергеевич Сапожков.

Это были – студент юридического факультета Александр Иванович Жиров, хроникер и журналист Антошка Арнольдов, художник Валет и молодая девица Елизавета Расторгуева, не нашедшая еще себе занятия по вкусу».

Вот типичное общество потребления, вот типичное общество, которое тащило всю страну к погибели:

«Жильцы вставали поздно, когда Телегин приходил с завода завтракать, и не спеша принимались каждый за свои занятия. Антошка Арнольдов уезжал на трамвае на Невский, в кофейню, где узнавал новости, затем – в редакцию. Валет обычно садился писать свой автопортрет. Сапожков запирался на ключ – работать, – готовил речи и статьи о новом искусстве. Жиров пробирался к Елизавете Киевне и мягким, мяукающим голосом обсуждал с ней вопросы жизни. Он писал стихи, но из самолюбия никому их не показывал. Елизавета Киевна считала его гениальным.

Елизавета Киевна, кроме разговоров с Жировым и другими жильцами, занималась вязанием из разноцветной шерсти длинных полос, не имеющих определенного назначения, причем пела грудным, сильным и фальшивым голосом украинские песни, или устраивала себе необыкновенные прически, или, бросив петь и распустив волосы, ложилась на кровать с книгой, – засасывалась в чтение до головных болей. Елизавета Киевна была красивая, рослая и румяная девушка, с близорукими, точно нарисованными глазами и одевавшаяся с таким безвкусием, что ее ругали за это даже телегинские жильцы».

А вот об этом персонаже писатель Алексей Варламов сообщает интересные детали. Прототипом Елизаветы Киевны была некая Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева, урожденная Пиленко, а впоследствии, уже по второму мужу, Скобцова (1891–1945). Толстой был знаком с нею в период, когда еще сожительствовал с Софьей Дымшиц. Почему он вывел ее в столь вольном виде «отчаянной, распутной и несколько вульгарной девицы Елизаветы Киевны, безнадежно влюбленной в Телегина и отдающейся Бессонову», сказать трудно. Писатель Варламов в книге «Алексей Толстой» сообщает, что Алексей Николаевич даже в трудную минуту пришел к ней на помощь:

«Письмо в защиту Кузьминой-Караваевой он подписал, когда она была арестована по подозрению в большевизме в марте 1919 года, с ней снова встретился в Париже летом 1935-го года, когда Елизавета Юрьевна уже приняла постриг и стала для всех известна под именем мать Мария».

По мнению писателя, она такого обращение в вольный образ не заслужила. И заявляет: «За образ Елизаветы Киевны в “Хождении по мукам” у Кузьминой-Караваевой были все основания дать Толстому пощечину… но мать Мария простила».

В «Википедии» о ней сказано весьма уважительно – «монахиня Западноевропейского экзархата русской традиции Константинопольского патриархата. Русская поэтесса, мемуаристка, публицистка, общественный деятель, участница французского Сопротивления».

Е. Ю. Кузьмина-Караваева

Ну а в «Хождении по мукам», вспомним…

«…это была неудовлетворенная девушка и все ждала каких-то “переворотов”, “кошмарных событий”, которые сделают жизнь увлекательной, такой, чтобы жить во весь дух, а не томиться у серого от дождя окошка.

Сам Телегин немало потешался над своими жильцами, считал их отличными людьми и чудаками, но за недостатком времени мало принимал участия в их развлечениях».

Постепенно стали появляться призывы к борьбе… Но вряд ли кто-то понимал, что такое борьба. Играли в борьбу с буржуазией…

«Однажды, на Рождестве, Сергей Сергеевич Сапожков собрал жильцов и сказал им следующее:

– Товарищи, настало время действовать. Нас много, но мы распылены. До сих пор мы выступали разрозненно и робко. Мы должны составить фалангу и нанести удар буржуазному обществу. Для этого, во-первых, мы фиксируем вот эту инициативную группу, затем выпускаем прокламацию, вот она: “Мы – новые Колумбы! Мы – гениальные возбудители! Мы – семена нового человечества! Мы требуем от заплывшего жиром буржуазного общества отмены всех предрассудков. Отныне нет добродетели! Семья, общественные приличия, браки – отменяются. Мы этого требуем. Человек – мужчина и женщина – должен быть голым и свободным. Половые отношения есть достояние общества. Юноши и девушки, мужчины и женщины, вылезайте из насиженных логовищ, идите, нагие и счастливые, в хоровод под солнце дикого зверя!..”

А каков интерьер…

Затем удивила Дашу “доморощенность” всего этого так нашумевшего дерзновения. Правда, на стенах были разбросаны глаза, носы, руки, срамные фигуры, падающие небоскребы, – словом, все, что составляло портрет Василия Веньяминовича Валета, молча стоявшего здесь же с нарисованными зигзагами на щеках. Правда, хозяева и гости, – а среди них были почти все молодые поэты, посещавшие вторники у Смоковниковых, – сидели на неоструганных досках, положенных на обрубки дерева (дар Телегина). Правда, читались преувеличенно наглыми голосами стихи про автомобили, ползущие по небесному своду, про “плевки в старого небесного сифилитика”, про молодые челюсти, которыми автор разгрызал, как орехи, церковные купола, про какого-то до головной боли непонятного кузнечика в коверкоте, с бедекером и биноклем, прыгающего из окна на мостовую. Но Даше почему-то все эти ужасы казались убогими. По-настоящему понравился ей только Телегин. Во время разговора он подошел к Даше и спросил с застенчивой улыбкой, не хочет ли она чаю и бутербродов».

Я цитирую эти строки, потому что, во-первых, читатель романа, как правило, пробегает глазами этот бред, не задерживая на нем внимания. Нужно понимать, что в годы создания романа это волновало общество, ну а позднее стало выглядеть чудачеством, хотя чудачества чудачествам рознь.

Подобными чудачествами разрушаются устои державы. Исторически сложившийся уклад каждого народа, по меткому определению Константина Петровича Победоносцева, драгоценен тем, что не придуман, а создан самой жизнью, и потому замена его чужим или выдуманным укладом жизни неминуемо приводит к сильнейшим катастрофам. А этапы этого пути таковы. Ложные идеи и действия правителей на основе ложных идей, создают почву для изменения психологии руководящего слоя. Усвоив чуждые национальному духу или, что еще хуже, ложные вообще в своей основе политические и социальные идеи, государственные деятели сходят с единственно правильной для данного народа исторической дороги, обычно уже проверенной веками. Измена народным идеалам, нарушая гармонию между народным духом и конкретными историческими условиями, взрастившими этот дух, со временем всегда приводит к катастрофе.

Об этом нам говорят со страниц своих трудов консервативные мыслители прошлого, об этом предупреждают современные мыслители. Белорусский писатель и мыслитель нашего времени Эдуард Мартинович Скобелев в книге «Катастрофа» пишет: «Гибель народа начинается с утраты идеала. Даже и самый прекрасный идеал будет отвергнут, если он опаскужен и извращен. Вот отчего попечение о чистоте идеала – первая заповедь подлинно национальной жизни».

Можно по-разному относиться к Ленину, но вот в вопросах культуры он был тысячу раз прав. Конечно, от его глаз не укрылось падение нравов в обществе в канун Первой мировой войны, конечно, он думал о том, что возрождение державы, в данном случае особенной, советской державы, должно происходить во многом благодаря возрождению культуры, правильному пониманию, что есть культура, а что – псевдокультура. И недаром Институт марксизма-ленинизма сразу после ухода Сталина изменил одно важное ленинское положение.

Ленин писал, что «культура должна быть понята народом», то есть народные массы должны возвыситься до высот подлинной культуры, а переделали на то, что «культура должна быть понятна народу», то есть чуть-чуть поменяли слова, но кардинально изменили смысл. В постсталинские времена культуру стали опускать, подстраивать под многомятежные желания разных слоев народа, в том числе и подобных тем, что изобразил в романе «Хождение по мукам» Алексей Толстой.

Шедевры Пушкина оказались непонятными таковому обществу, и их отбросили с легкостью во имя вот этих бесноватых воплей…

В животе чертовский голод,

Будем лопать пустоту.

Все это не шутки и не просто так. Последователей вот этаких показанных в романе деятелей «станций по борьбе с бытом», несущих хаос и разложение, мы увидели в лице шестидесятников, верных исполнителей известной своей подлостью и коварством директивы «Цели США в отношении России», часто упоминаемой как «директива Аллена Даллеса».

Толстой в предвоенные годы окунулся во всю эту мерзость, валом валившую к нам с Запада, но разобрался во всем, и мы увидим в последующих, особенно в заключительных главах совсем другого Толстого, автора, среди прочих шедевров, рассказа «Русский характер».

«Уезд от нас останется, – и оттуда пойдет русская земля…»

В романе «Хождение по мукам» Алексей Толстой прекрасно показал состояние столичного общества накануне Первой мировой войны.

Если рабочие выходили на баррикады, правда, тоже ведь не сами, а провоцируемые революционерами, в надежде улучшить условия жизни, то интеллигенция буйствовала скорее от скуки. Удобно устроившись на шее у трудового народа, она придумывала себе переживания и страдания, она играла в сочувствие к бедным и обездоленным, но играла ровно настолько, чтобы игра эта не мешала ей жить припеваючи в своем тесном и сытом мирке. За примером не надо далеко ходить. Вспомним отчима писателя, читавшего Бокля, Спенсера, Огюста Конта, но державшего «рабочих в полуразвалившейся людской с гнилым полом и таким множеством тараканов» и кормившего их «тухлой солониной».

Иван Лукьянович Солоневич в книге «Диктатура слоя» отметил:

«Русская интеллигенция была, по-видимому, самой образованной в мире, самой “европейской” – редкий из русских интеллигентов не умел читать, по крайней мере, на двух-трех иностранных языках. И из всех этих языков пытался сконструировать себе “мировоззрение” с наибольшей полнотой соответственно последнему крику интеллектуальной моды. Но все это было поверхностно, как кожная сыпь. Пришла она, великая и бескровная, долгожданная и давно спланированная, и тут начались вещи, никакой теорией не предусмотренные».

Он имел в виду революцию.

А вот как раз о жильцах Телегина:

«Русская молодежь в феврале 1917 г. была социалистической почти сплошь. Через год именно эта молодежь пошла в Белые армии всех сторон света».

То есть пошла бороться с носителями идей, ею самой насажденных.

И. Л. Солоневич

И конечно же, об интеллигенции в общем и целом:

«Низы русской интеллигенции были социалистическими почти сплошь – и через год начался их великий исход из социалистического отечества в капиталистическую заграницу. Разум и инстинкт оказались оторванными друг от друга. Но и в переломный период истории взял верх инстинкт, во всяком случае, у подавляющего большинства. И вся столетняя философия русской интеллигенции оказалась тем, чем она была все эти сто лет: словесным блудом и больше ничем».

Но я забежал несколько вперед.

В канун Первой мировой русская интеллигенция еще спорила, позировала на публике, играла роли в комедии, которую сама сочинила и которая в конечном счете превратилась в трагедию для всего народа.

Годы после первой русской революции и потрясений Первой мировой, перекатившихся в гражданскую бойню, были для русской интеллигенции довольно спокойными и комфортными. Все так же путешествовали по Европе и люди творческие, и люди деловые, все так же они встречались в веселых компаниях хоть и вдали от Родины, но с чувством причастности к великой Державе, представителями которой являлись.

Софья Дымшиц рассказала о поездке, которую назвала по сути свадебным путешествием.

«…В конце 1907 года мы надумали совершить заграничную поездку. Мои наставники в области живописи считали, что я должна посетить Париж, который слыл среди них “городом живописи и скульптуры”, что я должна там многое посмотреть, а заодно и “себя показать”, продемонстрировать свои работы тамошним “мэтрам”. Мы же смотрели на эту поездку, прежде всего, как на своего рода свадебное путешествие. И вот в январе 1908 года мы выехали в Париж.

Приехав в Париж, мы поселились в большом пансионе на Рю Сен-Жак, 225. Пансион был населен людьми различнейших наций, вплоть до двух студентов-негров, плененных принцев, воспитывавшихся на средства французского правительства и обучавшихся медицине.

В этом многонациональном пансионе Алексей Николаевич особенно охотно подчеркивал, что он из России, появлялся в шубе и меховой шапке, обедал плотно, как он говорил, “по-волжски”»…

С французским языком у Алексея Николаевича в Париже были постоянные трудности. Он приехал во Францию со слабыми знаниями этого языка и обогатился здесь только словечками и выражениями парижского арго (жаргона) да еще различными французскими крепкими словесами. В этой области французской языковой культуры, которая его весьма забавляла, он достиг такой полноты и виртуозности знаний, что вызывал изумление парижан. Однажды вечером мы нанесли визит нашему парижскому приятелю, русскому поэту и художнику Максимилиану Волошину. Явились мы поздно и без предупреждения, хозяева к нашему приходу не готовились, уже отужинали, и Алексей Николаевич вызвался пойти за вином и закусками в один из близлежащих магазинов. Пока он ходил, закрыли парадную, и консьержка отказалась впустить незнакомого ей визитера. Тогда Алексей Николаевич поговорил с ней на парижском арго, требуя, чтобы его пропустили к «месье Волошину». Консьержка, вне себя от ярости, прибежала к Волошину, заявив, что она не может поверить, что «нахальный субъект» у дверей в самом деле является его другом. Не менее удивлен был и Волошин. «Мой друг, – сказал он, – не говорит по-французски. Здесь какое-то недоразумение». – «О нет! – воскликнула консьержка. – Он говорит. И при этом очень хорошо».

У Толстого не было раболепия перед иностранными языками. Он любил свой, родной, русский язык. Ну а что касается общества, которое они с Софьей нашли в Париже, то казалось, что вся творческая богема переселилась в столицу Франции. Софья вспоминала:

«Среда, в которой мы вращались в Париже, состояла из русских и французских художников и писателей. В эту среду ввела нас русская художница Елизавета Сергеевна Кругликова, которая годами жила в Париже, в районе Монмартра, на рю Буассонад. Елизавета Сергеевна познакомилась с моими работами и направила меня в школу Ла Палетт, где преподавали известные французские художники Бланш, Герен и Ле Фоконье. Из русских живописцев мы часто встречали К. С. Петрова-Водкина, тогда еще молодого художника, Тархова, погруженного в излюбленную им тему поэзии материнства, Широкова, писавшего свои работы лессировкой, и Белкина, начинавшего тогда свой художественный путь. Кругликова познакомила нас и с уже упомянутым Максимилианом Александровичем Волошиным, с которым мы дружили многие годы и после отъезда из Парижа».

Это были не просто встречи. Это были бесконечные беседы на разные важные на то время темы.

«Алексей Николаевич много, часто и подолгу беседовал с Максом Волошиным, широкие литературные и исторические знания которого он очень ценил, – вспоминала Софья Дымшиц. – Он любил этого плотного, крепко сложенного человека, с чуть близорукими и ясными глазами, говорившего тихим и нежным голосом. Ему импонировала его исключительная, почти энциклопедическая образованность; из Волошина всегда можно было “извлечь” что-нибудь новое. Но вместе с тем Толстой был очень далек от того культа всего французского, от того некритического, коленопреклоненного отношения к новейшей французской поэзии, которые проповедовал Волошин».

М. А. Волошин

И очень важное замечание сделала мемуаристка об отношении Толстого к жизни за рубежом:

«Живя в Париже, вращаясь в среде Монмартра, среди французских эстетов, встречаясь с эстетствующими “русскими парижанами”, ужиная чуть ли не ежевечерне в артистических кабачках, Алексей Николаевич оставался здесь гостем, любопытствующим наблюдателем – и только. Сжиться с атмосферой западноевропейского декаданса этот настоящий русский человек и глубоко национальный писатель, разумеется, не мог».

Спокойно и мирно протекала жизнь в России. Писательский мир бурно среагировал на революцию 1905–1907 годов, а потом как-то отошел от этой темы. Не весь, конечно. Максим Горький, к примеру, не уставал писать свои произведения, проникнутые духом бунтарства. Алексей Толстой работал над произведениями жизненными, но в них практически не касался горячих тем.

Продолжалась дружба с Волошиным. Софья Дымшиц вспоминала:

«В 1909 году летом мы по приглашению Максимилиана Александровича Волошина поехали к нему в Коктебель, на восточный берег Крыма.

Волошин и его мать жили постоянно в Крыму. Иногда Максимилиан Александрович выезжал по литературным делам в Петербург или в Париж. В Коктебеле он владел двумя деревянными домами, стоявшими на берегу Черного моря. В двухэтажном доме, где находилась мастерская Волошина, в которой он писал свои многочисленные акварельные пейзажи, проживали хозяева. Здесь же находилась превосходная библиотека Волошина, и сюда, как в своего рода художественный клуб, приходили “дачники” Максимилиана Александровича, которые занимали второй, одноэтажный домик. Эти дачники были главным образом людьми искусства: писателями, артистами, художниками, музыкантами. Летом 1909 года кроме нас у Волошина гостила группа петербургских поэтов».

Великолепная природа Крыма не мола не подействовать на творчество Толстого.

«В Коктебеле, в даче с чудесным видом на море и на длинную цепь синих гор, Алексей Николаевич вернулся к стихам (здесь он работал над сборником стихов “За синими реками”), работал над фарсом “О еже”, писал “Дьявольский маскарад”; пользуясь библиотекой Волошина, начал впервые пробовать свои силы в историческом жанре, изучая эпоху Екатерины II и языковую культуру того времени. Совершенно неожиданно проявил он себя как карикатурист. В свободное время он увлекался сатирическими рисунками, изображая Волошина и его гостей в самых необыкновенных положениях, и вызывал своими дружескими шаржами веселый смех коктебельцев. Однажды поэты устроили творческое соревнование. Они заставили меня облачиться в синее платье, надеть на голову серебристую повязку и “позировать” им, полулежа на фоне моря и голубых гор. Пять поэтов “соревновались” в написании моего “поэтического портрета”. Лучшим из этих портретов оказалось стихотворение Алексея Николаевича, которое под названием “Портрет гр. С. И. Толстой” вошло в посвященную мне (посвящение гласило: “Посвящаю моей жене, с которой совместно эту книгу писали”) книгу стихов “За синими реками”, выпущенную в 1911 году издательством “Гриф”. Напечатали аналогичные стихи и Волошин и другие поэты…»

Словом, спокойно текла жизнь страны, спокойно протекала и семейная жизнь Алексея Толстого, и, казалось, она удалась.

В канун Первой мировой интеллигенция еще спорила, взывала, разглагольствовала, участвовала во всеобщей комедии, предваряющей трагедию войны.

Войну готовила мировая закулиса, готовила тщательно и настойчиво, насаждая с помощью литературы и искусства культ войны как единственно возможного выхода из кризиса во всех сферах жизни. Мировая закулиса планировала с помощью этой войны ликвидировать три оставшиеся империи – Российскую, Германскую и Австро-Венгерскую. Все они были приговорены, но не понимали этого, а оттого каждая из них жаждала победы над врагом, который еще вчера был пусть даже не искренним, пусть мнимым, но другом.

Достаточно вспомнить переписку императора Николая Второго с кайзером Вильгельмом в канун войны. Какие реверансы! Брат мой! Иначе друг друга и не называли. А кайзер уже точил нож, чтобы вонзить в спину своему «брату».

Толстой ярко показал, что общество было не готово к войне, хотя и взывало к потрясениям. А между этими призывами отдыхало, путешествовало по Европе.

О том, что большая часть общества не подозревала, какие ждут испытания, писатель показал в «Хождении по мукам» на примере Даши…

«– Дарья Дмитриевна!

Кто-то спрыгнул на землю и побежал. От этого голоса у Даши закатилось сердце, ослабли ноги. Она обернулась. К ней подбегал Телегин, загорелый, взволнованный, синеглазый, до того неожиданно родной, что Даша стремительно положила руки ему на грудь, прижалась лицом и громко, по-детски, заплакала.

Телегин твердо держал ее за плечи. Когда Даша срывающимся голосом попыталась что-то объяснить, он сказал:

– Пожалуйста, Дарья Дмитриевна, пожалуйста, потом. Это не важно…

Парусиновый пиджак на груди у него промок от Дашиных слез. И ей стало легче.

– Вы к нам ехали? – спросила она.

– Да, я проститься приехал, Дарья Дмитриевна… Вчера только узнал, что вы здесь, и вот, хотел проститься…

– Проститься?

– Призывают, ничего не поделаешь.

– Призывают?

– Разве вы ничего не слыхали?

– Нет.

– Война, оказывается, вот в чем дело-то.

Даша взглянула на него, поморгала и так в эту минуту ничего и не поняла…»

Действительно, сложно осознать известие, вот так, внезапно обрушившееся на человека.

А в Петербурге полная эйфория. Патриотизм зашкаливал. Толпы народа выкрикивали воинственные лозунги, собираясь на площадях, особенно на Дворцовой, и у всех была уверенность в победе.

Даже либеральные издания, которые еще недавно взывали к свержению самодержавия, сделали крутой поворот вправо…

Но и в таковых изданиях не все были едины.

К. А. Мерецков

Алексей Толстой знал об этом не понаслышке. Он был очевидцем происходящего, он стоял на патриотических позициях…

В романе есть такой эпизод…

«В кабинете редактора большой либеральной газеты “Слово народа” шло чрезвычайное редакционное заседание, и так как вчера законом спиртные напитки были запрещены, то к редакционному чаю, сверх обычая, были поданы коньяк и ром.

Матерые, бородатые либералы сидели в глубоких креслах, курили табак и чувствовали себя сбитыми с толку. Молодые сотрудники разместились на подоконниках и на знаменитом кожаном диване, оплоте оппозиции, про который один известный писатель выразился неосторожно, что там – клопы.

Редактор, седой и румяный, английской повадки мужчина, говорил чеканным голосом, – слово к слову, – одну из своих замечательных речей, которая должна была и на самом деле дала линию поведения всей либеральной печати.

– …Сложность нашей задачи в том, что, не отступая ни шагу от оппозиции царской власти, мы должны перед лицом опасности, грозящей целостности Российского государства, подать руку этой власти. Наш жест должен быть честным и открытым. Вопрос о вине царского правительства, вовлекшего Россию в войну, есть в эту минуту вопрос второстепенный. Мы должны победить, а затем судить виновных. Господа, в то время как мы здесь разговариваем, под Красноставом происходит кровопролитное сражение, куда в наш прорванный фронт брошена наша гвардия. Исход сражения еще не известен, но помнить надлежит, что опасность грозит Киеву. Нет сомнения, что война не может продолжаться долее трех-четырех месяцев, и какой бы ни был ее исход, – мы с гордо поднятой головой скажем царскому правительству: в тяжелый час мы были с вами, теперь мы потребуем вас к ответу…»

Этак вот… Так, мол, и быть, поддержим! А потом разберемся.

Но и на это не все согласны. Читаем дальше…

«Один из старейших членов редакции – Белосветов, пишущий по земскому вопросу, не выдержав, воскликнул вне себя:

– Воюет царское правительство, при чем здесь мы и протянутая рука? Убейте, не понимаю. Простая логика говорит, что мы должны отмежеваться от этой авантюры, а вслед за нами – и вся интеллигенция. Пускай цари ломают себе шеи, – мы только выиграем.

– Да, уж знаете, протягивать руку Николаю Второму, как хотите, – противно, господа, – пробормотал Альфа, передовик, выбирая в сухарнице пирожное, – во сне холодный пот прошибет…»

Какие точные и емкие фразы! Как ярко показана вся низость интеллигенции, поедавшей пирожные между заявлениями о желании поражения своей страны. И какие характерные споры…

«Сейчас же заговорило несколько голосов:

– Нет и не может быть таких условий, которые заставили бы нас пойти на соглашение…

– Что же это такое – капитуляция? – я спрашиваю.

– Позорный конец всему прогрессивному движению?

– А я, господа, все-таки хотел бы, чтобы кто-нибудь объяснил мне цель этой войны.

– Вот когда немцы намнут шею, – тогда узнаете.

– Эге, батенька, да вы, кажется, националист!

– Просто – я не желаю быть битым.

– Да ведь бить-то будут не вас, а Николая Второго.

– Позвольте… А Польша? а Волынь? а Киев?

– Чем больше будем биты, – тем скорее настанет революция.

– А я ни за какую вашу революцию не желаю отдавать Киева…

– Петр Петрович, стыдитесь, батенька…

С трудом восстановив порядок, редактор разъяснил, что на основании циркуляра о военном положении военная цензура закроет газету за малейший выпад против правительства и будут уничтожены зачатки свободного слова, в борьбе за которое положено столько сил».

Актуальность эпизода необыкновенна.

Спорили те, кто сравнительно недавно поздравлял японского императора с победой над Россией в ходе Русско-японской войны, с теми, кто сохранил в себе ростки патриотизма.

А ведь Толстой еще в годы написания романа уловил всю низость и продажность либерализма, той заразы, которая разрушала сознание людей, разрушала общество. И в результате даже на фоне общего патриотического подъема находились люди, точнее нелюди, много нелюдей, готовых сдать страну ради ложных идей, заманчивых внешне, конечно, заманчивых для особей без чести и совести, но пагубных по сути.

Поэтому нечего удивляться, что и перед Великой Отечественной войной оставалось еще немало предателей, готовых служить кому угодно, лишь бы им самим было хорошо, служить, не понимая, что им хорошо будет относительно – в будке, на цепи, в положении «служи, служи на задних лапках».

Чему же тут удивляться, что генерал армии Павлов ответил на вопрос судьи относительно его контактов с Мерецковым: «Поддерживая все время с Мерецковым постоянную связь, последний в неоднократных беседах со мной систематически высказывал свои пораженческие настроения, доказывал неизбежность поражения Красной Армии в предстоящей войне с немцами. С момента начала военных действий Германии на Западе Мерецков говорил, что сейчас немцам не до нас, но в случае нападения их на Советский Союз и победы германской армии хуже нам от этого не будет».

Судья спросил: «Такой разговор у вас с Мерецковым был?

Признал, но с оговоркой:

– Да, такой разговор у меня с ним был. Этот разговор происходил у меня с ним в январе месяце тысяча девятьсот сорокового года в Райволе.

– Кому это «нам хуже не будет»?

Павлов помялся. Что тут ответить:

– Я понял его, что мне и ему.

– Вы соглашались с ним? – спросил Ульрих.

– Я не возражал ему…»

Вот так, либералам времен войны с Японией казалось, что им хуже не будет в случае победы японцев, либералы Первой мировой пошли дальше и готовы были даже действовать против правительства России, духовный выкормыш либералов генерал Павлов игнорировал директиву от 18 июня 1941 года о приведении войск в полную боевую готовность, открыл 104 километра фронта и фактически сдал Белоруссию.

Алексей Толстой показал в романе, о чем рассуждали в газете те, кто должен бы настраивать читателей на защиту Отечества. А они гадали – принимать войну или не принимать.

Вот как в романе…

«– Предлагаю уважаемому собранию найти приемлемую точку зрения. Со своей стороны, смею высказать, быть может, парадоксальное мнение, что нам придется принять эту войну целиком, со всеми последствиями. Не забывайте, что война чрезвычайно популярна в обществе. В Москве ее объявили второй отечественной. – Он тонко улыбнулся и опустил глаза. – Государь был встречен в Москве почти горячо. Мобилизация среди простого населения проходит так, как этого ожидать не могли и не смели…»

Все это были разговоры прекраснейшие и благороднейшие, но каждому становилось ясно, что соглашения с правительством не миновать, и поэтому, когда из типографии принесли корректуру передовой статьи, начинавшейся словами: «Перед лицом германского нашествия мы должны сомкнуть единый фронт», не все были довольны.

Религиозный мыслитель русского зарубежья Георгий Петрович Федотов писал, что интеллигенция – это специфическая группа, «объединяемая идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей» – это «псевдоним для некоего типа личности… людей определенного склада мысли и определенных политических взглядов».

Недаром Константин Петрович Победоносцев в свое время писал Вячеславу Константиновичу Плеве: «Ради Бога, исключите слова “русская интеллигенция”. Ведь такого слова “интеллигенция” по-русски нет. Бог знает, кто его выдумал, и Бог знает, что оно означает…»

Министр внутренних дел В. К. Плеве пришел к выводу о нетождественности интеллигенции с понятием «образованная часть населения», о том, что это «прослойка между народом и дворянством, лишенная присущего народу хорошего вкуса». Он писал: «Та часть нашей общественности, в общежитии именуемая русской интеллигенцией, имеет одну, преимущественно ей присущую особенность: она принципиально и притом восторженно воспринимает всякую идею, всякий факт, даже слух, направленные к дискредитированию государственной, а также духовно-православной власти, ко всему же остальному в жизни страны она индифферентна».

Сам же Толстой принял войну и стал военным корреспондентом.

В «Хождении по мукам» есть великолепно прописанный эпизод, показывающий совсем других героев.

На заявление Рощина – я думаю, все помнят этого героя:

«– Родины у нас с вами больше нет… есть место, где была наша родина… великая Россия перестала существовать с той минуты, когда народ бросил оружие… Русского народа нет, есть жители, да такие вот дураки…»

Иван Ильич ответил Даше, уже ночью ответил…

Он «сидел на постланном диване и читал огромную книгу, держа ее обеими руками на коленях.

<…>

– Я нашел… ты послушай… – Он перевернул страницу книги и вполголоса стал читать:

“Триста лет тому назад ветер вольно гулял по лесам и степным равнинам, по огромному кладбищу, называвшемуся Русской землей. Там были обгоревшие стены городов, пепел на местах селений, кресты и кости у заросших травою дорог, стаи воронов да волчий вой по ночам. Кое-где еще по лесным тропам пробирались последние шайки шишей, давно уже пропивших награбленные за десять лет боярские шубы, драгоценные чаши, жемчужные оклады с икон. Теперь все было выграблено, вычищено на Руси. Шиши да казаки в драных зипунах рыскали за последней добычей.

Опустошена и безлюдна была Россия. Даже крымские татары не выбегали больше на Дикую степь, – грабить было нечего. За десять лет Великой Смуты самозванцы, воры, казаки и польские наездники прошли саблей и огнем из края в край всю Русскую землю. Был страшный голод, – люди ели конский навоз и солонину из человеческого мяса. Ходила черная язва. Остатки народа разбредались за литовский рубеж, на север к Белому морю, на Урал к Строгановым, в Сибирь. В эти тяжкие дни к обугленным стенам Москвы, начисто разоренной и выпустошенной и с великими трудами очищенной от воров, к огромному этому пепелищу везли на санях по грязной мартовской дороге испуганного мальчика, Михаила Романова, выбранного, по совету патриарха, обнищалыми боярами, бесторжными торговыми гостями и суровыми северных и приволжских земель мужиками в цари московские. Новый царь умел только плакать и молиться. И он молился и плакал, в страхе и унынии глядя в окно возка на оборванные, одичавшие толпы русских людей, вышедших встречать его за московские заставы. Не было большой веры в нового царя у русских людей. Но жить было надо. Начали кое-как жить. Призаняли денег у купцов Строгановых. Горожане стали обстраиваться, мужики – запахивать пустую землю. Стали высылать конных и пеших добрых людей бить воров по дорогам. Жили бедно, сурово. Кланялись низко и Крыму, и Литве, и шведам. Берегли веру. Знали, что есть одна только сила – хоть и вороватый временами, но крепкий, расторопный, легкий народ. Надеялись перетерпеть, и перетерпели. И снова начали заселяться пустоши, поросшие бурьяном…”

Иван Ильич захлопнул книгу:

– Ты видишь… И теперь не пропадем… Великая Россия пропала! А вот внуки этих самых драных мужиков, которые с кольями ходили выручать Москву, – разбили Карла Двенадцатого, загнали татар за Перекоп, Литву прибрали к рукам и похаживали в лапотках уже по берегу Тихого океана… Уезд от нас останется, – и оттуда пойдет русская земля…»

Это мог написать только подлинный патриот, человек, который был плоть от плоти русским, который с молоком матери впитал русский дух, подаренный ему заволжскими просторами, выросший на великой и могучей реке Волге, сила которой, неизмеримая сила, питает с самых ранних лет тех, кто прикоснется к ней, и, как советовала в великолепной песне Людмила Зыкина, «когда придешь домой в конце пути, свои ладони в Волгу опусти».

И другая любовь?

Видимо, крепко унаследовал Алексей Толстой от отца страсть к настойчивой борьбе за достижение цели и постепенное охлаждение к достигнутому. Как он добивался руки Юлии Рожанской! Добился – и все, уже через несколько дней почувствовал сомнения. Вспомним надпись на книжке… С еще бо́льшим трудом боролся за Софью Дымшиц. Добился. Снова появились сомнения, но они долгое время не оказывали влияния на его семейную жизнь. Затерялись где-то в закромах памяти.

О том, какими были отношения Алексея Толстого с Софьей через несколько лет совместной жизни, рассказала писательница Рашель Мироновна Хин-Гольдовская, хозяйка московского литературного салона, который часто посещала чета Толстых:

«Вчера обедали Толстые и Волошин. Просидели у нас до 12 часов. Толстые мне понравились, особенно он. Большой, толстый, прекрасная голова, умное, совсем гладкое лицо, молодое, с каким-то детским, упрямо-лукавым выражением. Длинные волосы на косой пробор (могли бы быть покороче). Одет вообще с “нынешней” претенциозностью – серый короткий жилет, отложной воротник a l’enfant (как у ребенка) с длиннейшими острыми концами, смокинг с круглой фалдой, который смешно топорщится на его необъятном arriere-train. И все-таки милый, простой, не “гениальничает” – совсем bon efant. Жена его – художница, еврейка, с тонким профилем, глаза миндалинами, смуглая, рот некрасивый, зубы скверные в открытых, красных деснах (она это, конечно, знает, потому что улыбается с большой осторожностью). Волосы у нее темно-каштановые, гладко, по моде, обматывают всю голову и кончики ушей как парик. Одета тоже “стильно”. Ярко-красный неуклюжий балахон с золотым кружевным воротником. В ушах длинные хрустальные серьги. Руки, обнаженные до локтя, – красивые и маленькие. Его зовут Алексей Николаевич, ее – Софья Исааковна. Они не венчаны (Волошин мне говорил, что у него есть законная жена – какая-то акушерка, а у нее муж – философ!). У нее печальный взгляд, и когда она молчит, то вокруг рта вырезывается горькая, старческая складка. Ей можно дать лет 35–37. Ему лет 28–30. Она держится все время настороже, говорит “значительно”, обдуманно… почему-то запнулась и даже сконфузилась, когда ей по течению беседы пришлось сказать, что она родилась в “Витебске”… Может быть, ей неприятно, что она еврейка? Говорит она без акцента, хотя с какой-то примесью. Он совсем прост, свободен, смеется, острит, горячится… Из всех “звезд” современного Парнаса Толстой произвел на меня самое приятное впечатление».

Р. М. Хин-Гольдовская

Что это? Субъективное представление о красоте? Ведь множество свидетельств о том, что Софья красива. Да и сам Алексей Толстой называл ее красавицей. Могла ли столь сильно измениться? Или предвзятое отношение писательницы?

Существуют, кстати, фотографии, где юная Софья весьма мила.

Впрочем, это неважно. Важно то, что мы видим пока добрые отношения между супругами, ну или, если все-таки говорить без всякого рода словесных эквилибристик, – сожителями. Видим то, что увидела писательница Хин-Гольдовская.

Дело, конечно, не во внешности. Когда полюбил, все устраивало. Рубежным стал момент, когда Алексей углубился в художественную прозу, полностью оставив живопись, а Софья окунулась в картины…

Тем не менее отношения продолжались. Толстой по-прежнему частенько заходил в студию, где работала Софья. А рядом с ней, за соседним мольбертом, он заметил барышню, которая показалась ему необыкновенно красивой. Это была Наталья Крандиевская, поэтесса, которая пробовала себя и в живописи. Чтобы показать ее внешность, сошлюсь на подлинного знатока женской красоты Ивана Алексеевича Бунина:

«Она пришла ко мне однажды в морозные сумерки, вся в инее – иней опушил всю ее беличью шапочку, беличий воротник шубки, ресницы, уголки губ, – и я просто поражен был ее юной прелестью, ее девичьей красотой и восхищен талантливостью ее стихов».

Софья представила Алексея и Наталью друг другу и вряд ли заметила, как изменилось выражение его лица.

Вскоре он узнал, что Наталья пишет неплохие стихи, что происходит она из литературной семьи. Отец Натальи был редактором-издателем «Бюллетеней литературы и жизни», постоянно вращался в кругу известных писателей. Мать Натальи – Анастасия Кузьмичева – была хорошо знакома с Максимом Горьким, Антоном Павловичем Чеховым, Василием Васильевичем Розановым, да и сама писала книги. Она окончила Высшие женские курсы, созданные в 1872 году сверхштатным профессором всеобщей истории Московского университета Владимиром Ивановичем Герье, дававшие очень хорошее образование. Впоследствии они были преобразованы в 3-й Московский государственный университет. После окончания курсов Анастасия ушла в творчество. Сохранилось упоминание о ней в письме Горького, адресованном Чехову: «Видел писательницу Крандиевскую – хороша. Скромная, о себе много не думает, видимо, хорошая мать, дети – славные…»

У ней были две дочери: старшая, Наталья, которую дома звали Туся, и Надежда, к ней с детства прилипло прозвище Дюна. Наталья стала поэтессой, а Надежда – скульптором.

В романе «Хождение по мукам» Толстой вывел Наталью в образе Кати, а Надежду – в образе Даши.

Толстой даже вложил в уста Даши строки из замечательного стихотворения Натальи Крандиевской.

Сыплет звезды август холодеющий

Сыплет звезды август холодеющий,

Небеса студены, ночи – сини.

Лунный пламень, млеющий, негреющий,

Проплывает облаком в пустыне.

О, моя любовь незавершенная,

В сердце холодеющая нежность!

Для кого душа моя зажженная

Падает звездою в бесконечность?

Даша в романе декламирует две первые строки второго четверостишия.

Первое время после знакомства Толстой вынужден был ограничиваться лишь взглядами, на какие-то отношения пойти было сложно, ведь рядом Софья. Не назначишь же при ней свидание. Единственно, на что он решился, так подарить свою книгу «За синими реками», подписав ее четверостишием:

Не робость, нет, но произнесть

Иное не покорны губы,

Когда такая нежность есть,

Что слово – только символ грубый.

Вручая книгу, признался:

– Я вас побаиваюсь. Чувствую себя пошляком в вашем присутствии.

Она улыбнулась и ответила…

Не приносите женщине проблем.

Зачем ей Ваши? – у нее свои.

Проблем и так хватает вся и всем…

Вы принесите женщине Любви.

Но на том первый диалог и окончился, ведь рядом, в нескольких шагах, стояла у своего мольберта Софья.

К тому, что Алексей подарил Наталье книгу, она отнеслась равнодушно. Писатели часто дарят свои книги, дарят и подругам своих жен. Софья слишком была увлечена творчеством, чтобы обращать внимание на то, что Алексей порой слишком уж заглядывался на молодых красивых барышень. Возможно, уже тогда и у нее наступил кризис чувств. Жизнь шла размеренно, размеренными и спокойными были отношения.

Знакомство Алексея с Натальей видимого извне продолжения не получало. Это был странный роман взглядов и жестов.

Алексей запомнил фразу: «Вы принесите женщине Любви».

Ему хотелось услышать из ее уст и другие стихотворения. Нет, не прочесть в сборнике – в сборнике прочесть просто. Именно услышать. И он в очередное свое посещение студии деликатно попросил прочитать что-то на выбор. Софья снова отнеслась к этому равнодушно.

И Наталья прочитала милым, приятным голосом, проникающим в душу и вызывающим бурю эмоций…

Рожденная на стыке двух веков,

Крещенная в предгрозовой купели,

Лечу стрелою, пущенною к цели

Над заревом пожаров и костров.

За мною мир в развалинах суров.

За мной кружат, вздымая прах, метели,

И новый век встает из колыбели,

Из пепелища истин и основ.

Еще не убран в ризы, не украшен,

Младенчески-невинен и жесток,

И дик, и наг, и наготою страшен,

Он расправляет крылья на восток.

Лечу за ним, лечу, как семя бури,

Плодотворить грядущего лазури.

Да, страшный новый век уже шагал по земле, его роковые повороты уже успели сотрясти Россию в нулевые годы, но они приближались с новой силой, они уже были у порога, но думать о них, стоя рядом с милой барышней, не хотелось, и Толстой очень тихо, чтобы не слышала Софья, попросил:

– А о любви?

– Извольте…

Н. В. Крандиевская

Наталья прочитала…

Как высказать себя в любви?

Не доверяй зовущим взглядам.

Знакомым сердце не зови,

С тобою бьющееся рядом.

Среди людей, в мельканье дней,

Спроси себя, кого ты знаешь?

Ах, в мертвый хоровод теней

Живые руки ты вплетаешь!

И кто мне скажет, что ищу

У милых глаз в лазури темной?

Овеяна их тишью дремной,

О чем томительно грущу?

Хочу ли тайной жизни реку

В колодцы светлые замкнуть?

О, если б ведать трудный путь

От человека к человеку!

– Трудный путь от человека к человеку, – повторил Алексей и совсем тихо прибавил: – Мечтаю пройти его, этот путь к любимому человеку.

Но пройти этот путь быстро не удалось. Вскоре позвало близившееся лето на юг, на море. Алексей с Софьей отправились сначала в Анапу – на Северный Кавказ купальный сезон приходит раньше, – а затем перебрались в Крым, в Коктебель, в гости к Волошину.

Наталья Крандиевская описала последний вечер перед отъездом Толстого:

«Была… встреча, последняя перед летним разъездом. Толстой уезжал в Коктебель, я в Петербург, к мужу (в Венецию никто не собирался).

Мы встретились в “обормотнике” (коммунальная квартира, где жили мать и сын Волошины в окружении артистической богемы. – Коммент. к мемуарам), на вечере у Макса Волошина, где хозяин читал превосходные стихи, но в таком количестве, что, расходясь, гости ахали, взглянув на часы.

Толстой провожал нас с сестрой по кривым арбатским переулкам. Шли молча. У Толстого было обиженное лицо. Дюна сказала, что такие лица бывают у детей, когда их загоняют спать раньше времени.

– Вот это верно, – засмеялся он, – что толку спать! В гробу наспимся. – И, сразу повеселев, он стал просить: – Давайте еще погуляем, глядите, какая ночь! Ну, сделаем крюк по Мерзляковскому, хотите?

И мы стали плутать втроем по середине мостовой, по светлым от луны и пустынным переулкам.

– Подумать только, сколько времени потеряно зря и безвозвратно, – говорил Толстой, ведя обеих нас под руки, – милые сестры, разлука – дьявольская вещь! Жить нам на земле не так уж и много положено, а любить и того меньше. Удивительно неумно и расточительно проматывает человек жизнь! Вот вы, например. – Мы все трое остановились посреди улицы, и, обращаясь ко мне, Толстой вдруг горячо воскликнул: – Разве вам надо ехать в Петербург? А вы едете.

– Еду, – ответила я резко, – и разбираться в том, надо ли это или не надо, могу только я одна.

– Простите, – сказал Толстой, – я хам, конечно.

Сестра дергала меня за рукав, я отстранила ее, и все мы, как по уговору, повернули к дому. У подъезда простились. Толстой поцеловал мне руку.

– Не сердитесь, – сказал он тихо, – будьте счастливы.

Никогда я не плакала так горько, как в эту ночь. Я плакала о “потерянном безвозвратно времени” и о той преграде, которую, как мне казалось, я воздвигла собственными руками между собой и Толстым в эту ночь».

И она уехала к мужу, а Толстой отправился на юг с женой, отношения с которой были так себе – просто никакие. Нет, они не ссорились, им стало неинтересно вместе. В конце концов Софья заявила:

– Хочу в Париж. Здесь мне скучно, тошно…

Не сказала «поехали в Париж», а именно – «хочу», то есть одна.

Алексей Толстой не возражал.

Простились сухо.

Толстой сказал:

– Я чувствую, что ты уезжаешь от меня навсегда.

Но сказал эту фразу, долженствовавшую быть грустной, совсем без грусти.

Подумал ли он в те минуты, когда остался один, о Наталье Крандиевской? Возможно, да только вокруг было столько молодых красивых барышень, ведь курортный сезон входил в свою силу.

В одиночестве он пребывал недолго. Вскоре к нему приехала юная балерина Маргарита Кандаурова. Он был давно и страстно влюблен в нее, о чем Софья Дымшиц, покинувшая его в Крыму, впоследствии совершенно спокойно вспоминала.

Вот запись из воспоминаний Софьи Дымшиц:

«В 1915 году у Алексея Николаевича были новые тяжелые переживания. Маргарита Кандаурова, предмет его страстного увлечения, отказалась выйти за него замуж. Я считала, что для Алексея Николаевича, несмотря на его страдания, это было объективно удачей: молодая, семнадцатилетняя балерина, талантливая и возвышенная натура, все же не могла стать для него надежным другом и помощником в жизни и труде».

М. П. Кандаурова

Но вот все переменилось. Они вместе в Коктебеле, в сказке. Сближение произошло стремительно. Толстой сделал предложение, и Маргарита согласилась стать его женой. Отчего же нет? Тридцатилетний перспективный, уже получивший известность литератор – хорошая партия.

Быть может, они бы к осени уже действительно стали мужем и женой, но 1 августа 1914 года поломало многие судьбы.

Толстой поспешил в Москву. Оттуда он написал своему отчиму Бострому:

«Сейчас все интересы, вся жизнь замерла, томлюсь в Москве бесконечно, и очень страдаю, потому что ко всему люблю девушку, которая никогда не будет моей женой… Я работаю в “Русских ведомостях”, никогда не думал, что стану журналистом, буду писать патриотические статьи. Так меняются времена. А в самом деле я стал патриотом. Знаешь, бывает так, что юноша хулит себя, презирает, считает, что он глуп и прыщав, и вдруг наступает час, когда он постигает свои духовные силы (час, которому предшествует катастрофа), и сомнению больше нет места. Так и мы все теперь: вдруг выросли, нужно делать дело – самокритике нет места – мы великий народ – будем же им».

Эти мысли мы находим в романе «Хождение по мукам». Вспомним размышления Ивана Ильича Телегина о величии России, о непобедимости русского народа.

Но почему же Толстой написал, что юная девушка никогда не будет его женой? Ведь она дала согласие выйти за него замуж?

Только ли война тому причиной? Да, война все всколыхнула, но ко всему привыкают люди. Они так же любят, ревнуют, женятся, ссорятся, разводятся. Ведь в войнах прошлого зачастую вдали от фронта долгое время сохранялась почти что прежняя жизнь, и нарушали ее разве что потоки раненых, лазареты, госпитали. Указывали на то, что идет война, большое количество военных, часто встречающиеся на улицах колонны войск.

Но так же работали театры, рестораны и прочие заведения, которые привычны для времени мирного и подчас удивительны для времени военного.

И кто-то из завсегдатаев ресторанов, поднимая бокалы и произнося тосты, не относящиеся к событиям, даже не задумывался о том, что, быть может, в тот момент, когда раздавался звон бокала о бокал, где-то далеко, на фронте, уже не со звоном, а с грохотом разрывался снаряд, и в момент хмельной здравицы в честь кого-то восседавшего в кресле за белоснежной скатертью обрывалась чья-то жизнь в открытом непогодам окопе.

Знаменитый русский философ Иван Александрович Ильин писал в 1915 году: «Война вторглась неожиданно в нашу жизнь и заставила нас гореть не о себе и работать не на себя. Она создала возможность взаимного понимания и доверия, она вызвала нас на щедрость и пробудила в нас даже доброту… Война несет людям духовное испытание и духовный суд».

На Дворцовой площади. 1914 г.

Так восприняло русское общество, точнее культурный слой русского общества, начало Первой мировой войны.

Дневники Прасковьи Мельгуновой-Степановой (1882–1974), супруги историка и издателя С. П. Мельгунова, работавшей в годы войны в госпитале, в 1922 году вместе с мужем высланной из России, дают картину происходящего.

Война еще не началась, но дыхание ее уже чувствовалось в Москве.

«22 июля. Москва имеет странный вид: на Тверском бульваре стоят взятые в мобилизацию телеги под конвоем; на Патриарших прудах – артиллерийский обоз; всюду солдаты или запасные, которых толпами гонят; видела сегодня на Покровке запасных, загоняемых в IV мужскую гимназию».

А уже 4 августа в дневниках говорится о «Воззвании градоначальника об устройстве частных лазаретов». О том, что уже много раненых и «стоят в вагонах с 1 часа ночи до 8 ч. утра, ожидая разгрузки».

В дневниках очень много о госпиталях, лазаретах, об огромном количестве раненых, нахлынувших в Москву.

Именно в этих тяжелых условиях и Наталья Васильевна Крандиевская, как и многие женщины, пошла работать в лазарет.

Показано то лицо войны, на которое часто закрывались глаза.

«23 августа

С. (муж Прасковьи Сергей Мельгунов. – Н.Ш.) был вчера на заседании Пироговского общества. Оказывается, полная дезорганизация царит везде. В Москву уже привезли 35 000 раненых: 5000 из них отправлено дальше, 10 000 кроватей приготовил город, а больше ничего нет. Вчера ждали 1000, а привезли 6–8 тыс. – девать некуда: свалили в университете Шанявского на полу на соломе: город ссорится с Земским союзом, не знают ничего, отказывают, говоря, что не от них зависит. Ссорятся за первенство… Хорошо работают только добровольцы-студенты на вокзале, даже комендант относится к ним с почтением. Ничего не готово».

Показан патриотический подъем, выраженный и в милосердии:

«…в Управе стоят столько желающих взять раненых на дом и не могут добиться ордеров в больницы, без которых раненых не выдают, а тянется это без конца. Когда дадут раненого, то берут обязательство, что его одного не будут пускать на перевязку и не выпускать на улицу, т[ак] ч[то] держать их у себя надо, вроде как под арестом – не очень-то это приятно и очень затруднительно. Вообще город ставит массу затруднений и злится. Ему отпущено 38 миллионов на помощь раненым, а он все старается даром спихнуть раненых, но когда что-нибудь наконец дает, приходится благодарить…»

«На Высших женских курсах больные свалены и лежат без всякой помощи, а в устроенные лазареты их не дают, и когда люди идут предлагать свои услуги – им говорят: «у нас довольно». Малинин расписал царю, что у города 50 000 коек готово и будет 200 тысяч, а на деле из 35 000 разместили только 10 000».

И везде одинаковое положение. В военном госпитале на Екатерининской площади: «на 600 раненых там восемь сестер и три доктора, перевязочного материала нет, белья нет, одеял и кроватей нет – ничего нет. Воровство идет вовсю – шлют 1000 простыней, приходит 500 и т. д., пакля вместо ваты… Хочу перейти туда».

В те дни произошло важное событие.

«9 сентября

«Третьего дня (то есть 7 сентября. – Н.Ш.) С. был на интересном заседании писателей, ученых, общественных деятелей и артистов, собравшихся с целью выразить протест против немецких зверств. Заседание открыл Ю. Бунин, заявив, что его брат, Иван, составил воззвание к русскому народу или ко всем, и что все собравшиеся, конечно, не могут молчать и должны подписать. Южин, председатель, предложил всем высказаться – молчание. Тогда С. сказал, что раньше, чем обсуждать, надо знать воззвание и попросил его прочесть. Иван Бунин прочел лирическое воззвание, написанное от имени писателей, артистов и художников, написал воззвание с протестом против жестокостей немцев».

«То, чему долго отказывались верить сердце и разум, – говорится в воззвании, – стало, к великому стыду за человека, непреложным: каждый новый день приносит новые страшные доказательства жестокостей и варварства, творимых германцами в той кровавой брани народов, свидетелями которой суждено нам быть, в том братоубийстве, что безумно вызвано самими же германцами ради несбыточной надежды владычествовать в мире насилием, возлагая на весы мирового правосудия только меч».

Иван Алексеевич далее отмечал, что немецкие солдаты «как бы взяли на себя низкую обязанность напомнить человечеству, что еще жив и силен древний зверь в человеке, что даже народы, идущие во главе цивилизующихся народов, легко могут, дав свободу злой воле, уподобиться своим пращурам, тем полунагим полчищам, что пятнадцать веков тому назад раздавили своей тяжкой пятой античное наследие: как некогда, снова гибнут в пожарищах драгоценные создания искусства, храмы и книгохранилища, сметаются с лица земли целые города и селения, кровью текут реки, по грудам трупов шагают одичавшие люди – и те, из уст которых так тяжко вырывается клич в честь своего преступного повелителя, чинят, одолевая, несказанные мучительства и бесчестие над беззащитными, над стариками и женщинами, над пленными и ранеными…»

Мнения разделились, являя гнилость интеллигенции. Одни поддержали, заявляя, что «наша армия должна на штыках нести это воззвание!» и «воздав великую хвалу таланту Бунина», другие стали юлить и крутить, сокрушаясь, говоря словами Мельгуновой, что вот «если бы был жив Толстой, он бы сказал свое слово, и его услышали бы все, но, к сожалению, среди нас “нет Толстых” и “все мы вместе не можем составить Толстого”, поэтому он предложил бы говорить в воззвании не о немецких зверствах, а о зверствах вообще, о зверствах войны со всех сторон». Это визжали те, кто поздравлял японского императора с победой над Россией, те, кто втайне желал поражения своей Родине и свержения существующего строя, а затем, вкусив исполнения своих желаний, спешно бежал за границу.

В одном из лазаретов. Москва

Кстати, муж Мельгуновой, по ее словам, выступил за разоблачение немецких зверств, заявив, что «воззвание… должно быть обращено ко всем».

«Он подошел к вопросу с исторической точки зрения, сослался на исследование комиссии Карнеги о Балканских зверствах, где так блестяще опровергаются свидетельства очевидцев, и выставил два пункта, разрешив которые можно выступить с воззванием: 1) доказательство зверств немцев и 2) уверенность в истине того, что русские этого не делают».

Есть в дневнике Мельгуновой и очень актуальные факты. Обратите внимание…

«10 сентября. Штрауса в Берлине лишили места директора консерватории за то, что он был против изгнания музыки враждебных держав». Правильнее – стран, ибо держава в мире одна – Россия.

Тут нужно сделать небольшое отступление, чтобы разобраться с самим происхождением слова «держава» и его значением…

Держава – понятие духовное и вытекает из словосочетания: «Удержание Апостольской Истины». На планете Земля есть только одна страна, одно государство, которое имеет великое предназначение, данное Самим Создателем, – «Удержание Апостольской Истины». Это государство – Россия. И только России Всевышним дарована праведная «власть от Бога» – православное самодержавие. Только Русский Государь именуется Удерживающим. С изъятием из среды Удерживающего наступает, как учит Церковь, хаос. Только Россия является Удерживающей на Земле. Если бы темные силы сумели (что, конечно, невозможно и никогда не случится) изъять из среды (с планеты Земля) Россию, мир бы немедленно погиб в наступившем хаосе и кровавой смуте.

Только Россию правильно именовать державой. Ни Гондурас, ни Грузия, ни США, ни Эстония, ни прочие страны державами не являются, и называть их так по меньшей мере безграмотно.

Это уже потом, по причине наступления безбожия, отошли от истинного понимания и стали наделять понятие «держава» понятиями в лучшем случае государства, а то и страны, то есть странного новообразования, зачастую подобно высосанным из пальца странам Прибалтики и иже с ними, злокачественного.

Словом, уже в первые дни войны начался раскол в обществе, и очень важно, что в этот период Алексей Толстой встал твердо на патриотические позиции и выезжал в действующую армию, где, презирая опасности, собирал материалы и готовил свои яркие публикации.

За двумя зайцами?

Вернувшись из Коктебеля, Толстой узнал, что Наталья Крандиевская с первых дней войны работает в лазарете при Скаковом обществе – Императорском столичном обществе охотников конского бега.

Получив задание выехать в командировку на фронт, он решил навестить ее.

Наталья Васильевна встретила радостно. Да, вот так, язык взглядов и жестов и лишь короткая встреча у одного из знакомых поэтов, а ведь что-то осталось в сердце. Она была замужем, выдали ее совсем еще юной, сразу после гимназии. Муж, преуспевающий адвокат, оказался совершенно чужим по духу.

Наталья Крандиевская вспоминала:

«Помню, я прилаживала косынку перед зеркалом, когда меня вызвали в переднюю. В дверях стоял Толстой, загорелый, похудевший, сосредоточенно-серьезный.

– Я только что приехал. К вам можно? – спросил он, сбрасывая пальто.

Мы сели на диван в моей комнате.

– Ну вот, – сказал он, – Россия сдвинулась наконец с мертвой точки. Последствия будут грандиозны. Русский народ – это стихия еще не изученная и для Европы загадочная. Играть с ней опасно, и немцы скоро убедятся в этом. А у меня две новости: первая – еду на фронт, корреспондентом от “Русских ведомостей”, вторая – разошелся с Софьей Исааковной. По-старому теперь жить нельзя, вы это понимаете?

– Понимаю.

Я не спросила о причине разрыва. Мне казалось тогда, что я знаю причину.

– А вы? – Он указал на косынку. – Сестра? Правильно. Все – войне. Второстепенное – побоку.

В тот же вечер мы долго беседовали, свободно, серьезно и просто, как два друга, проверенные годами, и было в нашем общении что-то новое, лишенное той зимней взволнованности, когда равновесие, казалось, висело на волоске. Он говорил о войне, о своих планах на будущее, о тревогах за судьбу дочери, о пьесе “Геката”, написанной только что в Коктебеле, и доверие, с которым он говорил, сразу очистило мои смятенные чувства и направило их по спокойному, глубокому руслу. Мне было хорошо с ним и чуточку грустно, сама не знаю почему.

Прощаясь, он сказал:

– Нам всем, как и России, предстоят испытания в этой войне. Но вы должны верить в победу так же твердо, как и я. Верите?

– Верю, – сказала я.

Перед отъездом на фронт он зашел еще раз, проститься; я подарила ему на дорогу складную вилочку и ножик, купленные когда-то за границей.

“Ваши вилочки бесконечно пригодились, – писал он с фронта, – ими можно есть все, даже шоколад”.

– Буду писать вам! – сказал он на прощанье».

Писем от него ждала с нетерпением. Сначала была открытка, а потом целые послания. Но ни в одном из них ни слова об их отношениях, об их будущем.

Но Наталья Васильевна ждала и надеялась. Она чувствовала, что далеко не безразлична Толстому, и осознавала, что полюбила его. Встреча перед отъездом на фронт подарила столько надежд!

Да, они целиком и полностью подходили друг другу. Даже мемуары Наталья Васильевны написаны так, как может написать только литератор, только человек, целиком и полностью находящийся во власти литературного творчества.

Надежды оказались преждевременными.

Наталья Васильевна писала:

«Существует “закон препятствий”, которым пользуются опытные романисты для того, чтобы сюжетная линия в романе не ослабла раньше времени, чтобы напряжение действия в ней нарастало. С этой целью авторы изобретают и безжалостно громоздят на пути у своих героев различные камни преткновения, закручивают всяческие узлы и петли. И в моем романе с Толстым такая петля была. Из Коктебеля возвратилась в Москву поэтесса Майя Кювилье (впоследствии жена Ромена Роллана. – Н.Ш.). Она пришла ко мне почитать новые стихи, которые писала на французском языке, а главное – посплетничать о коктебельском лете на даче у Волошина. Мы рассматривали любительские снимки, где отыскивали общих знакомых.

– А это – Алихан с Маргаритой на пляже, узнаете? – сказала Майя, протягивая мне карточку (Алиханом в “обормотнике” называли Толстого).

– Вы знаете, – продолжала она, – я одна из первых обо всем догадалась, и когда Маргарита призналась мне, это не было для меня неожиданным.

– Что неожиданно? – спросила я.

– Как? Вы ничего не знаете? – воскликнула Майя. – А я думала, Алихан сказал вам. Он сделал предложение Маргарите Кандауровой перед самым отъездом из Коктебеля. Вернулись в Москву женихом и невестой.

– В первый раз об этом слышу.

Удар по сердцу был неожиданной, почти физической силы. У меня перехватило дыхание резко и больно, но я сдержала его и, стараясь не выдать своего волнения, продолжала рассматривать коктебельские фотографии, на которых полуголые “обормоты” группировались в живописных позах. Волнение мешало мне разглядеть среди них тоненькую фигурку невесты Толстого. Но я помнила ее хорошо еще по зимнему маскараду на Новинском бульваре, когда она с большим мячом в руках прыгала на пуантах, изображая заводную куклу. Красива? Нет, скорее миловидна. Полудетское, еще не оформленное личико с капризно выпяченной нижней губкой. Красивы были только глаза, большие, синие. Про Кандаурову уже писали в газетах, называли ее одаренной, старательной танцовщицей, несомненно – солисткой в будущем.

С трудом я перевела дыхание. Так вот как разгадались все головоломные загадки прошлой зимы! Что было? В сущности говоря, ничего не было. Несколько незначительных фраз, обычных при флирте, и только. Вольно же было принимать их всерьез! О, как стыдно, как по-телячьи глупо, беспричинно распрыгалось сердце и как больно шлепнулось! Так ему и надо.

<…>

Самое трудное предстояло впереди. Исправить постыдную ошибку, одернуть сердце, взять его в узду. Главное, чтобы сам Толстой ничего не знал и никогда бы не узнал. Для этого надо: по приезде спокойно встретить, поздравить, упрекнуть за скрытность, сохранить простоту приятельского тона. “Но почему же, почему же все-таки, – спрашивала я себя, – сам он не сказал мне о Маргарите ни слова? Ведь мы беседовали так откровенно в последний раз”. (Вспоминать об этой беседе было сейчас слишком мучительно, я даже зажмурилась, чтобы не вспоминать.)».

Ну что ж… Так ведь Толстой ничего и не обещал. Это она, поэтическая душа, сама себе придумала что-то несбыточное.

Мечты, мечты… Она еще мечтала найти любовь, мечтала встретить того единственного, с которым можно связать свою жизнь. Она писала…

Меж черных пик девяткой красной,

Упавшей дерзко с высоты,

Как запоздало, как напрасно

Моей судьбе предсказан ты!

На краткий миг, на миг единый

Скрестили карты два пути.

И путь наш длинный, длинный, длинный,

И жизнь торопит нас идти.

Чуть запылав, остынут угли,

И стороной пройдет гроза…

Зачем же веще, как хоругви,

Четыре падают туза?

Вот, казалось, и все. Тяжелые дежурства в лазарете помогали справиться с переживаниями. Когда рядом столько горя, столько страданий… Именно рядом. В городе, в городском обществе, это так не ощущается. А вот в лазарете… События развивались, действительно, как в романе.

Наталья Васильевна рассказала об особенно трудном дежурстве. Рассказала проникновенно, с болью…

«Эта ночь в лазарете была особенно трудной и беспокойной. Накануне привезли тяжело раненных и многих уложили на койки не для того, чтобы лечить, а для того, чтобы дожидаться смертного часа. Список таких безнадежных я нашла на столе в дежурной комнате. Две фамилии из этого списка были уже вычеркнуты карандашом…»

Сознание того, что перед ней раненые, которые еще живы, которые нуждаются в помощи и помощь эта, в виде облегчения страданий, им оказывается, было особенно тяжело.

«Что могла сделать я, ночная сестра, для облегчения этих мук? – вспоминала Наталья Васильевна. – Дать попить, перевернуть на другой бок, поправить подушку или пузырь со льдом, просто присесть рядом, взять горячую руку в прохладные ладони, подержать ее молча? Все эти жесты милосердия были так незначительны, так ничтожны…»

Медицинские сестры в палате с ранеными

Домой утром вернулась совсем без сил. А дома ожидало письмо с фронта… От него, от Алексея Толстого. Но не от ее Толстого, которого она была уже готова так называть, а от жениха юной балерины. И все же она вскрыла конверт. А там обычные строки…

«“…сижу на маленькой станции, дожидаюсь киевского поезда; четыре дня мы скакали в телеге по лесам и болотам, по краю, только что опустошенному австрийцами. Мы кочевали в разрушенных городах, в сожженных деревнях, среди голых полей, уставленных маленькими, только что связанными крестами. В лесах до сих пор ловят одичавших австрийцев. Повсюду разбитые артиллерийские парки, опрокинутые повозки. Вез вам осколки от бризантных снарядов, но ямщик уложил их на дно телеги, и они провалились, должно быть. Привезу в другой раз. Вилочки были бы полезны, если бы мы доставали еду, но мы питались странно думать, чем. Впечатление громадно. Целую вашу руку, горячий привет вашим. А. Т.”.

Долго я стояла посреди комнаты с этим письмом в руках. “Спокойно, спокойно. Ничего не случилось, – убеждала я себя, складывая вчетверо хрустящий листок бумаги, – письмо как письмо, простое, приятельское, с перечнем дорожных впечатлений. “Вез вам осколки бризантных снарядов”… Ну, что ж! Обычная любезность, быть может просто благодарность за складную вилочку. Не надо ничего преувеличивать. Я вздохнула, не перечитав сунула письмо обратно в конверт и присоединила его к двум открыткам у себя в столе, полученным раньше».

А Толстой собирал материалы для корреспонденций, готовил очерки, был свидетелем постоянных, ежедневных подвигов русских солдат и офицеров, которые даже не подозревали, что давно уже проданы царским правительством, готовившим крушение империи – свержение царя, превращение России в сырьевой придаток Запада. Заговор зрел, но для того, чтобы его осуществить, предатели всех уровней старались помешать победам русской армии и обеспечить успехи армиям противника.

До такого уровня понимания происходящего в ту пору доходили далеко не все, не доходил до этого и Толстой, но сама война представала перед ним во всем своем и величии, как действо по защите Отечества, и во всех ужасах, поскольку несла страдания каждый день и каждый час.

Он часто писал Наталье Крандиевской, но письма не были ласковыми и нежными, вероятно, потому что вокруг было столько грубого и жестокого. Но он помнил о ней, и трудно сказать, что думал в ту свою командировку о будущем их отношений.

И снова все произошло нежданно-негаданно. Наталья Васильевна рассказала о новой, действительно неожиданной для нее встрече:

«Утром, после одного из ночных дежурств, швейцар позвал меня на лестницу:

– Вас спрашивают.

– Кто?

– Не то военный, не то нет.

Я вышла в вестибюль. Между вешалками стоял Толстой.

– Я только что с поезда, – сказал он.

Поцеловал руку. Я подумала: “Странно! Почему же ко мне, а не к ней?” – спросила:

– Как вы разыскали меня?

– Очень просто. С вокзала на Кривоарбатский, оставил вещи и к вам на Хлебный. А с Хлебного – сюда.

– Подождите минутку, я сейчас буду свободна.

Я сдала дежурство дневной сестре, и мы вышли вместе. Утро было пасмурное и по-осеннему прохладное. То ли от бессонной ночи, то ли от волнения неожиданной встречи меня чуть-чуть знобило в легком пальто.

На Толстом же была какая-то фантастическая комбинация из трех видов одежды – военной, спортивной и штатской.

– Что это за костюм? – спросила я.

– Костюм для похищения женщин.

– И много вы их похитили?

– Начинаю с вас, – он взял меня под руку, – похищаю и веду в “Стрельну” завтракать. Вы, верно, натощак? Я тоже. Горячего кофейку бы, а? Хотите?

– Хочу, только очень, очень горячего, – согласилась я, чувствуя себя почти счастливой, оттого что мне с ним так вольно, так просто и легко.

“А как же Маргарита?” – шевельнулось в мыслях, но я отмахнулась».

Толстой рассказывал о фронте, рассказывал живо, в его словах рождались образы будущих героев романа. Подарил коробочку с осколками бризантного снаряда, заметив, что они приносят счастье.

Рассказ отвлек от мыслей о главном, о том, что он ведь жених – жених юной балерины. И она спросила, сказала неожиданно, когда они, собираясь выпить, подняли рюмки:

– Вас можно поздравить?

– С чем?

– Говорят, вы женитесь?

– Ах, вам уже сообщи-и-ли! – протянул он как-то пренебрежительно, словно вместо “сообщили” хотел сказать “насплетничали”. – Маргарита Кандаурова моя невеста, это верно. А поздравлять, пожалуй, преждевременно.

После этого мы долго молчали. Я слушала, как фонтанчик ронял слезы в бассейн – кап-кап-кап. Толстой дымил трубкой, задумчиво прищурясь глядел мимо меня в сторону. Потом сказал, вздохнув:

– Все это совсем не так просто, уверяю вас. Я даже не знаю, как вам объяснить это. Маргарита – не человек. Цветок. Лунное наваждение. А ведь я-то живой! И как все это уложить в форму брака, мне до сих пор неясно.

Его недоуменно расширенные глаза остановились на мне, словно ожидая ответа. Но чтобы ответить, надо было сделать над собой усилие, такая внезапная усталость и безразличие овладели мною. И было все равно, замечает ли Толстой эту перемену во мне, нет ли.

Еле слышно, как будто не ему говорила, а самой себе, я сказала:

– Одного не могу понять, почему вы здесь, а не там?»

Чего она ожидала? Быть может, заявления о том, что не все еще решено, что она, Наталья, не выходит из его сердца, а потому он здесь, потому сразу с вокзала приехал именно к ней.

Но он пояснил с убийственной простотой.

«– У Маргариты репетиции по утрам, – словно оправдываясь, объяснил он, – вечером танцует. Я к ней перед спектаклем заеду, непременно.

Это уже было просто смешно.

– С вами можно окончательно запутаться, – сказала я, – не человек вы, а сплошной ребус!

Эта аттестация ему понравилась, и мы оба повеселели.

– Я тоже “штучка с ручкой”, как и вы, – засмеялся он. (Штучка с ручкой – было мое прозвище в “обормотнике”)».

Понять Толстого Наталье Васильевне было сложно, но она и не стала стараться понять. Она была словно под гипнозом. Начались встречи, причем пока дома у Крандиевских. Причем она понимала, что он выбирает время таким образом, чтобы не лишать себя возможности быть с невестой. Он не скрывал, что весь вечер проводит на балетных спектаклях, после которых обязательно провожает невесту домой, и лишь после этого, хотя уже и поздно во времени, отправляется к Крандиевским.

Наталья Васильевна писала:

«Время шло. Визиты Толстого стали почти ежедневными. Уже ничего нельзя было ни понять, ни объяснить, да я и не пыталась это делать. Не все ли равно, думала я, каким словом определить то, что не поддается определению. И почему все отношения на свете должны упираться непременно в любовь? В дни, свободные от ночных дежурств, установился такой обычай: с двенадцати до пяти Толстой работал (он писал тогда пьесу “День битвы”), вечер проводил в Большом театре, где танцевала Кандаурова, а после спектакля, отвезя ее домой, ехал на Хлебный. Мы с сестрой уже привыкли к тому, что ночью, во втором часу, когда в доме уже все спали, раздавался звонок.

– Кто? – спрашивала Дюна через цепочку, и Толстой низким басом отвечал неизменно одно и то же:

– Ночная бабочка!

А. Н. Толстой во время Первой мировой войны

Это звучало как пароль. Дюна впускала, и, если Толстой был в хорошем настроении, то, не снимая шубы, сразу делал “беспечное” лицо, какое должно быть у бабочки, и начинал кружить по комнате, взмахивая руками, – изображал полет. А Дюна хватала игрушечный сачок моего сына и принималась ловить бабочку, стараясь колпачком из розовой марли накрыть Толстому голову. Это было смешно, мы дурачились и хохотали, как дети, зажимая себе рот, чтобы не разбудить спящих. Потом пили ночной чай у меня в комнате…»

Она приняла такую форму общения:

«Мы говорили об искусстве, о творчестве, о любви, о смерти, о России, о войне, говорили о себе и о своем прошлом… после таких бесед еще недоуменнее металось сердце, пугаясь самого себя, а скрытый магнит отношений наших вытягивал иной раз на поверхность такие настроения и чувства, которые обоим нам надлежало прятать: обиду, раздражение, досаду».

Что это было? Погоня за двумя зайцами? Нет, тут иное. Видимо, тот ангельский цветок, которым в его представлении была Маргарита, действительно цветком и оставался. Причем цветком, на который надо всю жизнь дышать, согревая его и не позволяя увянуть. С Маргаритой невозможно было вот так ночи напролет говорить на самые различные темы и ощущать духовную общность.

В воспоминаниях Натальи Васильевны показано развитие отношений шаг за шагом…

«Помню, однажды вечером, подбрасывая полено в мою печь, Толстой занозил себе палец. Я вынула занозу пинцетом, прижгла йодом. Он сказал:

– Буду теперь каждый день сажать себе занозы. Уж очень хорошо вы их вынимаете, так же легко и не больно, как делала покойная мать.

Я промолчала, ваткой, намоченной в одеколоне, вытерла пинцет, потом пальцы.

Толстой продолжал:

– В одну из наших встреч, прошлой зимой, вы как-то раз сказали, что для женщины любить – это значит прежде всего оберегать, охранять. Это вы правильно сказали.

В тот вечер состояние “стиснутых зубов” было особенно сильно во мне, и разговоры о любви были некстати.

– Охота вам вспоминать афоризмы из прошлогоднего флирта, – сказала я жестко.

– Флирта? – переспросил Толстой. – Вы называете флиртом прошлогодние наши встречи?

– А как же назвать их иначе?

– Не знаю, – сказал он, – впрочем, – он посмотрел на меня, неприязненно прищурясь, – для вас они, пожалуй, действительно были флиртом.

– А для вас?

– Ну, это уж мое дело, – оборвал он разговор и, насупясь, принялся набивать трубку.

Это было слишком. Такой несправедливости нельзя было вынести.

– Вы страус, – воскликнула я с отчаянием, – боже мой, как я устала откапывать вашу голову, зарытую в песок!

– А вы! – подхватил он. – Вы-то сами разве не страус? И притом дьявольски хитрый!

– Почему хитрый?

– Потому что оглядываетесь. Одним глазком на опасность – и опять в песок, на опасность – и опять в песок.

Он это изобразил так потешно, что нельзя было не рассмеяться. Но я тут же подумала: “Осторожно! Он, оказывается, не так слеп и разбирается во мне неплохо”».

Эти встречи были одновременно желанны и мучительны, даже, порой, невыносимы. А когда однажды Толстой явился в три часа ночи, пояснив, что после выступления на благотворительном вечере у него разболелась голова, что его одолевает бессонница, от которой спасение – она: «посижу около вас минут десять» – и пройдет, она подумала: «Значит, я еще средство от бессонницы», заявила, что есть два верных средства. Первое – читать в постели «Илиаду» Гомера (гекзаметр укачивает, как люлька). И второе – на пять минут перед сном опускать ноги в таз с холодной водой. Решила для себя: «Пора все это кончать», тем более «обещала и сыну, и мужу рождественскую елку зажечь в Петербурге, у себя дома, на Спасской улице».

Но человек предполагает, а Бог располагает. Борьба с самой собой, борьба со своими чувствами истощила. Ведь, по словам Натальи Васильевны, тоже весьма метким, «чтобы врага победить, надо не только знать его, надо его угадывать, ибо чаще всего он нападает замаскированный». И далее: «Я это говорю, припоминая свою борьбу с нарождавшимся чувством, прикрывавшим себя разнообразными масками. Чтобы убить его, я била, зажмурясь от страха, мимо, не по тому месту. Все во мне было в синяках от этих ушибов, а чувство оставалось невредимым. И неизвестно, чем бы кончилось это самоистязание, если бы помощь не пришла со стороны. Я заболела. Тяжелая форма гриппа осложнилась воспалением ушей. Был момент, когда родители мои перепугались и разговор шел об операции».

Выздоровление шло медленно. Но однажды, когда она еще не совсем поправилась, сестра вошла в комнату и, не зажигая свет, хотя были сумерки, спросила:

– Ты хочешь видеть Толстого? Он здесь, в передней.

«Толстой вошел робко, как входят к больным, словно стесняясь своего здоровья, своего благополучия, своих размеров. Он взял мою руку и долго не выпускал ее, держал бережно.

– Вам лучше? – спросил. – Мне вас плохо видно. – И, вглядываясь в мое лицо, наклонился, сказал: – Похудели, похорошели.

<…>

Разговаривать мы продолжали почему-то шепотом, и о чем разговаривали в тот вечер – не стоит писать. Не терпят иные слова прикосновения, даже пером, а бумага – равнодушна и слишком шершава для них».

А роман развивался действительно как любовный детектив, с намеренными торможениями развития сюжета. Она чувствовала «торжествующую уверенность в том, что любима», хотя «об этом еще не было сказано ни слова, но уверенность крепла… с каждым днем».

Наталья Васильевна писала:

«Мы продолжали встречаться так же часто, но теперь все было по-другому. Толстой был молчалив, задумчив, сосредоточен. Впервые, в измененном, похудевшем лице его, в глазах, подолгу на меня устремленных, я видела страдание. Мне оно было как вода жаждущему… И при виде его страданий все во мне расцветало в новой уверенности, все пело беззвучно: он любит меня! Он любит меня!»

И вот тут, когда казалось, что все разрешится со дня на день, приехал муж и сообщить об этом суждено было именно Толстому, который заглянул в гости, но узнал, что Наталья в зале Благородного собрания на одном из благотворительных концертов, и решил найти ее там. Его-то и попросила прислуга передать телеграмму.

«“Встречай завтра утром скорым”, – телеграфировал муж. Я показала телеграмму сестре, потом Толстому.

– Так, – сказал он, прочитав, и сразу замолк.

Сестра отошла в сторону, и только тогда, обратясь ко мне, он спросил тихо:

– Что же теперь будет?

– Не знаю, – ответила я, – надо возвращаться в Петербург».

Это торможение одновременно явилось и толчком для принятия решения Толстым. Телеграмма все высветила и прояснила:

– Чепуха! – воскликнул он. – Разве вы сами не понимаете, что это невозможно?

Не знаю, какие противоречивые чувства заставили меня в эту минуту вспомнить о Маргарите. Я ответила:

– Не забывайте, что вы не один, с вами остается ваша невеста.

Он посмотрел на меня пристально, испытующе, словно хотел проверить, всерьез ли я говорю это, и, убедившись, что насмешки нет, сказал:

– Сейчас уже поздно вспоминать о Маргарите, и вы это прекрасно знаете сами. – Помолчав, он добавил с горечью: – Все же я думал, что вы и умнее, и честнее в отношении меня.

– Я вас не понимаю.

– Меня понять нетрудно, – сказал он…

<…>

Домой после концерта возвращались пешком. Толстой провожал нас и, доведя до подъезда, хотел, как обычно, подняться наверх, посидеть за ночным чаем. Но я стала прощаться, сказала: мне завтра очень рано вставать, ехать на вокзал.

– Ну что ж, – вздохнул Толстой, – лягу в сугроб и буду лежать до утра. – И, раскинув руки, он плашмя повалился на спину в высокий сугроб у подъезда.

Мы постояли над ним, посмеялись, потом я сказала:

– Бросьте дурачиться, простудитесь, – вместе с сестрой стала подниматься по лестнице.

Пока я снимала ботики в передней, Дюна не раздеваясь подбежала к окну и высунулась в форточку. – Ну что, лежит? – спросила я.

– Лежит! – крикнула Дюна и, обернувшись, добавила: – Ну, что с ним делать? Позвать?

– Зови.

Дюна свистнула в форточку, крикнула:

– Чайник на столе. Поднимайтесь!

Но Толстой не поднялся. Прильнув к оконному стеклу, надышав и протерев кружок в морозных его узорах, я видела, как фигура Толстого медленно удалялась в лунном свете по узкому белому коридору переулка, пока не скрылась за поворотом.

“Что же теперь будет с нами?” – подумала я и долго не могла отойти от окна, словно там, за ним, оставила самое дорогое».

Алексей Толстой сдаваться не собирался. Когда приехал муж, он совершил поступок сумасбродный. Пришел в гости. Но прийти в гости один он, естественно, не мог. И придумал невероятный вариант.

Наталья Васильевна вспоминала о своих вполне понятных переживаниях, о том, как мучилась она от одной мысли, что рано или поздно нужно будет рассказать мужу о своих отношениях с Толстым. И хотя отношения, если посмотреть на них со стороны, были безобидны, она-то понимала, что любовь озарила не только ее, но и его сердце. Она писала:

«Неужели придется все сказать ему? Я чувствовала себя так, словно занесла нож над усталым человеком, отдыхающим у меня на плече. Жестокость неизбежного удара пугала меня, я сомневалась, хватит ли сил его нанести. Была даже враждебность какая-то к Толстому, в эту минуту участнику предательства, – таким вдруг представилось мне мое новое чувство».

И вот тут произошло то, чего она никак не ожидала:

«В столовую в это время вбежала Дюна в рабочем халате:

– Ты знаешь, кто у меня в мастерской?

– Кто?

– Толстой с Маргаритой. Он хочет, чтобы я лепила ее. Ты не зайдешь?

Я не ответила, вместо этого сказала:

– Надо в таком случае распорядиться о чае, – и, позвонив на кухню, долго стояла растерянная, не соображая сразу, как объединить вокруг самовара странную комбинацию людей, собравшихся сегодня в доме.

Наталья и Надежда Крандиевские

Но за чаем было все на редкость благополучно, даже слишком оживленно, благодаря возбужденному состоянию Толстого. Он говорил много, пожалуй – один за всех: неумеренно острил, сыпал анекдотами и даже изображал какие-то эпизоды в лицах».

Заметил ли он что? Во всяком случае, уезжая, сказал:

– Если б у меня не было доверия к чистоте твоих помыслов, я бы не уезжал спокойно, оставляя тебя. Но ведь ты не просто бабенка, способная на адюльтер. Ты человек высокий, честный…

«Я слушала его, стиснув зубы, думала безнадежно: ни высокий, ни честный, ни человек, просто – бабенка! И мне было жалко себя, своей неудавшейся чистоты, своей неудавшейся греховности: ни богу свечка, ни черту кочерга. Жизнь впустую».

И вот час настал…

«С вокзала я вернулась домой поздно.

– Вас ждут, – сказала прислуга, отпирая мне дверь.

Не раздеваясь, я вошла к себе, повернула выключатель. Из кресла у окна поднялся Толстой.

– Вы? – воскликнула я. – Что вы здесь делаете?

Он не ответил, подошел и молча обнял меня.

Не знаю, как случилось потом, что я оказалась сидящей в кресле, а он – у ног моих. Дрожащими от волнения пальцами я развязала вуаль, сняла шляпу, потом обеими руками взяла его голову, приблизила к себе так давно мне милое, дорогое лицо. В глазах его был испуг почти немыслимого счастья.

– Неужели это возможно, Наташа? – спросил он тихо и не дал мне ответить.

…Через три дня я выехала одна из Москвы в Петербург для последних решительных объяснений с мужем. Я предвидела, что они будут тяжелы, но неизбежность их стала очевидной. Этого требовало новое чувство, таить которое я не могла больше и не хотела».

Итак, в декабре 1914 года Толстой наконец решился и сделал предложение Наталье Васильевне Крандиевской.

Она после этого объяснения поспешила уехать в Петербург.

А следом полетели письма:

«Наташа, душа моя, возлюбленная моя, сердце мое, люблю тебя навеки. Я знаю то, что случилось сегодня – это навек. Мы соединились сегодня браком. До сих пор я не могу опомниться от потрясения, от той силы, какая вышла из меня и какая вошла из тебя ко мне. Я ничего не хочу объяснять, ничему не хочу удивляться. Я только верю… всем моим духом… что нас соединил брак, и навек. Я верю, что для этого часа я жил всю свою жизнь. Так же и ты, Наташа, сохранила себя, всю силу души для этого дня. Теперь во всем мире есть одна женщина – ты… Неужели настанут такие дни, когда я буду сознавать, что каждое мгновение она со мной. Какое счастье! Оно не померкнет и не может никогда померкнуть, потому что наша любовь вся в движении, она на единственном, только одном пути, потому нет конца, все же другие возвращаются к своему началу…»

На какое-то время отступило все – война, работа, командировки, творчество. Он жил надеждой, что все сложится и что Наталья станет его женой. Снова, уже в третий раз, он боролся за свое счастье, надеясь, что эта борьба уже окончательна.

И в третий раз пришло счастье

Поэтические посвящения являются высшей формой проявления любви. Даже тот, кому не дан поэтический талант, старается послать предмету своего обожания песни или стихи, пусть не свои, но всколыхнувшие душу и выражающие то, что чувствует он сам. Ну а когда любит поэтическая душа, литература обогащается подлинными шедеврами.

Сколько таких шедевров известно нам! Это и «Я помню чудное мгновенье» Пушкина, и «Нет, не тебя так пылко я люблю…» Лермонтова, и прекрасный «Денисьевский цикл» Тютчева, и «Милый друг, истомил тебя путь» философа Владимира Соловьева, и блоковское посвящение Менделеевой. Это только так, навскидку… Но особое место в любовной поэзии занимают стихи поэтесс – и самых известных, таких как Анна Ахматова и Марина Цветаева, и менее известных, среди которых можно назвать Наталью Крандиевскую…

В те дни, когда развивались их отношения с Алексеем Толстым, она писала…

Мороз оледенил дорогу.

Ты мне сказал: «Не упади».

И шел, заботливый и строгий,

Держа мой локоть у груди.

Собаки лаяли за речкой,

И над деревней стыл дымок,

Растянут в синее колечко.

Со мною в ногу ты не мог

Попасть, и мы смеялись оба.

Остановились, обнялись…

И буду помнить я до гроба,

Как два дыханья поднялись,

Свились, и на морозе ровно

Теплело облачко двух душ.

И я подумала любовно:

– И там мы вместе, милый муж!

Наталья Васильевна вспоминала:

«Толстому я не позволила сопровождать себя, но он после нескольких писем и телеграмм, посланных вдогонку, выехал все же через неделю вслед за мной вместе с сестрой моей, Дюной. Свидание произошло в гостинице “Франция”, на Морской. Оно решило нашу дальнейшую судьбу. Я до сих пор помню огненно-красную дорожку ковра, ведущую по коридору в полутемную комнату, где пылал камин, где ждал меня Толстой, где мы плакали, обняв друг друга. На другой день он тайно от мужа увез меня в Москву.

Гостиница «Франция» на Морской улице

С вокзала на Хлебный мы ехали по Садовой. Был воскресный день, и автомобиль еле пробирался по Трубной площади в толчее традиционного птичьего рынка.

В окно машины просунулась голова:

– Турманов купите, барин!

– Давай.

– Парочку?

– Всех давай, – сказал Толстой, и клетка с дюжиной белых голубей на ходу была вдвинута в машину, загородила сидящих в ней, но никого не удивила – в этот день все удивительное казалось естественным.

У родителей на Хлебном был радостный переполох встречи: возгласы, поцелуи, расспросы, объятия, и надо всем этим метались по комнате обезумевшие голуби, выпущенные из клетки, стукались о потолок, о мебель, бились в стекла, садились на плечи, на стол, оставляли следы на скатерти.

– Ничего, – говорила мама, одновременно и смеясь, и вытирая слезы, – это к счастью.

И все мы в это верили».

И они соединили свои судьбы. После возвращения Алексея Толстого из очередной командировки поселились в Москве на улице Малая Молчановка, 8, в знаменитом доме со львами.

Первый вопрос: как все прошло с мужем? Каким образом убедила его в необходимости развода?

Рассказывала долго, с трудом. Мало приятного вспоминать подобные эпизоды. Толстой слушал с жадностью. Нет, не из любопытства. Такие эпизоды для писателя просто кладезь. Где, каким образом можно узнать такое? А придумать? Придумать не получится. Сложно придумать.

И вот спустя годы тот рассказ Толстой вставил в свой роман «Хождение по мукам». Первая часть трилогии – «Сестры». Именно так – в этом признавался сам.

Объяснения Кати с мужем… ведь именно с Натальи Васильевны он писал Катю.

Подъезд Дома со львами. Современный вид

«Николай Иванович говорил возбужденным и бархатным голосом, глаза его стали круглыми, нож полосовал воздух. Екатерина Дмитриевна стояла около, держась за спинку кресла. Когда он выговорился и опять принялся разрезать журнал, – она подошла и положила ему руку на волосы:

– Коленька, тебе будет очень больно то, что я скажу. Я хотела скрыть, но вышло так, что нужно сказать…

Николай Иванович освободил голову от ее руки и внимательно вгляделся:

– Да, я слушаю, Катя.

– Помнишь, мы как-то с тобой повздорили, и я тебе сказала со зла, чтобы ты не был очень спокоен на мой счет… А потом отрицала это…

– Да, помню. – Он положил книгу и совсем повернулся в кресле. Глаза его, встретясь с простым и спокойным взором Кати, забегали от испуга.

– Так вот… Я тебе тогда солгала… Я была тебе неверна…

Он жалобно сморщился, стараясь улыбнуться. У него пересохло во рту. Когда молчать уже дольше было нельзя, он проговорил глухо:

– Ты хорошо сделала, что сказала… Спасибо, Катя…»

Толстой говорил, что выдумывать ничего надобности не было – сцена описана почти точно.

«В дверях, из-за портьеры, боком, появлялся Николай Иванович. Руки его были спрятаны за спиной.

– Бессонов? – спросил он, с улыбкой покачивая головой.

И продвинулся в столовую.

Екатерина Дмитриевна не ответила. На щеках ее выступили пятна, глаза высохли. Она стиснула рот.

– Ты, кажется, думаешь, Катя, что наш разговор окончен. Напрасно.

<…>

Николай Иванович побагровел, но сейчас же в глазах мелькнуло прежнее выражение – веселенького сумасшествия.

– Вот в чем дело, Катя… Я сейчас сидел там, где ты меня оставила, и, в сущности говоря, за несколько минут пережил то, что трудно вообще переживаемо… Я пришел к выводу, что мне нужно тебя убить… Да, да.

<…>

У Екатерины Дмитриевны презрительно задрожали губы:

– У тебя истерика… Тебе нужно принять валерьянку, Николай Иванович…

– Нет, Катя, на этот раз – не истерика…

– Тогда делай то, за чем пришел, – крикнула она… и подошла к Николаю Ивановичу вплоть. – Ну, делай. В лицо тебе говорю – я тебя не люблю.

Он попятился, положил на скатерть вытащенный из-за спины маленький, “дамский” револьвер, запустил концы пальцев в рот, укусил их, повернулся и пошел к двери. Катя глядела ему вслед. Не оборачиваясь, он проговорил:

– Мне больно… Мне больно…

Тогда она кинулась к нему, схватила его за плечи, повернула к себе его лицо:

– Врешь… Ведь врешь… Ведь ты и сейчас врешь.

– Вот, Дашенька, – сцена из третьего акта, с выстрелом…»

Сцена, описанная в романе, по признанию Натальи Васильевны, описана почти точно, лишь с некоторыми необходимыми литературно-художественными домыслами.

«Разговор с мужем был долгий, говорили оба тихо и горестно, старались быть честными, не щадили друг друга, и все же у обоих осталось такое чувство, что ничего этим разговором не достигнуто, и не понято, и не спаяно.

Николай Иванович, оставшись один, до рассвета сидел у стола и вздыхал. За эти часы, как впоследствии узнала Катя, он продумал и пересмотрел всю свою жизнь. Результатом было огромное письмо жене, которое кончалось так: “Да, Катя, мы все в нравственном тупике. За последние пять лет у меня не было ни одного сильного чувства, ни одного крупного движения. Даже любовь к тебе и женитьба прошли точно впопыхах. Существование – мелкое, полуистерическое; под непрерывным наркозом. Выходов два – или покончить с собой, или разорвать эту лежащую на моих мыслях, на чувствах, на моем сознании душевную пелену. Ни того, ни другого сделать я не в состоянии…”»

Зачастую именно благодаря художественным произведениям мы получаем возможность узнать о жизни писателей.

Итак, с мужем покончено. Они вместе, вместе, и, как казалось, навсегда.

Шла война, но и в суровую годину человек может быть счастлив, если рядом любимая, если связаны они нетленной нитью, если понимают друг друга с полуслова. Такое у Алексея Толстого было впервые. Первые два брака – и законный, и незаконный – этого ему не дали.

Когда сообщили о женитьбе Алексея Николаевича на Наталье Крандиевской, Софья писала:

«Я… узнав через некоторое время о предстоящем браке Алексея Николаевича с Натальей Васильевной Волькенштейн, я обрадовалась, считая, что талант его найдет себе верную и чуткую поддержку. Наталья Васильевна, дочь издателя Крандиевского и беллетристки, сама поэтесса, была в моем сознании достойной спутницей для Толстого. Алексей Николаевич входил в литературную семью, где его творческие и бытовые запросы должны были встретить полное понимание. Несмотря на горечь расставания (а она была, не могла не быть после стольких лет совместной жизни), это обстоятельство меня утешало и успокаивало».

А когда рядом вторая половинка, когда писатель ощущает надежный тыл, и работается споро. Шла война, а они ухитрились в конце лета 1915 года отправиться в Коктебель в гости к Волошину.

Там Толстой завершил пьесу «Нечистая сила».

Эта пьеса не о войне… Она посвящена событиям предвоенным, примерно 1910–1913 годам. Южный губернский город. Мошенники, биржевые спекулянты, забастовки, незаконное овладение акциями завода. Ну и мистика. Как без мистики в смутные времена?

А смутные времена только разгораются. Война прервана Февральским переворотом. Назревают новые события, наступает кровавый закат Российской империи.

Первая разлука…

Если смотреть по письмам, то пик восторженной, всепобеждающей любви Толстого к Наталье Васильевне пришелся на 1916 год, когда он отправился по приглашению английского правительства в Туманный Альбион. Ехали большой группой: Немирович-Данченко, Набоков, Башмаков, Егоров и Чуковский. Дорога предстояла нелегкой. На пути рыскали германские подводные лодки. Оттого и прощание с Натальей Васильевной запомнилось особенно.

Она как раз заболела гриппом, переносила тяжело, и он очень беспокоился и не уставал повторять, чтобы берегла себя. Расставаться не хотелось, и он взял обещание, что Наталья Васильевна, как поправится, выправит заграничный паспорт и выедет за ним.

Наталья Васильевна вспоминала:

«Я обещала сгоряча. Но какой это был детски наивный и необдуманный план! Оставшись одна, я поняла всю его неосуществимость. В самом деле, присоединиться к официальной делегации, едущей по приглашению, мне, частному лицу, хотя бы и жене, было и бестактно, и недопустимо. Время было военное, разрешения на выезд давались с трудом и только в случаях исключительных. Я же притом еще была женой незаконной, не разведенной с первым мужем. Еще не вошло в берега взбаламученное море сплетен и пересудов вокруг наших имен. Что я могла ответить на вопрос анкеты: причина выезда? Единственным основанием моего путешествия в Англию могло быть лишь то обстоятельство, что мы с Толстым не хотим расставаться надолго. В каком смятении были сердца и в каком тумане головы, чтобы не понять всей нелепости этого плана! Правда, я первая отрезвела, письма же Толстого из Англии были все еще полны призывов, тревог и горьких недоумений, почему я не еду. Надо сказать, что и у самого Толстого было немало затруднений перед отъездом. Он писал мне из Петрограда: “…сейчас узнаю, что белобилетников за границу не пускают совсем, и как мне удастся выехать в понедельник – один бог знает. Хлопочет сэр Бьюкенен, сам писал прошение, чтобы меня пустили; одного хроменького капитана замучили совсем беготней по отделениям в штабе. Я просидел сегодня там пять часов у англичан и со всеми подружился».

Сложным был маршрут. Сначала предстояло добраться до Белоострова, затем до Торнео, откуда до шведской границы всего одна верста, причем на санках. И только затем поездом через Стокгольм в Христианию. А далее морем до Ньюкасла, что наиболее опасно. Ну и затем в Лондон.

О поездке Алексей Толстой рассказал Наталье Васильевне в письме 20 февраля из Ньюкасла: «…пишу тебе в маленькой комнате с наглухо закрытыми ставнями. Горит камин и свистят поезда. Часа четыре назад мы приехали наконец в Ньюкастл, по дороге набрались страху, так как немцы нас разыскивали, но капитан изменил курс. Завтра в 4 будем в Лондоне, и завтра же начнутся банкеты и осмотры, а через неделю поедем на фронт. Нам обещают показать немцев шагах в 50-ти. Затем повезут осматривать флот. Ньюкасл произвел на меня очень сильное впечатление, – это город верфей, кораблей и каменного угля. Везде видны гигантские краны, мосты, мачты; проносятся поезда. Вечером нет ни фонарей, ни света из окон. Множество народу бродит в темноте по улицам».

Следующее письмо было уже из Лондона. Письма словно дневники, словно своеобразный отчет о командировке. Толстой скучал и, оставаясь в свободные минуты наедине с чистым листом бумаги, словно бы прикасался к своей любимой. Командировка была очень насыщенной. Англичане хотели создать видимость того, что по-настоящему ведут войну, в то время как по-настоящему воевала только Россия. Толстой работал не покладая рук, что видно из писем. Наталья Васильевна становилась его помощницей в творчестве, в общении с печатными изданиями – газетами, журналами – и с издателями. Он писал:

«…встаем в 7 с четвертью, в 8 часов утра уезжаем на заводы, на верфи, в армию. Напечатаны ли мои две статейки? В субботу посылаю третью. И по приезде придется писать очень много. По некоторым номерам русских газет, дошедших сюда, видно, что в России не понимают значения нашей поездки. Здесь, в Англии, это – событие огромной важности: никогда, никого, никакой нации представителей в Лондоне так не принимали. Англичане страшно заинтересованы Россией и считают, что дружба с нами должна быть началом новой исторической эры».

Лондон во время Первой мировой войны

Поездки не были безопасными. Фронт есть фронт. Пули и снаряды не выбирают, они поражают в равной степени и тех, кто сражается на передовой, и тех, кто приезжает, так сказать, на экскурсию, чтобы понаблюдать за боевыми действиями. Работа военного корреспондента дома, в России, – это одно. Экскурсии на фронт в Англии – совсем другое.

11 марта Алексей Толстой сообщил: «Вчера были на позициях, в обстреливаемом и совсем разрушенном городке. Сегодня ездили в Кале, завтра отправляемся вдвоем с Набоковым в траншеи, вплоть к самым немцам». А 12 марта прибавил: «…были в 25-ти саженях от немцев, и едва Набокова и меня не убили. Бросали гранаты, и две из них разорвались в нескольких шагах, так что обдало землей и дымом. Пришлось около часу идти по траншеям, под обстрелом».

Немцы постоянно атаковали английские корабли. 16 марта Толстой рассказал, что, когда возвращались в Лондон через Ла-Манш, «пароход наш конвоировали миноносцы и воздушные корабли, потому что теперь чуть ли не каждый день немцы взрывают минами корабли. При выезде из гавани всем обязательно велят надеть пробковые пояса».

Но Алексей рвался домой, в Россию, не потому что в Англии подстерегали опасности – они были не меньшими и во время командировок в действующую армию от российских печатных изданий. Он рвался к любимой. Это было время необыкновенного взлета чувств, необыкновенного единения их любящих сердец.

И вот, наконец, командировка в Англию подошла к концу. Наталья Васильевна вспоминала:

«18 марта Толстой вернулся в Россию. Я ездила встречать его в Петроград. Оттуда вместе возвратились на Молчановку. Впечатления о поездке в Англию печатались в “Русских ведомостях”, а позднее были изданы отдельной книгой».

Все эти события откладываются в сознании с такой силой, что через годы выплескиваются на бумагу в виде романа «Хождение по мукам».

И радость, и беда

1917 год в семье Толстых начался с ожидания события радостного. Наталья Васильевна ждала ребенка. Истекали последние месяцы. Рождение его предполагалось в конце февраля – начале марта.

В начале года еще далеко не все предчувствовали, что истекают последние дни существования самодержавной государственной власти, а следовательно, и последние дни пока еще поддерживаемого этой властью порядка, поскольку не изъят еще был из среды, говоря языком церковным, удерживающий в лице русского царя.

Ничто не предвещало беды. Еще в середине декабря 1916 года Алексей Толстой был направлен в Минск по вызову председателя комитета Западного фронта при Всероссийском земском союзе Василия Васильевича Вырубова, который заведовал земскими делами при Ставке главнокомандующего Западным фронтом генерала Алексеева.

Наталье Васильевне Алексей Николаевич писал: «Сегодня выяснилось, моя должность будет состоять в следующем. В Земгоре работает 19 дружин, то есть приблизительно 50 тысяч человек, и Земский союз хочет обставить условия жизни рабочих наилучшим образом, чтобы дружины имели бани, прачечные, помещения с достаточным количеством воздуха. Инженеры, начальники дружин пренебрегают многими необходимыми удобствами для рабочих, и моя обязанность будет ревизовать дружины, улучшать условия жизни рабочих. Завтра еду знакомиться с первым учреждением под Минском».

Вот так. Никто даже представить себе не мог, что все эти задачи уже практически невыполнимы. Но все работали или по крайней мере изображали бурную деятельность, о чем упоминал в письме Толстой, сообщая, что «все здесь заняты по горло, говорят о делах, строят проекты, разъезжают, а по вечерам, часов до трех, пьют глинтвейн, который называется “горячее довольство”, и ведут холостые разговоры».

Впрочем, вскоре Толстому уже поручили новое задание: «Сейчас я нахожусь в неизвестности. Дело в том, что у нас организуется новое дело: передвижные по фронту мастерские для починки аэропланов. Меня хотят послать к Дуксу (Меллеру) для изучения деревянных частей аэропланов. На днях это должно решиться. Затем весной меня хотят послать в Киргизские степи для изучения быта киргизов. Киргизы работают здесь, на фронте, и ими очень интересуются. Я, разумеется, ни от чего не отказываюсь, пока же в неизвестности и безделье, если не считать несколько поездок. Нервы у меня приходят понемногу в порядок, и думаю, что за все время войны хорошо отдохну и наберусь впечатлений. Их здесь сколько угодно, – семейные драмы, сложности и пр. Военные впечатления меня, представь, интересуют гораздо меньше. Самое же интересное – это Земский союз, вся организация и работа. Это не случайное и не преходящее с войной, а новая формировка общества в стройную и творческую организацию».

Весной в Киргизию… Да, планов было много. Беспокоило и то, что вряд ли мог попасть на премьеру своей пьесы «Ракета», писал, что «у нас не так легко получить отпуск и нужно приноровить поездку к делу. Все-таки я гну к тому, чтобы числа 17-го, 18-го попасть в Москву. “Ракета” провалится, я уверен. Ты только не огорчайся и не волнуйся. Бог с ней…»

И Алексей Николаевич действительно не смог попасть на премьеру. Наталья Васильевна вспоминала:

«Премьера состоялась в январе в Москве, в Малом театре, с Жихаревой в главной роли. На премьере присутствовала я одна, Толстой был в Минске. Помню, сидя в ложе, маскируя меховой накидкой свой девятый месяц, я мучительно переживала и за себя, и за автора этот на редкость сумбурный и фальшивый спектакль… видимо, самой природой предназначено было нашей “Ракете” не взлететь. Я так и протелеграфировала в Минск: “Ракета не взлетела, не огорчайся, подробности письмом”. Но письмо послать не пришлось. Толстой вернулся в Москву неожиданно и раньше времени. В Минск он больше не ездил, ревизия земгоровских дружин на этом для него и закончилась. А киргизы и деревянные части аэропланов так и остались неизученными».

Малый театр в Москве. Старинная открытка

А между тем организованная преступная группировка, состоящая из клятвопреступников и вероотступников, готовила операцию по свержению с престола императора Николая II, принадлежащего к династии, поставленной на трон не какими-то заморскими кукловодами, подобными тем, что ставили на президентство пропойцу и предателя Ельцина, а народом через Земский собор 1613 года.

Император, окруженный предателями-министрами, не подозревал о масштабах заговора. Он готовил Россию и ее единственных союзников – армию и флот – к весенней кампании 1917 года, которая должна была положить конец долгой, страшной и кровопролитной войне. Все было готово для решительного удара.

Близость благих перемен в войне чувствовали все. Даже балерина Матильда Кшесинская обронила в своих мемуарах такую фразу: «18 января, Андрей (великий князь, ее будущий муж. – Н.Ш.) уехал в Кисловодск, куда доктора его послали лечиться. Он предполагал пробыть там около шести недель и к 1 марта вернуться на фронт, где ожидались крупные военные события».

В конце 1916 года состоялся так называемый Брусиловский прорыв, победная фронтовая операция, которая вывела из войны Австро-Венгрию. Русская армия была хорошо подготовлена к весенней кампании, начало которой планировалось на апрель. Германия уже – по оценке специалистов – никак не могла противостоять могущественной России.

Именно то, что Германия оказалась на грани поражения вслед за потерпевшей в 1916 году крупные неудачи Австрией, и заставляло спешить слуг темных сил зла. Бесов, как метко назвал Федор Михайлович Достоевский то отродье, что выросло на Русской земле, было вскормлено трудами русского народа и спешило расплатиться за добро черной неблагодарностью, предательством, подлостью.

И вот этому отродью, этим, по точной оценке, данной выдающимся мыслителем русского зарубежья Иваном Лукьяновичем Солоневичем «ублюдкам и питекантропам», удалось путем опять же подлости и предательства создать революционную ситуацию в столице. На подходе к городу были остановлены и загнаны в тупики десятки эшелонов с продовольствием, и прежде всего с хлебом. Необходимая обстановка для бунта была создана. Теперь дело за главным – убрать с престола царя.

Питекантропы из думы все продумали. Они понимали, почему не удался бунт декабристов. Все очень просто. Тогда предатели России выступили открыто, публично, на глазах народа, а народ видел в государе своего батюшку, видел в нем спасителя от произвола чиновников и крепостников. Народ верил царю. Точнее, конечно, императору, хотя долгие годы после провозглашения империи в обиходе говорилось – царство, царь…

Нужно было все делать тайно. Как говорится в духовных книгах – изъять из среды удерживающего. Изъять удерживающего от хаоса, от свободы в творении беспредела и преступлений.

Наталья Васильевна вспоминала: «В больнице узнала о событиях, перевернувших государственный строй России. Как и все вокруг, мы с Толстым были подхвачены головокружительным вихрем свободы. Жизнь развертывалась по новым спиралям и неслась с лихорадочным темпом к целям, еще неясным. У всех оказалось уйма новых обязанностей, деловой суеты, заседаний, митингов и банкетов».

Алексей Толстой приветствовал переворот, поскольку не разобрался в истинных целях предателей России. Он даже пошел на службу, и 29 марта Толстой был назначен комиссаром по регистрации печати.

А жизнь продолжалась… Наконец Наталья Васильевна получила развод, и 7 мая они наконец обвенчались с Алексеем Николаевичем, а спустя три недели крестили сына Никиту.

Страна летела в пропасть, но в литературном мире, напротив, все относительно, конечно, налаживалось.

Наталья Васильевна рассказала в своих мемуарах: «Открылось первое литературное кафе на Кузнецком мосту – “Трилистник”. Здесь, на помосте между столиками, выступали московские поэты и писатели с чтением последних своих произведений, причем каждые три дня программа менялась. Выступали: Эренбург, Вера Инбер, Владислав Ходасевич, Марина Цветаева, Амари (Цетлин), Борис Зайцев, Андрей Соболь, Осоргин, Шмелев, мы с Толстым и многие другие. Заново организовывалось книгоиздательство писателей. Толстой был выбран в состав правления».

А летом даже выехали на дачу в подмосковное Иваньково.

И все же постепенно Толстой начинал понимать, что рано радовался перевороту. «Бесформенно-восторженное настроение первых недель постепенно спадало, – вспоминала Наталья Васильевна. – Вести с фронта были тревожны, усилилось дезертирство. Все больше накалялась атмосфера митингов. Растерянность в интеллигентских кругах росла с каждым днем. Новое, труднопонимаемое, неуютное и даже зловещее лезло изо всех щелей. Видя это, кое-кто приуныл, кое-кто струсил, кое-кто уже подумывал, не пора ли загнать обратно в бутылку выпущенного из нее “злого духа свободы” и как это сделать».

Илья Эренбург в молодости

Но было поздно. Самодержавную власть восстановить было невозможно, да ведь никто из тех, что прорвался в верхние эшелоны, опирался на помощь извне, и не позволил бы «загнать джина в бутылку».

Иван Алексеевич Бунин в очерке «Третий Толстой» писал:

«Лично я не раз бывал свидетелем того, как мучили его вопросы и загадки, где бы, у кого бы сорвать еще что-нибудь “в долг” на портного, на обед в ресторане, на плату за квартиру; но иных что-то не помню».

А ведь нужно было содержать семью. А революция – это разруха, а разруха – это голод.

Наталья Васильевна вспоминала:

«Весной 1918 года в Москве начался продовольственный кризис. Назревал он постепенно, возвещали о нем очереди возле магазинов, спекулянты и первые мешочники. Но все же обывателей, еще не искушенных голодом, он застал врасплох. Я помню день, когда прислуга, вернувшись с рынка, объявила, что провизии нет и обеда не будет.

– То есть как это не будет? Что за чепуха? – возмутился Толстой, которому доложили об этом. – Пошлите к Елисееву за сосисками и не устраивайте паники.

Но выяснилось, что двери “жратвенного храма” – магазина Елисеева – закрыты наглухо и висит на них лаконичная надпись: “Продуктов нет”. (“И не будет”, – приписал кто-то сбоку мелом.) Надпись эта, а в особенности приписка выглядели зловеще. Пищевой аврал, объявленный в тот день в нашем доме, выразился в блинчиках с вареньем и черным кофе. Он никак не разрешил общего недоумения – что же будет завтра.

Москва в 1918 г.

В это время антрепренер Левидов вел переговоры с Толстым, предлагая концертное турне по Украине (Харьков, Киев, Одесса). На Украине было сытно, в Одессе соблазняло морское купанье и виноград. Толстой уговаривал меня ехать с ним и забрать детей – использовать поездку как летний отдых».

Появилась возможность вырваться из Москвы и перебраться в те края, где, как казалось, можно было пересидеть смуту, обрушившуюся на Россию.

Наталья Васильевна вспоминала:

«В июле мы выехали всей семьей (исключая Марьяны, оставшейся с матерью) на Курск, где проходила в то время пограничная линия. С нами ехала семья Цейтлиных, возвращавшаяся в Париж. Позднее в своей повести “Ибикус” Толстой описал это путешествие с фотографической точностью и так ярко, что мне прибавить к этому нечего».

«Ибикус». Что это означает? Почему так названа повесть? В «Википедии» говорится: «Ибикус – говорящий череп, символ смерти. Упомянут у А. Н. Толстого как карта из гадательной колоды девицы Ленорман под названием «Символ смерти, или говорящий череп Ибикус».

Попробуем разгадать эти загадки.

Современники отмечали, что Алексея Толстого давно интересовала судьба французской прорицательницы и гадалки Марии Анны Аделаиды Ленорман (1772–1843). Легенды о ее пророчествах не просто были похожи на правду, они подтверждались историческими фактами. В 1790 году Ленорман открыла собственный гадательный салон на Рю де Турнон, который посещали и королева Франции Мария-Антуанетта, и лидер якобинцев Жан-Поль Марат, и его соратники Максимилиан Робеспьер и Сен-Жюст.

Марии-Антуанетте Ленорман заявила:

«Вам осталось жить несколько лет, ваше величество. Вас ждет гильотина».

Спустя четыре года после предсказания королева была приговорена Конвентом к смертной казни и ее отправили на гильотину.

Лидерам революции Ленорман заявила, что все подвергнутся казни, а Марату, Робеспьеру и Сен-Жюсту предрекла: «Вы будете первыми, кому отсекут головы». Мюрат был зарезан с собственной ванне, Робеспьер и Сен-Жюст казнены на гильотине.

Наполеон тоже решил узнать свою судьбу и явился к предсказательнице. Она потрясла его заявлением о том, что поход на Россию станет катастрофой, что французская армия погибнет, а он будет сослан и отравлен.

Маршал Бернадот, сопровождавший императора, пытаясь его успокоить, обещал разоблачить, как он выразился, шарлатанку. Прикинувшись влюбленным богатеем, он пригласил ее покататься на лодке. Но едва отплыли от берега, Ленорман спросила:

– Что вам угодно, маршал Бернадот? Вы хотите узнать свою судьбу?

Тот и ответить не успел, как она пророчествовала:

– Вам суждено стать королем Швеции и Норвегии…

Удивленный маршал вскочил так быстро и неловко, что лодка опрокинулась. Он едва сумел выбраться на берег. А Ленорман понесло течением, и она могла погибнуть, если бы не зацепилась корсетом за плывшую по реке корягу. Ее скоро заметили рыбаки и спасли.

Став королем, Бернадот прислал гадалке дорогое кольцо с аметистом в резной шкатулке.

Молва о прорицательнице вышла далеко за пределы Франции. У нее побывал даже император Александр Первый. Ленорман заявила, что ждет его долгая жизнь, но только в том случае, если сам уйдет с престола. Иначе погибнет мучительной смертью, как погиб его отец император Павел Первый.

Александр Первый, а теперь уже известно, что под его именем правил Россией старший внебрачный сын Павла Петровича Симеон Афанасьевич Великий, как две капли воды похожий на Александра Павловича, уже сам начинал понимать, что не сносить ему головы на престоле.

Мария Ленорман

Об этой истории я подробно и аргументированно рассказал в книге «Александр I в любви и супружестве. Судьба победителя Наполеона», вышедшей в издательстве «Вече» в 2020 году, Предсказания Ленорман пали на хорошо удобренную почву, и он, находясь в Таганроге, в ноябре 1825 года имитировал смерть, покинул престол и через некоторое время появился в Сибири, где действительно прожил долгую жизнь под именем старца Феодора Козьмича.

Побывали у прорицательницы и будущие декабристы Павел Пестель и Сергей Муравьев-Апостол. На просьбу открыть их судьбу она твердо заявила:

– Вас ждет казнь через повешение.

Муравьев-Апостол усомнился:

– Дворян в России не вешают! Для дворян существует казнь через расстреляние…

– Для вас сделают исключение, – твердо заявила прорицательница.

Известно, что после подавления декабрьского бунта пятеро руководителей были приговорены к казни через повешение. Среди них – Павел Пестель и Сергей Муравьев-Апостол.

Словом, все эти предания, как уже говорилось, не были пустыми преданиями. Алексей Толстой в годы, когда мистика, гадания, столоверчения захлестнули Россию, изучил биографии великих мистиков, и они отложились в памяти, чтобы когда-то выстрелить в литературных произведениях.

Ему запомнилось, что Ленорман гадала по цветам, запахам, по форме головы, капли крови в воде, использовала нумерологию, хрустальные шары, хиромантию, но основным способом все же оставались карты, которые она читала непостижимым образом.

Название повести «Ибикус» упомянуто не случайно. Это добавление к заглавию символизировало крах надежд на триумфальное возвращение в Россию и постепенную гибель эмиграции.

В книге читаем…

«Однажды он (главный герой Невзоров. – Н.Ш.) купил на Аничковом мосту у мальчишки за пятак “полную колоду гадальных карт девицы Ленорман, предсказавшей судьбу Наполеона”. Дома, после вечернего чая, разложил карты, и вышла глупость: “Символ смерти, или говорящий череп Ибикус”. Семен Иванович пожалел о затраченном пятаке, запер колоду в комод. Но, бывало, выпьет с приятелями, и открывается ему в трактирном чаду какая-то перспектива».

Символ смерти! Уже само бегство из России не предвещало ничего хорошего…

Вот строки из «Ибикуса», повествующие о поездке…

«Ехать пришлось уже не в бархатном купе с горшочком. Семен Иванович три дня простоял в проходе вагона, набитого пассажирами сверх всякой возможности. Весь поезд ругался и грозился. В ночной темноте от него, как от черного кота, сыпались искры.

Пролетали ободранные железнодорожные станции с разбитыми окнами, угрюмые села, запустевшие поля, ободранные мужики, пустынные курские степи. Даже в сереньком небе все еще чудилось неразвеянное, кровавое уныние несчастной войны.

<…>

В Курске пришлось около суток сидеть на вокзале, где среди пассажиров передавались жуткие россказни. Здесь Семен Иванович спрятал мешочек с валютой на нижней части живота, вполне укромно. Выехали на границу ночью, в теплушках. На каждой станции подолгу дергались, иногда принимались ехать назад, к Курску, причем в теплушках начиналась тихая паника. Наконец на рассвете остановились на границе.

Курск в революционные годы

Семен Иванович осторожненько вышел из вагона. Место было голое, пустынное. Бледный свет зари падал на меловые холмы, источенные морщинами водомоен. На путях стоял одинокий вагон, где сейчас спал пограничный комиссар. Несколько телег и мужики стояли поодаль, дожидаясь седоков, чтобы перевезти их через нейтральную полосу к немцам».

Немцы под Курском… Вот к чему привела Февральская революция. И напрасно обвиняют большевиков в развале России. Не большевики свергли царя. Царя свергли выпестованные Антантой предатели, которые и играли на Антанту.

А впереди была Одесса, впереди были большие надежды, которым не суждено сбыться. Бунин отметил: «В великую Октябрьскую революцию Толстой растерялся… Уехал в Одессу, зиму прожил там».

По дороге вел дневник. В Киеве, к примеру, записал:

«Днепр. Прозрачный воздух. Ясно-голубые дали. Белые песчаные острова, низкие, точно ножом срезанные берега. Лодочки рыбаков. Водяные мельницы. Розоватые облака, отраженные в воде. На пароходе большой мужик-слепец кривит рот, поет под гармонию про несчастного солдата. Ночью в дымных облаках – луна. На темном берегу песни, женский смех. Струи воды, скользящие вдоль песка, вдоль мшистых свай конторки».

Природа жила своей жизнью, не прерванной войной и революцией. А вот судьбы людей были разорваны, надломлены, искорежены.

Киев, Харьков… Везде останавливались ненадолго. И о каждой остановке оставались впечатления. В Харькове пришли журналисты местной газеты. Всем хотелось слышать мнение писателя о событиях. В интервью местной газете «Южный край» Толстой заявил: «Я верю в Россию. И верю в революцию. Россия через несколько десятилетий будет самой передовой в мире страной. Революция очистила воздух, как гроза. Большевики в конечном счете дали сильный сдвиг для русской жизни. Будет новая, сильная, красивая жизнь. Я верю в то, что Россия подымется».

Вот только Толстой в ту пору еще не понимал, каким образом поднимется она.

Южные края еще не были разорены, еще шла жизнь, в том числе и творческая, литературная. Алексей Толстой проводил встречи, на которые собиралось очень много слушателей. Особенно привлекали «вечера интимного чтения». Такие встречи давали средства к существованию.

И везде Толстой встречал веру в то, что вот сейчас появится новый герой и победит большевиков. Называли Деникина, Врангеля, Колчака.

Не все понимали, что всё тщетно. Не все понимали, кто главный виновник смут в России.

Бежать или остаться – дело совести!

Одесса встретила Алексея Толстого неприветливо. Еще были надежды, что все ненадолго, что стоит пересидеть немного на юге, в тепле… Но извозчик, который вез с вокзала, услышав, что Толстой приехал переждать бури, насмешливо проговорил:

«– А что же вы думаете, помещик три-четыре службы в городе имеет, захочет, все деньги в одну ночь проиграет в карты. A мы на него работай. А на что ему земля? Десять лет будем бунтовать, с голыми руками пойдем, ружья отнимем, свое возьмем. Это пока малые бунты, понемножку, а вот все крестьянство поднимется… Вот будет беда, – засмеялся, и от его смеха стало неприятно. – Десять лет будем воевать, а своего добьемся…»

В Одессе Толстой случайно встретился с Буниным, который впоследствии вспоминал о впечатлении Алексея Николаевича от знакомства с обстановкой в городе: «…он кричал с полной искренностью и с такой запальчивостью, какой я еще не знал в нем: «Вы не поверите, до чего же я счастлив, что удрал наконец от этих негодяев, засевших в Кремле… Думаю, что зимой, Бог даст, опять будем в Москве. Как ни оскотинел русский народ, он не может не понимать, что творится! Я слышал по дороге сюда, на остановках в разных городах и в поездах, такие речи хороших, бородатых мужичков насчет не только всех этих Свердловых и Троцких, но и самого Ленина, что меня мороз по коже драл! Погоди, погоди, говорят, доберемся и до них! И доберутся!»

Одесса в дни революции

Когда Алексей Толстой вместе со всей семьей приехал в Одессу, она еще не жила жизнью прифронтового города. Конечно, на прошлую, дореволюционную, а тем более на довоенную жизнь уже ничего не было похоже, но сравнить с тем, что творилось в Москве, точно было нельзя.

Работали рестораны, театры…

В первый же день встретил Ивана Алексеевича Бунина. Бунин показался ему очень усталым и печальным. Он с большим трудом вырвался из Москвы и рассказывал об этом без особого пафоса. Как-то буднично.

Впоследствии он описал это в своем очерке «Третий Толстой»:

«Мы с женой в конце мая того года уехали из Москвы в Одессу довольно законно: за год до февральской революции я оказал большую услугу некоему приват-доценту Фриче, литератору, читавшему где-то лекции, ярому социал-демократу, спас его ходатайством перед московским градоначальником от высылки из Москвы за его подпольные революционные брошюрки, и вот, при большевиках, этот Фриче стал кем-то вроде министра иностранных дел, и я, явившись однажды к нему, потребовал, чтобы он немедленно дал нам пропуск из Москвы (до станции Орша, за которой находились области оккупированные), и он, растерявшись, не только поспешил дать этот пропуск, но предложил доехать до Орши в каком-то санитарном поезде, шедшем зачем-то туда. Так мы и уехали из Москвы, – навсегда, как оказалось, – и какое это было все-таки ужасное путешествие! Поезд шел с вооруженной охраной, – на случай нападения на него последних удиравших с фронта “скифов” – по ночам проходил в темноте и весь затемненный станции, и что только было на вокзалах этих станций, залитых рвотой и нечистотами, оглашаемых дикими, надрывными, пьяными воплями и песнями, то есть “музыкой революции”!»

В тот период в газетах «Станок» и «Моряк» работал Константин Паустовский. Впоследствии в «Повести о жизни» он описал обстановку в Одессе:

«С каждым днем жизнь в Одессе становилась тревожнее. Бои с советскими частями шли уже под Вознесенском.

В Константинополь отходили пароходы, переполненные беглецами. Почти все эти пароходы – грязные, с облезлой черной краской на бортах – выползали из порта с большим креном, были нагружены выше ватерлинии и так густо дымили, что этим дымом заволакивало весь Ланжерон и нашу Черноморскую улицу».

Эти отплывающие пароходы, на которые места приходилось брать с боем, придавали жизни еще большую нервозность. Перед многими стоял вопрос – уезжать или оставаться? И если уезжать, как попасть на пароход?

В большинстве здесь были люди, которые не раз ездили в Европу. Там их встречали как жителей огромной России. То есть за спиной была вся страна. Они еще не понимали, какова разница между гостями из такой страны и изгоями, выброшенными ею за свои границы.

Кругом махрово расцветала ложь. Ложь в газетах, ложь в воззваниях и объявлениях командования интервентов, белого командования, руководства города.

Паустовский рассказывал:

«Газеты еще выходили. Белое командование знало, что конец приближается буквально по часам, но всеми силами скрывало это от населения, особенно от беглецов с севера. В газетах печатались телеграммы о том, что наступление большевиков приостановлено и в Одессу отправлены из Салоник крупные французские воинские части с артиллерией и газами.

Все эти слухи распространялись для того, чтобы беглецы с севера не ринулись в панике дальше на юг, в Константинополь, и не помешали бы бегству белой армии. Пароходов в порту было мало, и деникинцы берегли их для себя.

«…в кафе “Желтая канарейка” еще докучивали махнувшие на все рукой офицеры. Газеты пытались внушить населению затасканную историю о том, что “Москва сгорела, но Россия от этого не погибла”. Газета, где я работал корректором, тоже занималась бесконечным перемыванием этой темы в статьях, фельетонах и стихах».

Толстой еще колебался. Он верил и не верил большевикам. А вот у Бунина колебаний не было.

Бунин в очерке «Третий Толстой» писал:

«Осень, а затем зиму, очень тревожную, со сменой властей, а иногда и с уличными боями, мы и Толстые прожили в Одессе все-таки более или менее сносно, кое-что продавали разным то и дело возникавшим по югу России книгоиздательствам, – Толстой, кроме того, получал неплохое жалованье в одном игорном клубе, будучи там старшиной, – но в начале апреля большевики взяли наконец и Одессу, обративши в паническое бегство французские и греческие воинские части, присланные защищать ее, и Толстые тоже стремительно бежали морем (в Константинополь и дальше), мы же не успели бежать вместе с ними: бежали в Турцию, потом в Болгарию, в Сербию и, наконец, во Францию чуть ли не через год после того, прожив почти пять несказанно мучительных месяцев под большевиками, освобождены были добровольцами Деникина, – его главная армия чуть не дошла в ту, вторую, осень до Москвы, – но в конце января 1920 года опять чуть не попали под власть большевиков и тут уже навеки простились с Россией».

Паустовский рассказал:

«Однажды к нам в редакцию пришел Бунин. Он был обеспокоен и хотел узнать, что происходит на фронте. Стоя в дверях, он долго стаскивал с правой руки перчатку. На улице шел холодный дождь, кожаная перчатка промокла и прилипла к руке.

Наконец он стянул перчатку, мельком осмотрел серыми спокойными глазами дымную комнату, где мы сидели, и сказал:

– Да, у вас небогато.

Мы почему-то смутились, а Назаров ответил:

– Какое уж тут богатство, Иван Алексеевич. На ладан дышим.

Бунин взял стул и подсел к столику Назарова.

– Кстати, – сказал он, – вы не знаете, откуда взялось это выражение “дышать на ладан”?

– Нет, не знаю.

– В общем – конец! – сказал Бунин и помолчал. – Дождь, холод, мрак, а на душе спокойно. Вернее, пусто. Похоже на смерть.

– Вы загрустили, Иван Алексеевич, – осторожно сказал Назаров.

– Да нет, – ответил Бунин. – Просто неуютно стало на этом свете. Даже море пахнет ржавым железом.

Он встал и ушел в кабинет редактора».

К. Г. Паустовский в молодости

В «Повести о жизни» Паустовский очень тонко выразил свое отношение к эмигрантам, несмотря на огромную любовь к творчеству Бунина, несмотря на почитание творчества Алексея Толстого.

«Мои праздные мысли об этом прервал тяжелый пушечный гром. Он как бы прихлопнул город железной лапой. От этого выстрела весь санаторий зазвенел, как рассохшийся шкаф со стеклом. С крыши упала со звоном и рассыпалась черепица.

Потом послышался второй удар, третий, четвертый…

Стрелял французский крейсер, стоявший на рейде. Стрелял в степь. Снаряды проходили над городом и рвались так далеко, что звук разрывов не доходил до Одессы.

В окно я увидел, как с улицы ворвался во двор “Яша на колесах”. Он открыл дверь на лестницу и крикнул снизу, наполняя гулом своего голоса пустой санаторий:

– Большевики прорвались у Тилигульского лимана! Подходят к Куяльнику. Конец!

Куяльник был в нескольких километрах к востоку от Одессы.

Яша вбежал ко мне в комнату. Пришел Назаров. Яша кричал, что белые бегут без единого выстрела, что в порту – паника, что французский крейсер бьет в степь наугад и что нужно немедленно захватить самое необходимое, сложить маленький чемодан и идти в порт. Там уже началась посадка на пароходы.

– Ну и что же, – сказал я ему. – Идите. Это – дело вашей совести. Но я считаю, что никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя бросать свою страну. И свой народ».

Надо было каждому принимать решение. Настал час определиться – покинуть Россию или остаться, приняв новую власть. Толстой при поддержке жены, Натальи Васильевны, принял трудное решение все-таки покинуть Россию, хотя и надеялся, что это ненадолго. Он все еще надеялся, что нужно только переждать. Ну а заграница? Так ведь ездили же, в конце концов, и раньше в Италию, во Францию…

В какой обстановке уезжали они? Благодаря Паустовскому мы можем увидеть это со стороны тех, кто остался с Россией. Со стороны тех, кто уезжал, – нет, потому что описать с той же силой, с которой описал Паустовский, наверное, невозможно. Сердце не выдержит…

«Все портовые спуски были забиты людьми. Казалось, что ограды и дома трещат от их напора и вот-вот поддадутся и рухнут. Это было бы спасением, конечно, но дома из шершавого камня не поддавались. Только беспрерывный звон стекол и треск дерева говорили о том, что людей вдавливают в окна и двери.

Растоптанные чемоданы, узлы и корзины ползли под ногами людей по спуску, как уродливые живые существа. Вещи вываливались из них, цеплялись за ноги, и люди тащили за собою женские сорочки и кружева, детские платья и ленты. Мирные эти вещи еще усугубляли трагический вид бегства.

Над всеми портовыми спусками висела мелкая морозная пыль.

Офицеров и солдат толпа затерла, разъединила, и только бурки кавказцев метались в гуще людей черными колоколами, мешая их владельцам бежать. Они сбрасывали их, и бурки, как черные ковры, как бы сами по себе колыхались и плыли к порту.

Над мостиком одного из пароходов вырвалась к серому небу струя пара, и раздался дрожащий густой гудок. Тотчас, подхватив этот гудок, закричали на разные голоса все остальные пароходы. То были прощальные отходные гудки.

Они прозвучали как отходная людям, покидавшим отечество, отказавшимся от своего народа, от русских полей и лесов, весен и зим, от народных страданий и радостей, отрекшихся от прошлого и настоящего, от светлого гения Пушкина и Толстого, от великой сыновней любви к каждой травинке, к каждой капле воды из колодца простой и прекрасной нашей земли.

Кавалеристы на конце мола стояли все так же неподвижно.

Конвоировавший пароходы миноносец дал два выстрела. Две бесполезные шрапнели разорвались над городом жидким дребезжащим звоном. Это было последнее прости родной земле.

Советская артиллерия не ответила. Люди стояли на молах, на бульварах, на обрывах над морем и смотрели, как в дыму и мгле тускнели, уходя, тяжелые туши пароходов. В этом молчании победителей был тяжкий укор.

Пароходы исчезали в тумане. Северный ветер норд-ост как бы перевернул чистую страницу. На ней должна была начаться героическая история России – многострадальной, необыкновенной и любимой нами до предсмертного вздоха».

А на пароходе пассажиры, кто в унынии, кто в непомерном возбуждении, кто в тревоге, кто с надеждами на что-то лучшее в будущем, слушали вечерню прямо на палубе, и архиепископ Амвросий повторял проникновенно и настойчиво:

«Мы без Родины молимся в храме под звездным куполом. Мы возвращаемся к истоку – к Святой Софии. Мы грешные и бездомные дети. Нам послано испытание».

Этим испытанием стала нелегкая жизнь на чужбине. Жизнь не гостей из великой страны, а изгоев. Офицеры, блестящие офицеры гвардии становились таксистами. Разве что творческим людям оставались какие-то малые надежды не пасть на дно эмигрантской жизни.

Наталья Васильевна Крандиевская вспоминала…

«…пассажиры, собравшиеся на палубе “Карковадо”… были из другого века: пестрая мелковатая публика с пустяковым багажом. Люди неопределенной профессии и общественного положения. Чаевые давались скупо. Преобладали левантинцы, охотно и плохо говорящие на всех языках.

Русские беженцы в измятых одеждах, прошедших через огонь, воду и трубы турецкого карантина, расположились на палубе второго класса. Мы были среди них: я, Толстой, двое детей и бонна Юлия Ивановна, наш верный спутник в скитаниях».

Пароход «Корковадо»

Решение принято. Эмиграция. Париж. Столь вожделенный Париж для русской интеллигенции. Но и выхода, казалось, иного нет…

«Возвращаться из Одессы в Москву, через фронт Деникина, через Украину, по степям которой гуляют разбойники, оказалось труднее, чем нестись вместе с беженским потоком на юг. И вот нас понесло и выкинуло на чужой берег… Море и небо синее, а денег у нас совсем мало… В остальном все обстояло благополучно. Трудно было желать лучшей погоды для плаванья. Дети были здоровы. Мы еще не устали бродяжничать. Мы были молоды и полны надежд на будущее. Веселая стая дельфинов провожала нас до входа в Дарданеллы».

Наталья Васильевна рассказала о многотрудном пути из Одессы в своих воспоминаниях довольно подробно, а вот Алексей Николаевич описал все в упомянутой выше повести «Похождения Невзорова, или Ибикус».

Тяжелы впечатления… Это сквозит в каждой строке глав, посвященных следованию на битком забитом пароходе…

«Все несчастья эвакуации, спанье в трюмах, бобы и обезьянье мясо, распученные животы, очереди у отхожих мест, грязь и последнее унижение вчерашнего дня, когда все только облизнулись в виду Константинополя; еще глубже – вся бездольная, кочевая жизнь за два года революции, разбитые вокзалы, вшивые гостиницы, налеты, перевороты, разбойники, бегство на крышах вагонов в мороз, в дождь, вымирающие в тифу города, бегство все дальше на юг – все это взорвалось, наконец, чудовищной истерикой в истерзанных душах…»

На чужбине

Торопились, торопились за границу, торопились эмигранты всех мастей, но, конечно, не обездоленных слоев населения. Им неплохо жилось в России, но они не ценили того, что было у них, они раскачивали лодку русского самодержавия, надеясь на какие-то особые блага, когда не будет царя, рассчитывая на свободы, которых у них было при царе предостаточно.

Первые разочарования наступили на пароходе. Но, прибыв на место – неважно в какую страну, в Италию ли, во Францию – разочаровались… Стремились-то большинство именно во Францию, особенно если приходилось бывать там в довоенное время. Наверное, наивно полагали, что будут встречены с распростертыми объятиями, как когда-то прежде.

Завершающие страницы повести «Похождения Невзорова, или Ибикус» автор посвятил тому, как на самом деле встретила беженцев из России лицемерная и жестокая Европа…

«На дворе перед посольством, вот уже третий месяц, сидели на ступеньках, лежали в пыльной траве на высохших клумбах русские, в большинстве женщины, те, кто уже проел последнее колечко, последнюю юбчонку. Здесь они дожидались субсидий или виз. Но субсидии не выдавались, по поводу виз шла сложная переписка. У невручившего грамот не было сумм, чтобы кормить всю эту ораву – душ двести пятьдесят, и души на дворе посольства худели, обнашивались, таяли, иные так и оставались ночевать на сухих клумбах у мраморного подъезда.

Семен Иванович прошелся по двору, чуть-чуть даже прихрамывая и опираясь на тросточку. Нужно было, конечно, много вкуса и воображения, чтобы среди этих унылых женских фигур найти жемчужины его будущего “аристократического салона”. Он с трудом узнал несколько знакомых по пароходу, – так эти женщины изменились. Вот девушка, та, которую он тогда прозвал: “котик, чудная мордашка”, сидит, опершись локтями о худые колени, личико детское, очаровательное, но даже какие-то пыльные тени на лице».

Ну а что же Толстые? Алексей Николаевич был уже достаточно известным писателем не только в России. Его знали в Европе. Но и у него жизнь сложилась не так, как мечталось. Наталья Васильевна вспоминала:

«Жизнь в Париже была трудной. Толстой писал первую часть “Хождения по мукам”. Я окончила трехмесячные курсы шитья и кройки на avenue de Opéra и принялась подрабатывать шитьем платьев. Были месяцы, когда заработок мой выручал семью».

А какие были заказы? И кто заказывал?

«Вечером под Новый год, уложив детей спать, я сидела у камина в нашей маленькой столовой на улице Ренуар и заканчивала бархатное платье; уже два раза приходили справляться, готово ли оно. Моя заказчица, жена русского художника Р., собиралась ехать в нем на встречу Нового года. Я торопилась и поглядывала на часы. Круглые брикеты в камине накалились, их ровный жар согревал ноги. Я устала, просидев целый день за работой, и уже предвкушала отдых после трудового дня: сдать заказ, взять ванну, надушиться, надеть вечернее платье. В ресторане у Прюнье заказан был столик. Там соберутся друзья к двенадцати часам. Сегодня я прокучу собственные, заработанные деньги. Разорюсь на лангуста, так и быть, а мужу закажу дюжину маленьких кольчестер – его любимых устриц. Это будет замечательно.

Из соседней комнаты, где Толстой стучал на машинке, доплывал знакомый запах кэпстена (трубочного табака. – Н.Ш.). Как всегда, и дымок этот, и стук машинки рождали во мне ощущение праздника».

Русские эмигранты у собора св. Александра Невского в Париже

Как видим, приходилось подрабатывать портнихой. Но такова уж жизнь в эмиграции.

Тяжелые испытания выпали в эмиграции и на долю жены Куприна. Он вспоминал:

«Елизавета Морицовна сама стирает, стряпает и моет посуду…»

Приходилось ей и работу искать, чтобы как-то прожить, свести концы с концами.

Олег Михайлов отметил в книге:

«На ее хрупкие плечи легли теперь все житейские невзгоды – все муки за неоплаченные долги и добывание денег “хоть из-под земли” не только для собственной семьи, но и для нуждающихся друзей и знакомых».

Нелегко жилось и семье Бунина. Они с супругой Верой Николаевной тоже испытали нужду.

Алексей Толстой был в самых лучших отношениях с Буниным, а вот с Куприным общался мало. В эмиграции первой Куприна встретила Наталья Васильевна, встретила, как указала, спустя 10 лет после первого, не очень приятного знакомства, о котором, точнее о том, как оно произошло, Алексей Толстой не знал, и слава богу.

Встретилась же после столь долгого перерыва как раз в тот день, когда пошла передавать заказчице законченное платье.

«К одиннадцати часам я закончила платье, встряхнула его и, перекинув на руку, опустилась в бельэтаж, где жила моя заказчица.

– Наконец-то! – воскликнула она и повела меня в спальню, вытолкнув оттуда каких-то мужчин в смокингах, между которыми был Куприн».

Закончив работу и сдав заказ, Наталья Васильевна пошла домой.

«У дверей курил Куприн.

– С Новым годом! – остановил он меня.

Поклонившись, я хотела пройти мимо, но он загородил дорогу.

– Дайте ручку, портниха.

Я протянула руку.

– Помирились? – спросил он и, не выпуская руки, близко заглянул в глаза.

– Александр Иванович, а как же перышки?

Он не сразу понял, потом улыбнулся:

– Перышки? Вот злопамятная! А они на портнихах не растут. И слава тебе господи. Без них лучше. Верно?

– Верно, – согласилась я, – с Новым годом!

На этом мы простились».

Что же за «перышки» вспомнила Наталья Васильевна? В воспоминаниях она поведала:

«Так случилось, что на банкете памяти Тургенева, в белом зале Театрального клуба, меня посадили далеко от мужа, на другом конце стола. По молодости лет я была неопытна в застольных беседах и поэтому, окруженная малознакомыми людьми, чувствовала себя неуютно. Напротив сидел плотный человек с волосами, начесанными на лоб челкой. Он в упор смотрел на меня злыми медвежьими глазками.

– Это писатель Куприн, – шепнул мне сосед, критик Волынский, – прошу вас, не глядите в его сторону. Он пьян.

Но Куприн искал моего взгляда и, встретясь с ним, спросил:

– Замужем?

Я ответила, словно уличенная в нехорошем:

– Да.

Тогда, обращаясь к своему соседу, он сказал громко:

– А делает вид, будто не знает, как дети делаются!

Мне стало жарко. Я не знала, что ответить на дерзость. Волынский поторопился отвлечь мое внимание и заговорил о вечере дионисийских плясок на квартире у Сологуба.

– Вы не принимаете участия? Надо, чтобы вы плясали с нами, – сказал он и взволнованно вытер губы комочком платка. Куприн в это время, отмахнувшись от соседа, тянувшего его в сторону, продолжал, глядя на меня в упор…

Я не знала, куда отвести глаза, как скрыть запылавшее лицо. Но, видимо, пьяному человеку нравилось мое смущение. Он поднял рюмку и, продолжая глядеть в упор, медленно и отчетливо, пренебрегая буквой “э”, произнес:

– Поетесса…»

Тут нужно уточнить, что тогда Наталья Васильевна была еще замужем за адвокатом. Ну а Куприн, как известно, прошел армейский строй, да и после ухода из армии варился в таком обществе, где за словом в карман не лезли и слова эти частенько не относились к изящной словесности.

Впрочем, это не помешало ему стать великолепным писателем и создавать произведения, написанные высоким и изящным стилем, немногим уступающим бунинскому.

А. И. Куприн

В эмиграции было сложно удержаться от соблазна залить свои переживания вином. Только напряженная творческая работа спасала от падения.

Перед Алексеем Толстым такие вопросы не стояли. Сразу же начал он работу над своим главным романом – «Хождение по мукам».

Одну из главных героинь – Катю – он писал со своей верной и надежной второй половинки, с Натальи Васильевны, урожденной Крандиевской.

Она вспоминала, что каждый час, каждую минуту Толстой был занят своим романом, постоянно размышлял над ним.

«Однажды летом в немецком курорте Миздрой, когда мы лежали на пляже, он зарыл в песок мою руку.

– Похоронил, – пошутила я.

Но он шутки не принял, взглянул странно-серьезно, потом быстро разрыл песок, откопал руку.

Мы долго молчали после этого. Задумчиво пересыпая песок из ладони в ладонь, он следил за струйкой, бегущей между пальцами.

Я угадывала его мысли и, чтобы отвлечь их, спросила, кого из героинь своих он любит больше, Дашу или Катю.

– Вот уж не знаю, – ответил он, – Катя – синица, Даша – козерог, как тебе известно.

В лексиконе нашем “козерог” и “синица” были обозначением двух различных женских характеров. Не простота, самолюбивый зажим чувств, всевозможные сложности – это называлось “козерог”. Женственность, ясная и милосердная, – это называлось “синица”.

Мы поняли друг друга и посмеялись. Потом он сказал, что серьезно озабочен дальнейшей судьбой сестер. Одну надо провести благополучно через всю трилогию (Дашу), другая должна кончить трагически (Катя). Но ему по-человечески жаль губить Катю.

– А ты не губи.

– Не знаю. Чего-нибудь придумаю, – ответил он как бы нехотя и тут же помянул про Махно: Катя попадает в плен к нему. – Давно я нацеливаюсь на этого живоглота, – сказал он весело.

– Ну а Катя? Что же дальше с ней?

Но он сразу замкнулся. Я поняла, что дальше расспрашивать нельзя. И только через шесть лет после этого разговора Толстой приступил к работе над “18-м годом”».

«Восемнадцатый год» – вторая книга трилогии «Хождение по мукам»

Вот какой портрет «живоглота» он нарисовал в романе…

«Прямые, каштанового цвета длинные волосы падали ему на узкие, как у подростка, плечи. Черный суконный пиджак был перекрещен ремнями снаряжения, за кожаным поясом – два револьвера и шашка, ноги – в щегольских сапогах со шпорами – скрещены под стулом. Покачивая головой, отчего жирные волосы его полезли по плечам, он торопливо писал, перо брызгало и рвало бумагу».

Характеристика продолжается по мере развития сцены:

«Длинноволосый человек бросил перо и запустил маленькую руку в волосы, перечитывая написанное».

Вот показано раздражение…

«Спина у длинноволосого вытянулась. Он выдернул руку из волос, схватился за край стола. Слышно было – задышал. Голова его закидывалась.

Стул закачался, длинноволосый отшвырнул его ногой. Катя с содроганием увидела наконец лицо этого маленького человека в черном полувоенном костюме. Он казался переодетым монашком. Из-под сильных надбровий, из впадин глядели на Катю карие, бешеные, пристальные глаза. Лицо было рябоватое, с желтизной, чисто выбритое – бабье, и что-то в нем казалось недозрелым и свирепым, как у подростка. Все, кроме глаз, старых и умных.

Еще сильнее содрогнулась бы Катя, знай, что перед ней стоит сам батько Махно. Он рассматривал сидевшую на кровати молодую женщину, в пыльных башмаках, в помятом, еще изящном шелковом платье, в темном платочке, повязанном по-крестьянски, и, видимо, не мог угадать – что это за птица залетела в избу. Длинную верхнюю губу его перекосило усмешкой, открывшей редко посаженные зубы. Спросил коротко, резко:

– Чья?

Катя не поняла, затрясла головой. Усмешка сползла с его лица, и оно стало таким, что у Кати затряслись губы.

– Ты кто? Проститутка? Если сифилис – расстреляю. Ну? По-русски говорить умеешь? Больна? Здорова?

– Я пленная, – едва слышно проговорила Катя.

– Что умеешь? Маникюр знаешь? Инструменты дадим…

– Хорошо, – еще тише ответила она.

– Но разврата не заводить в армии… Поняла? Оставайся. Вернусь вечером после боя, – почистишь мне ногти».

Толстой показал одновременно и самого Махно, отвратительным и неприглядным одним только внешним видом, и встречу старого, уже забываемого доброго (для власть имущих) мира, который встретился… нет, не с новым миром, который нес большевизм, а с тем миром, который явил себя в результате провозглашенной свободы от культуры, нравственности, чести и долга. Свободы же, на которую все позарились, – свободы человека от произвола властей, – пока даже не намечалось. За свободу при сохранении всех человеческих достоинств еще надо было бороться, и роман Алексея Толстого закладывал первые кирпичики в строительство нового справедливого мира, показывая путь к нему именно через хождение по мукам.

Толстой покинул Россию раньше Бунина. Обосновавшись в Париже, он стал звать Ивана Алексеевича последовать его примеру. Бунин в очерке «Третий Толстой» привел несколько дружеских писем Алексея Николаевича, в которых тот не только давал советы, но и предлагал помощь.

«Мне было очень тяжело тогда (в апреле) расставаться с Вами, – писал Толстой осенью 1919 года. – Час был тяжелый. Но тогда точно ветер подхватил нас, и опомнились мы не скоро, уже на пароходе. Что было перетерплено – не рассказать. Спали мы с детьми в сыром трюме рядом с тифозными, и по нас ползали вши. Два месяца сидели на собачьем острове в Мраморном море. Место было красивое, но денег не было. Три недели ехали мы (потом) в каюте, которая каждый день затоплялась водой из солдатской портомойни, но зато все это искупилось пребыванием здесь (во Франции). Здесь так хорошо, что было бы совсем хорошо, если бы не сознание, что родные наши и друзья в это время там мучаются».

В другом письме он предлагал помощь:

«Милый Иван Алексеевич, князь Георгий Евгеньевич Львов (бывший глава Временного правительства, он сейчас в Париже) говорил со мной о Вас, спрашивал, где Вы и нельзя ли Вам предложить эвакуироваться в Париж. Я сказал, что Вы, по всей вероятности, согласились бы, если бы Вам был гарантирован минимум для жизни вдвоем. Я думаю, милый Ивам Алексеевич, что Вам было бы сейчас благоразумно решиться на эту эвакуацию. Минимум Вам будет гарантирован, кроме того, к Вашим услугам журнал “Грядущая Россия” (начавший выходить в Париже), затем одно огромное издание, куда я приглашен редактором, кроме того, издания Ваших книг по-русски, немецки и английски. Самое же главное, что Вы будете в благодатной и мирной стране, где чудесное красное вино и все, все в изобилии. Если Вы приедете или известите заранее о Вашем приезде, то я сниму виллу под Парижем в Сен-Клу или в Севре с тем расчетом, чтобы Вы с Верой Николаевной поселились у нас. Будет очень, очень хорошо…»

Г. Е. Львов

Мало того, заботился о том, чтобы Бунины приехали не на голодный паек, он собирался заняться изданием книг Ивана Алексеевича:

«Пришлите, Иван Алексеевич, мне Ваши книги и разрешение для перевода рассказов на французский язык. Ваши интересы я буду блюсти и деньги высылать честно, то есть не зажиливать. В Париже Вас очень хотят переводить, а книг нет… Все это время работаю над романом, листов в 18–20. Написано – одна треть. Кроме того, подрабатываю на стороне и честно и похабно – сценарий… Франция – удивительная, прекрасная страна, с устоями, с доброй стариной, обжилой дом… Большевиков здесь быть не может, что бы ни говорили… Крепко и горячо обнимаю Вас, дорогой Иван Алексеевич…»

Конечно, людям творческим, особенно уже известным, каковыми были и Алексей Толстой, и Иван Бунин, было легче, чем, скажем, огромному количеству офицеров, коим приходилось биться за место шофера такси или официанта в ресторане.

Русских было слишком много, чтобы всем хватило рабочих мест. Иван Алексеевич писал в очерке:

«Париж, куда мы приехали в самом конце марта, встретил нас не только радостной красотой своей весны, но и особенным многолюдством русских, многие имена которых были известны не только всей России, но и Европе, – тут были некоторые уцелевшие великие князья, миллионеры из дельцов, знаменитые политические и общественные деятели, депутаты Государственной думы, писатели, художники, журналисты, музыканты, и все были, невзирая ни на что, преисполнены надежд на возрождение России и возбуждены своей жизнью и той разнообразной деятельностью, которая развивалась все более и более на всех поприщах. И с кем только не встречались мы чуть не каждый день в первые годы эмиграции на всяких заседаниях, собраниях и в частных домах! Деникин, Керенский, князь Львов, Маклаков, Стахович, Милюков, Струве, Гучков, Набоков, Савинков, Бурцев, композитор Прокофьев, из художников – Яковлев, Малявин, Судейкин, Бакст, Шухаев; из писателей – Мережковские, Куприн, Алданов, Теффи, Бальмонт».

Толстой еще в Одессу писал Бунину, что возможность работать творчески есть. Толстой был неистощим на выдумки. Иван Алексеевич вспоминал:

«Толстой однажды явился ко мне утром и сказал: “Едем по буржуям собирать деньги; нам, писакам, надо затеять свое собственное книгоиздательство, русских журналов и газет в Париже достаточно, печататься нам есть где, но это мало, мы должны еще и издаваться!” И мы взяли такси, навестили нескольких “буржуев”, каждому из них излагая цель нашего визита в нескольких словах, каждым были приняты с отменным радушием, и в три-четыре часа собрали сто шестьдесят тысяч франков, а что это было тридцать лет тому назад! И книгоиздательство мы вскоре основали, и оно было тоже немалым материальным подспорьем не только нам с Толстым. Но у Толстых была постоянная беда: денег им никогда не хватало. Не раз говорил он мне в Париже:

– Господи, до чего хорошо живем мы во всех отношениях, за весь свой век не жил я так, только вот деньги черт их знает куда страшно быстро исчезают в суматохе…

– В какой суматохе?

– Ну я уж не знаю в какой; главное то, что пустые карманы я совершенно ненавижу, поехать куда-нибудь в город, смотреть на витрины без возможности купить что-нибудь – истинное мучение для меня; покупать я люблю даже всякую совсем ненужную ерунду до страсти! Кроме того, ведь нас пять человек, считая эту эстонку при детях. Вот и надо постоянно ловчиться…»

Нехватка денег была локомотивом творчества. Бунин привел характерную фразу Толстого: «А, будь я очень богат, было бы чертовски скучно…»

Любовь к достатку у Толстого была всегда.

Бунин вспоминал, что, едва появлялись деньги, он тут же тратил их вчистую:

«– Я не дурак, – говорил он мне, смеясь, – тотчас накупил себе белья, ботинок, у меня их целых шесть пар и все лучшей марки и на великолепных колодках, заказал три пиджачных костюма, смокинг, два пальто… Шляпы у меня тоже превосходные, на все сезоны…»

Толстой, не стесняясь, пользовался наивностью некоторых финансовых воротил, не разобравшихся в том, что происходит в России. Иван Алексеевич Бунин рассказал:

«В надежде на падение большевиков некоторые парижские русские богатые люди и банки покупали в первые годы эмиграции разные имущества эмигрантов, оставшиеся в России, и Толстой продал за восемнадцать тысяч франков свое несуществующее в России имение, выпучивал глаза, рассказывая мне об этом:

– Понимаете, какая дурацкая история вышла: я все им изложил честь честью, и сколько десятин, и сколько пахотной земли и всяких угодий, как вдруг спрашивают: а где же находится это имение? Я было заметался, как сукин сын, не зная, как соврать, да, к счастью, вспомнил комедию “Каширская старина” и быстро говорю: в Каширском уезде, при деревне Порточки… И, слава Богу, продал!»

Можно бы упрекнуть Толстого в бесчестности, но ведь он обманул дельцов, которые хотели нажиться на бедах покинувших Россию людей. Покупали-то имения за бесценок, что столь же бесчестно. Ну а воздух продать и совсем за бесценок можно.

«Жили мы с Толстыми в Париже особенно дружно, – вспоминал Бунин, – встречались с ними часто, то бывали они в гостях у наших общих друзей и знакомых, то Толстой приходил к нам с Наташей, то присылал нам записочки в таком, например, роде:

“У нас нынче буйабез (рыбное блюдо. – Н.Ш.) от Прюнье и такое пуи (напиток. – Н.Ш.), какого никто и никогда не пивал, четыре сорта сыру, котлеты от Потэн, и мы с Наташей боимся, что никто не придет. Умоляю – быть в семь с половиной!”»

А. М. Горький, А. Н. Толстой и другие в эмиграции

Записочки подчас были шутливыми… «Может быть… зайдете к нам вечерком – выпить стакан доброго вина и полюбоваться огнями этого чудного города, который так далеко виден с нашего шестого этажа. Мы с Наташей к вашему приходу оклеим прихожую новыми обоями…»

То есть решение о возвращении в Россию постепенно зрело у Толстого вовсе не из-за материальных трудностей. Ему было душно за границей, душно без русских просторов, без неповторимого, всецело понятного только русскому человеку ощущения Родины. Алексей Толстой вообще был весьма и весьма своеобразным человеком.

В очерке «Третий Толстой» Бунин писал о нем так:

«В эмиграции, говоря о нем, часто называли его то пренебрежительно, Алешкой, то снисходительно и ласково, Алешей, и почти все забавлялись им: он был веселый, интересный собеседник, отличный рассказчик, прекрасный чтец своих произведений, восхитительный в своей откровенности циник; был наделен немалым и очень зорким умом, хотя любил прикидываться дураковатым и беспечным шалопаем, был ловкий рвач, но и щедрый мот, владел богатым русским языком, все русское знал и чувствовал, как очень немногие… Вел он себя в эмиграции нередко и впрямь “Алешкой”, хулиганом, был частым гостем у богатых людей, которых за глаза называл сволочью, и все знали это и все-таки прощали ему: что ж, мол, взять с Алешки! По наружности он был породист, рослый, плотный, бритое полное лицо его было женственно, пенсне при слегка откинутой голове весьма помогало ему иметь в случаях надобности высокомерное выражение; одет и обут он был всегда дорого и добротно, ходил носками внутрь, – признак натуры упорной, настойчивой, – постоянно играл какую-нибудь роль, говорил на множество ладов, все меняя выражение лица, то бормотал, то кричал тонким бабьим голосом, иногда, в каком-нибудь “салоне”, сюсюкал, как великосветский фат, хохотал чаще всего как-то неожиданно, удивленно, выпучивая глаза и давясь, крякал, ел и пил много и жадно, в гостях напивался и объедался, по его собственному выражению, до безобразия, но проснувшись, на другой день, тотчас обматывал голову мокрым полотенцем и садился за работу: работник был он первоклассный».

Только «работник первоклассный» мог создать за короткий срок столько произведений. Первая книга романа «Хождение по мукам», фантастический роман «Аэлита», работал над романом «Гиперболоид инженера Гарина», повесть «Детство Никиты» и многие другие произведения.

И все-таки материальное положение не удовлетворяло. Толстой, по словам Бунина, все чаще ворчал:

– Совершенно не понимаю, как быть дальше! Сорвал со всех, с кого было можно, уже тридцать семь тысяч франков, – в долг, разумеется, как это принято говорить между порядочными людьми, – теперь бледнеют, когда я вхожу в какой-нибудь дом на обед или на вечор, – зная, что я тотчас подойду к кому-нибудь, притворно задыхаясь: тысячу франков до пятницы, иначе мне пуля в лоб!

Наталья Васильевна писала по поводу денег:

– Что ж, в эмиграции, конечно, не дадут умереть с голоду, а вот ходить оборванной и в разбитых башмаках дадут…

А ведь в 1907 году, побывав во Франции с Софьей, Толстой восхищался Парижем:

«Что за изумительный фейерверковый город Париж. Вся жизнь на улицах, на улицу вынесены произведения лучших художников, на улицах любят и творят… И люди живые, веселые, общительные…

Прозу пока я оставил, слишком рано для меня писать то, что требует спокойного созерцания и продумывания».

И далее:

«Здесь все живет женщиной, говорит и кричит о красоте, о перьях, о разврате, о любви, изощренной и мимолетной. Люди как цветы зацветают, чтобы любить, и хрупки и воздушны и ярки их сношения, грешные изысканные орхидеи француза и теплица, полная греховного их аромата – Париж».

Теперь Париж был иным, да и встретил по-иному. Безжалостный, жестокий или просто равнодушный. Действительно, с голоду не умереть, но не хлебом единым жив человек.

Летом 1920 года, отдыхая на побережье Франции, Толстой отметил: «Бретань. Крошечная деревушка не берегу моря. Из далекой России доносились отрывочные сведения о героических боях с поляками, о грандиозных победах у Перекопа. Я работал тогда над первой книгой трилогии “Хождения по мукам”. Работа двигалась к концу. Но вместе с концом созревало сознание, что самое главное так и осталось непонятным, что место художника должно быть не здесь, среди циклопических камней и тишины… но в самом кипении борьбы, там, где в муках рождается новый мир».

В Бретани в начале XX в.

Где же рождался этот новый мир? Конечно, он рождался в России. Правда, Бунин считал, что летом 1921 года Толстой думал о переезде не в Россию, а в Германию. Он стремился в Берлин. Из Бордо, где Толстые проводили лето, Алексей Николаевич писал Бунину:

«Милые друзья, Иван и Вера Николаевна, было бы напрасно при Вашей недоверчивости уверять Вас, что я очень давно собирался вам писать, но откладывал исключительно по причине того, что напишу завтра… Как вы живете? Живем мы в этой дыре неплохо, питаемся лучше, чем в Париже, и дешевле больше чем вдвое. Если бы были хоть “тительные” денежки – рай, хотя скучно. Но денег нет совсем, и если ничего не случится хорошего осенью, то и с нами ничего хорошего не случится. Напиши мне, Иван, милый, как наши общие дела? Бог смерти не дает – надо кряхтеть! Пишу довольно много. Окончил роман и переделываю конец. Хорошо было бы, если бы вы оба приехали сюда зимовать, мы бы перезимовали вместе. Дом комфортабельный, и жили бы мы чудесно и дешево, в Париж можно наезжать. Подумай, напиши…»

«Тительные денюжки», очевидно, – титульные, то есть эквивалент денежных средств.

А уже 16 ноябри 1921 года письмо пришло из Германии:

«Милый Иван, приехали мы в Берлин, – Боже, здесь все иное. Очень похоже на Россию, во всяком случае очень близко от России. Жизнь здесь приблизительно как в Харькове при гетмане: марка падает, цены растут, товары прячутся. Но есть, конечно, и существенное отличие: там вся жизнь построена была на песке, на политике, на авантюре, – революция была только заказана сверху. Здесь чувствуется покой в массе народа, воля к работе, немцы работают, как никто. Большевизма здесь не будет, это уже ясно. На улице снег, совсем как в Москве в конце ноября, – все черное. Живем мы в пансионе, недурно, но тебе бы не понравилось. Вина здесь совсем нет, это очень большое лишение, а от здешнего пива гонит в сон и в мочу… Здесь мы пробудем недолго и затем едем – Наташа с детьми в Фрейбург, я – в Мюнхен… Здесь вовсю идет издательская деятельность. На марки все это грош, но, живя в Германии, зарабатывать можно неплохо. По всему видно, что у здешних издателей определенные планы торговать книгами с Россией. Вопрос со старым правописанием, очевидно, будет решен в положительном смысле. Скоро, скоро наступят времена полегче наших…»

Он звал в Бунина в Германию, а сам рвался в Россию.

«Суббота, 21 января 1922 г. Милый Иван, прости, что долго не отвечал тебе, недавно вернулся из Мюнстера и, закружившись, как это ты сам понимаешь, в вихре великосветской жизни, откладывал ответы на письма. Я удивляюсь – почему ты так упорно не хочешь ехать в Германию, на те, например, деньги, которые ты получил с вечера, ты мог бы жить в Берлине вдвоем в лучшем пансионе, в лучшей части города девять месяцев: жил бы барином, ни о чем не заботясь. Мы с семьей, живя сейчас на два дома, проживаем тринадцать-четырнадцать тысяч марок в месяц, то есть меньше тысячи франков. Если я получу что-нибудь со спектакля моей пьесы, то я буду обеспечен на лето, то есть на самое тяжелое время. В Париже мы бы умерли с голоду. Заработки здесь таковы, что, разумеется, работой в журналах мне с семьей прокормиться трудно, – меня поддерживают книги, но ты одной бы построчной платой мог бы существовать безбедно… Книжный рынок здесь очень велик и развивается с каждым месяцем, покупается все, даже такие книги, которые в довоенное время в России сели бы. И есть у всех надежда, что рынок увеличится продвижением книг в Россию: часть книг уже проникает туда, – не говоря уже о книгах с соглашательским оттенком, проникает обычная литература… Словом, в Берлине сейчас уже около тринадцати издательств, и все они, так или иначе, работают… Обнимаю тебя. Твой А. Толстой».

Впрочем, Бунин сразу оговорился в очерке:

«Очень значительна в этом письме строка: “Если я получу что-нибудь со спектакля моей пьесы, то я буду обеспечен на лето…” Значит, он тогда еще и не думал о возвращении в Россию. Однако это письмо было уже последним его письмом ко мне».

Бунин столь скрупулезно описывал мысли Толстого, приводил его письма, потому что тема возвращения в Россию была для него очень болезненной. Его тянуло домой, но он выразил свое отношение к революции в своих дневниках 1918–1920 годов. Ну а после того как некоторые отрывки из дневников под названием «Окаянные дни» были впервые опубликованы в 1925–1927 годах в русской эмигрантской газете «Возрождение», выходившей в Париже, о возвращении и речи не могло быть. Он понимал, что публикация конечно же известна советскому правительству и соответствующим органам, ему возвращаться опасно.

Галина Кузнецова так отозвалась об этом произведении в своем «Грасском дневнике»: «В сумерки Иван Алексеевич вошел ко мне и дал свои “Окаянные дни”. Как тяжел этот дневник!! Как ни будь он прав – тяжело это накопление гнева, ярости, бешенства временами. Коротко сказала что-то по этому поводу – рассердился! Я виновата, конечно. Он это выстрадал, он был в известном возрасте, когда писал это…»

Да, гнев, ярость, бешенство в «Окаянных днях» льются через край. То есть Бунин поначалу не был готов морально к принятию решения о возвращении в Россию, а потом отрезал эту возможность публикацией этого произведения. Тут, видимо, нельзя сбрасывать со счета и еще один момент. Алексей Толстой тоже ведь нелицеприятно отзывался о советской власти, но он умел не только легко писать в чисто лирическом жанре, но и создавать сильные публицистические статьи на политические темы. Бунин по натуре своей был лириком. Произведений политического характера он не писал, разве что кроме воззвания о жестокости немцев и «Окаянных дней». Ему было бы трудно подстроиться под новую власть и новые условия советской печати.

А у Толстого решение вернуться в Россию в конце концов вызрело окончательно. Нужен был какой-то толчок, и толчком этим были упреки некоего Н. В. Чайковского, бывшего главы белогвардейского правительства Северной области по поводу сотрудничества Толстого с газетой «Накануне», центральным печатным органом сменовеховцев, идейно-политического течения, в котором было много сторонников Советской России.

Н. В. Чайковский

В. Петелин в книге «Алексей Толстой», вышедшей в серии «ЖЗЛ» в 1978 году, так пояснил сложившуюся обстановку:

«Прежде всего Н. В. Чайковский, бывший глава белогвардейского правительства “Северной области”, от имени “Исполнительного бюро комитета помощи писателям-эмигрантам” обратился к Толстому за разъяснениями по поводу его сотрудничества в газете “Накануне”, а затем и бывший министр Временного правительства П. Н. Милюков прямо заявил Толстому, что его сотрудничество со “сменовеховцами” несовместимо с пребыванием в “Союзе русских писателей”».

14 апреля 1922 года Алексей Толстой опубликовал «Открытое письмо Н. В. Чайковскому», в котором изложил свою точку зрения на положение русских эмигрантов за границей и свое отношение к новой России:

«В существующем ныне большевистском правительства газета “Накануне” видит ту реальную – единственную в реальном плане – власть, которая одна сейчас защищает русские границы от покушения на них соседей, поддерживает единство русского государства и на Генуэзской конференции одна выступает в защиту России от возможного порабощения и разграбления ее иными странами.

Я представляю из себя натуральный тип русского эмигранта, то есть человека, проделавшего весь скорбный путь хождения по мукам. В эпоху великой борьбы белых и красных я был на стороне белых.

Я ненавидел большевиков физически. Я считал их разорителями русского государства, причиной всех бед. В эти годы погибли два моих родных брата, один зарублен, другой умер от ран, расстреляны двое моих дядей, восемь человек моих родных умерло от голода и болезней. Я сам с семьей страдал ужасно. Мне было за что ненавидеть.

Красные одолели, междоусобная война кончилась…»

Толстой не раз высказывался по поводу своего неприятия советской власти и большевиков. Слишком остро и драматически отозвались события пролетарской революции и Гражданской войны на его личной судьбе и судьбе его ближайших родных и друзей. А жизнь он чаще всего воспринимал эмоционально, порой поспешно, под впечатлением того или иного факта, события. Так было и во время Великой Октябрьской революции. Но потом он почувствовал в большевиках ту неодолимую силу, которая оказалась способной восстановить российскую государственность, а это для Толстого как русского патриота было определяющим его гражданскую позицию. И тот факт, что он пришел к признанию советской власти и большевиков после длительных раздумий, ошибок и внутренней борьбы, свидетельствовал о его честности как художника и гражданина. «…И совесть меня зовет не лезть в подвал, а ехать в Россию и хоть гвоздик свой собственный, но вколотить в истерзанный бурями русский корабль».

25 апреля 1922 года газета «Известия», перепечатав письма Чайковского и Толстого, в том же номере дала высокую оценку позиции Алексея Толстого, подчеркнув большое политическое значение его письма, положившего начало расколу эмиграции. А для Толстого это означало, что в новой России он будет желанным и необходимым строителем новой культуры.

Вскоре Толстые вернулись в Россию, и Алексей Николаевич сразу включился в творческую работу. Он так выразил свой взгляд на развитие советской художественной литературы:

«Нам нужен герой нашего времени. Героический роман. Мы не должны бояться широких жестов и больших слов. Жизнь размахивается наотмашь и говорит пронзительные, жестокие слова. Мы не должны бояться громоздких описаний, ни длиннот, ни утомительных характеристик, монументальный реализм! Русское искусство должно быть ясно и прозрачно, как стихи Пушкина. Оно должно пахнуть плотью и быть более вещественным, чем обыденная жизнь. Оно должно быть честно, деловито и велико духом… Да, литература – это один из краеугольных камней нашего нового дома. И как надо много всем нам поработать, чтобы возвести этот дом целым и невредимым до конца».

Он словно чувствовал, что скоро сама жизнь потребует таких героев, которым придется отстаивать свое Отечество в жестокой борьбе с фашистскими захватчиками.

Но это все дела, дела, дела.

А семейная жизнь продолжалась тихо, спокойно, счастливо.

Он обрел в Наталье Васильевне – Тусеньке – верного друга, любящую жену, настоящую вторую половинку.

Разоблачение эмигрантских сказок

С первых лет жизни в России Алексей Толстой показал себя не только патриотом, но и человеком, прекрасно понимающим глубинные процессы, происходящие в стране и за рубежом.

Алексей Толстой признавался:

«Жизнь в эмиграции была самым тяжелым периодом моей жизни. Там я понял, что значит быть парием, человеком, оторванным от родины, невесомым, бесплодным, не нужным никому ни при каких обстоятельствах».

В повести «Эмигранты» Алексей Николаевич Толстой ярко высветил жизнь в эмиграции, показал характеры и судьбы эмигрантов. Ведь не все были людьми высоких достоинств, не все были подобны Бунину, Куприну. Бежали за границу жулики и приспособленцы, бежали те, кто готов был сдать Россию интервентам, превратить ее в сырьевой придаток западных алчных нелюдей и заокеанских людоедов.

Повесть написана в 1931 году, и первые ее главы публиковались в журнале «Новый мир». Первоначально Алексей Толстой дал ей название «Черное золото». Под этим названием она вышла уже книгами в 1932 и 1933 годах и вошла в собрание сочинений автора в 1935 году.

Алексей Толстой предварил ее такими словами:

«Факты этой повести исторически подлинны, вплоть до имен участников стокгольмских убийств. Профессор Стокгольмского университета сообщил мне подробности этого забытого дела. Остальные персонажи и сцены взяты по возможности документально из материалов, из устных рассказов и личных наблюдений. В первой редакции эта повесть называлась “Черное золото”».

Он не только рассказал о жизни самих по себе беглецов из России, но и обрисовал обстановку во Франции, которая была не из легких, чему виной только что завершившаяся чудовищная мировая бойня, цели которой так и не стали ясны тем, кто проливал кровь на поле боя. После войны поток людей с искалеченными несправедливой войной душами заполонил страны Антанты. Немало было таковых несчастных и во Франции. Они заполонили Париж, и Толстой видел их, ужасался тем, что происходило…

«Каждый демобилизованный не прочь был бы устроить веселенькое побоище по возвращении с войны. В конце концов, покуда дураки сидели в окопах, умные не теряли времени в тылу. Но власть предоставила вернувшимся “защитникам отечества” лишь мирным путем отыскивать себе место в жизни. Все было ново, потрясено, сдвинулось, перемешалось. Франк падал, цены росли.

Руки, привыкшие к винтовке, нелегко протягивались в окошечко кассира за скудной субботней выручкой. Что ни говори о прекрасной родине, а ухлопать такую уйму народа, чтобы вновь одним – с парусиновым свертком инструментов на плече благонамеренно шагать в дымах рассвета к гудкам кирпичных корпусов, другим – проноситься по тем же мостовым в шикарных машинах (сонные морды, завядшие бутоньерки, смятые груди смокинговых рубашек), – тут можно было задуматься: “Так что же, выходит – ты чужое счастье купил своей кровью? Дурак же ты, Жак!”»

Алчная свора стран Антанты, получив по зубам в России, терзала Германию. В повести читаем…

«Непримиримее всех, мстительнее, жаднее была Франция. Она готовилась к огромному индустриальному подъему: приобретая Эльзас и Лотарингию, оккупируя угольные богатства Рейна, захватывая африканские колонии, Франция намеревалась занять место Германии в промышленности.

С первых же заседаний Совета Десяти Франция повела линию на завоевание мира».

И ведь Франция преуспела в своих амбициях. Перед началом Второй мировой войны, как уже доказано, французская армия по своему оснащению и численности вполне могла противостоять фашистской Германии, и только предательство французской элиты и трусость не привыкших воевать французов позволили Гитлеру завоевать ее за сорок дней и оснастить свои войска французским оружием, взятым в качестве трофеев.

Сколько надежд было у французских промышленников и банкиров в годы Гражданской войны и военной интервенции в России! Какие богатства кружили им головы!

На улицах Парижа. 1920-е гг.

Советская власть национализировала бесчисленное количество зарубежных предприятий, в том числе и французских. Нет, не желание спасти Россию от смуты заставило французское правительство направить в Россию войска. Толстой разоблачил выдумки. Показал, что «для охраны французских капиталов, вложенных в торговые, металлургические, угольные предприятия на Украине, на Дону и Урале, правительство вынуждено послать в одесский порт некоторое количество колониальных войск».

Пресса французская дезориентировала публику.

«Войска как будто победно маршировали по Новороссии. Хотя Советом Десяти и был отклонен план Клемансо о широкой военной экспедиции на восток Европы, но зато сама Россия подавала надежды на скорое освобождение от большевиков: на Северном Кавказе успешно воевал генерал Деникин, под Петроградом – генерал Юденич; в Сибири с помощью французского генерала Жанена и чехословаков образовалось правительство Колчака. Его солдаты очищали Сибирь и восстановляли право собственности.

Совет Десяти с охотой обещал Колчаку всемерную помощь. Русское золото (увезенное чехословаками из Казани) находилось в его руках. Клемансо – как всегда, резко и отчетливо – указывал ему в шифрованных телеграммах линии желательной политики… Огромные военные запасы, оставшиеся после мировой войны и засорявшие рынок, шли теперь в освобождаемую Россию, оживляя частную торговлю. В Архангельске и на Мурманске высаживались английские десанты. Рента ползла вверх.

И вдруг, казалось бы без видимой причины, победоносные французские и греческие войска отплыли из Одессы на родину, бросив заводы, шахты и торговые предприятия своих соотечественников на произвол большевикам. Уплыли и англичане из Архангельска и Мурманска. Газеты объясняли эти досадные события причинами внутренней политики: не имело смысла лишний раз раздражать рабочие кварталы. Рабочие поднимали каждый раз невероятный шум из-за русского вопроса».

Вполне понятно, что и без того не слишком доброе отношение к эмигрантам сменилось на резко отрицательное, даже презрительное. Поначалу французы еще думали, что всю эту безликую, серую массу можно было как-то использовать в случае победы над большевиками. Но скоро стало ясно, что это бесполезно.

В повести показано лицо эмиграции. Остановимся на том, как это показал в повести Алексей Толстой, ведь написанное им чрезвычайно актуально и теперь, когда идейные потомки той пошлой и безликой массы нелюдей, «не помнящих своего родства» – Иванами их как-то называть не хочется, – рыщут голодными стаями по зарубежью, но не стаями волков – до этого умного зверя им не дотянуться, – а стаями омерзительных мышей и крыс, готовых если не сожрать, то испортить все, что попадается на их пути.

Французские танки в Одессе

Разоблачительно звучат толстовские строки…

«Не меньшее изумление вызывали и сами русские, пачками прибывающие в Париж через известные промежутки времени. Более чем странно одетые, с одичавшими и рассеянными глазами, они толкались по парижским улицам, как будто это была большая узловая станция, и все без исключения смахивали на сумасшедших. Сахар, хлеб, папиросы и спички они закупали в огромном количестве и прятали в камины и под кровати, уверяя французов, что эти продукты должны исчезнуть. Встречаясь на улице, в кафе, в вагоне подземной дороги, они как бешеные размахивали газетами. Русских узнавали издали по нездоровому цвету лица и особой походке человека, идущего без ясно поставленной цели. У них водились драгоценности и доллары. На их женщинах (в первые дни по приезде) были длинные юбки, сшитые из портьер, и самодельные шляпы, каких нельзя встретить даже в Центральной Африке. К французам они относились почему-то с высокомерной снисходительностью.

Но были и другие русские: эти смахивали на европейцев и селились в дорогих отелях. Правда, их чемоданы были ободраны и даже с клопами, но фамилии звучали внушительно в промышленных, банковских и биржевых кругах».

Толстой показал всю низость беглецов из России, их злорадство по поводу бедствий, которые обрушивались на поднимающуюся из руин страну в виде эпидемий…

«– Да… да, тиф – это великое испытание. – …Львов прошелся по ковру и остановился около Чермоева. – Тиф – наша основная забота. Но, может быть, и наше главное оружие. Мы широко снабжены медикаментами… У большевиков их нет, у красноармейцев нет сменных рубах… Смертность у них – семьдесят процентов, у нас вдвое меньше. Лучше пуль и штыков за нас борется тифозная вошь…»

Ах, какая радость сквозит в словах тех, кто еще недавно считались русскими людьми, а превратились в безродных нелюдей.

Им уже не нужна была великая, могучая и неделимая России.

Один из бывших русских говорит…

«– …две высшие цивилизации приходят исцелять тяжелобольного… Я приветствую Колчака – он трезво учитывает неизбежность вмешательства Англии в нашу экономическую политику… Менее понятна позиция великодержавных генералов на юге России. Звон оружия заглушает в них голос здравого смысла. Единая, неделимая – это красивое знамя, но это игра дикарей в войну, господа. Нельзя ссориться со взрослыми…»

Взрослые – это страны Антанты, это людоеды и живодеры, это алчные особи без чести и совести. И вот этим нелюдям подпевали эмигранты…

«– Россия – это организм, переросший самого себя. Дом несчастных Романовых кое-как слеплял разваливающиеся куски… Отсюда эта профессиональная великодержавность у наших генералов. Но – распался великий Рим, и – да здравствует европейская цивилизация… Так думают в Англии. Война окончена… Мы на развалинах Рима… Англия принимается наводить у нас порядок…»

Один из персонажей повести показывает свою суть:

«– Я хочу выиграть войну с большевиками. Я хочу реализовать в России мой миллиард долларов, – сказал Денисов. – Желания понятны. Теперь – спрячем-ка их в несгораемый шкаф на некоторое неопределенное время… Дело не так просто, как кажется… Все эти блаженные дурачки вместе с князем Львовым ни черта не понимают… Они размалевывают перед англичанами и французами детские картинки: в милейшей и добрейшей России государственная власть захвачена бандой разбойников… Помогите нам их выгнать из Москвы и – дело в шляпе. Я утверждаю: французы и англичане точно так же ни свиньи собачьей не смыслят в политике, не знают истории с географией… Взять Москву! А Москва-то, между прочим, у них здесь – в Париже, в рабочих кварталах… Танки и пулеметы прежде всего нужно посылать сюда и здесь громить большевиков, и громить планомерно, умно и жестоко».

И далее…

«Денисов говорил, смакуя фразы, поблескивая глазами:

– Вы думаете, в восемнадцатом году, в Москве и Петербурге, я только и делал, что прятался по подвалам, скупая акции и доходные дома? Я изучал революцию, дорогой мой Лисовский, я бегал на рабочие митинги и однажды, с опасностью для жизни, пробрался на собрание, где говорил Ленин… Выводы: Россия до самых костей заражена большевизмом, и это не шутки… И Ленин знает, что делает: у него большой стратегический план… А у здешних дурачков одна только желудочно-сердечная тоска… Кто победит – я вас спрашиваю? …Так вот, у меня тоже свой стратегический план…»

А в целом русская эмиграция, по словам Алексея Толстого: «…самое бесполезное, что можно было придумать, – и этому немало дивились французы, – сидеть у стола под газовым рожком и ночь напролет бродить по психологическим дебрям… Если взять, например, резиновый шар, наполненный воздухом, и поместить его в безвоздушное пространство, он начнет раздуваться, покуда не лопнет. Русских беженцев распирала сложность собственной личности. Для ее ничем не стесняемого расцвета Россия когда-то была удобнейшим местом. Неожиданно поставленная вне закона, она с угрозами и жалобами помчалась через фронты гражданской войны. Она докатилась до Парижа, где попала в разреженную атмосферу, так как здесь никому не была нужна. Иной из беженцев помирился бы даже с имущественными потерями, но никак не с тем, что из жизни может быть вышвырнуто его “я”. Если нет меня, то что же есть? Если я страдаю – значит нужно изменить окружающее, чтобы я не страдал. Я – русский, я люблю мою Россию, то есть люблю себя в окружении вещей и людей, каким я был в России. Если этого нет или этого не вернут, то такая Россия мне не нужна».

Про эту повесть на Западе, в стане нелюдей, говорили, что она написана с советских позиций. Уточним: она написана с позиций правды. И автор завершает ее с убежденностью в правоте дела большевиков…

«В Советской России революция продолжала победоносно разворачиваться, опрокидывая все планы версальских мудрецов и надежды эмигрантских комитетов. В Лондоне и Париже с золотых перьев слетали новые ядовитые капли, вызывая новые волны исторических событий. Так, на гребне одной из волн поднялся было над рубежом Советской России всадник в польской конфедератке и занес уже саблю для удара, но ответная волна гневно опрокинула это жалкое подобие воина».

День писательской жены

В эмиграции Наталье Васильевне приходилось порой зарабатывать на жизнь семьи. Не всегда приносило необходимые средства писательское творчество Алексея Толстого.

В Советском Союзе материальных проблем не было. Алексея Николаевича печатали много, и гонорары были большими. Но появилось у жены много других забот. Она, можно сказать, стала литературным секретарем.

Она забывала себя, почти перестала писать стихи. Помнила только о нем, обеспечивала его творчество, его литературный рост. Она исполняла то, что действительно нужно, она исполняла и любые желания и даже прихоти.

Портрет А. Н. Толстого. Художник П. П. Кончаловский

Вот только один день в ее воспоминаниях:

«В этот день я выехала из Детского Села (ныне Пушкин, до 1918 года – Царское Село, с 1918 по 1937 год – Детское Село. – Н.Ш.) в Ленинград ранним поездом, как всегда переполненным. Приходилось стоять в проходе.

Нагруженная сумками и бесконечными поручениями, я примостилась у окна и принялась перечитывать свой блокнот. В блокноте стояло:

“1) В Госиздат (аванс у Чагина).

2) В “Советский писатель” (к Зое Никитиной).

1 Изящная словесность (франц.).

3) Фининспектор.

4) Вино.

5) Миноги (подчеркнуто два раза).

6) Мите резинки.

7) Юлии – штопка.

8) Сухая горчица (подчеркнуто).

Алеше:

9) Лента для машины.

10) Взять из починки трубку.

11) Табак.

12) Обратный поезд – 5 ч. 30 м.”».

И все это одной, и все это в один день. И каждый пункт не просто пункт. Это задачи, которые надо решить. Причем и задачи важные, и в общем-то необязательные. Но даже сущие, как казалось бы, пустяки не упускала из виду Наталья Васильевна, потому что понимала, что успешная работа мужа зависела даже от пустяков. Вот, к примеру, трубка и табак! Пустяк. Но Толстой привык работать именно покуривая. А работал он не покладая рук и был совершенно уверен, что она, его Тусенька, выполнит все поручения в точности, чего бы ей этого не стоило.

А она отметила:

«Самое неприятное в этом списке было – фининспектор. Самое тяжелое – вино. Самое трудное – миноги. Самое фантастическое – обратный поезд в 5 часов 8 минут».

По существу, важное-то только фининспектор. А миноги, конечно, блажь, но эта блажь завязана на приглашение гостей, как она говорила, на «великое шумство».

И она не могла не успеть. Ведь придут гости, а миног нет.

Но зачем миноги? Она вспоминала:

«Еще накануне вечером Алеша просил:

– Ты уж завтра как-нибудь постарайся, Наташа. Понимаешь, чтобы все ладненько было, – он делал неопределенно-округляющие движения обеими руками, – ну, одним словом, так, как ты умеешь. Главное, студень и миноги.

– Миног нет нигде, – сказала я.

– Катастрофа!! Я Лаврушку звал на миноги…

На лице его было отчаянье.

– Я постараюсь. Поищу.

– Буба, – сказал он с предельной нежностью в голосе, – на Фонтанке есть живорыбные садки. Там, наверное, есть миноги. Убежден, что есть.

– Зайду».

И она взялась за это странное поручение, потому что очень хотела, чтобы ее Алешенька не нервничал, не переживал, чтобы он спокойно работал, и ради этой спокойной работы обеспечивала все, вплоть до «шумства».

В воспоминаниях рассказала далее:

«С утра я была настроена очень энергично. Решила действовать, не теряя ни одной секунды. Все шло вначале довольно гладко. Чагин (приглашенный тоже на “шумство”) безболезненно подписал ордер в кассу и осведомился, к которому часу приезжать.

– К семи. Не опаздывайте, – сказала я, думая про себя: “Самой бы не опоздать!”»

В своем дневнике она записала все, что пришлось испытать в тот день, в общем-то самый обычный день писательской жены.

«…фининспектор, зверь по фамилии Птицын, уперся с отсрочкой платежа и тут же проглотил сразу большую часть взятых сегодня авансов. Но это было неизбежно, как судьба. Огорчаться и сетовать было глупо».

Но основные и неотложные задачи оказалось решить проще, чем те, которые можно было бы отнести к прихотям. И Наталья Васильевна рассказала:

«Исполнив все мелкие поручения, я занялась миногами, и по сравнению с той затратой сил и энергии, какая ушла на них, все остальное мне показалось пустяком. Миног не было нигде. Ни в живорыбных садках, ни на базарах, ни в магазинах. Что делать? Уже в пятом часу кто-то из знакомых, встреченных на улице, догадался послать меня на Клинский рынок, где я нашла наконец эту рыбу. На радостях я накупила ее столько, что едва смогла донести до трамвая. На одной руке у меня висела сумка с вином, на другой – сумка с миногами, сверток с ними же был зажат под мышкой. Взбудораженная неожиданной удачей, я не замечала тяжестей; я представляла себе, как будет доволен Алеша.

Подъезжая к вокзалу, я взглянула на часы. Две минуты до отхода поезда. Я приготовилась спрыгнуть с подножки; сзади кто-то подтолкнул меня деревянным сундуком, я полетела прямо в грязь, в талый снег на мостовой. Милиционер помог мне подняться. Промокшая, с разбитой коленкой я подбирала свои миноги, рассыпанные на мостовой. Тут же багровела в снегу лужа вокруг разбитой бутылки мукузани.

Уминая в сумку миноги, погружая руки в эту скользкую, змеиную кашу, я плакала от омерзения к ней, от жалости к себе, от обиды.

– Окаянная рыба! И на эту гадость убить день! В рот никогда не возьму… Будь она проклята!

Так, причитая, я все же подбирала и уминала, и снова подбирала миноги до тех пор, пока не убедилась, что больше на мостовой их нет. Тогда выяснилось, что потери мои, в сущности, невелики. Вино цело. Разбиты только бутылка мукузани и коленка. Утешенная столь незначительным ущербом, я поплелась на вокзал. Конечно, на поезд в 5 часов 30 минут я опоздала. Следующий был в 6 часов 10 минут.

В буфете я села под пальмой, у столика, и сразу почувствовала, что устала. Колено болело, чулок был разорван. Варежки мокрые, хоть выжми. Сырая шуба пахнет собакой. Я сидела в полном угнетении. Передо мной вдоль пустого прилавка на буфете были выставлены в ряд тарелочки с нарезанной селедкой, убранной цветистыми кусочками моркови и свеклы. Я с утра ничего не ела и вдруг – захотела есть.

Подошедший официант махнул салфеткой вправо и влево по скатерти и поставил передо мной тарелочку.

– А есть чем я буду? – спросила я.

– Документ имеете? – уныло осведомился официант.

– Зачем это?

– Без документа прибор не полагается.

– Это что еще за новость?

– Не новость, а воровство, – сказал официант нравоучительно, – надо сознательность иметь, гражданка.

Я дала ему паспорт, а в обмен он принес мне сильно помятую оловянную ложку. Есть селедку оловянной ложкой было очень противно с непривычки и как-то унизительно. Но я ела и думала о том, какая я несчастная, вконец замотанная женщина. А главное, дома никто не оценит моих героических усилий с миногами и даже не заметит их.

Для чего я стараюсь? Конечно, за столом будут пить мое здоровье; Алеша первый подымет тост за Бубу самоотверженную, и все его шумно подхватят. Миноги будут скользить по пьяным глоткам, как по маслу. Нет, это не стоит затраты сил. Я устала. Сдав ложку и получив в обмен паспорт, я села наконец в вагон, в самый темный угол, с намерением хорошо и без помехи выплакаться за полчаса езды до Детского Села.

Но за минуту до отхода поезда в вагон ввалилась шумная компания хорошо одетых людей. Это были мои гости, я с ужасом убедилась в этом.

Я отвернулась к окну, стараясь глубже забиться в темный угол. Гости, к счастью, не узнали меня. Конечно, умнее было бы просто подойти к ним, нагрузить их своими авоськами. Но было стыдно и мокрой шубы, и заплаканного лица. А главное, от усталости, от неудач, от унизительной оловянной ложки на вокзале я впала в состояние козерога (так называл это Алеша), а выйти из него было не так-то легко».

Конечно, эти воспоминания – крик души. В них чувствуется затаенная обида. Столько хлопот, столько волнений ради гостей. И какова реакция?

«В Детском меня встретил и немножко успокоил мягкий снежок. Он падал с неба такой чистый, такой ни в чем не виноватый.

– Как хорошо! – вздохнула я с облегчением, усаживаясь на извозчика.

Обогнав своих гостей, я была через пять минут дома.

Алеша выбежал в переднюю:

– Наконец-то! Где ты пропадала, Наташа? У нас дом полон гостей.

Он был свежевыбрит, наряден, благоухал шипром. Снимая с меня шубу, он даже не заметил, что она мокрая.

– А миноги? – тревожно спросил он.

– Вот твои миноги, – ответила я голосом, который самой мне показался трагическим; положила сумки на подзеркальник и прошла к себе в спальню.

– Что такое? – забеспокоился Алеша, идя вслед за мной. – Что случилось, Наташа?

Я молча показала ему разбитое колено.

– Бедняжечка! – воскликнул он. – Упала?

Потом наклонился, разглядывая коленку.

– Постой, это надо йодом… – И побежал за ним в ванную.

Но в переднюю в это время ввалился Щеголев, в своих енотах похожий на медведя, за ним второй гость, за вторым – третий. Встречая их и суетясь, Алеша забыл про йод. Я заперлась в ванной комнате. Здесь было тепло и уютно, в колонке трещали дрова. Я помылась, прижгла колено йодом, переоделась, надушилась, припудрила заплаканное лицо и вышла к гостям».

Гости… И Толстой забыл про ободранную коленку. Забыл про йод, которым надо было обработать рану. Что это? Как объяснить? Вероятно, он уже стал относиться к жене без прежнего восторга и трепета. Она превратилась во что-то привычное, пожалуй даже не украшающее, а просто сопровождающее его жизнь. В неотъемлемую часть этой жизни.

В свое время Лев Николаевич Толстой написал: «Русские писатели чувствовали бы себя гораздо лучше, если бы у них были такие жены, как у Достоевского».

Но Лев Николаевич тогда еще не знал жены Ивана Алексеевич Бунина. Ее подвиг раскрылся значительно позже, причем в полной мере он раскрылся в эмиграции, где она стала подлинным ангелом-хранителем великого мастера русской словесности.

И что же Бунин? Он не оценил это?

В эмиграции он встретил и полюбил поэтессу Галину Кузнецову, которая была моложе ровно на тридцать лет… Тридцать лет – это полжизни, а для кого-то и больше, ведь время было нелегкое, исполненное трагедий. Но Бунин недаром говорил: «Истинная любовь не выбирает». Вера Николаевна, по свидетельству одной поэтессы, «сходила с ума и жаловалась всем знакомым на измену Ивана Алексеевича». Были и семейные объяснения, почти скандалы. Но что же можно было поделать? После объяснения с женой Бунин просто уехал в Париж. Таиться уже не было смысла. А Вера Николаевна только восклицала:

«Ян сошел с ума на старости лет. Я не знаю, что делать!»

Но как же действительно поступить? После стольких лет совместной жизни, жизни в любви, после стольких испытаний – и расстаться? Это было невозможно.

Упрекать Ивана Алексеевича? Устраивать скандалы? Она понимала, что это бессмысленно, да и не так была воспитана, чувство достоинства и высокая внутренняя культура не позволяли. Бунин переживал, казнил себя, но ничего поделать не мог, ведь он любил жену, и любовь эта была долгой. Когда у него спросили, любит ли он Веру Николаевну, он воскликнул:

– Любить Веру?! Как это?! Это то же самое, что любить свою руку или ногу…

Но он не мог расстаться с супругой и не мог бросить Галину Кузнецову, а потом привез ее домой, назвав своей ученицей, и попытался убедить Веру Николаевну в том, что между ним и Галиной ничего, кроме отношений учителя и ученицы, нет. Поверила ли она? Бывают случаи в жизни, когда человек верит в невозможное, в то, во что поверить нельзя. Почему? Да потому, что иногда вера просто спасительна.

И Вера Николаевна поверила или сделала вид, что поверила. Может быть, это действительно так. Конечно, всегда находятся знатоки, которые с какой-то непонятной целью стараются убедить в том, в чем человеку убеждаться очень тяжело. Наконец, Вера Николаевна решила для себя вопрос и записала в своем дневнике:

«Пусть любит Галину… только бы от этой любви ему было сладостно на душе…»

Веру Николаевну утешало лишь то, что Иван Алексеевич работал постоянно, целеустремленно в напряженном режиме, что его совершенно не выбивали из колеи любовные коллизии. Он работал так, что ей порой казалось, что действительно Галина Кузнецова лишь помощница, и не более того. Но сама же и понимала, что такие мысли – спасительный самообман.

О том, как разрешилась ситуация, я подробно рассказал в книге «Темные аллеи Бунина в жизни и любви. Лира и судьба в жизни русских поэтов», вышедшей в 2020 году в издательстве «Вече», в серии «Любовные драмы».

Можем ли мы осуждать Ивана Алексеевича Бунина? Осуждать и порицать писателя за подобные поступки, наверное, все-таки может только тот, кто живет по подобным творческим лекалам, что и мыслит, и чувствует так, как мастер пера, подобный Льву Толстому, Бунину, Куприну и, конечно же, герою данной книги Алексею Толстому.

И. А. Бунин с женой Верой

Доставалось в жизни всем. Анна Григорьевна Достоевская переживала пристрастие мужа к рулетке. Не сдавалась. И постепенно этот «недуг» был преодолен.

Анна Григорьевна писала:

«С чувством надо бережно обращаться, чтобы оно не разбилось. Нет в жизни ничего более ценного, как любовь. Больше прощать следует – вину в себе искать и шероховатости в себе сглаживать».

Вере Николаевне Буниной досталась борьба с любовными увлечениями Ивана Алексеевича. Жена Александра Ивановича Куприна тоже несла свой крест. Ей выпало бороться с пристрастием мужа к выпивкам, хотя и женщин он тоже не чурался.

Олег Михайлов отметил в книге:

«Чуткая и самоотверженная Елизавета Морицовна с болью следила за тем, как гаснет в Куприне писатель. На ее хрупкие плечи легли теперь все житейские невзгоды – все муки за неоплаченные долги и добывание денег “хоть из-под земли” не только для собственной семьи, но и для нуждающихся друзей и знакомых».

Но самым для нее ужасным испытанием было еще и то, что Куприн, несмотря на возраст, часто увлекался женщинами, посвящал им стихи, бывало, что не ночевал дома.

Иван Алексеевич Бунин тоже коснулся жизни Куприна в эмиграции:

«Восемнадцать лет тому назад, когда мы жили с ним и его второй женой уже в Париже, – самыми близкими соседями, в одном и том же доме, – и он пил особенно много, доктор, осмотревший его, однажды твердо сказал нам: “Если он пить не бросит, жить ему осталось не больше шести месяцев”. Но он и не подумал бросить пить и держался после того еще лет пятнадцать, «молодцом во всех отношениях», как говорили некоторые».

Я не случайно сделал этот краткий экскурс.

Какие же имел Алексей Толстой пристрастия, которые сильно били по чувствам жены и нарушали ее спокойствие?

К выпивкам он был совершенно равнодушен. Так, разве что для поддержания компании. А вот женщины! Тут вопрос особый.

Некоторое время это не бросалось особенно в глаза, потому что все подавляло невероятно быстро развивавшееся творчество.

Наталья Васильевна или не знала о его увлечениях прекрасным полом, или просто не хотела знать. В эмиграции было не до того – лишь бы просуществовать. Но по возвращении в Россию Толстой быстро встал на ноги. Его гонорары были весьма и весьма солидны, потому что публиковали его много.

Федор Крандиевский, сын Натальи Васильевны от первого мужа, вспоминал:

«Чтобы представить себе уровень жизни нашей семьи, достаточно указать следующие факты. В доме держались две прислуги: полная немолодая кухарка Паша и Лена – молоденькая веснушчатая деревенская девушка, в обязанности которой вменялось следить за чистотой в доме и, кроме того, в зимние дни топить печи. Кроме них, в доме было два шофера, Костя и Володя, и три автомобиля, стоявших в гараже. В доме было 10 комнат (5 наверху и 5 внизу)… Как не похож был наш дом на детскосельские захламленные коммунальные квартиры!»

Толстой любил достаток, он хотел жить хорошо, с размахом и добился этого, и все-таки главным оставалось творчество. Чуковский отмечал: «Каждый день он задавал себе определенный урок: такое-то количество страниц – и лишь выполнив этот урок, позволял себе покинуть кабинет».

Он ставил перед собой задачи, которые соответствовали его мыслям о современной литературе, цели которой он определил следующими словами:

«Сознание грандиозности – вот что должно быть в каждом творческом человеке. Художник должен понять не только Ивана или Сидора, но из миллионов Иванов или Сидоров породить общего человека – тип. Шекспир, Лев Толстой, Гоголь создавали не только типы человека, но типы эпох… над страной пронесся ураган революции. Хватили до самого неба. Раскидали угли по миру. Были героические дела. Были трагические акты. Где романисты, собравшие в великие эпопеи миллионы воль, страстей и деяний?»

Впрочем, писатели вообще жили совсем неплохо. Роскошествовал и Максим Горький, хотя для него это не было главным.

В. Ф. Ходасевич

Владислав Ходасевич писал по поводу Алексея Максимовича:

«Деньги, автомобили, дома – все это было нужно его окружающим. Ему самому было нужно другое. Он в конце концов продался – но не за деньги, а за то, чтобы для себя и для других сохранить главную иллюзию своей жизни. Упрямясь и бунтуя, он знал, что не выдержит и бросится в СССР, потому что какова бы ни была тамошняя революция – она одна могла обеспечить славу великого пролетарского писателя и вождя при жизни, а после смерти – нишу в Кремлевской стене для урны с его прахом. В обмен на все это революция потребовала от него, как требует от всех, не честной службы, а рабства и лести. Он стал рабом и льстецом. Его поставили в такое положение, что из писателя и друга писателей он превратился в надсмотрщика за ними».

«Щелчок по лбу» и смертельный треугольник

Толстой был более искренен и самоотвержен в своей работе. Он горел на ней и едва не сгорел слишком рано, когда ему едва перевалило за пятьдесят.

В ночь на 27 декабря 1934 года ударил первый приступ инфаркта миокарда. Он не слишком обеспокоился этим, и приступ повторился 29 декабря.

Одним из первых его навестил Горький. Пожурил за небрежение к здоровью.

– Что, получили щелчок по лбу? Надо помнить. Что уже не тридцать лет. Когда за плечами полтинник, нельзя работать, как четыре лошади или семь верблюдов. И с винцом поосторожнее. Вам еще нужно написать томов двадцать пять, в год по одному тому.

Сказал и о женщинах, что, может быть, и не слишком было приятно, но… вразумительно.

– И все формы духовного общения с чужеродными женщинами нужно ограничить общением с единой и собственной женой – общением, кое установлено и освящено канонами православной церкви… Вообще, дорогой и любимый мною сердечный друг, очень советую, отдохните недельки три или хотя бы годок от наслаждений жизнью, особенно же от коллективных наслаждений, сопровождаемых винопитием и пожиранием поросят…

Это был 1934 год… Но относительно женщин слова Горького нисколько не вразумили. Впереди еще был крутой поворот в жизни и судьбе.

А пока уход за больным лег на плечи верной и преданной Натальи Васильевны, которую он, конечно же, ценил, которую, конечно же, любил, но, вероятнее всего, привык к ее присутствию, как Иван Алексеевич Бунин к тому, что постоянно рядом Вера Николаевна. Тут стоит вспомнить слова Бунина: «Любить Веру?! Как это?! Это то же самое, что любить свою руку или ногу…»

Толстой не сдавался. Он ухитрился приспособиться и к лежачему своему положению. Едва стало полегче, приступил к работе. Он занялся сказкой «Золотой ключик, или Приключения Буратино».

И вот тут, едва отпустила болезнь, произошло невероятное. Внезапно сложился любовный треугольник. Да какой! Алексей Толстой без памяти, как когда-то в балерину Маргариту Кандаурову, влюбился в невестку Максима Горького Надежду Алексеевну Пешкову, красавицу, которая разбила сердце всесильному кровавому Ягоде.

Н. А. Пешкова

А тут еще умер муж Надежды Алексеевны, и она, как показалось обоим претендентам, стала открытой для самых дерзостных и мятежных притязаний. Но если Ягода мог желать только одного – соблазнить очередную красавицу да и забыть, то Алексей Толстой был иным по характеру и привычкам. От него можно было ожидать всего чего угодно – вплоть до разрыва с женой и предложения руки и сердца, тем более он даже при живых мужьях добивался своего, а тут и подавно.

Алексей Толстой познакомился с Надеждой Пешковой еще два года назад, в Сорренто. Отношения были самыми добрыми и безобидными. Гуляли «по узким ступенчатым улицам», говорили, говорили, говорили. Знакомство продолжилось в Москве. Встречи особенно не афишировали, но их иногда видели вместе на различных мероприятиях. Так, они приезжали смотреть самолет-гигант «Максим Горький».

Общаться общались, но сведений о том, что Толстой пользовался взаимностью, не сохранилось. Вряд ли мог быть по душе Надежде Пешковой и кровавый Ягода.

Если бы не колоссальный авторитет Толстого, если бы не его личное знакомство со Сталиным, трудно сказать, как бы разрешилась ситуация и к чему бы привел столь страшный треугольник. На пути Ягоды, когда он был еще всесильным, становиться смертельно опасно. Тут уж припишут что надо, и сделают шпионом любой враждебной страны. Ездил же в 1916 году в Англию – вот тебе и английский шпион. Да и просто можно было исчезнуть. Вон Кирова отважились убрать. А что такое писатель, пусть и не какой-то…

Как же все разрулилось?

Жизнь Надежды Пешковой, в девичестве Введенской, с самой юности проходила весьма бурно. Опасаясь, что необыкновенная ее красота, привлекающая с гимназических лет тучу поклонников, до добра не доведет, отец рано выдал ее замуж за некоего Синичкина, обычного ординатора. Отец, Алексей Андреевич Введенский, был известным в ту пору хирургом-урологом, действительным статским советником. Он имел приличный дом на Патриарших прудах, где и открыл урологический кабинет, а в Первую мировую даже создал небольшой госпиталь примерно на сто коек. Вот и назначил в мужья дочери своего ординатора. Да только назначил неудачно.

Любви к мужу Надежда не питала, а вот случайно встретив на катке, на Патриарших прудах, сына Алексея Максимовича Горького – Максима Пешкова, влюбилась в него. Все закончилось уходом от мужа и новым союзом, пока неофициальным. Максим Пешков не устоял перед красотой, но брак оформили они не сразу, а лишь в Берлине в 1922 году, по пути в Италию.

Дело в том, что, когда началось в стране, говоря словами Алексея Толстого, хождение по мукам, Горький уехал в Италию и в 1922 году вызвал к себе сына с невесткой.

В эмиграции у молодоженов родились две дочери – Марфа и Дарья. Именно в Сорренто Надежду прозвали Тимошей. Прозвал будто бы ее так сам Горький. Когда Надежда сделала прическу на европейский лад и отрезала свои прекрасные длинные волосы, Алексей Максимович фыркнул и заявил:

– Ну вот теперь прическа как у кучера Тимофея.

В Италии Надежда каталась как сыр в масле и постоянно была в окружении поклонников. К сердцу ее пытались пробиться и художники, удравшие из России после революции. Ну и приобщили к живописи, особенно портретной.

Ну а потом Горький, откликнувшись на приглашение советского правительства, вернулся в Россию вместе со всей своей семьей. И снова у Надежды наступила легкая жизнь. Гонорары Горького были баснословны.

О Горьком советская власть проявила необыкновенную заботу, да и понятно – пролетарский писатель. Великолепный особняк Рябушинского отдали в его личную собственность, а кроме того, выделили дачу в Горках и виллу в Крыму.

Семья была уже большой – сам писатель, его сожительница Мария Будберг, жена Екатерина Пешкова, ну и сын с невесткой и двумя дочками. Кроме того, там поселился литературный секретарь Крючков, ну и всевозможная многочисленная прислуга. Места в доме хватало на всех.

У Максима с Надеждой был собственный автомобиль, подарок Сталина, да вот только семья держалась на волоске: мужа окружали любовницы, жену – многочисленные поклонники, среди которых и оказались Алексей Толстой и Генрих Ягода.

В 1934 году Максим Пешков умер. И лишь позднее, когда Ягода был арестован, вскрылась правда. Убрали мужа Надежды именно его люди. Так он пробивал дорогу к красавице. Вряд ли он надеялся пробиться к сердцу, его устраивал и прорыв к ее телу. Но сложность была в том, что она была невесткой самого Горького, а тот был под защитой Сталина.

После своего падения и ареста Ягода признал, что именно он отдал приказ погубить Максима Пешкова, чтобы потом жениться на Надежде Пешковой.

Г. Г. Ягода

Существует несколько версий устранения мужа красавицы. По одной из них, Ягода и секретарь Горького Крючков регулярно напаивали Максима и однажды, это было ранней весной, бросили вдребезги пьяного на берегу. Он сильно простудился, а дальше странное, как впоследствии отмечали близкие, лечение. Недаром врачи в конце концов были наказаны и за самого Горького, и, видимо, отчасти, за его сына.

Вместе с Ягодой были осуждены и два врача, которые лечили Горького, умершего в 1936 году. Все признались в своих злодеяниях, в том, что «путем заведомо неправильного лечения умертвили великого писателя».

По поводу Максима Пешкова Ягода сразу заявил, что его устранение, им организованное, носило личный характер, ну а по поводу Горького обвиняемые признались:

«При серьезной постановке вопроса о свержении сталинского руководства и захвате власти право-троцкистами центр не мог не учитывать исключительного влияния Горького в стране, его авторитет за границей. Если Горький будет жить, то он поднимет свой голос протеста против нас. Мы не можем этого допустить».

Но это было позже. А в 1934 году скрестились интересы Ягоды и Алексея Толстого.

С другими поклонниками легче. Ягода безжалостно уничтожал их самыми различными способами.

Ягода вел себя дерзко и настойчиво.

Жена Алексея Толстого, Наталья Крандиевская, вспоминала о поведении Ягоды: «По ступенькам поднимался из сада на веранду небольшого роста лысый человек в военной форме. Его дача находилась недалеко от Горок. Он приезжал почти каждое утро на полчаса к утреннему кофе, оставляя машину у задней стороны дома, проходя к веранде по саду. Он был влюблен в Тимошу, добивался взаимности, говорил ей: “Вы меня еще не знаете, я все могу”».

Но старания Ягоды оказались напрасными. Она, оставшись вдовой, была холодна к нему. Конечно, теперь мог быть препятствием сам Горький. Но вот и его ушли в мир иной, правда, уже по иным причинам.

Но вдруг на пути у Ягоды встал Алексей Толстой. Он ухаживал за Надеждой и прежде, их часто видели вместе на разных выставках. Но вряд ли она отвечала взаимностью, скорее просто не противилась знакомству с писателем, ставшим к тому времени знаменитым.

После смерти Горького, который, как помним, укорял Толстого в необузданном «духовном» интересе к посторонним женщинам, Алексей Николаевич ринулся в атаку на Тимошу.

Но тут вмешался Ягода. Сын Алексея Толстого, Никита Алексеевич, рассказал в своих воспоминаниях:

«Отец был в дружеских отношениях с многими руководящими деятелями Советского Государства, в том числе с председателем ОГПУ Генрихом Григорьевичем Ягодой. Который по-товарищески, без церемоний, по-свойски, пригласил Алексея Николаевича в гости. Сели обедать. Отец по обыкновению что-то рассказывал. И вдруг ему – очень здоровому и крепкому человеку – стало худо. Настолько плохо, что он повалился на пол и потерял сознание. А когда очнулся, увидел глаза Ягоды, пытливо вглядывающиеся в лицо. Главный чекист Советской Страны смотрел, как действует яд. Который не совсем убивал, а только на время лишал сознания. Такая вот шутка на человеке. Какие в Советском Союзе устраивались каждый день тысячами. Необычным в шутке Ягоды было лишь то, что пошутить председатель ОГПУ решил в домашних условиях. Не в застенке, а у себя дома. И именно на писателе. Яды-то, которые они там у себя разрабатывали, секретными были. И даже сам факт разработки был засекречен. Так засекречен, что секретнее не бывает».

Никита Алексеевич не сказал, в чем смысл шутки. Но тут и невооруженным глазом видно. Ягода пошутил зло, и Толстой понял, к чему приведут его дальнейшие ухаживания за Надеждой Пешковой.

Что же было делать? Возвращаться к жене? Но он ее во время этих ухаживаний жестоко обидел, перепосвятив посвященное ей произведение…

Наталья Васильевна ответила стихами:

Разве так уж это важно,

Что по воле чьих-то сил

Ты на книге так отважно

Посвященье изменил?

Тщетны все предохраненья, —

В этой книге я жива,

Узнаю мои волненья,

Узнаю мои слова.

А тщеславья погремушки,

Что ж, бери себе назад!

Так «Отдай мои игрушки», —

Дети в ссоре говорят.

Сами Алексей Николаевич и Наталья Васильевна пытались объяснить, что привело к постепенному отходу друг от друга. Вернее, отходил от жены Толстой, а не она от него.

Еще до романа с Тимошей, если можно назвать романом одностороннее влечение, Толстой заявлял в письме к Наталье Васильевне:

«Что нас разъединяет? То, что мы проводим жизнь в разных мирах, ты – в думах, в заботах о детях и мне, в книгах, я в фантазии, которая меня опустошает.

Когда я прихожу в столовую и в твою комнату, – я сваливаюсь из совсем другого мира. Часто бывает ощущение, что я прихожу в гости…

Когда ты входишь в столовую, где бабушка раскладывает пасьянс, тебя это успокаивает. На меня наводит тоску. От тишины я тоскую. У меня всегда был этот душевный изъян – боязнь скуки».

Справедливо ли? Вспомним историю с миногами, вспомним, как Наталья Васильевна носилась по городу, выполняя различные поручения, спеша сделать все в срок, чтобы вечером принять гостей.

Она не приняла его упрек и записала в дневнике:

«Пути наши так давно слиты воедино, почему же все чаще мне кажется, что они только параллельны?

Каждый шагает сам по себе. Я очень страдаю от этого. Ему чуждо многое, что свойственно мне органически. Ему враждебно всякое погружение в себя. Он этого боится, как черт ладана. Мне же необходимо время от времени остановиться в адовом кружении жизни, оглядеться вокруг, погрузиться в тишину.

Я тишину люблю, я в ней расцветаю. Он же говорит: “Тишины боюсь. Тишина – как смерть”».

Как склеить то, что раскололось? Иногда это невозможно. Наталья Васильевна, видя, что происходит с мужем, признавалась:

«Я изнемогала. Я запустила дела и хозяйство. Я спрашивала себя: если притупляется с годами жажда физического насыщения, где же все остальное? Где эта готика любви, которую мы с упорством маньяков громадим столько лет? Неужели все рухнуло, все строилось на песке?

Я спрашивала в тоске: – Скажи, куда же все девалось?

Он отвечал устало и цинично: – А черт его знает, куда все девается. Почем я знаю?

Мне хотелось ехать с ним за границу, на писательский съезд. Он согласился с безнадежным равнодушием – поезжай, если хочешь. Разве можно было воспользоваться таким согласием? Я отказалась.

Он не настаивал, уехал один, вслед за Пешковой.

Это было наше последнее лето, и мы проводили его врозь. Конечно, дело осложняла моя гордость, романтическая дурь, пронесенная через всю жизнь, себе во вред. Я все еще продолжала сочинять любовную повесть о муже своем.

Я писала ему стихи. Я была как лейденская банка, заряженная грозами. Со мною было неуютно и неблагополучно».

А он, после того как на ухаживаниях за Пешковой пришлось поставить крест, окунался в работу, заявив:

«У меня осталась одна работа. У меня нет личной жизни».

И тогда Наталья Васильевна сделала над собой усилие и, забрав детей, ушла от Алексея Николаевича, хотя чувство любви к нему сохранила на всю оставшуюся жизнь.

В год своего ухода она написала:

А я опять пишу о том,

О чем не говорят стихами,

О самом тайном и простом,

О том, чего боимся сами.

Судьба различна у стихов.

Мои обнажены до дрожи.

Они – как сброшенный покров

Они – как родинка на коже.

Но кто-то губы освежит

Моей неутоленной жаждой,

Пока живая жизнь дрожит,

Распята в этой строчке каждой.

А в дневнике отметила:

«Было счастье, была работа, были книги, были дети. Многое что было. Но физиологический закон этой двадцатилетней связи разрешился просто. Он пил меня до тех пор, пока не почувствовал дно. Инстинкт питания отшвырнул его в сторону. Того же, что сохранилось на дне, как драгоценный осадок жизни, было, очевидно, недостаточно, чтобы удержать его.

<…> Наш последний 1935-й год застал Толстого физически ослабленным после болезни, переутомленным работой. Была закончена вторая часть “Петра” и детская повесть “Золотой ключик”.

Убыль его чувств ко мне шла параллельно с нарастанием тайной и неразделенной влюбленности в Н. А. Пешкову. Духовное влияние, “тирания” моих вкусов и убеждений, все, к чему я привыкла за двадцать лет нашей общей жизни, теряло свою силу. Я замечала это с тревогой. Едва я критиковала только написанное им, он кричал в ответ, не слушая доводов:

– Тебе не нравится? А в Москве нравится. А 60-ти миллионам читателей нравится.

Если я пыталась, как прежде, предупредить и направить его поступки, оказать давление в ту или другую сторону, – я встречала неожиданный отпор, желание делать наоборот. Мне не нравилась дружба с Ягодой, мне не все нравилось в Горках.

– Интеллигентщина! Непонимание новых людей! – кричал он в необъяснимом раздражении. – Крандиевщина! Чистоплюйство!

Терминология эта была новой, и я чувствовала за ней оплот новых влияний, чуждых мне, быть может, враждебных.

А. Н. Толстой в рабочем кабинете

Тем временем семья наша, разросшаяся благодаря двум женитьбам старших сыновей, становилась все сложней и утомительней. Это “лоскутное” государство нуждалось в умной стратегии, чтобы сохранять равновесие, чтобы не трещать по швам. Дети подрастающие и взрослые, заявляющие с эгоизмом молодости о своих правах, две бабушки, две молодые невестки, трагедии Марьяны, Юлия, слуги, учителя, корреспонденты, поставщики, просители, люди, люди, люди… Встречи, заседания, парадные обеды, гости, телефонные звонки. Какое утомление жизни, какая суета! Над основной литературной работой всегда, как назойливые мухи, дела, заботы, хозяйственные неурядицы. И все это по привычке – на мне, ибо кроме меня, на ком же еще? Секретаря при мне не было. Я оберегала его творческий покой как умела. Плохо ли, хорошо ли, но я, не сопротивляясь, делала все».

Она считала себя обиженной. Но и спустя годы, в 1958-м, когда уже тринадцать лет как не было в живых Толстого, чувства не угасли, о чем говорит стихотворение «Сон»…

Сон наплывал и пел, как флейта,

Вводя абсурдное в законное.

Мне снилась будка телефонная

И в окнах будки образ чей-то.

И как во сне бывает часто,

Казалась странность обыденностью,

И сон, свободный от балласта,

Пугал своей непринужденностью.

Я за окном узнала вдруг

Тебя, продрогшего от ливней.

Ты звал меня: «Вернись, прости мне,

Согрей меня, как прежде, друг…»

И в руки ледяные взял

Мои, сведенные до боли,

И боль ушла. Не оттого ли,

Что сон уйти ей приказал?

Он длился, длился… Ночь плыла,

Вводя абсурдное в законное,

И эта будка телефонная

Второю жизнью мне была.

Наталья Васильевна после того, как рассталась с мужем, вернулась к творчеству.

Счастье – это безграничная свобода?

В литературе постепенно создался мученический образ этой во всех отношениях достойной женщины. Для того, чтобы решить, кто прав, кто виноват, нужно выслушать две стороны. Чаще всего выслушивается Наталья Васильевна. При разрушении семьи всегда, по общему мнению, страдает больше женщина. Но почему рушатся семьи и почему иногда столь непонятно уходит любовь? Ведь, наверное, она уходит не случайно. Наверное, что-то действует и на того и на другого. Чувства Натальи Васильевны к Алексею Николаевичу не ослабевали и не ослабели. Но что же случилось с его чувствами, что действовало на них? Сам Алексей Толстой так объяснял впоследствии свое охлаждение…

«Я для моей семьи – был необходимой принадлежностью, вроде ученого гиппопотама, через которого шли все блага. Но кто-нибудь заглядывал в мой внутренний мир? Только бы я выполнял обязанности и не бунтовал. Все испугались, когда я заболел 31 декабря. Но как же могло быть иначе – зашаталось все здание. Наташа мне несколько раз поминала о заботах, которыми она меня окружила. Но как же могло быть иначе? Они радуются удачам моего искусства. Было бы странно не радоваться. И я жил в одиночестве и пустоте, так как от меня требовали, но никто не отдавал мне своего сердца».

Конечно, Алексей Толстой искал оправдания. Зажатая суетой жизни, взявшая на себя порой чрезмерные обязанности Наталья Васильевна, естественно, в чем-то отставала от него, летящего в авангарде стремительной жизни развивающейся страны. Так, увы, бывает, что жена начинает отставать не по своей воле, не по своей вине, а по объективным причинам, вызванным самым обычным бытом.

Толстой говорил ей:

«– Ты понимаешь происходящее вокруг нас, всю бешеную ломку, стройку, все жестокости и все вспышки ужасных усилий превратить нашу страну в нечто неизмеримо лучшее. Ты это понимаешь, я знаю и вижу. Но ты как женщина, как мать инстинктом страшишься происходящего, всего неустойчивого, всего, что летит, опрокидывая. Повторяю, – так будет бояться всякая женщина за свою семью, за сыновей, за мужа. Я устроен так, – иначе бы я не стал художником, – что влекусь ко всему летящему, текучему, опрокидывающему. Здесь моя пожива, это меня возбуждает, я чувствую, что недаром попираю землю, что и я несу сюда вклад».

В такой момент человеку, подобному такому талантищу, как Толстой, не всегда удается разглядеть, кто есть кто в его окружении. В такой момент легко такого человека обмануть, привлечь достоинствами, увести за собой от того истинного и настоящего, что существовало прежде, но просто померкло и поблекло со временем.

Толстой, не добившись ответного чувства от Надежды Пешковой, к тому же ведь ловко и тонко предупрежденный Ягодой, остался на перепутье. Возвращение к жене было невозможно. Невозможно даже вовсе не потому, что она вряд ли могла принять его покаяние, а потому, что, если бы даже она приняла его, вряд ли удалось бы вернуться к тем чувствам и тем ощущениям, которые озаряли их отношения в самом начале их сближения.

Разве мог он теперь, спустя двадцать лет, адресовать Наталье Васильевне такие строки и подобрать такие слова, которые в ту пору и подбирать не надо было, потому что они шли из сердца, изливаясь яркими и пронзительными потоками на бумагу…

Он теперь не смог написать даже так, как писал совсем недавно, в 1932 году. Все перечеркнуло увлечение Надеждой Пешковой и теми последствиями, к которым оно привело.

И трудно поверить, что ему еще недавно принадлежали такие строки: в январе 1932 года (то есть за несколько месяцев до знакомства с Тимошей) Толстой писал жене: «Моя любимая, родная, одна в мире. Тусинька, неужели ты не чувствуешь, что теперь я люблю тебя сильнее и глубже, чем раньше. Люблю больше, чем себя, как любят свою душу. Ты неувядаемая прелесть моей жизни. Все прекрасное в жизни я воспринимаю через тебя».

Всего несколько лет. Если точно, то всего три года, и появились упреки, появился даже термин, сильно обидевший Наталью Васильевну, – «крандиевщина».

А его заявление: «У меня осталась одна работа. У меня нет личной жизни!»

Такое стереть из памяти невозможно.

И в очень удобный момент на сцене появилась весьма и весьма ловкая и предприимчивая секретарша.

Все получилось как-то неожиданно, словно само собой.

Когда Наталья Васильевна твердо заявила о том, что уходит от Алексея Николаевича, он особенно и не возражал, только попросил об одном одолжении:

– Уж коль покидаешь меня, подбери мне секретаршу.

В то время Наталья Васильевна познакомилась с молодой миловидной барышней Людмилой Баршевой, женой писателя, некогда даже относительно модного, пьесы которого шли в ряде ведущих театров, но как-то постепенно утратившего свои позиции в литературе и обедневшего.

Баршева с удовольствием согласилась поработать у маститого писателя. Уж сразу она замыслила женить его на себе или пока только нужда в средствах толкнула, сказать трудно, но в августе 1935 года она впервые вошла в кабинет Алексея Николаевича.

Почему именно ее выбрала Наталья Васильевна? Может быть, решила, что барышня намного моложе Алексея Толстого, да к тому же замужем. О бедственном положении семьи, о том, что Людмила Баршева уже на грани развода, могла и не знать.

Впрочем, понять ход мыслей Натальи Васильевны сложно. Ушла… Но решила ли в тот момент, что ушла навсегда? Или это была только попытка как-то повлиять на их отношения, ведь порой подобные резкие действия возвращают все на круги своя.

Некоторые биографы полагали уход Крандиевской поступком «романтически настроенной женщины». Мол, вот сейчас уйду, и он одумается.

Н. И. Баршева и А. Н. Толстой

Тем более в день ухода Толстой вел себя как-то очень странно, даже равнодушно, словно бы не веря в то, что она уходит.

Наталья Васильевна вспоминала:

«Я уехала из Детского в августе 35 года. Помню последний обед. Я спустилась к столу уже в шляпе. Утром уехал грузовик с последними вещами. У подъезда меня ждала машина. Толстой шутил с детьми. Об отъезде моем не было сказано ни слова. На прощанье он спросил:

– Хочешь арбуза?

Я отказалась. Он сунул мне кусок в рот:

– Ешь! Вкусный арбуз!

Я встала и вышла из дома. Навсегда».

Действительно, весьма странное прощание. Возможно, Алексей Толстой действительно не верил в то, что она уйдет. Он даже просил подобрать ему секретаршу, поясняя, что таковая необходима на время, пока ее – Натальи Васильевны – с ним не будет.

Она ушла. Навсегда ли? Если ушла навсегда, то к чему еще что-то писать? А она, уходя, оставила стихотворение:

Так тебе спокойно, так тебе не трудно,

Если издалека я тебя люблю.

В доме твоем шумно, в жизни – многолюдно,

В этой жизни нежность чем я утолю?

Отшумели шумы, отгорели зори,

День трудов закончен. Ты устал, мой друг?

С кем ты коротаешь в тихом разговоре

За вечерней трубкой медленный досуг?

Долго ночь колдует в одинокой спальне,

Записная книжка на ночном столе…

Облик равнодушный льдинкою печальной

За окошком звездным светится во мгле…

Она даже не предполагала, что недолго будет ночь колдовать в одинокой спальне.

Толстой же, найдя стихи, написал ей:

«Тусинька, чудная душа, очень приятно находить на подушке перед сном стихи пушкинской прелести. Но только образ равнодушный не светится за окном, – поверь мне. Было и минуло навсегда».

И тут же как ни в чем не бывало о делах:

«Вчера на заседании я провел интересную вещь: чистку писателей. Это будет ведерко кипятку в муравейник.

Сегодня пробовал начать писать роман. Но чувствую себя очень плохо, – кашляю, болит голова, гудит как колокол в пещере.

Целую тебя, душенька».

Письмо проникнуто уверенностью, что все это демонстрация и его Туся скоро вернется к нему.

Кстати, это было первое ее стихотворение после долгих лет молчания ее музы.

Итак, в августе 1935 года Алексею Толстому 52 года, Людмиле Баршевой 29 лет. Разница 23 года. Много или мало? Наверное, если взять, скажем, 42 и 19, много, но… Я бы выразил это следующими словами

Чем дальше нас уносят в зрелость годы,

Тем меньше разница в летах видна…

И тут вряд ли можно возразить.

Лето… Август… И одиночество в это прекрасное время года? А рядом миловидная женщина, которая хоть и замужем, да не слишком дорожит этим своим замужеством.

Как произошло объяснение? Об этом история умалчивает. Известно лишь, что уже чуть ли не через две недели Людмила прочно заняла в доме Толстого место его жены. Остались формальности.

Федор Иванович Тютчев в свои 49 лет, то есть примерно в том же возрасте, в котором был Алексей Толстой в момент крутого поворота в личной жизни, писал:

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!

Полнеба обхватила тень,

Лишь там, на западе, бродит сиянье, —

Помедли, помедли, вечерний день,

Продлись, продлись, очарованье.

Пускай скудеет в жилах кровь,

Но в сердце не скудеет нежность…

О ты, последняя любовь!

Ты и блаженство, и безнадежность.

Алексей Толстой поэтических посвящений своей новой возлюбленной не оставил, но он оставил письма, написанные, можно сказать без преувеличения, почти поэтическим языком…

«Любимая, обожаемая, прелестная Мика, вы так умны и чисты, вы так невинны и ясны, – чувствуешь, как ваше сердце бьется, прикрытое только легким покровом… Мика, люблю ваше сердце, мне хочется быть достойным, чтобы оно билось для меня… Я никогда не привыкну к вам, я знаю – если вы полюбите – вы наполните жизнь волнением женской и чел. прелести, я никогда не привыкну к чуду вашей жизни».

Он не скупился на самые яркие и пронзительные слова…

«Счастье – это безграничная свобода, когда ничто вас не давит и не теснит и вы знаете, что перед вами какие-то новые дни, все более насыщенные чувством, умом, познанием, достижением, и какие-то еще не исхоженные дивные пространства… Мика, вы хотите сломать себе крылья и биться в агонии. Когда столько сомнений, столько противоречий, – начинать ли жизнь с ним, – тогда можно только надеяться: – стерпится, слюбится. Но это разве то, на что вы достойны: умная, талантливая, веселая (это очень важно – веселая!). Веселая, значит протянутые руки к жизни, к свободе, к счастью. Мика, целую ваше веселое девичье сердце. Мика, я очень почтительно вас люблю. Я всегда буду сидеть позади вас в ложе, глядеть на вашу головку. Мика, клянусь вам, в вас я первый раз в моей жизни полюбил человека, это самое чудо на нашей зеленой, скандальной, прекрасной земле. Мика, пройдут годы, меня уже не будет, рядом с вами будет бэби, мое дитя от вас, – дочь, – из вашего тела, из вашей крови, и в сердце ее будет биться моя любовь к вам».

Ну и конечно, о своем предложении…

«Мика, нужно решать. Или жить так. Или влачить дни: – у вас сломанные крылья, у меня – парочка новых романов, парочка пьес да прокисшее вино и тоска, тоска по тому, что давалось и могло быть и не удалось… Что же с вами делать? Только сказать, – Мика, будь твердой и выбирай счастье.

Ваш нареченный муж А. Толстой».

И Людмила Ильинична Баршева выбрала счастье.

Вряд ли можно сказать, что она была совершенно бездушной и бессердечной, что, покинув мужа, даже и не вспомнила о нем, не подумала о том, в каком положении он остался.

Писатель Михаил Леонидович Слонимский, выступая в Литфонде, отметил: «Он находится в очень плачевном материальном положении: он не может уплатить за квартиру, у него описаны вещи, и в то же время Баршев в литературном смысле человек, которого нельзя назвать бессильным, окончившим литературное существование».

Алексей Толстой к переживаниям Людмилы по поводу положения бывшего мужа относился без особого участия, напротив, заявлял:

«Мики, ты сделала выбор, тебе очень тяжело. Ты все думаешь, ты в чем-нибудь винишь себя. Но сделать по-иному – ты должна была съежиться, войти в орехов. скорлупу. Зачем? Чтобы дать другому (ему) счастье?»

Ну и резонно пояснял:

«Но такая, в скорлупе, – ты все равно счастья бы не дала».

В этом он, конечно, прав. Если любовь прошла, какое счастье? Просто вместе страдать от невзгод и неурядиц. Но напоминал и о себе, о том, что полюбил…

А. Н. Толстой и его четвёртая жена Л. И. Толстая. 1943–1944 г.

«И если ты меня жалеешь – то пойми – я бы не пережил теперь без тебя. Об этом страшно подумать».

Ну а страдания бывшего мужа, в каком-то отношении даже виртуального соперника – ведь ревнуют порой даже к прошлому, – сочувствия у Толстого, видимо, не вызывали:

«Он страдает и, наверное, долго будет вспоминать тебя, потому что тебя нельзя забыть. Но пойми, Мики, что если бы между вами все было благополучно, то сразу бы начались серые будни и скорлупа. Это безнадежно и обречено. В жизни, как на войне – нужно решаться жертвовать, чтобы выигрывать победу. Но нигде и никем не сказано, чтобы человек приносил себя в жертву другому без цели, без надежды, только потому, что ему жаль другого».

И делал выводы, с которыми трудно не согласиться:

«Жить с жертвой нельзя, – ее в конце концов возненавидишь как вечное напоминание. Мики, ты поступила мудро, – инстинкт жизни и счастья – важнейший из инстинктов человека, им жива вселенная. Ложно понятое христианство исковеркало его. Человек по дороге к счастью – всегда в состоянии творчества. Я тебе дам когда-нибудь перечесть твои письма, – в них, как лепесток за лепестком, расцветает твоя душа. Я буду строго следить за собой и тобой, чтобы наша жизнь не споткнулась о благополучие. Но думаю, что ты сама, лучше меня понимаешь, что это больше относится ко мне. Благополучие – есть остановка, а мы – вперед, к безграничному, покуда хватит жизни».

Здесь все – и проявление эгоизма, и мудрость. Письмо – словно страница романа, ведь жизнь порой гораздо сильнее, ярче и многограннее любого романа.

Ну а о чувствах, которые испытывала Людмила Ильинична к Алексею Толстому, говорить было еще рано. Ведь обстоятельства, при которых она стала его женой, свидетельствовали не в ее пользу.

Получалось, что воспользовалась конфликтом Толстого с женой, причем с женщиной, которая отнеслась к ней с полным доверием, разочаровалась в муже, который пал с более или менее приличного пьедестала и окунулся в нужду, и обрела необыкновенное благополучие. Такое благополучие, что было у Толстого, ей прежде и не снилось, да что там ей, страна в предвоенные годы жила трудно. Все силы были брошены на то, чтобы подготовиться к неминуемым агрессиям со стороны все того же, веками ходившего на Русь, как ныне его назвали – коллективного Запада.

В любом случае и Алексей Николаевич, и Людмила Ильинична обрели то, что хотел и к чему стремился каждый из них. Ну а что до оставленных ими недавно близких: им жены, а ею мужа, – то кто о том думает?

Баршев смог подняться, даже женился на 27-летней женщине, ушел в работу, но оказался в лагере по причине неясной. Лагеря не выдержал. Умер через год, не отбыв семи лет, на которые был осужден.

Наталья Васильевна так отозвалась на скоропалительную связь Алексея Николаевича с Баршевой…

«Дальнейшие события развернулись с быстротой фильма. Нанятая в мое отсутствие для секретарства Людмила через две недели окончательно утвердилась в сердце Толстого и в моей спальне. (Позднее она говорила как-то, что вины за собой не чувствует, что место, занятое ею, было свободно и пусто.)».

Это событие окончательно вернуло Наталью Васильевну к поэтическому творчеству…

Люби другую. С ней дели

Труды высокие и чувства,

Ее тщеславье утоли

Великолепием искусства.

Пускай избранница несет

Почетный труд твоих забот:

И суеты столпотворенье,

И праздников водоворот,

И отдых твой, и вдохновенье,

Пусть все своим она зовет.

Но если ночью, иль во сне

Взалкает память обо мне

Предосудительно и больно,

И сиротеющим плечом

Ища мое плечо, невольно

Ты вздрогнешь, – милый, мне довольно!

Я не жалею ни о чем…

Прочитав это стихотворение, Алексей Толстой решил оправдаться или, по крайней мере, пояснить свой поступок.

«Милая Наташа, я не писал тебе не потому, что был равнодушен к твоей жизни. Я много страдал, много думал и продумывал снова и снова то решение, к которому я пришел. Я не писал тебе, потому что обстановка (внутренняя) нашего дома и твое отношение, и отношение нашей семьи ко мне никак не способствовали ни к пониманию меня и моих поступков, ни к честной откровенности с моей стороны.

Я остался в Детском один. Я понимал, что это была “временная мера”, вроде некоторой изоляции, с той мыслью, что я, “насладившись” бы одиночеством, снова вернулся к семье. Но я действительно был одинок как черт в пустыне: старухи, Львы и Федины и собутыльники. С тобой у нас порвалась нить понимания, доверия и того чувства, когда принимают человека всего, со всеми его недостатками, ошибками и достоинствами, и не требуют от человека того, что он дать не может. Порвалось, вернее, разбилось то хрупкое, что нельзя склеить никаким клеем.

В мой дом пришла Людмила. Что было в ней, я не могу тебе сказать или, вернее, – не стоит сейчас говорить. Но с первых же дней у меня было ощущение утоления какой-то давнишней жажды. Наши отношения были чистыми и с моей стороны взволнованными.

Так бы, наверное, долго продолжалось и, может быть, наши отношения перешли в горячую дружбу, так как у Людмилы и мысли тогда не было перешагнуть через дружбу и ее ко мне хорошее участие. Вмешался Федор. Прежде всего была оскорблена Людмила, жестоко, скверно, грязно. И тогда передо мной встало, – потерять Людмилу (во имя спасения благополучия моей семьи и моего унылого одиночества). И тогда я почувствовал, что потерять Людмилу не могу.

Людмила долго со мной боролась, и я честно говорю, что приложил все усилия, чтобы завоевать ее чувство.

Людмила моя жена. Туся, это прочно. И я знаю, что пройдет время, и ты мне простишь и примешь меня таким, какой я есть.

Пойми и прости за боль, которую я тебе причиняю».

Да, разрыв произошел, но удивительно то, что в феврале 1945 года, буквально в канун своего ухода в мир иной, Толстой вдруг написал, что никогда бы не разрушил семью, если бы Туся – Наталья Васильевна – не уехала тогда и не оставила его, причем с ею же рекомендованной в литсекретари молодой и красивой женщиной.

Думаю, Алексей Толстой не кривил душой. Существует этакое вот негласное мнение тех, кто уходил из семей, – уходить надо не в никуда, а уходить к той, которая стала предметом большой любви. Толстой уже к тому времени уходил дважды. Первый раз, покидая Юлию Рожанскую, он уходил в Софье Дымшиц. Во второй раз, расставаясь с Софьей Дымшиц, он уходил поначалу как бы к Маргарите Кандауровой. Я написал «как бы», потому что он тогда уже знал Наталью Крандиевскую, помнил о ней и постоянно искал встреч. В любом случае он уходил не в никуда.

И вот третий разрыв, теперь уже с Натальей Васильевной. Не он ушел. Ушла она. Другое дело, что он недолго был в одиночестве. Но если бы не ушла, возможно, семья бы сохранилась. Кто знает?! На этот вопрос ответа нет, потому что вряд ли и сам Алексей Толстой мог знать его в то время. Лишь по прошествии многих лет он сделал вывод…

Писатель, академик АН СССР А. Н. Толстой

А тогда, после разрыва, Алексей Толстой стремительно шел в гору. Молодая жена придала вдохновения, полились новые строки, складывающиеся в страницы новых произведений. По его сценарию, написанному по его же роману, вышел фильм «Петр Первый», в 1937 году он стал депутатом Верховного Совета СССР 1-го созыва, в 1939-м – академиком АН СССР. После смерти Горького он стал председателем Союза писателей, а вскоре его сделали членом Комитета по Сталинским премиям и многочисленных юбилейных комиссий…

В эти годы он не уставал повторять, что в Людмиле Ильиничне он впервые обрел настоящую любовь и стал счастлив, хотя многие и многие сохранившиеся письма и прежние отзывы ставят такие заявления под сомнения, ведь все, что связывало его прежде с Натальей Васильевной, составило целую эпоху в его жизни, причем в самый сложный период, на который пришлись, говоря его же языком, хождения по мукам войны, революции и эмиграции.

Перо, разящее врага!

Великая Отечественная война призвала Алексея Толстого на передний край борьбы, но борьбы особой, литературной. Он много работал, ездил по фронтам. Он создал более шестидесяти ярких публицистических произведений, среди которых были статьи, обращения, очерки о героях войны.

Уже 27 июня писатель откликнулся на немецко-фашистскую агрессию очерком «Что мы защищаем».

Он прямо сказал о задачах лютых врагов, замысливших покорить нашу страну и превратить советский народ в рабов:

«Программа национал-социалистов – наци (фашисты) – не исчерпана в книжке Гитлера. В ней только то, в чем можно было признаться. Дальнейшее развитие их программы таит в себе такие горячечные, садистские, кровавые цели, в которых признаться было бы невыгодно. Но поведение наци в оккупированных странах приоткрывает эту тайну, намеки слишком очевидны: рабство, голод и одичание ждет всех, кто вовремя не скажет твердо: Лучше смерть, чем победа наци».

Победа или смерть! Другого, по мнению писателя, не дано.

Он говорил, что нацистами «…истребляются все непокорные, не желающие мириться с потерей независимости. Все народы становятся в правовом и материальном отношении говорящими животными и работают на тех условиях, которые им будут диктоваться».

И сразу указал на великую, священную задачу СССР:

«Разбить армии Третьей империи, с лица земли смести всех наци с их варварски-кровавыми замыслами, дать нашей родине мир, покой, вечную свободу, изобилие, всю возможность дальнейшего развития по пути высшей человеческой свободы – такая высокая и благородная задача должна быть выполнена нами, русскими и всеми братскими народами нашего Союза».

Это было еще самое начало, но уже поступили известия о героизме и необыкновенной стойкости советских пограничников, встретивших врага не так, как его встречали на покорно ложившихся под Гитлера странах Западной Европы…

«Немцы рассчитывали ворваться к нам с танками и бомбардировщиками, как в Польшу, во Францию и в другие государства, где победа была заранее обеспечена их предварительной подрывной работой. На границах СССР они ударились о стальную стену, и широко брызнула кровь их. Немецкие армии, гонимые в бой каленым железом террора и безумия, встретились с могучей силой умного, храброго, свободолюбивого народа, который много раз за свою тысячелетнюю историю мечом и штыком изгонял с просторов родной земли наезжавших на нее хазар, половцев и печенегов, татарские орды и тевтонских рыцарей, поляков, шведов, французов Наполеона и немцев Вильгельма… Все промелькнули перед нами».

Он напомнил трудные годы Гражданской войны и иностранной военной интервенции, когда, казалось, молодая советская республика будет стерта с лица земли, а Россия превращена в колонию Запада.

«В гражданской войне девятьсот восемнадцатого – двадцатого годов белые армии сдавили со всех сторон нашу страну, и она, разоренная, голодная, вымирающая от сыпного тифа, через два года кровавой и, казалось бы, неравной борьбы разорвала окружение, изгнала и уничтожила врагов и начала строительство новой жизни. Народ черпал силы в труде, озаренном великой идеей, в горячей вере в счастье, в любви к родине своей, где сладок дым и сладок хлеб».

Пламенные строки были обращены в бойцам и командирам Красной армии, вступившим в жестокую борьбу с врагом, они несли уверенность в победе, хотя очень долгим был путь к этой победе, о чем в первые дни войны еще никто точно не знал.

«Так на какую же пощаду с нашей стороны теперь рассчитывают наци, гоня немецкий народ на ураганом несущиеся в бой наши стальные крепости, на ревущие чудовищными жерлами пояса наших укреплений, на неисчислимые боевые самолеты, на штыки Красной армии?.. Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал

До пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?

Очень к месту он привел пламенные строки Пушкина из стихотворения «Клеветникам России».

И конечно, о русском человеке, о его величии, о его самоотвержении. Эти строки как предтеча написанных позже выдающихся произведений, вершиной которых стал рассказ «Русский характер». Ну а пока он писал:

«В русском человеке есть черта: в трудные минуты жизни, в тяжелые годины легко отрешаться от всего привычного, чем жил изо дня в день. Был человек так себе, потребовали от него быть героем – герой… А как же может быть иначе… В старые времена рекрутского набора забритый мальчишечка гулял три дня – и плясал, и, подперев ладонью щеку, пел жалобные песни, прощался с отцом, матерью, и вот уже другим человеком – суровым, бесстрашным, оберегая честь отечества своего, шел через альпийские ледники за конем Суворова, уперев штык, отражал под Москвой атаки кирасиров Мюрата, в чистой тельной рубахе стоял ружье к ноге – под губительными пулями Плевны, ожидая приказа идти на неприступные высоты».

И о первых подвигах в Великую Отечественную…

«Три парня сошлись из разных деревень на службу в Красную Армию. Хороши ли они были до этого, плохи ли, – неизвестно. Зачислили их в танковые войска и послали в бой. Их танк ворвался далеко впереди во вражескую пехоту, был подбит и расстрелял все снаряды. Когда враги подползли к нему, чтобы живыми захватить танкистов, три парня вышли из танка, у, каждого оставался последний патрон, подняли оружие к виску и не сдались в плен. Слава им, гордым бойцам, берегущим честь родины и армии».

И о подвиге летчика…

«Летчик-истребитель рассказывал мне: Как рой пчел, так вертелись вокруг меня самолеты противника. Шея заболела крутить головой. Азарт такой, что кричу во все горло. Сбил троих, ищу прицепиться к четвертому. Сверху – то небо, то земля, солнце – то справа, то слева, кувыркаюсь, пикирую, лезу вверх, беру на прицел одного, а из-под меня выносится истребитель, повис на тысячную секунды перед моим носом, вижу лицо человека – сильное, бородатое, в глазах ненависть и мольба о пощаде… Он кувыркнулся и задымил, вдруг у меня нога не действует, будто отсидел, значит – ранен. Потом в плечо стукнуло, и пулеметная лента вся, стрелять нечем. Начинаю уходить, – повисла левая рука. А до аэродрома далеко. Только бы, думаю, в глазах не начало темнеть от потери крови, и все-таки задернуло мне глаза пленкой, но я уж садился на аэродром, без шасси, на пузо».

И конечно, о той страшной войне, которой посвящено немало страниц в романе «Хождение по мукам»:

«Я помню четырнадцатый год, когда миллионы людей получили оружие в свои руки. Умный народ понимал, что первое и святое дело – изгнать врага со своей земли. Сибирские корпуса прямо из вагонов кидались в штыковой бой, и не было в ту войну ничего страшнее русских штыковых атак. Только из-за невежества, глупости, полнейшей бездарности царского высшего командования, из-за всеобщего хищения и воровства, спекуляции и предательства не была выиграна русским народом та война».

И о том, как восстанавливалась страна, о том, как набирала силы, как ковалось оружие для Красной армии.

И завершение очерка, опубликованного в газете «Правда» 27 июня 1941 года, на пятый день войны.

«Это – моя родина, моя родная земля, мое отечество, в жизни нет горячее, глубже и священнее чувства, чем любовь к тебе…»

Алексей Толстой осознал чувство родной земли, чувство Родины, находясь в эмиграции, и слова его звучали искренне, поскольку для него действительно священнее не было чувства.

При доработке очерка уже для включения в авторские сборники Толстой прошелся по так называемой русской интеллигенции, сущность которой понял еще в годы хождения по мукам войны и революции. Жестко прозвучали его слова…

«Я помню разгорающиеся зарева помещичьих усадеб на Поволжье в девятьсот шестом году. На базарах, на пристанях – странные люди со странными взорами, грозовое выжидание, вспышки бешеной ненависти и дородные, усатые полицейские, бегущие, подхватив шашки. Помню опустевшие улицы Петербурга и вдали – медленно движущаяся лавина рабочей демонстрации, кумачовый флаг над головами, как символ неугасимого пламени свободы, мчащаяся на вороных конях лава полицейских, и в форточке – возбужденное лицо интеллигента, кричащего рабочим: “Господа, товарищи, бросайте им под копыта мотки проволоки…”»

Алексей Толстой, Константин Симонов, Илья Эренбург и Дмитрий Кудрявцев. 1944 г.

Вот так, исподтишка, прячась за спинами других, интеллигенция раскачивала лодку самодержавия, а когда все рухнуло, сбежала за границу, предпочитая рабское положение приживалки вместо труда на благо России.

Конечно, он не мерил одной меркой всех, кто вынужден был по разным причинам покинуть Родину. Он способствовал возвращению домой Александра Ивановича Куприна, он обращался к Сталину с просьбой рассмотреть возможность возвращения в Россию Ивана Алексеевича Бунина, да и многих других. Но это вовсе не интеллигенция – лучшие писатели, художники, композиторы, философы принадлежали не к интеллигенции, а к культурному слою русского общества, а интеллигенция и культурный слой общества, о чем уже говорилось в предыдущих главах, вовсе не тождественны.

Прав И. Солоневич, писавший с иронией:

«Русский профессор так же добросовестно взывал к революции, как впоследствии эту революцию отринул».

А вот его высказывание о молодежи:

«Русская молодежь в феврале 1917 года была революционной почти сплошь. Через год именно эта молодежь пошла в белые армии всех сторон света».

И он не мог обойти вниманием интеллигенцию:

«Низы русской интеллигенции были революционными почти сплошь, и через год начался их великий исход из социалистического отечества в капиталистическую заграницу… И вся столетняя философия русской интеллигенции оказалась тем, чем она была все сто лет: словесным блудом, и больше ничем».

Эта философия была губительной для России, и напомню, что Борис Башилов справедливо отметил:

«Русская интеллигенция находится за пределом русского образованного класса. Это политическое образование, по своему характеру напоминающее темные масонские ордена».

Целью русской интеллигенции, выросшей все из той же питательной среды «аристократических элементов», было разрушение православной церкви, Русского национального государства и борьба со всеми проявлениями русской самобытной культуры.

Даже, казалось бы, плоть от плоти трудового народа советская интеллигенция, кстати, метко названная прослойкой между рабочим классом и трудовым крестьянством, именно прослойкой, во многом этой прослойкой и осталась, ибо, когда потребовалось предать идеалы Советского государства, легко пошла на это, чтобы сохранить себе место под солнцем, разрушая русскую национальную культуру по заветам своего заокеанского кумира Аллена Даллеса.

М. А. Шолохов

Но в суровые годы войны все было подчинено достижению победы над врагом. В авангарде идеологической борьбы с фашизмом были такие звезды советской литературы первой величины, как Михаил Александрович Шолохов и Алексей Николаевич Толстой.

По произведениям Толстого можно изучать своеобразную, литературно-публицистическую историю войны.

17 июля в «Известиях» под рубрикой «Врага нужно знать» была опубликована статья «Кто такой Гитлер?».

Кратко, но емко были освещены важные моменты биографии людоеда:

«Образование у него – среднее. В школе учился плохо, мечтал стать художником, но за отсутствием таланта работал одно время маляром в строительной конторе. За отказ войти в профсоюз и также за антисемитизм был снят с работы. Тогда он стал чертежником и в общем не отличался от среднего обывателя».

Показал и скромную военную «карьеру» нелюдя и убийцы, захватившего власть в Германии и возомнившего себя великим полководцем.

«Во время империалистической войны служил при штабе баварского полка и дослужился до ефрейтора… В одной военной переделке был отравлен газами, едва не ослеп, и тут-то его нервность перешла в истерию, вплоть до галлюцинаций… Но пока еще эти качества не находили у него применения».

Далее о том, как «впервые получил вкус к человеческой крови, сочиняя обвинительные акты и подводя германских революционеров под расстрел», о том, как создавал партию из люмпенов, лавочников и прочих отбросов общества. И о том, что «Гитлер был рупором, с одной стороны, крупных германских промышленников, больше всего на свете боявшихся революции, с другой – шайки авантюристов, пробивавшихся к власти зубами и когтями».

И тем не менее показана в статье опасность этого зарвавшегося маньяка не только для нашей страны, но и для всего человечества. Поскольку он выдвинул лозунги, воспринятые людьми алчными, жестокими, коварными: «Выбирайте нищету или войну» или «Солдат не должен знать больше того, что он знает. Солдат не должен думать, за него подумал фюрер».

Лозунги совершенствовали в людоедском направлении: «Или фашизм, или коммунизм». Подкреплялись хвастливыми обещаниями: «Я один в состоянии раздавить коммунизм в Советской России и во всем мире. Развяжите мне руки…»

И вывод…

«Прежде всего ему не нужны двести миллионов населения нашей родины. Ему не нужны дети, женщины, пожилые люди и старики. Они подлежат физическому истреблению».

Рассказал и о целях, которые преследовали захватчики в нашей стране: «В Советской России фашистам нужны рабочие руки, но такие, чтобы они повиновались, как машины. Фашистам годен не человек, но говорящее животное. Поэтому несомненно, что они намерены оставить в живых часть мужского здорового населения, ровно столько, сколько понадобится для работы в полях, на шахтах, на заводах. Пример порабощенных стран Европы показывает, какая участь ждет этих оставленных в живых сельских и городских рабочих».

И твердо заявлял:

«И не выйдет… В Красной Армии у каждого воина в той полевой книжке, что носит он на сердце своем, первым номером стоит: за Родину! За Сталина! Вторым номером стоит: ты должен все знать, все понимать, обо всем думать… В твоих руках судьба отечества, свобода и счастье твоего народа…»

Статья завершалась призывом:

«Русские люди, граждане Советского Союза! Отдадим все для нашей героической и славной Красной Армии, отдадим все для победы над извергом и людоедом Гитлером».

Я цитирую выдержки из статей Алексея Толстого, потому что они не потеряли актуальность и сегодня, поскольку над нашей Родиной вновь нависла опасность вторжения коллективного Запада, всецело, хоть и тайно, поддерживавшего Гитлера в годы Великой Отечественной войны советского народа с фашистской Германией.

О том говорится и в очерке «Родина», опубликованном в газетах «Правда» и «Красная Звезда» 7 ноября 1941 года:

Он начинается простыми, ясными, доходящими до сердца словами…

«За эти месяцы тяжелой борьбы, решающей нашу судьбу, мы все глубже познаем кровную связь с тобой и все мучительнее любим тебя, Родина. В мирные годы человек, в довольстве и счастье, как птица, купающаяся в небе, может далеко отлететь от гнезда и даже покажется ему, будто весь мир его родина. Иной человек, озлобленный горькой нуждой, скажет: “Что вы твердите мне: родина! Что видел я хорошего от нее, что она мне дала?”

Надвинулась общая беда. Враг разоряет нашу землю и все наше вековечное хочет назвать своим.

Тогда и счастливый, и несчастный собираются у своего гнезда. Даже и тот, кто хотел бы укрыться, как сверчок, в темную щель и посвистывать там до лучших времен, и тот понимает, что теперь нельзя спастись в одиночку».

Он писал о том, что «пронзительно дорого», и восклицал:

«Все наши мысли о ней, весь наш гнев и ярость – за ее поругание, и вся наша готовность – умереть за нее. Так юноша говорит своей возлюбленной: “Дай мне умереть за тебя!”»

Он отвечал на вопрос: что такое Родина?

«Родина – это движение народа по своей земле из глубин веков к желанному будущему, в которое он верит и создает своими руками для себя и своих поколений. Это – вечно отмирающий и вечно рождающийся поток людей, несущих свой язык, свою духовную и материальную культуру и непоколебимую веру в законность и неразрушимость своего места на земле».

В очерке снова разоблачение фашизма, враждебного «всякой национальной культуре, в том числе и немецкой», для которого «пангерманская идея: “Весь мир – для немцев” – лишь ловкий прием большой финансовой игры, где страны, города и люди – лишь особый вид безликих биржевых ценностей, брошенных в тотальную войну. Немецкие солдаты так же обезличены, потрепаны и грязны, как бумажные деньги в руках аферистов и прочей международной сволочи».

Говорится о природе жестокости немецких солдат, из которых «вытравлено все человеческое».

И эти строки актуальны поныне. Разве и теперь коллективный Запад не мечтает, говоря словами Толстого, «изгнать нас навсегда из нашей земли “оттич и дедич”, как говорили предки наши. Земля оттич и дедич – это те берега полноводных рек и лесные поляны, куда пришел наш пращур жить навечно».

И слова уверенности о том, что не одолеть нас никогда и никому… Ибо к победе вели в «тяжелые и трудные времена: красные щиты Игоря в половецких степях, и стоны русских на Калке, и уставленные под хоругвями Дмитрия мужицкие копья на Куликовом поле, и кровью залитый лед Чудского озера, и Грозный царь, раздвинувший единые, отныне нерушимые, пределы земли от Сибири до Варяжского моря».

Он говорил, что «нет такого лиха, которое уселось бы прочно на плечи русского человека», потому что «из разорения, смуты государство вышло и устроилось и окрепло сильнее прежнего».

Вспомним эпизод в романе «Хождение по мукам», вспомним, что читал Телегин Даше о тяжелом времени, из которого вышла победительницей Русская земля.

Далее Толстой говорил о великом и многотрудном пути нашей Родины, о том, сколько невзгод преодолела она, и вновь вернулся к происходящим событиям:

«И вот смертельный враг загораживает нашей родине путь в будущее. Как будто тени минувших поколений, тех, кто погиб в бесчисленных боях за честь и славу родины, и тех, кто положил свои тяжкие труды на устроение ее, обступили Москву и ждут от нас величия души и велят нам: “Свершайте!”

На нас всей тяжестью легла ответственность перед историей нашей родины. Позади нас – великая русская культура, впереди – наши необъятные богатства и возможности, которыми хочет завладеть навсегда фашистская Германия. Но эти богатства и возможности, – бескрайние земли и леса, неистощимые земные недра, широкие реки, моря и океаны, гигантские заводы и фабрики, все тучные нивы, которые заколосятся, все бесчисленные стада, которые лягут под красным солнцем на склонах гор, все изобилие жизни, которого мы добьемся, вся наша воля к счастью, которое будет, – все это неотъемлемое наше навек, все это наследство нашего народа, сильного, свободолюбивого, правдолюбивого, умного и не обиженного талантом».

И задавал вопрос, главный вопрос текущих дней:

«Так неужели можно даже помыслить, что мы не победим! Мы сильнее немцев. Черт с ними! Их миллионы, нас миллионы вдвойне. Все опытнее, увереннее и хладнокровнее наша армия делает свое дело – истребления фашистских армий. Они сломали себе шею под Москвой, потому что Москва это больше, чем стратегическая точка, больше, чем столица государства. Москва – это идея, охватывающая нашу культуру во всем ее национальном движении. Через Москву – наш путь в будущее».

Было еще только 7 ноября, до контрнаступления под Москвой оставался месяц, но Толстой с уверенностью говорил, что немцы сломали шею у стен столицы. Когда писал очерк, он еще не знал, что утром в день его выхода на Красной площади состоялся беспримерный военный парад, с которого войска уходили на фронт, чтобы окончательно доломать шею ненавистному врагу.

И завершил статью словами:

«Наша земля немало поглотила полчищ наезжавших на нее насильников. На Западе возникали империи и гибли. Из великих становились малыми, из богатых – нищими. Наша родина ширилась и крепла, и никакая вражья сила не могла пошатнуть ее. Так же без следа поглотит она и эти немецкие орды. Так было, так будет.

Ничего, мы сдюжим!..»

А враг наступал. Вот уже его полчища осадили Ленинград, рвались к Москве.

Первые известия о блокаде Ленинграда потрясли Алексея Толстого. Он переживал за всех ленинградцев, он переживал и за двух дорогих ему людей. Он узнал, что бывшая жена Наталья Васильевна Крандиевская осталась в городе, а с нею и младший сын Дмитрий – его и ее сын.

Алексей Николаевич тут же направил Наталье Васильевне вызов в Москву. Но у нее были свои взгляды на эвакуацию из родного города.

Она осуждала тех, кто уезжал, быть может, потому что еще не знала, что будет дальше и какие ужасы ждут тех, кто останется.

А беженцы на самолетах

Взлетают в небо, как грачи.

Актеры в тысячных енотах,

Лауреаты и врачи.

Директор фабрики ударной,

Зав-треста, мудрый плановик,

Орденоносец легендарный

И просто мелкий большевик.

Все, как один, стремятся в небо,

В уют заоблачных кают.

Из Вологды писали: – Хлеба,

Представьте, куры не клюют! —

Писатель чемодан, куркуль

В багаж заботливо сдает.

А на жене такой каракуль,

Что прокормить их может с год.

Летят. Куда? В какие дали?

И остановятся на чем?

Из Куйбышева нам писали —

Жизнь бьет по-прежнему ключом.

Ну что ж, товарищи, летите!

А град Петра и в этот раз,

Хотите ль вы иль не хотите,

Он обойдется и без вас!

Лишь промотавшиеся тресты

В забитых наглухо домах

Грустят о завах, как невесты

О вероломных женихах.

На предложение Толстого перебраться в Москву ответила довольно резко:

Ты пишешь письма, ты зовешь,

Ты к сытой жизни просишь в гости.

Ты прав по-своему. Ну что ж!

И я права в своем упорстве…

И если надо выбирать

Судьбу – не обольщусь другою.

Утешусь гордою мечтою —

За этот город умирать!

Блокада Ленинграда вернула Наталью Васильевну к поэтическому творчеству. В тяжелой обстановке, когда голод и холод брали за горло, она создавала прекрасные стихи, которые затем, после прорыва блокады, прочитала на своем творческом вечере.

Ее мужество и стойкость отразились в стихах, написанных в годы войны в блокадном Ленинграде.

Недоброй славы не бегу.

Пускай порочит тот, кто хочет.

И смерть на невском берегу

Напрасно карты мне пророчат.

Я не покину город мой,

Венчанный трауром и славой,

Здесь каждый камень мостовой —

Свидетель жизни величавой.

Здесь каждый памятник воспет

Стихом пророческим поэта,

Здесь Пушкина и Фальконета

Вдвойне бессмертен силуэт.

О память! Верным ты верна.

Твой водоем на дне колышет

Знамена, лица, имена, —

И мрамор жив, и бронза дышит.

И променять на бытие

За тишину в глуши бесславной

Тебя, наследие мое,

Мой город великодержавный?

Нет! Это значило б предать

Себя на вечное сиротство,

За чечевицы горсть отдать

Отцовской славы первородство.

Это написано в самое трудное время, зимой 1941 года, когда она еще могла покинуть Ленинград, но предпочла остаться.

Конечно, тональность стихов постепенно менялась, поскольку резко менялась жизнь в осажденном городе.

Стихи были искренни, правдивы, искрометны, талантливы…

Иду в темноте, вдоль воронок,

Прожекторы щупают небо.

Прохожие. Плачет ребенок,

И просит у матери хлеба.

А мать надорвалась от ноши

И вязнет в сугробах и ямах.

– Не плачь, потерпи, мой хороший, —

И что-то бормочет о граммах.

Их лиц я во мраке не вижу,

Подслушала горе вслепую,

Но к сердцу придвинулась ближе

Осада, в которой живу я.

И о своей жизни… Получался поэтический дневник…

В кухне жить обледенелой,

Вспоминать свои грехи,

И рукой окоченелой

По ночам писать стихи.

Утром снова суматоха.

Умудри меня Господь,

Топором владея плохо,

Три полена расколоть!

Лишь после снятия блокады Наталья Васильевна выехала в Москву вместе с сыном. Ее творческий подвиг и поэтессы, и бойца трудового фронта отмечен медалями «За оборону Ленинграда» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Она была достойной защитницей города на том рубеже, на который была поставлена, и отразила свои будни на трудовом фронте в стихотворении «После ночи дежурства такая усталость…»

После ночи дежурства такая усталость,

Что не радует даже тревоги отбой.

На рассвете домой возвращалась, шаталась,

За метелью не видя ни зги пред собой.

И хоть утро во тьме уже ртутью сквозило,

Город спал еще, кутаясь в зимнюю муть.

Одиночества час. Почему-то знобило,

И хотелось согреться, хотелось уснуть.

Дома чайник вскипал на железной времянке,

Уцелевшие окна потели теплом,

Я стелила постель себе на оттоманке,

Положив к изголовию Диккенса том.

О, блаженство покоя! Что может быть слаще

И дороже тебя? Да святится тот час,

Когда город наш, между тревогами спящий,

Тишиной утешает недолгою нас…

Ее нежелание покидать родной город не было протестом на предложение бывшего мужа, от которого она не хотела принимать помощь. Нет, она, как творческий человек, сочла своим долгом быть там, где стояли насмерть ее земляки, чтобы запечатлеть их великий подвиг во имя России.

Ну а Толстой… Что он мог сделать? Оставалось переживать за сына и, конечно, за нее, ведь два десятка лет совместной жизни, пусть и оставшейся в прошлом, нестираемы в памяти…

Его жизнь действительно можно было назвать, как выразилась Наталья Васильевна, сытой, но он трудился с еще большим упорством, чем в мирное время.

30 марта 1943 года в газете «Известия» было опубликовано письмо Толстого к Сталину с просьбой направить сто тысяч рублей Сталинской премии за роман «Хождение по мукам» на постройку танка. Ниже редакция поместила ответ Сталина, который заканчивался так:

«…Ваше желание будет исполнено. И. Сталин».

Алексей Толстой попросил назвать танк «Грозный». Не будем забывать, что он работал над важной темой – эпохой Ивана Грозного.

В статье «Над чем я работаю», опубликованной в № 3 журнала «Огонек» (17 января), Алексей Толстой писал:

«Я работаю сейчас над драматической трилогией “Иван Грозный”. Время Грозного, XVI век, – это эпоха создания русского государства. Личность и дела Ивана Грозного в силу ряда причин искажались историками. Только теперь, на основании недавно открытых документов, русская историография вернулась к этой эпохе, чтобы по-новому осветить ее. Эпоха Грозного – это эпоха русского ренессанса, которая… отразила огромный подъем творческих сил русского народа.

Почему я в наши дни занялся такой отдаленной эпохой? Потому что в личности Ивана Грозного и людей, его окружавших, с особенной яркостью отразилось все своеобразие, весь размах русского характера».

Работу он начал еще до войны. О том свидетельствует Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич (1873–1955) – государственный и общественный деятель, историк, в 1917–1920 гг. управляющий делами Совнаркома.

31 января 1935 года Бонч-Бруевич писал А. М. Горькому: «Алексей Николаевич… очень много посвящает времени истории Иоанна Грозного, собирает материалы – книги, портреты – и говорит… что Иоанн Грозный для него даже интереснее, чем Петр, колоритнее и разнообразнее. Хочет о нем писать».

И вот в годы войны Толстой уже со всей серьезностью продолжил эту работу, а потому и танк просил назвать «Грозный». Сталин поддержал…

1943 год стал годом великих побед и великих решений. Это введение погон и офицерских званий, это рождение нового, могучего гимна «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь…»

Это и возрождение патриаршества… Это начало праздничных салютов в честь освобождения городов.

Это создание Суворовских военных училищ и Нахимовских военно-морских училищ, по типу старых кадетских корпусов.

И все решения принимались в развитие великой сталинградской победы, которая стала прологом к победе в Курской битве.

А. Н. Толстой с танкистами у танка Грозный

Нельзя не остановиться на очерке «Сталинград», показывающем великий подвиг советских воинов у стен волжской твердыни и в самом городе, превращенном в руины, но не покоренном. Он был опубликован 10 марта 1943 года в газете «Правда».

Вот строки из него. Известно, что контрнаступление советских войск началось 19 ноября 1942 года, когда по флангам вражеской группировки нанесли удары по сходящимся направлениям Донской и Юго-Западный фронты с задачей соединиться в небольшом городке Калач-на-Дону. 20 ноября перешел в контрнаступление и Сталинградский фронт.

Как это было? Контрнаступление началось с невиданной до того времени артиллерийской подготовки…

«…Открывают огонь огромные орудия смерти, высовывающие длинные стволы из-под наваленных ветвей. Орудий так много, что конец их ряда едва различим в зимней мгле. Один за другим задранные стволы дергаются и выпыхивают слабый дымок; в конце снежной равнины, за грядой, один за другим взвиваются черные смерчи, расстилается и все выше встает непроглядная туча пыли и дыма.

Это бьет русская – самая могучая в мире – артиллерия. От такого плотного огня немцам укрыться негде. Многопудовые снаряды вонзаются в землю в таком количестве, с такой чисто русской щедростью, какой немцы не ждали и не предусмотрели. Окопы, блиндажи, дзоты, батареи и сами немцы взлетают и распадаются в черных смерчах. Ближе к краю немецкой обороны беглым огнем бьют полевые батареи. Низко проносятся штурмовики, плывут и сыплют бомбы наши тяжелые самолеты. Немецкие части отступают, бегут из этого ада взрывов, смертельных вихрей воздушных волн, свистящих осколков стали. Тогда начинают работать гвардейские минометы… Это так фантастически страшно, что мы, сидящие, за просмотром документального фильма “Сталинград”, – приподнимаемся в креслах».

Очерк написан под впечатлением просмотра писателем документального фильма «Сталинград», фильма, потрясшего всех присутствующих на его премьере, фильма, затем потрясшего весь мир, всех, кто с замиранием следил за великой битвой на Волге, от которой зависела судьба не только России, но и всего человечества.

Но Алексей Толстой говорит не только о победном ударе, о том дне, когда настало начало конца 6-й немецкой армии генерал-полковника Паулюса. Он рассказывает о звериной сущности германского фашизма, превратившего в руины город, который за годы советской власти стал цветущим и красивым…

«Я был в Сталинграде, когда только что пускался в ход тракторный завод, еще отделенный от города бурой холмистой степью. Самый город мало чем отличался от Царицына времен его славной обороны в гражданскую войну: унылые купеческие дома в центре, на улицах – ухабистый булыжник, а то и просто пыль по щиколотку, дощатые заборы – непременная принадлежность старороссийских городов, деревянные лачуги над оврагами и по берегу, пыльные заросли чахлой акации вокруг собора.

В 1936 году я снова был там. Город уже был прибран, намечалось большое строительство и озеленялись огромные площади, завоевывающие степь. На тракторный завод вела асфальтовая дорога, и там, вокруг одноэтажных, окаймленных газонами и цветниками щегольских заводских корпусов, вырос большой, красивый город, где порывы степного ветра смирялись пышной зеленью бульваров и парков».

А вот город уже предвоенный…

«Сталинград 1941 года увидел я только теперь, в этом фильме: он был весь залит асфальтом, с перспективами многоэтажных белых домов, с бульварами и парками, людный и оживленный – столица Нижней Волги и Среднего Дона, город пшеницы, моторов, стального литья, угля, идущего с Дона на Волгу, и нефти, идущей с Волги на Дон. Он вырос за одно десятилетие на месте древнего переволока из Каспия в Черное море, из азиатского мира в европейский. Он был крупнейшим в Советском Союзе узлом железнодорожных и водных путей и воротами ко всему Волжскому бассейну, – воротами, в которые враг не должен был пройти».

Он рассказал и о боевой истории Сталинграда…

«Немцы еще в 18-м году понимали все значение Царицына и пытались отбить его у Советской республики чужими руками, – своих для этого у них не хватало, потому что тогда шли решающие бои на севере Франции».

И о роли Сталина в его обороне…

«Товарищ Сталин организовал тогда оборону Царицына, в которой было больше энтузиазма и воли к победе, чем оружия: налицо имелась 10-я армия, снабженная много слабее противника, но закаленная в боях с немцами, и – отряды царицынских рабочих, ставших насмерть за революцию и родной город. После трех опрокинутых, потопленных в крови штурмов долгие годы под Царицыном в степных бурьянах белелись белогвардейские кости. Оборона Царицына спасла Революцию, спасла Россию».

В очерке показано, как спасла оборона Сталинграда в 1942 году и Россию, и весь мир.

«В 1942 году немцы, имея столь важную для них возможность вести войну на одном только фронте и не опасаясь быстрого возникновения ударов с Запада, двинули на Сталинград свою лучшую, усиленную, армию, особенно насыщенную всякими родами оружия и боеприпасов».

Рассказал, как вместе с воинами Красной армии на защиту города и на строительство оборонительных сооружений вышли «сто пятьдесят тысяч сталинградцев» и так же, «как четверть века тому назад, поднялись на оборону все рабочие – Тракторного завода, “Красного Октября” и “Баррикад”: одни сели на танки, из других сформировали истребительные батальоны».

Обличительны строки…

«Немецкая авиация обрушила на город тысячи бомб, и весь Сталинград запылал. Танковая дивизия пробилась к Тракторному заводу, но дальше не прошла. Штурм был отбит, и враг остановлен у самого города. В Берлине отменили торжества. Со дня этого неудавшегося штурма началась медленная гибель отборных фашистских дивизий».

«Немцы неистовствовали от упорного сопротивления русских. Гитлеру, хоть плыть, да быть, понадобилось до осени бросить на колени Советский Союз. Взятие Сталинграда он назначил на 25 июля, а уже 19 сентября по этому графику немцы, заняв Арзамас, ударяли бы по Москве с востока, а с запада ударяли бы по Москве отборные дивизии с позиций Ржева и Гжатска (городах – ныне освобожденных Красной Армией). Таким образом, по планам гитлеровцев, – Москва раздавливалась, как орех в челюстях щелкунчика… Но славная 62-я армия встала насмерть в Сталинграде. Защитники города писали мелом на стенах: “Встали насмерть”. Русский народ встал насмерть в борьбе с проклятым немцем, твердо зная, что немца он побьет и святыню из святынь – Землю свою – очистит от захватчиков».

И вот час настал…

«Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин приказал начать выполнение великого стратегического плана – окружения и разгрома фашистских армий под Сталинградом. Самое трудное, быть может, и хитрое в этой операции заключалось в том, чтобы сосредоточить незаметно на исходных позициях большие войсковые массы. Немцы догадывались о наших передвижениях, но не понимали их общего смысла и не представляли размера нашей мощи и наших возможностей. Они бомбили железные дороги и переправы и продолжали лезть на Сталинград, как медведь на рогатину.

Девятнадцатого ноября советские армии ударили по сталинградской группировке немцев с трех фронтов: Юго-Западного, Донского и Сталинградского. Немцы ожидали чего угодно, но только не такого артиллерийского огня, не таких танковых атак, не такого красноармейского порыва. Красная Армия поднялась во весь могучий рост и зашагала к победам. Фашистские дивизии оказались в полном окружении».

Эта статья – рецензия, отклик на фильм, но в нее Алексей Толстой вложил рассказ о великом подвиге защитников Сталинграда и показал низость захватчиков, поверженных в городе…

«Изо всех домов, подвалов и щелей стали вылезать немцы с флагами и поднятыми руками. В фильме есть кадр – парад в Берлине: вот какие они стояли перед Гитлером! Молодец к молодцу, лощеные, сытые, со смертным приговором миру в веселых глазах. Вот какие они стоят теперь перед нами! – Действительно, богопротивные рожи, – грязные, небритые, гадкие, с тухлыми глазами. Вот как они шагали перед Гитлером. – Гусиным шагом, выпятив под пуговицами грудь колесом. Вьются флаги со свастикой, ревут трубы… И вот, так они шагают у нас, – в кофтах поверх шинелей, с завязанными ушами, засунув руки в карманы, – девяностотысячной колонной, уползающей, как черная змея в зимнюю мглу, в плен. Показан один из таких завоевателей, – он шел на Волгу и он, действительно, пришел, вот он: в соломенных калошах, длинный, рваный, бредет по льду, опустив голову…»

И как бы итог: «Горе немцам, всколыхнувшим глубокие чувства русского народа».

«Русский характер» как отражение глубинных чувств народа

Вернувшись в Россию, Алексей Толстой, как уже упоминалось выше, провозгласил: «Нам нужен герой нашего времени. Героический роман. …Русское искусство должно быть ясно и прозрачно, как стихи Пушкина. Оно должно пахнуть плотью и быть более вещественным, чем обыденная жизнь».

Война дала сильные образы, высветила сильные характеры. Толстой был в постоянном поиске. Он писал о героях Великой Отечественной в очерках, он создавал о них рассказы. Он показывал «глубокие чувства» во многих военных произведениях. Особенно сильно выражены они в «Рассказах Ивана Сударева», среди которых вершина военной прозы писателя времен Великой Отечественной войны – небольшой, но потрясающий каждого читателя рассказ «Русский характер».

Алексей Толстой, прежде чем начать рассказ, посвятил несколько строк именно этому определению…

«Русский характер! – для небольшого рассказа название слишком многозначительное. Что поделаешь, – мне именно и хочется поговорить с вами о русском характере.

Русский характер! Поди-ка опиши его… Рассказывать ли о героических подвигах? Но их столько, что растеряешься, – который предпочесть. Вот меня и выручил один мой приятель небольшой историей из личной жизни. Как он бил немцев – я рассказывать не стану, хотя он и носит золотую звездочку и половина груди в орденах. Человек он простой, тихий, обыкновенный, – колхозник из приволжского села Саратовской области. Но среди других заметен сильным и соразмерным сложением и красотой. Бывало, заглядишься, когда он вылезает из башни танка, – бог войны! Спрыгивает с брони на землю, стаскивает шлем с влажных кудрей, вытирает ветошью чумазое лицо и непременно улыбнется от душевной приязни».

Обложка сборника рассказов А. Н. Толстого. 1947 г.

Русские характеры он находил везде – у летчиков и танкистов, у артиллеристов и воинов стрелковых подразделений.

Писатель сделал вывод: «На войне, вертясь постоянно около смерти, люди делаются лучше, всякая чепуха с них слезает, как нездоровая кожа после солнечного ожога, и остается в человеке – ядро. Разумеется – у одного оно покрепче, у другого послабже, но и те, у кого ядро с изъяном, тянутся, каждому хочется быть хорошим и верным товарищем».

И далее представляет читателю героя рассказа Егора Дремова, с которым произошла большая беда…

«Во время Курского побоища, когда немцы уже истекали кровью и дрогнули, его танк – на бугре, на пшеничном поле – был подбит снарядом, двое из экипажа тут же убиты, от второго снаряда танк загорелся. Водитель Чувилев, выскочивший через передний люк, опять взобрался на броню и успел вытащить лейтенанта, – он был без сознания, комбинезон на нем горел. Едва Чувилев оттащил лейтенанта, танк взорвался с такой силой, что башню отшвырнуло метров на пятьдесят. Чувилев кидал пригоршнями рыхлую землю на лицо лейтенанта, на голову, на одежду, чтобы сбить огонь. Потом пополз с ним от воронки к воронке на перевязочный пункт…»

И дальше суть случившегося…

«Егор Дремов выжил и даже не потерял зрение, хотя лицо его было так обуглено, что местами виднелись кости. Восемь месяцев он пролежал в госпитале, ему делали одну за другой пластические операции, восстановили и нос, и губы, и веки, и уши. Через восемь месяцев, когда были сняты повязки, он взглянул на свое и теперь не на свое лицо. Медсестра, подавшая ему маленькое зеркальце, отвернулась и заплакала. Он тотчас ей вернул зеркальце.

– Бывает хуже, – сказал он, – с этим жить можно. – Но больше он не просил зеркальце у медсестры, только часто ощупывал свое лицо, будто привыкал к нему».

Аккуратно, через встречу с генералом, показано, как теперь выглядел красавец в прошлом, богатырь, Егор Дремов.

«То, что генерал во время разговора старался не глядеть на него, Егор Дремов отметил и только усмехнулся лиловыми, прямыми, как щель, губами».

Он добился возвращения в строй и получил отпуск на пятнадцать суток, чтобы долечиться дома. Вот тут-то и началось главное. Как показаться родителям в таком виде, как предстать перед невестой… Он остановился возле дома и, «глядя в окошечко на мать, понял, что невозможно ее испугать, нельзя, чтобы у нее отчаянно задрожало старенькое лицо».

И вот тогда-то и решил назваться другом Егора Дремова. А там поглядеть, что будет…

Далее сильное описание. Егор Дремов дома, за столом с родителями, кругом все родное, памятное с детства, а он не решается открыться, да и родители не узнали сына в этом танкисте с изуродованным лицом.

Он сам стал заложником своего решения…

«Чем дольше лейтенант Дремов сидел неузнаваемый и рассказывал о себе и не о себе, тем невозможнее было ему открыться, – встать, сказать: да признайте же вы меня, урода, мать, отец!.. Ему было и хорошо за родительским столом и обидно».

Но мать есть мать…

«…за ужином старший лейтенант Дремов заметил, что мать особенно пристально следит за его рукой с ложкой. Он усмехнулся, мать подняла глаза, лицо ее болезненно задрожало».

А наутро ожидало еще одно испытание…

«– Скажите, у вас в селе проживает Катя Малышева, Андрея Степановича Малышева дочь?

– Она в прошлом году курсы окончила, у нас учительницей. А тебе ее повидать надо?

– Сынок ваш просил непременно ей передать поклон».

И Катя прибежала. И снова тяжелая сцена…

«Она подошла близко к нему. Взглянула, и будто ее слегка ударили в грудь, откинулась, испугалась. Тогда он твердо решил уйти, – сегодня же».

А вот в полку все иначе – «боевые товарищи встретили его такой искренней радостью, что у него отвалилось от души то, что не давало ни спать, ни есть, ни дышать. Решил так, – пускай мать подольше не знает о его несчастье. Что же касается Кати, – эту занозу он из сердца вырвет».

Вот, казалось бы, и все… Но где же русский характер? Да вот он. Характер не только самого Егора Дремова, но его матери и… Впрочем, читаем дальше.

Недели через две пришло от матери письмо:

«Здравствуй, сынок мой, ненаглядный. Боюсь тебе и писать, не знаю, что и думать. Был у нас один человек от тебя, – человек очень хороший, только лицом дурной. Хотел пожить, да сразу собрался и уехал. С тех пор, сынок, не сплю ночи, – кажется мне, что приезжал ты. Егор Егорович бранит меня за это, – совсем, говорит, ты, старуха, свихнулась с ума: был бы он наш сын – разве бы он не открылся… Чего ему скрываться, если это был бы он, – таким лицом, как у этого, кто к нам приезжал, гордиться нужно».

Вот ключевая фраза. Вот то, чего не понял Егор Дремов. Для родителей он герой, каким бы ни вернулся с войны. Но невеста… О невесте он старался не думать.

Алексей Толстой умело использует рассказ в рассказе. Рассказ ведется от лица Ивана Сударева. И тут он словами Ивана Сударева вразумляет своего главного героя:

«Егор Дремов показал это письмо мне, Ивану Судареву, и, рассказывая свою историю, вытер глаза рукавом. Я ему: “Вот, говорю, характеры столкнулись! Дурень ты, дурень, пиши скорее матери, проси у нее прощенья, не своди ее с ума… Очень ей нужен твой образ! Таким-то она тебя еще больше станет любить…”»

Характеры столкнулись! Какое точное определение! Добавим – столкнулись могучие русские характеры. Егор Дремов тут же написал письмо и повинился перед родителями.

То, что вскоре его отыскала мать, когда танковый полк стоял, как сказано в рассказе, на полигоне, понятно. Это же мать. Но… с ней приехала очень красивая, по словам Ивана Сударева, девушка…

«Он оторвал от себя мать, подходит к этой девушке, – а я уже поминал, что всем богатырским сложением это был бог войны. “Катя! – говорит он, – Катя, зачем вы приехали? Вы того обещали ждать, а не этого…”

Красивая Катя ему отвечает, – а я хотя ушел в сени, но слышу: «Егор, я с вами собралась жить навек. Я вас буду любить верно, очень буду любить… Не отсылайте меня…»

И, как бы подводя итог, Алексей Толстой завершил рассказ сильной и пронзительной фразой…

«Да, вот они, русские характеры! Кажется, прост человек, а придет суровая беда, в большом или в малом, и поднимается в нем великая сила – человеческая красота».

Русский характер! Алексей Толстой отмечал его силу во многих своих работах. Вот повествование о репетиции знаменитой симфонии Шостаковича: Гитлер вернул человека из храмов музыки, из величественной тишины библиотек и лабораторий – назад, на обглоданные кости.

«Но Шостаковича Гитлер не напугал. Шостакович – русский человек, значит – сердитый человек, и если его рассердить, как следует, то способен на поступки фантастические. На угрозу фашизма – обесчеловечить человека – он ответил симфонией о победном торжестве всего высокого и прекрасного, созданного гуманитарной культурой, – она устремила человеческий гений к заветным далям, где полно и безгранично раскрывается восторг.

Советский писатель А. Н. Толстой

Седьмая симфония возникла из совести русского народа, принявшего без колебания смертный бой с черными силами. Написанная в Ленинграде, она выросла до размеров большого мирового искусства, понятного на всех широтах и меридианах, потому что она рассказывает правду о человеке в небывалую годину его бедствий и испытаний. Симфония прозрачна в своей огромной сложности, она и сурова, и по-мужски лирична, и вся летит в будущее, раскрывающееся за рубежом победы человека над зверем».

И заканчивает статью с необыкновенным вдохновением:

«Гитлеру не удалось взять Ленинград и Москву. Проклятый крысолов, кривляясь, напрасно приплясывал со своими крысами по шею в крови, ему не удалось повернуть русский народ на обглоданные кости пещерного жития. Красная Армия создала грозную симфонию мировой победы. Шостакович прильнул ухом к сердцу родины и сыграл песнь торжества.

Такие чувства и такие мысли владели нами, когда мы слушали в Куйбышеве, в Большом театре СССР репетицию Седьмой симфонии».

В биографических материалах о жизни Алексея Толстого практически нет никаких данных о его любовных делах, тем паче о любовных приключениях в годы войны. То, что он говорил, будто третья его законная жена – четвертая, если считать сожительницу Софью Дымшиц, – стала его первой настоящей, сильной, неподражаемой любовью, можно не принимать во внимание полностью, ведь и Наталье Васильевне он посвящал пронзительные, искрометные строки.

Сказать, что все дело в возрасте, используя мнение писателя Бориса Васильева: когда стареет плоть, возрастает нравственность, – тоже, наверное, не совсем правильно.

Война! Вот в чем видится главная причина. Да, Толстой не терпел невзгоды в полной мере, как терпел их почти весь советский народ. Он не голодал, он не замерзал, он не терпел других лишений. Что ж, в Советском Союзе и не было никогда уравниловки. Люди, которые приносили особенную пользу государству, всегда были поощряемы государством даже в трудные военные годы и не терпели не только невзгод, но даже неудобств. Особенно это относится к людям творческим, к ученым, изобретателям, писателям, артистам…

К примеру, когда у Василия Гавриловича Грабина, советского конструктора и организатора производства артиллерийского вооружения, Сталин спросил, что бы он хотел за создание великолепного вооружения, в том числе пушки, которая, по словам Верховного, «спасла Россию», Сталинскую премию или звание Героя Социалистического Труда, а он ответил, что ему неважно, дали и то и другое. То есть в годы войны выплачивались за достижения крупные денежные премии.

Алексей Толстой жил полной жизнью. Он баловал свою молодую жену, одаривал ее драгоценностями, не давал испытать недостатка ни в чем. К примеру, в «Википедии» сообщается, что «в 1981 году из дома вдовы А. Н. Толстого Людмилы Толстой украли ценные украшения: бурбонскую брошь “Королевская лилия”, сделанную когда-то по заказу короля Людовика XV, и другие». Думается, достаточно только упоминания о бурбонской броши, чтобы сделать выводы о состоянии вдовы Алексея Николаевича.

Все это было. Была любовь, но, увы, не дано было исполниться его кристальной мечте.

Вспомним слова из письма, адресованного Людмиле Ильиничне: «Мика, пройдут годы, меня уже не будет, рядом с вами будет бэби, мое дитя от вас, – дочь, – из вашего тела, из вашей крови, и в сердце ее будет биться моя любовь к вам».

Ну а война принесла огромное моральное напряжение, оно давило на всех, и всем было понятно, что если не выстоять в жестокой борьбе с фашизмом, ждет жестокое рабство, ждет погибель.

Алексей Толстой, плоть от плоти русский, впитавший в себя силу и могущество великой русской реки Волги, испытавший, что такое жить без Родины, изгоем на чужой земле, душой и сердцем переживал то, что переживал весь советский народ.

Он работал на износ, он не жалел себя в работе всю свою жизнь, и особенно это проявилось в годину суровых испытаний, во время Великой Отечественной войны.

Алексей Толстой прожил бурную жизнь. Бурную в творчестве и бурную в любви.

Вспомним… С первой женой, Юлией Васильевной Рожанской (1881–1943), они были вместе с 1901 по 1907 год. Их сын Юрий, родившийся 13 января 1903 года, прожил всего чуть более пяти лет.

Второй женой называют художницу Софью Исааковну Дымшиц (1884–1963). Но она не была официальной женой; по церковным понятиям, брак, не освященный церковью, но зарегистрированный в светских учреждениях, является гражданским, а не зарегистрированный вовсе представляет собой сожительство, а таковая «жена» является сожительницей. Сожительство с Дымшиц продолжалось с 1907 по 1914 год.

От этого сожительства была дочь Марьяна, или Марианна (1911–1988). Ее удалось записать дочерью Алексея Толстого за границей, в Париже. Она осталась в России, стала доктором технических наук, профессором Московского института стали и сплавов и заведующей кафедрой общей химии Московского авиационно-технологического института имени К. Э. Циолковского.

Дольше всех Алексей Николаевич, с 1914 по 1935 год, прожил с Натальей Васильевной Крандиевской (1888–1963). Он сделал ее, как уже говорилось, прототипом Кати Рощиной в романе «Хождение по мукам».

С ними в семье жил сын от ее первого брака Федор Волькенштейн (1908–1985).

Были и три совместных ребенка. Сын Никита (1917–1994) – ему отец посвятил замечательную повесть «Детство Никиты». У Никиты было семь детей и четырнадцать внуков.

Второй сын, Дмитрий (1923–2003), стал композитором. В делах любовных пошел по стопам отца – трижды женился и имел от разных жен несколько детей, из которых наиболее известны хирург-панкреатолог профессор Алексей Дмитриевич Толстой и литературовед Елена Дмитриевна Толстая, уехавшая в Израиль.

Ну а Людмила Ильинична Крестинская-Баршева (1906–1982) детей ему не принесла.

Алексей Толстой принял революцию и советскую власть, пройдя суровые испытания вдали от Родины. В 1933 году в статье «Октябрьская революция дала мне все» писал:

«Если бы не было революции, в лучшем случае меня бы ожидала участь Потапенко: серая, бесцветная деятельность дореволюционного среднего писателя. Октябрьская революция как художнику мне дала все. Мой творческий багаж за 10 лет до Октября составлял 4 тома прозы, за 15 последних лет я написал 11 томов наиболее значительных моих произведений.

До 1917 года я не знал, для кого я пишу. (Годовой тираж моих книг, кстати, был в лучшем случае 3000 экземпляров.) Сейчас я чувствую живого читателя, который мне нужен, который обогащает меня и которому нужен я. 25 лет назад я пришел в литературу как к приятному занятию, как к какому-то развлечению. Сейчас я ясно вижу в литературе мощное орудие борьбы пролетариата за мировую культуру, и, поскольку я могу, я даю свои силы этой борьбе. Это живущее во мне сознание является могучим рычагом моего творчества.

Я вспоминаю, как в первое свое, литературное десятилетие я с трудом находил тему для романа и для рассказа. Теперь я задумываюсь, как мало осталось жить и как мало сил в одной жизни, чтобы справиться с замечательными темпами нашей великой эпохи».

А завершить книгу хочется очень актуальным воззванием «От русского писателя Алексея Толстого», опубликованным 9 мая 1943 года.

Удивительно. Еще никто не знал, сколько продлится война и тем более в какой день она закончится. Но именно 9 мая, за два года до Победы, выплеснулись в русский мир эти пламенные строки…

«Братья славяне!

Солнце свободно всходит над нашей жизнью. Кончается кошмарная ночь германского кровавого пиршества. Преступная фашистская свора изнемогает в борьбе, обреченная на поражение.

Разгром под Сталинградом тяжело ранил германскую армию, отступление с Кавказа и Дона – раскрыло перед ней всю бездну бесперспективности войны, поражение в Северной Африке, потеря Туниса и Бизерты – приблизили сроки ее гибели.

<…>

К оружию, славяне, к оружию, к оружию! Пусть ваша ненависть слепит глаза гитлеровцев и их опозоренных сообщников. Смерть фашизму, смерть Гитлеру и его преступной шайке, смерть немцу, держащему оружие! Гибель германским военным заводам! Гибель всему германскому, работающему на войну.

Да здравствует победа! Да здравствуют свободные славянские народы!»

Он ушел из жизни 23 февраля 1945 года, когда до Великой Победы оставалось чуть более двух месяцев, но книги его, писателя от рода русского, от русского корня, с нами в строю.

Content

Николай Шахмагонов
Алексей Толстой в «хождениях по мукам» четырех супружеств

Мастер любовной прозы

Строптивая невеста

Покушение на убийство или случайный выстрел?

«Родился бы в городе – не знал бы детства»

Ранняя любовь?

Первый поцелуй

«…мое небольшое дарование разовьется в нем в большой талант»

Первый брак оказался браком

Первенец и первая драма

Под шелест дождя

Не полный брак, но и не сожительство

И все еще в поиске

«Уезд от нас останется, – и оттуда пойдет русская земля…»

И другая любовь?

За двумя зайцами?

И в третий раз пришло счастье

Первая разлука…

И радость, и беда

Бежать или остаться – дело совести!

На чужбине

Разоблачение эмигрантских сказок

День писательской жены

«Щелчок по лбу» и смертельный треугольник

Счастье – это безграничная свобода?

Перо, разящее врага!

«Русский характер» как отражение глубинных чувств народа