Говард Филлипс Лавкрафт

Шепчущий во тьме

Перевод

Олега Алякринского, Вадима Эрлихмана,

Григория Шокина, Дениса Попова

Иллюстрации Ивана Иванова

© Оформление: ООО «Феникс», 2023

© Иллюстрации: Иванов И., 2023

© Перевод и комментарии: Алякринский О., Эрлихман В., Шокин Г., Попов Д., 2023

© Примечания: Шокин Г., Попов Д., 2023

© Приложение: Попов Д., 2023

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Шепчущий во тьме

I

Прошу заметить: в последний момент ничего ужасного я не увидел. И нельзя сказать, будто окончательный вывод я сделал в состоянии психологического шока – последней соломинки, заставившей меня среди ночи спешно покинуть уединенную ферму Айкли и помчаться в его автомобиле по безлюдной дороге меж округлых холмов Вермонта. Невзирая на увиденное и услышанное ранее, невзирая на неизгладимое впечатление, произведенное на меня этими тварями, я даже теперь не могу в точности сказать, прав я был или нет, придя к ужасающему умозаключению. В конце концов, исчезновение Айкли ни о чем не говорит. В его доме не нашли ничего подозрительного, кроме следов от пуль, продырявивших стены снаружи и внутри. Можно было подумать, что он просто вышел на прогулку по окрестным горам и не вернулся. Ничто не указывало на то, что у него побывали некие гости, и в его кабинете не нашли тех жутких металлических цилиндров и машин. А в том, что высокие лесистые горы и бесконечный лабиринт журчащих ручьев, среди которых он родился и вырос, внушали ему смертельный ужас, тоже нет ничего необычного; тысячи людей подвержены аналогичным болезненным страхам. Дикое же поведение, как и обуревавшие его приступы ужаса, можно легко объяснить эксцентричностью натуры.

Все началось с исторически значимого небывалого потопа – наводнения в Вермонте, случившегося 3 ноября 1927 года. Тогда, как и сейчас, я преподавал литературу в Мискатоникском университете в Аркхеме, штат Массачусетс, и изучал древние поверья Новой Англии. Вскоре после наводнения среди сонма публикаций в прессе о разрушениях, бытовых тяготах населения и организации помощи пострадавшим появились и странные сообщения о существах, обнаруженных в речных запрудах; тогда многие мои знакомые пустились с азартом обсуждать эти новости и попросили меня пролить свет на сей предмет. Мне было лестно сознавать, что они столь серьезно относятся к моим штудиям местного фольклора, и я постарался разоблачить те дикие россказни, которые, как мне представлялось, выросли на почве невежественных деревенских суеверий. Меня немало забавляло, как иные весьма образованные люди с полной серьезностью настаивали на том, будто циркулировавшие слухи основывались на фактах – хотя и искаженных, неверно истолкованных.

Источником небылиц, привлекших мое внимание, были главным образом газетные публикации; впрочем, одну историю, или скорее сплетню, мой приятель узнал из письма матери, жившей в Хардвике, штат Вермонт. В ее пересказе описывалось примерно все то же самое, что фигурировало в прочих слухах, но там речь шла о трех не связанных между собой находках: одна была обнаружена в Винуски-ривер близ Монпелье, другая – в Вест-ривер в округе Уиндем за Ньюфаном, а третья – в реке Пассампсик округа Каледония, выше Линдонвилля. Разумеется, разные источники упоминали о множестве находок, но по всему выходило, что они толкуют именно об этих трех. В каждом случае местные сообщали, что бурные воды, низвергнувшиеся с пустынных холмов, принесли некие диковинные жуткие объекты, причем молва связывала их с полузабытым циклом древних тайных преданий, о которых ныне помнили лишь одни старики.

Людям чудилось, будто они видели фрагменты органических существ, не похожих ни на какие доселе известные. Естественно, в те трагические дни разлившиеся реки выбрасывали на берег тела погибших при наводнении; но очевидцы, описывавшие странные фрагменты, уверяли, что это не были человеческие останки, хотя и походили на них размерами и общими очертаниями. Вместе с тем утверждалось, что эти фрагменты явно не принадлежали ни одному из животных, что водятся в Вермонте. Тела этих существ были розоватого цвета, длиной около пяти футов; по виду напоминали ракообразных и имели множество пар то ли спинных плавников, то ли перепончатых крыльев и несколько пар членистых конечностей, а иные напоминали спиралевидный эллипсоид, покрытый множеством крохотных щупальцев там, где у обычных ракообразных находится голова. Казалось удивительным, сколь точно совпадали описания из разных источников. Впрочем, чему здесь удивляться? Ведь старинные легенды этого горного края изобиловали живописными подробностями, которые исподволь питали возбужденное воображение так называемых очевидцев и расцвечивали их россказни. Мой же вывод заключался в том, что очевидцы, наивные и простодушные обитатели провинциальной глуши, замечали в потоках воды изуродованные и вздутые трупы людей и домашних животных, но под влиянием полузабытых местных легенд приписывали обычным жертвам наводнения самые фантастические свойства.

Предания старины, туманные, невнятные и большей частью давно забытые нынешним поколением, были весьма необычны и явно отражали влияние еще более древних индейских сказаний. Все это мне было прекрасно известно (хотя никогда до той поры я не бывал в Вермонте) по редчайшей монографии Эли Давенпорта, где описаны устные народные предания, собранные до 1839 года среди долгожителей штата. Эти предания к тому же совпадали с рассказами, которые я лично слышал от стариков в горных селениях Нью-Гемпшира: поговаривали о неведомой расе ужасных существ, обитавших в самых отдаленных горных районах – в глухих чащах на вершинах высоких пиков и в уединенных долинах, где протекают ручьи, бьющие из неведомых ключей. Этих существ нечасто удавалось увидеть воочию, и свидетельства об их существовании передавались теми, кто некогда отважился забраться на самые дальние склоны гор или спуститься в глубокие горные ущелья, которых избегали даже волки.

На илистых берегах тамошних ручьев и на иссохших клочках земли они находили диковинные отпечатки лап и клешней, а также выложенные из камней таинственные круги с вытоптанной по периметру травой, которые явно не были созданы природой. А на склонах гор обнаруживались диковинные пещеры неведомой глубины, заваленные – отнюдь не случайно! – гигантскими валунами, и множество следов, ведущих как внутрь пещер, так и прочь от них – если, конечно, направление следов было верно определено. Но хуже того: там были замечены существа, которые обычно не попадаются на глаза даже самым безрассудным следопытам в сумеречных долинах и в непроходимых чащах мачтового леса, далеко за привычными границами областей, обычно посещаемых туристами.

Все это вызывало бы куда меньшую тревогу, если бы отрывочные рассказы об этих тварях не были столь похожи. А так сложилось, что почти все местные байки сходились в ряде важных подробностей: очевидцы уверяли, будто эти существа напоминают гигантских алых крабов со множеством лап и с парой огромных крыльев, точно у летучей мыши, посередине спины; иногда передвигаются на всех конечностях, а порой лишь на паре задних лап, используя остальные для переноски крупных предметов неясного назначения. Кто-то однажды наблюдал целую их стаю значительной численности, которая организованно перемещалась по обмелевшей речушке стройными колоннами по трое в ряд. Как-то этих тварей видели в полете – они взмыли с вершины одинокой голой скалы ночью и исчезли в вышине, шумно махая огромными крыльями и на миг заслонив яркий диск луны.

Похоже, горным чудовищам не было дела до людей; впрочем, их кознями объясняли загадочные исчезновения поселенцев – особенно тех, кто намеренно строил дома слишком близко к печально известным долинам или слишком высоко на склонах гор. Многие места в тех краях считались нежелательными для поселения, причем даже и после того, как повод для этого общераспространенного опасения давно позабылся. На иные окрестные горы люди смотрели с содроганием, хотя никто уже и не помнил, сколько поселенцев пропало в горных лесах и сколько домов сгорело дотла у подножия этих угрюмых зеленых часовых.

Согласно самым ранним легендам, инфернальные твари нападали лишь на тех, кто вторгался в пределы их владений, но вот более поздние поверья утверждали, что те выказывали любопытство в отношении людей и даже высылали тайные отряды слежения за поселенцами. Известны также рассказы о странных отпечатках когтей, что находили по утрам на оконных рамах фермерских домов, а также об исчезновении людей далеко от всем известных опасных мест. И еще рассказывали о странных жужжащих голосах, явно копирующих человеческую речь (якобы твари озвучивали ужасающие предложения одиноким путникам на пеших тропинках или проезжих дорогах в лесных чащах), и о детишках, насмерть перепуганных увиденным или услышанным в тех местах, где вековые леса вплотную подступали к жилищам. И наконец, в преданиях совсем недавнего прошлого – когда все прежние суеверия уже истерлись из памяти и люди вовсе перестали посещать те заповедные места – фигурируют дикие истории об отшельниках и обитателях уединенных ферм, которые внезапно подвинулись рассудком и будто бы продали душу богомерзким тварям. А в одном из северо-восточных округов в самом начале девятнадцатого века возникло даже поветрие обвинять эксцентричных и нелюдимых затворников в том, что они-де заключили союз с отвратительными тварями или стали их посланцами в нашем мире.

Что же до самих тварей, то тут описания, понятное дело, разнились. Обыкновенно их называли «те самые» или «те древние», хотя в разных местах к ним прилипали иные наименования, но не слишком надолго. Многие поселенцы-пуритане считали их порождением дьявола и на этом основании пускались истово строить теологические спекуляции. Те же, в чьих жилах текла кельтская кровь (а таковыми были нью-гемпширские потомки шотландцев и ирландцев, а также их родичи, прибывшие в Вермонт осваивать дарованные губернатором Уэнтвортом земли), связывали этих тварей со злыми духами келпи и болотными «маленькими человечками» и оберегали себя от их козней заговорами, передававшимися из поколения в поколение. Но самые фантастические домыслы на их счет распространяли местные индейцы. При всем различии древних сказаний у разных племен, они совпадали в некоторых важнейших деталях. Так, существовало единодушное мнение, что эти твари – не с Земли. В богатых на живописные подробности мифах пеннакуков рассказывается, что Крылатые прилетели с неба, с Большой Медведицы, и вырыли в земных горах глубокие шахты, где они добывают особые минералы, которых не найти нигде в других мирах. Они вовсе не поселились на Земле, говорят нам мифы, а просто выставили тут временные форпосты и регулярно улетают к своим звездам в северной части неба с обильной ношей добытых минералов. И уничтожают они лишь тех земных жителей, которые подбираются к ним чересчур близко или пытаются их выслеживать. Дикие звери сторонятся их из природного инстинкта, а не потому, что твари на них охотятся. Питаться земными растениями и животными Пришлые не могут, поэтому они принесли с собой свою пищу с далеких звезд. Подходить к их колониям опасно – вот почему молодые охотники, забредавшие в облюбованные тварями горы, пропадали навсегда. Столь же опасно слушать их ночное перешептывание в лесах, когда они жужжат по-пчелиному, пытаясь подражать человеческой речи. Им ведом язык всех людей – пеннакуков, гуронов, пяти ирокезских племен, – но у них самих, похоже, нет своего звукового языка, они в нем попросту не нуждаются: передают друг другу сообщения, меняя цвет головы.

Разумеется, все легенды и предания, как индейские, так и белых поселенцев, в течение девятнадцатого века полностью забылись, за исключением разве что редких древних суеверий. После того как жители Вермонта прочно обосновались здесь и начали строить дороги и поселения по четкому плану, они все меньше и меньше вспоминали о старинных страхах и запретах, которые учитывались при составлении этого самого плана. Большинство фермеров просто знали, что такие-то горные районы издавна считаются опасными, невыгодными для освоения или непригодными для проживания, и чем дальше от них держаться, тем лучше. Со временем вошедшие в привычку обычаи и соображения экономической выгоды столь глубоко укоренились, что поселенцам более не было смысла выходить за границы своих мест обитания, а запретные горы так и остались необитаемыми – скорее волею случая, нежели по умыслу. Если не принимать во внимание редкие вспышки панических страхов в тех местах, лишь суеверные бабульки да девяностолетние старички, вспоминая о юных годах, судачили о тварях, обитающих на дальних горах; но даже пересказывая шепотом древние предания, рассказчики соглашались, что теперь нечего бояться тварей: ведь те давно смирились с присутствием ферм и поселков, коли люди раз и навсегда оставили их в покое, не посягая на выбранные ими для обитания места.

Все это мне давно было известно из книг и устных преданий, собранных мною в Нью-Гемпшире; вот почему, когда после наводнения появились все эти нелепые слухи, я легко догадался, на какой благодатной почве они возникли, и поспешил разъяснить это моим друзьям. Забавно, что несколько особенно задиристых спорщиков продолжали настаивать, будто во всех этих нелепых сообщениях содержится изрядная доля истины. Эти упрямцы указывали на то, что все древние предания объединяет сходство общей канвы событий и деталей и что было бы крайне глупо безапелляционно судить о таинственных обитателях малоизученной вермонтской глухомани. Я заверял их, что все мифы повторяют хорошо известную, общую для всего человечества сюжетную структуру, что они возникли на ранних стадиях творческой деятельности человека и отражают одинаковые заблуждения, – но это не рассеяло их сомнений.

Было бесполезно доказывать таким оппонентам, что в сущности вермонтские мифы мало чем отличаются от универсальных легенд о персонификации природных явлений, благодаря которым древний мир населяли фавны, дриады и сатиры, а уже в современной Греции возникли легенды о калликандзарах, а в древнем Уэльсе и Ирландии – предания о троглодитах и землероях, жутких существах, обитающих глубоко под землей. Упрямцев не убедили мои рассуждения о схожей вере народов горного Непала в ужасного Ми-го или «мерзких снежных людей», что бродят по ледникам Гималайских хребтов. Когда я сослался на эти факты, мои оппоненты обратили их против меня, увидев в них намек на историческую достоверность старинных преданий и получив лишний аргумент в пользу реального существования диковинной расы древних обитателей Земли, вынужденных прятаться от господствующего на планете homo sapiens и, с большой долей вероятности, доживших в незначительной численности до относительно недавних времен, а то и сущих по сей день.

И чем усерднее я обличал теории моих друзей, тем с бо́льшим упорством они настаивали на их истинности, добавляя, что даже без свидетельств древних мифов недавние сообщения слишком недвусмысленны, подробны и объективны, чтобы от них можно было просто отмахнуться. Два-три самых отъявленных фанатика договорились до того, что сослались на древние индейские сказания, указывающие на внеземное происхождение таинственных тварей, и цитировали экстравагантные труды Чарльза Форта, уверявшего, будто посланцы иных миров из глубин космоса частенько посещали нашу Землю в прошлом. Большинство же моих противников, однако, были всего лишь романтиками, упрямо пытавшимися пересадить на реальную почву фантастические вымыслы о таинственных «маленьких человечках», которые популяризовал блистательный маэстро сверхъестественного ужаса Артур Мейчен.

II

Естественно, наши острые дебаты в конце концов дошли до прессы и были опубликованы в «Аркхем эдвертайзер» в форме переписки спорящих сторон; кое-какие из писем были затем перепечатаны в газетах тех районов Вермонта, где и возникли фантастические россказни в связи с недавним наводнением. «Ратлэнд геральд» посвятила половину полосы выдержкам из писем с обеих сторон, в то время как «Братлборо реформер» полностью перепечатал мой обширный историко-мифологический обзор, снабдив публикацию глубокомысленным комментарием своего обозревателя, пишущего под псевдонимом Пендрифтер, – тот всячески поддержал и одобрил мои скептические выводы. К весне 1928 года я стал в Вермонте чуть ли не местной знаменитостью, хотя никогда не посещал этот штат. Вот тогда-то я и начал получать от Генри Айкли письма с опровержениями моих взглядов. Эти письма произвели на меня глубокое впечатление и вынудили в первый – и последний – раз в жизни посетить этот удивительный край молчаливых зеленых гор и говорливых лесных ручьев.

Многое из моих сведений о Генри Уэнтворте Айкли было почерпнуто уже после моего посещения его уединенной фермы из переписки с его соседями и его единственным сыном, проживающим в Калифорнии. Генри Айкли был, как я выяснил, последним представителем старинного местного клана почтенных юристов, администраторов и земледельцев, однако именно на нем древний род резко уклонился от практических занятий в сторону чистой науки, и он многие годы уделил математике, астрономии, биологии, антропологии и фольклористике в Вермонтском университете. До той поры я никогда не слышал его имя, и он не слишком щедро делился автобиографическими подробностями в письмах, но из них мне сразу стало ясно, что это человек большого ума и эрудиции, с сильным характером, давно уже живущий затворником и посему мало искушенный в обычных житейских делах.

Несмотря на всю фантастичность высказанных Айкли идей, я с самого начала отнесся к нему куда более серьезно, чем к кому-либо из иных своих оппонентов. Во-первых, он, похоже, и впрямь сталкивался с конкретными явлениями – зримыми и осязаемыми, – о которых говорил; а во-вторых, его отличало подкупающее стремление облекать свои умозаключения в форму предположений и гипотез, как и подобает истинному ученому мужу. Он не старался убедить меня в чем-то, неизменно основывался в своих выводах исключительно на базе того, что считал неопровержимым свидетельством. Разумеется, первым моим порывом было объявить его гипотезы ложными, но при всем том я не мог не испытывать уважения к его интеллектуальным заблуждениям. И я никогда не был склонен, в отличие от его знакомых, объяснять взгляды Айкли, равно как и его безотчетный страх перед лесистыми горами вокруг его фермы, безумием. Я понял, сколь неординарен был этот мужчина, и сознавал, что факты, излагаемые им, порождены весьма странными и требующими изучения обстоятельствами, пусть даже и не связанными с теми фантастическими причинами, на которые он ссылался. Позднее я получил от него определенные вещественные доказательства, переведшие всё на совершенно иную – весьма странную! – почву.

Я не могу придумать ничего лучше, нежели полностью привести здесь длинное письмо, в котором Айкли поведал кое-что о своей жизни и которое сыграло поворотную роль в моих взглядах. Я более не располагаю этим посланием, но в моей памяти запечатлелось буквально каждое его слово; и я вновь хочу подтвердить, что не сомневаюсь в душевном здоровье автора. Вот это письмо. Дошедший до меня текст, замечу, был написан несколько старомодными затейливыми каракулями, выведенными рукой ученого отшельника, ведущего тихую уединенную жизнь и почти не поддерживающего связей с внешним миром.

п/я № 2

д. Тауншенд, округ Уиндем, Вермонт.

5 мая 1928 года

Альберту Н. Уилмарту, эск.,

на Солтонстолл-ст., 118,

в г. Аркхем, штат Массачусетс

Уважаемый сэр,

Я с большим интересом прочитал в «Братлборо реформер» (от 23 апреля 1928 г.) перепечатку Вашего письма касательно недавних сообщений о странных телах, замеченных в наших реках во время наводнения прошлой осенью, и о любопытных народных преданиях, с которыми они столь детально совпадают. Легко понять, почему у Вас – человека, никогда не бывавшего в наших краях, – возникла подобная точка зрения и по какой причине мистер Пендрифтер с Вами согласился. Такого же мнения обыкновенно придерживаются образованные люди как в самом Вермонте, так и за его границами; такова была и моя собственная позиция в юности (сейчас мне 57 лет), задолго до того, как научные изыскания общего характера и изучение книги Элайджи Давенпорта сподвигли меня исследовать некоторые здешние горы, куда никто не осмеливается заходить.

На это меня натолкнули странные древние сказания, которые я слышал от престарелых фермеров, не отличавшихся ученостью (теперь я убежден, что было бы лучше не браться за эти изыскания вовсе). Должен сказать, со всем должным смирением, что антропология и фольклор не чужды моим интересам. Я много занимался этими предметами в колледже и хорошо знаком с трудами признанных корифеев в данной области – таких, как Тайлор, Лаббок, Фрэзер, Катрефаж, Мюррей, Осборн, Кейт, Буль, Г. Эллиот Смит и др. Мне отнюдь не в новинку, что предания о скрывающихся расах стары как человечество. Я читал перепечатки Ваших писем, а также и тех, кто разделяет вашу точку зрения, в «Ратлэнд геральд» и, пожалуй, понимаю, в чем суть вашего диспута.

Пока же спешу заявить, что Ваши противники, боюсь, скорее более правы, нежели Вы, хотя представляется, что здравый смысл на Вашей стороне. Они даже более правы, нежели сами это осознают, – ибо, разумеется, руководствуются лишь теорией и не могут знать того, что известно мне. Если бы мои познания в данном предмете были столь же ничтожны, как их, я, подобно им, считал бы свои убеждения справедливыми и был бы целиком на Вашей стороне.

Как видите, мне весьма непросто перейти к предмету моего письма – вероятно, потому, что он меня страшит. Дело в том, что я располагаю определенными свидетельствами о жутких лесных тварях, живущих в горах, где никто не осмеливается ходить. Сам я не видел останки тварей, замеченные после наводнения, как о том писали в газетах, но лично встречал подобных существ при обстоятельствах, говорить о коих мне просто страшно. Я видел их следы и в последнее время встречал их в непосредственной близости от моего дома (я живу на старой ферме Айкли, южнее селения Тауншенд, на склоне Темной горы). Несколько раз в лесу я слышал голоса, которые не осмелился бы даже вкратце описать.

Однажды мне довелось слушать их настолько долго, что я даже записал производимые ими звуки при помощи фонографа и диктофона на восковой валик; постараюсь прислать Вам сделанную мной запись. Я воспроизвел ее на аппарате и дал послушать нашим старикам. Так вот, их буквально парализовал страх, когда они узнали голос, очень похожий на тот, о котором в детстве им рассказывали бабушки и даже пытались имитировать (о таком же жужжащем голосе в лесу упоминает Давенпорт). Я знаю, как большинство обывателей относится к человеку, который будто бы «слышал голоса», – но прежде чем делать выводы, просто прослушайте мою запись и поинтересуйтесь у кого-то из сельских стариков, что они об этом думают. Если Вы сможете найти этому другое объяснение – очень хорошо; но за этим стоит нечто неведомое. Ибо, как Вы сами знаете, ex nihilo nihil fit[1].

Итак, цель моего письма не в том, чтобы затеять с Вами спор, но предоставить информацию, которую, я полагаю, человек Вашего склада ума сочтет весьма и весьма интересной. Но это в приватном порядке. Публично же я на Вашей стороне, ибо, как свидетельствует ряд вещей, людям нет нужды знать слишком много об этом деле. Мои собственные исследования теперь целиком и полностью носят сугубо приватный характер, и я бы не стал делать какие-либо заявления, могущие привлечь внимание широкой публики и побудить людей к посещению обследованных мною мест. Но правда – ужасная правда! – в том, что за нами постоянно наблюдают существа внеземного происхождения, чьи шпионы из числа людей собирают о нас сведения. От одного несчастного человека, который, ежели он был в здравом уме (а в этом мне сомневаться не приходится), служил у них шпионом, я почерпнул бо́льшую часть разгадки этой тайны. Потом он покончил с собой, но у меня есть основания полагать, что помимо него есть еще и другие.

Эти твари прибыли с другой планеты, они способны жить в межзвездном пространстве и перемещаться в эфире с помощью неуклюжих, но весьма мощных крыльев; ими довольно трудно управлять, вот почему эти крылья практически бесполезны для передвижения на Земле. Я остановлюсь на этом подробнее чуть позже, если Вы не сочтете меня безумцем, недостойным Вашего внимания. Они прилетают к нам ради добычи металлов в глубоких горных шахтах, и мне кажется, что я знаю, откуда они родом. Они не причинят нам вреда, если мы оставим их в покое, но никто не может предсказать, что произойдет, если мы будем проявлять слишком большое любопытство. Разумеется, армия вооруженных людей могла бы стереть с лица земли их горную колонию. Вот этого они и опасаются. Но если так случится, из космоса сюда прилетят их бесчисленные полчища. Они с легкостью смогут завоевать Землю и до сих пор не пытались этого сделать только потому, что это им не нужно. Они скорее оставят все как есть, лишь бы не предпринимать лишних усилий.

Я думаю, они хотят избавиться от меня – из-за моих открытий. В лесу на Круглом холме, что к югу отсюда, я нашел большой черный камень, покрытый полустертыми загадочными иероглифами; и после того, как я принес его домой, все изменилось. Если твари сочтут, что я узнал о них слишком много, они меня либо убьют, либо утащат с Земли на свою планету. Они привыкли время от времени умыкать с собой ученых, чтобы оставаться в курсе событий человеческого мира.

Итак, я подошел ко второй цели моего обращения к Вам: побудить Вас притушить разгоревшийся в прессе спор, а не раздувать его ради более широкой огласки. Местные жители должны держаться подальше от этих гор; чтобы отвадить их, нам не следует возбуждать любопытство публики. Бог свидетель, местных жителей и так подстерегает масса иных опасностей, исходящих от предпринимателей и торговцев недвижимостью, наводнивших Вермонт, и от орд дачников, спешащих захватить свободные участки земли и застроить горные склоны дешевыми коттеджами.

Буду рад получить от Вас ответ и попытаюсь отправить Вам экспресс-почтой фонографический валик с записью и черный камень (надписи на нем настолько стерты, что никакая фотография их не передаст), если Вы соизволите проявить свой интерес. Я говорю «попытаюсь», ибо думаю, что эти мерзкие твари способны вмешаться в ход событий. Есть тут у нас один тип по имени Браун, угрюмый и скрытный, он живет на ферме неподалеку от нашей деревни… Так вот: я полагаю, что он их шпион. Мало-помалу твари стараются пресечь все мои связи с внешним миром, потому что я слишком много узнал о них.

У них есть весьма удивительный способ выведывать все, чем я занимаюсь. Это письмо, возможно, даже не попадет к Вам в руки. Думаю, если ситуация ухудшится, мне придется переехать к сыну в Сан-Диего, в Калифорнию, хотя будет очень нелегко покинуть дом, где ты родился и вырос и где прожили шесть поколений твоего рода. К тому же едва ли я осмелюсь продать кому-нибудь дом именно теперь, когда эти твари взяли его на заметку. Похоже, они пытаются завладеть этим черным камнем и уничтожить фонографическую запись, но я, если смогу, им в этом воспрепятствую. Мои большие сторожевые псы всегда отпугивают тварей, потому как в здешних краях они все еще малочисленны и боятся разгуливать в открытую. Как я уже сказал, их крылья не приспособлены для коротких полетов над землей. Я вплотную подошел к расшифровке иероглифов на камне и надеюсь, что Вы, с Вашими познаниями в области фольклора, поможете мне восполнить недостающие элементы. Полагаю, Вам многое известно о страшных мифах, предшествующих периоду возникновения человека – а именно о властвовании Йог-Сотота и Ктулху, – на которые есть ссылки в «Некрономиконе». Как-то я держал в руках эту книгу и, как слышал, у Вас в университетской библиотеке под замком хранится один ее экземпляр.

В заключение, мистер Уилмарт[2], хочу выразить убеждение, что с багажом наших знаний мы можем оказаться весьма полезными друг другу. Я вовсе не желаю, чтобы Вы каким-то образом пострадали, и должен Вас предупредить, что обладание камнем и записью представляет опасность; но я уверен, что Вы сочтете любой риск во имя знания оправданным. Я поеду в Ньюфан или Братлборо, чтобы отправить Вам все, что Вы сочтете желательным, так как тамошней почтовой службе доверяю больше, чем нашей. Должен заметить, что теперь я живу в совершенном одиночестве, ибо никто из местных не хочет наниматься ко мне на ферму. Они боятся тварей, которые по ночам подбираются близко к дому, заставляя моих псов беспрестанно лаять. Мне остается радоваться, что я не увлекся всеми этими вещами еще при жизни моей жены, ибо это свело бы ее с ума.

С надеждой, что Вы не сочтете меня чересчур назойливым и захотите связаться со мной, а не выбросите это письмо в мусорную корзину, приняв его за бред сумасшедшего, остаюсь

искренне Ваш,

Генри У. Айкли

P.S. Намерен сделать дополнительные отпечатки некоторых фотографий; надеюсь, они помогут проиллюстрировать ряд моих утверждений. Местные старцы находят их отвратительными, но правдоподобными. Вышлю их незамедлительно, если интересно.

Трудно описать чувства, охватившие меня при первом прочтении этого странного документа. По здравом рассуждении, подобные экстравагантные излияния должны были рассмешить меня куда сильнее, чем значительно более безобидные измышления простаков, ранее вызвавшие мое бурное веселье. Но что-то в тоне письма заставило меня отнестись к нему, как ни парадоксально, с исключительной серьезностью. Не то чтобы я хоть на секунду поверил в существование загадочных обитателей подземных шахт, прилетевших с далеких звезд, о чем рассуждал мой корреспондент; но, отбросив первые сомнения, я необъяснимым образом поверил в полное здравомыслие и искренность Айкли, как и в его противостояние с реально существующим, пускай и исключительным, сверхъестественным феноменом, для объяснения которого он призвал на помощь свое буйное воображение. Все обстояло совсем не так, как ему казалось, размышлял я; с другой стороны, эта тайна требовала тщательного расследования. Несомненно, его сильно взволновало и встревожило нечто, и едва ли его волнение и тревога были беспричинны. Он был по-своему конкретен и логичен, и главное – его повесть четко укладывалась, что особенно любопытно, в сюжеты древних мифов, в том числе самых невероятных индейских преданий.

Вполне возможно, что он на самом деле слышал в горах пугающие голоса и на самом деле нашел черный камень, но при этом сделал совершенно безумные умозаключения – вероятно, по наущению человека, которого счел шпионом космических пришельцев и который позднее покончил с собой. Легко предположить, что этот человек был не в своем уме, но, возможно, в его россказнях простодушный Айкли обнаружил крупицу очевидной, но извращенной логики, заставившей его – уже готового к подобным вещам благодаря многолетнему изучению фольклора – поверить в эти бредни. А отказ местных жителей наниматься к нему на работу, видимо, объясняется тем, что малодушные односельчане Айкли были, как и он, уверены: его дом по ночам подвергается нашествию жуткой нечисти. И что еще важно: собаки ведь лаяли!

И потом, упоминание про фонограф и записанные на нем голоса… У меня не было оснований не верить, что он сделал подобную запись в горах при тех самых обстоятельствах, о которых поведал мне. Но что это было: звериный вой, ошибочно принятый им за человеческую речь, или голос скрывающегося в лесу одичавшего человека? Размышления привели меня к черному камню, испещренному загадочными иероглифами, и я стал ломать голову над тем, что бы это значило. А потом задумался о фотоснимках, которые Айкли обещал мне переслать и которые его соседи-старики сочли столь устрашающе правдоподобными…

Перечитывая его каракули, я проникался убеждением: мои доверчивые оппоненты, возможно, имели для своего мнения куда больше оснований, чем мне ранее казалось. В конце концов, странные человекоподобные существа с признаками наследственного упадка и впрямь могут обитать в безлюдных горах Вермонта, хотя они, конечно, не являются теми рожденными на далеких звездах монстрами, о которых толкуют народные поверья. А если эти твари и впрямь существуют, то тогда находки странных тел в разлившихся реках едва ли можно считать сплошной выдумкой. Не самонадеянно ли было мое предположение, будто старинные сказания, как и недавние газетные сообщения, очень далеки от реальности? Впрочем, даже при возникших сомнениях мне было стыдно сознавать, что пищей для них послужило столь причудливое порождение фантазии, как экстравагантное письмо Айкли.

В итоге я ему написал-таки, выбрав тон дружелюбной заинтересованности и попросив сообщить мне больше подробностей. Через пару дней пришел ответ. Как Айкли и обещал, он сопроводил письмо несколькими фотоснимками сцен и предметов, иллюстрирующих его рассказ. Вытряхнув их из конверта и изучив, я испытал ужас от внезапной близости к запретному знанию: невзирая на размытость большинства снимков, они источали некую сатанинскую власть внушения, и власть эту лишь усиливал факт их несомненной подлинности – фото служили оптическим доказательством реальности запечатленных объектов и объективно передавали их вид без предвзятости, искажения или фальши.

Чем дольше я рассматривал фотоснимки, тем более убеждался, что моя легковесная оценка личности Айкли и его рассказа крайне безосновательна. Безусловно, изображения служили неоспоримым свидетельством присутствия в горах Вермонта чего-то такого, что по меньшей мере выходило за пределы наших знаний и верований. Самой жуткой казалась фотография отпечатка лапы – снимок, сделанный в тот миг, когда луч солнца упал на влажную землю где-то на пустынном высокогорье. С первого взгляда было ясно, что это не дешевый трюк: отчетливо видимые камушки и травинки служили точным ориентиром масштаба изображения и не оставляли возможности для махинаций с фотомонтажом. Я назвал изображение «отпечатком лапы», но правильнее было бы назвать это «отпечатком клешни». Даже сейчас я вряд ли смогу описать его точнее, чем сказать, что след походил на отпечаток гигантской крабьей клешни, причем направление ее движения определить было невозможно. След был не слишком глубоким, не слишком свежим, а размером походил на след ступни взрослого мужчины. В разные стороны от центра торчало несколько похожих на зубья пилы клешней, чье назначение меня озадачило: я не мог с уверенностью сказать, что этот орган служил для передвижения.

На другом снимке, явно сделанном с большой выдержкой в густой тени, виднелся вход в лесную пещеру, закрытый огромным округлым валуном. На пустой площадке перед пещерой можно было различить множество странных следов; рассмотрев изображение через лупу, я вздрогнул, поняв, сколь они схожи с отпечатком лапы на первой фотографии. На третьем фото виднелся сложенный из камней круг, напоминающий ритуальные постройки друидов; он располагался на вершине поросшего лесом холма. Вокруг загадочного круга трава была сильно вытоптана, хотя никаких следов – даже с помощью лупы – я не обнаружил. О том, что это глухое место вдали от обжитых районов штата, можно было судить по бескрайним горным грядам на заднем плане, что тянулись далеко к горизонту и тонули в дымке. Но если изображение лапы-клешни вызвало в моей душе некую невнятную тревогу, то крупный черный камень, найденный в лесу на холме, наводил на определенные мысли. Айкли сфотографировал камень, по-видимому, на рабочем столе в кабинете, ибо я заметил на заднем плане книжную полку и бюстик Мильтона. Камень, как можно было догадаться, находился перед объективом вертикально, обратив к зрителю неровную выпуклую поверхность размером примерно фут на два; но вряд ли в нашем языке найдутся слова для точного описания его поверхности или формы. Каким принципам внеземной геометрии подчинялась рука неведомого резчика – а у меня не было ни малейшего сомнения в искусственном происхождении этого каменного изваяния – я даже отдаленно не мог предположить. Никогда раньше я не видел ничего подобного; этот диковинный камень, несомненно, имел внеземное происхождение. Мне удалось разобрать немногие из иероглифов на его поверхности, и, всмотревшись в них, я пережил настоящий шок. Конечно, эти письмена могли оказаться чьей-то безобидной шуткой, ведь кроме меня есть немало тех, кто знаком с богопротивными строками «Некрономикона», принадлежащими перу юродивого араба Абдуллы Аль-Хазреда; но тем не менее я невольно содрогнулся, узнав некоторые идеограммы: насколько я знал из своих ученых занятий, они имели прямую связь с леденящими кровь кощунственными заклинаниями существ, пребывавших в безумном полусне-полубодрствовании задолго до возникновения Земли и иных миров Солнечной системы.

На трех из пяти остальных фотографий были запечатлены болота и леса со смутными приметами тайного обитания каких-то омерзительных тварей. Еще было изображение загадочной отметины на земле вблизи дома Айкли, которую, по его словам, он заснял на рассвете после той самой ночи, когда его псы разлаялись пуще обычного. След был очень нечетким, и по его виду невозможно было понять, что это такое, хотя он, пожалуй, был оставлен тем же отвратительным существом, что и отпечаток лапы-клешни, сфотографированный в безлюдном высокогорье.

На последнем фотоснимке я увидел жилище Айкли: фермерский дом белого цвета, в два этажа, с чердаком; выстроенный, верно, век с четвертью тому назад, с аккуратно подстриженной лужайкой и мощенной камнями дорожкой, которая вела к двери, покрытой изящной резьбой в георгианском стиле. На лужайке расположились несколько сторожевых псов, а на переднем плане стоял мужчина приятной наружности с коротко стриженной седой бородкой – по-видимому, Айкли, сфотографировавший самого себя, судя по проводу, соединенному с лампой-вспышкой в его правой руке.

Разглядев фотографии, я перешел к объемистому, написанному убористым почерком письму и на три часа погрузился в глубины несказанного ужаса. То, о чем в предыдущем послании Айкли упомянул лишь вскользь, теперь он излагал во всех деталях. Он приводил обширные цитаты из речей, слышанных им ночью в лесу; подробно описывал жутких розоватых существ, замеченных в сумерках, а также поведал ужасающую повесть о космических пришельцах, которую, опираясь на свои фрагментарные ученые познания, сложил из обрывков бессвязных речей безумного шпиона-самозванца, позднее покончившего с собой. Я едва не запутался в обилии имен и терминов, слышанных мною когда-то давно в связи со зловещими мифами: Юггот, Великий Ктулху, Цаттогва, Йог-Сотот, Р’льех, лемур Катуллос[3], Бран, Ньярлатхотеп, Азатот, Хастур, Йан-Хо[4], плато Ленг, озеро Хали, Бетмура[5], Желтый Знак, Magnum Innominandum, – и перенесся за безымянные эры и непостижимые измерения, в универсум древнейшего потустороннего естества, о чьей природе безумный автор «Некрономикона» мог лишь строить догадки самого смутного свойства. Я узнал о бездне первобытной жизни, и о струящихся в ней потоках, и о текущем из одного такого потока крошечном ручейке, которому суждено было дать начало жизни на нашей Земле.

Мой мозг пришел в смятенье – если прежде я пытался подобрать загадочным вещам разумное толкование, то теперь начал верить в самые неестественные и неправдоподобные чудеса. Я получил массу важнейших свидетельств, многочисленных и ошеломляющих, и хладнокровный научный подход Айкли – подход, далекий, насколько возможно, от какого бы то ни было безумного фантазирования, истерического фанатизма и экстравагантного философствования, – сильно повлиял на мои мысли и суждения.

Отложив его жуткое письмо в сторону, я смог вполне понять причины обуревающих его страхов и сам уже был готов сделать все, что в моих силах, лишь бы удержать людей от посещения тех пустынных опасных гор. Даже сейчас, когда время несколько притупило остроту первых впечатлений, я сохраню в тайне некоторые вещи, о которых говорилось в письме Айкли: я не осмелюсь ни назвать их, ни попытаться описать словами. Я даже рад, что и письмо, и восковой валик с записью, и все фотографии пропали, – и лишь сожалею (по причинам, о которых скажу далее), что новая планета позади Нептуна все же была недавно открыта.

После прочтения письма Айкли я перестал участвовать в публичном обсуждении вермонтского ужаса. Я оставил аргументы моих оппонентов без ответа или дал невнятные обещания оспорить их в будущем, и постепенно наш спор забылся. Весь конец мая вплоть до первого июня я переписывался с Айкли; правда, время от времени наши письма терялись в пересылке, и нам приходилось восстанавливать в памяти их содержание и пересказывать заново. В целом же мы сопоставили свои заметки, относящиеся к малоизвестным ученым трудам по мифологии, и попытались выявить более четкую связь между вермонтскими ужасами и общим корпусом сказаний первобытного мира.

Во-первых, мы пришли к практически единодушному мнению, что эти твари и жуткие гималайские Ми-го принадлежат к одной и той же разновидности чудовищ. Мы также выдвинули ряд предположений об их зоологической природе, о чем я горел желанием рассказать профессору Декстеру в своем родном колледже, но Айкли строго запретил мне делиться с кем-либо нашими открытиями. И если сейчас я готов нарушить его запрет, так лишь по причине своей уверенности в том, что предупреждение об опасностях, таящихся в далеких вермонтских горах – как и на тех гималайских пиках, которые отважные искатели приключений с таким азартом планируют покорить, – в большей степени способствует общественной безопасности, нежели утайки на сей счет. Одним из важнейших совместных достижений обещала стать расшифровка иероглифов, выбитых на ужасном черном камне, – она могла дать нам ключ к тайнам более значительным и захватывающим из всех, что ранее были ведомы человечеству. Что ж, к ней мы были близки.

III

В конце июня я получил фонографическую запись, отправленную экспрессом из Братлборо, поскольку Айкли не был склонен доверять обычной почтовой службе округа. В последнее время он все отчетливее ощущал слежку за собой, и его опасения только усугубились после утраты нескольких наших писем; он сетовал на вероломство некоторых лиц, кого считал агентами затаившихся в горном лесу тварей. Больше всего подозрений у него вызывал угрюмый фермер Уолтер Браун, который жил в одиночестве в обветшалой хижине на лоне густого леса и которого частенько замечали околачивающимся без видимой надобности то в Братлборо, то в Беллоуз-Фоллс, то в Ньюфане и в Южном Лондондерри. Айкли не сомневался, что Браун был одним из участников подслушанной им в ночном лесу жуткой беседы, и как-то раз он обнаружил возле дома Брауна отпечатки лапы или клешни, что счел весьма зловещим знаком, поскольку рядом заметил следы от башмаков самого Брауна, которые вели прямехонько к отпечатку мерзкого чудовища.

Итак, запись была отправлена мне из Братлборо, куда Айкли доехал на своем «форде» по безлюдным вермонтским проселкам. В сопроводительной записке он признался, что лесные дороги внушают ему страх и теперь он ездит за покупками в Тауншенд только при свете дня. Никому не стоит стараться узнать больше о вермонтском ужасе, снова и снова повторял Айкли, – ничего не грозит лишь тем, кто живет на значительном удалении от этих загадочных необитаемых холмов. Он сам собирался вскоре переехать на постоянное место жительства к сыну в Калифорнию, хотя и признавался, что ему будет тяжело покинуть дом, где все напоминает о жизни нескольких поколений его семьи.

Прежде чем воспроизвести запись на аппарате, заимствованном в административном здании колледжа, я внимательно перечитал разъяснения Айкли. Эта запись, по его словам, была сделана в час ночи первого мая 1915 года у заваленного камнем входа в пещеру на лесистом западном склоне Темной горы, около болота Ли. В тех краях местные жители довольно часто слышали странные голоса, что и побудило его отправиться в лес с фонографом, диктофоном и чистым восковым валиком в надежде записать голоса. Богатый опыт фольклориста говорил ему, что канун первого мая – ночь шабаша ведьм, если верить темным европейским поверьям, – вполне подходящая дата, и он не был разочарован. Впрочем, стоит оговориться: с тех пор никаких голосов в том самом месте он ни разу не слышал.

В отличие от большинства других бесед, подслушанных им ранее в лесу, это был своеобразный обряд, в котором участвовал один явно человеческий голос, принадлежность которого Айкли не смог установить. Голос принадлежал не Брауну, а весьма образованному мужчине. Второй же голос оказался тем, ради чего Айкли и предпринял свою экспедицию: то было зловещее жужжание, не имевшее ни малейшего сходства с живым человеческим голосом, хотя слова проговаривались четко, фразы строились по правилам английской грамматики, а манера речи напоминала декламацию университетского профессора.

Фонограф и диктофон работали не безупречно, и конечно, большим неудобством было то, что голоса звучали издалека и несколько приглушенно, поэтому восковой валик сохранил лишь фрагменты подслушанного обряда. Айкли затранскрибировал все сказанные реплики, и, прежде чем включить аппарат, я бегло просмотрел его записи. Текст оказался скорее невнятно-таинственным, нежели откровенно пугающим, хотя, зная его происхождение и способ его получения, я все равно испытал невыразимый страх.

Приведу текст полностью, каким я его запомнил, – причем я вполне уверен, что точно заучил его наизусть, перечитывая и многократно прослушивая запись. Не так-то просто забыть нечто подобное!

(Неразборчивые звуки)

(Голос образованного мужчины)

…есть Госпожа Лесов, равная… и дары обитателей Ленга… и так, из кладезей ночи в бездну космоса и из бездны космоса к кладезям ночи, вечная хвала Великому Ктулху, и Цаттогве, и Тому, Кто не может быть Назван по Имени. Да пребудет с Ними вечно слава, да изобилие – с Черной Козлицей. Йа! Шаб-Ниггурат! Черная Коза и ее Легион Младых!

(Жужжание, подражающее человеческой речи)

Йа! Шаб-Ниггурат! Черная Коза, Легион Младых!

(Мужской голос)

И так случилось, что Госпожа Лесов, будучи… семь и девять, вниз по ониксовым ступеням… <вос>славляют Его в Бездне, Азатот, Тот, Кого Ты обучил всем чуде<сам>… на крыльях ночи за пределы бескрайнего космоса, за пределы…. Того, чьим младшим сыном является Юггот, одиноко скитающийся в черном эфире на самом краю…

(Жужжащий голос)

…ходи среди людей, найди свой путь там, в Бездне могут знать. Ньярлатхотепу, Державному Посланнику, должно поведать обо всем. И Он облечет себя в подобие людей, надев восковую маску и одеяние, что скроет его, и снизойдет из мира Семи Солнц, дабы осмеять…

(Человеческий голос)

<Ньярл>атхотеп, Державный Посланник, несущий странную радость Югготу сквозь пустоту, Отец Миллионов Предпочтимых, Ловец среди…

(Голоса обрываются – конец записи)

Вот какие слова я услышал, воспроизведя запись на фонографе. Дрожа от страха, я заставил себя нажать на рычаг и услышал скрип сапфирового наконечника звукоснимателя. Признаться, я обрадовался, когда до моего слуха донеслись обрывки первых невнятных слов, произнесенных человеческим голосом – приятным интеллигентным голосом, в котором можно было различить нотки бостонского говора и который, безусловно, не принадлежал уроженцу вермонтской глуши. Вслушиваясь в плохую запись, я отмечал полное сходство реплик с записями Айкли. Приятный голос с бостонским акцентом вещал нараспев: йа! Шаб-Ниггурат! Черная Коза лесов и ее Легион Младых!

Но затем я услышал другой голос. До сих пор у меня по коже бегут мурашки, стоит мне вспомнить, как он потряс меня, несмотря на то что после описания Айкли я был готов услышать что угодно. И все, кому я потом пересказывал содержание этой записи, пытались меня убедить, что это всего лишь дешевое надувательство или речи безумца. Имей они возможность своими ушами услышать те богомерзкие речи или ознакомиться с посланиями Айкли (особенно с подробнейшим вторым письмом), уверен, они бы отнеслись к этому иначе. Очень жаль, что я в свое время не ослушался Айкли и не продемонстрировал запись своим знакомым; об этом я особенно сожалею теперь, когда все письма пропали. Мне, посвященному в события, на фоне которых была сделана запись, и услышавшему ее собственными ушами, жужжащий голос внушил невыразимый ужас. Жужжание быстро сменяло человеческий голос в ритуальном диалоге, но в моем воображении оно звучало отвратительным эхом, несущимся сквозь многомерные бездны из невообразимых адовых глубин космоса. Минуло уже целых два года с тех пор, как я в последний раз прослушивал запись, но и сейчас при воспоминании об этом в моих ушах стоит это слабое, едва слышное жуткое жужжание и я испытываю тот же самый ужас, что объял меня тогда. Йа! Шаб-Ниггурат! Черная Коза лесов и ее Легион Младых!

Пускай я все еще отчетливо слышу тот голос, мне не хочется его анализировать, даже и для пущей точности описания. Он походил на монотонный гул омерзительного исполина-насекомого – неземного существа, как бы с усилием преображающего свои родные звуки в артикулированную человеческую речь. Причем я с полной уверенностью могу утверждать, что органы, производившие эти звуки, ни в малейшей степени не похожи на голосовые связки человека или на голосовой аппарат земных млекопитающих. С учетом ни с чем не сравнимых особенностей тембра, диапазона и обертонов я не могу поставить это существо в один ряд с человеком или другими земными животными. Его неожиданное звучание в первый момент ошеломило меня, и я дослушал запись до конца, находясь в состоянии отрешенного оцепенения. Когда же я услыхал более продолжительный пассаж, меня охватило куда более острое ощущение чуждости, нежели то, что я испытал при прослушивании предыдущего, более короткого, фрагмента. Запись внезапно обрывалась на середине фразы, которую декламировал с бостонским прононсом высокообразованный мужчина; но после автоматического отключения аппарата я еще долго сидел, бездумно уставившись в пустоту.

Вряд ли нужно говорить, что я многократно воспроизводил ту жуткую запись и затем дотошно описал и откомментировал услышанное, сравнивая свои заметки и записи Айкли. Бесполезно и жутко повторять сделанные нами выводы; скажу лишь, что мы сошлись на том, что нам удалось обнаружить ключ к происхождению ряда наиболее отвратительных древних ритуалов в различных религиях человечества. Мы также уяснили, что в непомерной древности возникли весьма сложные связи между таинственными внеземными тварями и некими представителями человеческого рода. Насколько широкое распространение этот альянс получил тогда и насколько он прочен сегодня в сравнении с прошлыми эпохами – об этом мы даже не догадывались, но могли строить на сей счет множество самых страшных теорий. Как мы предполагали, союз между человеком и безымянной силой времен глубокой древности проходил в несколько стадий. Богомерзкие твари, по нашему разумению, пришли на Землю с темной планеты Юггот, расположенной на самом краю Солнечной системы, но и она была лишь обжитой колонией страшной межзвездной расы, живущей далеко за пределами временно-пространственного континуума Эйнштейна, вне известного нам большого космоса.

Между тем мы продолжали обсуждать возможный способ доставки черного камня в Аркхем – причем Айкли считал нежелательным мой приезд к нему, на место его пугающих ночных открытий. По какой-то неведомой мне причине он опасался отправлять камень обычным маршрутом. В итоге он решил сам привезти его в Беллоуз-Фоллс и отправить экспрессом по Бостонско-Мэнской железнодорожной ветке, через станции Кин, Уинчендон и Фичбург[6], даже невзирая на то, что для этого ему пришлось бы сделать большой крюк и ехать по безлюдным лесным и горным дорогам, а не прямиком по главному шоссе в Братлборо. По его словам, отправляя мне ранее посылку с фонографической записью, он заметил около почтового отделения в Братлборо незнакомца, чей внешний вид и поведение показались ему весьма подозрительными. Этот незнакомец о чем-то настойчиво спрашивал почтовых клерков и сел на тот самый поезд, в котором отправилась посылка с восковым валиком. Айкли признался, что волновался до последней минуты, пока не получил от меня известия о благополучной доставке записи.

Примерно в это самое время – во вторую неделю июля – в очередной раз затерялось мое письмо, о чем Айкли сразу же мне сообщил. После этого случая он попросил более не адресовать письма в Тауншенд и направлять всю корреспонденцию до востребования в службу почтовой доставки Братлборо, куда он обещал почаще наезжать либо в своем «форде», либо на междугороднем автобусе, который не так давно пришел на смену вечно опаздывающим пассажирским поездам. Я заметил, что в последнее время его беспокойство усилилось: он в мельчайших подробностях описывал участившийся лай собак безлунными ночами и свежие отпечатки клешней, появлявшиеся по утрам на дороге перед домом и на заднем дворе. Однажды он поведал мне о множестве свежих отпечатков клешней рядом с собачьими следами и в подтверждение своих слов приложил к письму жуткое фото. Это случилось сразу после ночи, когда псы особенно надрывно лаяли и выли.

Утром в среду восемнадцатого июля я получил от Айкли посланную из Беллоуз-Фоллс телеграмму. Он сообщал, что посылка с черным камнем отправлена по Бостонско-Мэнской ветке поездом № 5508, который уходит из Беллоуз-Фоллс в 12:15 по местному времени и прибывает на вокзал Норт-Стейшн в Бостоне в 16:12. По моим расчетам, камень должны были доставить в Аркхем приблизительно в следующий полдень; соответственно, все утро четверга я пробыл дома в ожидании посылки. Но ни в полдень, ни позднее посылку так и не принесли, а когда я телефонировал в штаб экспресс-почты, мне сообщили, что никакого отправления на мое имя не поступало. Тогда, уже встревожившись не на шутку, я заказал междугородний разговор с агентом почтовой службы вокзала Норт-Стейшн в Бостоне и не сильно удивился, узнав, что никакой посылки для меня у них нет. Поезд № 5508 прибыл накануне днем, опоздав всего на полчаса, но в почтовом багаже ящика на мое имя не сыскалось. Агент, правда, пообещал навести справки о пропавшей посылке, и вечером того же дня я отправил Айкли письмо, обрисовав сложившуюся ситуацию.

К моему удивлению, ответ из бостонского филиала не заставил себя долго ждать: уже на следующий день агент экспресс-почты сообщил мне по телефону о результатах своей проверки. По его словам, клерк, сопровождавший почту в поезде № 5508, вспомнил об инциденте, который мог бы объяснить пропажу: когда поезд во втором часу пополудни местного времени сделал остановку в Кине, штат Нью-Гемпшир, к нему обратился худой рыжеволосый мужчина со странным голосом, с виду – деревенский. По его словам, он ждал тяжелую посылку и беспокоился из-за того, что в поезде среди ящиков ее не оказалось и даже в книге записей почтовых отправлений она не значилась. Парень назвался Стэнли Адамсом, у него был очень необычный, густой, какой-то жужжащий голос, и почтовый клерк, пока его слушал, внезапно почувствовал странное головокружение и сонливость. Чем завершилась их беседа, клерк не помнил, но заверил, что его сонливость как рукой сняло, стоило поезду отойти от платформы. Бостонский почтовый агент добавил, что этот клерк работает в компании давно и прилежно, его правдивость и надежность не вызывают сомнений.

Тем же вечером я отправился в Бостон расспросить этого клерка лично, узнав его имя и адрес в конторе. Разговорившись с ним (он оказался добродушным и честным малым), я сразу понял, что ему нечего добавить к первоначальному изложению событий. Меня, правда, удивило, когда клерк заметил: встреть он того незнакомца снова, он вряд ли смог бы его узнать. Я возвратился в Аркхем и просидел до утра за письмами к Айкли, в главное управление почтовой компании, в полицейский участок и станционному начальству в Кине. Сомнений не было: обладатель странного голоса, который необъяснимым образом словно загипнотизировал клерка, сыграл в этом загадочном происшествии основную роль, и я надеялся, что смогу получить хоть какую-то информацию о том, как таинственный чужак ухитрился найти и присвоить мою посылку, – либо от сотрудников станции в Кине, либо из регистрационной книги местного телеграфного отделения.

Увы, я вынужден был признать, что мои розыски ни к чему не привели. Обладателя странного голоса и впрямь видели на станции в Кине утром восемнадцатого июля, и один местный житель даже припомнил, что да, вроде бы тот нес тяжеленный ящик; но его там никто не знал и не видел ни до, ни после этого. Он не заходил на телеграф, не получал никаких сообщений (иначе телеграфисты знали бы об этом), равно как и не было обнаружено никаких квитанций, свидетельствовавших о том, что черный камень прибыл с поездом № 5508 и был кем-то получен. Естественно, Айкли присоединился к моим поискам и даже лично съездил в Кин, чтобы расспросить людей возле станции. Но он отнесся к происшествию куда более фаталистически, чем я: похоже, пропажу посылки он счел зловещим знамением неизбежного хода вещей и уже не надеялся ее вернуть. Он говорил о несомненных телепатических и гипнотических способностях горных тварей и их агентов, а в одном из писем намекнул, что, по его мнению, камень уже находится далеко от Земли. Я же был в тихом бешенстве, ибо чувствовал, что мы упустили верный, пусть и зыбкий шанс узнать из полустертых иероглифов на камне удивительные и важные сведения. Этот эпизод еще долго тревожил бы меня, если бы последующие письма Айкли не ознаменовали собой начало совершенно новой фазы ужасной истории загадочных холмов, сразу же завладевшей моим вниманием.

Неведомые твари, сообщал мне Айкли в очередном письме, написанном сильно дрожащей рукой, начали осаждать его дом еще более решительно и агрессивно. Лай собак безлунными ночами теперь стал просто невыносимым, и были даже дерзкие попытки напасть на него на безлюдных дорогах в дневное время. Второго августа, когда он поехал в деревню, путь автомобилю преградило упавшее дерево – как раз в том месте, где шоссе углублялось в лесную чащу. Свирепый лай двух псов, сопровождавших его в поездке, выдал скрытное присутствие богомерзких тварей, и он даже не смел предположить, как бы все обернулось, не будь с ним собак. После этого случая, если ему надо было куда-то поехать, он брал с собой по крайней мере двух преданных мохнатых сторожей. Пятого и шестого августа случились новые дорожные происшествия: в первый раз выпущенная кем-то пуля оцарапала борт «форда», в другой – собачий лай сообщил о невидимом присутствии в лесной чаще мерзких тварей.

Пятнадцатого августа я получил взволнованное письмо, немало меня встревожившее; прочитав его, я подумал, что пришла пора Айкли наконец-то нарушить свой зарок молчания и обратиться за помощью в местную полицию. В ночь с двенадцатого на тринадцатое произошли ужасные события: за стенами его дома гремели выстрелы и свистели пули, и наутро он обнаружил трупы трех из двенадцати сторожевых псов. На дороге он увидел множество отпечатков клешней, среди которых заметил и следы башмаков Уолтера Брауна. Айкли телефонировал в Братлборо с намерением приобрести новых собак, но телефонная связь оборвалась, прежде чем он смог произнести первые слова. Тогда он отправился в Братлборо на автомобиле, и на телефонной станции узнал тревожную новость: кто-то аккуратно перерезал основной кабель там, где телефонная линия тянулась по безлюдным горам к северу от Ньюфана. Но он вернулся домой с четырьмя новыми волкодавами и несколькими коробками патронов для своего крупнокалиберного охотничьего ружья. Письмо было написано в почтовом отделении Братлборо, и я получил его без задержки.

К этому времени мое отношение к происходящим событиям изменилось: теперь они вызывали у меня не просто научный интерес, но и глубокое чувство тревоги. Я тревожился за Айкли, осажденного в уединенном доме, и немного за себя. Ведь теперь я был причастен к тайне странных обитателей вермонтских гор и просто не мог не думать о своей вовлеченности в опасную череду таинственных событий. Затянет ли меня трясина этой тайны, стану ли я ее жертвой? Отвечая на последнее письмо Айкли, я советовал ему обратиться за помощью к властям и намекнул вразумительно: если он не захочет ничего предпринимать, я смогу это сделать сам. Я написал, что готов ослушаться его запрета, лично приехать в Вермонт и изложить сложившуюся ситуацию представителям закона. В ответ, однако, я получил из Беллоуз-Фоллс короткую телеграмму следующего содержания:

ВЫСОКО ЦЕНЮ ВАШ ПОРЫВ НО НИЧЕГО НЕ МОГУ ПОДЕЛАТЬ

НЕ ПРИНИМАЙТЕ НИКАКИХ МЕР САМИ

ТАК МОЖЕТЕ ТОЛЬКО НАВРЕДИТЬ НАМ ОБОИМ

ЖДИТЕ ДАЛЬНЕЙШИХ РАЗЪЯСНЕНИЙ

ГЕНРИ АЙКЛИ

Но это ничуть не прояснило дела, скорее наоборот. После моего ответа я получил записку от Айкли, написанную дрожащей рукой и содержащую потрясающее откровение: он не только не посылал мне телеграмму, но и не получал моего письма, в ответ на которое она пришла. Спешное расследование, проведенное им в Беллоуз-Фоллс, обнаружило, что телеграмма была отправлена странным рыжеволосым мужчиной с необыкновенным голосом, «монотонно жужжащим». Клерк показал оригинал текста телеграммы, нацарапанный карандашом, но почерк был абсолютно незнакомым для Генри. Он обратил внимание, что в подписи была пропущена буква: А-Й-Л-И, без «К». Из этого можно было сделать вполне определенные выводы, но, будучи сильно всполошенным, Айкли не стал о них распространяться в письме. Помянул он о гибели еще нескольких собак и о покупке новых, а также о перестрелках, которые теперь постоянно случались в безлунные ночи. Он с неотвратимой регулярностью находил среди множества отпечатков клешней на дороге и во дворе позади дома следы Брауна и еще по меньшей мере одной или даже двух пар чьих-то башмаков. Дело, по словам Айкли, приняло совсем дурной оборот, и он намеревался вскоре перебраться в Калифорнию к сыну – даже вне зависимости от того, удалось бы ему продать старый дом или нет. Ему трудно было покинуть единственное место на земле, которое он считал своим родным, и он тянул время в надежде раз и навсегда отпугнуть непрошеных гостей и оставить попытки проникнуть в их тайны.

В ответном послании я вновь предложил Айкли содействие и повторил, что готов приехать к нему и помочь убедить власти в грозящей его жизни опасности. В очередном письме он, вопреки ожиданиям, уже не отвергал столь категорично предложенный план, но заявил, что хотел бы еще немного повременить, чтобы привести дела в порядок и свыкнуться с необходимостью навсегда покинуть дорогой его сердцу дом, к которому он относился с почти нездоровым благоговением. Люди всегда косо смотрели на его научные занятия, и было бы разумно не привлекать лишнего внимания к его внезапному отъезду, не возбуждая ненужных сомнений в его душевном здравии. По словам Айкли, он уже вдоволь натерпелся за последнее время и хотел бы по возможности капитулировать с достоинством.

Я получил от него письмо двадцать восьмого августа и тотчас ответил, постаравшись найти как можно более обнадеживающие слова. По-видимому, это подействовало на Айкли благотворно, ибо в очередном письме он не пустился в привычные описания ужасов; правда, не был он и излишне оптимистичным и выражал уверенность, что лишь благодаря полнолунию твари перестали тревожить его по ночам. Он надеялся, что в последующие ночи тучи не скроют яркую луну, и уклончиво сообщил о намерении снять меблированную комнату в Братлборо, когда луна пойдет на убыль. Я вновь написал ему ободряющее письмо, но пятого сентября получил от него новое послание, отправленное явно ранее моего. И на это письмо я никак не мог ответить в столь же ободряющем тоне. Ввиду важности сообщения хочу привести его здесь полностью. Итак, вот содержание письма.

Понедельник

Уважаемый Уилмарт,

направляю Вам довольно мрачный P.S. к последнему письму. Прошлой ночью все небо заволокло густыми тучами (но дождь так и не пошел) и луны не было видно. Ситуация заметно ухудшилась. Думаю, развязка уже близка, как бы мы ни надеялись на лучшее. После полуночи что-то шумно упало на крышу дома, отчего собаки всполошились и выбежали во двор. Я слышал топот их лап и лай, а потом одна ухитрилась запрыгнуть на крышу с пристройки. Там началась ожесточенная схватка, я услышал жуткое жужжание, которого мне никогда не забыть. А потом я почувствовал отвратительную вонь. И в этот самый момент по моим окнам начали стрелять, и я едва увернулся от пуль. Думаю, что основной отряд горных тварей подошел вплотную к дому, выбрав момент, когда часть собачьей стаи отвлек шум на крыше. Что там произошло, я не знаю, но боюсь, что твари теперь приноровились использовать для передвижения свои гигантские крылья. Я зажег лампу и начал палить в окна из ружья, стараясь направлять ствол повыше, чтобы не попасть случайно в собак. Поначалу я решил, что это помогло и опасность миновала. Но наутро я обнаружил во дворе большие лужи крови, а рядом с ними – лужи зеленоватого студенистого вещества, отвратительно пахнувшего. Я забрался на крышу; там тоже были студенистые лужи. Погибло пять собак. Боюсь, одну из них застрелил я сам, когда направил ствол ружья слишком низко: на спине у нее зияла пулевая рана. Сейчас я меняю оконные рамы, поврежденные выстрелами, и собираюсь поехать в Братлборо за новыми собаками. Не удивлюсь, если хозяин собачьего питомника считает меня сумасшедшим. Чуть позднее черкну еще пару слов. Думаю, буду готов к переезду недели через две, хотя сама мысль об этом меня просто убивает.

Извините, что пишу второпях!

С уважением, Айкли

На следующее утро – то есть шестого сентября – я получил еще одно письмо, на сей раз выведенное дрожащей, точно в лихорадке, рукой. Оно обескуражило меня настолько, что я места себе не мог найти. Попробую воспроизвести этот непростой и в высшей степени тревожащий текст по памяти.

Вторник

Тучи не рассеялись, луны опять нет; впрочем, она уже пошла на убыль. Я бы снова подключил в доме электричество и выставил прожектор, но уверен: стоит починить провода, как они их сразу же опять перережут.

Мне кажется, что я схожу с ума. Возможно, все, о чем я писал Вам ранее, – всего лишь дурной сон или плод помраченного рассудка. Раньше было плохо, но на этот раз хуже уже некуда. Они разговаривали со мной прошлой ночью мерзкими жужжащими голосами, и я просто не смею повторить то, что услышал. Эти голоса перекрывали собачий лай, но однажды, когда лай их заглушил, заговорил человеческий голос… Не ввязывайтесь в это, Уилмарт: все обстоит куда хуже, чем мы с Вами думали. Теперь они не позволят мне переехать в Калифорнию – они хотят забрать меня живым или в том состоянии, которое можно условно назвать «интеллектуально живым», и увезти не только на Юггот, но и еще дальше: за пределы галактики, а возможно, и за искривленный окоем космического пространства. Я заявил, что не соглашусь последовать туда, куда они намерены – или предлагают – меня забрать, но боюсь, теперь все бесполезно. Мое жилище стоит на отшибе, и они очень скоро придут сюда снова – либо днем, либо ночью. Я потерял еще шесть собак и отчетливо ощущал присутствие тварей на лесистых участках дороги, когда ехал сегодня в Братлборо. Напрасно я отправил Вам запись и черный камень! Уничтожьте восковой валик, пока не поздно. Черкну Вам еще завтра, если буду жив. Ах, если бы мне удалось снять комнату в Братлборо и перевезти туда свои вещи и книги! Если б мог, я бы сбежал отсюда, бросив все, но некая внутренняя сила удерживает меня здесь. Конечно, я могу тайком ускользнуть в Братлборо, где окажусь в безопасности, но я буду пленником и там. Думаю, теперь мне не удастся спастись от них, даже если я все брошу и попытаюсь бежать. Все слишком ужасно. Не ввязывайтесь в это дело!

Искренне Ваш, Айкли

Получив это жуткое письмо, я всю ночь не мог сомкнуть глаз, теперь уже вконец усомнившись в душевном здоровье Айкли. То, что он писал, было полным безумием, хотя манера изложения – принимая во внимание все предшествующие события – отличалась мрачной силой убедительности. Я даже не стал писать ему, решив дождаться, когда Айкли сыщет время ответить на мое предыдущее письмо. На следующий день его ответ пришел, и изложенные в нем самые свежие новости затмили все разумные доводы, приведенные мной в предыдущем послании. Вот что я запомнил из того текста, написанного в лихорадочной спешке нетвердым пером со многими помарками.

Среда

Получил Ваше письмо, но больше нет смысла что-либо обсуждать. Я сдался. Странно, что мне еще достает силы воли сражаться с ними. Мне не спастись, даже если я решу все бросить и сбежать. Они все равно доберутся до меня где угодно.

Вчера получил от них письмо – его принес почтальон, пока я был в Братлборо. Написано и отослано из Беллоуз-Фоллс. Сообщают, что намерены со мной сделать, – но я не могу этого повторить. Вам тоже следует опасаться! Уничтожьте запись! Ночное небо все в тучах, а от луны остался тонкий месяц. Если бы кто-то мне помог! Это могло бы укрепить мою силу воли. Но любой, кто осмелится прийти ко мне на помощь, назвал бы меня безумцем, не найдя веских доказательств моей правоты. Мне даже некого попросить приехать ко мне без всякого повода – ведь я ни с кем не поддерживаю связь уже многие годы.

Но Вы еще не знаете самого плохого, Уилмарт. Крепитесь, ибо Вам предстоит шок… Говорю как на духу, как перед Богом: я видел одну из тварей и дотрагивался до нее – точнее, до ее конечности. Боже, как это ужасно! Разумеется, она была мертва. Ее загрыз один из моих псов, и я нашел ее труп около псарни сегодня утром. Я попробовал сохранить тело в сарае, чтобы показать людям и убедить их в своей правоте, но через несколько часов она испарилась! От нее ничего не осталось. Вы же помните, что мертвых тварей, всплывших в реках, видели только в первое утро наводнения… Но вот самое страшное. Я попытался ее сфотографировать для Вас, но на проявленной карточке ничего не было видно, кроме сарая. Из чего же сделана эта тварь? Я видел ее и трогал ее, и все они оставляют следы на земле. Она явно материального происхождения – но что это за материал? И форму ее я не могу описать. Это был гигантский краб с туловищем из густого студенистого вещества, составленным, точно пирамида, из множества плотных колец или узлов, покрытых множеством щупалец в том месте, где у человека находится голова. А зеленое студенистое вещество является их кровью или живительным соком. И таких тварей на земле с каждой минутой становится все больше и больше.

А Уолтер Браун пропал – никто больше не видел его. Наверное, я подстрелил его из ружья, а эти твари обычно утаскивают с собой своих убитых и раненых.

Сегодня доехал до поселка без приключений. Но боюсь, они просто перестали меня преследовать, ибо уже не сомневаются в моей покорности. Пишу эти строки на почте в Братлборо. Может, это мое прощальное письмо – если так, то свяжитесь с моим сыном по адресу: Джордж Гуденаф Айкли, Плезант-стрит, 176, Сан-Диего, штат Калифорния, – но сами сюда не приезжайте! Напишите моему мальчику, если в течение недели от меня не будет никаких известий, и следите за новостями в газетах!

А теперь я намерен выложить свои последние два козыря – если мне хватит на это силы духа. Во-первых, попробую воздействовать на тварей ядовитым газом (у меня есть все необходимые химикаты, и я смастерил противогазы для себя и для собак), а потом, если и это не подействует, расскажу обо всем нашему шерифу. Меня могут, конечно, поместить в психиатрическую лечебницу, но это лучше, чем судьба, уготовленная мне этими чудовищами… Возможно, мне удастся уговорить власти обратить пристальное внимание на следы вокруг дома. Они едва заметны, но я нахожу их каждое утро. Впрочем, предполагаю, что полиция скажет, будто это я сам все подстроил, – ведь все считают меня чудаком.

Надо вызвать кого-нибудь из полиции штата и уговорить провести тут ночь и все увидеть своими глазами – хотя не исключаю, что твари об этом прознают и именно в эту ночь не станут мне докучать. Ночью они перерезают телефонные провода всякий раз, когда я пытаюсь вызвать подмогу; на телефонной станции считают все это весьма странным, и они могли бы подтвердить мои слова, если бы не подозревали, что я сам и порчу провода. Вот уже целую неделю я даже не пытаюсь вызвать мастера для восстановления телефонной связи.

Я мог бы убедить кое-кого из наших неграмотных стариков засвидетельствовать реальность этих ужасов, но у нас над ними только смеются… впрочем, даже старики давно уже обходят мой дом стороной, так что им ничего не известно о последних событиях. Вы самого никчемного из этих невежд фермеров не заставите подойти к моему дому ближе чем на милю! Почтальон рассказывал, как они отзываются обо мне и какие шуточки отпускают на мой счет. Боже! Если бы я мог его убедить в реальности всего этого! Возможно, стоило показать ему следы на дороге, но он разносит почту после полудня, а к этому времени следы уже исчезают. И даже если я сумею сохранить хоть один след, поместив над ним коробку или тазик, он, конечно же, сочтет, что это подлог или шутка.

Можно лишь пожалеть, что я жил таким бирюком и соседи не заходили ко мне в гости, как бывало прежде. Я никому не показывал ни тот черный камень, ни фотоснимки и не проигрывал запись – за исключением лишь малограмотных стариков: остальные сказали бы, что это розыгрыш, и подняли бы меня на смех. Надо показать кому-нибудь фотографии. На них отпечатки клешней вышли очень четко, хотя мне не удалось сфотографировать самих тварей. Как досадно, что никто не видел эту мертвую тварь сегодня утром до того, как она обратилась в ничто!

Но теперь мне все равно. После всего, через что я прошел, сумасшедший дом для меня ничем не хуже, чем любое другое место. Доктора помогут мне решиться на продажу дома, а это именно то, что может меня спасти.

Напишите моему сыну Джорджу, если от меня долго не будет вестей. Прощайте, уничтожьте запись и не ввязывайтесь ни во что.

Айкли

Честно говоря, это признание ужаснуло меня несказанно, породив самые мрачные мысли. Я не знал, что ему ответить, но все же нацарапал несколько беспомощных фраз ободрения и отправил письмецо заказной почтой. Помнится, я всячески советовал Айкли немедленно переехать в Братлборо и обратиться за защитой к местным властям, добавив, что приеду туда с фонографической записью и помогу доказать в суде его вменяемость. И еще я, кажется, написал, что пришло время предупредить людей об опасности, грозящей им с появлением этих тварей. Надобно сказать, что в ту минуту сильнейшего волнения моя собственная вера во все, что поведал мне Айкли, была почти полной и безоговорочной, хотя и промелькнула мысль, что неудачная попытка сфотографировать мертвое чудовище объясняется не столько капризом природы, сколько его собственной оплошностью.

IV

А днем в субботу, 8-го сентября, по-видимому опередив мою кратенькую записку, от него пришло еще одно письмо – аккуратно напечатанное на новенькой пишущей машинке и выдержанное в совершенно ином, на диво спокойном и умиротворенном тоне, причем Айкли радушно приглашал меня приехать. Это письмо стало неожиданным поворотным пунктом в развитии всей этой кошмарной драмы. Я приведу его по памяти и постараюсь (не без причины!) как можно точнее передать особенности его стиля. Судя по штемпелю на конверте, оно было отправлено из Беллоуз-Фоллс; на машинке был отпечатан не только сам текст, но даже и подпись, как это нередко делают люди, только-только овладевшие навыками машинописи. В тексте не было ни единой опечатки, что необычно для новичка, и я заключил, что Айкли и прежде пользовался пишущей машинкой – наверное, еще в колледже. Честно говоря, я прочитал это письмо с великим облегчением, хотя и не смог до конца избавиться от некоей смутной тревоги. Если Айкли сохранил здравый рассудок после всех описанных им ужасов, был ли он в здравом рассудке теперь, по факту избавления от своих наваждений? И помянутое им налаживание интеллектуального взаимопонимания – что он под этим подразумевал? Словом, все в этом послании говорило о радикальной смене настроения Айкли. Но вот содержание письма, точно восстановленного по памяти, которой я весьма горжусь.

Тауншенд, штат Вермонт

Четверг, 6 сент. 1928 г.

Дорогой Уилмарт,

с радостью должен успокоить Вас относительно всех тех глупостей, которые я Вам понаписал. Я говорю «глупости», подразумевая свое продиктованное страхом отношение к происходящему, а не описание определенных явлений. Эти явления реальны и безмерно важны; ошибкой было мое неправильное отношение к ним. Думаю, я упоминал, что мои странные визитеры уже предпринимали попытки вступить в общение со мной, и вот наконец-то прошлой ночью разговор с ними состоялся. В ответ на определенные звуковые сигналы я принял в доме посланца этих существ (спешу уточнить: человека). Он рассказал такие вещи, которые ни Вам, ни мне не могли даже в голову прийти, и ясно дал понять, насколько глубоко мы заблуждались относительно Пришлых и насколько неверно истолковали цель нахождения их тайной колонии на нашей планете. Похоже, все злонамеренные небылицы о том, что они предлагают людям и чего хотят достичь на Земле, – целиком и полностью результат невежественного непонимания их аллегорической речи (понятное дело, сформировавшейся на основе их культуры и интеллектуальных устоев, жутко далеких от самых смелых наших грез). Мои собственные умозаключения, признаюсь откровенно, были столь же ложны, как и любые догадки нашей невежественной деревенщины и диких индейцев. То, что мне представлялось постыдным и богомерзким, на деле вызывает благоговейный восторг, если не сказать – восхищение, и расширяет наши представления о мире. Мои прежние оценки были всего лишь проявлением извечной склонности человека ненавидеть, опасаться и сторониться всего необычного.

Теперь я могу лишь сожалеть о том вреде, который я причинил этим удивительным внеземным существам в ходе наших ночных стычек. Как жаль, что с самого начала я не догадался мирно и благоразумно побеседовать с ними! Но они не держат на меня злобы, ибо их эмоциональная организация весьма отличается от нашей. На беду, они выбрали в качестве своих агентов в Вермонте недостойные образчики рода человеческого – каким, к примеру, был ныне покойный Уолтер Браун. Это он заставил их отнестись ко мне с предубеждением. Вообще-то они никогда сознательно не причиняли людям вреда, но часто сами становились жертвами злонамеренных оговоров и преследований со стороны нас, землян. Поныне активен тайный культ грешников (такой человек, как Вы, обладающий глубокими познаниями в области мистической науки, поймет меня, если я скажу, что этот культ связан с Хастуром и Желтым Знаком), посвятивших себя выслеживанию и убиению их по указке чудовищных сил, господствующих в иных измерениях. Именно против таких воинственных выродков – а вовсе не против нормальных людей – направлены строгие меры предосторожности Пришлых. Случайно я узнал, что многие наши потерянные письма были украдены вовсе не Пришлыми, но эмиссарами жрецов этого греховного культа.

Все, что потребно Пришлым от человека, – это мир, невмешательство в их дела и неуклонно улучшающееся интеллектуальное взаимопонимание. Это последнее совершенно необходимо теперь, когда новейшие изобретения и механизмы расширяют наше знание и улучшают способы передвижения, что представляет возрастающую угрозу для тайных колоний Пришлых на нашей планете. Внеземные существа хотят, во-первых, лучше изучить человечество и, во-вторых, дать возможность избранным философам и ученым Земли узнать о них как можно больше. Благодаря такому взаимному обмену знаниями все невзгоды уйдут в прошлое и установится благоприятный modus vivendi[7]. Сама же идея об их стремлении поработить или уничтожить человечество просто смехотворна.

В знак такого улучшения взаимопонимания Пришлые выбрали меня – обладающего уже довольно значительным багажом знаний о них – своим главным агентом на Земле. Многое я узнал прошлой ночью (факты поразительного и многообещающего свойства!), и вскоре мне будет сообщено куда больше как устно, так и письменно. Меня не призывают прямо сейчас покинуть Землю, – хотя в будущем я, возможно, захочу совершить такое путешествие, для чего мне придется прибегнуть к особым средствам и пережить такое, что превосходит все то, что мы до сих пор привыкли считать человеческим опытом. Больше они не будут подвергать мой дом осаде. Все вернулось к нормальному состоянию. И моим собакам больше не надо меня сторожить. Теперь вместо ужаса мне обещаны полные сокровищницы знаний и интеллектуальные приключения, познанные редкими смертными.

Пришлые – вероятно, самые чудесные органические существа во всем космосе и за его пределами; это представители расы, в сравнении с которой все иные формы жизни являются лишь тупиковыми ветвями. Они скорее растительной, нежели животной природы, если только в этих терминах можно описать субстанцию, из коей они созданы, и имеют грибовидную структуру, хотя наличие хлорофиллоподобного вещества и очень необычной пищеварительной системы разительно отличает их от всех обычных листостебельных грибов. В сущности, данный тип существ создан из уникальной разновидности материи, не встречающейся на нашей планете; ее электроны имеют иной коэффициент вибрации. (Вот почему эти существа не отображаются на обычной пленке или фотопластинке, хотя мы и видим их глазами. Впрочем, при должном знании любой хороший химик способен создать особую фотоэмульсию, с помощью которой можно будет запечатлеть их изображения.)

Эти существа уникальны в своем умении перемещаться в стылом безвоздушном пространстве, сохраняя телесную форму, а некоторые их разновидности могут это делать с помощью механических устройств, подвергнувшись любопытной хирургической операции. Лишь немногие виды имеют крылья, резистентные к космическому эфиру, что характерно именно для вермонтской разновидности. Существа же, населяющие наиболее удаленные горные пики Старого Света, попали на Землю иначе. Их внешнее сходство со зверями и сходство их структуры с тем, что у нас называется материей, есть результат параллельной эволюции, а не генетического родства. Способности их мозга превосходят способности любой из существующих ныне форм земной жизни, хотя крылатое семейство обитателей здешних гор вовсе не принадлежит к высокоразвитой разновидности. Телепатия является их обычным способом общения, однако они имеют рудиментарные органы речи, а потому после несложной операции (кстати, все эти существа обладают навыками хирургии, которую они довели до высочайшего совершенства) могут более или менее точно копировать речь тех разновидностей органической жизни, которые для общения все еще пользуются языком. Основное место их обитания – до сих пор еще не открытая и пребывающая во мраке планета на самом краю нашей Солнечной системы, позади Нептуна. Как мы с Вами и предполагали, эта девятая от Солнца планета в некоторых древних запретных книгах имеет мистическое имя Юггот, и довольно скоро она станет источником концентрированного потока мысли, направленного на нашу планету с целью налаживания интеллектуального взаимопонимания. Не удивлюсь, если астрономы когда-нибудь смогут зафиксировать эти мыслепотоки и откроют Юггот, когда Пришлые этого пожелают. Но Юггот, разумеется, всего лишь перевалочный пункт. Основная масса существ населяет странно организованные миры, которые не дано постичь человеческому воображению. Та пространственно-временная сфера, которую мы принимаем за единую космическую сущность, – это лишь атом в бесконечности, где они существуют. И многие глубины этой бесконечности, которые только может постигнуть человеческий разум, рано или поздно откроются мне точно так же, как они открылись не более чем пяти десяткам выдающихся людей за всю историю человечества.

Вам, Уилмарт, все это поначалу покажется, возможно, безумием, но со временем Вы сполна оцените всю значимость дарованного мне феноменального шанса. Я хочу по возможности поделиться этим шансом с Вами, вот почему мне нужно поведать Вам в личной беседе нечто такое, чего нельзя доверить бумаге. Ранее я настрого запрещал Вам сюда приезжать. Но теперь, обретя полную безопасность, я с радостью отказываюсь от своего запрета и приглашаю Вас к себе.

Вы сможете приехать до начала очередного семестра в колледже? Было бы просто чудесно, если бы Вам это удалось. Захватите с собой фонографический валик с записью и все мои письма, чтобы мы вместе могли восстановить последовательность событий этой грандиозной истории. Привезите также и фотоснимки, так как я в этой суматохе куда-то задевал негативы и свои копии отпечатков. Знали бы Вы, какое обилие новых фактов я могу сейчас прибавить к своим прошлым догадкам и гипотезам – и каким потрясающим устройством я обладаю в дополнение к этим фактам!

Даже не сомневайтесь! Теперь за мной никто не шпионит, и Вы не найдете тут ничего сверхъестественного или пугающего. Просто приезжайте (на вокзале в Братлборо Вас будет ждать мой автомобиль) и приготовьтесь пробыть у меня столько, сколько пожелаете! Нас ждут многие вечера увлекательных бесед о вещах, не подвластных человеческому пониманию. Но, разумеется, никому об этом не рассказывайте, ибо это не должно стать достоянием бестолковой публики.

Железнодорожное сообщение с Братлборо вполне надежно; можете ознакомиться с расписанием поездов в Бостоне. Садитесь на поезд Бостонско-Мэнской ветки до Гринфилда, там сделайте пересадку, после чего нужно будет проехать еще несколько станций. Рекомендую удобный поезд в 16:10 из Бостона. Он прибывает в Гринфилд в 19:35, откуда в 21:19 отправляется поезд на Братлборо, поспевающий к 22:01. Это расписание для будних дней. Сообщите мне дату Вашего приезда, чтобы я приготовил автомобиль для Вас на вокзале.

Извините, что печатаю письмо на машинке, но в последнее время, как Вам известно, моя рука стала нетверда, и мне трудно писать длинные тексты. Я приобрел эту «Корону» вчера в Братлборо – похоже, машинка в рабочем состоянии.

Жду от Вас вестей и надеюсь вскоре увидеть Вас лично, а также фонографический валик, все мои письма и фотоснимки.

Остаюсь Ваш, в предвкушении встречи,

Генри У. Айкли

Альберту Н. Уилмарту, эск.

в Мискатоникский университет,

г. Аркхем, штат Массачусетс

Не могу описать, насколько же сложные эмоции нахлынули на меня, когда я читал, перечитывал и обдумывал это в высшей степени удивительное и, прямо скажу, неожиданное письмо. Как уже было сказано, я почувствовал одновременно великое облегчение и тревогу. Но эти слова могут лишь весьма приблизительно описать сложные нюансы различных и по большей части подсознательных движений души, вызвавших и мое облегчение, и мою тревогу. Начать с того, что послание полностью противоречило описанным в предыдущих письмах жутким кошмарам, и ничто не предвещало полной перемены настроения – перехода от голого ужаса к невозмутимому благодушию и даже восторженной экзальтации. Я едва ли мог поверить, что столь мгновенная перемена в душевном состоянии человека, направившего мне нервический отчет о страшных событиях среды, могла произойти всего за один день, какие бы радостные открытия ему ни довелось пережить в ночь на четверг. В какие-то моменты ощущение явной ирреальности рассказа заставляло меня гадать, не было ли его маловразумительное описание космической драмы с участием фантастических существ чем-то вроде галлюцинации, родившейся в моем собственном сознании… Но потом я вспомнил о фонографической записи – и озадачился еще больше.

Я мог ожидать от Айкли чего угодно, но только не такого аккуратно напечатанного на машинке письма. Проанализировав свои впечатления, я пришел к двум основным выводам. Во-первых, допуская, что Айкли был и остается нормален, произошедшая смена его умонастроения виделась чересчур молниеносной, а потому уж очень неправдоподобной. Во-вторых, изменения в общем настрое, в отношении к жизни и даже в стилистике письма были столь же неестественны и непредсказуемы. В личности Айкли, казалось, произошла болезненная перемена – столь глубокая, что представлялось невероятным, будто обе фазы его душевного состояния в равной степени демонстрировали душевное здоровье.

Выбор слов, орфография – всё было другим! С моим тонким чувством прозаического стиля, приобретенным за долгие годы университетских занятий, мне было легко отметить глубокие различия в строении самых простых фраз и в общем ритмическом рисунке письма. Должно быть, он впрямь пережил сильнейшее эмоциональное потрясение или откровение, которое вызвало столь радикальный переворот в его сознании! С другой же стороны, это вполне соответствовало характеру Айкли. Все та же тяга к бесконечности – пытливость ученого ума… Я ни на мгновение не мог допустить мысли, что это письмо – фальшивка или злонамеренный розыгрыш. И разве само его приглашение – то есть именно желание, чтобы я лично удостоверился в правдивости его слов, – не доказательство подлинности письма?

Всю ночь субботы я просидел в раздумьях о тайнах и чудесах, маячивших за строками полученного мною письма. Мой разум, утомленный быстрой сменой чудовищных теорий, с которыми он вынужден был столкнуться в последние четыре месяца, анализировал этот удивительный новый материал то с сомнением, то с доверием, которые сопровождали меня на протяжении всего моего знакомства с этими диковинными событиями. И вот уже ближе к рассвету жгучий интерес и любопытство постепенно преодолели разыгравшуюся в моей душе бурю замешательства и тревоги. Безумец Айкли или нет, пережил ли он глубокий душевный перелом или просто испытал огромное облегчение – все равно было ясно, что он и впрямь совершенно иначе стал относиться к своим рискованным изысканиям. Перемена поборола ощущение опасности – реальной или воображаемой – и одновременно открыла ему головокружительные просторы космического сверхчеловеческого знания. Моя страсть к неведомому вспыхнула с новой силой, и я словно заразился его желанием разъять преграды познанного, сбросить с себя отупляющие, сводящие с ума оковы времени, пространства и природы, ощутить единство с безграничным лоном космоса и приобщиться к темным секретам универсума, к абсолютным типам знания. Конечно же, ради этого стоило рискнуть жизнью, душой и здравомыслием! К тому же, как сказал Айкли, опасности больше нет – не зря же он пригласил меня приехать к нему, хотя раньше умолял этого не делать. Я трепетал при мысли о том, что Айкли собрался поведать мне о неслыханных чудесах, и ощущал невыразимое волнение, представив, как окажусь в уединенном фермерском доме, совсем недавно пережившем жуткую осаду Пришлых, и буду беседовать с человеком, общавшимся с настоящими посланцами космоса; и как мы будем вновь прослушивать ту жуткую запись и перечитывать письма, в которых Айкли поделился со мной своими первыми соображениями…

Итак, воскресным утром я телеграфировал Айкли, что встречусь с ним в Братлборо в следующую среду, двенадцатого сентября, если его это устраивает. Лишь в одном пункте я не последовал предложенному им плану действий, а именно в выборе поезда. Честно говоря, меня не прельщала перспектива прибыть в мрачную вермонтскую глушь поздним вечером, поэтому я телефонировал на станцию и заказал билеты на другое время. Встав рано утром, я мог доехать до Бостона поездом в 8:07 и успеть на поезд, который отправлялся в 9:25 и прибывал в Гринфилд в 12:22. Далее меня ожидала очень удобная пересадка на экспресс до Братлборо в 13:08; это меня устраивало куда больше, чем встреча с Айкли на вокзале в начале одиннадцатого вечера и долгая поездка под покровом тьмы среди таинственных сумрачных гор.

Я телеграфировал Айкли свое решение и из ответной телеграммы, пришедшей ближе к вечеру, с радостью узнал, что это вполне стыковалось с планами моего гостеприимного хозяина. Его ответ гласил:

ПРЕДЛОЖЕННЫЙ ВАРИАНТ УСТРАИВАЕТ

ВСТРЕЧУ ПОЕЗД

НЕ ЗАБУДЬТЕ ЗАПИСЬ ПИСЬМА И СНИМКИ

ЗДЕСЬ ВСЕ СПОКОЙНО

ЖДИТЕ ВЕЛИКИХ ОТКРЫТИЙ

АЙКЛИ

Получив незамедлительный ответ на мою телеграмму, которую ему из Тауншенда либо доставил домой почтальон, либо зачитали по телефону – линию, как я наделся, уже восстановили, – я окончательно отмел все смутные сомнения насчет авторства предыдущего письма, столь поразившего меня. Теперь я был абсолютно спокоен – по причине, которую вряд ли смог бы объяснить. Но как бы то ни было, все мои сомнения были отброшены. В ту ночь я быстро уснул и крепко проспал до самого утра, а в последующие два дня с энтузиазмом готовился к поездке.

V

В среду, как и было уговорено, я отправился на вокзал, захватив с собой саквояж с личными вещами и нашим научным архивом, включавшим фонографическую запись, фотоснимки и папку с полным комплектом писем Айкли. Выполняя его волю, я никому ни словом не обмолвился о том, куда еду, понимая, что это дело требует полной приватности, даже если все обернется вполне благоприятным образом. Сама мысль о реальном контакте с иноземными существами была слишком ошеломительна даже для моего тренированного и готового ко многим открытиям мозга; если бы такой контакт произошел, какой эффект событие могло бы оказать на мозги ничего не подозревающих обывателей? Сам не знаю, какое чувство я испытывал более – ужаса или жажды приключений, когда после пересадки в Бостоне началось мое долгое путешествие на северо-запад и поезд помчал меня прочь от знакомых мест к городкам, о которых я знал лишь по названиям на географической карте. Уолтем… Конкорд… Эйр… Фитчбург… Гарднер… Эйтол…

Мы прибыли в Гринфилд с семиминутным опозданием, но экспресс в северный район, на который мне предстояло пересесть, к счастью, задержали. Делая пересадку впопыхах, я ощущал беспричинное волнение, когда смотрел, как освещаемый лучами утреннего солнца поезд направляется в ту часть страны, о которой я много читал, но где еще ни разу не бывал. Я думал о том, что скоро окажусь в ветхозаветной Новой Англии, куда более примитивной, чем механизированные и урбанизированные восточные и южные штаты, в которых прошла вся моя жизнь, – в девственной старомодной стране без иммигрантов и фабричного дыма, без придорожных реклам и бетонных змей шоссе, привычных в частях страны, завоеванных цивилизацией модерна. Я готовился воочию увидеть чудесные проявления неизменного на протяжении веков жизненного уклада, который, в силу глубокой укорененности в местных обычаях, дал самобытные всходы, оживляя странные стародавние воспоминания и создавая плодородную почву для сумрачных фантастических и редко упоминаемых поверий.

За окном я видел искрящиеся под полуденным солнцем голубые воды реки Коннектикут; и когда, выехав из Нортфилда, мы пересекли их по мосту, впереди замаячили поросшие лесами таинственные горы. Я узнал у проводника, что наконец-то мы в Вермонте. По его наставлению я перевел свой хронометр на час назад, поскольку жители северной части вермонтского высокогорья отказывались подчиниться новомодному установлению на здешней территории поясного времени. И когда я перевел стрелки часов вспять, мне подумалось, что одновременно я перелистнул календарь на столетие назад.

Железнодорожное полотно бежало вплотную к руслу реки, и на противоположном берегу, в Нью-Гемпшире, я различил склоны крутых кряжей Вантастикета, о коих сложена не одна старинная легенда. Потом слева по ходу поезда показались улицы, а справа посреди реки мелькнул зеленый островок. Пассажиры встали с мест и потянулись к выходу, и я следом за ними. Поезд остановился; я вышел на крытую платформу вокзала Братлборо.

Увидев на привокзальной площади ряды автомобилей, я принялся искать глазами «форд» Айкли, но меня опередили. Впрочем, встречавший меня джентльмен, который бросился ко мне с протянутой рукой и вежливо поинтересовался, не я ли мистер Альберт Уилмарт из Аркхема, явно Айкли не являлся, не имея ни толики сходства с седобородым ученым на фотографии. Мужчина выглядел куда моложе, и на его лице виднелись лишь небольшие темные усики; он был модно одет и имел вполне светские манеры. Звучание его хорошо поставленного приятного голоса навеяло некие смутные и отчасти тревожные воспоминания, хотя я никак не мог припомнить, где я его слышал.

Пока я его разглядывал, он представился другом моего будущего хозяина, который поручил ему приехать из Тауншенда встретить меня. Айкли, добавил он, внезапно слег с жестоким приступом астмы и не может долго находиться на свежем воздухе. Впрочем, джентльмен поспешил заверить меня, что болезнь не слишком серьезная и на моем визите никак не отразится. Я не смог уяснить, насколько хорошо мистер Даннет[8] – так он представился – знаком с научными занятиями и открытиями Айкли; судя по его виду и поведению, они, видимо, познакомились совсем недавно. Вспомнив, каким затворником жил Айкли, я был несколько удивлен столь неожиданным появлением у того подобного знакомого. Поборов замешательство, я уселся в автомобиль, к которому меня подвел Даннет. Вопреки моим ожиданиям, это был не старенький драндулет, о котором не раз упоминалось в письмах Айкли, а большой, сверкающий новой краской автомобиль свежей модели – явно принадлежащий Даннету, с массачусетскими номерными знаками, украшенными забавной эмблемкой «священной трески», приметой нынешнего года[9]. Из этого я заключил, что мой провожатый – один из тех самых дачников, что приезжают в Тауншенд на лето.

Даннет сел за руль и включил зажигание. Я был рад, что он не пустился в дальнейшие разговоры, – из-за возникшего замешательства я не был склонен к беседам. Освещенный лучами послеполуденного солнца, город выглядел весьма привлекательно. Одолев краткий подъем, автомобиль свернул вправо и покатил по главной улице. Это был типичный сонный городишко в Новой Англии, какие памятны нам с детства, и нагромождение черепичных крыш, церковных шпилей, печных труб и кирпичных стен словно коснулось потаенных струн моей души, пробудив давно спящие чувства. Я будто очутился в заколдованном краю, в котором скопилась целая груда нетронутых временем сокровищ, – в краю, где древние чудаковатые обычаи и привычки заполучили право свободно развиваться и оставаться в неприкосновенности, ибо никто их тут не тревожил.

Когда мы выехали из Братлборо, мое нервное напряжение и мрачные предчувствия только усилились, ибо затерянный в дымке гористый пейзаж с подступающими к шоссе грозными лесными чащами и гранитными утесами невнятно намекал на мрачные секреты и достопамятные обычаи, исполненные враждебности к человеку. Теперь шоссе бежало вдоль широкой обмелевшей реки, стекавшей с безымянного холма на севере, и я невольно поежился, когда мой спутник сообщил, что это Вест-ривер: я помнил, что именно в ней, как писали газеты, после наводнения видели труп одного из жутких крабовидных существ.

Постепенно окружающий пейзаж становился все более дик и пустынен. Архаичные крытые мосты, словно пугающие часовые седой старины, виднелись в прогалинах между горами, а над заброшенной железнодорожной веткой, что тянулась вдоль речного русла, казалось, витал туманный дух запустения. Я изумлялся поразительной красоте бескрайних долин, утыканных одинокими утесами, – прославленный новоанглийский гранит казался ядовито-серым сквозь венчавшую горные хребты зелень. Я видел ущелья, где своенравные ручьи низвергались с каменистых порогов, неся вниз к реке невообразимые тайны тысяч непроходимых пиков. От шоссе то и дело ответвлялись узкие, еле видные в траве, проселки, пробирающиеся сквозь зеленые преграды лесов, где среди древних стволов, наверное, прятались целые сонмы древних духов стихий. Оглядываясь вокруг, я невольно вспоминал страшные рассказы Айкли о нападении на него незримых посланцев во время поездок по этому шоссе – и уже не удивлялся, что такое возможно.

Тихая живописная деревня Ньюфан, до которой мы добрались через час пути, была последним связующим звеном с тем миром, который человек мог бы по праву назвать своим, ибо полновластно господствовал в нем. После Ньюфана мы словно расторгли всю связь со знакомыми, осязаемыми и подвластными времени предметами – и углубились в фантастический мир безмолвной ирреальности, где узкая ленточка дороги то карабкалась вверх, то сбегала вниз, то вилась, точно по чьему-то намеренному капризу, среди тихих зеленых пиков и полузаброшенных долин. Не считая мерного рокота тракторов и еле слышных криков живности на редких фермах, которые время от времени попадались нам по пути, единственным звуком, долетавшим до моего слуха, было торопливое бормотание диковинных вод в невидимых родниках в лесных чащобах. Вблизи от вида гор, издали казавшихся похожими на миниатюрные круглоглавые кексы, поистине захватывало дух. Крутые скалистые склоны оказались еще более величественными, чем я их себе представлял с чужих слов, и с этакими величавыми исполинами ничто в привычном нам прозаическом мире не шло ни в какое сравнение. Густые леса, покрывшие недоступные горные склоны, где не ступала нога человека, казалось, скрывали невероятных неведомых существ, и я чувствовал, что даже очертания здешних гор таили странный и давным-давно позабытый смысл, словно то были гигантские иероглифы, оставленные для нас легендарной расой титанов, чья слава еще жива лишь в редких глубоких снах. Все предания прошлого и все безумные намеки из исповедей Генри Айкли промелькнули в моей памяти, чтобы еще более сгустить тревожную атмосферу напряжения и гнетущего чувства опасности. Мрачная цель моего визита, как и предвкушение пугающих открытий сверхъестественного свойства, внезапно вызвали в моей душе мертвящий холод, который сразу умерил жар ожидания странных откровений.

Мой проводник, должно быть, заметил мое волнение: едва дорога, углубляясь в лесную чащу, стала совсем ухабистой и автомобиль сбавил скорость и запрыгал по рытвинам, его редкие вежливые комментарии обратились в нескончаемый поток красноречия. Он с воодушевлением описывал чарующие красоты и прелесть этого края, выказав даже некоторое знакомство с фольклорными изысканиями мистера Айкли. Из его учтивых вопросов я понял, что ему известна и научная цель моего приезда, и что я везу с собой некую важную информацию, – но ни единым намеком он не выдал своего понимания глубины того страшного знания, которое в конечном счете обрел Айкли.

Даннет держался непринужденно, оживленно, даже весело, и его замечания, по-видимому, должны были успокоить и приободрить меня, но странным образом они лишь разбередили мое волнение, пока машина неслась по ухабистой дороге, забираясь все глубже в безвестную пустынную страну гор и лесов. Временами казалось, что он старается выудить из меня все, что мне известно о чудовищных тайнах этих гор, и с каждой произнесенной им фразой я все отчетливее слышал в его голосе едва уловимые и сбивающие с толку знакомые нотки. Да-да, его голос казался неуловимо знакомым; несмотря на всю его неподдельную естественность, неотступное ощущение, что я его где-то уже слышал, производило на меня неприятное впечатление. Я странным образом связал его с давно забытыми кошмарами и даже боялся, что могу сойти с ума, если узнаю его. Если бы я только мог придумать какую-то вескую отговорку – с радостью вернулся бы на станцию; но в данных обстоятельствах уж ничего нельзя было изменить, и я понадеялся, что спокойная научная беседа с Айкли поможет мне вновь обрести присутствие духа.

В космической красоте убаюкивающего пейзажа, мимо которого бежало шоссе, то взбираясь вверх, то устремляясь вниз, было что-то умиротворяющее. В лабиринтах горной дороги время словно остановилось, и вокруг нас простирались лишь цветущие волны волшебных сказок и обретенная прелесть исчезнувших веков: грозные дубравы, девственные луга, окаймленные веселыми осенними цветами, да редкие фермерские угодья, притулившиеся среди огромных деревьев за зарослями душистого можжевельника и сочных трав. Даже солнечный свет здесь обрел неземное величие, точно здешние места были объяты некоей фантастической атмосферой или неведомым духом. Подобное мне доводилось видеть разве что на полотнах итальянских живописцев-самоучек. Бацци[10] и Леонардо умели воссоздавать такие бескрайние пространства, но у них эти просторы виделись всегда в отдалении, сквозь сводчатые арки Ренессанса; а мы теперь буквально углубились в живописный холст, и в этом заколдованном мире я находил то, что неосознанно знал или унаследовал раньше; то, что всю жизнь тщетно искал.

Внезапно, обогнув вершину крутого склона, автомобиль затормозил. Слева от меня, на дальнем краю ухоженной лужайки, протянувшейся до самой дороги и огороженной выбеленными валунами, возвышался белый двухэтажный дом с надстройкой, который благодаря размеру и изяществу линий выглядел чужаком в здешней глуши; позади, справа от него, стояли пристройки: соединенные аркадами сараи, амбары и мельница. Я сразу узнал этот дом по присланной мне фотографии и совсем не удивился, увидев имя «Генри Айкли» на оцинкованном почтовом ящике на столбике у дороги. За домом виднелась болотистая равнина с чахлой растительностью, а за ней – поросший густым лесом склон, круто убегающий к зубчатой зеленой вершине. Это, как я уже догадался, была вершина Темной горы, на полпути к которой мы остановились.

Выйдя из автомобиля и подхватив мой саквояж, Даннет попросил подождать, пока он сходит в дом и сообщит Айкли о моем приезде. У него же, добавил он, еще есть одно дело в городе, и он сможет пробыть тут лишь минутку, не более. Он быстро зашагал по дорожке к дому, а я тем временем вылез из автомобиля, чтобы хорошенько размять ноги, прежде чем мы с Айкли засядем за многочасовую беседу. Мое нервное напряжение вновь усилилось, стоило мне очутиться на арене жутких событий, описанных в столь ужасных подробностях в письмах Айкли, и я, честно говоря, сильно нервничал по поводу предстоящих разговоров, которые откроют мне правду о запретных мирах.

Близкие контакты с удивительным часто более ужасают, нежели вдохновляют, и меня совсем не радовало пребывание в том самом месте, где Пришлые оставляли свои следы и где после безлунных ночей страха Айкли обнаружил лужи зеленоватого студенистого вещества. Я невольно отметил про себя, что не вижу и не слышу собак. Может, он их всех продал, как только Пришлые заключили с ним перемирие? Но я, сколько ни старался, не мог обрести полной уверенности в прочности и искренности этого перемирия, обрисованного Айкли в последнем письме, так не похожем на предыдущие. В конце концов, он был довольно простодушен и не имел большого опыта в мирских делах. Уж не таился ли какой-то скрытый зловещий умысел в этом мирном соглашении?

Я в задумчивости опустил глаза на грунтовую дорогу, хранившую некогда страшные свидетельства. В последние несколько дней погода стояла сухая, и, несмотря на безлюдную местность, неровная поверхность была испещрена самыми разнообразными следами. От нечего делать я стал изучать очертания некоторых отпечатков, силясь унять самые зловещие из моих макабрических фантазий, порожденных этим мрачным местом и моими воспоминаниями. В кладбищенской тишине, при приглушенном журчанье лесных ручьев, в громоздящихся вокруг зеленых пиках и поросших темным лесом горных склонах на горизонте мне чудилось что-то угрожающее и тревожное.

И тут в моем уме возник образ, на фоне которого эти смутные угрозы и сумрачные фантазии показались пустыми и незначительными. Как я сказал, я рассматривал различные следы на дороге – и вдруг мое любопытство сменилось неподдельным ужасом. Ибо, хотя неясные следы на песке были плохо различимы и накладывались друг на друга, мои зоркие глаза поймали некоторые детали там, где от проезжей дороги ответвлялась дорожка к дому. И я тотчас осознал – без сомнения или надежды – пугающее значение этих деталей. Увы, не зря я часами разглядывал высланные мне Айкли фото со следами клешней Пришлых! Я слишком хорошо помнил отметины этих ужасных чудовищ и ту странную неопределенность направления их движения, отличавшую от всех прочих земных существ. И здесь не было ни малейшего шанса на спасительную ошибку, ибо моему взору предстали объективные доказательства: три свежих, оставленных всего несколько часов назад, жутких следа, отчетливо видневшихся среди множества отпечатков башмаков, ведущих к дому и от дома Айкли. Это были богомерзкие следы клешней живых грибов Юггота.

Я с трудом сдержал вопль ужаса. В конце концов, разве я не ожидал увидеть здесь нечто подобное, коль скоро я на самом деле поверил всему, о чем писал мне Айкли? Он сообщил, что заключил мир с тварями. Тогда стоит ли удивляться, что они навещали его? Но мой ужас был сильнее доводов рассудка. Да и кто из людей смог бы сохранить спокойствие, впервые в жизни воочию увидев реальные отпечатки клешней живых существ, прилетевших на Землю из глубин космоса? И тут я заметил, что Даннет, выйдя из дома, быстро шагает ко мне. Следует, подумал я, хранить спокойствие – есть вероятность, что этот субъект ничего не знает о глубоких и страшных погружениях Айкли в запретные сферы.

Мистер Айкли, поспешил уведомить меня Даннет, рад моему приезду и готов со мной встретиться, но внезапный приступ астмы не позволит ему в ближайшие день-два в полной мере выполнять функции гостеприимного хозяина. Эти приступы он переносит очень тяжело, и они всегда сопровождаются изнуряющей лихорадкой и общим недомоганием. В такие периоды он чувствует себя неважно и может разговаривать только шепотом; вдобавок ему трудно передвигаться по дому: у него распухают суставы на ногах, поэтому ему, точно страдающему подагрой старику, приходится их плотно перебинтовывать жгутами. Сегодня мистер Айкли совсем плох, поэтому я буду предоставлен сам себе; но тем не менее он готов к разговору. Я найду его в кабинете слева от зала. Даннет предупредил, что в комнате мистера Айкли плотно затворены жалюзи: в период обострения болезни ему необходимо избегать солнечного света, на который его глаза очень болезненно реагируют.

Простившись со мной, Даннет сел в автомобиль и уехал, а я медленно зашагал по дорожке к дому. Дверь была приоткрыта, но прежде чем переступить порог, я внимательно огляделся, пытаясь найти объяснение овладевшему мной ощущению какой-то неосязаемой странности этой фермы. Сараи и амбары выглядели как обычные сельские постройки, а в просторном открытом гараже я заметил старенький «форд» Айкли… И тут я нашел объяснение не покидавшему меня странному ощущению: дело было в гнетущей тишине. Обыкновенно на ферме всегда царит какофония звуков, издаваемых живностью. А тут – ничего! Ни кудахтанья кур, ни лая собак. Айкли писал, что у него есть несколько коров, – ну, коровы могут быть сейчас на пастбище; собак он, должно быть, продал. Но полное отсутствие каких-либо звуков вообще показалось мне в высшей степени необычным.

Не став задерживаться на дорожке, я решительно распахнул дверь и, войдя в дом, плотно закрыл ее за собой. Для этого мне пришлось сделать над собой усилие, и теперь, за закрытой дверью, я на секунду ощутил поползновение тотчас сбежать. Не то чтобы я заметил какие-то зловещие знаки; наоборот, со вкусом обставленный элегантный холл в позднем колониальном стиле радовал глаз, и я не мог не поразиться утонченному вкусу его хозяина. Но мне захотелось поскорее убраться отсюда из-за чего-то почти неосязаемого и неопределенного. Возможно, дело было в неприятном запахе, который сразу ударил мне в нос, – хотя я вполне привык к характерному духу затхлости, витающему даже в хорошо сохранившихся старых фермерских домах.

VI

Отгоняя от себя смутные сомнения и тревоги, я последовал наставлениям Даннета и, повернув налево, толкнул белую дверь с медной задвижкой, оказавшись, как и ожидалось, в затемненной комнате. Здесь странный затхлый запах стал еще гуще. Вместе с тем я ощутил некую легкую, почти воображаемую ритмичную вибрацию в воздухе. В первые мгновения я мало что смог разглядеть в сумраке кабинета: плотно закрытые жалюзи не пропускали дневного света. Но затем до моего слуха донеслись произнесенные свистящим шепотом извинения, и я различил большое кресло в дальнем, самом темном, углу комнаты. Там, в полутьме, я увидел бледное пятно лица и рук, и в следующее мгновение пересек комнату, чтобы поприветствовать человека, пытающегося со мной говорить. Несмотря на сумрак, я все же признал в нем хозяина фермы – ведь я долго разглядывал его фотографию; узнав обветренное резко очерченное лицо и коротко стриженную седую бороду, я отбросил все сомнения.

Вглядываясь в его лицо, я невольно опечалился: несомненно, так мог выглядеть лишь тяжело больной человек. И мне сразу подумалось, что это напряженно неподвижное, застывшее выражение лица и немигающих, словно остекленевших глаз вызвано причиной куда более серьезной, нежели астма… а в следующий миг я понял: это зримый результат его пугающих открытий, ужасное бремя которых он взвалил на себя. Не было ли одного этого достаточно, чтобы сломить любого человека – даже куда более молодого и сильного, чем этот смельчак, отважившийся заглянуть в бездну запретного знания? Боюсь, странное и внезапное избавление от страха снизошло на него слишком поздно и уже не могло спасти от сильнейшего нервного истощения. Его безжизненные руки, неподвижно лежащие на коленях, выглядели особенно жалкими. На нем был просторный домашний халат, а голову и шею скрывал ярко-желтый шарф или капюшон.

Айкли говорил тем же свистящим шепотом, которым приветствовал меня. Произносимые им слова поначалу было трудно разобрать, потому что седые усы прикрывали его едва шевелящиеся губы, и тембр его голоса почему-то пробудил во мне тревогу; но, сосредоточившись, я скоро смог вполне сносно разбирать смысл слов. Его говор не имел ничего общего с языком деревенского жителя; сама речь оказалась даже более рафинированной, нежели привычная мне манера его письма.

– Мистер Уилмарт, я полагаю? Простите, что не встаю. Я захворал, как мистер Даннет, должно быть, вам сообщил. Но тем не менее я не мог отказать себе в удовольствии принять вас у себя. Как я и писал в моем последнем письме, мне надо многое вам рассказать – но это будет завтра, когда мне станет чуть лучше. Не могу выразить словами, как я счастлив видеть вас лично после нашей столь длительной переписки. Вы, конечно, привезли с собой всю подборку писем? И фотоснимки, и фонографическая запись тоже при вас? Даннет ваш саквояж оставил в холле – полагаю, вы его там заметили. Что же до сегодняшнего вечера, то, боюсь, вам придется поухаживать за собой самому. Вам отведена спальня наверху, над этим кабинетом; у кровати вы найдете открытую дверь в ванную комнату. В столовой для вас накрыт стол, можете пройти туда когда пожелаете – через дверь по правую руку от вас. Завтра я смогу получше выполнять обязанности хозяина дома, но сейчас совершенно беспомощен, слишком слаб. Будьте как дома… и будьте добры: прежде чем отнести наверх свой саквояж, выложите письма, фотоснимки и фонографическую запись на тот стол в центре кабинета. Здесь мы и будем их обсуждать – вы можете видеть мой фонограф на комоде в углу. Заранее благодарю… нет, вы ничем не сможете мне помочь. Я уже давно испытываю эти приступы. Просто наведайтесь ко мне ненадолго перед сном, а потом отправляйтесь к себе в спальню, когда сочтете нужным. Я же побуду здесь – может, просплю в этом кресле всю ночь, как я это часто делаю. А утром мне значительно полегчает, и мы сможем целиком посвятить себя нашим делам. Вы осознаете, конечно, всю важность стоящей перед нами задачи?.. Нам, как мало кому из живших на Земле, откроются глубины времени и пространства, превосходящие все, что охватили наука и философия.

Знаете ли вы, что Эйнштейн ошибся: некоторые объекты все же способны двигаться со скоростью, превосходящей световую? С должной помощью я надеюсь сам перемещаться вперед и вспять во времени и воочию увидеть Землю далекого прошлого и будущего. Вы не можете даже вообразить себе, какого высочайшего уровня развития достигла наука у этих существ! Нет ничего такого, чего бы они не могли сотворить с сознанием и физической оболочкой живых организмов. Я надеюсь посетить иные планеты и даже иные звезды и галактики. Первое мое путешествие будет на Юггот, ближайший к нам мир, полностью населенный внеземными существами. Это таинственная темная планета на окраине Солнечной системы, до сих пор неизвестная нашим астрономам. Но я, должно быть, писал вам об этом. В свое время, знаете ли, тамошние существа направят на нас свои мыслепотоки и позволят землянам себя обнаружить – и не исключено, что дадут возможность одному из своих земных союзников указать нашим ученым верный путь.

На Югготе много огромных городов, где высятся гигантские башни с многослойными террасами, сложенными из черного камня вроде того, что я пытался вам переслать. Этот камень прибыл с Юггота. Солнце там светит не ярче, чем самая далекая звезда, но населяющим планету существам оно и не нужно. У них тонко развиты иные органы чувств, и в их огромных домах и храмах нет окон. Свет вреден для них, он слепит и пугает их, ибо в черном космосе по ту сторону времени и пространства, откуда они родом, света нет вовсе. Путешествие на Юггот сведет с ума любого неготового человека – и все же я туда собираюсь. Там под таинственными циклопическими мостами – а их возвела некая древняя раса вымерших и забытых обитателей Юггота еще до того, как эти существа прибыли туда из бездн космоса, – текут черные смоляные реки, так что любой человек, доведись ему их увидеть, сравнялся бы с Данте или Эдгаром По, если бы ему только удалось сохранить рассудок, дабы потом рассказать об увиденном.

Но этот темный мир грибниц и безоконных городов вовсе не ужасен. Это нас он приводит в ужас. Впрочем, наверное, столь же ужасным показался наш мир Пришлым, когда те впервые высадились здесь в стародавние времена. Знаете, ведь они появились на Земле задолго до конца легендарной эры Ктулху и помнят о затонувшем Р’льехе, когда он еще возвышался над водами. Они обитали также в недрах Земли – существует немало тайных входов в пещеры, о которых земляне ничего не знают; некоторые расположены здесь, в горах Вермонта, и в их глубине скрываются великие миры неизвестной жизни: подземный Кн’йан, красноцветный Йот и мрачный бессветный Н’кай. Именно из Н’кая пришел страшный Цаттогва – то самое бесформенное жабовидное нечто, что упоминается и в Пнакотикских манускриптах, и в «Некрономиконе», и в цикле мифов Комориома, которые сохранил для нас верховный жрец Атлантиды Кларкаш-Тон. Но мы поговорим об этом позже. Уже, должно быть, четыре или пять часов пополудни. Принесите мне вещи, которые привезли, перекусите, а потом возвращайтесь для продолжения нашей приятной беседы…

Я медленно повернулся и, выйдя из комнаты, в точности выполнил просьбу хозяина дома: принес саквояж, выложил из него на стол в центре кабинета все, что он хотел видеть, а затем поднялся в отведенную мне комнату наверху. При воспоминаниях о свежем отпечатке клешни на дороге и о произнесенной шепотом странной тираде Айкли, а также о его рассказе про неведомый мир грибовидной жизни – запретный Юггот – у меня по коже забегали мурашки. Болезнь Айкли сильно меня расстроила, но, признаться, свистящий шепот его вызывал скорее омерзение, чем жалость. Если бы он не так торжествовал по поводу Юггота и его темных секретов!..

Отведенная мне спальня оказалась довольно уютной и изысканно меблированной, причем здесь я не ощущал ни затхлого запаха, ни дурной вибрации. Оставив свой саквояж, я снова спустился вниз, зашел в кабинет Айкли пожелать ему доброй ночи и отправился обедать. Столовая располагалась сразу за кабинетом. На столе я обнаружил щедрое изобилие сэндвичей, пирог и сыр, а термос и чашка с блюдцем свидетельствовали, что мой хозяин не забыл позаботиться о свежем кофе. Сытно поев, я налил себе полную чашку кофе, но с огорчением понял, что кулинарные навыки моего хозяина оставляют желать лучшего. С первым же глотком я ощутил на языке неприятный едкий привкус, так что дальше дегустировать этот кофе не стал. За обедом я постоянно думал об Айкли, безмолвно сидящем в огромном кресле в затемненной комнате по соседству, и даже зашел к нему с предложением разделить со мной трапезу; но в ответ он прошептал, что сейчас не в состоянии есть. Чуть попозже, перед сном, добавил Айкли, он выпьет стакан солодового молока – это все, чем ему можно питаться сегодня.

Покончив с едой, я вызвался сам убрать со стола и вымыть посуду и, воспользовавшись этой уловкой, тихонько вылил в раковину мерзкий кофе, который не пришелся мне по вкусу. Вернувшись в темный кабинет, я придвинул стул к креслу Айкли и приготовился к продолжению разговора, на который, как я надеялся, он был настроен. Привезенные мною письма, восковой валик и фотоснимки все еще лежали на столе посреди кабинета, но обратиться к ним предстояло, видимо, позднее. И я быстро забыл и о странном запахе, и о загадочной вибрации в воздухе.

Как я уже говорил, в ряде писем Айкли – особенно во втором, наиболее подробном – было немало сказано о таких вещах, о которых я бы не посмел упоминать не только вслух, но и на бумаге. Это нежелание безмерно усилилось после того, что он поведал мне свистящим шепотом из тьмы кабинета в фермерском доме среди безлюдных гор. Я не могу ни намеком поведать о тех кошмарных космических тварях, которых описывал этот сиплый голос.

По его словам, он и раньше знал о многих страшных вещах, но открывшееся ему после заключения пакта с Пришлыми легло на рассудок непосильным бременем. Даже в тот момент я отказывался верить в его трактовку устройства пределов зримого и в тезисы о пересечениях измерений, об ужасном местоположении известного нам космоса с его временем и пространством в бесконечной цепи взаимосвязанных космосов-атомов, слагающих некий суперкосмос искривлений, углов и материальных и полуматериальных элементов структуры электронов.

Никогда еще находящийся в здравом уме человек не подбирался настолько близко к сокровенной тайне основной сущности мироздания – и никогда еще органический мозг не оказывался на грани полной аннигиляции в хаосе, который превосходит форму, силу и симметрию. Я узнал, откуда происходит Ктулху и почему вспыхнули и угасли мириады звезд в космической истории. Я угадал – но лишь по косвенным намекам, которые даже моего собеседника заставили малодушно умолкнуть, – секреты Магеллановых Облаков и Helix Nebula[11] и постиг мрачную правду, спрятанную под покровом древней аллегории о Дао. Мне внятно объяснили природу доэлей и поведали о сущности (но не происхождении) Гончих псов Тиндала[12]. Легенды об Йиге, Отце Змеев, утратили для меня метафорический смысл, и я содрогнулся от отвращения, услышав о чудовищном ядерном хаосе по ту сторону угловатого пространства, которому в «Некрономиконе» великодушно и уклончиво дано имя «Азатот». Я испытал подлинный шок, когда самые омерзительные чудовища запретного мифа предстали въяве, обретя конкретные имена, чья отвратительная сущность превосходит самые смелые догадки античных и средневековых мистиков. Я был вынужден неотвратимо уверовать в то, что самые первые из сказителей, нашептавшие эти проклятые предания, общались, подобно Айкли, с Пришлыми и, возможно, сами посещали далекие космические области, как это теперь предложили сделать моему собеседнику.

Он рассказал мне про Черный камень и про его значение и был несказанно рад, что посылка так и не дошла до меня. Мои догадки относительно иероглифов подтвердились! И все же Айкли теперь вроде бы примирился с той дьявольской системой, которая ему открылась, – и не только примирился, но и был готов проникнуть еще глубже в разверзшуюся перед ним чудовищную бездну. Я мог лишь гадать, с какими существами он побеседовал уже после отправки последнего письма и многие ли из них имели человеческий облик, как тот их эмиссар, о коем он упоминал. У меня разболелась голова, и я настроил уйму предположений, одно безумнее другого, об источнике витающего в воздухе неприятного запаха и еле заметных вибраций в темном кабинете.

Сгустилась ночь. Вспоминая, что писал мне Айкли о предшествующих ночах, я с содроганием подумал, что сегодня луна в небе не появится. Меня пугало уединенное расположение этого фермерского дома с подветренной стороны лесистого склона Темной горы, круто взбегавшего вверх к неприступному хребту. С позволения Айкли я зажег небольшую масляную лампу, прикрутил фитиль и поставил ее на книжную полку около бюстика Мильтона, призрачно белеющего во мраке. Но я сразу же пожалел об этом, так как мой хозяин заметно напрягся, и его недвижное лицо и безвольно лежащие руки поразили меня неестественной, даже трупной, бледностью. Я заметил, что Айкли, хотя сам едва мог двигаться, время от времени кивает головой.

Выслушав его рассказ, я даже не мог вообразить, какие еще страшные тайны он приберегает для утра; но в конце концов выяснилось, что темой нашей завтрашней беседы станет его путешествие на Юггот и в глуби космоса – как и мое возможное участие в нем. Полагаю, Айкли позабавило, с каким нескрываемым ужасом я воспринял предложение сопровождать его в космическом путешествии, потому что, как только мое лицо исказила гримаса страха, его голова сильно затряслась – от беззвучного смеха? Потом он весьма учтиво заговорил о том, как люди могут совершить – а некоторые из них уже совершали – на первый взгляд невообразимые полеты сквозь межзвездную пустоту. По его словам, живые человеческие тела в реальности не совершали этих путешествий, но недюжинные способности Пришлых в области хирургии, биологии, химии и механики помогли им найти способ перемещать мозг человека независимо от телесной оболочки.

Существует безвредный способ извлечения мозга и сохранения жизнедеятельности тела в его отсутствие. Чистое же мозговое вещество погружалось в жидкость, находящуюся в герметичном цилиндре из особого металла, добываемого на Югготе, а погруженные в нее электроды, подключенные к мозгу, были синхронизированы с высокоточными сенсорами, способными продублировать три важнейшие мозговые функции: зрение, слух, речь. Для крылатых грибовидных организмов переносить такие мозговые цилиндры через космическое пространство не составляло большого труда. На всех планетах, куда проникла их цивилизация, имелось достаточно функциональных аппаратов, которые можно было подключать к мозгу в цилиндре, и после некоторой наладки путешествующий интеллект обретал способность полноценного, хотя и бестелесного, механического существования, с применением органов чувств и речи, на каждом этапе путешествия в пространственно-временном континууме и даже за его пределами. Это было не сложнее, чем перевозка воскового валика с записью и ее воспроизведение на любом фонографе нужной модели. В успехе предстоящей миссии Айкли не сомневался и никакого страха не испытывал – ведь подобные путешествия уже не раз блестяще осуществлялись в прошлом… И тут впервые за все время его бессильная рука приподнялась и указала на высокую полку у дальней стены кабинета. Там, аккуратно выстроившись в ряд, стоял десяток или больше цилиндров из неведомого мне металла – эти цилиндры были в фут высотой и чуть меньше фута в диаметре, а спереди, на выпуклой стороне, виднелись три розетки, расположенные в виде равнобедренного треугольника. От двух розеток одного из цилиндров тянулись провода к паре необычных приспособлений в глубине полки. Об их назначении можно было даже не спрашивать, и я поежился от охватившего меня озноба. Потом я заметил, что рука Айкли указывает на ближний угол комнаты, где громоздились странные приборы с проводами и витыми парами, причем некоторые были точь-в-точь как два приспособления на книжной полке позади металлических цилиндров.

– Здесь вы видите четыре разновидности приспособлений, Уилмарт, – раздался шепот из тьмы. – Четыре, и каждая выполняет три функции; итого их тут двенадцать. Смотрите: в металлических цилиндрах на полке представлены четыре вида существ: три человеческие особи, шесть грибовидных, неспособных телесно перемещаться в пространстве, два мозга с Нептуна – боже, видели бы вы, в какой телесной оболочке эти содания обитают на своей планете, – а остальные существа водятся в глубоких пещерах на удивительных темных мирах за пределами нашей галактики. В главной колонии в недрах Круглого холма можно найти такие же цилиндры и машины – при этом в цилиндрах содержится внекосмический мозг, обладающий неизвестными нам органами чувств. Это мозговой материал союзников и исследователей из самых далеких глубин Потустороннего, а особые машины помогают им получать впечатления извне и выражать свои мысли различными способами, которые подходят одновременно и для них, и для осмысленного общения с разными слушателями. Круглый холм, как и большинство колоний этих существ в разных уголках мироздания, стал пристанищем для самых разнообразных видов. Но, разумеется, только наиболее распространенные из них были переданы мне для проведения экспериментов.

Прошу вас, возьмите те три машины, на которые я указал, и поставьте их на стол. Вон ту высокую машину с двумя стеклянными линзами спереди… затем ящик с вакуумными трубками и звукоусиливающей коробкой, а теперь тот аппарат с металлическим диском сверху. Так… теперь цилиндр с этикеткой В-67. Встаньте на тот виндзорский стул, чтобы дотянуться до полки. Тяжело? Не бойтесь. Обратите внимание на номер В-67. Ни в коем случае не прикасайтесь к новому сверкающему цилиндру с моим именем, подсоединенному к двум контрольным приборам. Поставьте цилиндр В-67 на стол рядом с машинами – и проследите, чтобы переключатели на всех трех машинах были переведены в крайнее левое положение.

А теперь присоедините провод от машины с линзами к верхней розетке на цилиндре – вон там! Подключите машину с трубкой к нижней левой розетке, а аппарат с диском – к верхней розетке. А теперь переведите все поворотные переключатели на верхней машине в крайнее правое положение – сначала на машине с линзой, затем на машине с диском и наконец на машине с трубкой. Правильно! Должен, кстати, предупредить вас, что это человеческое существо, подобное нам с вами. Завтра я покажу вам кое-что еще!..

…До сего дня я не могу понять, почему так покорно повиновался указаниям Айкли. Да и считал ли я его безумцем? До того вечера я, вероятно, был готов к чему угодно, – но пантомима с машинами настолько смахивала на причуды изобретателя-самоучки, что в моей душе вновь зародились сильные сомнения. Все, о чем разглагольствовал мой собеседник, выходило за грань человеческого разумения… но разве иные вещи, еще дальше выходящие за эту грань, не кажутся менее нелепыми только ввиду отсутствия конкретных осязаемых доказательств их существования?

Пока эти хаотичные мысли роились в моем мозгу, я обратил внимание на странное урчание и поскрипывание трех машин, которые я подключил к металлическому цилиндру, – но вскоре эти звуки стихли, агрегаты заработали совершенно бесшумно. И что должно произойти? Услышу ли я человеческий голос? И если да, то как определю, что это не хитрый трюк со встроенным радиоприемником и не голос спрятавшегося где-то человека, который тайком наблюдает за всем происходящим в кабинете? Даже теперь я не могу сказать с полной уверенностью, что там слышал и на самом ли деле имел место феномен, свидетелем которого я стал. Впрочем, нечто и впрямь произошло.

Попросту говоря, машина с трубками и со звукоусилителем заговорила, причем столь осмысленно, что у меня не было ни малейшего сомнения: говорящий и впрямь присутствует здесь и видит нас. Голос был громкий, монотонный, безжизненный и, судя по тембру и интонациям, абсолютно механический. Он скрежетал, мертвенно-неспешно выбирая слова, на одной ноте, не выражая никаких эмоций:

– Мистер Уилмарт, надеюсь, я не испугал вас. Я такой же человек, как и вы, хотя мое тело в этот момент пребывает в безопасном месте в недрах Круглого холма, в полутора милях к востоку отсюда, и получает надлежащие питательные вещества для поддержания его жизнедеятельности. Я же – с вами, в этой комнате, и мой мозг заключен в цилиндре; я могу видеть, слышать, говорить с помощью электронных диполей. Через неделю я отправлюсь в космическое путешествие, как уже не раз бывало в прошлом, и надеюсь иметь удовольствие совершить его в обществе мистера Айкли. Буду рад, если и вы к нам присоединитесь, – я знаю вас и вашу репутацию и внимательно следил за вашей перепиской с нашим общим другом. Я, разумеется, один из тех, кто заключил союз с внеземными существами, прибывшими на нашу планету. Сначала я встретил их в Гималаях и оказал им некоторую любезность. В знак благодарности они даровали мне возможность познать то, что ведомо мало кому из людей.

Я смог побывать на тридцати семи небесных телах: планетах, темных звездах и совсем неописуемых объектах, включая восемь космических тел за пределами нашей галактики и два – за пределами искривленного пространственно-временного континуума! И все эти путешествия не нанесли мне ни малейшего вреда. Мой мозг был изъят из тела путем клеточной фрагментации – столь тонкой, что было бы несправедливо назвать эту виртуозную операцию хирургическим вмешательством.

Пришлые существа обладают методами, благодаря которым такие изъятия просты и почти обыденны. Тело, из которого изъят мозг, не подвержено процессу старения, и сам мозг остается практически бессмертным при сохранении его механических свойств – даже в условиях скудного потребления питательных веществ (их доставляют в него при регулярной смене жидкости, в которой он хранится).

В общем, я искренне надеюсь, что вы решитесь отправиться в путешествие вместе со мной и мистером Айкли. Пришельцы стремятся ближе познакомиться с учеными вроде вас и готовы показать им великие бездны, о которых многие из нас могли бы лишь грезить в своем мечтательном неведении. Встреча с ними поначалу может вас озадачить, но я уверен, что вы сумеете преодолеть все предубеждения. Думаю, к нам присоединится и мистер Даннет – тот, кто привез вас сюда на автомобиле. Уже многие годы он является одним из нас. Я полагаю, вы узнали его голос – он ведь звучит на фонографической записи, которую вам присылал мистер Айкли.

Я вздрогнул – и говорящий осекся на мгновение, а затем продолжал:

– Итак, мистер Уилмарт, решение за вами. Мне остается лишь добавить, что такой человек, как вы, с вашей страстью ко всему необычному и с вашей любовью к фольклору, не должен упустить столь редкую возможность. Вам нечего бояться. Все перемещения совершенно безболезненны, и ощущения от пребывания в механическом состоянии даже окажутся весьма приятны. При отключении электродов вы просто уснете и будете видеть невероятно яркие и фантастические сны.

А теперь, если не возражаете, мы прервем нашу беседу до завтра. Доброй ночи. Чтобы погасить свет, просто поверните все выключатели в крайнее левое положение – проделать это можно в любом порядке. И не забудьте: последней надо выключить машину с линзой. Доброй ночи, мистер Айкли, будьте добры к нашему постояльцу! Ну что, готовы повернуть выключатели?..

На том наше общение закончилось. Я бездумно повиновался и повернул все три выключателя… Этот странный монолог заставил меня усомниться в реальности происшедшего. Моя голова все еще шла кругом, когда я услыхал шепот Айкли, просившего меня оставить всю аппаратуру на столе. Он никак не прокомментировал то, что произошло, но, по правде сказать, мое воспаленное сознание вряд ли было способно воспринять какой-либо здравый комментарий. Шепотом он попросил меня забрать с собой в спальню лампу, из чего я заключил, что ему хочется побыть в темноте. Наверное, для него настала пора отдыхать, так как его пространная речь, с которой он обратился ко мне днем и вечером, могла бы утомить даже физически крепкого человека. Все еще пребывая в сильном волнении, я пожелал моему хозяину доброй ночи и поднялся наверх с лампой, хотя с собой у меня был мощный карманный фонарик.

Я был рад наконец покинуть кабинет Айкли, где витал странный затхлый запах и ощущалась легкая вибрация, однако не мог избавиться ни от обуявшего меня ужаса, ни от чувства скрытой опасности и космической ненормальности происходящего, когда думал о фермерском доме и о потусторонних силах, с которыми мне пришлось здесь столкнуться. Лесистый склон Темной горы, который почти вплотную подступал к дому, затерянному в безлюдной глухомани Вермонта; загадочные следы на дороге; неподвижный больной, шепчущий из тьмы; сатанинские цилиндры и машины и – самое жуткое! – приглашение подвергнуться уму непостижимой хирургической операции и отправиться в непостижимое путешествие… все эти необычные события слишком внезапно обрушились на меня, буквально парализовав мою волю и почти подорвав физические силы.

Особенно сильным потрясением для меня стало известие, что мой провожатый Даннет был соучастником чудовищного древнего обряда, записанного на восковом валике, – хотя я и раньше отметил смутно знакомые омерзительные нотки в его голосе. Другое сильное потрясение я испытал, проанализировав свое отношение к Айкли. Если раньше, ведя с ним интенсивную переписку, я чувствовал к нему симпатию, то теперь он был мне неприятен. Его болезнь вызывала не жалость, а отвращение. Он был так неподвижен и пассивен, так похож на живой труп, – и его нескончаемый шепот был таким мерзостным и… нечеловеческим!

Этот шепот вовсе не напоминал скрипучие сиплые голоса, которые мне доводилось слышать; несмотря на странную неподвижность его губ, прикрытых густой щеткой усов, в нем угадывалась скрытая сила и энергия, вряд ли присущая жалкому астматику. Я слышал все сказанное Айкли, сидевшим в дальнем углу кабинета, и раз или два ловил себя на мысли, что тихое, но отчетливое звучание его голоса – продукт не столько бессилия, сколько намеренного усилия! Но для чего он тщился приглушить голос – это так и осталось для меня загадкой… С самого первого момента, едва до меня донесся шепот из тьмы, его звучание вызвало в моей душе некую необъяснимую тревогу. И теперь, пытаясь вновь все осмыслить, я понял: меня подсознательно встревожило знакомое звучание этого голоса – то же самое меня беспокоило в голосе Даннета. Но где и когда я встречался с обладателем этого знакомого шепота, я ума не мог приложить.

Одно для меня было несомненно: я проведу здесь только одну ночь, не более. Мой научный азарт улетучился под влиянием страха и отвращения, и меня обуревало лишь одно желание: поскорее высвободиться из жутких силков сверхъестественных откровений. Я узнал достаточно. Возможно, так оно и есть: некая необъяснимая космическая связь существует… но нормальный человек не может иметь с этим ничего общего.

Богомерзкие силы, казалось, опутали меня своей паутиной, мертвой хваткой впившись в мой разум. О том, чтобы заснуть в этом доме, даже думать не стоило, поэтому я просто затушил пламя лампы и не раздеваясь упал на кровать. Конечно, это было глупо, но я приготовился к любому развитию событий. Я сжал в правой руке револьвер, который захватил с собой из дома, а в левой – карманный фонарик. Снизу не доносилось ни звука, и я представил себе Айкли, сидящего во тьме неподвижно, точно труп.

Где-то в глубине дома тикали часы, и я, сам не зная почему, благодарно вслушивался в этот вполне обычный звук. Впрочем, он напомнил мне о другой тревожной особенности этой фермы: о полном отсутствии тут живности, столь привычной для сельской местности. И вдруг я осознал, что не слышу даже привычных ночных звуков диких лесных обитателей. Если не считать зловещего журчания невидимых лесных вод, эта гробовая тишина казалась ненормальной – инопланетной, – и я стал гадать, под властью какого звездорожденного неосязаемого заклятья находится это место. Я вспомнил: если верить старым преданиям, собаки и другие животные на дух не выносят Пришлых, – и задумался, что бы могли означать те следы на дороге.

VII

Только не спрашивайте меня, сколько длился внезапно сморивший меня сон и много ли из того, о чем пойдет речь дальше, мне приснилось. Если я вам скажу, что в какой-то момент пробудился, услышал и увидел нечто, – вы сочтете, что я и не просыпался вовсе и что все это было сном ровно до того момента, как я выскочил из дома, бросился к сараю, где ранее заметил старенький «форд», и помчался на старом драндулете по лабиринтам лесных дорог среди призрачных гор, пока наконец в финале безумной многочасовой гонки не попал в деревушку, оказавшуюся Тауншендом.

Вы можете, конечно, отмахнуться от всех подробностей в моем рассказе и объявить, что и фотоснимки, и голоса на фонографическом валике, и голос из стального цилиндра и звуковоспроизводящей машины, как и прочие вещественные доказательства, были лишь элементами грандиозной мистификации, которой подверг меня исчезнувший Генри Айкли. Можете даже предположить, будто бы он подговорил нескольких эксцентричных знакомых принять участие в этом глупом и тонко разыгранном надувательстве: сам устроил похищение посылки из поезда в Кине и попросил Даннета сделать пугающую запись на восковом валике. Но странно, однако, что Даннета так до сих пор и не нашли и что его никто никогда не видел в деревнях по соседству с фермой Айкли, хотя он, должно быть, частенько наезжал в те места. Жаль, я не удосужился запомнить номер его автомобиля… хотя, с другой стороны, может быть, оно и к лучшему. Ибо независимо от того, что вы думаете обо всем этом, и независимо от того, что я сам об этом думаю, мне точно известно, что мерзкие внеземные силы обитают в малоизведанных вермонтских горах и что эти силы имеют своих шпионов и эмиссаров в человеческом мире. И я прошу лишь об одном: в будущем держаться как можно дальше и от этих зловредных сил, и от их эмиссаров.

Выслушав мой взволнованный рассказ о происшествии, местный шериф направил отряд вооруженных людей на ферму Айкли, но того уже и след простыл. Его поношенный домашний халат, желтый шарф и бинты для ног валялись на полу в кабинете рядом с креслом в углу, и никто не мог сказать, пропала ли вместе с ним еще какая-то его одежда. Ни собак, ни живности на ферме и правда не обнаружили, зато нашли на стенах дырки от пуль – как снаружи, так и внутри; но помимо этого ничего необычного не выявилось. Ни металлических цилиндров, ни диковинных машин, ни предметов, которые я привез в саквояже…Пропал мерзкий запах, пропала вибрация, исчезли следы на дороге и те три загадочных предмета, которые привлекли мое внимание напоследок.

После бегства я провел в Братлборо целую неделю, опрашивая местных жителей, знавших Айкли, и в результате убедился, что все приключившееся со мной – не сон и не обман. Айкли на самом деле многократно покупал собак, ружейные патроны и химикаты, кто-то действительно многократно перерезал ему телефонные провода; при этом все знавшие его – в том числе и его сын в Калифорнии – показали, что он часто упоминал о своих странных исследованиях. Образованная часть местного общества считала его безумцем и без колебаний объявляла все так называемые вещественные доказательства мистификацией, результатом его безумных проделок, в которых, возможно, участвовали его эксцентричные подручные. Зато невежественная деревенщина подтверждала все его заявления до последней мелочи. Айкли показывал кое-кому из них и фотоснимки, и черный камень и проигрывал им жуткие записи; и все уверяли, что следы клешней на дороге и жужжащий голос один в один похожи на описания этой дьявольщины в старинных поверьях. Старожилы также говорили, что появление подозрительных фигур и голосов вблизи фермы Айкли участилось после того, как он нашел черный камень, и что в последнее время его ферму обходили стороной все, кроме почтальона и горстки самых отчаянных смельчаков. Всем было известно, что и на Темной горе, и на Круглом холме частенько появляются привидения, но я не мог найти никого, кто бы исследовал те места. Случаи регулярного исчезновения местных жителей за всю историю округа тоже нашли подтверждение, и в число пропавших теперь включали и Уолтера Брауна, чье имя упоминалось в письмах Айкли. Я даже встретил одного фермера, который божился, что лично видел в Вест-ривер во время наводнения тело странных очертаний; впрочем, этот рассказ был слишком сбивчив, чтобы счесть его ценным свидетельством.

Покинув Братлборо, я твердо решил никогда не возвращаться в Вермонт и больше чем уверен, что сдержу данное себе обещание. Эти безлюдные лесистые горы и впрямь являются форпостом ужасающей космической расы, и я все меньше сомневаюсь в этом с тех пор, как прочитал об открытии новой, девятой, планеты за Нептуном, в точности согласно предсказаниям жутких тварей. Астрономы, с присущей им пугающей проницательностью, которой они так гордятся, назвали планету Плутоном[13]. Я же, безусловно, считаю, что это и есть мрачный Юггот, и с содроганием размышляю о том, почему чудовищные пришельцы пожелали, чтобы это открытие состоялось именно сейчас. Я тщетно пытаюсь убедить себя в том, что эти демонические создания не изберут новую политику, вредоносную для Земли и ее обитателей.

Но должен еще поведать, чем завершилась та ужасная ночь на ферме. Как я уже сказал, в конце концов меня сморил беспокойный сон, и в обрывках сновидений мне привиделись страшные картины. Что меня разбудило, я так и не понял, но точно помню момент пробуждения. И помню первое смутное впечатление – скрип половиц: в коридоре за дверью кто-то шел крадучись, а потом я услышал приглушенное звяканье дверной щеколды, которую неловко пытались открыть. Впрочем, звуки почти сразу прекратились, и затем я услышал – помню это совершенно четко – голоса из кабинета на первом этаже. Мне почудилось, что я различаю голоса нескольких собеседников; они о чем-то спорили.

Несколько секунд я прислушивался, а затем окончательно проснулся. Тональности голосов заметным образом различались, и всякий, кто хоть раз слышал ту мерзейшую фонографическую запись, смог бы определить природу по крайней мере двух из них. Ибо, сколь бы пугающей ни была моя догадка, я понял, что нахожусь под одной крышей с безымянными тварями из космических бездн: два собеседника говорили тем самым мерзким жужжащим шепотом, который Пришлые использовали для речевого контакта с людьми. Хотя эти два голоса заметно отличались – и по тембру, и по темпу речи, и по выговору, – оба принадлежали одному и тому же окаянному виду.

Третий голос совершенно точно звучал из специального аппарата для озвучивания речи – спикера, соединенного с изъятым мозгом в металлическом цилиндре. В том у меня не было ни малейшего сомнения; скрежещущий безжизненный говор, громко чеканивший слова с монотонной отчетливостью и неспешностью, забыть было невозможно. Я даже не пытался определить, был ли он идентичен тому самому, который я слышал вечером, поняв: любой мозг будет продуцировать вокальные тона одного характера, будучи соединенным с тем же самым аппаратом; единственные отличия могли касаться языка, ритма и скорости речи и произношения. В довершение картины были слышны два подлинно человеческих голоса: один – грубый, неизвестного мне местного жителя; в другом я без труда узнал бостонские мурлыкающие нотки моего давешнего гида, загадочного мистера Даннета.

Силясь разобрать слова, доносившиеся из-под старых толстых половиц, я отчетливо слышал шарканье, топот и скрежет и не мог избавиться от ощущения, что в кабинете внизу полным-полно живых существ – гораздо больше, чем голосов, которые я смог различить. В точности описать это шарканье и скрежет я вряд ли смогу – мне просто не с чем их сравнить. Судя по звукам, в кабинете двигались разумные существа; звук их шагов слегка напоминал легкий цокот, как бывает при касании к твердой поверхности изделий из кости или твердой резины. Или, если воспользоваться более наглядным, хотя и менее точным сравнением, как если бы люди, обутые в деревянные башмаки большого размера, шаркали по начищенному до блеска паркету. Я даже представить себе не мог, как выглядят существа, производящие при движении столь диковинные звуки.

Вскоре я понял, что уловить сколько-нибудь связный разговор не удастся. Отдельные слова – в том числе имя Айкли и мое собственное – то и дело всплывали в потоке речи, особенно четко их произносил аппарат-спикер; но их истинный смысл терялся без внятного контекста. Сегодня я вряд ли смогу составить из них осмысленные фразы; их устрашающий эффект был результатом скорее моих неосознанных предположений, нежели ясного понимания. Я не сомневался, что в кабинете собрался противоестественный конклав чудовищ, но какова была кошмарная цель сего собрания – понятия не имел. Мне стало даже любопытно: почему сразу пришло ощущение злонамеренности и мерзости этого синклита, несмотря на все заверения Айкли в дружелюбии Пришлых?..

Терпеливо вслушиваясь в приглушенные речи, я начал наконец различать отдельные голоса, хотя не мог уловить смысла произносимых слов. Мне показалось, что я даже угадываю некоторые характерные эмоции, сопровождающие те или иные реплики.

Один жужжащий голос, например, говорил с очевидными властными интонациями, в то время как механический, несмотря на его искусственную громкость и размеренность, выдавал подчиненное положение его носителя и временами звучал даже просительно. А в голосе Даннета слышались примирительные интонации. Тембры других голосов я даже не пытаюсь как-то интерпретировать. Я не слышал знакомого шепота Айкли и понимал, что столь слабый звук вряд ли проникнет сквозь толстые половицы моей спальни.

Попытаюсь привести здесь кое-что из разрозненных слов, указывая, кто, по моему мнению, их произносил, а также описать другие звуки. Первые разборчивые фразы звучали из спикера.

(Спикер)

«…взял это на себя… получить назад письма и запись… кончить на этом… обманут… видеть и слышать… черт возьми… безличная сила, в конце концов… новенький, блестящий цилиндр… Боже правый…»

(Первый жужжащий голос)

«…раз мы сделали остановку… маленький человеческий… Айкли… мозг… говорит…»

(Второй жужжащий голос)

«Ньярлатхотеп… Уилмарт… Записи и письма… дешевое надувательство…»

(Даннет)

«…(непроизносимое слово или имя, возможно – Н’гах-Ктун) безвредный… мир… пара недель… слишком театрально… говорил же вам об этом раньше…»

(Первый жужжащий голос)

«…нет смысла… первоначальный план… последствия… Даннет может наблюдать за Круглым холмом… Новый цилиндр… Автомобиль Даннета…»

(Даннет)

«…что ж… к вашим услугам… вот сюда… остальные… на место»

(Несколько голосов говорят одновременно, неразборчиво)

(Слышен топот многих ног, в том числе странное шарканье или цокот)

(Непонятные хлопки)

(Громкий звук заведенного автомобильного двигателя, затем затихающего вдали)

(Тишина)

Вот, собственно, конспект того, что я услышал собственными ушами, когда, затаив дыхание, лежал на кровати в зловещем фермерском доме среди демонических гор и холмов – полностью одетый, с револьвером в правой руке и карманным фонариком в левой. Я, как уже было сказано, окончательно проснулся, но меня словно поразил непонятный паралич, заставив лежать без движения до тех самых пор, пока не стихли последние звуки. Где-то далеко внизу мерно тикали старые коннектикутские часы. И тут до моего слуха донесся прерывистый храп спящего. Это, должно быть, задремал Айкли, утомленный странным консилиумом, – что ж, его можно было понять.

Я не знал, что думать и что предпринять. В конце концов, разве я услышал нечто такое, к чему не был уже подготовлен? Разве я не знал, что безымянные Пришлые теперь преспокойно могли разгуливать по фермерскому дому? Хотя, разумеется, Айкли не мог не удивить их непрошеный визит… И все же что-то в подслушанной бессвязной болтовне меня безмерно напугало, в очередной раз породив жутчайшие сомнения, – и мне оставалось лишь молить Господа, чтобы я пробудился и понял, что все это было дурным сном. Думаю, мое подсознательное постигло нечто, чего еще не уразумел мой рассудок. А что Айкли? Разве он не был моим другом, разве он не возмутился бы, случись со мной что-то ужасное? И его мирное похрапывание словно высмеивало все страхи, внезапно охватившие меня с новой силой.

Возможно ли, что Айкли стал пассивным инструментом в чьем-то зловещем замысле и его заставили заманить меня в горы с помощью писем, фотографий и фонографической записи? И не собирались ли эти твари сотворить с нами обоими некий обряд уничтожения, раз мы узнали о них слишком много? Вновь я задумался о странной резкой, неестественной смене настроения Айкли, произошедшей между его предпоследним и самым последним письмом. Я интуитивно чувствовал: что-то тут не так, всё не то, чем кажется. И этот едкий кофе, который я вылил в раковину, – уж не пыталось ли неведомое существо отравить меня? Надо обсудить это с Айкли тотчас и помочь ему вновь взглянуть на происходящее трезвым взглядом. Твари затуманили ему голову своими обещаниями открытий в космосе, но теперь-то он должен прислушаться к голосу разума. Нам нужно выпутаться из этой истории, пока еще не поздно. Если ему не хватит силы воли обрести свободу, я ему помогу. А если не удастся убедить его бежать отсюда, то по крайней мере я сам смогу спастись бегством. Конечно же, он одолжит мне свой «форд», который я оставлю потом у кого-нибудь в гараже в Братлборо. Автомобиль стоял в сарае; теперь, когда все опасности миновали, дверь сарая была распахнута настежь, и я обрадовался, что этот «форд» словно дожидался там меня. Мимолетная неприязнь к Айкли, которую я ощутил во время нашего общения накануне вечером, уже прошла. Бедняга оказался в том же положении, что и я, поэтому нам следовало держаться вместе. Учитывая, что его беспомощность вызвана болезнью, я не хотел будить его в столь поздний час, хотя и понимал, что сделать это придется. В сложившихся обстоятельствах я просто не мог себе позволить оставаться в доме до утра.

Наконец я был готов к решительным действиям. Прежде чем встать с кровати, я несколько раз потянулся, чтобы восстановить подвижность мышц. Стараясь действовать с осторожностью – скорее инстинктивной, нежели осознанной, – я надел шляпу, подхватил саквояж и тихонько спустился вниз по лестнице, освещая себе путь фонариком. По-прежнему находясь в сильнейшем нервном напряжении, я не выпускал из правой руки револьвер и ухитрился зажать левой и фонарик, и ручку саквояжа. Зачем я предпринял все эти предосторожности, я и сам не мог понять – ведь если сейчас я и мог кого-то разбудить в доме, то только его единственного обитателя.

Прокравшись на цыпочках по скрипучим ступеням в холл, я еще отчетливее услышал храп спящего и подумал, что он, вероятно, в комнате слева – в гостиной, куда я еще не заходил. Справа от меня я заметил кромешную тьму кабинета, откуда ранее доносились разбудившие меня голоса. Отворив незапертую дверь гостиной, я посветил фонариком туда, откуда доносился храп, и луч света вырвал из мрака лицо спящего. В следующую же секунду я поспешно отвел фонарик в сторону и медленно, по-кошачьи ретировался назад в холл, – эти меры предосторожности были весьма своевременны. Ибо на кушетке спал вовсе не Айкли, а мой старый знакомец Даннет.

Я терялся в догадках, что бы все это значило. Здравый смысл подсказывал, что самое правильное – постараться выяснить, что же тут происходит, а потом вызвать подмогу. Вернувшись в холл, я бесшумно затворил и запер дверь в гостиную, чтобы уж наверняка ничем не потревожить сон Даннета. После я осторожно вошел в кабинет, где ожидал застать Айкли – спящим или бодрствующим – в угловом кресле, его излюбленном месте отдыха. Покуда я перемещался по кабинету, луч фонарика осветил большой круглый стол с дьявольским цилиндром, присоединенным к зрительной и слуховой приставкам и к спикеру, готовому к работе. По моему разумению, то был изъятый из тела мозг, который участвовал в ужасном собрании; на какую-то секунду у меня возникло дичайшее желание запустить спикер и послушать, что мне скажут.

Мозг, думал я, уже осознал мое присутствие, потому что зрительные и слуховые приставки не могли не зафиксировать свет фонарика и легкое поскрипывание половиц под моими ногами. Но я так и не осмелился возиться с мерзким приспособлением. Я только заметил на столе новый сверкающий цилиндр с наклейкой, на которой было написано имя Айкли, – тот самый, который я заметил на полке накануне вечером и к которому хозяин дома попросил меня не прикасаться. Сейчас, думая об этом, могу лишь посетовать на свою робость и пожалеть, что не отважился заставить аппарат заговорить. Одному Богу ведомо, на какие тайны это могло пролить свет, какие ужасные сомнения рассеять! С другой стороны – может быть, в том и состояло милосердие Божье, что я не притронулся к аппарату…

Я отвел луч фонарика от стола и направил его в угол, где, как я думал, сидит Айкли, но, к своему изумлению, обнаружил, что старое кресло пусто – там не было никого, ни спящего, ни бодрствующего. Знакомый мне поношенный халат валялся на кресле, чуть свешиваясь на пол, а рядом на полу лежал желтый шарф и поразившие меня своими размерами жгуты для ног. Я замер, раздумывая, куда пропал Айкли и почему он внезапно снял с себя облачение больного, – и поймал себя на том, что больше не ощущаю в помещении ни мерзкого запаха, ни легкой вибрации. Но что же было их причиной? И тут мне пришло в голову, что и то и другое ощущалось лишь в присутствии Айкли. Причем сильнее всего – около кресла, где он сидел, а вот в других комнатах и в коридоре запах и вибрация пропадали полностью. Я обследовал лучом фонарика стены темного кабинета, пытаясь найти объяснение столь разительной перемене.

О господи! Надо было тихо уйти отсюда до того, как луч фонарика вновь упал на пустое кресло! Но оказалось, что мне суждено было покинуть этот дом не тихо, а с воплем ужаса, который, наверное, потревожил, хотя и не разбудил спящего стража в комнате напротив. Мой вопль и мерный храп Даннета – вот последние звуки, услышанные мною в ужасном фермерском доме под поросшей темнолесьем призрачной горой, в том обиталище трансфигурационного кошмара среди уединенных зеленых холмов и недобро бормочущих ручьев зачарованного деревенского захолустья.

Удивительно, что во время беспорядочного бегства я не выронил ни фонарик, ни саквояж, ни револьвер. Я умудрился выбежать из кабинета и из дома, не издав ни единого звука, а потом благополучно забросил вещи в старый «форд», стоящий в сарае, сел за руль, завел мотор и помчался под покровом безлунной ночи в поисках безопасного места. Вся последующая поездка была как пьяный бред сродни иным рассказам Эдгара По, или стихам Рембо, или гравюрам Доре, но как бы то ни было, я добрался до Тауншенда. Вот и все. И если после всех этих приключений мое душевное здоровье осталось непоколебленным – считайте, что мне крупно повезло. Иногда меня посещают страхи относительного того, что ждет всех нас в будущем, особенно если учесть недавнее открытие планеты Плутон.

…Итак, обследовав с помощью фонарика стены кабинета, я направил луч на пустое кресло – и увидел там три предмета, которых ранее не заметил из-за того, что они затерялись в складках поношенного халата (полицейские дознаватели, позже побывавшие в доме, их уже не обнаружили). Как я сказал в самом начале, на первый взгляд в них не было ничего ужасного. Ужас заключался в выводах, которые напрашивались при виде них. Даже сегодня я переживаю мгновения полуосознанных сомнений – мгновения, когда склонен согласиться со скептическими оценками тех, кто приписывает все случившееся со мной сновидениям, расшатанным нервам или галлюцинациям.

Эти три предмета оказались дьявольски хитроумными конструкциями, снабженными тонкими металлическими зажимами, с помощью которых они, по-видимому, крепились к органическим устройствам, о чьей природе я даже не хочу задумываться. Я лишь надеюсь – искренне надеюсь, – что, вопреки моим сокровенным страхам, это были восковые изделия работы изощренного мастера.

Великий Боже! Этот шепчущий из тьмы, с его омерзительным запахом и вибрациями! Чародей, эмиссар, двойник, пришлый… Это жуткое приглушенное жужжание… выходит, он все время находился в том новеньком сверкающем цилиндре на полке… бедняга!

«Недюжинные способности в области хирургии, биологии, химии и механики…»

Ибо в кресле я увидел микроскопически точно, до последней мельчайшей детали, воспроизведенное подобие – или подлинник – лица и кистей рук Генри Уэнтворта Айкли.

Перевод Олега Алякринского

Примечание

Повесть написана Лавкрафтом в период с февраля по сентябрь 1930 года. Впервые была опубликована в журнале “Weird Tales” в августе 1931 года. В ней впервые описаны Ми-Го – раса летающих инопланетян, также определяемых как «грибы Юггота» (вопреки ожиданиям, в одноименном цикле сонетов эти существа ни разу не упомянуты).

Мгла над Иннсмутом

I

В зиму с 1927-го на 1928 год федеральное правительство проводило засекреченное расследование некоторых странных инцидентов, имевших место в старом портовом городе Иннсмут, в штате Массачусетс. Впервые известие об этом было предано огласке в феврале, после серии рейдов и арестов, за которыми последовала череда поджогов и взрывов – само собой, с соблюдением надлежащих предосторожностей – огромного числа обветшалых, полусгнивших и, как считалось, пустующих домов у заброшенных пирсов. Нелюбопытные обыватели сочли эти облавы очередным эпизодом сумбурной войны с пьянством[14]. Те же, кто более пристально следил за новостями, были поражены лавиной арестов, равно как и пугающей численностью вооруженных отрядов, брошенных производить эти аресты, и таинственностью дальнейшей судьбы арестованных. Никто после не слышал ни о судебных процессах, ни даже о предъявлении кому-то внятных обвинений; никто из задержанных не был впоследствии замечен ни в одной из тюрем страны. Распространялись какие-то туманные слухи об эпидемии и концентрационных лагерях, а позднее – о распределении арестованных по разным военно-морским и армейским тюрьмам, но ничего конкретного так и не выявилось. Сам же Иннсмут практически обезлюдел и лишь с недавних пор стал подавать первые признаки медленного возрождения.

Негодующие выступления ряда либеральных организаций спровоцировали долгие кулуарные дискуссии; тогда представителей общественности пригласили посетить ряд неких лагерей и тюрем, и после этих визитов все удивительным образом быстро присмирели и затихли. С газетчиками же справиться оказалось куда труднее, но и они, похоже, в конце концов пошли на сотрудничество с властями. Лишь одна газета – таблоид, который никто не принимал всерьез по причине его безалаберной редакционной политики, – написала про целую глубоководную субмарину, якобы выпустившую несколько торпед по морскому дну близ Рифа Дьявола. Но это заявление, случайно подслушанное в популярной у местных моряков прибрежной таверне, представилось мне надуманным – ведь невысокий черный риф лежал ни много ни мало в полутора милях от иннсмутской гавани.

Жители округа и соседних городов судачили меж собой о странностях Иннсмута, но с чужаками не откровенничали. Вообще же разговоры о вымирающем и почти опустевшем городе ходили на протяжении чуть ли не целого века, и вряд ли можно было сказать про него нечто еще более пугающее и фантастичное, чем то, о чем люди тихо шептались и нехотя вспоминали в недавние годы. Многие события прошлого приучили их к скрытности, так что выпытывать у них что-нибудь было бесполезно. Кроме того, они и впрямь мало что знали; ибо бескрайние солончаковые болота, мрачные и безлюдные, отвадили обитателей окрестных городков от посещения Иннсмута.

Но я наконец-то собираюсь приподнять завесу молчания над теми событиями. Ибо уверен: дело это настолько важное, что, если я хотя бы намеком упомяну о находках, столь ужаснувших участников иннсмутского расследования, от этого не будет никакого вреда, ну разве что вызовет у публики отвращение и шок. Кроме того, эти находки, вероятно, можно объяснить по-разному. Не знаю, в полном ли виде история Иннсмута была пересказана мне, но у меня есть веские причины не углубляться во все детали. Ибо мой рассказчик был теснее связан с этим делом, чем иной обыватель, и его рассказ подтолкнул меня к выводам, которые еще вынудят меня радикально изменить мою жизнь…

Ведь это я спешно покинул Иннсмут ранним утром шестнадцатого июля 1927 года, и именно я обратился к правительственным чиновникам с призывом начать расследование и предпринять срочные меры в связи со всеми этими событиями. Я держал язык за зубами, пока события еще были свежи в памяти и не существовало внятного объяснения их подоплеки и природы; но теперь, когда это уже дело прошлое и интерес общественности к нему схлынул, меня гложет странное желание поведать о нескольких страшных часах, проведенных мной в печально известном и объятом мглой тайны морском порту, где поселились смерть и богомерзкое уродство. Этот рассказ поможет мне восстановить веру в здравомыслие и убедить себя, что не я один пал жертвой кошмарных галлюцинаций. Он также поможет мне решиться на некий ужасный шаг, который мне еще предстоит сделать…

Я никогда не слышал об Иннсмуте до того самого дня, как увидел его в первый – и пока что последний – раз в жизни. Я отмечал достижение совершеннолетия поездкой по Новой Англии, положив целью изучение местных достопримечательностей и древностей, а также моей родословной, и планировал отправиться из старинного Ньюберипорта прямиком в Аркхем, родовое гнездо моей матушки. Автомобиля у меня не было, и я путешествовал на поездах, автобусах и перекладных, всегда выбирая самый дешевый маршрут.

В Ньюберипорте мне посоветовали добраться до Аркхема поездом на паровозной тяге, и только оказавшись у железнодорожной кассы и опешив от дороговизны билета, я впервые услышал об Иннсмуте. Жирный, с пройдошливой ухмылкой, билетер, который по говору не показался мне уроженцем здешних мест, посочувствовал моей бережливости и дал совет, не пришедший в голову никому из тех, кто консультировал меня перед дорогой.

– Я б на вашем месте проехал туда на старом автобусе, – сказал он задумчиво, – правда, его тут не больно жалуют – ведь он идет через Иннсмут, а вы, наверно, уже слыхали о нем, – вот люди и не любят на нем ездить. Автобусную линию содержит иннсмутец Джо Сарджент – но здесь, да и в Аркхеме, наверно, пассажиров у него кот наплакал. Странно, что этот автобус вообще еще остался. Билеты на него хоть и дешевые, но я ни разу не видел в нем больше двух-трех пассажиров – никто, кроме иннсмутцев, им не пользуется. Отходит от площади – остановка перед аптекой Хэммонда – в десять утра и в семь вечера, если только не поменяли расписание. С виду жалкий драндулет – я на нем ни разу не ездил…

Вот так я впервые узнал о существовании Иннсмута. Меня точно заинтересовало бы любое упоминание городка, отсутствующего на расхожих картах или не упомянутого в современных путеводителях, и странная манера билетера говорить так уклончиво вызвала у меня естественное любопытство. Городок, к которому местные жители испытывают столь явную неприязнь, подумалось мне, всяко должен быть чем-то заслуживающим внимания туриста; и раз уж он находился по дороге в Аркхем, мне захотелось непременно сделать там остановку, поэтому я попросил билетера рассказать о городке поподробнее. Он согласился весьма охотно и начал вещать, не скрывая пренебрежительного отношения к теме своего монолога.

– …Иннсмут? Ну что тут можно сказать… чудной такой, доложу, городишко в устье реки Мануксет. Раньше, еще до войны 1812 года, был большой город с морским портом, да в последние сто лет все там разладилось, одна память осталась от былого величия. Теперь даже железнодорожного сообщения с ним нет – Бостонско-Мэнскую ветку туда так и не дотянули, а местная чугунка от Раули уже много лет как бурьяном поросла. Я вам так скажу: пустых домов там сейчас больше, чем осталось жителей, которые, считай, ничем уже и не занимаются, окромя ловли рыбы да омаров. Теперь вся торговля процветает либо здесь у нас, либо в Аркхеме, либо в Ипсвиче. Когда-то там было несколько фабрик, а теперь ничего, считай, нет – один аффинажный заводишко, и тот раскочегаривается раз в год по обещанию. Одно время, правда, этот завод был крупным предприятием; старик Марш, его владелец, был побогаче Пирпонта Моргана. Тот еще старый гусак! Теперь вот сидит сиднем дома. Люди говорят, у него к старости то ли кожная болезнь развилась, то ли какая-то хвороба костей выявилась, вот он на людях и перестал появляться. Он приходится внуком капитану Овидию Маршу, который и начал заниматься очисткой золота. А мать его была вроде как иностранка – говорят, с островов Южных морей… Знали бы вы, как все тут галдели, когда он женился на девушке из Ипсвича, пятьдесят лет тому. Тут у нас всегда по поводу иннсмутцев галдят – потому здешние и те, кто с соседних городов, всегда стараются скрыть свое кровное родство с иннсмутскими. Но по мне, дети и внуки Марша выглядят не ужаснее прочих. Мне местные на них пальцем указывали… Хотя, ежели подумать, то его старшие дети чего-то давненько не появлялись… А вот самого старика я вообще ни разу в жизни не видел.

А отчего все так взъелись на этот Иннсмут? Ну, молодой человек, вы особенно не берите в голову все, что люди здесь говорят. Завести их трудно, а уж коли завелись, то не остановишь. Об Иннсмуте всякие истории рассказывают – и всё ведь втихаря, украдкой, – считай, последние лет сто, и, по-моему, тут все дело в людском страхе, а больше ни в чем. Какие-то из этих историй вызовут у вас смех, и только – ну, например, о том, будто старый капитан Марш обделывал делишки с дьяволом и переманивал бесенят из ада в Иннсмут на жительство, или о каком-то дьявольском ритуале и жутких жертвоприношениях в гиблых местах возле пирсов, на которые случайно наткнулись в 1845 году или вроде того… Сам-то я родом из Пантона, что в Вермонте, и во все эти бредни не верю.

Вам бы, правда, стоило послушать рассказы наших старожилов о черном скалистом массиве недалеко от берега – Риф Дьявола, так его называют. Он возвышается над морем и редко когда весь уходит под воду, но и островом его не назовешь. Говорят, на этом рифе обитает целое воинство дьяволов, которых изредка там замечают: они то лежат на нем, то прячутся в пещерах на его вершине. Весь этот риф – неровная, изрезанная волнами гряда скал в миле от берега или поболее, и уже на исходе торгового судоходства моряки обычно делали большой крюк, лишь бы не напороться на этот проклятый риф. Ну, то есть те моряки, кто не был родом из Иннсмута… А недолюбливали они старого капитана Марша за то, что он, по слухам, частенько высаживался на риф по ночам во время отлива. Ну, может, он и впрямь высаживался, потому как, доложу я вам, скалы там шибко занятные, или, может, он искал там спрятанную добычу пиратов – а может, даже и нашел что… Но еще люди говорили, что именно там он обделывал свои делишки с нечистой силой. Если хотите знать мое мнение, у этого рифа дурная слава именно из-за капитана Марша.

А было это еще до большой эпидемии 1846 года, что выкосила больше половины жителей Иннсмута. Тогда так и не установили, в чем причина их напастей, но, по моему разумению, ту дурную болезнь к ним занесли морячки из дальних плаваний, из Китая или еще откуда-то. Страшная была хворь, что и сказать, – из-за нее по городу бунты прокатились и творились всякие кошмарные дела, но я так думаю: за пределы города не выползла она. Вот из-за этой самой болезни город зачах, а после так и не оправился. Сейчас там живут человек триста-четыреста, не больше.

Но я так скажу: истинная причина дурного отношения к Иннсмуту – обычные расовые предрассудки. И я даже не осуждаю тех, кто их разделяет. Я и сам терпеть не могу этих иннсмутцев и ни за какие коврижки к ним в город не поеду. Вы, должно быть, знаете – хотя, судя по вашему выговору, вы с Запада, – что в те времена очень много кораблей из Новой Англии вели торговлю в сомнительных портах у берегов Африки, Азии, на островах Южных морей и бог знает где еще; и привозили они с собой из плаваний сомнительных людишек. Вы, может, слыхали о моряке из Салема, что вернулся домой с женой-китаянкой, и еще где-то на Кейп-Коде все еще обитает шайка туземцев с Фиджи.

Ну и естественно предположить, что подобные чужаки заселили Иннсмут. Городок всегда был напрочь отрезан от соседних поселков непроходимыми болотами да глубокими ручьями, так что мы толком и не знаем, как там у них обстоят дела. Но совершенно ясно, что старый капитан Марш наверняка привез домой каких-то диковинных существ – еще в те времена, когда все его три корабля выходили в море, то бишь в двадцатые-тридцатые годы. Факт: сегодня среди иннсмутцев встречается немало субъектов, прямо скажем, безобразной внешности… не знаю, как вам объяснить, но увидишь таких – и в холодный пот швырнет. Вы сразу заметите эту безобразность и в Сардженте, если поедете на его автобусе. У некоторых из них ненормально узкие головы, приплюснутые носы и выпученные блестящие глаза, которые никогда не закрываются, и с кожей у них явно что-то не так. Она огрубевшая и вся покрыта чешуйками, а шеи у них то ли в морщинах, то ли в складках. И лысеют они рано, уже в юности. Хуже всего выглядят взрослые мужчины. И вот еще что: я ни разу не видал их стариков! Это факт. Может, они сразу сдыхают, увидав себя в зеркале? Животные их тоже не выносят – раньше, когда еще не было автомобилей, у них лошади часто бесились.

Никто ни здесь, ни в Аркхеме или Ипсвиче не хочет с ними связываться, да и к ним тоже не подойди, когда они сами появляются тут в городе или когда кто-то из здешних пробует рыбачить в их водах. Странные дела: вблизи иннсмутской бухты всегда ходит рыба – крупная, жирная, а в других местах – ни рыбешки! Так вот: стоит вам забросить там сеть – они на вас сразу налетят со всех сторон и погонят прочь! Раньше они приезжали сюда по железной дороге; потом, когда их ветку закрыли, стали ходить пёхом до Раули и там садились на поезд, а теперь пользуются вот этим автобусным маршрутом.

Да, есть в Иннсмуте гостиница – называется «Гильман-хаус», – но навряд ли тамошние условия будут вам по душе. Не советую туда даже заходить. Лучше переночуйте здесь, завтра утром отправляйтесь в Иннсмут десятичасовым автобусом, а оттуда уедете в Аркхем вечерним автобусом, который отправляется в восемь. Приезжал туда пару лет назад один инспектор фабрик, так он снял номер в «Гильман-хаусе», и, доложу я вам, очень неприятные впечатления у него остались от того места. Похоже, у них там обретается сомнительный сброд, ведь тот инспектор слышал голоса из других номеров, – при том, что большинство номеров пустовало! – от которых у него мурашки по коже бегали. Ему почудилось, что лопочут иностранцы, но, по его словам, больше всего напугал один голос, который время от времени вступал в разговор. Голос этот звучал так ненатурально – как он выразился, был похож на хлюпанье – и так страшно, что он не смог даже раздеться и лечь в кровать. Так и просидел до утра не сомкнув глаз и чуть свет пустился оттуда наутек. А голоса галдели всю ночь!

Этот инспектор, Касей его фамилия, рассказывал, что иннсмутцы следили за ним во все глаза, словно сопровождали его… и вроде как все время были начеку. Захаживал он и на аффинажный завод Марша – говорит, очень странное предприятие в здании сукновальной фабрики у нижних порогов Манускета. Касей повторил все то, что я и без него слыхал. В бухгалтерских книгах у них черт ногу сломит, никаких следов какой бы то ни было деловой активности. Знаете, для нас всегда оставалось загадкой, откуда Марш берет золото, которое он там очищает. Они вроде никогда не занимались скупкой золота, а вот много лет назад их корабль вернулся в порт с большим грузом золотых слитков.

Еще люди говорили о диковинных драгоценностях, которыми моряки и работники аффинажного завода иногда приторговывали из-под полы, – кто-то видел пару раз эти цацки на женщинах из рода Маршей. Народ решил, что, должно быть, старый капитан Овидий Марш выменял эти украшения у туземцев в каком-нибудь заморском порту, потому как он всегда перед плаванием закупал горы стеклянных бус и побрякушек, какие мореплаватели обычно брали с собой для торговли с туземцами. А кто-то считал – и до сих пор считает, – что он нашел-таки пиратский клад на Рифе Дьявола. Но вот что странно. Старый капитан уже шестьдесят лет как умер, и ни один большой корабль не покидал иннсмутский порт со времен Гражданской войны; но тем не менее семья Маршей, как я слыхал, продолжает закупать безделушки. Может, иннсмутским дуралеям просто нравится напяливать их самим и красоваться друг перед другом, хе-хе… Бог их знает… может, они сами уже стали такими же дикарями, как каннибалы Южных морей и гвинейские туземцы?

Та эпидемия сорок шестого года погубила лучших из лучших в их городе. Как ни посмотри, теперь там проживает сомнительный народец. И Марши, и другие богатые семьи – такие же вырожденцы, как и прочие в Иннсмуте. Я же говорю: во всем городе осталось не больше четырехсот жителей, хотя улиц и домов там не счесть сколько. По моему разумению, там осталось одно жалкое отродье, которое в южных штатах называют «белой рванью»: хитрые, подлые, не признающие закон людишки, чья жизнь – сплошная тайна за семью печатями. Они вылавливают солидно рыбы и омаров и вывозят улов грузовиками. Странно, что рыба косяками приходит только в их бухту, а больше никуда. Да никто толком не знает, сколько их там вообще жителей! Когда туда приезжают школьные инспекторы да переписчики населения, они им задают ту еще работку! И точно вам говорю: любопытным приезжим, которые суют нос в чужие дела, в Иннсмуте не поздоровится! Я своими ушами слыхал, что там исчезли несколько заезжих бизнесменов и чиновников, а еще рассказывали – и это факт! – об одном бедолаге, который там свихнулся и теперь сидит в Данверсе[15]. Во какого страха они напустили на парня!

Потому-то я и говорю: на вашем месте я бы туда не ездил на ночь глядя, и сам я не горю желанием туда наведываться. Хотя, может, если поехать туда днем – риск не велик, но здешние будут хором вас отговаривать. Правда, ежели вам только посмотреть, что там и как, и ежели вы интересуетесь здешней стариной, то Иннсмут – то что надо!..

…Я провел несколько вечерних часов в публичной библиотеке Ньюберипорта в поисках сведений об Иннсмуте. Когда я приступал с расспросами к местным жителям в лавках, таверне, в гаражах и в пожарной части, то выяснялось, что завести с ними разговор об Иннсмуте еще сложнее, чем думал словоохотливый билетер на станции, и я решил не тратить время. Они отнеслись ко мне с необъяснимой подозрительностью, словно всякий, кто проявляет живой интерес к странному городу, по их мнению, был отмечен печатью порока. Клерк местного отделения Ассоциации молодых христиан категорически осудил мое желание посетить столь жалкое и убогое место; и все, с кем я успел побеседовать в городской библиотеке, высказались в таком же духе. Стало ясно, что в глазах образованной части горожан Иннсмут являл собой яркий пример общественного вырождения.

Найденные мной на библиотечных полках труды по истории округа Эссекс содержали мало сведений об Иннсмуте: город был основан в 1643 году, перед Революцией вырос в крупный центр кораблестроения, в начале XIX века стал цветущим торговым портом, а позже обратился в фабричный городок, чьим главным энергоресурсом была река Мануксет. Об эпидемии и волнениях 1846 года упоминалось походя, точно они составляли самые позорные страницы в истории округа. О периоде упадка Иннсмута тоже говорилось вскользь, хотя важность событий позднего периода его истории сомнений не вызывала. После Гражданской войны вся местная промышленность свелась к той самой аффинажной компании Марша, и торговля золотыми слитками оставалась последним видом некогда кипучей деловой активности города, помимо неизменного рыболовного промысла. При том, что из-за спада ценника на рыбу и успешной конкуренции со стороны крупных корпорантов рыболовство приносило все меньше дохода, в районе гавани рыба не переводилась никогда. Иностранцы селились там редко, и я нашел ряд завуалированных свидетельств, что поселения поляков и португальцев, пытавшихся осесть в этих краях, почему-то все распались, не закрепившись.

Наибольший мой интерес вызвало коротенькое упоминание о странных драгоценных изделиях, непонятно как связанных с Иннсмутом. Эти драгоценности явно были у местной публики притчей во языцех; так, упоминались некие предметы, демонстрируемые в музее Мискатоникского университета в Аркхеме и в зале экспозиций Исторического общества Ньюберипорта. Описания изделий были скудны и бессодержательны, но в них угадывалось подспудное указание на необычное происхождение этих украшений, так взбудоражившее меня, что я, несмотря на вечерний час, твердо решил увидеть своими глазами один из местных экспонатов, описанный как «крупное изделие причудливой формы»; вероятно, нечто вроде тиары. Теперь оставалось только это как-то устроить.

Хранитель библиотеки дал мне записку для куратора Общества, миссис Анны Тилтон, жившей неподалеку, и после недолгих объяснений старушка оказалась столь любезна, что провела меня в уже закрытое для посетителей здание, благо было еще не слишком поздно. Коллекция оказалась и впрямь довольно впечатляющей, но, пребывая в волнении, я ни на что другое глядеть не мог, кроме как на угловой шкаф, в котором лежал странный предмет, поблескивающий в сиянии электрических ламп. Даже не обладая неким особо утонченным чувством прекрасного, я буквально обмер при виде диковинного артефакта, рожденного чьей-то по-неземному богатой фантазией. Он лежал на пурпурной бархатной подушечке; даже теперь я едва ли смогу точно описать увиденное мною, хотя это была, как явствовало из описания, «тиара». Довольно высокая спереди, с крупными, неровными боковинами, эта вещь словно предназначалась для головы причудливой эллиптической формы. Тиара почти что целиком была изготовлена из золота; странный светлый глянец указывал на необычный сплав золота со столь же красивым металлом непонятной природы. Изделие находилось почти в идеальном состоянии, и можно было часами стоять перед ним, изучая изумительные чарующе причудливые орнаменты – какие-то просто геометрические, другие выдержанные в морской тематике, – с изысканным мастерством вычеканенные или рельефно выбитые на поверхности.

И чем дольше я смотрел на этот предмет, тем больше он меня завораживал; и к этой завороженности примешивалось некое странное ощущение тревоги, смутное и необъяснимое. Сперва я решил, что мое волнение вызвано необычным характером тончайшего мастерства, казавшегося потусторонним. Все прочие произведения искусства, какие я видел ранее, либо были созданы в известных традициях культуры той или иной расы или народа, либо представляли собой нарочитые модернистские отклонения от любых узнаваемых норм. Но эта тиара не была ни тем, ни другим. Ее создали в какой-то канонической технике, доведенной до высочайшего уровня совершенства, но эта техника была абсолютно далека от любого – европейского или азиатского, древнего или современного – стиля из тех, что я знал или чьи образцы я видел. Создавалось впечатление, что это филигранное творение мастера из иного мира.

Позже я осознал, что охватившая меня тревога возникла под действием другого, вероятно более мощного, импульса: изобразительных мотивов в причудливых орнаментах тиары, перемежающихся с математической точностью. Эти орнаменты словно намекали на далекие тайны и невообразимые бездны времени и пространства, а монотонно повторяющиеся в рельефных фигурах морские мотивы обрели вдруг почти что зловещую суть. Среди образов угадывались сказочные чудища, причудливо сочетающие жуткое уродство и бесстыдство людей с отчужденной бесчеловечностью рыб и земноводных. Они вызывали у меня некие навязчивые и неприятные псевдовоспоминания, как если бы это были некие таинственные образы, всплывшие из жуткой пучины первобытной памяти. Временами чудилось мне, что рельефные контуры этих нечестивых людей-рыб сочатся ядовитой эссенцией неведомого и беспощадного зла.

Странным контрастом жутковатому виду тиары была ее короткая и прозаичная история, которую мне поведала миссис Тилтон. В 1873 году эту тиару буквально за гроши сдал в ломбард на Стейт-стрит пьяный житель Иннсмута, вскоре после того зарезанный в уличной драке. Историческое общество выкупило ее у хозяина ломбарда и сразу выставило на обозрение, отведя находке видное место в экспозиции. Экспонат снабдили этикеткой, на которой указали местом вероятного изготовления тиары Восточную Индию или Индокитай, хотя эта атрибуция отдавала откровенной произвольностью.

Старая миссис Тилтон, сравнив все возможные гипотезы о происхождении тиары и ее появлении в Новой Англии, была склонна считать, что изделие находилось в пресловутом пиратском кладе, найденном капитаном Овидием Маршем. Справедливость мнения, между прочим, нашла подтверждение в настойчивых предложениях о выкупе тиары за огромные деньги, которые стали поступать Обществу от семейства Маршей, как только те прознали о ее местонахождении. Они неустанно делают их и по сей день, несмотря на решительный отказ Общества расстаться с артефактом. Проводив меня из здания, добрая старушка дала понять, что с пиратской версией происхождения богатства Маршей единодушно согласны далеко не самые глупые жители этого края. В ее же собственном отношении к объятому мглой Иннсмуту – где она сама никогда не бывала – сквозило отвращение к общине, которая в культурном смысле пала ниже некуда. Миссис Тилтон уверила меня, что слухи о распространенном в городе ритуале поклонения морскому черту отчасти подтверждались существованием странного тайного культа, бытующего там и охватившего приверженцев всех канонических вероисповеданий.

Этот культ назывался, по ее словам, «Эзотерическим Орденом Дагона» и без сомнения был вульгаризированным квазиязыческим верованием, занесенным туда с Востока еще в прошлом веке – в ту самую пору, когда рыбные места Иннсмута внезапно оскудели. Его распространение среди малограмотных простолюдинов – дело вполне естественное, если учесть нежданное возвращение рыбного изобилия в иннсмутских водах. Адепты Ордена в самом скорейшем времени стали пользоваться в городе огромным влиянием, полностью вытеснив местных франкмасонов и заняв под свою штаб-квартиру старый масонский храм на площади Нью-Черч-Грин.

Все это, по мнению набожной старухи, служило разумным поводом игнорировать сей очаг упадка и деградации. Я же, напротив, увидел лишний довод в пользу поездки. К моему любопытству энтузиаста архитектуры и истории теперь еще добавился и азарт антрополога-любителя – и я, находясь в возбужденном предвкушении путешествия, почти всю ночь не сомкнул глаз в своей крошечной комнатушке в общежитии Молодых христиан.

II

Наутро около десяти часов я уже стоял с небольшим саквояжем в руках перед аптекой Хэммонда на старой площади Маркет-сквер. В ожидании иннсмутского рейсового автобуса я наблюдал за горожанами: к остановке не подошел ни один, и люди в основном шатались без дела по улице или забредали в таверну «Айдол ланч» на дальнем околотке площади. Похоже, говорливый билетер ничуть не преувеличил неприязни, которую здешние жители испытывали к Иннсмуту и его обитателям. Через несколько минут небольшой автобус, грязно-серого цвета и неописуемо дряхлый, протарахтел по Стейт-стрит, развернулся и затормозил у тротуара рядом со мной. Я сразу догадался, что именно он мне и нужен; эту догадку подтвердила прикрепленная к лобовому стеклу табличка с выцветшей надписью: АРКХЕМ – ИННСМУТ – НЬЮБЕРИПОРТ.

В салоне было всего три пассажира: смуглые неопрятные мужчины крепкого сложения с мрачными лицами; когда автобус остановился, они, неуклюже волоча ноги, высадились из него и пошли вверх по Стейт-стрит – молча и едва ли не крадучись. За ними появился и водитель; он направился в аптеку – видимо, за покупками. «Ага, – подумал я, – это и есть Джо Сарджент, о котором мне рассказывал билетер». И не успел я внимательно его рассмотреть, как накатила волною оторопь, которую я не мог ни обуздать, ни объяснить. Мне вдруг стало ясно, почему здешние жители не хотят ни ездить на автобусе, владельцем и водителем которого был Сарджент, ни посещать город, где проживал этот человек и его земляки.

Когда водитель вышел из аптеки, я присмотрелся к нему и попытался понять причину произведенного им на меня неприятного впечатления. Это был тощий сутулый мужчина чуть меньше шести футов росту, в поношенном синем сюртуке и потрепанной кепке для гольфа. На вид ему было лет тридцать пять, но из-за глубоких морщинистых складок на шее он мог бы казаться старше, если бы не его туповатое, ничего не выражающее лицо. У него была узкая голова, выпученные водянисто-голубые глаза, которые, похоже, никогда не моргали, приплюснутый нос, маленький покатый лоб и такой же подбородок и, что особенно бросалось в глаза, – недоразвитые ушные раковины. Над его длинной толстой верхней губой и на пористых землистых щеках не замечалось никакой растительности, кроме очень редких желтоватых волосков, торчащих курчавящимися клоками, причем в некоторых местах его лицо было покрыто странными струпьями, точно его поразила экзема. Его большие, с набрякшими венами, руки имели странный серовато-голубой оттенок. Пальцы были непропорционально коротки и расположены так близко друг к другу, что странным образом казалось, будто их связывают между собой кожистые перепонки.

Пока водитель шел к автобусу, я отметил про себя его нелепую шаркающую походку и необычайно длинные ступни. Разглядывая их, я невольно задумался, где же он покупает себе подходящую по размеру обувь. Весь он был какой-то скользко-маслянистый, что лишь усугубило мою неприязнь. Он явно изо дня в день только и делал, что крутил руль своего тарантаса да шатался по рыбным складам, – об этом свидетельствовал исходящий от него сильный запах тухлой рыбы. Но какие чужие крови были в нем намешаны – я мог лишь догадываться. Его странная внешность не выдавала в нем ни азиата, ни полинезийца, ни левантийца[16] или негроида, но я теперь понимал, отчего люди считали его инородцем. Впрочем, я бы сказал, что в нем угадывались черты не чужеземного происхождения, а генетического вырождения.

Я огорчился, поняв, что буду единственным пассажиром в автобусе. Меня, честно говоря, совсем не обрадовала перспектива ехать одному в компании с этим водителем. Но время отправления приближалось, и, поборов сомнения, я вошел в салон следом за ним и протянул ему доллар, пробормотав единственное слово: «Иннсмут». Он с любопытством смерил меня взглядом и без лишних слов вернул сорок центов сдачи. Я выбрал себе место далеко позади водительского сиденья, прямо у него за спиной, потому что мне хотелось во время поездки полюбоваться морским берегом.

Наконец рыдван дернулся с места и с грохотом покатил по Стейт-стрит мимо старых кирпичных домов, выпуская из выхлопной трубы клубы сизого дыма. Глядя на идущих по тротуару пешеходов, я подумал: они всем своим видом хотят показать, что не видят этот автобус… Когда мы свернули налево на Хай-стрит, дорога стала ровнее; автобус резво промчался мимо импозантных старых особняков времен молодой республики и еще более древних фермерских колониальных домов. Потом мы пересекли реки Лоэр-Грин и Паркер-ривер и оказались среди бесконечно-однообразных просторов прибрежной равнины.

День был теплый и солнечный, но береговой пейзаж, перемежающий песчаные дюны с зарослями тростника и чахлыми кустарниками, становился все более пустынным. Из окна я видел голубые воды океана и песчаный берег острова Плам. Вскоре мы свернули с главного шоссе на Раули и Ипсвич и поехали по узкому проселку почти вплотную к песчаному взморью. Вокруг не было видно ни единой постройки; судя по состоянию дороги, в этих краях редко передвигались на автомобилях. По обветренным телефонным столбам ползли лишь два провода. То и дело мы ехали по старым деревянным мостам над ручьями, убегавшими в глубь материка и служившими природной преградой между этим пустынным краем и остальным штатом.

Порой я замечал темные пни и останки фундаментов, торчащие из зыбучих песков, и мне вспомнилась старинная легенда, о которой я прочитал в книге по истории здешних мест. Легенда гласила, что некогда это был благодатный и плотно населенный край, но все резко изменилось после иннсмутского поветрия 1846 года. Как повелось у недалеких фермеров, эти перемены сразу стали связывать с произволом неких тайных темных сил. На самом деле причиной запустения стала бездумная вырубка прибрежных лесов, лишившая местную почву надежной защиты и открывшая путь для скорого наступления берегового песка, приносимого дующими с моря ветрами.

И вот остров Плам скрылся из виду, и слева я увидел бескрайние просторы Атлантики. Наша узкая дорога начала карабкаться вверх по крутому склону, и меня вдруг охватило неприятное беспокойство, когда я заметил впереди одинокий горный хребет, где ухабистый проселок встречался с небом. Можно было подумать, что автобус готов без остановки продолжить движение вверх по склону, чтобы через несколько миль оторваться от земли и слиться с неведомой тайной эфира и загадочных небес. Запах моря неожиданно стал каким-то зловещим, а сутулая спина молчаливого водителя и его узкая голова показались мне еще более омерзительными. Глядя на него, я заметил, что его затылок, как и лицо, практически безволосый, и лишь местами из сизой чешуйчатой кожи торчали редкие желтые пряди.

Затем мы достигли вершины хребта, и моему взору открылась широкая долина, где Мануксет впадал в море к северу от длинной гряды скал с высочайшим пиком Кингспорт-Хед; гряда уходила в сторону полуострова Кейп-Энн. На дальнем туманном горизонте я мог различить лишь величественный профиль пика, увенчанный диковинным старинным домом, упоминавшимся во многих легендах; но в какой-то момент мое внимание привлекла открывшаяся прямо под нами панорама города. И тут я понял, что это и есть окутанный мглой тайны Иннсмут.

В этом широко раскинувшемся городе с довольно плотной застройкой меня сразу же неприятно поразило отсутствие признаков кипучей жизни. Над крышами торчали легионы печных труб, но дымок вился лишь из очень немногих. Три высокие серые башни отчетливо выделялись на фоне морского горизонта. Шпиль на одной из них давно обвалился, и на ней, как и на ее соседке, вместо циферблата часов зиял черный провал. Необъятная для взора масса провисающих двускатных крыш и ветхих фронтонов с пронзительной ясностью обличала явный и далеко зашедший упадок. По мере продвижения по пустынной дороге я все отчетливее видел, что многие крыши держатся лишь на куцых обломках стропил, а некоторые обвалились целиком. Еще я заметил несколько крупных особняков в георгианском стиле, с куполообразными башенками и смотровыми площадками на крышах. Они располагались на приличном расстоянии от набережной; по меньшей мере два из них были в хорошем состоянии. От построек из города в глубь материка тянулись покрытые ржавчиной и травой рельсы брошенной железнодорожной ветки с телеграфными столбами без проводов по обеим ее сторонам да еле заметные ленты старых проселочных дорог на Раули и на Ипсвич.

Приметы запустения особенно бросались в глаза в прибрежных кварталах, но и там я сумел разглядеть белую колокольню над неплохо сохранившимся кирпичным зданием, с виду – небольшим заводом. Гавань, давно заметенную песком, ограждал от моря древний каменный волнорез, на котором, напрягши зрение, я различил крохотные фигурки рыбаков; на самом его краю высились останки фундамента от давно не существующего маяка. От каменного волнореза в глубину гавани длинным языком тянулась песчаная коса, на которой я заметил несколько ветхих лачуг, причаленные плоскодонки да разбросанные верши для ловли омаров. Единственное глубокое место в бухте, похоже, было там, где река разливалась позади здания с колокольней и потом резко изгибалась к югу, прежде чем встретиться с океаном в самом конце волнореза.

Там и сям вдоль берега торчали прогнившие руины пирсов; те, что были в южной части гавани, казались давным-давно заброшенными и полностью изъеденными гнилью. А далеко в море, несмотря на прилив, я заметил длинную черную полосу, едва виднеющуюся над водой и навевавшую мысли о древней тайной пагубе. Это, вероятно, и был печально знаменитый Риф Дьявола. Глядя на него, помимо мрачного отвращения я вдруг ощутил некую необъяснимую тягу к нему; как ни странно, эта его смутная притягательность встревожила меня гораздо больше, нежели первоначальное отвращение.

На дороге нам никто не встретился, и вскоре мы поехали мимо заброшенных ферм в разной стадии упадка. Потом я заприметил несколько обитаемых домов – их выбитые окна были законопачены тряпьем, а дворы усеяны битыми ракушками и дохлой рыбой. Раз или два я видел взрослых мужчин, вяло копающихся на пустых огородах или выковыривающих из берегового песка моллюсков, да чумазых детишек с обезьяньими личиками, игравших подле заросших бурьяном крылец своих домов. Вид этих людей показался мне даже более гнетущим, чем самые унылые городские пейзажи, поскольку в их движениях, а также почти на всех лицах проступало нечто противное и даже противоестественное, – хотя я и не смог бы четко сформулировать, за счет чего создавалось такое впечатление. На секунду картинка за автобусным окном словно бы напомнила мне гравюру из какой-то книги; не иначе как я разглядывал ее в состоянии исключительного ужаса и подавленности. Но это мимолетное и недооформленное воспоминание промелькнуло очень быстро – и испарилось.

Когда автобус съехал со склона в низину, я уловил в неестественной тишине далекий шум водопада. Здесь покосившиеся некрашеные домишки плотно теснились друг к другу по обеим сторонам дороги и больше походили на городские постройки, нежели те лачуги, что остались позади. За лобовым стеклом теперь я мог видеть только улицу. Я сразу заметил участки, где проезжая часть некогда была вымощена булыжниками, а тротуары выложены кирпичом. Все дома в этой части города были явно заброшены, и между ними то и дело попадались небольшие пустыри, где лишь обвалившиеся дымоотводы и закопченные стены подвалов скорбно напоминали о кипевшей тут некогда жизни. Всюду стоял скверный рыбный смрад.

Вскоре показались перекрестки и развилки улиц: те, что слева, убегали к прибрежным кварталам, где на немощеных улицах царило убогое запустение, а те, что справа, вели в мир былой роскоши. До сих пор я еще не увидел ни единого человека на городских улицах, зато в домах появились скудные приметы жизни: портьеры на окнах, драные половики у порогов, старенькие автомобили у дверей. Проезжая часть и тротуары были здесь в заметно лучшем состоянии, чем в иных частях города; хотя большинство деревянных и каменных домов были явно старой постройки – начала девятнадцатого века, – все они оставались вполне пригодными для проживания. Очутившись в этом богатом районе, сохранившемся с прошлого века, я, как истый любитель древности, сразу избавился и от гадливости, которую провоцировала вездесущая рыбная вонь, и от подсознательного чувства угрозы.

Но окончание поездки ознаменовалось для меня потрясением весьма неприятного свойства. Автобус выехал на открытую площадь, по обе стороны которой высились церкви, а в центре виднелись грязные остатки круглой клумбы. Но тут мое внимание привлекло величественное здание с колоннами на перекрестке справа. Некогда белая краска на его стенах посерела и во многих местах облупилась, а черно-золотая вывеска на каменном постаменте настолько потускнела, что я лишь с превеликим усилием смог прочитать слова «Эзотерический Орден Дагона». Значит, это бывший масонский храм, занятый теперь неоязычниками! Пока я разбирал блеклые литеры на постаменте, с дальней стороны улицы раздался пронзительный бой надтреснутого колокола. Я поспешно повернул голову и выглянул в окно.

Звуки колокола доносились с приземистой каменной церкви в псевдоготическом стиле, явно выстроенной гораздо позже, чем окрестные дома; у нее был непропорционально высокий подвальный этаж, где все окна были наглухо закрыты ставнями. Хотя обе стрелки на башенных часах отсутствовали, я сосчитал пронзительные удары и понял, что бой возвестил одиннадцать часов. И тут мои мысли о времени внезапно были сметены мимолетным, но необычайно отчетливым видением и волной неминучего ужаса, обуявшего меня, прежде чем я смог догадаться, в чем, собственно, дело. Дверь в церковный погреб была распахнута, и в проеме виднелся прямоугольник кромешной тьмы. Когда я заглянул в дверной проем, некая фигура стремительно возникла и исчезла – или мне так показалось – на его фоне, заставив меня невольно заподозрить нечто ужасное. Впрочем, если рассудить здраво, в этой фигуре ничего кошмарного не было – и быть не могло!

Это был человек – не считая водителя, первый увиденный мной после того, как автобус въехал в центральную часть города, – и, не будь я в столь возбужденном состоянии, я бы не усмотрел в нем ничего ужасного. Через мгновение я догадался, что увидел пастора в диковинном ритуальном облачении, которое стало общепринятым после того, как Орден Дагона изменил обряды в местных церквах. И то, что, по всей видимости, привлекло мое внимание и вызвало мимолетный приступ необъяснимого ужаса, оказалось высокой тиарой на его голове – почти точной копией той, что миссис Тилтон показывала мне недавно. Да, именно эта тиара, взбудоражив мою фантазию, заставила меня приписать зловещие черты человеку в странном облачении, которого я заметил в темном церковном подвале. Так что, сделал я вывод, нет ровным счетом никакого разумного объяснения охватившему меня приступу паники. Ничего удивительного, что местный таинственный культ использует в качестве атрибута своего ритуального облачения диковинный головной убор, который, как считали местные жители, попал сюда загадочным образом – вроде как из старинного клада.

Только теперь на тротуаре появились редкие прохожие – молодежь отталкивающей наружности, передвигавшаяся смешанными молчаливыми группками по двое-трое. Кое-где в нижних этажах обветшалых зданий располагались мелкие лавчонки с вылинявшими вывесками, и, пока мы ехали мимо, я заметил один-два припаркованных грузовичка. Шум падающей воды стал громче, и вскоре я увидел впереди реку, протекавшую по довольно глубокому ущелью, через которое был перекинут широкий мост с железными перилами; дальше за мостом виднелась большая площадь. Когда автобус с грохотом катил по мосту, я глазел по сторонам, рассматривая фабричные здания на поросшем травой пустыре впереди. Река под мостом была полноводная, и я заметил справа выше по течению два мощных водопада и минимум еще один – чуть ниже. На мосту рев низвергающейся воды стал чуть ли не оглушающим. Миновав мост, автобус выехал на большую полукруглую площадь и подкатил к фасаду высокого, увенчанного куполом здания с остатками желтой краски на стенах и с полустертой вывеской, гласившей, что это и есть «Гильман-хаус».

Я с облегчением вышел из автобуса и, зайдя в обшарпанный вестибюль гостиницы, сразу же пристроил свой саквояж в гардеробе. В вестибюле я увидел только старика-портье – причем без характерных черт этого, как я его окрестил, «иннсмутского экстерьера», – но решил не задавать ему лишних вопросов, памятуя о замеченных в этой гостинице странностях. Вместо того я вышел на площадь и, увидев, что автобус уже уехал, оглядел окрестности оценивающим взглядом.

С одной стороны вымощенная булыжником площадь граничила с рекой, а с другой была окаймлена полукругом кирпичных зданий начала девятнадцатого века, с высокими двускатными крышами; от площади лучами разбегались улицы – на юг, юго-восток и юго-запад. Уличных фонарей явно недоставало, и все они были оснащены маломощными лампами накаливания, так что я лишний раз порадовался своему решению покинуть этот город еще до наступления темноты, – хотя, насколько я знал, сегодня ночь обещала быть ясной и лунной. Все здания были в сносном состоянии, и я заметил не меньше дюжины работающих заведений – в их числе сетевую бакалею «Ферст нэшнл», дешевую столовую, аптеку и контору по оптовой торговле рыбой. Далеко в восточной части площади, у самой реки, зазывала приоткрытыми дверями контора единственного промышленного предприятия в городе – аффинажной компании Марша. На глаза мне попались человек семь горожан, и я насчитал четыре или пять легковых автомобилей и грузовиков, стоявших без движения в разных углах площади. Судя по всему, это и был центр деловой и общественной жизни Иннсмута. Посмотрев на восток, на горизонте я заметил водную гладь гавани, на фоне которой высились развалины некогда красивых георгианских башен. Ближе ко взморью, на противоположном берегу реки, виднелась белая колокольня над зданием – как можно было догадаться, над аффинажным заводом Марша.

Сам не знаю, почему я решил начать расспросы в сетевой бакалее, чьи сотрудники вряд ли были родом из Иннсмута. Я быстро нашел старшего – юношу лет семнадцати – и, к своей радости, отметил его сообразительность и учтивость. Казалось, малый был не прочь поболтать, и очень скоро я выведал, что в городе ему все не нравится: и рыбный смрад, и нелюдимые жители. Его явно радовала возможность перекинуться парой слов с приезжим. Он был родом из Аркхема, а здесь снимал квартиру у семьи, переехавшей из Ипсвича, и в каждый выходной, если выпадала такая возможность, сразу же возвращался к родителям. Те не одобряли его работу в Иннсмуте, но сюда его назначило руководство торговой сети, и ему не хотелось потерять место.

В Иннсмуте, по словам юноши, не сыскать ни публичной библиотеки, ни торговой палаты; но зато здесь трудно заблудиться. Улица, по которой я шел от гостиницы, называлась Федерал-стрит, к западу от нее пролегали благополучные кварталы на Брод, Вашингтон, Лафайет и Адамс-стрит, а к востоку – приморские трущобы. Именно в этих трущобах – вдоль Мейн-стрит – я смогу найти старинные георгианские церкви, но они давно уже заброшены. Было бы разумно не привлекать внимания тамошних обитателей – особенно в районах к северу от реки, где люд живет крайне неприветливый. Бывало, и не раз, что приезжие там бесследно исчезали.

Некоторые места в городе считались чуть ли не запретной территорией – это он узнал на своей шкуре. Не стоит, к примеру, долго задерживаться около аффинажного завода Марша или возле действующих церквей либо бродить вокруг храма Ордена Дагона на площади Нью-Черч-Грин. Местные церкви отличались странностями; от них решительно отреклись все единоверцы из прочих мест, потому что там явно практиковали очень уж странные обряды, а их священники носили очень уж диковинные облачения. Их вера явно была основана на ереси и тайных культах, которые включали элементы неких чудесных превращений, способствующих распространению на нашей земле телесной распущенности. Духовник моего собеседника – доктор Уоллес из Методистской евангелической церкви Эсбери в Аркхеме – настоятельно рекомендовал ему держаться подальше от городских храмов.

Что же до самих обитателей Иннсмута, то юноша не мог сказать о них ничего определенного. Они отличались чрезвычайной скрытностью и крайне редко показывались на свет – точно лесные звери, обитающие в земляных норах. Невозможно было представить, как они вообще проводят свои дни, помимо рыбалки, которой занимались от случая к случаю. Возможно (если судить по количеству потребляемого ими нелегального спиртного), они целыми днями пребывали в алкогольном отупении. Их всех объединяли прочные узы угрюмого братства или тайного знания и некая ненависть к внешнему миру, точно у них имелся доступ к каким-то иным, более предпочтительным для них сферам бытия. У многих из них была пугающая внешность – особенно немигающие выпученные глаза, – а уж их голоса могли повергнуть в дрожь неподготовленного человека. От их обрядовых песен, доносившихся по ночам из храмов, пробирал мороз по коже – особенно во время их главных праздников или всеобщих бдений, отмечавшихся дважды в год, 30 апреля и 31 октября.

Они обожали воду и много плавали в реке и в гавани. Часто устраивали заплывы на скорость к Рифу Дьявола, и в такие дни все, кто был физически крепок, выползали на свет божий и принимали участие в состязании. Правда, если подумать, на глаза в этом городе попадались лишь относительно молодые люди, причем у тех, кто сильно постарше, почти у всех без исключения, на лицах проявлялись признаки какого-то дефекта или уродства. А если исключения и встречались, то это были люди вообще без каких-либо признаков физических отклонений – вроде старика портье в гостинице, – и оставалось лишь гадать, куда подевались представители старого поколения горожан и не был ли «иннсмутский экстерьер» признаком неведомой и медленно прогрессирующей болезни, которая с годами внешне проявлялась все сильнее. Ведь только крайне редкое заболевание могло бы вызвать у человека в зрелом возрасте глубокие деформации костной структуры – к примеру, изменение строения черепа. Было бы сложно, заметил юноша, сделать какой-то определенный вывод относительно этого феномена, потому как никто еще не заводил близкого знакомства с местными жителями, даже прожив в Иннсмуте довольно долго.

Юноша был уверен, что наиболее уродливых особей держали дома под замком. В некоторых районах города подчас слышали очень необычные звуки, доносившиеся из-за стен. По слухам, припортовые лачужки к северу от реки соединялись сетью тайных туннелей, образуя самый настоящий лабиринт под землей; возможно, он кишел невыразимыми уродами. Трудно сказать, какие чужие крови – если это и впрямь чужие крови – смешались в этих существах. Самых отвратных субъектов часто упрятывали подальше, когда в город являлись чиновники или приезжие издалека.

Совершенно бесполезно, уверил меня собеседник, расспрашивать местных об этом городе. Только один согласился бы на такой разговор: очень древний, но с виду вполне нормальный старик, что жил в ночлежке на северной окраине города и целыми днями околачивался возле пожарной части. У убеленного сединами дедули по имени Зидок Аллен, которому девяносто шесть лет от роду, явно были не все дома, и еще он был известный на весь город пропойца. Это был чудаковатый, очень недоверчивый человек, который вечно оглядывался через плечо, точно боялся чего-то. Когда он бывал трезв, ничто не могло заставить его вступить в беседу с незнакомцем, однако если предложить ему порцию его излюбленной отравы, он был не в силах устоять перед искушением и, налакавшись, мог нашептать на ухо невольному слушателю свои самые сокровенные воспоминания, от которых просто волосы вставали дыбом. Впрочем, из него можно было выудить лишь крохи полезной информации, так как все его россказни сводились к бредовым и очень уклончивым намекам на какие-то невероятные чудеса и ужасы, которые, скорее всего, существовали исключительно в его пьяных фантазиях. И хоть никто ему не верил, местные страшно не любили, когда он, напившись, пускался в беседы с приезжими; более того: если незнакомца замечали беседующим с ним, это могло иметь самые печальные последствия. Вероятнее всего, от этого забулдыги и пошли самые невероятные слухи и предрассудки, связанные с Иннсмутом. Кое-кто из горожан-переселенцев время от времени заявлял, будто видел каких-то чудовищ, но чему ж тут удивляться, коли все были наслышаны про байки старого Зидока, вдобавок всем было известно, что некоторые обитатели города действительно страдали от каких-то физических уродств. Никто из этих переселенцев не выходил из дому по ночам: ведь, как говорили втихомолку, очень неразумно появляться на улице в поздний час. К тому же ночью Иннсмут всегда был погружен в кромешную тьму.

Что же до бизнеса, то изобилие рыбы в здешних водах – факт почти необъяснимый, но горожане все реже стали пользоваться этим благом к своей выгоде. К тому же и цены сильно упали, и конкуренция выросла. По словам юноши, в городе остался единственный настоящий бизнес – аффинажный завод, чья контора располагалась на площади всего в нескольких шагах к востоку от бакалейного магазина, где мы вели нашу беседу. Старик Марш никогда не показывался людям на глаза, но изредка видели, как он направляется на свой завод в автомобиле с плотно занавешенными окнами.

Ходило множество разных слухов о нынешней внешности Марша. Некогда он слыл большим модником, и люди говорили, что он до сих пор щеголяет в роскошном сюртуке, скроенном по эдуардовской моде[17], теперь специально подогнанном под его скрюченную фигуру. Один из его сыновей еще до недавней поры трудился управляющим в конторе на площади, но старик Марш, скрывающий свои дела от посторонних глаз, переложил основное бремя забот на более молодое поколение клана. Сыновья и дочери Марша в последнее время стали выглядеть очень странно, особенно старшие. Говаривали, что их здоровье нешуточно пошатнулось.

Одна из дочерей Марша – пучеглазая женщина с отталкивающим большим ртом – любила обвешиваться диковинными украшениями, изготовленными в такой же дикарской традиции, что и странная тиара. Мой собеседник видел эту тиару много раз и слышал, будто бы ее нашли в тайной сокровищнице, принадлежавшей то ли пиратам, то ли язычникам. Здешние клирики – или священники, или как их там называли – носили головные уборы наподобие этой тиары. Но этих мало кто встречал лично. Никаких других представителей местного населения юноша не видел, хотя, по слухам, их в Иннсмуте тьма-тьмущая, и все они – самого экзотического вида и нрава.

Марши, как и три другие благородные семьи города – Уэйтсы, Гильманы и Элиоты, – были очень нелюдимы. Они проживали в огромных особняках на Вашингтон-стрит, и кое-кто из них, как говаривали, держал взаперти некоторых своих родичей, чья внешность не позволяла выставлять их на всеобщее обозрение; однако, когда те умирали, их смерть всегда предавалась огласке и должным образом регистрировалась.

Предупредив, что таблички с названиями улиц во многих местах отсутствуют, юноша не счел за труд набросать для меня большую и достаточно проработанную карту города, обозначив на ней основные достопримечательности. Бегло изучив карту, я убедился, что она послужит мне немалым подспорьем. Сложив подарок и спрятав в карман, я рассыпался в искренних благодарностях. Поскольку единственная попавшаяся мне на глаза закусочная не внушала доверия по причине своей крайней обшарпанности, я купил в бакалее изрядный запас сырных крекеров и имбирного печенья, чтобы потом ими пообедать. Мысленно я составил себе такую программу: обойти главные улицы, побеседовать по дороге со всеми недавно поселившимися в городе людьми и успеть на восьмичасовой автобус до Аркхема. Город, как я уже успел заметить, являл собой живописный и более чем убедительный образец социальной деградации; не имея интереса к социологии, я решил ограничиться изучением памятников архитектуры.

Итак, я отправился в поход по узким улицам подернутого мглой тайны Иннсмута. Перейдя через мост и свернув на шум нижнего водопада, я миновал аффинажный завод Марша, откуда, к моему немалому удивлению, не исходило типичных для промышленного предприятия звуков. Здание стояло на крутом утесе над рекой у моста, близ площади, на которую выбегало несколько улиц; я решил, что на этой площади некогда располагался городской центр, который после Революции переместился на нынешнюю Таун-сквер.

Вернувшись обратно, я перешел через реку по мосту Мейн-стрит и попал в район полнейшего запустения, от вида которого невольно содрогнулся. Провалившиеся кровли двускатных крыш смотрелись неровным фантастическим силуэтом на фоне неба, над которым уродливо высился обезглавленный шпиль старинной церкви. Лишь некоторые из домов на Мейн-стрит были заселены, большинство же оказались наглухо забиты досками. Заглядывая в немощеные переулки, я видел зияющие черные провалы окон в брошенных домишках, многие из которых покосились так сильно, что вот-вот грозили сверзнуться с просевших фундаментов. Эти призрачные окна походили на пустые глазницы рыбьих голов, и мне пришлось набраться смелости, чтобы все же свернуть на восток и направиться мимо них в портовую часть города. Мой ужас при виде заброшенных домов рос скорее в геометрической, чем арифметической прогрессии, ибо количество домов-призраков оказалось столь велико, что эта часть города выглядела полностью вымершей. Зрелище бесконечных рядов рыбьеглазых домов, олицетворявших запустение и смерть, как и общее впечатление от длинной вереницы черных мрачных жилищ, пребывающих во власти пауков, смутных воспоминаний и победительных червей, пробуждало похороненные в глубинах моей души страхи и предубеждения, которых не могли развеять даже самые трезвые философские доводы.

Фиш-стрит оказалась такой же обезлюдевшей, как и Мейн, но она была застроена еще вполне крепкими кирпичными и каменными складами. Уотер-стрит оказалась почти точной ее копией, если не считать пустырей вдоль береговой линии, где раньше стояли пирсы. Я не заметил ни единой живой души, кроме видневшихся вдалеке на волнорезе рыбаков, и не услышал ни единого звука, кроме мерного рокота прибоя в гавани да отдаленного шума водопадов на Мануксете. Город все больше и больше действовал мне на нервы, и на обратном пути, шагая через шаткий мост Уотер-стрит, я то и дело украдкой оглядывался. Мост Фиш-стрит, судя по карте, был полностью разрушен.

К северу от реки меня встретили признаки какой-никакой жизни: цеха по упаковке рыбы на Уотер-стрит, дымящие трубы и залатанные кровли домов, временами доносящиеся до моего слуха звуки непонятного происхождения да темные фигуры, которые, шаркая, шатались по сумрачным улицам и немощеным переулкам, – и все это произвело на меня куда более гнетущее впечатление, чем запустение южных кварталов. Сразу бросалось в глаза, что здешние обитатели отличались более пугающей и уродливой внешностью, чем жители центральной части города, поэтому я несколько раз ловил себя на неприятных ощущениях и фантастических псевдовоспоминаниях, которым не мог найти объяснения. Несомненно, признаки смешения с чужой кровью в обитателях прибрежной части Иннсмута проявлялись куда сильнее, чем в удаленных от моря районах, – если только, конечно, «иннсмутский экстерьер» был именно симптомом болезни; если же он являлся наследственной чертой, то здесь, наверное, встречались субъекты с признаками более поздней стадии заболевания.

Что особенно докучало мне, так это странные приглушенные звуки, которые я время от времени слышал. По логике вещей, они должны были доноситься из обитаемых домов, но на самом деле звучали громче всего как раз из заброшенных зданий с наглухо заколоченными фасадами. Я слышал то скрип, то топот, то какой-то невнятный хрип и с содроганием думал о бесчисленных подземных туннелях, о которых мне поведал юноша-бакалейщик. А потом я подумал, какие же голоса у таинственных обитателей здешних мест. Ведь я еще ни разу не слышал их речь, но почему-то не имел ни малейшего желания ее услышать.

Остановившись ненадолго полюбоваться парой симпатичных, но порушенных старых церквей на Мейн и Черч-стрит, я поспешил покинуть неприятные припортовые трущобы. Следующим пунктом моей пешей программы была площадь Нью-Черч-Грин, но почему-то я никак не мог заставить себя вновь вернуться к церкви, в подвальном окне которой заметил так сильно напугавшую меня фигуру священника – или пастора – в диковинной тиаре. Кроме того, я помнил предупреждение юноши-бакалейщика о том, что приезжим лучше не приближаться к городским церквам и к храму Ордена Дагона.

Соответственно, я двинулся по Мейн-стрит в северном направлении, к Мартин-стрит, затем повернул в сторону от моря, пересек Федерал-стрит, оставив позади Нью-Черч-Грин, и ступил в ветшающий мирок городской аристократии на Брод, Вашингтон, Лафайет и Адамс-стрит. Хотя эти обсаженные вязами старые улицы были вымощены кое-как и имели неряшливый вид, они еще не совсем утратили былое величие. Здесь каждый дом привлекал мой взор. Многие из них обветшали и стояли заколоченные посреди заброшенных дворов, но один-другой на каждой улице подавали признаки жизни. На Вашингтон-стрит я заметил пять недавно отремонтированных особняков посреди ухоженных лужаек и садов. Самый роскошный из них – с широкими цветниками, которые террасами тянулись до самой Лафайет-стрит, – как я догадался, принадлежал старому фабриканту Маршу, страдающему неведомым недугом.

На улицах не было ни единого живого существа, и я невольно поразился полному отсутствию в Иннсмуте кошек и собак. Еще меня озадачило и встревожило то, что даже в тех особняках, которые сохранились лучше прочих, все окна третьих этажей, а также чердачные окна были плотно закрыты ставнями. Похоже, мгла скрытности и нелюдимости и впрямь лежала на этом безмолвном городе таинственных существ и загадочных смертей, и я не мог избавиться от ощущения, что на меня постоянно и отовсюду тайком таращатся выпученные немигающие глаза.

Услышав три удара надтреснутого колокола откуда-то слева, я невольно вздрогнул, потому что все никак не мог забыть приземистую церковь, с чьей колокольни донеслись эти удары. Идя по Вашингтон-стрит к реке, я оказался в очередном бывшем центре городской торговли и производства и заметил впереди руины фабричных зданий, а еще дальше справа – останки старого вокзала и крытого железнодорожного моста через реку.

Я вышел к безымянному мосту с предупреждающей табличкой «Опасно», рискнул ступить на него и возвратился на южный берег реки, где вновь увидел приметы городской жизни. Безмолвные фигуры двигались шаркающей походкой и бросали в мою сторону загадочные взгляды; но здесь уже было больше людей с нормальными чертами лица, которые разглядывали меня с холодным любопытством. Иннсмут быстро мне надоел, и, свернув на Пейн-стрит, я двинулся к главной городской площади в надежде поймать там хоть какой-то транспорт до Аркхема вместо того, чтобы еще несколько часов дожидаться того зловещего автобуса.

И тут слева я увидел обвалившуюся пожарную каланчу, а потом заметил одетого в жалкие лохмотья старика с красным лицом, заросшим кустистой бородой, и слезящимися глазами. Он сидел на скамейке перед пожарной частью и беседовал с двумя неопрятно одетыми, но нормальными с виду пожарниками. Это, разумеется, был не кто иной, как Зидок Аллен – полоумный пьянчуга, чьи байки о старом Иннсмуте, объятом мглой мрачных тайн, были столь же пугающими, сколь и неправдоподобными.

III

Должно быть, некий дух противоречия – или какой-то сардонический импульс, возникший по велению неведомых темных сил, – вынудил меня изменить свои планы. Хотя я твердо решил ограничить свои наблюдения местной архитектурой и поспешил на площадь в надежде поймать там попутный транспорт и покинуть этот проклятый город смерти и разрухи, но при виде старика Зидока Аллена в моем мозгу возникли новые мысли, заставившие меня задержаться здесь с неясной пока целью.

Как заверил меня бакалейщик, этот старик только и мог что бессвязно пересказывать фантастические и бредовые легенды, и он же предупредил, что местным жителям очень не нравилось, когда приезжие вступали в разговоры со стариком. Но все же искушение пообщаться с этим древним очевидцем медленного упадка города, который помнил славную пору мореплавания и расцвета фабричного производства, не могли перебороть самые рациональные доводы. В конце концов, все диковинные и безумные мифы частенько являются лишь символами или аллегориями, основанными на реальных событиях. А старый Зидок, должно быть, самолично видел все, что происходило в Иннсмуте в последние девяносто лет… Во мне взыграло любопытство, затмившее и здравый смысл, и чувство осторожности, и, поддавшись самолюбивому азарту, я вообразил, что сумею отделить факты от кучи несусветных небылиц, которые надеялся выудить из него с помощью виски.

Я понимал, что не смогу сразу же заговорить с ним, ибо его собеседникам пожарным это, конечно же, не понравится. Вместо этого я решил заранее приобрести контрабандный виски в лавке, где, по словам бакалейщика, этого добра было всегда вдоволь. Потом я вернусь к пожарной части, словно от нечего делать буду там прохаживаться и как бы случайно заговорю с Зидоком, когда он по своему обычаю пустится в разглагольствования. Юноша предупредил меня, что старик непоседлив и редко когда проводит около пожарной части больше двух часов.

Я без труда, хотя и не задешево, добыл кварту виски в захудалом универмаге рядом с главной площадью на Элиот-стрит. Меня обслуживал чумазый продавец, чьи выпученные глаза отчасти придавали ему черты «иннсмутского экстерьера», но при всем том он был по-своему общителен – верно, привык иметь дело с такими словоохотливыми субъектами, как водители грузовиков, скупщики золота и другие чужаки, заезжавшие в город по делам.

Снова вернувшись на площадь, я убедился, что мне везет: из-за угла «Гильман-хауса», со стороны Пейн-стрит, появилась высокая тощая фигура старика, который, еле передвигая ноги, ковылял мне навстречу. Это был Зидок Аллен собственной персоной. В согласии со своим планом, я привлек его внимание, демонстративно помахав только что купленной бутылкой. Заметив, что он с несчастным видом побрел за мной, я свернул на Уэйт-стрит, направившись в самое безлюдное место города, какое только смог найти. Я сверялся с картой, начерченной юным бакалейщиком, и уверенно шел к совершенно безлюдному пустырю в южной части набережной, где успел ранее побывать. Единственно кого можно было там заприметить, так это редких рыбаков на дальней оконечности волнореза. Пройдя несколько кварталов к югу, можно было скрыться из их поля зрения, присесть возле какого-нибудь заброшенного пирса и спокойно болтать со старым Зидоком сколько заблагорассудится. Но не успел я дойти до Мейн-стрит, как за моей спиной раздался еле слышный жалобный возглас: «Эй, миста!», после чего я позволил старику нагнать меня и сделать несколько жадных глотков из бутылки.

Пока мы пробирались мимо причудливых руин посреди всеобщего запустения, я начал было задавать Зидоку наводящие вопросы, но вскоре сообразил, что развязать его старый язык было не так легко. Наконец я приметил среди останков кирпичных стен пустырь с видом на воду, от которого в море уходил заросший травой земляной пирс, обложенный камнями. Мшистые валуны около воды обещали послужить удобными сидячими местами, а сам пустырь надежно укрывался от посторонних глаз развалинами склада. Найдя наконец идеальную площадку для нашей тайной беседы, я повел туда своего спутника и сразу приметил подходящее местечко среди камней. Все здесь было объято призрачным духом опустошения и смерти, а отвратительный запах рыбы был почти невыносимым, но я твердо решил ни на что не отвлекаться во время беседы.

На разговор со стариком я мог потратить около четырех часов, чтобы успеть на восьмичасовой автобус до Аркхема, и посему я сразу разрешил старому пьянчуге залить в себя щедрую порцию спиртного, пока сам уплетал свой скромный обед всухомятку. Я тщательно отмерял свои подношения, опасаясь переборщить, ибо мне совсем не хотелось, чтобы пьяная болтовня Зидока внезапно сменилась полным беспамятством. Спустя час его настороженность и неразговорчивость начали улетучиваться, но, к моему великому разочарованию, он упрямо уходил от ответов на все мои вопросы об Иннсмуте и его покрытом мглой тайны прошлом. Он бубнил о совсем недавних событиях, выказывая немалую осведомленность о содержании газетных публикаций и склонность к философствованию в высокопарном деревенском стиле.

К концу второго часа я уже боялся, что моей кварты виски не хватит, чтобы извлечь из нашего общения сколь-нибудь значимые результаты, и подумал даже о том, чтобы оставить Зидока одного и сбегать за добавкой. И вдруг, как ни странно, случайный повод вызвал его на откровенность, какой мне не удалось от него добиться всеми моими наводящими вопросами; в очередном раунде пьяного словоблудия вдруг всплыла весьма интересная тема, и я навострил уши, наклонившись к старику поближе. Я сидел спиной к воняющему рыбой морю, а он смотрел прямо на воду, как вдруг что-то заставило его блуждающий взгляд остановиться на далеком силуэте Рифа Дьявола, четко видневшегося над волнами. Это зрелище, похоже, ему не понравилось, ибо он пустился изрыгать тихие проклятья, а под конец перешел на доверительный шепот, сопровождая его многозначительным подмигиванием. Он приник ко мне, ухватил за лацкан сюртука и вполне членораздельно просипел:

– Вона откуда все и пошло: от энтого проклятого рифа, где вся эта мерзость обитает, где начинается глубокая вода. Вот где настоящие врата ада – там крутой обрыв подводный до самого глубокого дна, и его глубину ни одним лотом не измерить. Это все учудил старый кэп Овид – энто он нашел на островах Южных морей то, что сослужило ему недобрую службу… В те времена у всех тут дела шли из рук вон… Торговля хирела, фабрики терпели убытки – даже новые, – и лучшие из наших людей полегли на полях войны восемьсот двенадцатого года или потонули вместе с бригом «Элизи» и шхуной «Рейнджер»… оба корабля принадлежали Гильману. У Овидия Марша было три корабля на ходу: бригантина «Колумб», бриг «Хефти» да барка «Суматра Куин». Сначала только он вел торговлю в Восточной Индии и на Тихом океане, а это уж потом, токмо в двадцать восьмом году, шхуна «Малай Бридж» Эздраса Мартина сошла на воду.

Не было у нас морехода лучше, чем старый кэп Овид… вот уж сатанинское отродье, прости господи!… хе-хе… Я своими ушами слыхал его рассказы о заморских землях… И как он всех в городе клял и называл дураками – за то, что они ходят на христианские богослужения да несут свое бремя смиренно и безгласно…. Говорит, им бы поклоняться другим богам, тем, кто пощедрее, – вроде тех, кого чтят в Индии. Мол, эти боги приносят богатый улов рыбы в обмен на жертвоприношения и воистину слышат вознесенные к ним молитвы…

Мэтт Элиот, его первый помощник, тоже много чего рассказывал, да токмо он был супротив того, чтобы люди поклонялись язычным богам… Рассказывал про один остров к востоку от Таити, где много всяких каменных статуй, что стоят там с незапамятной поры… такие же, вроде них, идолища есть на острове Понапе, в Каролинском архипелаге, но токмо там лица каменные вырезаны, видом схожие с большими статуями Острова Пасхи. Есть там рядом крохотный вулканический островок, где каменные обломки с резьбой, да токмо обломки эти сильно истерлись, долго их помотало по морскому дну, и вся их поверхность сплошь в картинках чудовищных образин…

Да, сэр… А вот Мэтт, тот мне говорил, что тамошние туземцы добывают рыбы стоко, скоко могут выловить, и носят браслеты на предплечьях и запястьях, а на голове короны вроде как из золота и все покрытые картинками чудищ – точно таких же, какие вырезаны на обломках камней на том маленьком островке, – а на картинках вроде как человеки-рыбы или человеки-жабы, нарисованные в разных позах, словно нормальные такие, цивильные люди. Никто не мог допытаться у них, откуда все это взялось, и даже туземцы с других островов понять не могли, как это они около того островка умудряются вылавливать так много рыбы, когда у соседних островов никакого лова нет вовсе. Мэтт крепко об этом задумался, да и старый кэп Овид мозгу напряг. Он, кстати, заметил, что с того островка из года в год исчезает безвозвратно много красивых юношей и что там почти не видать стариков. И еще он говорил, что кое-кто из тамошних туземцев выглядит больно странно – даже на канаков не похожи!

А Овидий-то прознал-таки правду про энтих язычных. Уж не знаю, как ему удалось, но начал он скупать у них золотые украшения, которые они носили. Он все допытывался у них: откуда, мол, эти вещи и могут ли они еще достать, и наконец вызнал историю у старого вождя – Валакеа, так его величали. Ни один живой человек окромя Овидия не поверил в старого желтого дьявола, но кэп мог читать людей будто книги… Хе-хе… Никто мне не верит теперича, когда я им говорю, да и вы вряд ли поверите, молодой человек… хотя дайте-ка погляжу на вас… Да, у вас такие же вострые глаза для чтения людей, точь-в-точь как у старого Овидия…

Шепот старика стал едва слышным, и я поймал себя на том, что у меня почему-то мороз по коже пробежал от его ужасно высокопарных, но явно непритворных излияний, хотя я понимал, что его рассказ – не что иное, как пьяная фантазия.

– Да, сэр… Овидий-то знал, что есть на земле много чего такого, о чем простые люди даже не слыхивали и чему не поверили бы, если бы им довелось услыхать. Вроде как эти канаки приносили в жертву своих юношей и девиц каким-то божествам – тварям, что жили в морской пучине, – а взамен получали от них много каких благодеяний. Моряки встречали этих тварей на том маленьком острове с каменными обломками, и вроде как те страшные картинки изображали тех самых тварей. А может, это были как раз те твари, про которых потом пошли легенды о русалках и прочей нечисти.

У них там на морском дне выстроены всякие разные города, и тот островок поднялся как раз со дна. И вроде как кое-кто из энтих подводных тварей еще оставался в своих каменных жилищах, когда островок вдруг выпрыгнул из пучины на поверхность. Вот так канаки и прознали, что они там на дне обитают. А как токмо у них первый страх прошел, они стали с ними беседовать знаками и жестами да по-быстрому уговор заключили.

Энтим тварям понравились человечьи жертвоприношения. Давным-давно они людей сами утаскивали на дно, а потом утеряли связь с верхним миром. А что они с жертвами делали, я не скажу, токмо надо думать, что Овидий не стал у них допытываться. Но язычные и сами помалкивали, потому как им и так туго жилось, и они сильно переживали из-за этого дела. Они отдавали морским тварям определенное число молодых два раза в год: в канун первой майской ночи и в Хеллоуин – всегда токмо в эти дни. А еще отдавали им резные безделушки, которые сами делали. Взамен твари согласились давать им рыбу… много рыбы, они ее сгоняли к островку со всего моря… и кое-какие золотые вещицы приносили им изредка.

Да… Вот я и говорю, что туземцы встречали тварей на маленьком вулканическом островке, куда приплывали на каноэ с жертвоприношениями, а назад привозили золотые украшения, какие твари им отдавали взамен. Поначалу эта торговля не перемещалась на главный остров, но потом время прошло, и твари захотели туда попасть. Вроде как, пообщавшись с людьми, позарились вести на главном острове обряды жертвоприношений – в Майскую ночь и на Хеллоуин. Понимаешь ты, мил человек: они могли жить и в воде и на суше, как энти… анфибрии. Канаки им сказали, что люди с других островов могут их выгнать оттуда, если прознают, что они там появились, но те ответили: им, мол, наплевать, потому как они могут обмести с лица земли весь род человечий, ежели захотят, и используют тайные знаки, как это проделали когда-то сгинувшие Древние – ужо не знаю, кто они были. Но все же твари не захотели связываться, вот и решили затихариться, когда кто-то чужой приедет на остров.

А как дело дошло до блуда с людьми-рыбами, то канаки вроде как попервоначалу заупрямились, но потом узнали кое-что такое, отчего по-иному на энто дело взглянули. И вроде как наладили родственные отношения с морскими чудищами, и у них теперь все живое, что на острове обитает, выходит из воды, а чтоб потом обратно вернуться в море, нужно, чтоб какие-то там у них в теле изменения случились. Твари сказали канакам, что от их кровосмешения родятся дети, которые поначалу будут выглядеть совсем как люди, а со временем все больше будут похожи на энтих тварей и в конце концов опять вернутся в воду и присоединятся к остальному ихнему народу в морской пучине. И что самое главное, мил человек: те, кто обратится в рыбоподобных тварей и уйдет жить в воду, уже никогда не помрут. И энти твари никогда не помирают, разве что погибают в сражениях.

Да, сэр…. Вроде как к тому времени, как Овидий встретил островитян, в их жилах уже давно текла рыбья кровь тех тварей из морской пучины. А с возрастом энти черты в них сильно проявлялись. Их держали взаперти, пока они не чувствовали, что готовы вернуться в море и покинуть остров навсегда. Кто-то был больше прочих к энтому готов, а кто-то так и не изменился настоко, чтобы жить в воде. Но большинство изменялись так, как и говорили твари. Те, кто рождался уже похожим на тварей, потом с каждым годом сильно менялись, а те, кто больше похож был на людей, так и оставались на острове и доживали до семидесяти, а то и дольше. Правда, они обыкновенно ныряли поглубже, чтобы проверить, смогут ли жить под водой. Те, кто стал жить под водой, обычно возвращаются навестить родню, так что часто бывает, что человек разговаривает со своими живым прапрапрапрадедом, который покинул сушу лет двести тому или более…

Все уж там свыклись с тем, что никто не умирает – ну кроме тех, кто гибнет в морских стычках с другими островитянами, или приносится в жертву морским божествам, или умирает от змеиных укусов либо от скоротечных болезней, пока они еще не стали жить в воде, а тока дожидаются, когда же начнет изменяться их внешность, что в общем-то оказалось не так уж и страшно. Думали-думали они и додумались, что получили взамен того, от чего отказались, очень даже выгодное приобретение, – и я думаю, что Овидий и сам пришел к такому выводу, когда малость поразмыслил над историей старого Валакеа. А Валакеа – тот один из немногих, в ком нету ни капли анфибозной крови: он был из королевского клана, а они всегда брали жен из королевских кланов с других островов.

Валакеа, тот научил Овидия многим обрядам и песнопениям, чтобы завлечь морских тварей, и водил его к старикам в деревне, которые с возрастом сильно изменились и перестали быть похожими на людей. Но Валакеа, уж и не знаю почему, никогда не давал Овидию увидать хоть одним глазком настоящую тварь со дна моря. А в конце он дал ему странную штуковину, сделанную то ли из олова, то ли из какого другого металла, и сказал, что с ее помощью можно вызвать тварей в любом месте моря, где у них под водой есть обиталище. Надо токмо сбросить ее в воду и прочесть правильную молитву. Валакеа сказал, что энти твари живут повсюду на нашей земле, так что, ежели поискать хорошенько, всякий может найти их обиталище на дне морском и вызвать оттуда наружу – было бы желание.

А Мэтту, тому все это совсем не понравилось, и он настаивал, чтобы Овидий держался от острова подальше, но кэп был жадный до денег. И решил, что сможет скупать у туземцев те золотые слитки задешево и займется выплавкой золота. Так продолжалось много лет, и Овидий скопил уйму слитков, так что смог начать аффинажное производство в бывшем здании сукновальной фабрики Уэйта. Он не хотел перепродавать эти слитки в их обычном виде, потому как люди начали бы задавать ему вопросы: откуда, что да как… Но все ж таки членам его команды дозволялось время от времени брать себе по слиточку и втихаря загонять их из-под полы в разных местах, хотя с них брали клятву, что они будут держать язык за зубами, а еще кэп дозволял носить кое-какие из энтих золотых вещиц женщинам из своего клана, которые больше прочих были похожи на обычных людей.

Да… ну, году в тридцать восьмом – мне об ту пору было семь – Овидий увидел, что с того острова всех жителей как ветром сдуло, как раз между двумя его плаваниями. Похоже, на соседних островах прознали, что там что-то неладное творится, и взялись сами исправлять положение. Надо думать, они запаслись теми амулетами, которых морские твари ох как боялись… Бог его знает, они не оставили камня на камне ни на главном острове, ни на маленьком вулканическом островке, кроме тех каменных столбов, что были слишком большими, чтобы их свалить. Кое-где повсюду были разбросаны маленькие камушки – точно амулеты – с диковинными знаками на поверхности, вроде тех, что сегодня называют свастикой. Может, это и были колдовские знаки Древних. Да, всех людей с острова как ветром сдуло, и золотые слитки исчезли без следа, а канаки с соседних островов как воды в рот набрали – ничего не рассказывали, что же там произошло. Даже божились, что, мол, никаких людей на этом островке отродясь и не было.

Все это, понятное дело, повредило Овидию: его торговля быстро захирела. Иннсмуту тоже досталось, потому как в пору активного судоходства выгода перепадала не только хозяину корабля, но и команде. А тут – беда: рыболовство заглохло, а фабрики встали без работы. Большинство жителей Иннсмута к этим новым тяготам отнеслись смиренно и опустили руки…

Вот тогда-то кэп Овид и начал ругать людей за то, что ведут себя как покорные овцы и молятся христианскому богу, хотя он им совсем не помогает. И сказал, что встречал людей, которым их боги давали то, в чем те нуждались, и еще сказал: ежели команда крепких мужчин согласится его поддержать, он, может быть, сумеет убедить какие-то высшие силы пригнать нам косяки рыбы да отсыпать золотишка побольше. Ясное дело, те, кто служил у него на «Суматра Куин» и видел тот остров, сразу скумекали, о чем речь, да не больно-то им хотелось иметь дело с морскими тварями, о которых они были наслышаны. Но те, кто не понимал, что это значит, встали на сторону Овидия и давай спрашивать его, что он может сделать, чтобы направить их на путь новой веры, которая обернется выгодой…

Тут старик запнулся, что-то пробормотал и, впав в печальную задумчивость, умолк: его точно что-то испугало. Он нервно оглянулся через плечо и потом стал глядеть, как зачарованный, на темнеющий вдали риф. Когда я заговорил с ним, он не ответил, и я понял, что расшевелить его сможет только очередная порция виски. Безумный рассказ, который я только что выслушал, заинтересовал меня безмерно, ибо я подумал, что в нем скрыта некая аллегория, в которой реальные факты странной истории Иннсмута смешались с дикими выдумками изощренного ума и фрагментами туземных легенд. Я ни на секунду не поверил, что эта сказка имела под собой сколько-нибудь достоверную основу, и тем не менее рассказ старика заставил меня невольно испытать подлинный ужас – хотя бы потому что в нем упоминались диковинные украшения вроде той злосчастной тиары, которую я видел в Ньюберипорте. Возможно, орнаменты, покрывающие ту тиару, были созданы на некоем неведомом острове; не исключено, что все фантастические истории про клад выдумал не этот дряхлый пьянчужка, а сам старик Овидий.

Я отдал Зидоку бутылку, и он осушил ее до дна. Я подивился, как это в него влезает так много виски, ибо его громкий задыхающийся голос ничуть не осип, как это бывает с захмелевшими. Он облизал горлышко и сунул бутылку в карман, после чего начал кивать и бубнить что-то себе под нос. Я наклонился, чтобы расслышать хотя бы отдельные слова, и мне показалось, что я различил сардоническую ухмылку сквозь густые заросли седых усов. Да, он и впрямь старался четче проговаривать слова, и я разобрал почти все, что он шептал.

– Бедняга Мэтт… Мэтт всегда был супротив энтого… все пытался перетянуть людей на свою сторону, вел долгие беседы в разных приходах с проповедниками, да токмо без толку… А методистский пастор пропал, и никто больше не видел Твердолобого Бабкока, баптистского проповедника… излился гнев Иеговы… Я в ту пору еще был совсем малец, но я слышал своими ушами то, что слышал, и видел своими глазами то, что видел: Дагон и Астарта, Велиал и Вельзевул… Золотой телец и идолы ханаанские и филистимлянские… зри, проклятый Вавилон: исчислил Бог царствие твое и положил конец оному…

Он вновь умолк, и, глядя в его слезящиеся голубые глаза, я испугался, что он вот-вот впадет в пьяное бесчувствие. Но стоило мне слегка потрепать его по плечу, как он на удивление живо отреагировал и, резко оборотившись ко мне, выпалил еще несколько туманных сентенций:

– Не веришь мне, что ли? Ке-хе-хе…. Тогда скажи мне, мил человек, почему кэп Овид и еще два десятка других молодцов имели привычку плавать к Рифу Дьявола в кромешной ночи и распевать там молитвы – да так громко, что, когда ветер дул с моря, весь город слыхал каждое их слово? Что скажешь, а? И скажи-ка мне, почему Овидий всегда бросал тяжелые предметы в воду по ту сторону рифа, где сразу начинается глубина и где дна не достать, скоко ни опускай туда лот? И скажи мне, что он сделал с той металлической штуковиной странной формы, которую ему дал Валакеа? А, мил человек? И что они все воют хором на Майскую ночь, а потом в Хеллоуин? И почему новые церковные проповедники – из его бывших моряков – носят эти чудные рясы и надевают на голову эти золотые штуковины, которые Овидий привез из плаваний? А?

Слезящиеся голубые глаза теперь глядели почти дико и маниакально, и грязная седая борода топорщилась, точно наэлектризованная. Старый Зидок, возможно, заметил, как я невольно отпрянул, потому что он вдруг мерзко захихикал:

– Ке-хе-хе-хе! Ну что, начинаешь прозревать? А может, рассказать тебе, как я в детстве ночью видел кое-что в море с крыши моего дома? Да и слышал немало… Доложу тебе, у маленьких детишек ох какие большие уши! И я не пропускал мимо ушей ни одну из сплетен о старом кэпе Овиде и о тех, кто плавал на риф! Ке-хе-хе… А как насчет той ночи, когда я взял папашину подзорную трубу, забрался на крышу и стал смотреть на риф – и увидел, что весь риф кишмя кишит тварями, которые, как токмо луна взошла, сразу попрыгали в воду? Кэп Овид со своими людьми плыл в ялике, а энти твари прыгали в воду с дальней стороны рифа прямо в глубину и больше не появлялись… Ну, вот представь себе мальчонку, который забрался на крышу да и глядит в подзорную трубу на тварюг, совсем на людей не похожих! Ке-хе-хе-хи-хи…

Старик зашелся истерическим хохотом, и я съежился от охватившей меня непонятной тревоги. Тут он вцепился костлявыми пальцами в мое плечо, и мне показалось, что его рука трясется вовсе не от смеха.

– А представь: как-то ночью мальчонка видит, как за рифом с ялика Овидия сбросили что-то тяжелое, а на следующий день выясняется, что в городе пропал парнишка. Эй! Никто не видел Хирама Гильмана? Нет? Ни пуговицы с рубашки, ни волоса с головы? Нет? А Ник Пирс куда делся? И Луэлл Уэйт? А куда пропал Адонирам Саутвик? А Генри Гаррисон? А? Ке-хе-хе… Твари говорят друг с дружкой языком жестов, размахивая руками… ну, тем, что им заменяет руки…

Да, сэр, вот тогда-то у старого кэпа Овида дела снова пошли в гору. И люди заметили, что его три дочери стали носить золотые украшения, каких никто на них раньше не видел, а потом – ба! Из трубы над аффинажным заводом опять дым пошел! Ну и другим тоже удача подвалила… рыба начала косяками заходить в наши воды, токмо успевай сети вытаскивать, и бог знает скоко рыбных грузов мы начали отправлять в Ньюберипорт, в Аркхем и даже в Бостон. Вот тогда-то Овидий провел сюда ветку от старой железной дороги. А потом какие-то рыбаки из Кингспорта прослышали про наши несусветные уловы и кинулись сюда толпами, да токмо все они куда-то пропали. Никто их никогда больше не видел. Вот тогда-то у нас и учредили Эзотерический Орден Дагона и выкупили у масонов здание их храма. Ке-хе-хе…. Мэтт Элиот был масон и противился продаже храма, но он как раз в то самое время сгинул бесследно.

Вы имейте в виду: я же не утверждаю, что Овидий намеревался все тут у нас устроить так, как было заведено у канаков на том островке. Вряд ли он сразу думал о кровосмешении или о подготовке детишек к будущей жизни под водой и об их претворении в рыбью кровь для вечной жизни. Он токмо хотел заиметь побольше золотых вещиц и готов был платить за это хорошую цену, и я так думаю, что все были всем довольны первое время.

А в сорок шестом году горожане посмотрели вокруг да призадумались. Уж больно много народу исчезает, больно много безумных визгов на воскресных службах, больно много сплетен о рифе. Я так думаю, в том отчасти есть и моя вина. Ведь это я рассказал члену городского совета Маури о том, что видел тогда в подзорную трубу с крыши, – все рассказал, как оно было! И вот как-то ночью целая депутация отправилась на ялике следом за Овидием и его людьми к рифу. И я слыхал, что между ними завязалась перестрелка в море. А наутро Овидий и тридцать два его молодца оказались в городской тюрьме, и все начали гадать, как оно теперь обернется да какое обвинение им могут предъявить. Господи, кабы можно было заглянуть в будущее… И вот спустя пару недель… а все это время в воду за рифом ничего не бросали…

Зидок осекся, всем своим видом демонстрируя страх и усталость, и я позволил ему помолчать немного, а сам то и дело нервно поглядывал на часы. Настала пора прилива, и шум набегающих волн словно придал старику сил. И я был рад приливу, ведь в прилив мерзкий запах рыбы чуть рассеялся. Я снова напряг слух, чтобы не пропустить ни единого слова.

– В ту ужасную ночь… я их видел. Я забрался в башенку на крыше… стаи тварей… тучи… Они усеяли весь риф и пересекали бухту, чтобы заплыть в Мануксет… Боже, что творилось в ту ночь на улицах Иннсмута… кто-то постучался в нашу дверь, но папаша не открыл… а потом он вылез из окна кухни со своим мушкетом и пошел искать мистера Маури, хотел узнать, какая от него помощь требуется… По улицам лежали горы трупов и умирающих… слышались выстрелы и вопли… Люди кричали на Олд-сквер, и на Таун-сквер, и на Нью-Черч-Грин… Ворота тюрьмы снесли. Одни орали: «Свобода!», а другие: «Измена!» А потом списали все на поветрие, когда приехали люди из соседних городов и обнаружили, что половина жителей Иннсмута исчезла… никого в живых не осталось, окромя тех, кто сошелся с Овидием и энтими тварями или же сидел тихо. А папашу своего я с той ночи больше не видал…

Старик задыхался, по его лбу ручьями тек пот. Но его костлявые пальцы еще крепче впивались в мое плечо.

– А к утру все прибрали… да не до конца, следы побоища остались… Овидий-то вроде как взял на себя власть и сказал, что отныне в городе все переменится… все горожане должны молиться с ними на общих собраниях, а дома должны будут принимать гостей… Энтих тварей, значит… для кровосмешения. Они захотели с нами проделывать то, что раньше проделывали с канаками, и он не собирался им в этом мешать. Он совсем сбрендил, кэп Овид, просто свихнулся на энтой теме. Он сказал: они дают нам рыбу и сокровища, и им надо взамен давать то, чего им надобно…

Если кто к нам со стороны приедет, говорит, пусть видят, что в городе все идет по-прежнему, ничего не изменилось, а мы не должны заводить разговоров с приезжими, если желаем себе добра… Все мы должны были дать клятву Дагону, а опосля кое-кто из нас дал и вторую, и третью клятву. А те, кто себя проявил, получали особенную награду – золотишко и всякие сокровища. Смысла артачиться не было, потому как энтих тварей на дне морском были миллионы! Сами они не хотели устраивать облавы на людей или уничтожать род человеческий, но ежели бы их вынудили к тому, то они могли много бед принести на землю… У нас не было старинных амулетов, чтобы отвадить их, как энто делали туземцы Южных морей, а канаки ни за что бы не раскрыли нам своих тайн.

Энтим тварям и жертвы приносили вдосталь, и дикарские побрякушки бросали в воду, и пускали их на постой в дома, когда им того хотелось, – ну, и они нас не тревожили. И никто не боялся, что приезжие разнесут о нас всякие слухи – ну само собой, ежели не станут совать свой нос куда не надо… И все вступили в конгрегацию праведных – Орден Дагона, – чьи дети никогда не будут умирать, а вернутся к Матери Гидре и Отцу Дагону, от коих все мы берем начало… Йа! Йа! Ктулху фхтагн! Пх’нглуи мглу’наф Ктулху Р’льех вгах-нагл фхтагн…

Старый Зидок явно бредил, и я затаил дыхание. Бедняга! В какие же ужасные бездны галлюцинаций низвергся сей плодовитый творческий ум под воздействием алкоголя, одиночества, окружающего запустения и уродства! Он застонал, и слезы заструились по его морщинистым щекам, теряясь в космах седой бороды.

– Господи, с тех пор, как мне сравнялось пятнадцать, чего я только не видел!.. Конец царствию твоему! Люди исчезали, кончали с собой… а тех, кто рассказывал про Иннсмут в Аркхеме или в Ипсвиче и в других городах, называли безумцами, вот как ты, мил человек, называешь меня сейчас… но Боже ты мой, что я видел…. Меня бы давным-давно убили за мою болтовню… да токмо я дал и первую, и вторую клятву Дагону через самого Овидия – и потому нахожусь под его защитой, покудова их жюри не докажет, что я болтаю осознанно и намеренно. А вот третью клятву я не дам… Я лучше умру, чем сделаю это…

Это случилось как раз в Гражданскую войну, когда дети, рожденные в сорок шестом, выросли… ну, то есть те, что выжили. Я боялся… Никогда больше не подглядывал за тварями после той страшной ночи и ни разу за всю свою жизнь не видел их вблизи. Ну, то есть живьем…. Я пошел на войну, и коли бы мне хватило ума да отваги, я бы сюда не вернулся, а осел бы где-нибудь подальше от этого проклятого места. Но соседи писали мне в письмах, что в Иннсмуте дела не так уж и плохи. А все потому, я так думаю, что в шестьдесят третьем в городе разместился правительственный призывной пункт. А после войны опять все стало плохо. Народец пошел на убыль, фабрики да магазины закрывались, судоходству пришел конец, гавань зачахла, да и железная дорога тоже, – а они… они не переставали приплывать к нам с Рифа Дьявола и плескаться в реке, и все больше чердачных окон в домах забивали досками… и все больше слышалось криков из домов, в которых вроде как никаких жильцов не было…

В соседних городах люди болтают о нас всякие байки – я так думаю, ты сам их слыхал немало, судя по твоим вопросам… И о том, как кто-то тут когда-то видел уродов, и о том неведомом золоте, которое до сих пор откуда-то все появляется и появляется – да не все в слитках… но тут ничего точно сказать нельзя. Никто ничему не верит. Считается, что золотые побрякушки были пиратской добычей; считается, что в жителях Иннсмута то ли чужая кровь течет, то ли неведомая болезнь сидит, то ли еще что. Да еще здешние жители отваживают всех приезжих, а кого не могут отвадить, тем советуют не слишком любопытничать, особливо по ночам. Животные пугались тварей – особливо нервничали лошади и мулы, – но как токмо лошадей заменили на автомобили, в городе вроде стало поспокойнее.

В сорок шестом кэп Овид во второй раз женился, да токмо его жену никто в городе никогда не видал – говорят, он не хотел жениться, да пришлось, когда они его заставили… От нее у него трое детей было; двое пропали еще в детстве, а дочка, говорят, выглядела как все и образование получила в Европах. Овидий в конце концов исхитрился выдать ее замуж за аркхемского парня, который ничего такого не подозревал. Вот теперь никто из соседних городов не хочет знаться с иннсмутцами. Варнава Марш сейчас ведет дела на аффинажном заводе – внук Овидия от первой жены, сын Онисифора, старшего сына кэпа, а его мать была из таких, кого никогда не выпускали из дома.

Сейчас Варнава совсем изменился. Глаза у него больше не закрываются, и сам весь стал какой-то скрюченный. Говорят, он еще носит человеческую одежду, но скоро уплывет в море. А может, он уже и попробовал это сделать, – иногда они ненадолго ныряют на глубину, прежде чем навсегда уплыть на морское дно. На люди он не показывался уж лет десять как. Даже не знаю, каково его бедной жене… она сама родом из Ипсвича, и там местные чуть не линчевали Варнаву, когда он за ней ухлестывал лет пятьдесят назад. Кэп Овид помер в семьдесят восьмом, и все его следующее поколение теперь уж померло – детей от первой жены нет, как и от прочих… Одному богу известно, куда они подевались…

Шум прибоя усилился, и мало-помалу мерный рокот волн повлиял на настроение старика, чья пьяная слезливость сменилась опасливой настороженностью. Он то и дело замолкал и начинал то нервно озираться, то пристально всматриваться в далекий риф, и я, невзирая на всю фантастическую абсурдность его рассказа, тоже ощутил инстинктивный страх. Голос Зидока теперь звучал на повышенных тонах, точно он пытался громкой речью пришпорить свою смелость.

– Эй, вы! А чего ж вы молчите? Как бы вам понравилось жить в городе вроде нашего, где все вокруг загнивает и умирает, и повсюду в домах с заколоченными окнами чудища ползают, и клекочут, и лают, и прыгают по черным погребам и чердакам… А? А как вам понравится слушать каждую ночь вой из церквей и из храма Ордена Дагона? И знать, что энто за вой? А как вам понравятся вопли с энтого рифа в каждую Майскую ночь да на Хеллоуин? А? Думаете, старик из ума выжил? Ке-хе-хе… Да, сэр, я вам вот расскажу еще не самое ужасное!

Зидок уже буквально сорвался на крик, и безумная исступленность его голоса уже не просто тревожила, но поистине пугала меня.

– Будьте прокляты! И неча таращить на меня глаза – говорю же, Овидий Марш в аду, и быть ему там вовеки! Хе-хе… В аду, говорю! Ему меня не достать! Я ничего не сделал и никому еще ничего не рассказал…

А, это вы, мил человек? Ну, ежели я еще никому ничего не рассказал, то уж сейчас вот расскажу! Вы токмо сидите тихо и слушайте меня, юноша, – такого я еще никогда никому не рассказывал. Я перестал за ними подглядывать в подзорную трубу после той ночи – но и без того много чего вызнал…

Хотите узнать, что такое настоящий ужас, а? Ну, так вот он… Это не то, что уже сделали те люди-рыбы, а то, что они собираются сделать! Они приносят с собой в город вещи из своей морской пучины… несколько лет приносили, да в последнее время чего-то уже не так ретиво… Дома к северу от реки, что стоят промежду Уотер- и Мейн-стрит, битком набиты – в них полным-полно и дьяволов морских, и их добра… И когда они будут готовы… говорю же, когда будут готовы… Вы когда-нибудь слыхали о шогготе?

Эй! Вы меня слушаете или нет? Говорю вам: я знаю, что они принесли с собой! Я видел однажды ночью, когда… эх-ха-ха… иаааах!

Старик завопил так неожиданно и с таким исступлением, что я чуть не лишился чувств от страха. Его глаза, устремленные мимо меня к зловонному морю, чуть не вылезали из орбит, лицо обратилось в маску ужаса, подходящую для греческой трагедии. Его костлявые пальцы больно сжали мое плечо, но он замер без движения, когда я обратил взгляд к морю в попытке увидеть то, что привлекло его внимание.

Однако я ничего не увидел – только мерно набегающие на берег волны прибоя да какую-то рябь на воде, явно от подводных течений в гавани, а не от выступающих в море волнорезов. Но теперь Зидок затряс меня, и, повернувшись к нему, я увидел, как его лицо, казавшееся ранее окаменевшим и перекошенным от страха, ожило: веки быстро заморгали, губы беззвучно зашевелились. И вот к нему вернулся дар речи – точнее, дрожащего шепота.

– Уезжайте отсюда! Уезжайте! Они нас видели – бегите отсюда во всю мочь! Ничего не ждите – теперь они знают – бегите! Быстрее! Прочь из города…

Мощная волна ударила в дряхлую каменную стену бывшего пирса, после чего еле слышный шепот полоумного старика сменился леденящим кровь нечеловеческим воплем:

– Эээээх йаааааааа… идиооооооот!

Прежде чем я успел прийти в себя, костлявые пальцы отпустили мое плечо: старик вскочил на ноги и, обойдя полуразвалившуюся складскую стену, заковылял к северу, чтобы затеряться в лабиринте улиц.

Я снова взглянул на море, но там ничего не было. А когда я добрался до Уотер-стрит и внимательно оглядел ее от одного конца до другого, Зидока Аллена уже и след простыл.

IV

Едва ли я смогу описать состояние, в которое меня ввергла эта душераздирающая сцена – столь же безумная и печальная, сколь нелепая и ужасающая. И хотя бакалейщик предупреждал меня о возможности такого поворота событий, тем не менее итог беседы со стариком вызвал во мне уныние и беспокойство. Какой бы наивной ни казалась история, поведанная стариком Зидоком с безумной искренностью и неподдельным ужасом, она лишь усилила мою тревогу и неприязнь к объятому мглой тайны городу и его невзгодам.

Позднее я бы мог трезво проанализировать рассказ старика, отсеять все лишнее и вычленить зерно исторической аллегории; но сейчас я хотел одного: поскорее забыть о нем. Уже было довольно поздно: мои часы показывали 19:15, а аркхемский автобус отправлялся от Таун-сквер ровно в восемь, – поэтому я постарался привести свои растрепанные мысли в порядок и быстро зашагал по пустынным улицам мимо домов с покосившимися стенами и зияющими провалами в крышах к гостинице, где оставил свой саквояж и где намеревался дождаться автобуса.

Хотя золотистые отсветы заката на древних крышах с торчащими осколками печных труб создавали некую атмосферу мистической прелести и покоя, я то и дело с опаской оглядывался через плечо.

Я думал о том, с какой радостью покину зловонный и подернутый мглою страха Иннсмут, и мечтал обнаружить на площади какой-нибудь еще вид транспорта, помимо автобуса со зловещим Сарджентом за рулем. И все же я не слишком торопился, потому что буквально на каждом углу меня встречала новая архитектурная достопримечательность, достойная неспешного осмотра, а оставшееся расстояние я мог легко одолеть за какие-то полчаса.

Изучая нарисованную бакалейщиком карту в поисках еще не известного мне маршрута, я решил дойти до Таун-сквер не по Стейт-, а по Марш-стрит. Ближе к углу Фолл-стрит мне стали попадаться группки горожан, которые о чем-то тихо перешептывались; выйдя наконец на площадь, я увидел, что у входа в «Гильман-хаус» собралась чуть не целая толпа. Получая у портье свой саквояж, я спиной чувствовал, как меня буравили немигающие взгляды выпученных водянистых глаз. Я молил судьбу о том, чтобы ни один из этих малоприятных субъектов не оказался моим попутчиком.

Автобус довольно рано, за несколько минут до восьми, прогрохотал по мостовой, привезя трех пассажиров, и, как только он остановился, злобного вида парень на тротуаре шепнул водителю на ухо что-то неразборчивое. Сарджент выкинул из салона мешок с почтой и сверток газет и направился в гостиницу, а из автобуса, шаркая, вышли пассажиры – те самые мужчины, которые приехали сегодня утром в Ньюберипорт – и обменялись с одним из горожан парой гортанных слов на языке, который – могу поклясться – не был английским. Я забрался в пустой салон и сел на то же самое место, на котором сидел утром. Но не успел я толком расположиться, как появился Сарджент и начал что-то бормотать омерзительным гортанным голосом.

Похоже, мне сильно не повезло. Из его лопотания я уяснил, что у автобуса забарахлил мотор и, хотя из Ньюберипорта он приехал точно по расписанию, в Аркхем сегодня поехать мы уже не сможем. Нет, вряд ли мотор починят до утра, и другого транспортного сообщения ни с Аркхемом, ни с каким иным городом нет. Очень жаль, но придется мне переночевать в «Гильман-хаусе», сообщил Сарджент, другого выхода нет. Возможно, портье найдет для меня номер по сходной цене. Ошеломленный этим непредвиденным препятствием и не на шутку напуганный мыслью, что мне предстоит провести ночь в этом обветшалом и скудно освещенном городе, я вышел из автобуса и снова вернулся в гостиничный вестибюль. Странноватого вида угрюмый ночной портье заявил, что может предложить мне только комнату 428 на верхнем этаже – там, правда, нет водопровода, зато номер просторный, и всего за доллар.

Несмотря на дурные отзывы об этой гостинице, слышанные мной в Ньюберипорте, я расписался в регистрационной книге, уплатил доллар за ночь, а потом, передав саквояж мрачному портье, последовал за ним и преодолел три пролета по скрипучим лестницам, мимо пыльных коридоров, по которым, как мне показалось, давно никто не ходил. Мой убогий номер, располагавшийся в задней части здания, был обставлен невыразительной дешевой мебелью и имел два окна с видом на унылые задворки: замусоренный двор был с обеих сторон зажат невысокими кирпичными строениями; позади двора виднелись тянущиеся к западу ветхие крыши, а еще дальше – болотистая низина. В конце коридора находилась ванная комната – увечный реликт с допотопной мраморной раковиной, железной ванной, тусклой лампой под потолком и полусгнившими фанерными панелями, прикрывавшими трубы.

Еще не стемнело, и я спустился вниз, вышел на площадь и огляделся в поисках заведения, где можно было бы поужинать; попутно я замечал устремленные на меня взгляды прохожих весьма болезненного вида. Поскольку бакалейный магазин был уже закрыт, пришлось посетить закусочную, которую я проигнорировал днем. Посетителей обслуживал сутулый узкоголовый мужчина с выпученными немигающими глазами, приплюснутым носом и невероятно толстыми неуклюжими руками. Обслуживание велось у стойки, и, к своему облегчению, я сразу заметил, что почти все меню исчерпывается готовой едой из консервных банок и пакетов. Я удовольствовался миской разогретого овощного супа с крекерами и вскоре вернулся в свой жалкий номер в «Гильман-хаусе», по пути захватив у уродливого портье вечернюю газету и засиженный мухами журнал, которые тот снял с шаткой стойки.

За окном уже сгустились сумерки, и, включив тусклую лампочку над дешевой железной кроватью, я попытался продолжить начатое чтение. Я счел целесообразным чем-то занять себя, чтобы не терзаться понапрасну бесплодными размышлениями о странностях городка, окутанного мглой тайн. Фантастический сказ престарелого пьянчуги не предвещал приятных сновидений, и я старался поскорее забыть его полоумные слезящиеся глаза. Я силился не вспоминать ни о рассказе фабричного инспектора, поведавшего кассиру в Ньюберипорте о «Гильман-хаусе» и о разговорах его ночных постояльцев, ни о видении призрачного лица человека, увенчанного тиарой, в черном проеме церковной двери. Возможно, было бы проще отвлечься от тревожных раздумий, если бы в номере не так воняло затхлым духом, сыростью. Этот полутрупный смрад, вкупе с витавшей над городом рыбной вонью, заставлял постоянно думать о тлении и смерти.

Еще меня сильно беспокоило отсутствие задвижки на моей двери. Когда-то задвижка была, о чем свидетельствовали следы от креплений на дверной панели, но, судя по свежим следам от гвоздодера, ее недавно сняли. Как я догадался, задвижка просто сломалась, что неудивительно для такого обветшалого здания, где все, казалось, дышало на ладан. Нервничая, я обвел взглядом комнату и обнаружил задвижку на прессе для одежды – того же размера, что и снятая с двери. Чтобы хоть немного унять нервы, я занялся переносом задвижки на дверь, воспользовавшись карманным набором отверточек, который всегда висит у меня на связке ключей. Задвижка подошла идеально, и я немного успокоился, когда убедился, что перед сном смогу надежно запереть входную дверь. Не то чтобы у меня были реальные опасения по поводу предстоящей ночи, но в такой обстановке я был рад любым мерам предосторожности. На межкомнатных дверях, ведущих в соседние номера, я обнаружил вполне надежные засовы и тоже их задвинул.

Я не стал раздеваться и решил читать до того момента, как меня начнет клонить в сон, и заснуть, не снимая сюртука, воротничка и башмаков. Достав из саквояжа фонарик, я положил его в карман брюк, чтобы осветить им циферблат часов, если вдруг проснусь среди ночи. Но сон не приходил. Бросив газету, я стал анализировать свои мысли и, к своему ужасу, понял, что неосознанно вслушиваюсь в тишину, пытаясь различить некие неописуемо пугающие звуки. Должно быть, рассказ фабричного инспектора подействовал на меня сильнее, чем я думал. Я вновь взялся за газету, но мой взгляд уперся в одну строчку, дальше которой не мог двинуться. Спустя какое-то время мне почудились шаги в коридоре и скрип ступенек на лестнице, и я решил, что это новые постояльцы въезжают в пустующие номера. Однако никаких голосов я не слышал, и мне пришло в голову, что такой тихий скрип издают половицы, если человек ступает по ним крадучись, словно таясь от кого-то… Мне это сразу не понравилось, и я стал раздумывать, не лучше ли сегодня ночью вообще не спать. В этом городе немало странных субъектов, и тут, как утверждали, случались исчезновения людей. А вдруг это одна из тех гостиниц, где денежных постояльцев убивают и грабят? Хотя, конечно, посмотришь на меня – и сразу станет ясно, что я не купаюсь в роскоши… Или местные жители и впрямь терпеть не могут чересчур любопытных приезжих? Неужели мои хождения по городу с картой в руке были замечены и вызвали у кого-то раздражение? Но потом я подумал, что, верно, нахожусь в слишком сильном нервном возбуждении, если случайный скрип на лестнице породил у меня столь безумные фантазии. Правда, я подосадовал, что у меня с собой не было оружия.

Наконец, чувствуя неимоверную усталость – хотя сна не было ни в одном глазу, – я закрыл входную дверь на задвижку, выключил свет и улегся на твердый бугристый матрас, не раздевшись и не разувшись. Во тьме каждый тихий ночной звук казался преувеличенно громким, и меня снова начали обуревать тревожные мысли. Я уже пожалел, что выключил свет, но был слишком утомлен, чтобы подняться и включить лампочку снова. Потом, после долгой томительной паузы, послышался легкий скрип ступенек и половиц в коридоре, и я услышал в замке металлический лязг, отчего мое сердце бешено заколотилось. Не было ни малейшего сомнения: кто-то осторожно пытался открыть ключом мою дверь.

Моя реакция на этот явный сигнал грозящей опасности оказалась, пожалуй, менее панической, чем можно было ожидать, – из-за уже испытанных ранее смутных страхов. До этого я был начеку, не имея для этого никаких оснований, – просто чтобы было преимущество в случае непредвиденной ситуации, если вдруг таковая возникнет. Теперь же смутное предчувствие опасности сменилось ее осязаемым проявлением, и это буквально повергло меня в шок. Мне даже в голову не пришло, что кто-то пытался вставить ключ в мой дверной замок просто по ошибке, – я сразу заподозрил чей-то злой умысел и затаился в ожидании следующих действий непрошеного гостя.

Вскоре лязг стих, и я услышал, как отперли соседний номер универсальным ключом. Потом кто-то попробовал открыть межкомнатную дверь между нашими номерами, но закрытая на задвижку дверь не поддалась. Через мгновение я услышал скрип половиц: неизвестный вышел из номера. Вскоре опять послышалось тихое клацанье, и мне стало ясно, что на сей раз вошли в другой соседний номер. Кто-то вновь осторожно попытался открыть межкомнатную дверь, но и она была на задвижке. Опять заскрипели половицы, а потом с лестницы донесся звук удаляющихся шагов, и я заключил, что непрошеный гость, обнаружив, что все двери в моем номере заперты на задвижки, оставил попытки проникнуть ко мне. Но надолго ли? Последующие события покажут, решил я.

Готовность, с которой я начал действовать, доказывает, что инстинктивно я все время находился в ожидании опасности и подсознательно перебирал возможные варианты спасения. С самого начала я чувствовал, что невидимый гость представляет опасность и что самое разумное – не встречаться с нею лицом к лицу, а поскорее ее избежать. Теперь важнее всего было выбраться из гостиницы живым, причем не по главной лестнице и не через вестибюль.

Я тихонько встал с кровати и, включив фонарик, направил его луч на выключатель лампочки над кроватью: я хотел при ее свете собрать вещи и рассовать их по карманам, а потом быстро отсюда убежать, бросив саквояж в гардеробе. Я несколько раз нажал на кнопку – безрезультатно: видимо, в здании отключили электричество. Я уже не сомневался, что это неспроста и что все происходит согласно некоему зловещему плану, но какова его цель, я не имел ни малейшего понятия. Пока я раздумывал над сложившейся ситуацией, все еще щелкая бесполезным выключателем, тихий скрип половиц раздался в номере подо мной, и мне почудилось, что я различил несколько голосов, заговоривших разом. Спустя мгновение я уже засомневался, что это были голоса, потому что лающие и квакающие звуки не имели никакого сходства с человеческой речью. И тут же с накатившим на меня ужасом я опять вспомнил рассказ инспектора фабрики о том, что он слышал ночью в этом ветхом зловонном здании.

Рассовав при свете фонарика кое-какие пожитки по карманам, я нахлобучил шляпу и на цыпочках прошел к окну, чтобы оценить возможность побега. Несмотря на действующие в штате правила безопасности, пожарная лестница в этой части здания отсутствовала, и я понял, что мне придется спрыгнуть из окна, причем мои окна находились на высоте трех этажей от вымощенного булыжником двора. Однако справа и слева я заметил стоящие вплотную к гостинице ветхие хозяйственные постройки с двускатными крышами; спрыгнуть на них большого труда не составляло. Только с одной поправкой: чтобы оказаться прямо над крышей правого или левого здания, надо было находиться на две комнаты левее или правее от моего номера, – и я стал тут же соображать, каким образом можно оказаться в одной из них.

Я решил не рисковать и не выходить в коридор, где мои шаги, несомненно, услышат, и тогда я едва ли смогу осуществить план побега. До соседних номеров можно было добраться через непрочные с виду межкомнатные двери, но пришлось бы применить силу, чтобы взломать замки и задвижки, а если дверь не поддастся, то протаранить ее плечом. Это возможно, решил я, если учесть ветхость здания. Однако было очевидно, что я не смогу все это проделать бесшумно, поэтому придется положиться исключительно на стремительность действий и использовать малый шанс добраться до нужного окна прежде, чем мои преследователи преградят мне путь. Дверь же своего номера я забаррикадировал, придвинув к ней тяжелое бюро, причем постарался сделать это без лишнего шума.

Я отдавал себе отчет в призрачности надежды на успех и был готов к любому повороту событий. Даже если бы мне удалось спрыгнуть на крышу соседнего здания, это никак не решало всех проблем: ведь еще надо будет спуститься с крыши на землю, а потом каким-то образом выбраться из города. Одно обстоятельство было мне на руку: соседнее кирпичное здание было давно заброшенным, и в его крыше черными провалами зияли чердачные окна.

Изучая карту бакалейщика, я еще раньше сообразил, что самый удачный для меня маршрут бегства из города – в южном направлении. Поэтому сначала я стал изучать межкомнатную дверь в номер, располагавшийся с южной стороны здания. Дверь открывалась в мою комнату, поэтому, отодвинув задвижку и подергав дверную ручку, я убедился, что открыть ее будет трудновато. Мне пришлось бы потратить немало сил, чтобы взломать замок. Об этом пути побега пришлось сразу забыть, и я осторожно придвинул к этой двери кровать, которая должна была послужить преградой для нападавших, если они задумают ворваться ко мне из номера с южной стороны. Противоположная межкомнатная дверь, ведущая в комнату в северной части здания, открывалась наружу; попробовав ее, я понял, что она заперта на ключ или задвижку с другой стороны – значит, именно ею можно воспользоваться для бегства. Если бы мне удалось перебежать по крышам зданий к Пейн-стрит и благополучно спуститься на землю, я мог бы дать деру через двор и, минуя соседние здания, добежать до Вашингтон-стрит или Бейтс-стрит – или же выбежать на Пейн-стрит и оттуда добраться до Вашингтон-стрит, а уж потом бежать подальше от Таун-сквер. А самое главное – не появляться на Пейн-стрит, потому что пожарная часть могла быть открыта и ночью.

С такими мыслями я оглядел теснящиеся вокруг ветхие крыши, освещенные ярким светом луны. Справа от меня панораму города пересекал черный разрез глубокого речного русла с приросшими к нему с обеих сторон, точно ракушки, зданиями заброшенных фабрик и бывшего вокзала; дальше проржавевшая железнодорожная ветка и шоссе на Раули тянулись по болотистой низине, испещренной поросшими высоким сухостоем кочками. Слева виднелся ближний пригород с лугами, изрезанными ручьями, и узкая дорога на Ипсвич белела в лунном сиянии. С этой стороны гостиницы не была видна уходящая в южном направлении дорога на Аркхем, которую в конечном итоге я и выбрал своим маршрутом.

С сомнением раздумывая о том, когда лучше начать штурм межкомнатной двери и как проделать это с наименьшим шумом, я отметил, что звуки внизу стихли, зато на лестнице послышался громкий скрип половиц: кто-то тяжело поднимался по ступеням. В ромбовидном оконце моей входной двери мелькнул свет, и тут уж половицы в коридоре просто застонали под тяжестью неведомого груза. Послышались приглушенные звуки – возможно, голоса, – после чего в мою дверь громко постучали.

Затаив дыхание, я замер и стал ждать. Казалось, прошла целая вечность, как вдруг витавшая повсюду тошнотворная рыбная вонь вдруг сгустилась и стала просто удушающей. Потом стук повторился – теперь стучали долго и настойчиво. Я понял, что пора действовать. С этой мыслью я резко дернул задвижку межкомнатной двери и изготовился выбить ее плечом. Тем временем стук стал еще громче, и мне оставалось только надеяться, что он заглушит треск высаживаемой двери. Забыв о страхе и боли, я кинулся на дверь, раз за разом врезаясь левым плечом в тонкие доски. Вопреки моим ожиданиям, дверь оказалась крепкой, но я не сдавался. Тем временем шум в коридоре нарастал.

Наконец дверь поддалась, но распахнулась с таким грохотом, что едва ли его не услышали люди в коридоре. После этого они уже не просто стучали, а буквально дубасили в запертую дверь, и до моего слуха со всех сторон доносился лязг ключей во всех замках на этаже. Ринувшись через образовавшийся проем в смежный номер, я быстро закрыл входную дверь на задвижку, чтобы ее не открыли ключом снаружи, но тут же услышал, как кто-то пытается отпереть замок в следующем номере – том самом, из окна которого я намеревался спрыгнуть на крышу соседнего здания.

На мгновение я пришел в полное отчаяние, ибо не сомневался, что оказался в ловушке. Меня обуял неописуемый страх, который многократно усилился, когда луч моего фонарика уперся в пыльный пол и осветил свежие следы ног неведомого гостя, рвавшегося незадолго до того ко мне в номер. Действуя автоматически, точно под гипнозом, невзирая на безнадежность положения, я подскочил к следующей межкомнатной двери и сильно толкнул ее в надежде, что входная дверь там тоже, на мое счастье, оборудована засовом и я успею задвинуть его, прежде чем дверь попытаются отпереть ключом со стороны коридора.

И тут судьба мне улыбнулась: эта межкомнатная дверь была не только не заперта, но и приоткрыта. В следующую секунду я оказался в смежном номере и подпер плечом входную дверь, которую уже отворяли снаружи. Оказанное мной сопротивление застигло злоумышленника врасплох, потому что под моим напором дверь захлопнулась, и я быстро задвинул крепкий засов. Получив краткую передышку, я прислушался: во все соседние двери колотили почем зря, а из-за межкомнатной двери, которую я забаррикадировал кроватью, доносились недоуменные возгласы. Очевидно, что передовой отряд моих непрошеных гостей уже вломился в соседний номер с южной стороны и собирал силы для решающей атаки на мою дверь. Но в это мгновение в замке соседнего номера с северной стороны клацнул ключ, из чего следовало, что опасность уже совсем близко и что подступила она оттуда, откуда я ее не ждал.

Межкомнатная дверь была распахнута настежь, но медлить было нельзя, так как в замок входной двери уже вставили ключ снаружи. Мне оставалось только запереть на засов обе межкомнатные двери и вдобавок придвинуть к одной кровать, к другой – бюро, а входную дверь забаррикадировать умывальником. У меня был единственный вариант: довериться этим временным препятствиям, пока я не вылезу из окна на карниз и не спрыгну на крышу соседнего здания на Пейн-стрит. Но даже в этот решающий момент меня буквально трясло от ужаса – и вовсе не из-за утлости возведенных мною оборонительных укреплений. Меня ужасала мысль, что среди жуткого сопения, ворчания и приглушенного потявкивания я ни разу не услышал звуков человеческого голоса.

Пока я передвигал мебель, из коридора донесся торопливый топот ног в направлении соседнего номера, а грохот в южном конце коридора прекратился. Понятно, что основная масса преследователей собралась перед хлипкой межкомнатной дверью, чтобы выбить ее и схватить меня в этой комнате. За окном висела луна и освещала конек крыши кирпичного здания внизу, и только теперь я осознал, насколько рискованна моя затея с прыжком из окна: скат крыши, куда я намеревался приземлиться, оказался довольно крутым.

Оценив обстановку, из двух окон я выбрал для прыжка то, что южнее, решив после приземления на внутренний скат крыши скрыться в ближнем чердачном окне. Я понимал, что мне не избежать погони, даже спрятавшись внутри соседнего здания, но надеялся благополучно спуститься с чердака, а потом броситься по темному двору, наугад забегая в одну дверь заброшенного здания и выбегая из другой, – и таким образом в конце концов добежать до Вашингтон-стрит и ускользнуть из города по южной дороге.

Грохот за забаррикадированной дверью нарастал, и я заметил, что тонкие дверные панели уже расщепились. Ясное дело, нападавшие воспользовались каким-то тяжелым предметом в качестве тарана. Но кровать, припертая к двери с моей стороны, пока что выдерживала атаку, так что у меня еще оставался призрачный шанс на успешный побег. Распахнув окно, я заметил, что оно прикрыто с обеих сторон тяжелыми велюровыми гардинами, прикрепленными к карнизу медными кольцами, и что снаружи торчит длинный металлический штырь – захват для ставней. Обнаружив возможную альтернативу опасному прыжку, я ухватился за гардины, дернул их вниз и содрал вместе с карнизом, а затем быстро надел два кольца на штырь и выпростал одну гардину наружу. Тяжелые складки велюра почти достигли крыши внизу, и я понадеялся, что и оба кольца, и плотная ткань выдержат мой вес. Я вылез из окна и спустился по импровизированной лесенке вниз. Так я навсегда покинул кишащее загадочными постояльцами здание «Гильман-хауса».

Я благополучно достиг крутой крыши и быстро добрался до зияющего чердачного окна. Бросив взгляд назад, я увидел, что в покинутой мной комнате еще темно, а дальше в северной части города, за обвалившимися печными трубами, заметил зарево от огней, освещающих храм Ордена Дагона, Баптистскую церковь и Конгрегационную церковь, которую я не мог вспоминать без содрогания. Во дворе вроде бы никого не было, и я понадеялся, что смогу унести ноги до объявления общей тревоги. Посветив фонариком в черный проем окна, я заметил, что лестницы, которая соединяла бы чердачное окно с полом, там нет. Но высота была небольшая, поэтому я перегнулся через край окна и спрыгнул на покрытый толстым слоем пыли пол, приземлившись среди разбухших от влаги ящиков и бочек.

Местечко было жутковатое, но я не мешкая метнулся к деревянной лесенке, которую обнаружил с помощью фонарика. Посветив на циферблат, я узнал, что было 2 часа ночи. Ступени подо мной заскрипели, но выдержали. Я быстро миновал похожий на амбар второй этаж и вскоре очутился на первом. Здесь царило полное запустение, и только эхо моих шагов гулко звучало в тишине. Наконец я добрался до конца коридора и увидел еле заметный в кромешном мраке прямоугольник дверного проема – это был главный вход в здание со стороны Пейн-стрит. Бросившись обратно, я нашел дверь черного хода – тут тоже все было нараспашку – и по каменным ступеням крыльца спустился на поросшую травой брусчатку заднего двора.

Свет луны сюда не доставал, но я разбирал дорогу и без фонаря. Ряд окон в «Гильман-хаусе» был тускло освещен, и мне почудилось, что я услышал доносившиеся оттуда звуки. Осторожно ступая, я пошел вдоль кирпичного дома в сторону Вашингтон-стрит и, заметив несколько раскрытых дверей, выбрал ближайшую и забежал в холл. Внутри было темно, и, добравшись до противоположной стороны холла, я увидел, что дверь на улицу накрепко заколочена. Решив попытать счастья в другом здании, я повернул обратно с намерением выйти на задний двор, но уже у самого выхода резко остановился.

Все из-за того, что парадная дверь гостиницы распахнулась – и оттуда вывалила толпа сомнительных субъектов: взрезая темноту фонарями, они тихо переговаривались жуткими клекочущими голосами – явно не на английском языке! Толпа на секунду задержалась перед отелем, и кто-то двинулся в одну сторону, а кто-то в другую. К своему облегчению, я догадался, что они не знают, где меня искать; но тем не менее всем своим видом они нагнали на меня такого ужаса, что мороз по коже пробежал. Разглядеть их лица я не мог, но при виде их сутулых спин и шаркающей походки меня сразу затошнило от омерзения. Хуже того: на одной фигуре я разглядел странное одеяние и – тут сомнений не было – уже знакомые мне очертания высокой тиары на голове. Когда фигуры разбрелись по двору, мой страх усилился. А что если мне не удастся найти выход на улицу? Рыбой воняло так невыносимо, что я боялся потерять сознание. В поисках выхода на улицу я пошел дальше по коридору и, открыв какую-то дверь, очутился в пустой комнате с оконными проемами без рам, плотно закрытыми ставнями. Добравшись до оконного проема, я посветил фонариком и с удовлетворением понял, что смогу без труда распахнуть ставни. Уже через мгновение я выбрался наружу и наглухо закрыл ставнями пустой проем, придав ему первоначальный вид.

Я вышел на Вашингтон-стрит и в первый момент не заметил ни живого существа, ни огонька – только лунный диск в небе. Правда, издалека с разных сторон до меня доносились хриплые восклицания, топот и какой-то странный цокот, который совсем не походил на звук шагов. Словом, нельзя было терять ни минуты. Я сразу сориентировался по сторонам света – и обрадовался, что все уличные фонари были выключены, как часто бывает в ясные лунные ночи даже в богатых сельских районах нашей страны. Какие-то звуки доносились с южной стороны, но я не отказался от своего плана бежать именно туда: ведь мне было известно, что в той части города на моем пути будет достаточно пустых домов, где можно спрятаться от погони, если вдруг я замечу группу своих преследователей.

Я шагал быстро, бесшумно, вплотную прижимаясь к руинам заброшенных зданий. Без шляпы, весь взъерошенный после отважного прыжка из окна, я едва ли мог привлечь чье-то внимание на этих улицах и надеялся незаметно проскользнуть мимо случайного ночного прохожего.

На углу Бейтс-стрит я едва успел шмыгнуть через черный проем в вестибюль, завидев впереди двух субъектов, которые шаркающей походкой пересекали улицу; отдышавшись, я снова пустился в путь и вскоре оказался на площади, где соседние Элиот-стрит и Вашингтон-стрит встречались с Саут-стрит. Хотя я сам ни разу не бывал на этой площади, она мне показалась опасной: все ее пространство ярко освещалось луной. Но обойти эту площадь стороной нечего было и пытаться: выбери я любой альтернативный маршрут, пришлось бы делать длинный крюк – а значит, рисковать быть замеченным или задержаться в этом проклятом городе. Так что единственным выходом для меня было отважно и не таясь пересечь площадь, усиленно копируя характерную для иннсмутцев шаркающую походку и надеясь, что не встречу здесь никого – по крайней мере, никого из моих преследователей. Я не имел ни малейшего понятия, насколько серьезно была организована облава на меня и с какой именно целью она велась. В городе в этот поздний час было необычно людно, однако я рассудил, что известие о моем бегстве из «Гильман-хауса» вряд ли уже распространилось среди горожан. Вскоре мне, конечно, придется оставить Вашингтон-стрит и двигаться куда-то в южном направлении, потому как толпа, собравшаяся возле гостиницы, вне всякого сомнения, погналась за мной. Они, должно быть, заметили мои следы на пыльном полу соседнего кирпичного здания и уразумели, что мне удалось выбежать на улицу.

Как я и опасался, площадь была ярко освещена луной; в центре площади некогда находился небольшой скверик, о котором теперь напоминали лишь железные перила. К счастью, площадь оказалась пуста, хотя со стороны Таун-сквер доносилось странное урчание. Саут-стрит была весьма широкая и вела вниз к набережной. Отсюда открывался отличный вид на море, и мне оставалось надеяться, что со стороны моря никто не следит за улицей и не заметит, как я пересекаю ее при свете луны.

Я без задержки осуществил задуманное, и, судя по гробовой тишине вокруг, никто за мной не шпионил. Озираясь, я невольно сбавил шаг, чтобы взглянуть на освещенный луной величественный морской простор, открывающийся в конце улицы. Далеко за волнорезом темнел силуэт Рифа Дьявола. Завидев его, я не мог удержаться от воспоминаний о тех ужасных легендах, которые мне порассказали за последние сутки и в которых это нагромождение черных скал рисовалось чуть ли не вратами в мир непостижимого зла и неописуемого безобразия. А потом я вдруг заметил на рифе вспышки огней. Это зрелище было настолько четким и реальным, что мою душу захлестнула волна слепого ужаса. Мое тело напряглось, изготовившись к паническому бегству, и меня удержало на месте лишь чувство самосохранения и почти гипнотическое ощущение восторга. С купольной крыши «Гильман-хауса», чья громада темнела за спиной, последовала серия таких же световых вспышек, хотя и с отличной частотой; я принял их за ответные сигналы.

Сдерживая первый порыв пуститься наутек и отчетливо осознав, что сразу буду замечен, я двинулся дальше по Саут-стрит, вновь перейдя на торопливую шаркающую походку. Я шел, не отрывая взгляда от мерзкого рифа, пока он оставался виден на горизонте. Что означал этот обмен световыми сигналами, я понятия не имел: то ли это был некий диковинный ритуал, связанный с Рифом Дьявола, то ли кто-то высадился на зловещий клочок суши с судна. Я двинулся левее, в обход зеленеющего пятна бывшего скверика, все еще глядя на океан, поблескивавший в призрачном свете летней луны, и на вспышки загадочных маяков.

Вот тут-то на ум пришла самая страшная мысль, которая сломила мое самообладание и заставила меня со всех ног помчаться в южном направлении, мимо чернеющих дверных проемов и пустых окон, вдоль безлюдной страшной улицы. Ибо, вглядевшись внимательно, я распознал, что темные воды между рифом и берегом вовсе не пустынны. Всё море кишело живыми существами, которые стаями плыли к городу; причем рассмотрев даже на таком далеком расстоянии головы и конечности пловцов, я убедился, что это вовсе не люди, а какие-то диковинные твари неизвестной породы и непонятного происхождения.

Но не успел я в панике добежать до конца квартала, как откуда-то слева услышал топот ног и гортанные возгласы, а потом по Федерал-стрит в южном направлении прокатил автомобиль. В эту секунду все мои планы изменились: если южное шоссе из города уже перекрыли, надо было срочно искать новый путь бегства из Иннсмута. Я остановился и юркнул в зияющий дверной проем, радуясь, что мне повезло скрыться с освещенной луной площади, прежде чем мои преследователи запрудили параллельную улицу.

Вторая мысль была менее утешительной. Коль скоро облава устремилась в другую сторону, понятно, что они меня потеряли и просто отрезали мне возможный отход. А это означало, что, скорее всего, уже все дороги из Иннсмута перекрыты патрулями; ведь они не знали точно, какой путь я выберу. Раз так, то и бежать мне придется по пересеченной местности, вдали от проезжих дорог, – но как же это удастся, если город со всех сторон окружала болотистая, иссеченная ручьями равнина? На мгновение мне стало дурно – и из-за полной безнадежности моего положения, и от стремительно сгустившегося рыбного смрада, который точно облаком накрыл весь квартал.

И тогда я вспомнил о заброшенной железнодорожной ветке на Раули, чья заросшая травой колея на прочной земляной насыпи тянулась в северо-западном направлении от разрушенного здания вокзала по кромке высокого русла реки. У меня теперь осталась одна лишь слабая надежда, что горожане не примут в расчет этот маршрут – ведь густые заросли вереска делали заброшенную железнодорожную ветку почти непроходимым препятствием для беглеца. Мне удалось хорошо ее разглядеть из окна гостиницы, и я хорошо себе представлял окружающий рельсы ландшафт. Ближний отрезок железнодорожного полотна, к сожалению, хорошо просматривался как со стороны шоссе на Раули, так и с верхних этажей городских зданий, хотя, возможно, если передвигаться ползком по кустам, можно было проскочить этот участок незамеченным. Во всяком случае, это был мой единственный шанс на спасение, которым мне придется воспользоваться.

Углубившись в заброшенное здание, ставшее моим временным укрытием, я снова сверился с картой юного бакалейщика, осветив ее фонариком. Перво-наперво предстояло решить, как добраться до старой железнодорожной ветки. Из карты следовало, что наиболее безопасный маршрут пролегал по Бэбсон-стрит; с нее надо было свернуть к западу на Лафайет-стрит, а там обойти – но ни в коем случае не пересекать! – такую же площадь, что я недавно перешел. Потом, петляя то к северу, то к западу по Лафайет-стрит, Бейтс-стрит и Адам-стрит, можно было добраться наконец до Бэнк-стрит, которая шла вдоль скалистого русла реки. Она-то и приведет меня к полуразрушенному зданию вокзала, которое я видел из окна гостиничного номера. Я выбрал именно такой путь – через Бэбсон-стрит, – потому что мне не хотелось ни снова идти через открытую площадь, ни двигаться в западном направлении, где я непременно попал бы на такую же широкую улицу, как Саут-стрит.

Двинувшись в путь, я перешел на правую сторону в тень, чтобы дойти до Бэбсон-стрит как можно незаметнее. Со стороны Федерал-стрит еще слышался гомон многолюдной толпы. Я обернулся – и, как мне почудилось, заметил луч света возле того самого здания, откуда только что вышел. Торопясь покинуть Вашингтон-стрит, я перешел на рысь, надеясь не привлечь ничьих любопытных глаз. На углу Бэбсон-стрит я с опаской заметил, что один из домов еще обитаем, о чем свидетельствовали занавески на окнах, – но света внутри не было, и я миновал его без происшествий.

Бэбсон-стрит пересекала Федерал-стрит, а значит, мои преследователи вполне могли меня заметить, поэтому я жался к вытянувшимся неровной линией фасадам покосившихся зданий и был вынужден дважды забежать в дверной проем, когда шум погони за моей спиной усилился. Пустая площадь впереди бледнела одиноким пятном под луной, но я не собирался ее пересекать. Во время очередной передышки я различил в нестройном гуле выкриков новый звук; осторожно выглянув из своего укрытия, я заметил автомобиль, прогромыхавший через площадь по Элиот-стрит в сторону Бэбсон-стрит и Лафайет-стрит. (Тут меня чуть не стошнило от внезапно пахну́вшей рыбной вони.) После некоторого затишья я приметил группу крадущихся фигур – по-видимому, патруль, охранявший Элиот-стрит, продолжением которой за чертой города было шоссе на Ипсвич. Двое были облачены в складчатые мантии, на голове у одного красовалась островерхая диадема, поблескивавшая в лунном свете. Его походка была настолько необычной, что у меня кровь застыла в жилах: мне показалось, что он передвигался вприпрыжку.

Когда последний член группы скрылся из виду, я сорвался с места и пулей метнулся за угол на Лафайет-стрит, потом спешно пересек Элиот-стрит, боясь, что кто-то из отставших все еще там. Я услышал удаляющийся клекот и топот – патруль двигался в сторону Таун-сквер – и без помех добрался до противоположной стороны улицы. Больше всего опасений у меня вызвала широкая и ярко освещенная луной Саут-стрит, которую мне предстояло вновь пересечь. Тут мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы пройти это испытание. Ведь кто-то мог наблюдать за улицей со стороны моря, или же патрульные на Элиот-стрит могли заметить мою фигуру. В последний момент я решил, что лучше сбавить рысь и пересечь улицу шаркающей походкой, выдавая себя за обычного иннсмутца.

Когда на горизонте вновь возникло море, на этот раз по правую руку, я изо всех сил старался не смотреть туда, но воспротивиться искушению не смог. Усердно волоча ноги по брусчатке и сгорбившись, я покосился направо и поспешил укрыться в спасительном сумраке. Вопреки моим ожиданиям, никакого корабля в открытом море не было, но зато я увидел небольшую гребную лодку с громоздким грузом под брезентом, которая плыла к заброшенным пирсам. Гребцы, плохо различимые на таком расстоянии, производили, прямо скажу, отталкивающее впечатление. В волнах я заметил нескольких пловцов, а над далеким темным рифом все еще стояло огненное зарево неопределенного цвета, совсем не похожее на замеченные мною ранее вспышки света. Над покатыми крышами впереди, чуть правее, виднелся высокий купол «Гильман-хауса», только теперь он был совершенно темный. Рыбная вонь, которую немного развеял ветерок с моря, снова сгустилась в воздухе дурманящим ядом.

Не успев дойти до тротуара на противоположной стороне улицы, я услышал гомон группы преследователей, двигавшейся по Вашингтон-стрит с северной стороны. Встав у широкой площади, откуда мне в первый раз открылось пугающее зрелище моря в лунном сиянии, я увидел их всего в квартале от себя и ужаснулся звериному уродству их рыл и отвратной манере передвигаться низко к земле. Один из них походкой напоминал примата, то и дело касаясь длинными руками земли, а другой – в мантии и тиаре, – как мне показалось, двигался вприпрыжку. Я решил, что именно эта группа рыскала на заднем дворе «Гильман-хауса», и выходит, они буквально наступали мне на пятки. Когда один из них обернулся в мою сторону, я клацнул зубами от ужаса, но ухитрился не сбиться с шаркающей походки. До сего дня не знаю, заметили они меня или нет. Если заметили – значит, моя уловка сбила их с толку, потому что они не останавливаясь перешли залитую лунным светом площадь, непрестанно лопоча гортанными голосами на языке, который я не мог разобрать.

Оказавшись на темной стороне улицы, я опять перешел на рысь и рванул мимо бледнеющих во тьме ветхих развалин, свернул за угол на Бейтс-стрит и побежал, вплотную прижимаясь к ветхим фасадам. В двух домах явно кто-то жил, судя по тускло освещенным окнам во втором этаже, но я беспрепятственно продолжил свой путь. Свернув на Адамс-стрит, я почувствовал себя в большей безопасности, но содрогнулся от страха, когда прямо передо мной из темной подворотни внезапно выскочил незнакомец. Однако он оказался мертвецки пьян и не представлял для меня угрозы; так что в конце концов я без приключений добрался до жалких развалин складов на Бэнк-стрит.

На этой мертвой улице близ скалистого русла реки не было ни души, и шум водопада заглушал мои шаги. Я довольно долго бежал рысцой до здания вокзала, и высокие кирпичные стены заброшенных фабрик наводили на меня куда больший ужас, нежели ветхие фасады жилых кварталов. Наконец я увидел обветшавшую аркаду вокзала и бросился прямиком к железнодорожным путям, видневшимся вдали под луной.

Рельсы были проржавевшие, но целые, правда, многие шпалы давно сгнили. Идти или бежать по ним было нелегким делом, но я старался как мог и в общем довольно быстро приноровился. Поначалу колея шла вдоль высокого берега реки, и вскоре я достиг длинного крытого моста через ущелье головокружительной глубины. Мой дальнейший план целиком зависел от состояния моста. Если мост выдержит мой вес, нужно будет пробежать по нему; в противном случае мне пришлось бы вернуться и снова пуститься в опасное путешествие по городским улицам в поисках более или менее прочного моста.

Старый мост, похожий на длинный амбар, призрачно бледнел в лунном свете, и тут я заметил, что шпалы на этом отрезке еще достаточно крепкие. Выйдя на мост, я включил фонарик, и тут же меня чуть не сбила с ног взметнувшаяся стая летучих мышей. Где-то на середине моста я обнаружил, что часть шпал провалилась, образовав опасную брешь, и испугался, что это станет для меня непреодолимым препятствием, но в конце концов отважился на отчаянный прыжок через провал; на мое счастье, прыжок оказался удачным.

Выбежав из мрачного туннеля, я был рад вновь увидеть лунный диск в небе. Железнодорожная колея пересекла Ривер-стрит и сразу пошла под уклон, а уже за городом побежала по зеленым предместьям, где не так сильно ощущалась жуткая рыбная вонь, которой пропах весь Иннсмут. Мне встретилась естественная преграда из зарослей вереска и осоки, которые хлестали по одежде и рукам, но я, тем не менее, был этому даже рад, ибо надеялся, что в случае опасности густые заросли станут для меня надежным укрытием. Я прекрасно отдавал себе отчет, что все мои метания отлично просматриваются со стороны шоссе на Раули.

Неожиданно зеленая равнина сменилась болотами. Тут одноколейка протянулась по поросшему травой низкому берегу, где заросли осоки немного поредели. Потом я очутился на возвышенности, где ржавая колея бежала среди густых кустов дикой малины. Такое естественное укрытие меня порадовало, так как, если верить проведенному мною визуальному обследованию местности из гостиничного окна, именно здесь железная дорога находилась в опасной близости от шоссе на Раули. В самом конце возвышенности шоссе пересекало железную дорогу и резко уходило далеко в сторону; пока что мне следовало действовать с величайшей осторожностью. Правда, теперь я уже был почти убежден, что железную дорогу никто не патрулирует.

Перед тем как нырнуть в заросли кустарника, я огляделся и не заметил погони. Старинные шпили и крыши проклятого Иннсмута красиво и призрачно поблескивали в магическом желтоватом сиянии луны, и я подумал, как, должно быть, безмятежно они выглядели в стародавние времена, еще до того, как на город пала мгла пагубы. А потом, когда я перевел взгляд с городских крыш на равнину, мое внимание привлекло нечто куда менее безмятежное, и это зрелище заставило меня на мгновение замереть.

Я с тревогой заметил – или мне привиделось? – какое-то странное колыхание в южной стороне горизонта; вглядевшись в колышущуюся массу, я заключил, что из города по ипсвичскому шоссе движется довольно-таки внушительная колонна. Расстояние было весьма велико, и я не мог различить отдельных лиц, но то, что я увидел, мне очень не понравилось… Колонна двигалась по дороге колышущимся потоком, ярко поблескивая под лучами уже клонившейся к западу луны. До моего слуха донесся неясный гомон, и, хотя дующий в противоположную сторону ветер относил звуки прочь, я сумел расслышать то ли звериный рык, то ли птичий клекот, показавшийся мне еще ужаснее, чем гомон преследовавшей меня в городе толпы.

Сонм крайне тревожных мыслей промелькнул в моем мозгу. Я сразу подумал о тех иннсмутских чудовищах, которые, как говорили, прятались в старинных подземных лабиринтах у береговой линии, и о загадочных пловцах, которых недавно видел в открытом море. Мысленно прикинув количество участников облавы и прибавив к ним численность дорожных патрулей, я сделал вывод, что армия моих преследователей неправдоподобно велика для такого малонаселенного города, как Иннсмут.

И откуда же тогда, спрашивается, могла взяться столь многочисленная колонна, чье передвижение по шоссе я наблюдал? Неужели в тех прибрежных туннелях под землей теплилась некая аномальная, никому не ведомая и никем не изученная форма жизни? Или и впрямь к адскому рифу незаметно пристал какой-то корабль, с которого десантировался легион таинственных пришельцев? Но кто они? Что тут делают? И если такое неисчислимое войско рыщет по ипсвичскому шоссе, значит ли это, что патрули на других подступах к Иннсмуту получили столь же внушительное подкрепление?

Оказавшись на поросшей кустарником возвышенности, я медленно продирался сквозь заросли дикой малины и вскоре почуял тяжелый тошнотворный запах рыбы. Возможно, ветер внезапно переменил направление, стал дуть со стороны моря и принес вонь из города? Да, видимо так и было, ибо теперь я отчетливо слышал издалека приглушенные гортанные возгласы. А потом до моих ушей донесся новый звук – то ли хлопанье исполинских крыл, то ли топот огромных лап, – вызвавший у меня ассоциации самого скверного свойства. Вопреки здравому смыслу, я почему-то счел, что этот кошмарный шум производила колонна, что текла колышущимся потоком по ипсвичскому шоссе.

А потом вонь и шум накатили так плотно и основательно, что я, содрогаясь от страха, остановился и затаился в спасительных зарослях кустарника. Именно здесь, как я вспомнил, шоссе на Раули шло совсем близко к железнодорожной колее, а потом резко отклонялось к западу. Масса неведомых существ двигалась по шоссе, и мне следовало лежать в кустах тихо как мышь и дожидаться, когда эта масса проследует мимо меня и удалится. Слава богу, что эти существа не использовали для погони охотничьих собак (впрочем, надо полагать, это было бы и невозможно при той ужасающей вони, что постоянно витала над городом). Сидя на корточках в кустах в песчаном овражке, я ощущал себя в безопасности, хотя и понимал, что рано или поздно мои преследователи будут переходить через рельсы не далее чем в ста ярдах от моего укрытия. Я их смогу видеть, а вот они меня нет – ну, если только не произойдет гибельного чуда.

Мне было страшно даже взглянуть на них, когда они шествовали мимо меня по шоссе. Я видел освещенный луной участок дороги, который они должны миновать, и почему-то подумал, что теперь это место осквернится неисцелимой пагубой. Вероятно, это окажутся худшие представители ужасной расы иннсмутцев, которых потом и вспомнить-то будет страшно.

Вонь стояла нестерпимая, и над шоссе звучала кошмарная какофония звериного рыка, лая и воя, в которой я не мог распознать ни намека на человеческую речь. Неужели это были голоса моих преследователей? Или они все-таки нашли где-то собак-ищеек? До сих пор мне еще не представилось возможности лицезреть наиболее отвратительных обитателей Иннсмута. Шумное хлопанье и громкий топот производили чудовищное впечатление – мне не хватало духу взглянуть на отвратительных дегенератов, издающих такие звуки. Я решил зажмурить глаза и неподвижно лежать в кустах, пока этот жуткий гомон не стихнет вдали. Колонна приближалась – в воздухе носились сиплые возгласы, а земля дрожала под мерным топотом чудовищных лап. Я затаил дыхание и, собрав волю в кулак, заставил себя крепко зажмуриться.

А потом… Не хочу даже гадать о том, что это было – то ли ужасающая реальность, то ли кошмарная галлюцинация. Расследование правительственной комиссии, проведенное впоследствии по моей настоятельной просьбе, подтвердило, что это была чудовищная правда; но разве не могла иметь место повторная галлюцинация, жертвой которой стали члены комиссии, попав под действие полугипнотических чар старинного города, объятого призрачной мглой? Подобные города обладают странным свойством, а безумные предания и легенды вполне могли оказать пагубное влияние не только на мое воображение, но и на психику тех, кто, подобно мне, оказался на этих безжизненных и пропитанных смрадом гниения улицах, среди ветхих крыш и обвалившихся башен… И разве нельзя допустить, что объявшая Иннсмут мгла источает ядовитый вирус настоящего и весьма заразного безумия? И можно ли быть уверенным в реальности чего бы то ни было, наслушавшись рассказов Зидока Аллена? Правительственные агенты, между прочим, так и не нашли беднягу, и у них не возникло никаких версий относительно того, что с ним сталось. Так где же кончается безумие и начинается реальность? А может быть, даже мой последний кошмар – это всего лишь заблуждение?

Но все же попытаюсь рассказать о том, что, как мне почудилось, я увидел той ночью под усмехающейся желтой луной – о том, что скакало и прыгало по шоссе прямо у меня перед глазами, когда я лежал, притаившись среди кустов дикой малины на пустынном участке старой колеи. Разумеется, мое намерение зажмурить глаза было обречено на неудачу – и кто бы смог отказаться наблюдать марш легиона квакающих и клекочущих существ неведомой расы, которые с оглушительным топотом прошествовали в какой-то сотне ярдов? Я полагал, что готов к худшему, – а именно к этому и следовало готовиться, учитывая все виденное мною раньше.

Коль скоро мои преследователи были неописуемо отвратительны – значит, надо было готовиться увидеть наимерзейших монстров, чье физическое уродство достигло такой степени, какую и не охарактеризовать толком: тварей, в которых не было ни намека на здоровые черты земных существ. Я открыл глаза лишь в то самое мгновение, когда хлопки, клекот и топот загрохотали в непосредственной близости от моих кустов и стало ясно, что колонна вышла к пересечению железнодорожной колеи с шоссе, – теперь ее будет видно как на ладони. Тут уж я не смог удержаться от искушения увидеть наконец завораживающее зрелище, что мне сулила ухмыляющаяся желтая луна.

Увиденное окончательно лишило меня последних крупиц душевного покоя и веры в благой союз природы и человеческого разума. Ничего, что я бы мог вообразить или что я даже мог бы допустить, взяв на веру безумную повесть старого Зидока, не шло ни в какое сравнение с демонической богомерзкой картиной, представшей моему взору – или рожденной моим воспаленным воображением. До этого я пытался лишь намекнуть на их истинный облик, желая отсрочить ужасную необходимость подробно и бесстрашно живописать его на бумаге. Неужели возможно, что наша планета на самом деле породила столь чудовищных тварей и что человеческие глаза воистину увидели воплощенным в материальной форме то, что доселе существовало лишь в болезненных фантазиях и сомнительных преданиях?

Тем не менее я видел их – скачущих, прыгающих, клекочущих, квакающих, бредущих бесконечной колонной в призрачном сиянии луны, точно в зловещем уродливом танце фантасмагорического кошмара. У некоторых на головах были тиары из неведомого бело-золотого металла… другие были облачены в диковинные мантии… а один, вожак, носил мерзкий черный сюртук, пузырящийся на горбатой спине, и полосатые штаны, а на бесформенном окончании туловища, где должна находиться голова, торчала мужская фетровая шляпа.

По-моему, все они были в основном серовато-зеленого цвета и с белесыми животами. Их склизкая кожа поблескивала в лунном свете, а хребты покрывала чешуя. Очертаниями они отдаленно напоминали человекоподобных существ, но головы у них были рыбьи, с гигантскими выпученными глазами без век, и они таращились, не моргая. Справа и слева на их шеях располагались пульсирующие жабры, а длинные лапы заканчивались перепончатыми пальцами. Земноводные отродья двигались беспорядочными прыжками, иногда на задних лапах, а иногда и на четвереньках. Я почему-то даже обрадовался, что конечностей у них всего четыре. Они переговаривались квакающими и тявкающими возгласами, заменявшими им членораздельную речь и содержавшими все мрачные оттенки эмоций, которые не могли отразиться на их пучеглазых рылах.

Но при всем их отвратительном уродстве они были мне знакомы. Я тотчас узнал их – барельефы на тиаре из исторического музея Ньюберипорта накрепко запечатлелись в памяти! Это были омерзительные рыболюди, реальные и ужасающие. Едва увидев их, я сразу догадался, кого же мне напомнил тот горбатый священник в тиаре, промелькнувший в темном церковном подвале… Сонм марширующих тварей не поддавался исчислению. Похоже, на это шоссе стеклась бесчисленная их орда, и возможно, я успел увидеть лишь малую часть их несметных полчищ… В следующий же момент эту дикую картину милосердно сменило забытье обморока – первого в моей жизни.

V

Ласковый дневной дождь окропил мое лицо, и я очнулся в кустах у железнодорожной колеи. Когда, шатаясь, я добрел до шоссе, то не обнаружил ни следа в свежей слякоти. Тошнотворный запах рыбы тоже исчез. Вдалеке на юго-востоке на фоне неба серели силуэты провалившихся крыш и порушенных башен Иннсмута, но на всей болотистой равнине вокруг я не смог, сколько ни силился, заметить ни единой живой души. Мои часы все еще шли и сообщили, что время уже за полдень.

Я отчасти начал сомневаться в реальности увиденного ночью, но интуитивно чувствовал, что все случившееся имело некую ужасную подоплеку. Надо было как можно скорее убраться подальше от объятого зловещей мглой Иннсмута, поэтому я собрался с силами и поднялся. Несмотря на слабость, голод, ужас и отчаяние, через некоторое время мне стало ясно, что я все же способен передвигать ногами, и я медленно двинулся по шоссе в сторону Раули. Еще до захода солонца я добрел до городка, утолил голод и купил себе приличную одежду. Я сел на ночной поезд до Аркхема, и на следующий день имел долгую откровенную беседу с тамошними правительственными чиновниками – позднее те же показания мне пришлось повторить и в Бостоне. Публика уже знает главный итог этих бесед, и я хотел бы надеяться, ради своего же блага, что больше мне добавить нечего. Возможно, я стал жертвой внезапного приступа безумия, но при всем том, безусловно, оказался во власти величайшего ужаса – или величайшего чуда.

Как вы можете догадаться, я отказался от почти всех ранее запланированных целей своего путешествия: изучения местных достопримечательностей, памятников архитектуры и древностей. И я не осмелился взглянуть на диковинное украшение, которое, как говорили, хранилось в музее Мискатоникского университета. Впрочем, в Аркхеме я провел время с пользой, собрав массу сведений о своей семье, о чем давно мечтал. Правда, данные оказались отрывочными и не всегда точными, но с ними можно было разобраться позже, когда у меня нашлось бы время для их сверки и систематизации. Куратор тамошнего исторического общества – мистер Б. Лафэм Пибоди – весьма любезно оказал мне всяческую помощь и выказал необычайный интерес, услышав, что я потомок Элизы Орн из Аркхема, родившейся в 1867 году и в семнадцать лет вышедшей замуж за уроженца Огайо Джеймса Уильямсона.

Похоже, что мой дядя по материнской линии приезжал в эти края много лет назад с той же целью, что и я, ибо, как оказалось, семья моей бабки была, можно сказать, местной достопримечательностью. Брак ее отца, Бенджамина Орна, в который он вступил сразу после Гражданской войны, по словам мистера Пибоди, породил в городе массу пересудов, так как происхождение его избранницы было странным и загадочным. Считали, что эта девушка была сиротой из нью-гемпширского клана Маршей и приходилась кузиной Маршам из округа Эссекс; образование она получила во Франции и мало что знала о своих родителях. Ее опекун оставил для нее в бостонском банке фонд, из которого она и ее французская гувернантка получали содержание; но имени этого опекуна в Аркхеме никто не знал, а со временем он и вовсе исчез из поля зрения, после чего опекунство по решению суда перешло гувернантке. Француженка – разумеется, давно почившая – была молчалива и нелюдима, и кое-кто поговаривал, что, будь она более словоохотливой, ей было бы что рассказать…

Самое же загадочное заключалось в том, что никто не мог точно сказать, с кем именно состояли в родстве официально зарегистрированные родители прабабки – Энох и Лидия Марш; во всяком случае, среди известных семей Нью-Гемпшира таковых никто не знал. Впрочем, многие предполагали, что она была биологической дочерью какого-то знатного Марша, – ибо у нее были характерный для Маршей разрез глаз, встречающийся у больных базедовым недугом. Главные же загадки начались после ее ранней смерти родами, то есть при появлении на свет моей бабки – ее единственного ребенка. Так как у меня уже сложилось стойкое предубеждение против клана Маршей, я безо всякой радости отнесся к известию, что они составляют ветвь моего генеалогического древа; не обрадовало и замечание мистера Пибоди, что и у меня разрез глаз, оказывается, такой же, как у Маршей. Тем не менее я был благодарен ему за ценные сведения и составил подробные заметки и перечни книг, где можно было найти задокументированную историю семьи Орн.

Из Бостона я направился прямо к себе домой в Толедо, где целый месяц восстанавливал пошатнувшееся после моих похождений физическое и душевное здоровье. В сентябре я вернулся в Оберлинский колледж, где мне предстояло проучиться последний год, и вплоть до следующего июня целиком посвятил себя учебе и прочим полезным делам, вспоминая о прошлых ужасах лишь изредка, когда ко мне приезжали официальные лица провести очередную беседу в связи с моими запросами, которые, как оказалось, послужили поводом для проведения широкомасштабного расследования. Где-то в середине июля – спустя год после моих иннсмутских приключений – я провел неделю в доме у родственников моей покойной матери в Кливленде, где сверял недавно полученные генеалогические сведения с хранившимися в доме рукописными заметками, преданиями и реликвиями, чтобы на их основе составить полное генеалогическое древо нашего рода.

Сказать по правде, эта работа меня не больно вдохновляла из-за царившей в доме Уильямсонов гнетущей атмосферы. В этом доме было всегда нечто пугающее и зловещее, и, как мне помнилось, в детстве мать не поощряла мои визиты к ее родителям, хотя всегда радушно принимала отца, когда тот приезжал погостить к нам в Толедо. Моя аркхемская бабушка представлялась мне, ребенку, странной и даже страшной, и думаю, я не слишком горевал, когда она вдруг исчезла (мне тогда было восемь лет). Как говорили, она ушла из дома от горя после самоубийства моего дяди Дугласа, ее старшего сына. Он застрелился, вернувшись из поездки в Новую Англию, – видимо, того самого путешествия, благодаря которому его до сих пор вспоминали в Аркхемском историческом обществе.

Этот дядя внешне очень был похож на нее, и мне он никогда не нравился. Что-то в выражении их глаз, чуть навыкате, немигающих, внушало мне необъяснимую тревогу. А вот моя мать и дядя Уолтер выглядели совсем иначе. Они были похожи на своего отца, хотя мой маленький кузен Лоуренс, сын Уолтера, был почти точной копией нашей бабушки – еще до того, как беднягу по состоянию здоровья навечно упрятали в лечебницу Кантона. Я не видел его четыре года, но дядя как-то обмолвился, что его состояние, физическое и душевное, безнадежно. Видимо, сильные переживания по этому поводу свели его мать в могилу два года назад.

Мой дед и дядя Уолтер теперь оставались единственными представителями кливлендской ветви нашей семьи, и воспоминания о прежней жизни, похоже, тяготили их. Мне по-прежнему было крайне неуютно в их доме, и я постарался как можно скорее завершить изучение семейного архива. Дед подготовил для меня объемистое собрание различных документов и семейных дневников Уильямсонов; что же до материалов об Орнах, то тут мне очень помог дядя Уолтер, который передал в мое распоряжение все свои папки, включая заметки, письма, газетные вырезки, семейные реликвии, фотографии и живописные миниатюры.

Изучая письма и фотографии членов семейства Орн, я вдруг испытал ужас перед своими предками. Как я уже сказал, бабушка и дядя Дуглас всегда вызывали во мне некую тревогу. А теперь, спустя годы после их смерти, когда я разглядывал их лица на фотографиях, меня охватывало неодолимое чувство гадливости. Поначалу я не мог понять, в чем причина, но постепенно в моем подсознании невольно возникло навязчивое сравнение, несмотря на отчаянный отказ разума допустить даже малейшее подозрение на сей счет. Мне вдруг стало ясно, что характерное выражение их лиц, которого я раньше не замечал, напоминало нечто такое, что приводило меня в панический ужас.

Но худшее оказалось впереди, когда дядя показал мне фамильные украшения Орнов, хранившиеся в банковском сейфе. Некоторые из этих украшений представляли собой изящные ювелирные изделия тонкой работы, но была там еще и коробка с диковинными старинными изделиями, оставшимися от моей таинственной прапрабабки; их дядя долго не хотел мне показывать. Они были украшены, по его словам, орнаментами весьма причудливого и даже отталкивающего вида; насколько ему было известно, их никто никогда не надевал, хотя моя бабушка обожала их разглядывать. В семье ходили мрачные легенды, будто бы они приносят несчастье, а французская гувернантка моей прабабки уверяла, что их не следует носить в Новой Англии, а вот в Европе, мол, это было бы совершенно безопасно.

Когда дядя начал медленно и неохотно разворачивать обертку, он предупредил, чтобы я не пугался причудливых, а то и жутких орнаментов, покрывавших эти изделия. Художники и археологи, которым доводилось их видеть, восторгались неподражаемым совершенством линий и тончайшим мастерством неведомых умельцев, хотя затруднялись назвать материал, из которого украшения были сделаны, и определить, в какой художественной традиции они изготовлены. В коробке, по его словам, хранились два браслета, тиара и нечто вроде нагрудного украшения – последнее было покрыто горельефными изображениями неких фигур довольного мерзкого вида.

Пока он описывал эти украшения, я старался сдерживать эмоции, но, должно быть, лицо все же выдало обуявший меня страх. Дядя бросил на меня озабоченный взгляд и даже перестал разворачивать украшения. Я жестом попросил его продолжать, что он и сделал с видимой неохотой. Он, наверное, предполагал мою бурную реакцию, когда продемонстрировал мне первое изделие – тиару, но вряд ли ожидал того, что произошло. Я и сам этого не ожидал, ибо считал себя достаточно подготовленным… Я просто упал в обморок, как это случилось годом раньше на поросшей дикой малиной железнодорожной насыпи близ Иннсмута.

С того самого дня моя жизнь превратилась в сплошной кошмар мрачных раздумий и подозрений, ибо я не мог понять, сколько тут страшной правды, а сколько пугающего безумия. Моя прабабка была из Маршей, и ее муж родился в Аркхеме. Но, как сообщил мне старый Зидок, дочь Овидия Марша от матери-чудовища хитростью вышла замуж за мужчину из Аркхема… И что там еще этот старый забулдыга болтал про сходство моих глаз с глазами капитана Овидия? Да и в Аркхеме куратор исторического общества тоже подметил, что глаза у меня совсем как у Маршей.

Неужели я являюсь прямым потомком Овидия Марша? Вполне возможно, что все это чистой воды безумие. Эти фамильные бело-золотистые изделия с орнаментами вполне могли быть куплены у какого-то иннсмутского морячка отцом моей прабабки, кто бы он ни был. А подмеченное мной на фотографиях странное выражение выпученных глаз бабушки и дяди-самоубийцы, может быть, было всего лишь плодом моей фантазии – фантазии, возникшей из мглы над Иннсмутом, которая столь причудливым образом поразила мое воображение. Но отчего же мой дядя покончил с собой после поездки по Новой Англии?

Более двух лет я гнал от себя эти раздумья с переменным успехом. Отец выхлопотал для меня должность в страховой конторе, и я заставил себя погрузиться в рутину конторских забот. Зимой 1930–31 года, однако, меня начали посещать эти сны. Поначалу они были отрывочными и редкими, но постепенно, от недели к неделе, преследовали меня все чаще и настойчивее, становясь все более яркими и незабываемыми. Передо мной открывались необъятные водные глуби, и я блуждал меж исполинских затонувших портиков и в лабиринтах поросших водорослями громадных стен в сопровождении необычайных рыб. А потом мне начали являться другие существа, и я пробуждался, объятый неведомым ужасом. Но во сне они меня вовсе не страшили – ибо я был одним из них, и был облачен в их жуткий наряд, и следовал за ними глубоководными маршрутами, и возносил чудовищные молитвы в их зловещих храмах на морском дне.

Всего, что грезилось мне в этих снах, я не мог упомнить, но и того, что помнил, просыпаясь каждое утро, было довольно, чтобы объявить меня сумасшедшим или гением, если бы я осмелился записать эти сны. Я чувствовал, как некая пугающая сила все время стремилась утянуть меня из нормального мира здравого смысла в безымянные бездны мрака и неземного существования. Это сильно сказалось на мне: здоровье ухудшалось, и внешность стала меняться в худшую сторону, пока я наконец не был вынужден отказаться от должности и начать вести уединенную жизнь инвалида. Меня поразил некий нервный недуг, и временами я обнаруживал, что не могу зажмурить глаза. Вот когда я с растущей тревогой стал изучать себя в зеркале. Всегда неприятно наблюдать признаки прогрессирующей болезни, но в моем случае болезнь развивалась на фоне непонятных и загадочных симптомов. Отец вроде бы это тоже подметил, и я все чаще ловил на себе его удивленные и даже испуганные взгляды. Что же со мной происходило? Неужели я внешне начал напоминать свою бабушку и дядю Дугласа?

Как-то ночью мне приснился страшный сон, в котором я встретил бабушку в морской пучине. Она жила в фосфоресцирующем дворце со множеством террас, среди садов диковинных чешуйчатых кораллов и причудливых ветвистых кристаллов. Бабушка приветствовала меня с таким преувеличенным радушием, что его можно было счесть сардоническим. Она заметно изменилась – подобно тем, кто изменился для продолжения жизни в водной стихии – и сообщила, что никогда и не умирала. Наоборот: она нашла особое место, о котором некогда узнал ее покойный сын, и оттуда отправилась в страну, чьи чудеса – предназначенные и ему тоже – он малодушно отверг выстрелом из пистолета. Эта страна предназначена также и мне, и я не смогу ее избежать. Я никогда не умру, но буду жить среди тех, кто родился еще до тех времен, когда человек впервые ступил на нашу землю.

Я также встретил там существо, которое когда-то было ее бабушкой. На протяжении восьмидесяти тысяч лет Пта-Фтъяиль жила в городе Йа-Ханетли и вернулась туда после смерти Овидия Марша. Йа-Ханетли не был уничтожен, когда люди верхней земли принесли с собой в море смерть. Ему причинили урон, но не уничтожили. Глубоководных нельзя уничтожить, хотя с помощью палеогеновой магии давно забытых Древних их удалось сдержать. Сейчас они затаились, но настанет день – и они вновь восстанут ради славы, о коей мечтал Великий Ктулху. И в следующий раз они захватят город побольше, чем Иннсмут. Они планируют расселиться по всей земле и уже имеют то, что им в этом поможет, но пока им надобно немного подождать. За то, что я навлек смерть на людей верхней земли, придется понести наказание, но оно не будет тяжким. Такой вот мне приснился сон, в котором я впервые увидел шоггота – и при виде него пробудился, крича от ужаса. И в то утро зеркало прямо сообщило: «иннсмутский экстерьер» проступил на моем лице.

Я до сих пор не последовал примеру моего дяди Дугласа и не застрелился. Я купил пистолет и почти уже собрался это сделать, но меня остановили некие сны. Жуткие приступы ужаса слабеют, и я ощущаю не отвращение, но странное влечение к темным морским глубинам. Я слышу и делаю странные вещи во сне – и пробуждаюсь с неким восторгом, а не с ужасом. Не думаю, что мне следует дожидаться полного превращения, подобно другим. Если бы я сидел и ждал, то отец, скорее всего, запер бы меня в психиатрической лечебнице, как это сделали с моим бедным маленьким кузеном. Головокружительные и невиданные чудеса ожидают меня в морской пучине, и очень скоро я отправлюсь на их поиски. Йа Р’льех! Ктулху фхтагн! Нет-нет, не стану я кончать с собой – никто меня не вынудит застрелиться!

Я помогу кузену сбежать из психушки в Кантоне, и мы вместе с ним отправимся в наш дивный, объятый мглой чудес Иннсмут. Мы поплывем на тот риф в открытом море и с него нырнем в манящую черную бездну, навстречу многоколонному циклопическому Йа-Ханетли, – и в той исконной обители Глубоководных обретем славную и чудесную жизнь вечную.

Перевод Олега Алякринского

Примечание

Эта повесть, написанная в 1931 году и впервые изданная в апреле 1936-го, является единственным произведением Лавкрафта, которое было опубликовано как самостоятельная книга при его жизни. В конце 1935 года издательство «Виженери Паблишинг Кампэни», основанное в том же году Уильямом Л. Кроуфордом, издателем журнала “Marvel Tales”, одобрило проект выпуска «Мглы над Иннсмутом» в качестве самостоятельной книги. Задумка была реализована в ноябре 1936 года, но в издании было так много ошибок набора, что Лавкрафт настоял на продаже книги вместе с эрратой (которая также оказалась составленной с опечатками). Лавкрафт был крайне недоволен подходом «Марвел»; в письме к своему другу Ли Макбрайду Уайту, 30 ноября 1936 года, он написал: «Моя “Мгла над Иннсмутом” наконец-то издана, но, даже будучи первой моей авторской книгой в твердом переплете, она не радует меня, как могла бы. Издание прескверного качества: тридцать опечаток, кривая верстка, слабый переплет. Хорош только набор иллюстраций – та, что вынесена на обложку, отлично передает иннсмутский дух». Всего Кроуфорд напечатал 400 экземпляров, но переплетено было только 200; другие были позже уничтожены. Об этом издании Роберт Вайнберг написал: «Было напечатано всего несколько сотен экземпляров книги, и даже такой микротираж не удалось продать, хотя издание было доступно по выгодной цене – доллар за экземпляр – и отличалось хорошей бумагой, черным льняным переплетом, иллюстрациями». Как единственное прижизненное издание Лавкрафта в твердой обложке, книга стала одним из дорогостоящих раритетов. Плохие продажи книги убедили Уильяма Кроуфорда в тщетности усилий по ее переизданию. После смерти Лавкрафта в 1937 году его фанат Август Дерлет попытался снова опубликовать повесть; он получил отказы от “Weird Tales” и журнала “Famous Fantastic Mysteries”. Только в 1941 году новый редактор “Weird Tаles”, Дороти Макилрайт, согласилась напечатать «Мглу…» при условии, что будут произведены некоторые сокращения авторского текста.

Рассказы

Дагон

Я пишу эти строки в состоянии крайнего нервного напряжения, потому что уже нынешней ночью меня не станет. У меня нет ни пенни, и запас наркотиков, дававших мне силы жить, подошел к концу. Я не могу более выносить эту муку и собираюсь выброситься из окна моей мансарды на грязную улицу внизу. Не считайте меня безвольным дегенератом, попавшим в рабство к морфию. Когда прочтете эти наскоро написанные страницы, вы, возможно, догадаетесь – хотя и не сможете понять до конца, – почему мне приходится искать забвение в смерти.

Инцидент, сгубивший мою жизнь, произошел в одном из самых пустынных и редко посещаемых районов необъятного Тихого океана. Пакетбот, на котором я служил вторым помощником, был атакован немецким рейдером. Война только начиналась, и морские силы немцев еще не достигли последующей степени деградации; поэтому наше судно было взято в плен по всем правилам, а его команде предоставили все права, положенные пленным морякам. Дисциплина у наших тюремщиков была столь плоха, что через пять дней после пленения я сумел бежать в маленькой шлюпке с достаточным запасом воды и провизии.

Очутившись наконец на воле посреди океана, я не имел никакого понятия о своем местонахождении. Не будучи сколько-нибудь опытным навигатором, я мог лишь весьма приблизительно определить по солнцу и звездам, что нахожусь где-то к югу от экватора. О долготе я ничего не знал, и на горизонте не виднелось никакого берега или острова. Погода стояла тихая, и бессчетное число дней я бесцельно дрейфовал под лучами обжигающего солнца, ожидая увидеть либо проходящий мимо корабль, либо полоску обитаемой земли на горизонте. Но ни корабль, ни земля не появлялись, и я начал впадать в отчаяние от своего одиночества среди громадной синей бездны.

Изменения произошли, пока я спал. Как это случилось, я уже никогда не узнаю, поскольку мое забытье, беспокойное и полное странных сновидений, длилось долгое время. Когда я наконец пробудился, то обнаружил, что почти наполовину погружен в какую-то дьявольскую черную жижу, которая ровным слоем покрывала все пространство вокруг, насколько хватало глаз. Моя лодка лежала на некотором расстоянии от меня.

Можно предположить, что первым моим чувством было удивление, рожденное таким полным и внезапным изменением пейзажа, однако в тот момент я был больше напуган, чем удивлен. В воздухе и гнилой почве было что-то зловещее, вызывавшее дрожь. Местность была усеяна костями дохлых рыб и какими-то непонятными предметами, погруженными в жидкую грязь этой необъятной равнины. Пожалуй, не стоит пытаться описать обычными словами предельный ужас, таившийся в полной тишине и беспредельной пустоте. Не было никаких звуков, и я не видел ничего, кроме черной грязи; эта унылая картина в сочетании с безмолвием породила во мне тошнотворный страх.

Солнце сияло с неба, казавшегося мне почти черным в своей безоблачной жестокости; в небе словно отражалась чернильная топь под моими ногами. Пробираясь ползком к своей лодке, я понял, что мое положение может объяснить лишь одна теория. Возможно, после некоего грандиозного извержения вулкана часть океанского дна поднялась на поверхность, обнажив местность, в течение миллионов лет скрытую под бездонной толщей воды. Протяженность этой новой земли вокруг меня была столь огромна, что я, даже напрягая слух, не мог различить самого отдаленного шума океана. Не было и морских птиц, которые должны были слететься на падаль.

Несколько долгих часов я размышлял и строил планы, сидя в тени лодки, которая лежала на боку, давая хоть какое-то укрытие от медленно ползущего по небу солнца. В течение дня почва утратила вязкость и некоторое время спустя должна была подсохнуть вполне достаточно для пешей прогулки. Ночью я почти не спал, а на следующий день собрал немного еды и воды, готовясь к путешествию на поиски пропавшего моря и возможного спасения.

На третье утро я обнаружил, что почва достаточно подсохла, чтобы шагать по ней без особых трудностей. Зловоние рыбы сводило с ума, но я был слишком погружен в мысли о более серьезных вещах, чтобы обращать внимание на такие мелочи, и отважно шагал вперед к неведомой цели. Весь день я неуклонно двигался на запад в направлении отдаленного холма, который отчетливо выделялся на фоне окружавшей пустыни. Потом я остановился на ночлег, а наутро продолжил путь к холму, хотя он казался ненамного ближе, чем в тот миг, когда я начал свое путешествие. К вечеру четвертого дня я достиг подножия холма, который оказался намного выше, чем представлялось издали; с другой стороны подножия лежала глубокая расселина. Слишком уставший для восхождения, я лег отдыхать в тени холма.

Не знаю, почему в эту ночь мои сны были особенно дикими, но, когда ущербная горбатая луна поднялась над равниной на востоке, я пробудился в холодном поту и решил больше не спать. Сновидения, пережитые мною, были слишком ужасны, чтобы я рискнул увидеть их еще раз. В мерцании луны я понял, что зря путешествовал днем. Без иссушающего солнечного жара путь отнимал бы куда меньше сил; теперь я чувствовал, что вполне могу совершить восхождение, непосильное при солнечном свете. Подхватив свою ношу, я начал карабкаться на возвышение. Я уже говорил, что однообразие окружавшей равнины вселяло в меня смутный ужас; но этот ужас еще более усилился, когда я поднялся на холм и заглянул на другую его сторону, в бездонную впадину или каньон, чьи темные уступы еще не могла осветить луна, не достигшая своего апогея. Я ощутил себя на краю света, склонившимся над бездонным хаосом вековечной ночи. Увиденное навевало воспоминания о «Потерянном рае» Мильтона – об ужасающем падении сатаны сквозь неописуемые темные миры.

Когда луна поднялась выше, я разглядел, что склоны расселины не так отвесны, как показалось сначала. Выступы и отдельные камни образовывали достаточно легкий спуск, а через несколько сот футов местность становилась более пологой. Охваченный внезапным порывом, который не мог толком объяснить, я с трудом спустился по камням и очутился на пологом склоне внизу, вглядываясь в стигийскую бездну, куда не проникал ни единый луч света.

Внезапно мое внимание привлек громадный предмет на противоположном склоне, возвышавшийся над моей головой примерно на сотню ярдов; в лучах восходившей луны он отливал белизной. Я уверял себя, что это просто гигантский камень, но не мог отделаться от мысли, что его форма и положение не были делом рук одной лишь природы. Ближайшее рассмотрение наполнило меня нескрываемым возбуждением; невзирая на величину странного предмета и его пребывание в океанской бездне со времен юности мира, у меня не было сомнений, что этот монолит являлся объектом труда и, возможно, поклонения живых и мыслящих существ.

Изумленный, напуганный, испытывая трепет, свойственный первооткрывателям и ученым, я внимательнее огляделся вокруг. Луна, почти достигшая зенита, озарила своим таинственным сиянием скалистые уступы, окружавшие бездну, и оказалось, что в расселине плещется вода, уходившая вдаль в обоих направлениях и почти доходившая до моих ног. На другой стороне волны омывали подножие циклопического монолита, на поверхности которого я теперь мог разглядеть надписи и грубые резные изображения. Письмо было неизвестной мне системой иероглифов, не похожих на виденные мной в книгах и состоявших в основном из морских символов: рыб, угрей, осьминогов, крабов, моллюсков, китов и тому подобного. Некоторые рисунки явно изображали морских существ, неизвестных в наше время, но я вспомнил, что видел их разложившиеся останки во время странствия по поднявшейся из волн равнине.

Однако прежде всего меня ужаснули резные барельефы. Легко различимые за покровом прибывающей воды благодаря своим размерам, они вполне могли вызвать зависть Гюстава Доре. Мне показалось, что они изображают человекоподобных существ; те резвились, как рыбы, в подводных гротах или совершали обряд в монолитном храме, который, судя по всему, тоже находился на дне океана. Их лица и очертания я не решаюсь описать детально, поскольку от одного лишь воспоминания об этом начинаю терять сознание. Превосходившие воображение По или Бульвера, они дьявольски напоминали людей, хотя обладали перепончатыми руками и ногами, очень широкими и толстыми губами, выпученными глазами и другими особенностями, еще более отвратительными. Странно, что они были изображены с явным нарушением пропорций: одно из созданий на барельефе убивало кита, который лишь немного превосходил его размером. Оценив гротескные черты и необычные размеры изображенных существ, я счел их выдуманными божествами, которым поклонялось какое-то примитивное племя рыбаков или моряков; племя, последние представители которого исчезли задолго до появления пращуров неандертальцев. Охваченный страхом при взгляде на столь отдаленное прошлое, куда не простирались теории самых смелых антропологов, я глядел на луну, бросавшую странные блики на сонную поверхность канала передо мной.

И тут я увидел его. Лишь слегка вспенив поверхность, из черневших вод показалось нечто. Оно было громадным, ростом с Полифема[18], и омерзительным – как две капли воды походившим на кошмарное существо с каменного монолита, к которому тянуло свои мощные чешуйчатые руки. Крепко обхватив монолит, оно склонило свою ужасающую голову – и, надо думать, заговорило мерными утробными звуками. Думаю, в этот момент я и лишился рассудка.

Я мало что помню о своем паническом подъеме по склону, как и о безумном странствии обратно к оставшейся на берегу лодке. Мне кажется, что бо́льшую часть времени я пел, а когда уже не мог петь – дико хохотал. Смутно припоминаю: когда я достиг лодки, начался страшный шторм; во всяком случае, я слышал раскаты грома и другие звуки, говорившие о предельном буйстве природы.

Я пришел в себя в госпитале в Сан-Франциско, куда был доставлен капитаном американского судна, подобравшего мою лодку в открытом океане. В бреду я много говорил, но на мои речи почти не обращали внимания. Мои спасители ничего не слышали ни о каком поднятии земли в Тихом океане, и я не стал настаивать на том, во что все равно никто бы не поверил. Однажды я встретился со знаменитым этнологом и удивил его настойчивыми расспросами, касавшимися легенд филистимлян о Дагоне, или Боге-Рыбе; обнаружив, что этот ученый безнадежно ограничен, я оставил его в покое.

По ночам, особенно когда луна ущербна и горбата, я вновь и вновь вижу его. Я попробовал морфий, но наркотик давал только временное успокоение и к тому же заключил меня в оковы безнадежного рабства. Поэтому я твердо намерен покончить со всем этим, оставив напоследок полный отчет для информирования или, быть может, развлечения моих современников. Часто я спрашивал себя, не было ли все это чистой фантазией, следствием солнечного удара, поразившего меня в лодке после бегства с немецкого рейдера, – но ответом мне неизменно было ужасающе живое видение. Я гнал от себя мысли о безымянных тварях, которые, быть может, в этот самый миг ходили или ползали по скользкому морскому дну, молились их древним каменным идолам и вырезали собственные омерзительные подобия на обелисках из пропитанного водой гранита. Мне видится день, когда они восстанут из пучины и протянут свои склизкие когти к горлу запуганного, истощенного войной человечества, – день, когда земля уйдет на дно, и темные океанские валы сомкнутся над вселенским хаосом.

Конец близок. Я слышу шум у двери, словно в нее протискивается чье-то гигантское скользкое тело. Им не найти меня… О боже, эта рука! В окно! В окно!

Перевод Вадима Эрлихмана

Примечание

Рассказ написан в июле 1917 года и впервые опубликован в ноябре 1919-го в журнале “The Vagrant”. Входит в «знаковую» для американских читателей и фанатов антологию «Дагон и другие жуткие рассказы» (1986), выдержавшую множество переизданий. Рассказ относится к раннему творчеству автора, в нем впервые появляется один из «лавкрафтианских» лейтмотивов – осознание главным героем ничтожности человечества в мире, где властвуют некие скрытые безымянные силы. Дагон (многократно упоминаемый как бог Глубоководных в «Мгле над Иннсмутом») – идол западных семитов, покровитель рыбалки. Культ Дагона был распространен у филистимлян и племен, заселявших правый берег среднего Евфрата, изображавших его как тритона – мужчину с рыбьим хвостом вместо ног. У него нет активной роли в главных мифах и легендах, где он обычно лишь упомянут как отец Ваала. Дагон встречается в угаритских списках жертвоприношений, что, вероятно, подтверждает его важность также и для религии угаритов (как минимум один из двух основных ее храмов мог быть храмом Дагона, где ему приносили жертвы). Однако ни один древний текст точно не проясняет ни природу, ни происхождение имени этого божества (одна из этимологических гипотез связывает имя с др. – евр. ‏דג («даг», «большая рыба»).

Крысы в стенах

16 июля 1923 года, как только последний рабочий закончил свои труды, я переехал в Экзем-Прайори. Реставрация была грандиозным проектом, поскольку от давно заброшенного здания осталась только стенная кладка. Однако этот замок был колыбелью моих предков, и я не считался с расходами. Здание было необитаемым со времен Якова I, когда ужасная и почти необъяснимая трагедия унесла жизни хозяина замка, его пятерых детей и нескольких слуг. Эта же трагедия погнала прочь от страха и подозрений третьего сына барона – моего прямого предка и единственного выжившего представителя проклятого семейства.

Когда наследник барона был объявлен убийцей, поместье перешло к короне. Наследник не пытался оправдаться или вернуть свою собственность. Охваченный бо́льшим страхом, чем могут пробудить угрызения совести и закон, он горел одним паническим желанием: никогда не видеть древнего замка и целиком стереть его из памяти. Так Уолтер де ла Поэр, одиннадцатый барон Экземский, бежал в Вирджинию и стал родоначальником семейства, которое к началу следующего столетия было известно под фамилией Деллапор.

Экзем-Прайори оставался необитаемым, хотя позже был присоединен к владениям семьи Норрисов и вызвал большой интерес ученых, изучавших его сложную архитектуру: готические башни на саксонском или романском основании, с еще более древней кладкой фундамента – римских и даже друидических или кельтских времен, если верить домыслам. Фундамент был очень своеобразным и с одной стороны вплотную примыкал к высокой известняковой скале, с края которой бывший монастырь смотрел в пустынную долину, в трех милях к западу от селения Энчестер.

Архитекторы и археологи обожали исследовать этот необычный памятник ушедших столетий, но местные жители ненавидели его. Ненависть эта зародилась сотни лет назад, еще когда здесь жили мои предки, и не остыла до сих пор, хотя зданием давно завладели мох и плесень. Я и дня не успел пробыть в Энчестере, как услышал, что происхожу из проклятого рода. А на этой неделе рабочие взорвали Экзем-Прайори и сейчас сравнивают развалины с землей. Я всегда неплохо знал генеалогическое древо нашей семьи, как и тот факт, что мой первый американский предок уехал в колонии при странных обстоятельствах. Однако с деталями я не был знаком, поскольку Деллапоры всегда умалчивали об этом. В отличие от других плантаторов по соседству, мы не хвастались предками-крестоносцами, героями Средних веков или эпохи Возрождения. Не уцелело никаких документов, кроме запечатанного конверта, который до Гражданской войны передавался отцом старшему сыну с наказом вскрыть после его смерти. Основания для гордости были добыты нами уже после иммиграции, и наше семейство уважали в Вирджинии, хотя и считали немного замкнутым и необщительным.

Во время войны удача изменила нам, и вся наша жизнь переменилась после сожжения Карфакса[19], нашего дома на берегу реки Джеймс. Во время того безумного погрома погиб мой престарелый дед, а вместе с ним пропал и конверт, содержавший все наше прошлое. Мне тогда было семь лет, но я хорошо помню тот пожар – крики солдат-федералистов, визг женщин, стенания и молитвы негров. Мой отец в это время был в армии, оборонявшей Ричмонд, и после многочисленных формальностей нас с матерью пропустили к нему через линию фронта.

После войны мы все переехали на Север, откуда была родом моя мать; там я вырос, достиг средних лет, разбогател и стал настоящим янки. Ни я, ни мой отец не знали о содержимом семейного конверта; я втянулся в обыденность массачусетского бизнеса и потерял всякий интерес к тайнам, несомненно таившимся в глубине нашей семейной истории. Если бы я только подозревал, с чем они связаны, с какой радостью я оставил бы Экзем-Прайори его плесени, летучим мышам и паукам!

В 1904 году умер мой отец, не оставив никакого послания ни мне, ни моему единственному сыну, десятилетнему Альфреду, которого я воспитывал сам, без матери. Именно этот мальчик изменил порядок передачи семейных традиций. Я мог поведать ему лишь несерьезные догадки о прошлом, но во время последней войны, когда он стал офицером авиации и служил в Англии, он написал мне о некоторых интересных легендах, касающихся нашей семьи. По всей вероятности, у Деллапоров было яркое и несколько зловещее прошлое, о котором мой сын узнал из рассказов своего друга Эдуарда Норриса, капитана авиационного полка Его Величества; владения семьи Норриса находились возле нашего фамильного замка, в деревне Энчестер. Он знал местные крестьянские поверья, дикость и неправдоподобие которых превосходили воображение любого романиста. Конечно, сам Норрис не воспринимал их всерьез, но они заинтересовали моего сына и дали богатую пищу для его писем мне. Именно эти легенды пробудили во мне интерес к нашим заокеанским корням, и я решил приобрести и отреставрировать наш семейный замок, который Норрис показал Альфреду во всей его живописной заброшенности и предложил выкупить у его дяди, тогдашнего владельца, за удивительно скромную сумму.

Я купил Экзем-Прайори в 1918 году, но планы по его реставрации мне пришлось отложить, так как мой сын вернулся с войны инвалидом. Те два года, которые он прожил, я был настолько поглощен заботами о его здоровье, что даже передал партнерам ведение своих дел.

В 1921 году я остался один, без семьи и без жизненной цели, на пороге старости и решил посвятить остаток лет своим новоприобретенным владениям. В декабре съездив в Энчестер, я свел знакомство с капитаном Норрисом – дружелюбным молодым человеком корпулентного телосложения, хранившим добрую память о моем сыне. Он-то и предложил мне помощь в сборе сведений и преданий, необходимых для восстановительных работ. Сам Экзем-Прайори – теснившееся на краю пропасти скопище древних развалин, лишенных полов и какой-либо отделки, кроме голого камня стен, и увитых лишайниками и птичьими гнездами – не произвел на меня особого впечатления.

Но постепенно передо мной стал вырисовываться образ величественного здания, которое мои предки покинули триста лет назад. Я начал нанимать рабочих для реставрации. Каждый раз приходилось искать их за пределами селения, так как жители Энчестера относились к постройке с невообразимым страхом и ненавистью. Это их отношение распространялось и на старинных обитателей замка; оно каким-то образом передавалось даже рабочим, нанятым на стороне, периодически вызывая их дезертирство.

Сын рассказывал мне, что, когда он был в Энчестере, его избегали только за то, что он – де ла Поэр. Нечто подобное я ощущал на себе, пока не смог убедить крестьян, что почти ничего не знаю о своих предках. Даже после этого они продолжали недолюбливать меня, и собирать их предания я мог только через Норриса. Похоже, люди не могли простить того, что я собираюсь восстановить ненавистный им замок, который они – обоснованно или нет – считали не чем иным, как логовом злых духов и оборотней.

Анализируя собранные Норрисом легенды и дополнив их свидетельствами изучавших развалины специалистов, я пришел к выводу, что Экзем-Прайори стоял на месте очень древнего храма друидической или додруидической эпохи. Мало кто сомневался, что здесь совершались неописуемые обряды; сохранились малоприятные истории о слиянии этих обрядов с культом Кибелы, занесенным римлянами.

На подвальной кладке сохранились надписи, безошибочно читавшиеся как “DIV… OPS… MAGNA MAT…” – следы деятельности культа Великой Матери, темное поклонение которой тщетно запрещалось римским гражданам. Как доказали раскопки, Энчестер был лагерем Третьего легиона Августа, и именно там процветал храм Кибелы, где толпы верующих исполняли безумные ритуалы под руководством фригийского жреца. Легенда гласит, что падение старой религии не прекратило оргии в замке, а жрецы перешли в новую веру, не изменив своего образа жизни. Тайные церемонии не прекратились и после падения римского владычества; некоторые из саксов восстановили разрушенный храм и придали ему сохранившийся доселе облик, основав там центр загадочного культа, которого боялись во всех семи англосакских королевствах. Около 1000 года нашей эры Экзем-Прайори упоминается в летописи как мощный каменный монастырь, принадлежавший странному и могущественному монашескому ордену и окруженный обширными садами, которые не нуждались в изгороди, ибо окрестное население панически боялось к ним приближаться. Монастырь не был разрушен викингами, но после норманнского завоевания он, должно быть, пришел в упадок, поскольку в 1261 году Генрих III беспрепятственно передал замок в дар моему предку Гилберту де ла Поэру, первому барону Экземскому.

До той поры репутация нашего рода была чиста, но потом случилось нечто странное. В одной из хроник некий де ла Поэр упоминается как «проклятый Господом в 1307 году», а в народных преданиях замок, построенный на месте древнего храма и монастыря, прослыл зловещим и страшным местом. Эти предания были способны напугать кого угодно, и страх еще более усиливался множеством недомолвок и мрачных намеков. Они представляли моих предков демоническими отродьями, рядом с коими Жиль де Ре и маркиз де Сад показались бы робкими юнцами, и возлагали на них вину за случавшиеся на протяжении нескольких поколений исчезновения людей.

Самыми отрицательными персонажами легенд были сами бароны и их прямые наследники, о которых ходило больше всего зловещих слухов. Если кто-либо из них и склонялся к добру, то он неизменно умирал быстро и таинственно, уступая место очередному злодею. Казалось, у баронов Экземов был свой собственный тайный культ, открытый лишь некоторым членам семьи и руководимый главой рода. Строился он, по всей видимости, не столько на кровном родстве, сколько на общих наклонностях, ибо к нему принадлежали и люди, вошедшие в семью извне. Например, леди Маргарет Тревор из Корнуолла – жена Годфри, второго сына пятого барона Экзема – стала пугалом для детей по всей округе, и у границ Уэльса до сих пор распевают зловещие баллады о женщине-демоне. В них упоминается, хотя и по другому поводу, ужасная история леди Мэри де ла Поэр, вышедшей замуж за герцога Шрусфилда и вскоре после свадьбы убитой им и его матерью. Священник, которому убийцы признались в том, чего не рассказали более никому, благословил их и отпустил им грехи.

Все эти мифы и баллады, типичные плоды грубых суеверий, всерьез задевали меня. Особенно досадным было стойкое недоверие к моему роду, уходившее далеко в глубь веков. Однако я не мог не сопоставить эти темные предания о моих предках с известным мне скандалом, касавшимся моего ближайшего родственника – юного кузена Рэндольфа Деллапора из Карфакса, который после войны в Мексике[20] сблизился на религиозной почве с неграми и стал жрецом вуду.

Значительно меньше меня волновали туманные истории о воплях и стонах в пустой, продуваемой ветрами долине под известняковой скалой, о кладбищенском зловонии, поднимавшемся оттуда после весенних дождей, о визжавшей белой твари, которая кинулась однажды под ноги лошади сэра Джона Клейва, когда он ехал ночью по пустынному полю, и о слуге, который сошел с ума, заглянув однажды в замок средь бела дня. Это были обычные сказки о привидениях, а я в то время еще оставался убежденным скептиком. Сложнее было отбросить рассказы о пропавших крестьянах, хотя в Средние века такое не было редкостью. Смерть могла быть расплатой за чрезмерное любопытство, и не одна отрубленная голова красовалась на срытых теперь бастионах Экзем-Прайори.

Некоторые легенды были настолько живописны, что я пожалел, что в молодости не изучал сравнительную мифологию. Например, одно поверье объясняло обилие разводимых в садах замка кормовых овощей тем, что они служили пищей оборотням с крыльями летучих мышей; эти оборотни якобы каждую субботу слетались туда на шабаш. Но самым диким было предание о крысах – о полчищах гнусных паразитов, которые лавиной вырвались из замка три месяца спустя после трагедии, обрекшей его на запустение. Эта грязная и ненасытная орда смела все на своем пути и сожрала в округе всех кур, кошек, собак, поросят, овец и даже двух несчастных людей, прежде чем ее ярость утихла. Достопамятное нашествие грызунов, опустошившее деревню и посеявшее страх в сердцах ее жителей, породило свой собственный цикл мифов.

Все это было мне известно, когда я со старческим упрямством взялся восстанавливать обитель предков. Не следует воображать, что эти сказки хоть сколько-нибудь повлияли на мое нынешнее психическое состояние. К тому же меня постоянно поддерживали капитан Норрис и помогавшие мне ученые. Через два года задача была выполнена, и я осматривал просторные комнаты, обитые дубовыми панелями стены, сводчатые потолки, стрельчатые окна и широкие лестничные пролеты с гордостью, компенсировавшей громадные расходы на реставрацию. Все черты Средневековья здесь были тщательно сохранены, и современные детали превосходно подошли к старинным стенам и фундаментам. Дом моих предков был восстановлен, и теперь я мечтал оправдать в глазах округи репутацию древнего рода, последним представителем которого был. Я намеревался поселиться здесь и доказать всем, что де ла Поэру – я восстановил первоначальное написание нашей фамилии – совсем не обязательно быть злодеем. Жизнь обещала стать приятной еще и потому, что, несмотря на стилизацию под Средневековье, все интерьеры Экзем-Прайори были совершенно новыми, свободными и от древних паразитов, и от призраков прошлого.

Как уже говорилось, я переехал в замок 16 июня 1923 года, взяв с собой семерых слуг и девять кошек – последних существ, к которым испытывал привязанность. Самого старого кота, семилетнего Негра, я привез с собой из Болтона, что в штате Массачусетс, а остальными обзавелся, пока жил в семье капитана Норриса во время реставрации замка.

Пять дней наша жизнь протекала в полном спокойствии, и я занимался в основном систематизацией сведений о нашей семье. Я сумел получить довольно подробный отчет о последней здешней трагедии и бегстве Уолтера де ла Поэра; сдается мне, этот отчет и был содержанием конверта, пропавшего во время пожара в Карфаксе. Выходило, что моего предка не без оснований обвиняли в убийстве всех обитателей замка, кроме четверых доверенных слуг. За две недели до случившегося он сделал некое шокирующее открытие, изменившее весь его образ мыслей, но оставшееся не известным никому, кроме, может быть, слуг, которые помогли ему в осуществлении кровавого замысла и впоследствии бежали неведомо куда.

Эту преднамеренную резню, жертвами которой стали отец, три брата и две сестры, местные крестьяне охотно простили, а служители закона отнеслись к ней так спокойно, что виновнику удалось ускользнуть в Вирджинию безо всякого вреда для жизни и даже для чести. По общему мнению, он очистил землю от некоего древнего проклятия. Я с трудом мог предположить, какое открытие толкнуло его на столь ужасный поступок. Зловещие предания о своей семье были, без сомнения, известны Уолтеру де ла Поэру с самого детства и вряд ли могли так сильно повлиять на него. Быть может, он стал свидетелем какого-то жуткого древнего обряда или отыскал в самом замке либо в его окрестностях некий пугающий символ? В Англии его помнили тихим, скромным юношей, в Вирджинии же он оставил впечатление человека пугливого и осторожного, но никак не жестокого. В дневнике одного знатного путешественника, Франциска Харли из Бельвью, он описан как образец чести, достоинства и такта.

22 июля произошел первый странный случай, оставленный тогда почти без внимания, но приобретший важное значение в свете последующих событий. Происшествие было довольно незначительным, и странно, что его вообще заметили в тех обстоятельствах: я уже упоминал, что поселился в окружении разумных и здравомыслящих слуг в замке, где было новым все, кроме каменных стен, – и всякая мнительность казалась мне абсурдной.

В тот раз я обратил внимание, что мой старый черный кот, чьи повадки я хорошо знал, казался неестественно встревоженным и беспокойным. Он нервно бегал из комнаты в комнату и постоянно обнюхивал стены, оставшиеся от старинного здания. Я понимаю, как банально это звучит – как архетипический пес в готическом романе, который всегда рычит перед тем, как хозяин видит привидение, – но не могу подавить в себе этих воспоминаний.

На следующий день слуга пожаловался, что все кошки в замке ведут себя беспокойно. Он явился в мой кабинет, обширную комнату на втором этаже, с арочными сводами, панелями из темного дуба и трехстворчатым готическим окном, глядевшим в пустынную долину под известковой скалой. Я тут же припомнил, как Негр крался вдоль западной стены и скреб когтями новые панели, покрывавшие старую каменную кладку.

Я ответил слуге, что, должно быть, камни под панелями испускают запахи или испарения, неуловимые для людей, но воздействующие на чуткое обоняние кошек даже через деревянную преграду. Я действительно так думал и, когда слуга заговорил о наличии мышей или крыс, возразил, что их не было здесь триста лет и что даже полевые мыши не могли бы сюда забраться. В тот же день я заехал к капитану Норрису, и он заверил меня, что полевые мыши ни в коем случае не стали бы проникать в каменный замок столь странным образом.

Тем вечером, отдав обычные распоряжения камердинеру, я удалился в спальню западной башни, которую выбрал для себя. Из кабинета в нее вела старинная каменная лестница и короткая галерея, отделанная заново. Сама спальня была круглой, с высоким потолком; ее стены были украшены не деревянными панелями, а гобеленами, которые я лично выбрал в Лондоне.

Впустив в комнату Негра, я закрыл тяжелую готическую дверь, разделся при свете электрической лампы, искусно имитировавшей канделябр, потом выключил свет и улегся на резном ложе под балдахином, а кот занял свое законное место у меня в ногах. Полог я не задернул и лежал, глядя в узкое окошко. В небе догорала заря, и ажурные створки окна образовывали причудливый узор.

Должно быть, некоторое время спустя я заснул, поскольку помню, что очнулся от довольно странных снов, когда кот резко вскочил со своего уютного места. В тусклом свете зари я видел его силуэт: голова вытянута вперед, передние лапы опираются на мои лодыжки, задние напряжены. Он не отрываясь смотрел в какую-то точку на стене; я не заметил там ничего особенного, но тем не менее стал всматриваться туда.

Приглядевшись, я понял: кот волновался не напрасно. Не могу сказать, действительно ли драпировки на стенах двигались, но в ту минуту мне казалось, что это так. В чем я могу поклясться, так это в том, что за ними я слышал тихую отдаленную возню крыс или мышей. Через мгновение кот прыгнул на один из гобеленов и своим весом обрушил его на пол, обнажив древний камень стены, там и сям подлатанной реставраторами, но не открыв никаких следов надоедливых грызунов.

Негр начал бегать вдоль стены, царапая когтями упавший гобелен и пытаясь время от времени просунуть лапу между стеной и дубовым полом. Он ничего не нашел и нехотя вернулся на кровать. Я так и не двинулся с места, но заснуть уже не мог.

Утром я опросил всех слуг, но никто не заметил ничего странного; только кухарка вспомнила, что кот, спавший у нее в комнате на подоконнике, среди ночи вдруг завопил, разбудив ее, а потом выскочил в открытую дверь и побежал вниз по лестнице. Я проспал до обеда, а потом поехал к капитану Норрису, который чрезвычайно заинтересовался моим рассказом. Эти происшествия – столь же незначительные, сколь и необычные, – будили его воображение, и он тут же припомнил некоторые местные легенды. Мы оба были озадачены присутствием крыс, и Норрис дал мне крысиный яд и несколько мышеловок, которые я по возвращении велел слугам расставить по всему замку.

Заснул я очень рано, чувствуя сильную усталость, но меня мучили страшные сны. С большой высоты я смотрел в полутемный грот, где, по колено в грязи, белобородый демон-пастух погонял неких разжиревших, отечных зверей, чей вид пробудил во мне неописуемое отвращение. Затем он остановился, кивнул кому-то – и тут же огромная стая крыс хлынула в смрадную пропасть, чтобы пожрать и страшный скот, и его погонщика.

От кошмара меня пробудила возня Негра, который, как обычно, спал у меня в ногах. В этот раз мне были понятны и его шипение, и страх, заставивший кота запустить когти в мою щиколотку: со всех сторон доносились отвратительные звуки копошившихся за стенами огромных голодных крыс. Зари в небе не было, и я не мог разглядеть, шевелятся ли повешенные вновь драпировки, а потому поспешил включить свет.

При свете лампы я увидел, что все гобелены сверху донизу ходят ходуном в зловещем танце, напоминавшем пляску смерти. Почти сразу же это движение прекратилось вместе со звуками. Вскочив с кровати, я схватил металлическую грелку с углями и ее длинной ручкой приподнял угол гобелена, чтобы поглядеть, что за ним скрывается. Там не было ничего, кроме оштукатуренной каменной стены, и даже кот перестал нервничать. Осмотрев поставленную в спальне мышеловку, я увидел, что она захлопнулась, но никаких следов пленников не было.

О том, чтобы снова лечь спать, не могло быть и речи, и поэтому я, взяв свечу, открыл дверь и вместе с Негром пошел по галерее к лестнице, ведущей в мой кабинет. Не успели мы приблизиться к каменным ступеням, как Негр рванулся вперед и исчез. Спускаясь по ступенькам, я сразу же услышал внизу звуки, в природе которых не могло быть никаких сомнений.

Дубовые панели кишели крысами, и Негр метался возле них с яростью охотника, упустившего добычу. Спустившись вниз, я зажег свет, но на этот раз шум не прекратился. Крысы продолжали свое шуршание, топая с такой силой и настойчивостью, что я сумел определить направление их движения. Эти твари в невообразимом количестве совершали колоссальную миграцию откуда-то сверху вниз, в вообразимую или невообразимую глубь.

Я услышал шаги в коридоре, и в следующий миг тяжелую дверь отворили двое слуг. Оказалось, что все остальные кошки по неизвестной причине пришли в дикое возбуждение, а потом рванулись вниз по лестнице и сейчас мяукали и скреблись у двери в подвал. Я спросил, не слышали ли слуги крыс, но они ответили отрицательно. Я уже собирался обратить их внимание на звуки за панелями, как вдруг всё стихло.

В сопровождении слуг я спустился к двери в подвал, но кошки уже разбежались. Я решил обследовать подземелье позже, а пока ограничился осмотром мышеловок. Все они сработали, но все оказались пустыми. До утра я просидел в раздумьях в кабинете, отмечая, что звуки слышали только кошки и я, и припоминая все известные мне легенды о замке, в котором поселился. До полудня я дремал в библиотеке в уютном кресле, которое не стал изгонять в угоду средневековым интерьерам. После этого я позвонил капитану Норрису с тем, чтобы он приехал и помог обследовать подвал.

Мы не нашли ничего примечательного, хотя не могли унять дрожь при мысли, что этот подземный склеп был возведен руками римлян. Низкие арки и массивные столбы были подлинно римскими: отнюдь не убогими подражаниями грубых саксов, но гармоничными и стройными постройками эпохи цезарей. На стенах виднелось множество уже хорошо известных археологам надписей, например “P. GETAE. PROP… TEMP… DONA…” или “L. PRAEG… VS… PONTIFI… ATYS”.

При упоминании Атиса я вздрогнул, вспомнив, что читал у Катулла о бесчеловечных обрядах в честь этого восточного бога, чей культ соединился с почитанием Кибелы. При свете фонарей мы с Норрисом без особого успеха попытались разобрать полустершиеся рисунки на прямоугольных каменных блоках, служивших алтарями. Мы вспомнили, что один из рисунков, похожий на солнце с лучами, ученые датировали доримским периодом, предположив, что алтари были взяты римскими жрецами из более древнего храма коренных жителей, стоявшего на этом месте. Мое внимание привлекли бурые пятна на одном из алтарей. Судя по поверхности самого большого алтаря, установленного в центре помещения, на нем разводили огонь – вероятно, для сожжения жертв.

Так выглядел склеп, у дверей которого скреблись кошки и где мы с Норрисом теперь решили провести ночь. Слуги снесли вниз диваны, и им было приказано не обращать внимания на ночную беготню кошек. Негра мы взяли с собой – как из-за его чутья, так и просто за компанию. Мы закрыли тяжелую дубовую дверь, сработанную на манер средневековой, но с отверстиями для вентиляции, после чего зажгли фонари и стали ждать.

Подземелье в основании замка было очень глубоким – его фундамент, похоже, уходил вглубь известняковой скалы, нависавшей над долиной. Я не сомневался, что невесть откуда взявшиеся крысы стремились именно туда, хотя и не мог объяснить, с какой целью. Пока мы лежали в ожидании, я временами погружался в сон, от которого меня пробуждали нервные движения кота.

Мои сны весьма напоминали тот кошмар, что привиделся предыдущей ночью. Я снова видел полутемный грот и пастуха с его копошившимися в грязи раздутыми зверями, но в этот раз все детали сна словно приблизились, были видны отчетливее. Я разглядел расплывшиеся черты одного из животных – и пробудился с таким криком, что Негр прыгнул в сторону, а бодрствовавший капитан Норрис громко рассмеялся. Он смеялся бы еще больше – или, может быть, меньше, – узнай он причину моего крика. Но я мало что помню из дальнейшего – предельный ужас иногда поражает память весьма кстати.

Норрис вывел меня из кошмара, слегка похлопав по плечу и предложив прислушаться к кошкам. Из-за закрытой двери доносились душераздирающее мяуканье и скрежет когтей, в то время как Негр, не обращая внимания на сородичей снаружи, метался вдоль голых каменных стен, за которыми слышалось то же столпотворение кишевших крыс, которое разбудило меня предыдущей ночью.

Я почувствовал нараставший ужас, поскольку эта аномалия не поддавалась никакому разумному объяснению. Крысы, если только они не были плодом безумия, охватившего меня заодно с кошками, шуршали и скреблись внутри римских стен, которые я считал сделанными из монолитных известняковых блоков. Но если там действительно были живые существа, то почему Норрис не слышал их отвратительной возни? Почему он обращал внимание на Негра и кошек снаружи и не догадывался, чем вызвано их поведение?

Когда я, со всей возможной рациональностью, смог поведать Норрису о звуках, которые, как мне кажется, слышал, шум постепенно утих. Он удалялся куда-то вниз, вглубь, ниже всех возможных подвалов, пока мне не показалось, что вся скала под нами заполнилась копошившимися крысами. Норрис вовсе не проявил скептицизм, как я опасался, а, напротив, выслушал меня внимательно. Он жестом показал мне, что и кошки за дверью стихли, как будто потеряли след крыс; однако Негр вновь пришел в возбуждение и теперь бешено царапал основание алтаря, размещенного в центре склепа.

Мой страх перед непостижимым в тот миг достиг пика. Творилось нечто невероятное, и я видел, что капитан Норрис, куда более молодой и реалистичный, чем я, тоже был не на шутку встревожен – возможно потому, что всю жизнь выслушивал местные легенды. Какое-то время мы бездеятельно наблюдали за старым черным котом, который с настойчивостью царапал основание алтаря, время от времени взывая ко мне настойчивым мяуканьем, с помощью которого обычно добивался внимания.

Норрис перенес фонарь поближе к алтарю, изучая место, которое царапал Негр; потом молча опустился на колени и стал соскребать старые лишайники, за столетия наросшие на стыке массивной доримской плиты с мозаичным полом. Он ничего не нашел и уже хотел оставить свои усилия, когда я заметил то, что заставило меня задрожать и лишь подтвердило мои подозрения.

Я указал на это Норрису, и некоторое время мы с изумлением, сменившимся восторгом открытия, наблюдали неоспоримый феномен: пламя фонаря, поставленного около алтаря, слабо, но заметно отклонялось в сторону, как бывает при сквозняке. Струя воздуха, несомненно, исходила из щели между полом и алтарем, от которой Норрис отскреб лишайники.

Остаток ночи мы провели в ярко освещенном кабинете, в возбуждении планируя дальнейшие действия. Одного только открытия, что под древней римской кладкой есть еще одно глубочайшее подземелье, не обнаруженное никем из работавших здесь за триста лет археологов, было бы достаточно, чтобы взволновать человека, – даже оставляя в стороне зловещие легенды. Возбужденное сознание подсказывало два выхода, и мы терзались сомнениями, что делать: свернуть поиски и навсегда оставить замок во власти старинных суеверий или дать волю нашей страсти к приключениям и смело устремиться навстречу ужасам, которые могли поджидать нас в неведомых безднах.

К утру мы нашли компромисс: поехать в Лондон, набрать группу профессиональных археологов и ученых и с их помощью раскрыть тайну. Следует отметить: прежде чем покинуть подземелье, мы безуспешно пытались сдвинуть с места алтарь, за которым разглядели дверь в пугающую неизвестность. Увидеть, какие тайны скрываются за этой дверью, предстояло людям более сведущим, чем мы.

Мы с капитаном Норрисом долгое время провели в Лондоне, излагая наши факты, соображения и легенды пяти авторитетным ученым, на которых можно было положиться в том случае, если в ходе дальнейших исследований всплывут какие-либо неприглядные семейные тайны. Мы увидели, что они не расположены высмеивать нас, но, напротив, выражают крайний интерес и искреннее сочувствие. Нет необходимости упоминать все имена, но могу назвать, например, сэра Уильяма Бринтона, чьи раскопки в Троаде[21] в те времена стали известны по всему миру. Когда мы все вместе ехали на поезде в Энчестер, я вдруг почувствовал, что стою на пороге ужасных открытий. Возможно, это чувство было усилено охватившей многих американцев скорбью из-за безвременной кончины президента[22] по ту сторону океана.

Вечером 7 августа мы прибыли в Экзем-Прайори и узнали, что в наше отсутствие ничего необычного не произошло. Кошки, включая старого Негра, были на диво спокойны, и ни одна мышеловка не сработала. К исследованиям мы собирались приступить уже на следующий день, и я разместил гостей по комнатам.

Потом, держа под мышкой Негра, я удалился в свою спальню в башне. Уснул быстро, но тут же меня одолели кошмары. Мне снилось римское празднество, наподобие описанного Петронием тримальхионова пира[23], где на большом закрытом блюде покоилось нечто страшное. Потом опять появился проклятый пастух с грязным стадом в полутемном гроте. Пробудился я поздно: уже наступил день, дом был полон мирных звуков. Крысы, настоящие или мнимые, меня не потревожили, и Негр еще крепко спал. Спустившись вниз, я увидел, что в доме царит спокойствие. Один из исследователей, психолог Торнтон, довольно нелепо попытался объяснить установившийся покой тем, что определенные силы уже показали мне то, что я должен был увидеть.

Все было готово к работе. В одиннадцать часов утра наша группа из семи человек, вооруженная мощными электрическими фонарями и всем необходимым археологическим снаряжением, спустилась в подвал и закрыла за собой дверь. Ученые решили взять с собой Негра, полагаясь на его чутье в случае встречи с крысами. Мы бегло осмотрели римские надписи и украшения алтаря, так как трое из ученых их уже видели, а прочие читали их описание. Все внимание было обращено на центральный алтарь, и уже через час сэр Уильям Бринтон смог сдвинуть его в сторону, приведя в действие какой-то непонятный противовес.

Если бы мы не были подготовлены, то открывшееся жуткое зрелище привело бы нас в ужас. Через квадратный люк в мозаичном полу мы увидели лестницу с такими истертыми ступенями, что они почти сливались в ровную пологую поверхность. Вся лестница была усыпана человеческими костями. Позы сохранившихся скелетов выражали панический ужас, многие были обглоданы грызунами, а черепа указывали на явный идиотизм или обезьяноподобие их обладателей. Вниз от кошмарных ступеней уходил тоннель, прорезанный в твердой скале, – скорее всего, он обеспечивал приток воздуха, потому что вместо затхлых миазмов отверстого склепа мы ощутили прохладный ветерок, отдающий свежестью полей. Чуть помедлив, мы с содроганием принялись расчищать проход. Сэр Уильям, осмотрев иссеченные стены, сделал странное заключение, что тоннель, судя по направлению стесов, был пробит снизу.

Теперь я должен быть осторожным и тщательно подбирать слова… Пройдя несколько ступенек по обглоданным костям, мы увидели впереди свет – отнюдь не мистическое фосфорное свечение, а нормальный дневной свет, который не мог проникнуть ниоткуда, кроме неизвестных расщелин в известняковой скале, на которой стоял замок. В том, что эти отверстия не были найдены нами ранее, нет ничего удивительного: долина совершенно необитаема, а скала, нависающая над ней под углом, столь высока, что целиком осмотреть ее по плечу только альпинисту. Еще через несколько шагов у нас буквально перехватило дыхание от нового кошмара, и Торнтон упал в обморок на руки застывшего без движения соседа, Норрис, пухлые щеки которого вдруг побелели и обвисли, дико закричал, а я издал что-то вроде хрипа или шипения и закрыл глаза.

Ученый, стоявший за мной – мой единственный ровесник в нашей компании, – сухим, безжизненным голосом пробормотал: «О боже». Из семерых мужчин только сэр Уильям Бринтон сохранил самообладание, хотя шел во главе группы и увидел это зрелище первым.

Перед нами раскинулся наполовину погруженный во мрак грот гигантских размеров, простиравшийся дальше, чем достигал взгляд; целый подземный мир беспредельных тайн и ужасающих догадок. Здесь высились здания и другие сооружения разных эпох – одним пораженным взглядом я мог охватить примитивный каменный могильник, варварский круг монолитов, римское строение с низким куполом, грубую саксонскую хижину, древнюю английскую деревянную постройку. Но все это меркло на фоне жуткого зрелища: от основания лестницы начинались безумные нагромождения костей, человеческих или столь же похожих на человеческие, как те, что мы видели на ступенях. Эти белесые груды напоминали морские волны; некоторые кости валялись отдельно, другие еще держались в скелетах, чьи позы указывали на демоническую ярость их обладателей: перед смертью они или отбивались от нападения, или с кровожадными намерениями хватали других.

Доктор Траск, антрополог, взявшись обследовать черепа, вскоре признал, что имеет дело с неизвестным ему деградировавшим типом человеческого этноса. Черты некоторых черепов говорили о более высокой, нежели неандертальская, стадии развития, другие же черепа принадлежали представителям вполне высокоразвитого, современного типа. Все кости были обглоданы – большей частью крысами, хотя на некоторых виднелись отпечатки человеческих зубов. Вперемешку с ними валялись тонкие косточки крыс – павших бойцов армии, завершившей древнюю битву.

Удивительно, но после всех ужасающих открытий этого дня мы были живы и даже сохранили рассудок. Ни Гофман, ни Гюисманс не смогли бы измыслить сцены более невероятной, более отталкивающей или более пугающей, чем этот полутемный грот, через который мы пробирались всемером. На каждом шагу делая новые страшные открытия, мы старались не думать о том, что творилось в этой преисподней триста, или тысячу, или две тысячи, или десять тысяч лет назад. Несчастный Торнтон снова упал в обморок, когда Траск сказал, что, судя по состоянию их коленных чашечек, многие из тех, чьи останки мы обнаружили, при жизни передвигались на четвереньках – как и их предки на протяжении двадцати или более поколений.

Ужас громоздился на ужас, когда мы начали исследовать строения. Четвероногих людей, среди которых порой попадались и двуногие, содержали в каменных загонах, откуда они потом вырвались, гонимые голодом или страхом перед крысами. Их были целые стада, питавшиеся, очевидно, кормовыми овощами, остатки которых еще гнили в силосных ямах на дне каменных закромов, более древних, чем Рим. Теперь я понял, зачем моим предкам были нужны такие огромные сады… о господи, если бы я мог забыть это! Не нужно было спрашивать и о том, для чего предназначались людские стада.

Сэр Уильям, стоя с фонарем в руке в римской постройке, вслух переводил надписи, говорившие о самом немыслимом ритуале, о котором я когда-либо слышал, и рассказывал об особой диете жрецов доисторического культа, который после слился с культом Кибелы. Норрис, проведший годы в окопах, не смог устоять на ногах, когда вышел из английского дома. Это была одновременно бойня и кухня, как он предполагал, – но видеть в таком месте привычную английскую утварь и читать английские надписи, последняя из которых относилась к 1610 году!.. Я так и не смог войти в этот дом, где прежде кипела дьявольская работа, пресеченная лишь кинжалом моего предка Уолтера де ла Поэра.

Я отважился войти в низкое саксонское строение с отвалившейся дубовой дверью, где нашел ужасный ряд из десяти каменных клеток с проржавевшими решетками. В трех из них были узники – скелеты высокой степени эволюции. На пальце у одного из них я обнаружил перстень с печатью, на которой красовался герб нашего семейства. Сэр Уильям нашел более древний каземат под римским зданием, но там камеры были пусты. Под ними виднелась узкая каменная крипта с аккуратно разложенными костями; на некоторых были вырезаны богохульные надписи на латинском, греческом и фригийском языках.

Тем временем доктор Траск вскрыл один из доисторических могильников и извлек черепа, напоминавшие человеческие ненамного больше, чем череп гориллы, а также несколько табличек с вырезанными на них иероглифами. Среди всего этого кошмара спокойствие сохранял только кот. Увидев, как он невозмутимо уселся на куче костей, я подумал о том, какие тайны могут хранить его желтые глаза.

Осмыслив до некоторой степени пугающие открытия, сделанные в этом сумеречном гроте, о котором меня предупредил вещий сон, мы направились к тем бескрайним глубинам пещеры, куда не пробивался ни один луч света из отверстий в скале. Мы никогда уже не узнаем, какие темные стигийские миры скрываются там, ибо было решено, что эти тайны опасны для слабых душой. Удивительных открытий хватало и вблизи; первые же несколько шагов явили нам ряды бездонных ям, в которых обычно пировали крысы. Когда ямы вдруг перестали пополняться, армия грызунов сначала взялась за живых узников подземелья, а после вырвалась из замка и отправилась в миссию опустошения, какую никогда не забудут местные крестьяне.

Великий Боже… все эти черные провалы, полные расщепленных, объеденных костей и вскрытых черепов! Эти кошмарные рвы, за бессчетные столетия ужаса переполнившиеся костями питекантропов, кельтов, римлян и англичан! Одни оказались забиты доверху, и определить их глубину было невозможно; другие зияли пропастью, чью тьму не пробивал свет наших фонарей – и в тьме той было тесно от неведомых страхов! Я подумал о бедных крысах, угодивших в эти разверстые ловушки в своих скитаниях по мрачному Тартару[24]. Я и сам чуть не сорвался в пропасть – нога соскользнула в одном месте, зависнув над черной пустотой, и спазм животного испуга сдавил сердце. Я, должно быть, простоял там долгое время, потому что рядом уже не было никого, кроме капитана Норриса. Вдруг откуда-то из этих бассейнов бескрайней черноты и глубины донесся звук, показавшийся мне знакомым. Мой кот рванулся туда, в неведомую бездну, будто бесстрашный солдат армии Бастет[25]. Не отставал и я; через секунду мне уже слышны были жуткие звуки, с которыми дьявольские крысы пробивали путь к новым ужасам, готовясь увести меня к пещерам в самом центре Земли, где безликий и безумный бог Ньярлатхотеп[26] завывает в темноте под несмолкающую музыку двух оплывших идиотов-флейтистов.

Мой фонарь разбился, но я продолжал бежать. Я слышал голоса, крики и эхо, но все заглушали эти гнусные, предательские звуки. Они поднимались и поднимались, как окоченевший раздутый труп поднимается по маслянистой глади реки, что течет под бесконечными ониксовыми мостами к черному отравленному морю.

Что-то наскочило на меня – мягкое, пухлое. Должно быть, это крысы; вязкая, плотная, алчная масса, пожирающая мертвых и живых… Почему бы крысам не сожрать де ла Поэра, раз де ла Поэры ели запретную пищу?.. Война сожрала моего мальчика, черт бы их всех побрал… янки сожрали Карфакс вместе с моим дедом и его секретами… Нет, нет, я не тот дьявольский пастух в полутемном гроте! И лицо одного из раздутых животных не было пухлым лицом Эдуарда Норриса! Кто вообще сказал, что я – де ла Поэр? Норрис жив, а вот моего мальчика нет… Почему Норрису принадлежат земли де ла Поэров?.. Это всё вуду, вот что я вам скажу… коварный аспид в высокой траве… Проклятый Торнтон, ох и отучу я тебя падать в обморок при виде того, что делает наша семья! Это же кровь, ты, смерд, да будет ведом тебе ее вкус… Кто смеет посягать на наши права?.. О Великая Матерь, Великая Матерь!.. Атис…Dia ad aghaidh’s ad aodann… agus bas dunach ort! Dhonas dholas ort, agus leat-sa![27].. Ungl… ungl… rrrlh… shshsh…

Говорят, что я кричал эти слова в темноту, когда через три часа меня нашли вцепившимся в полусъеденное тело капитана Норриса, рядом с моим котом, пытавшимся впиться мне в горло. Теперь они взорвали Экзем-Прайори, забрали моего Негра и заперли меня в этой комнате с решетками, где все боязливо шепчутся о моей наследственности и подсознании. Торнтон находится в соседней комнате, но мне не дают говорить с ним. От меня скрывают большинство фактов о случившемся в замке. Когда я говорю о бедняге Норрисе, меня обвиняют в немыслимом преступлении, но люди должны знать, что это сделал не я. Они должны знать, что это крысы, шныряющие, шмыгающие крысы, чей топот вечно не дает мне спать, дьявольские крысы, которые бегают за обшивкой этой комнаты и зовут меня к ужасам еще страшнее тех, что я пережил, крысы, которых никто из них не слышит, крысы, крысы в стенах.

Перевод Вадима Эрлихмана

Примечание

Рассказ написан в августе-сентябре 1923 года; впервые был опубликован в мартовском выпуске журнала “Weird Tales” в 1924-м; был отклонен журналом “Argosy All-Story Weekly”, прежде чем его приняли в “Weird Tales”, – Лавкрафт позже писал, что журнал счел его «слишком ужасным для нежных чувств взращенных на кисее читателей». Издатель “Weird Tales” Якоб Кларк Хеннебергер в письме Лавкрафту назвал рассказ лучшим из когда-либо напечатанных в его журнале. Это один из немногих рассказов Лавкрафта, антологизированных при его жизни: вместе с его произведением «Йигов сглаз» он вошел в сборник «Включите свет» (Switch on the Light) 1931 года под редакцией Флавии Ричардсон (псевдоним британской писательницы Кристины Кэмпбелл Томпсон).

Ужас Данвича

Горгоны, гидры и химеры, страшные сказки о келено[28] и гарпиях могут быть плодом суеверного ума, но ведь все эти существа населяли его и раньше. Это транскрипты, прообразы – архетипы внутри нас самих, и они вечны. Как иначе могло так мощно воздействовать на нас все то, чему якобы совсем нет места в привычной реальности? Быть может, эти образы вызывают в нас естественный ужас в силу того, что их потенциальные воплощения кажутся способными причинить телесный вред? О, эта – меньшая из причин! Ужасы эти старше, они куда древнее, чем тело человека… Иными словами, они так же существовали бы, даже если бы этого тела не было. То, что рассматриваемый мною страх имеет чисто духовную природу, равно как и то, что становится он лишь сильнее и беспредметнее, отрываясь от приземленных понятий; то, что является нам уже в безгрешном младенчестве, – все это трудности, преодоление которых позволило бы приобщиться к сути нашего доземного бытия и окинуть мимолетным взглядом ту страну теней, что была до появления человека.

Чарльз Лэм[29], Ведьмы и иные ужасы ночи

I

Когда путешественник в северо-центральном Массачусетсе ошибается развилкой на перепутье к Эйлсбери-Пайк, сразу за Динс-Корнерс, то попадает в любопытный пустынный край. Земля взбирается ввысь, а каменные стены, окаймленные порослью шиповника, все теснее и теснее жмутся к колеям пыльной извилистой дороги. Деревья там кажутся слишком большими, а дикие сорняки, ежевика и мятлик растут пышно, что нечасто встречается в населенных районах. В то же время засеянные поля выглядят необычайно редкими и бесплодными, а разобщенно стоящие тут и там дома все как один ветхие, убогие, допотопные. Трудно объяснить, почему боится путешественник спросить дорогу у одиноких согбенных фигур, выходящих на порог своих грустных жилищ или же бредущих по каменистым прогалинам. Фигуры эти до того молчаливы и скрытны, что кажется, будто на них лежит печать неприкасаемых – с такими лучше и вовсе дел не иметь.

Когда подъем дороги открывает вид на горы, вздымающиеся над густым лесом, чувство странной тревоги усиливается. Вершины у тех гор чересчур скругленные и симметричные, будто бы и не природой образованные, а как подумаешь чем или кем – так проберет холодок. Свет с неба порой с особенной ясностью вырисовывает причудливые круги высоких каменных столбов, которыми увенчаны те горные гряды. Путь иссекают ущелья и овраги непонятной глубины, а на грубые деревянные мосты не ступишь без опаски. Когда дорога снова устремляется в низину, справа и слева от нее встречаются вызывающие дрожь болота, особенно страшные в сумерки, когда поют невидимые полчища козодоев и бесчисленные светлячки танцуют под хриплое кваканье жаб. Тонкая сияющая линия верхнего течения Мискатоника странным образом напоминает змею, извиваясь меж подножий гор-куполов, – у тех куда более приметны лесистые склоны, нежели коронованные камнем верхушки. Эти стены из камня столь мрачны и круты, что невольно хочется держаться от них подальше, но нет, увы, дороги, которая увела бы в сторону.

За крытым мостом можно увидеть маленький поселок, приютившийся между ручьем и почти вертикальным склоном Круглой горы, и подивиться на плеяду гнилых двускатных крыш – пережитков самой старой в регионе архитектурной эпохи. Печально видеть, что большинство домов заброшены, разваливаются, а местная церковь со сбитым крестом стала приютом единственному на весь поселок неопрятному бакалейному магазину. По улицам гуляет такой смрад, будто помои и нечистоты копились веками. Словом, когда кишка крытого моста принимает путника в себя, исторгает она его уже напрочь лишенным душевного покоя, если не напуганным. А поделать-то и нечего – иного пути нет. Всегда приятно покинуть это гиблое место и пройти по узкой дороге вокруг подножия холмов и через равнину за ними, до самого Эйлсбери-Пайк. Там-то кто-нибудь и расскажет, что позади остался Данвич.

Посторонние в поселок лишний раз не захаживают, не сообщают о нем и дорожные указатели – все поснимали после одной истории из жуткого данвичского прошлого. Пейзажи в Данвиче, по привычным эстетическим канонам, более чем живописные, но притока художников или летних туристов нет. Два столетия назад, когда разговоры о ведьминской крови, поклонении сатане и странных обитателях леса не вызывали смеха, причины, по которым советовали этого места избегать, можно было счесть вескими. В наш век торжества разума – с тех пор как данвичский ужас 1928 года успешно замяли те, кто заботился о благополучии края, – люди сторонятся поселка без особого на то повода, сами не зная почему. Возможно, одна из причин (не распространяющаяся, впрочем, на неосведомленных приезжих) заключается в том, что нравы местных на редкость упадочны и низки, слишком далеко зашли они на пути регресса, столь свойственного многим захолустьям Новой Англии. Фактически жители того края – отдельная раса, в которой легко усмотреть умственное и физическое клеймо вырождения и кровосмешения. Средний уровень интеллекта местных досадно низок, в их анналах – сплошь пороки, замолчанные убийства, инцест и деяния почти неописуемой степени зверства и убожия. Старое дворянство в лице двух или трех семей, приехавших из Салема в 1692 году, смогло удержаться несколько выше общего уровня, но многие их отпрыски с позорной охотой влились в дурной котел, и от былого аристократизма остались лишь звучные фамилии наследников, мало отличных по внешнему виду и манерам от соседей-деревенщин. Кое-кто из семейств Уэйтли и Бишоп и поныне отсылает старших сыновей учиться в Гарвард и Мискатоник – лишь для того, чтобы больше никогда не увидеть; кому захочется добровольно вернуться к прогнившим двускатным крышам, пусть даже под ними и уродились многие поколения предков?

Никто, даже те, у кого на руках есть факты, касающиеся тех ужасных событий, не может наверняка сказать, что же такого случилось с Данвичем, хотя у старожилов свежа еще память о богопротивных обрядах и ритуальных индейских сборищах, когда из-за высей округлых гор являлись жуткие формы и тени и по всей округе звучали дикие, исступленные молитвы, а будто в ответ на них из-под земли неслись рокот и гул. В 1747 году отче Абия Ходли, почтивший визитом конгрегационалистскую церковь в Данвиче, произнес памятную проповедь о близком присутствии сатаны и его свиты. Вот что тогда отче изрек:

– Признаем же, что святотатства, творимые адской свитой демонов, известны слишком хорошо, чтобы отрицать их существование! Проклятые голоса Азазеля и Базраэля, Велиала и Вельзевула слышались из недр земных целой дюжине ныне здравствующих и заслуживающих доверия свидетелей. И не более полумесяца тому назад и сам я слыхал, явно и точно, разговор, каковой ведет нечисть в недрах холма за моим домом. Неслись из каверн шум и грохот, стоны, вой и шипенья – такие звуки тварям земным издать не под силу, а идут они, вестимо, оттуда, куда путь отворяет лишь черная ворожба: из врат, кои один диавол способен отворить!

Вскоре после этой пылкой проповеди мистер Ходли куда-то пропал. Но с текстом, отпечатанным в Спрингфилде, все еще можно ознакомиться. Год за годом из Данвича продолжали идти вести о шуме в горах – оный, к слову, до сих пор представляет собой загадку для геологов и прочих естествоиспытателей.

Другие предания повествуют о неприятных запахах, какие можно почувствовать вблизи венчающих холмы колец из каменных колонн, и о стремительных воздушных потоках, чей посвист слабо слышен в определенные часы из отдельных мест на дне больших ущелий… Третьи непременно рассудят о Хмельнике Дьявола – унылом, обдуваемом ветрами склоне холма, где нет ни деревца, ни кустика, ни травинки. Местный люд также до смерти боится несметных стай козодоев, громко кричащих теплыми ночами. Клянутся люди, что это не просто птицы, а психопомпы – духи, поджидающие души умирающих, чьи крики раздаются в унисон с тяжелым дыханием страдальцев. Если духам удается поймать на лету покидающую тело душу, они тотчас же мчат прочь, чирикая демоническим смехом, но если терпят неудачу, то мало-помалу затихают в разочарованном молчании.

Конечно же, все эти россказни – нелепые пережитки старых времен. Да и сам Данвич невероятно стар – куда как старше любого другого поселения в радиусе пятидесяти километров. К югу от поселка еще можно найти стены погреба и печную трубу древнего дома Бишопов, построенного до 1700 года, в то время как руины возведенной в 1806 году мельницы у водопада – самый «молодой» образец зодчества в тех краях. Промышленного расцвета тут будто и не случалось, не охватила Данвич и «фабричная лихорадка» девятнадцатого века. Старее прочих сооружений большие кольца грубо отесанных каменных колонн на вершинах холмов, но их чаще приписывают индейцам, нежели поселенцам. Залежи черепов и костей, найденные внутри этих кругов и вокруг большого камня, схожего формой со столом, что на Дозорном Холме, поддерживают распространенное мнение, что в таких местах некогда хоронили усопших индейцы-покамтаки. Впрочем, многие этнологи, не принимая во внимание абсурдную неправдоподобность своей версии, упорно настаивают, что покоятся там останки белых людей.

II

Именно в Данвиче, в большом полупустом фермерском доме, стоявшем у самой горы, в шести километрах от поселка и в двух с небольшим – от ближайшей усадьбы, в воскресенье, 2 февраля 1913 года, в 5 часов утра пришел в этот мир Вильбур Уэйтли. Дату запомнили так хорошо, потому что роды выпали на Сретение – праздник, традиционно отмечаемый в Данвиче под совсем другим названием, – и еще потому, что в ночь перед родами все собаки в округе захлебывались лаем, а с холмов доносился странный гул.

Меньшего внимания заслуживал тот факт, что мать младенца происходила из вырождающейся линии рода Уэйтли. Эта уродливая тридцатипятилетняя альбиноска всю жизнь прожила с полоумным отцом, который в молодые годы среди соседей прослыл колдуном. Лавиния Уэйтли никогда не была замужем, но положения своего нисколько не стыдилась – впрочем, к таким вещам в Данвиче относились без предосудительства. Она игнорировала сельские сплетни о личности предполагаемого отца – а о нем в Данвиче гадали так вольно, насколько хватало фантазии – и искренне гордилась сыном, чья смуглая физиономия с козлиным профилем разительно контрастировала с белой кожей и красноватыми глазами матери. Не раз и не два поминала Лавиния, что-де младенца ждет большое будущее и что подвластны ему будут совершенно «особые силы».

Ворожба Лавинии не удивляла окружающих: еще в детстве она бесстрашно бродила по окрестным холмам в одиночку, а дома зачитывалась ветхими отцовскими фолиантами, что составляли наследство двухсотлетнего рода Уэйтли. Она никогда не ходила в школу, но запросто держала в голове тысячи отрывков из произведений античных авторов, которыми пичкал ее отец. Уединенный дом на отшибе издавна внушал страх, и причиной тому была репутация старшего Уэйтли как колдуна, чья супруга странно и скоропостижно скончалась в пору двенадцатилетия Лавинии, – само собой, никто не хотел иметь с такими людьми дела. Росшая в одиночестве в столь необычной среде, Лавиния вволю предавалась диким, грандиозным мечтаниям и странным занятиям; у девочки было полно свободного времени еще и потому, что работы по дому, где давно отказались от порядка и чистоты, оставалось совсем немного. В ночь, когда родился Вильбур, были слышны ужасные крики женщины; их эхо заглушало даже звуки, доносившиеся из глубин холмов, и лай собак.

На рождение Вильбура повитуху звать не стали, и о его приходе в мир соседи узнали лишь через несколько дней, когда старый Уэйтли спустился по свежему снегу в деревню и повел с сидевшими в бакалейном магазине Осборна странные речи. Облик старика заметно переменился: еще недавно казавшийся провозвестником темных сил, внушающим страх, сейчас Уэйтли будто сам опасался чего-то и слегка витал в облаках. Но ведь старший Уэйтли был не из той породы людей, каких могло бы смутить или даже напугать рождение чада… Много лет спустя люди вспоминали слова старика, сказанные им тогда:

– Меня не касается, о чем будут судачить кругом, но ежели сынишка Лавинушки моей хоть каплю будет на своего зачинателя похож, вы и представить не можете, какая заварится тут каша. Не только ведь людей земля эта носит, а и еще кой-кто на нее захаживает. Дочка много читала, много такого знает, о чем вы, простачье, и гадать не смеете. Как мне видно, так супруг ее так же хорош, как и любой муж, которого можно найти по эту сторону от Эйлсбери, и если бы вы знали о холмах так же много, как я, то перестали бы лясы точить о венчании в церкви. И вот что я вам еще скажу: придет время – и тисы на Дозорном Холме услышат, как чадо Лавинии огласит имя отца своего с самой вершины!..

Единственными людьми, повидавшими Вильбура в первый месяц жизни, были дальний родич Захария Уэйтли – из числа тех наследников фамилии, что еще вели более-менее цивилизованный быт, – и гражданская жена Эрла Сойера, некая Мэйми Бишоп. Первый раз эта особа пришла в дом Лавинии из чистого любопытства и, судя по еще нескольким последующим визитам, а также по рассказам об увиденном, унять его так и не смогла. Захария же привел к Уэйтли пару коров породы «олдерни» – старик их купил у его сына Кертиса. Вплоть до самого рокового 1928-го семейство Уэйтли еще не раз пополняло поголовье скота, но сырой хлев при доме как стоял полупустым, так полупустым и оставался. Однажды селян настолько разобрало любопытство, что они взялись украдкой подсчитывать скотину, пасшуюся на опасно крутом склоне холма, начинавшегося сразу за старым домом. Взялись – да так и не насчитали больше десяти или двенадцати анемичных животных, казавшихся обескровленными. Очевидно, какая-то хворь – от негодного подножного корма или буйной плесени на бревенчатых стенах в хлеву – привела к падежу скота. На телах еще живых коров выделялись странные не то волдыри, не то свищи, смахивавшие немного на порезы; кое-кто из проявлявших к жизни Уэйтли интерес божился, что такие же есть и на шее у старого хозяина подворья, а также на снежно-бледном теле его неряхи-дочери.

В первую же весну после рождения малыша Лавиния вернулась к прогулкам в холмах, только теперь уже не одна, а со смуглым ребенком в несоразмерно длинных руках. В ту пору почти все селяне повидали Вильбура, в самом буквальном смысле росшего не по дням, а по часам. Скороспелость ребенка иначе как феноменальной назвать язык не поворачивался, ибо через каких-то три месяца жизни Вильбур походил на вполне развитого годовалого, никогда не плакал и был сдержан в проявлениях эмоций. Впрочем, даже при таких вводных народ в Данвиче изумился, когда к семи месяцам Вильбур сделал первые неуверенные шаги. Через месяц от неуверенности и следа не осталось.

Примерно в ту же пору, в канун Дня Всех Святых, в полночный час огромный костер заметили сложенным и запаленным на вершине Дозорного Холма – там, где среди могильных костей стоял древний камень, похожий на стол. Волна пересудов прокатилась по Данвичу, стоило Сайласу Бишопу – одному из относительно благополучных представителей фамилии – помянуть, что где-то за час до появления зарева он увидел, как Вильбур мчал вверх по склону холма впереди матери. Сайлас загонял отбившуюся от стада телку, но чуть не позабыл о ней, когда в тусклом свете пастушьей лампы быстро мелькнули два силуэта. Они почти бесшумно пересекли подлесок, и изумленному Сайласу померещилось, что оба бегуна были совершенно нагие.

– Хотя Вильбур, – позже добавил он, – Вильбур-то точно был в каком-то исподнем, ноги-то у него не от волос же такие черные были! Да и пояс там был чудной какой-то – по ветру бахрома так и развевалась…

После Дня Всех Святых Вильбур повадился ходить в люди в плотно подогнанной и наглухо застегнутой одежке. Малейший беспорядок в наряде вызывал у него раздражение, если не откровенную тревогу. Этот контраст между ним и его вечно неухоженными матерью и дедом был, по всеобщему мнению, необъясним – до тех пор, пока ужасный случай 1928 года не расставил все по местам.

В январе сельские кумушки разнесли новый слух о том, что «негритенок Лавинии» заговорил, а ведь ему исполнилось всего одиннадцать месяцев. Заговорил по-настоящему – не младенческим лепетом и, что еще страннее, без привычного местным акцента. Странное чадо не отличалось болтливостью, но если и молвило слово, то в его речи проявлялось нечто неуловимое, напрочь отсутствовавшее в разговорах селян. Голос звучал со странными интонациями, словно связки имели некий необычный изъян. Лицо Вильбура тоже с первого взгляда привлекало внимание. У него был слабый подбородок, совсем как у матери и деда, зато крупный и мясистый, преждевременно оформившийся нос придавал Вильбуру вид взрослого человека; выражение темных, практически черных глаз несло недетскую печать сверхъестественного ума. Красавцем отпрыска Лавинии никто не считал, ибо в грубых чертах лица, в смуглой коже с широкими порами, в чуть заостренных ушах просматривалось нечто звериное, не от мира людей. Ясное дело, селяне сторонились мальчишки и все свои догадки о странностях его роста строили вокруг колдовских штучек старшего Уэйтли, который в свое время, сидючи в кольце камней с огромным раскрытым талмудом в руках, воззвал: «Йог-Сотот!» – и холмы в округе заходили ходуном.

Собаки также страшно невзлюбили Вильбура и при всякой оказии норовили кинуться на него с остервенелым лаем.

III

Между тем старший Уэйтли продолжал закупать скот, хотя стадо его по-прежнему не прирастало. Кроме того, он повадился валить деревья и распиливать их на доски. Как позже выяснилось, глава семейства взялся за починку заброшенных помещений своей усадьбы. Задняя часть дома с типичной для здешних мест островерхой крышей вдавалась в скалистый склон холма; трех наименее развалившихся комнат первого этажа вполне хватало самому Уэйтли и его дочери. Сил старику, похоже, было не занимать, раз он в одиночку взялся за столь тяжелую работу, и, хотя он частенько бормотал себе что-то под нос, точно безумный, за трудами его явно стоял трезвый расчет. Старший Уэйтли начал плотничать сразу после рождения Вильбура, приведя в порядок одну из приусадебных сараюх, ошкурив все бревна и навесив на дверь новый прочный замок, и теперь, восстанавливая запущенный верхний этаж своего дома, демонстрировал мастерство и усердие. Странность поведения проявилась только тогда, когда глава семейства плотно забил досками все окна той части дома, которую решил вернуть к жизни, – хотя многие заявляли, что уже тот факт, что старший Уэйтли вообще занялся восстановлением дома, есть признак безумия. Менее неожиданным было то, что внизу старик оборудовал для своего внука комнату, которую иные посетители дома видели, хотя на заколоченный второй этаж никого не пустили. Покои для внука дед снабдил крепкими стеллажами до самого потолка; на них он потихоньку и в строгом порядке стал раскладывать все подпорченные древние книги и их части, прежде беспорядочно валявшиеся по углам.

– Мне они в свое время славно служили, – говорил старик, пытаясь склеить разорванную, покрытую старинным готическим шрифтом страницу при помощи клейстера, сваренного на ржавой кухонной плите, – но парнишке они явно понадобятся поболе, чем мне. Надобно, чтобы все они были в полном порядке, потому как учиться он будет только по ним.

Когда в сентябре 1914 года Вильбуру исполнился год и семь месяцев, он был ростом с четырехлетнего, в совершенстве владел речью и слыл невероятно умным собеседником. Он свободно ходил по полям и холмам, сопровождал Лавинию во всех ее вылазках. Дома Вильбур прилежно и увлеченно изучал странные гравюры и схемы в книгах деда, а долгими, тихими вечерами старик Уэйтли лично занимался образованием внука, задавая вопросы и поучая. К тому времени реставрация дома окончилась, и наблюдавшие за ней недоумевали, зачем одно из верхних окон превратили в сплошную дощатую дверцу. Это было окно в задней части восточного фронтона, близко к холму; никто не мог взять в толк, почему к нему пристроили что-то вроде мостика или сходней до самой земли. И еще одно событие заставило окружающих недоуменно пожимать плечами: первая подвергшаяся реновации постройка Уэйтли – ошкуренная сараюха, всегда до той поры запертая на замок, – теперь стояла открытой настежь. Дверь висела на разболтанных петлях, и, когда Эрл Сойер, приведший очередного бычка на продажу, сунулся в сарай, бедолагу едва не свалил с ног отвратный, чуждый смрад, напомнивший смутно о вони в кругах из каменных колонн на вершинах холмов. Ничто нормальное или привычное, по разумению Эрла, не могло и не должно было так вонять. Но, по правде говоря, дома и хозяйственные постройки жителей Данвича не благоухали никогда.

Последующие месяцы не были богаты на события, если не считать таковыми постепенное, но неуклонное усиление таинственных шумов где-то под землей, в недрах холмов. Накануне мая 1915 года случились подземные толчки, которые ощутили даже жители Эйлсбери, а на следующий День Всех Святых из-под земли неслись раскаты, подозрительно хорошо согласованные с полыханием костров – «кознями ихних Уэйтлиевых ведьм» – на вершине Дозорного Холма.

На четвертом году жизни Вильбур уже выглядел как десятилетний. Читал он жадно и самостоятельно, но говорил куда реже, чем раньше. Людям случалось слышать от него слова на незнакомом языке, да в таком поразительном ритме, что в жилах стыла кровь. В народе широко обсуждалось неприятие, которое питали к мальчишке собаки; против них у Вильбура было припасено оружие, и он им частенько пользовался, что не прибавляло ему любви среди селян, державших у себя верных косматых сторожей.

Редкие посетители дома Уэйтли все чаще заставали Лавинию на первом этаже одну. С перекрытого второго неслись непонятные крики и топот. Лавиния никогда не рассказывала, что делают там ее отец и сын, хотя однажды, когда торговец рыбой шутки ради дернул закрытую на замок дверь, ведущую к лестнице, женщина от страха побелела пуще естественной бледноты, став похожей на призрак. Торговец этот рассказал отиравшимся у магазина бездельникам, что, как ему помни́лось, по половицам сверху лупила копытом лошадь. Селяне вспомнили о дверце-окне со сходнями, о пропавшем незнамо куда скоте, о варварских ритуалах, проводившихся старшим Уэйтли в молодости, и о том, что собаки стали ненавидеть и бояться всего дома Уэйтли так же яростно, как ненавидели и боялись юного Вильбура лично.

В 1917 году грянула война, и сквайру Ксавьеру Уэйтли, председателю местной рекрутской комиссии, пришлось немало потрудиться, дабы покрыть квоту призывников из Данвича, пригодных хотя бы к отправке в тренировочный лагерь. Правительство, крайне обеспокоенное подобными признаками массового упадка в регионе, отправило нескольких офицеров и медэкспертов для расследования – дело, возможно, еще живо в цепкой памяти подписчиков новоанглийских газет. Именно шумиха вокруг расследования навела репортеров на след Уэйтли и толкнула Boston Globe и Arkham Advertiser на публикацию ярких воскресных историй о не по годам развитом юном Вильбуре, черной магии старого Уэйтли, полках со странными книгами, перекрытом втором этаже фермерской усадьбы, странностях округа в целом и «говорящих холмах». Вильбуру тогда было четыре с половиной года, но выглядел он на добрые пятнадцать – при грубой темной щетине, с ломким голосом.

Эрл Сойер сопроводил в дом Уэйтли две группы репортеров и обратил их внимание на странный смрад, который теперь, казалось, просачивался из заколоченных верхних комнат. Эрл отметил, что это был точно такой же запах, какой мужчина учуял в сарае, брошенном на произвол судьбы по окончании ремонта дома; такой же запах он вроде бы улавливал возле каменных кругов в горах.

Жители Данвича читали эти статьи по мере выхода и потешались над очевидными ляпами. Люди недоумевали также, почему писаки так много внимания уделили тому факту, что старший Уэйтли всегда уплачивал за свой скот золотыми монетами чрезвычайно старой чеканки. Странное семейство встречало непрошеных гостей с плохо скрываемой неприязнью, хотя спровадить их никто из Уэйтли не отваживался – страшились дальнейшей огласки, которую непременно бы вызвало яростное сопротивление или молчание.

IV

В последующее десятилетие летопись семьи Уэйтли вполне вписалась в ход жизни нездорового в целом данвичского общества, спокойно относившегося к странностям и осуждавшего лишь свальный грех в канун мая и День Всех Святых. Два раза в год Уэйтли жгли костры на вершине Дозорного Холма, и в это время горы «говорили» с большей силой и охотой. Странные же и зловещие вещи происходили в уединенном доме круглый год; со временем гости Уэйтли стали утверждать, что слышали странные звуки, доносившиеся с заколоченного верхнего этажа даже тогда, когда вся семья сидела внизу, и часто при этом задавались вопросом, быстро и безболезненно или, наоборот, долго и мучительно приносится в жертву корова или бычок. Ходили разговоры о жалобе в окружной комитет на живодерство, но дальше слов дело не пошло, ведь жители Данвича не стремились привлечь к своей вотчине внимание внешнего мира.

В 1923 году, когда Вильбуру исполнилось десять лет и его ум, голос, телосложение и бородатое лицо указывали на наступившую зрелость, на ферме возобновились строительные работы. По содержимому мусора соседи поняли, что Уэйтли разом снесли внутренние перегородки и пол чердака, и теперь между нижним этажом и крышей – одно сплошное помещение. Разобрали и большую центральную трубу – теперь от ржавой печи наружу шел ненадежный дымоотвод из хрупкой листовой жести.

На следующую весну старший Уэйтли заметил, как большие стаи козодоев слетаются под окна их усадьбы из лощины Холодных Ключей, чтобы голосить по ночам. Старик явственно усматривал в том некий знак и твердил посетителям магазина Осборна, что его час почти пробил.

– Теперь они орут в лад моему дыханью, – говорил он. – Похоже, душу собираются сцапать: видят же, что моя вот-вот подастся наружу, и упущать не хотят. Вы, друзья, все поймете, как меня не станет, – сграбастали аль нет. Ежели да – петь и хохотать будут аж до самой зорьки. А ежели прохлопают клювами – так молчком и уйдут. Ибо не всякая душа легко дается…

В ночь Ламмаса[30] 1924 года доктора Хоутона из Эйлсбери поспешно выкликал сам Вильбур Уэйтли – нещадно пришпоривая свою единственную лошадь, он проскакал сквозь темень ночи от дома до магазина Осборна, где имелся телефон. Старика доктор застал в крайне тяжелом состоянии, с сердечной недостаточностью и хрипящим дыханием, возвещавшим скорую кончину. Оплывшая дочь-альбинос и бородатый внук стояли у изголовья одра, в то время как под сводами дома носились странные беспокойные звуки, похожие на ритмичный шум набегавших на ровный берег волн. Доктора, однако, сильнее обеспокоила болтовня ночных птиц снаружи. Кажущийся несметным легион козодоев выкрикивал без конца и края свои невразумительные призывы, дьявольски ладно подогнанные под натужные вдохи умирающего. Явление показалось Хоутону столь же жутким и неестественным, как и всё в этих краях, куда доктор так неохотно поехал по срочному вызову.

К часу ночи старик Уэйтли пришел в сознание и через сдавленное рукой смерти горло выдавил несколько слов, напутствуя внука:

– Больше места, Вилли, больше места, да поскорее! Ты растешь быстро, а тот – второй – еще быстрее! Скоро, скоро ужо сослужит он тебе… Открой проход к Йог-Сототу длинным наговором со страницы семьсотпесятодин… а потом уж жги, жги стены, что сдерживают его! Огнь, что рожден от воздуха, ему ужо не навредит…

Не подлежало сомнению, что старик окончательно обезумел. Помолчав немного, козодои опять подстроили свой грай под переменившийся ритм дыхания, пока отголоски с гор все звенели вдали. Глава семейства добавил:

– Корми его регулярно, Вилли, и следи за количеством; но шибко расти в этом месте не давай, потому что, ежели он разнесет комнатушки или сбежит до того, как ты откроешься для Йог-Сотота, все кончено будет, все прахом пойдет… Только те, кто извне, могут заставить, чтобы он дело делал да всходы давал… только Древние, что вернуться сюда хотят…

Он опять захрипел, закряхтел, и Лавиния ахнула, услыхав, какой дикий гомон подняли козодои. Прошел час, прежде чем старик затих навсегда, глотнув воздуха в последний раз. Доктор Хоутон закрыл старшему Уэйтли глаза, и ночные птицы понемногу умолкли. Лавиния рыдала, а ее сын лишь посмеивался в усы да прислушивался к голосу гор – он-то стихать совсем не собирался.

– Не достали они его, – пробасил Вильбур.

К тому времени он уже сделался специалистом поистине потрясающей эрудиции – правда, в весьма конкретной области. В поселке знали, что Вильбур ведет переписку со многими держателями полузабытых сельских библиотек, где еще сохранились экземпляры редких и запрещенных книг старинных времен. Его все сильнее и сильнее ненавидели и боялись в Данвиче, подозревая, что именно он в ответе за исчезновение нескольких молодых людей в округе. Но Вильбур всегда мог припугнуть чересчур дотошных или купить их молчание за старинные монеты из семейных запасов – такие же, как те, которыми дед, а теперь и он сам, расплачивался за купленный скот. На вид Вильбур уже был зрелым, пожившим мужчиной, солидно вымахавшим, но, кажется, продолжавшим расти. В 1925 году из Мискатоникского университета к Вильбуру приехал один из научных корреспондентов. Гость покинул Данвич бледным и озадаченным; рост Вильбура достиг тогда двух с небольшим метров.

К своей матери, ступившей на грань безумия, этот странный отпрыск рода Уэйтли относился с нараставшим презрением и в конце концов запретил ей ходить с ним в горы в канун мая и День Всех Святых. В 1926-м бедная женщина призналась Мэйми Бишоп, что боится своего чада.

– Я много знаю о нем такого, чего не могу тебе выдать, Мэйми, – сказала она. – Но и мне известно не всё. Присягаю как перед Богом: уж теперь-то я не ведаю ни мыслей его, ни планов…

В 1926 году голоса гор звучали громче, сноп огня на вершине Дозорного Холма взвивался выше, а крики козодоев в одну из полуночей слились в издевательский хохот такой силы, что его слышали по всей округе. Только на рассвете, угомонившись, птицы стаей двинулись к югу, хотя по сезону должны были отбыть в ту сторону еще с месяц назад. Причина этой задержки и адской ночной какофонии выяснилась позже, когда заметили, что бедная Лавиния Уэйтли, уродливая женщина-альбиноска, больше не появляется на людях.

Летом 1927 года Вильбур починил два сарая во дворе фермы и начал переносить в них свои книги и вещи. Вскоре после этого Эрл Сойер доложил бездельникам у магазинчика Осборна, что на ферме Уэйтли продолжаются строительные работы. Вильбур зашпаклевал все двери и окна на первом этаже и, похоже, взялся за снос тех оставшихся перекрытий в доме, с какими дед не успел разделаться четырьмя годами ранее. Жил Вильбур теперь в одном из сараев, и Сойеру показалось, что выглядит новый глава семьи необычно удрученным и даже как будто испуганным. Данвичцы подозревали, что ему-то хорошо известно, куда пропала матушка, и теперь редко кто осмеливался подойти близко к дому Уэйтли. Ростом верзила давно побил отметку в двести десять сантиметров и все равно день ото дня лишь прибавлял.

V

Следующей зимой произошел случай не менее странный: первый выезд Вильбура за пределы Данвича. Обращения в библиотеку Уайденера, парижскую «Насьональ», музей Британии, Университет Буэнос-Айреса и репозиторий Мискатоникского университета в Аркхеме не помогли ему найти нужное издание, и тогда мужчина отправился за ним сам – в поношенной одежке, неопрятный, заросший бородой, со странным сельским выговором – в Мискатоник как наиболее близкий географический пункт. Этот темный дремучий сатир (его рост к тому времени почти достигал двух с половиной метров), с новым дешевым чемоданом из магазинчика Осборна, однажды заявился в Аркхем в поисках старого тома, хранившегося в сейфе в университетском книгохранилище. Вильбур искал «Некрономикон» – труд безумного араба Абдуллы Аль-Хазреда в переводе Оле Ворма на латынь, изданный в Испании в семнадцатом веке. В чемодане у него лежал свой, безумно ценный, но не в полной сохранности экземпляр англоязычной версии доктора Ди[31].

Пока у ворот университетского городка, не унимаясь, дико метались лающие собаки, Вильбур, положив перед собой две книги, тщательно сличал тексты. Он искал недостающие фрагменты – определенные отрывки, которые могли бы возместить страницу семьсот пятьдесят один из неполноценного тома, унаследованного от деда. По крайней мере, так Вильбур объяснил хранителю Генри Армитиджу – кандидату философских наук Принстона и доктору от университета Джона Хопкинса. Это и был тот самый научный корреспондент, однажды посетивший ферму. В данной ситуации доктор Армитидж счел нужным задать Вильбуру кое-какие уточняющие вопросы.

И Вильбур ответил – в довольно бесхитростной, стоит заметить, манере. Дескать, нужна ему формула или заклинание, где был бы упомянут некий Йог-Сотот; мужчину удивляло количество разночтений, повторов и сомнительных слов, затруднявших работу. Наконец гость принялся переписывать найденную формулу, и доктор Армитидж, заглянув в открытую страницу через его плечо, прочел в книге слева, что была на латыни, следующее.

Неразумно полагать, – сообщал текст, который Армитидж мысленно переводил на английский, – будто человек суть первый и последний хозяин на Земле или что обычное представление о жизни и ее физическом воплощении окончательно утверждает что-либо. Древние были, Древние есть, и Древние будут. Не в тех пространствах, которые мы знаем, но меж ними невозмутимо выступают Они в своей первозданности, многомерны, безмерны и смертному глазу невидимы. Йог-Сотот знает врата, Йог-Сотот сам и есть врата. Йог-Сотот – Он и страж врат, Он и ключ к ним. Прошлое, настоящее и будущее слились воедино в Нем. Он знает, где Древние совершили прорыв в прошлом и где Они сделают это вновь. Он знает, где Они ступали по Земле, и где Они все еще ступают, и почему никто не может увидеть Их там. По Их запаху может иногда человек узнать, что Они рядом, но как Они выглядят, человек знать не может, кроме как по облику тех, кого Они произвели на свет среди человечества, а таких великое множество, и они отличаются от истинного чада человеческого в сторону тех форм, не имеющих ни наружности, ни сути, коими являются Они. Они бродят, незримые и отвратные, в пустынных местах, где произнесены были Слова и исполнены Обряды в урочное для Них время. Ветер невнятно доносит Их голоса, а земля бормочет то, что идет из Их умов. Они пригибают лесные деревья и сокрушают города, но ни лес, ни город не видят разящую их длань. За холодным запустением – Кадат, познавший Их, но много ли людей сыщут дорогу на Кадат? Во льдах Юга и на затопленных островах океана есть камни, несущие Их печать, но кто видел там замерзший град или древний неприступный оплот, одетый водорослью, инкрустированный ракушками? Великий Ктулху – собрат Им, но и Он может лишь неясно зреть Их! Как само отвращение познаваемы Они, и Длань Их у вашего горла, но все равно вы не видите Их, и обиталище Их там же, где хранимый вами порог дома вашего. Йог-Сотот – ключ от врат, у коих смыкаются сферы. Человек правит сегодня там, где когда-то правили Они, но скоро будут править Они там, где ныне правит человек. За летом приходит зима, за зимою – лето. Они ждут, терпеливые и могучие, ибо скоро будут царствовать, как встарь.

Осмысливая прочитанное, в том числе и в свете того, что говорили в округе о враждебной людям атмосфере Данвича и о персоне Вильбура, чье рождение – тайна и на чьих руках, может статься, кровь родной матери, доктор Армитидж терзался недобрым предчувствием. Ему живо казалось, что склонившийся над книгами сатирообразный косматый великан принадлежит иной планете, другому миру; что он – человек лишь отчасти, а все остальное в нем извлечено откуда-то с черной изнанки бытия и существа, простирающегося, подобно исполинскому идолу, вне всех сфер силы и материи, времени и пространства. Подняв голову, Вильбур заговорил своим необычным, идущим будто не из человеческого горла голосом:

– Мистер Армитидж, я так думаю, мне надо взять эту книгу домой. В ней говорится о вещах, которые надобно попытаться исполнить в определенных условиях, которых здесь я не имею, и было бы смертным грехом, если б ваши бюрократические правила меня удержали. Дайте мне ее с собой, сэр, и я клянусь, что никто не заметит подмены. Нет нужды говорить, что у меня она будет в полной сохранности. Это не я довел до такого состояния экземпляр с переводом Ди…

Он осекся, узрев в выражении лица куратора явственный отказ, и в глазах Вильбура тут же вспыхнули лукавые огоньки. Армитидж, почти уже готовый позволить Вильбуру скопировать все необходимые фрагменты от руки, внезапно задумался о возможных последствиях – и умолк. Доктор просто не мог взять на себя ответственность за то, чтобы дать такому существу, как этот Уэйтли, ключ от столь проблемного материала. Уловив, куда дует ветер, Вильбур, стараясь хранить непринужденный тон, заявил:

– Жаль, раз так, то и смысла настаивать нет… Ну, может, в Гарварде помягче вашего будут…

И, не промолвив больше ни слова, он встал и вышел из здания, склоняясь перед каждым дверным проемом.

Доктор Армитидж услыхал со двора бешеный лай собаки и понял, что кошмарный гость покинул университет. Армитидж припомнил в подробностях страшный фольклор, который пересказывали местные жители, и статьи о семье Уэйтли в воскресных номерах Arkham Advertiser. Да, что-то в здешнем королевстве определенно прогнило, раз неведомые бесы наводняют узкие долы Новой Англии и красуются у поднебесья, на пиках местных гор! Впрочем, он в это верил уже давно, а теперь и сам ощутил близость чего-то неведомого и ужасного, словно полыхнуло зловонной серой от ворот преисподней. Скривившись от отвращения, Армитидж спрятал и запер «Некрономикон», а потом открыл окно, чтобы выветрить неприятную мускусную вонь, исходившую от тела Вильбура.

– Узнаются Они по запаху, значит, – пробурчал он. Да, это была та же самая вонь, какую он, объезжая графство, впервые почувствовал три года назад у фермы семьи Уэйтли. – Кровосмешение – то цветочки, – продолжил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Мейченовский «Великий бог Пан» по меркам Данвича – рядовое происшествие!

Какое же проклятое существо из другого мира стало отцом злополучного отпрыска? Что же за тварь встретилась Лавинии в холмах в ночь зачатия? И что за неведомая доселе мерзость скрывается за сползающей маской человечности Вильбура Уэйтли?..

Следующие недели доктор Армитидж посвятил сбору информации. Встретился он и с доктором Хоутоном, пролившим свет на последние слова умиравшего Уэйтли. После нескольких встреч с маститыми фольклористами в Бостоне и многократного прочтения тех мест «Некрономикона», что интересовали Вильбура более всего, ученый стал куда яснее видеть природу и намерения существ, подспудно угрожавших покою людского мира.

А уже к окончанию лета Армитидж окончательно утвердился в мысли, что невидимые кошмары в верховьях Мискатоника и чудовище, известное округе как Вильбур Уэйтли, нельзя оставлять на произвол – если, конечно, доктор хочет спокойно спать по ночам.

VI

Ужасные события пришли в Данвич в период между Ламмасом и равноденствием в 1928 году, и доктор Армитидж был среди тех, кто стал свидетелем их чудовищной прелюдии. Тем временем он прознал о нелепой поездке Уэйтли в Кембридж и о его отчаянных попытках позаимствовать или скопировать «Некрономикон» в библиотеке Уайденера. Эти усилия были напрасны, поскольку Армитидж разослал всем библиотекарям, ответственным за страшный том, самые строгие предупреждения. Вильбур ужасно нервничал в Кембридже; беспокоился о книге, но почти в той же степени сильно стремился снова попасть домой, как будто боялся последствий долгого отсутствия.

В начале августа случилось то, чего Армитидж, в общем-то, уже ожидал. В ранние часы третьего числа доктора вдруг разбудил дикий яростный лай злого сторожевого пса, охранявшего университетский городок. Глухой, наводящий страх остервенелый лай не стихал, сменяясь рычанием и воем, делаясь громче и громче и иногда сходя на грозное нутряное клокотание. Последовавший вой, исторгнутый совершенно другой гортанью, враз разбудил половину спавших жителей Аркхема и еще долго преследовал их потом во снах. Звук подобный не мог исходить от существа, рожденного на Земле.

Армитидж поспешно накинул одежду и бросился через улицу к зданиям университета. Он увидел, что другие его уже опередили. Пронзительно выла библиотечная сигнализация, открытое окно зияло в лучах лунного света. Что бы ни вторглось в библиотеку, оно уже было внутри, ибо совершенно ясно, что лай и крики, перешедшие в рычание и стоны, неслись оттуда. Некий инстинкт предупредил Армитиджа, что происходящее там наверняка ужасно и не подходит для неподготовленных глаз. Прежде чем отпереть дверь вестибюля, доктор приказал столпившимся сдать назад. Среди прочих он приметил профессора Уоррена Райса и доктора Фрэнсиса Моргана, которым до этого поведал некоторые из своих догадок и опасений. Именно их Армитидж жестом пригласил с собой.

К тому времени раздававшиеся в библиотеке звуки практически сошли на нет, но вот Армитидж вдруг вздрогнул, уловив, что громкий хор козодоев среди кустов заиграл чертовски ритмично, будто бы в унисон с последними вздохами умирающего.

Здание полнилось ужасным зловонием, которое было знакомо доктору Армитиджу слишком хорошо. Трое смельчаков бросились через зал к небольшой читальной, где находились книги по генеалогии, откуда и раздавался негромкий жалобный вой. Секунду никто не решался зажечь свет, но Армитидж набрался храбрости и сделал это. Один из мужчин издал испуганный возглас, увидев то, что лежало перед ним, распростертое среди сдвинутых столов и перевернутых стульев.

Скрюченное, завалившееся набок нечто в зловонной луже зелено-желтой сукровицы и дегтеобразной клейкой жидкости насчитывало почти три метра в длину. Пес сорвал с существа всю одежду и часть кожи. В существе еще теплилась жизнь, так как оно молчаливо и судорожно дергалось, а грудь вздымалась в чудовищный унисон с безумным пением собравшихся снаружи козодоев. По комнате были разбросаны кусочки кожи от башмаков и клочья одежды, а на подоконнике лежал пустой холщовый мешок. Рядом со столом валялся револьвер, а возле него – покореженная, но не заряженная обойма; впрочем, всё внимание мужчин было приковано к лежавшему на полу существу.

Было бы банально и не совсем точно сказать, что ни одно человеческое перо не смогло бы описать существо, однако можно было полноправно заявить, что его не смог бы живо вообразить тот, чьи представления о форме и облике слишком тесно связаны с обычными формами жизни этой планеты и тремя известными измерениями. Без сомнения, оно отчасти являлось человеком – как минимум его руки и голова очень походили на человеческие. Лицо с козлиными чертами и практически отсутствующим подбородком несло на себе печать рода Уэйтли. Но тулово и нижняя часть тела с тератологической точки зрения являли собой нечто поистине впечатляющее – настолько, что лишь многочисленные одежды позволили бы такому образцу спокойно ходить по земле, не вызывая у окружающих испуг и враждебность.

Выше пояса существо это было полуантропоморфно, хотя грудь его, на которую всё еще опирался своими огромными лапами пес, была покрыта жесткой сетчатой кожей, как у ящера или аллигатора. Кожа на спине была пестрой, желто-черной, чем-то смутно походя на чешуйчатый покров иных змей. Но самое страшное располагалось у твари ниже пояса – там остатки сходства с человеком растворялись в чистом биогротеске: из кожи плотно рос грубый черный мех, из зарослей меха внизу живота вяло свисал десяток продолговатых серо-зеленых придатков, расположенных в странном порядке, в такой симметрии, что порождениям земного мира явно незнакома. На каждом из бедер располагались подобия глаз-рудиментов, утопленных в розоватые реснитчатые орбиты. Вместо хвоста выдавался щуп или хоботок, сегментированный пурпурными кольцеобразными стяжками, с недоразвитым ротовым отверстием на конце. Если бы не мех, конечности напоминали бы в общих чертах задние лапы гигантских ящеров, населявших Землю в доисторическую эпоху; оканчивались они мощными ребристыми утолщениями, в равной степени не похожими ни на когти, ни на копыта. Когда существо дышало, его хвост и щупальца ритмично меняли цвет, как будто в них циркулировало некое вещество зеленоватого оттенка. В хвосте же кровеподобный субстрат имел желтоватый оттенок, чередовавшийся в промежутках между багровыми кольцами с отвратительным серо-белым цветом. Настоящей крови не было и в помине: только зловонная болотистая сукровица струйками растекалась по полу, странным образом обесцвечивая краску на паркете и образуя липкую лужу.

Присутствие трех людей заставило умирающее существо приподняться, оно начало что-то бормотать, не поворачивая и не поднимая головы. Доктор Армитидж не записывал звуки, издаваемые тварью, но с уверенностью утверждал позднее, что на английском языке не было произнесено ни слова. Поначалу звуки ничем не напоминали ни один земной язык, но в конце послышались бессвязные фрагменты, очевидно взятые из «Некрономикона» – того темного писания, поиски которого и привели существо к смерти. Фрагменты эти, как их запомнил Армитидж, звучали примерно следующим образом: «Н’гаи, н’гаа, багг шогг, их-агг, Йог-Сотот, Йог-Сотот…» Звуки уходили куда-то вдаль, и козодои пронзительно кричали в ритмичном крещендо дьявольского предвкушения.

Затем хрипы прекратились, и пес, подняв голову, протяжно и скорбно завыл. Желтое козловидное лицо распростертого на полу существа изменило свое выражение, а огромные черные глаза закатились. Пронзительные крики козодоев за окном неожиданно смолкли, и панический гомон с хлопаньем крыльев на время заглушили ропот собирающейся толпы. Огромные облака пернатых часовых заслонили луну и исчезли из виду, поспешно пытаясь догнать то, что по праву считали своей добычей.

Вдруг пес резко вскочил, испуганно тявкнул и нервно выпрыгнул из окна. В толпе закричали, и доктор Армитидж велел стоявшим снаружи никого не впускать до прибытия полиции и медицинского эксперта. Доктор был рад тому, что окна высоко – снаружи заглянуть в них не получилось бы при всем желании, – но на всякий случай тщательно задернул темные занавески. К этому времени прибыло двое полицейских, и встретивший их в вестибюле доктор Морган упрашивал не заходить в пропитанную смрадом читальную залу, пока не приедет коронер и не осмотрит лежащее там тело.

В это время на полу творились ужасные перемены. Ни к чему подробно описывать, каким образом и сколь быстро опадало чудовищное нечто, разлагаясь на глазах у доктора Армитиджа и профессора Райса. Но стоит заметить, что в бывшем «Вильбуре Уэйтли» было крайне мало от человека, если не считать лица и рук. Когда медицинский эксперт прибыл, его глазам предстала лишь липкая беловатая масса, а скверный запах почти совсем рассеялся.

По всей видимости, у Вильбура не было ни черепа, ни костного скелета – по крайней мере в том виде, в каком мы привыкли их понимать. Во многом он, скорее всего, походил на своего неизвестного отца.

VII

Но даже это – лишь пролог к самому данвичскому ужасу. Озадаченные официальные лица соблюли все формальности, от прессы и общественности должным образом скрыли экстравагантные детали, а в Данвич и Эйлсбери послали людей, чтобы осмотреть собственность и уведомить возможных наследников покойного Вильбура Уэйтли. Там посланные узнали, что местные жители в последнее время потеряли покой – как из-за все усиливающегося под округлыми горами рокота, так и из-за странного запаха и похожих на плеск и лакание звуков, которые все чаще слышались из той пустой скорлупы, которую ныне представлял собой заколоченный досками дом Уэйтли. У Эрла Сойера, ухаживавшего в отсутствие Вильбура за лошадьми и скотиной, всерьез расшалились нервы. Официальные лица изобретали предлоги, чтобы не входить в отвратно пахнувший заколоченный дом, и охотно ограничили осмотр одним-единственным визитом в жилые помещения покойного – недавно отремонтированные сараи. Говорят, тяжбы о наследстве до сих пор длятся меж многочисленными Уэйтли, нормальными и деградировавшими, живущими в долине вдоль верхнего течения реки Мискатоник.

В старинном бюро, служившем владельцу письменным столом, нашли абсурдной длины текст, вписанный странными буквами в огромную книгу. Нашедшие рукопись люди пришли к выводу, что в их руках – нечто вроде дневника. В пользу этой версии говорило расположение текста, а также отличие в цвете чернил разных записей и характер почерка. Находка сбила всех с толку, и после недели споров порешили отправить ее вместе с принадлежавшей покойнику коллекцией странных книг в Мискатоникский университет для изучения и, по возможности, перевода. Но даже лучшие лингвисты скоро осознали: рукопись вряд ли удастся расшифровать. К слову, следов старинного золота, которым Вильбур и старик Уэйтли расплачивались по счетам, так и не нашли.

Ужас вырвался на свободу темной ночью девятого сентября. Весь вечер были слышны громкие звуки, раздававшиеся из глубин холмов, и всю ночь яростно лаяли собаки. Те, кто десятого числа встал рано, заметили: по округе разлился необычный неприятный запах.

Примерно в семь часов утра Лютер Браун, работавший по найму у Джорджа Кори пастухом на Десятиакровом лугу, между лощиной Холодных Ключей и деревней, как угорелый примчался с выпаса. Когда Лютер, спотыкаясь, ввалился в хозяйскую кухню, его трясло от страха. Во дворе жалобно мычали и били копытами не менее испуганные животные – охваченные той же паникой, что и мальчик, они приплелись домой. Запинаясь и хватая ртом воздух, Лютер попытался рассказать миссис Кори о том, что с ним приключилось.

– На той дороге за долиной, миссис Кори, там что-то есть! От него пахнет грозой, а все кусты и деревья вдоль дороги умяты, как будто по ней прокатился поезд! И это еще что… На дороге – следы, миссис Кори, огромные, круглые, их словно днищем бочки припечатывали! Глубокие, как от слона, но не на четыре ноги – на поболе! Я, прежде чем убежать, посмотрел – очень, очень там все странно, миссис Кори, как от листа кленового оттиск, нет пальцев, только жилы расходятся… прямо вдавлены в дорогу! А какой тошный запах – ну прямо как вокруг того старого дома, где жил колдун Уэйтли!

Здесь он замолчал и снова затрясся от страха. Не будучи в состоянии получить больше сведений, миссис Кори начала звонить соседям по телефону. Так начался первый приступ паники, предшествовавший основным ужасам. Когда миссис Кори дозвонилась до Салли Сойер, домоправительницы у Сета Бишопа, жившего ближе всех к дому Уэйтли, настал черед слушать, а не рассказывать, поскольку сын Салли, Ченси, в ту ночь спал плохо и утром пошел на холм, что по пути к ферме Уэйтли. Лишь взглянув на старый дом и пастбище, где коровы мистера Бишопа оставались всю ночь, Ченси примчался домой, охваченный ужасом.

– Да, миссус Кори, – рассказывала дрожащим голосом Салли по телефонной линии, – Шэнси примчался домой, как бумеранг, от страха двух слов сложить не мог. Позже сказал: мол, дом семейки Уэйтли весь как разорвало – кругом обломки, как будто сызнутри шахтерский запал рванул. Только нижний этаж цел, да и тот как гуталином залило, ну, только что никакой гуталин так вонять не может. А уж какой кавардак во дворе учинили! Там какие-то лунки в земле, каждая больше башки хряка, и в них тоже эта липкая гуталиновая дрянь плавает, как и у дома. Шэнси сказал, след шел к лугам – там настоящая просека осталась, ширше бороны, и даром что почва каменистая – продавил ее тот, кто там шагал, изрядно продавил. Хоть Шэнси и перепугался знатно, миссус Кори, а решил все же посмотреть, как там коровки Сета. Нашел их на верхнем пастбище, неподалеку от Хмельника Дьявола… Что с бедной скотиной той сталось! Половина канула с концами – ни рожек, ни ножек. Остальные – страх Божий! Из туш будто кровь посливали, все бока, все шеи изжеваны, истрепаны, прямо как у коров старого Уэйтли повелось с тех пор, как черный баштард Лавинии народился…Теперь на них сам мистер Бишоп ушел посмотреть, хотя я-то точно знаю, что навряд ли он осмелится приблизиться к дому проклятого Богом Уэйтли! Шэнси, конечно, не стал смотреть, куда та полоса уходила с пастбища, но понял так, что уводит она через дол да за деревню. Вот что я вам скажу, миссус Кори: что-то тут рядом этакое, чего в помине быть не должно. И я думаю, что вырастил это не кто иной, как этот черномаз Вильбур Уэйтли – вот уж кто заслужил конец, каковой ему выпал. Он ведь даже человеком нормальным не был, я всегда всем про то говорила! Вокруг Данвича ужо исстари незримки шастали, хоть и живые, а глазом не различаемые, и не люди совсем, хоть и разумеющие, и людям с ними встречаться – одна беда. Прошлой ночью земля опять говором говаривала, а под утро Шэнси козодоев заслышал. Так громко вопили в лощине Холодных Ключей, окаянные, что он глаз не сомкнул. А потом услыхал звук со стороны дома Уэйтли – как если б где-то огромный скворечник ломали, ну, я ужо вам говорила, что он увидел, когда туда прибег. Такая жуть, такая жуть! Надобно всем нашим мужчинам как-то сойтись да покончить с этой окаянщиной раз и навсегда. Я ужо за себя боюсь, если честно, и мне порой кажется, что скоро настанет мой час, хотя все в длани Господней. Ваш Лютер, часом, не глянул, куда вели те следы великановы? Нет? Тогда, миссус Кори, ежели они шли вдоль дороги да к лощине, а у вашего дома до сих пор не появились – значит, в лощину тот холиаф и убрел. Отож всегда говорю: гиблое место – лощина Холодных Ключей! Козодои и светляки ведут себя там так, будто под дудку самого диявола пляшут. А ежели встать аккурат меж каменями поваленными и Мишуковой Падью – заслушать можешь, как твари воздушные с тобой говаривают да шуршмя шуршат…

К полудню того дня три четверти мужчин Данвича обходили дороги и луга между превращенным в руины домом Уэйтли и лощиной Холодных Ключей, в ужасе взирая на огромные, чудовищные следы, на трупы изуродованных животных Бишопа, на вытоптанные травы в полях и подле тракта. Чем бы ни было то, что неожиданно очутилось в этом мире, оно явно спустилось потом в овраг, ибо все деревья, росшие на его склонах, были погнуты и сломаны, а в подлеске протоптали огромную плешь. Казалось, по зарослям, укрывающим отвесный склон, сполз подхваченный лавиной локомотив. Снизу – ни звука, зато доносился слабый мускусный запах. Немудрено, что мужчины предпочли стоять и спорить на краю оврага, вместо того чтобы спуститься туда и помериться силами с несказанным ужасом прямо у него в логове. Сначала три сопровождавших отряд пса заливались яростным лаем, но, оказавшись у лощины, вдруг испуганно сдали назад.

Кто-то отзвонился с последними новостями в редакцию эйлсберийской газеты Transcript, но редакторы, пообвыкшиеся с дикими происшествиями в Данвиче, выдали на сей счет лишь короткую заметку в откровенно юмористическом ключе, перепечатанную позже в Associated Press.

Вечер не принес новостей, и все разбрелись восвояси. Но каждый дом и хлев тогда был забаррикадирован настолько основательно, насколько это было возможно. Нет нужды говорить, что ни один хозяин не оставил скотину пастись на воле.

Примерно в два часа ночи терпкое зловоние и дикий лай собак разбудили домочадцев Элмера Фрая, который жил у восточного края лощины Холодных Ключей. Все жители дома пришли к общему мнению, что слышат идущий снаружи приглушенный звук – не то свистящий, не то сосущий. Миссис Фрай предложила позвонить соседям, и Элмер был готов с ней согласиться, но в этот миг их прервал треск дерева. Было очевидно, что шум доносится со стороны хлева. Сразу же после этого раздался ужасающий визг, а потом – топот животных. Собаки трусливо прижались к ногам онемевших от ужаса людей. Фрай зажег фонарь, зная, что выйти в темноту двора равносильно смерти. Дети и женщины тихо плакали, но какой-то смутный, рудиментарный инстинкт самосохранения удерживал их от того, чтобы кричать; он внушал, что от молчания зависит их жизнь. Наконец издаваемый скотиной шум почти затих, превратившись в жалобные стоны, за которыми последовали щелканье, треск и хруст. Сбившиеся в гостиной в одну кучу Фраи не решались пошевелиться до тех пор, пока в лощине Холодных Ключей не затихло последнее эхо. Затем, среди сдавленных стонов из хлева и демонических криков еще не успевших вернуться в лощину козодоев, Селина Фрай неверной походкой подошла к телефону и сообщила своим соседям о случившемся.

На следующий день деревню и ее окрестности охватила паника. Группки испуганных, молчаливых людей то и дело приходили к тому месту, где произошли жуткие события. Две гигантские просеки протянулись от лощины к ферме Фраев – голые участки земли истоптал неведомый титан, а одна сторона старого красного хлева была полностью вдавлена внутрь. Из скота в хлеву нашлась лишь четверть. От иных остались одни куски, а всех уцелевших пришлось пристрелить.

Эрл Сойер предложил послать за помощью в Эйлсбери или Аркхем, но остальные решили, что пользы от этого не будет. Старый Завулон Уэйтли – представитель той ветви семейства, что колебалась где-то между нормой и деградацией, – выступил с туманными и дикими предложениями об обрядах, которые стоило бы совершить на вершинах холмов. В его семье еще жили древние традиции, и воспоминания о протяжном пении у огромных каменных столбов не были связаны лишь с Вильбуром и его дедом.

Наконец на запуганную (и оттого слишком пассивную, чтобы защитить себя от зла) общину пала тьма. Семьи, что были связаны родством, собирались вместе и под одной крышей, во мраке, ждали развития событий. Снова, как прошлой ночью, возвели баррикады, зарядили мушкеты и приготовили вилы – мера совершенно бесполезная. Однако ничего той ночью не произошло, за исключением небольшого шума в районе холмов. С приходом нового дня у многих затеплилась надежда, что ужас миновал так же быстро, как и нагрянул. Нашлись даже смельчаки, предлагавшие снарядить экспедицию вниз, в лощину, хотя сами и не решались подать пример большинству.

Когда наступила следующая ночь, баррикады возвели вновь, хотя вместе собрались уже не так много семей.

Наутро домочадцы Фрая и Сета Бишопа сообщили о волнении среди собак, далеких и неясных звуках и запахах. Первые вышедшие из домов с ужасом обнаружили свежие ямы на дороге, огибавшей Дозорный Холм. Как и раньше, по сторонам дороги были ясно видны разрушения, причиненные огромным монстром, а расположение следов говорило о том, что они, похоже, вели в двух направлениях, как будто титан прибыл из лощины Холодных Ключей и тем же путем вернулся назад. От подножия холма наверх вела тропа, даже скорее просека, шириной в девять метров, усеянная обломанными сучьями молодого кустарника, и рыщущий люд ахнул, увидев, что, несмотря на крутизну подъема, просека та неумолимо вела вверх, не обходя даже самые отвесные участки. Стало ясно, что взобраться наверх ужасному существу не помешал даже голый, почти вертикальный утес; когда следопыты достигли вершины холма другой, менее опасной тропой, то увидели, что следы там обрываются или, скорее, поворачивают обратно.

Именно на этом месте в первую майскую ночь и День Всех Святых семейство Уэйтли разводило когда-то адские костры и, распевая песни, совершало у столовидного камня свои адские ритуалы. Теперь этот самый камень был в центре обширного пространства, вытоптанного ужасным гигантом, а слегка вогнутую поверхность покрывал толстый слой все той же зловонной, похожей на смолу липкой субстанции, какую обнаружили на полу разрушенного дома Уэйтли после того, как оттуда ушел его ужасный обитатель. Люди переглядывались и что-то бормотали, затем устремили взгляды вниз, к подножию холма. Очевидно, существо спустилось тем же путем, каким поднялось наверх.

Рассуждать на эту тему было бессмысленно. Разум, логика и нормальные разъяснения в данном случае не годились. Разве что старый Завулон, которого не было в составе отряда, мог бы оценить ситуацию или предложить правдоподобную версию.

Ночь со среды на четверг началась почти так же, как обычные ночи, но кончилась она значительно хуже. Козодои кричали в долине с такой необычайной настойчивостью, что многие не могли заснуть, и в три часа ночи все телефоны почти одновременно лихорадочно зазвонили. Те, кто снял трубку, услышали пронзительный, полный страха и отчаяния голос: «О Боже, помогите!» За призывом последовал грохот – и на этом все кончилось; что-либо предпринять никто не решился. До самого утра люди не знали, откуда поступил вызов, пока не обзвонили всех на линии и не обнаружили, что не отвечают только Фраи. Правда вскрылась часом позже, когда поспешно собранный отряд вооруженных мужчин отправился к дому Фрая, находившемуся на краю долины.

То, что они увидели, как и ожидалось, было ужасно. Растительность вокруг дома была примята, земля изрыта ямами-следами. Дома больше не было – его вдавило внутрь, точно яичную скорлупу; среди руин не обнаружили никого – ни живого, ни мертвого, только зловоние и похожее на смолу липкое вещество. Семью Элмера Фрая вычеркнули из дальнейшей истории Данвича.

VIII

В это же самое время в Аркхеме за закрытой дверью комнаты, уставленной книгами, разворачивалась иная фаза ужасных событий – внешне спокойная, но в сути своей тревожная и чрезвычайно напряженная.

Принадлежавшие Вильбуру Уэйтли рукописные материалы, напоминающие дневник и доставленные в Мискатоникский университет для перевода, вызвали немалое волнение и недоумение среди специалистов как по древним, так и по современным языкам. Алфавит рукописи отчасти напоминал почти исчезнувшую разновидность арабского языка, имевшую хождение в Месопотамии, однако был неизвестен никому из экспертов. В конце концов лингвисты пришли к заключению, что в тексте пользовались алфавитом искусственным, похожим по своей сути на шифр; впрочем, ни один из обычных криптографических методов не смог предоставить ключа, пусть и были испробованы все мыслимые языки, на которых мог писать автор. Старинные книги, спасенные из жилища Уэйтли, оказались невероятно интересными, а некоторые из них обещали открыть новые, порой ужасающие перспективы для философов и ученых, однако в данном вопросе они оказались бесполезными.

Одна из этих книг, представляющая собой тяжелый фолиант с железной застежкой, была написана буквами еще одного неизвестного алфавита, который на этот раз походил на санскрит. Найденную в доме Уэйтли старинную рукопись в конце концов передали в полное владение доктора Армитиджа, так как он ко всей этой истории питал особый интерес и к тому же обладал широкими лингвистическими познаниями и навыками расшифровки мистических формул Античности и Средневековья.

Армитидж допускал, что вышеуказанным алфавитом могли тайно пользоваться некие запретные культы, корнями уходившие в глубокую древность и унаследовавшие многие формы и традиции колдунов сарацинского мира. Вопрос этот, однако, не имел первостепенной важности: если символами, как подозревал ученый, в каком-то современном языке пользовались для шифра, знать их происхождение было необязательно. Армитидж считал, что, учитывая огромный объем текста, его автор почти наверняка пользовался родным языком – разве что за исключением некоторых формул и заклинаний. В связи с этим доктор взялся за рукопись, исходя из предположения, что бо́льшая часть текста была написана по-английски.

Зная о множестве неудачных попыток коллег, доктор Армитидж понимал, что стоящая перед ним загадка достаточно серьезна и на простое решение рассчитывать не приходится. В течение всех последних дней августа ученый изучал криптографические труды, пользуясь обширнейшим фондом университетской библиотеки, тратя долгие вечерние часы на постижение «Полиграфии» Тритемия, «О скрытом значении букв» Джамбаттисты делла Порта, «Трактата о шифрах» Блеза де Виженера, Cryptomenysis Раtefacta Фальконера; а после – на трактаты восемнадцатого столетия, написанные Дейвисом и Тикнесом, и труды таких относительно новых светил, как Блэйр, фон Мартен и Клюбер, автор Kryptographik. Со временем Армитидж пришел к убеждению, что имеет дело с одной из самых сложных и оригинальных криптограмм, в которой многочисленные отдельные листы соответствовали буквам и были расположены в виде таблицы умножения, а смысл зашифрован при помощи произвольно выбранных ключевых слов, известных лишь посвященным. Авторитеты веков минувших были здесь полезнее современных ученых, и Армитидж сделал заключение, что код манускрипта разработали в глубокой древности и что, без сомнения, дошел он до наших дней благодаря длинной череде экспериментаторов-мистиков. Несколько раз доктору казалось, что он близок к цели, но его всегда отбрасывало назад непредвиденное препятствие. Затем, с приближением сентября, туман начал рассеиваться. Получилось безошибочно и точно определить отдельные буквы, встречавшиеся в той или иной части манускрипта, и сделалось очевидным, что текст был действительно на английском.

В четверг, 2 сентября, «орешек» шифра раскололся-таки, и впервые доктор Армитидж смог прочесть крупный фрагмент из записей Вильбура Уэйтли. Как все и думали, это был дневник, изложенный стилем, который указывал на глубокую осведомленность автора в оккультных дисциплинах, но демонстрировал его вящую безграмотность. Почти первый же большой отрывок, расшифрованный Армитиджем, от 26 ноября 1916 года, оказался в высшей степени ошеломляющим и вызвал самые дурные предчувствия. Армитидж с дрожью вспоминал, что запись эту сделал, по сути, еще ребенок трех с половиной лет от роду, хоть и выглядевший как подросток лет двенадцати-тринадцати.

Вот что говорилось в тексте.

Сиводня узнал Акло[32] для Саваофа. Не панравилось – отвичают на него с холма, а не из воздуха. Этот верхний абходит меня быстрее, чем я думал, и, похоже, в нем очень много земного интиллекта. Выстрелил в колли Элама Хатчинса, когда та хотела меня укусит, и Элам сказал, что убьет меня, если его шавка умрет. Думаю, что не убьет. Вчера вечером дед заставлял меня произносить формулу Дхо, и, кажецца, я увидел на двух могнитных полюсах внутренний город. Я отправлюсь к этим полюсам, когда земля будет ачищена. Может, формула Дхо-Хна поможет мне там прорвацца. Те, кто в воздухе, сказали мне на Шаббат, что пройдут годы, прежде чем я смогу ачистить землю. Думаю, дед к тому времени умрет, так-что мне придецца выучить всю геаметрию и все формулы от Ир до Ноонг’р. Те‚ снаружи, мне помогут, но они не могут взять тело без человечьей крови. Верхний, пахоже, подходит па всем параметрам. Я могу кое-что видеть, когда показываю знак Вуров или сдуваю на него порошок Ибн-Гази, и он похож на тех, кто появляецца в канун мая на холме. Его лицо, наверное, еще изменицца. Хотел бы знать, как буду выглядеть, когда земля очистицца и на ней не будет земной твари. Тот, кто откликнулся на Акло для Саваофа, мне сказал, что я буду преображацца и что во внешних сферах йесть многа работы.

Утро доктор Армитидж встретил в холодном поту. Всю ночь он сосредоточенно корпел над рукописью, сидя у стола и переворачивая дрожащими руками страницы в свете электрической лампы, пытаясь как можно скорее расшифровать таинственный текст.

Нервничая, Армитидж позвонил жене, чтобы предупредить, что сегодня не вернется домой; когда та принесла из дома завтрак, он почти к нему не притронулся – продолжал читать дневник, местами спотыкаясь, когда возникала необходимость применить ключ сложнее прежнего. Подали обед и ужин, но Армитидж сподобился проглотить лишь крохотную порцию. К середине следующей ночи он задремал в кресле, но вскоре проснулся от сумбурного кошмара, столь же ужасного, как и обнаруженная правда.

Утром 4 сентября профессор Райс и доктор Морган настояли на том, чтобы повидаться с коллегой. Ушли они от него дрожащими и бледными.

В ту ночь доктор Армитидж лег в постель, но спал лишь урывками. В среду, на следующий день, он снова сел за рукопись и начал делать большие выписки по ходу чтения текста, а также из той его части, которую уже расшифровал. В предрассветные часы доктор немного поспал в кресле, но, не дождавшись рассвета, снова сел за рукопись. Где-то перед полуднем к Армитиджу зашел врач, доктор Хартвелл: он настоял, чтобы тот прекратил работать. Доктор Армитидж отказался, заметив, что для него крайне важно дочитать дневник до конца, и пообещал все объяснить в надлежащее время.

Когда стали сгущаться сумерки, Армитидж закончил свое леденящее душу чтение и в изнеможении откинулся в кресле. Принесшая обед жена обнаружила мужа в полуобморочном состоянии, но он нашел в себе силы резким криком остановить ее, когда та попыталась прочесть записи. Еле-еле поднявшись, доктор Армитидж собрал исписанные торопливым почерком бумаги и запечатал их в большой конверт, тотчас же убранный с глаз. У мужчины хватило сил добраться до дома, но он так явно нуждался в медицинской помощи, что снова вызвали доктора Хартвелла. Когда врач укладывал Армитиджа в постель, тот повторял раз за разом:

– Но что, Боже, что же мы можем поделать?

В конце концов доктор Армитидж уснул, но на следующий день был как в бреду. Хартвеллу Армитидж ничего не объяснил, но в более-менее спокойные минуты все время говорил о настоятельной необходимости провести долгое совещание с Райсом и Морганом. Его бред внушал всё бо́льшую тревогу: Армитидж отчаянно призывал уничтожить что-то в забитом досками доме и твердил о каком-то фантастическом плане уничтожения всего рода человеческого, а также всей животной и растительной жизни на планете неким более древним родом существ из другого измерения. Мужчина кричал, что мир в опасности, ибо «Великие Древние» намерены обнажить его и извлечь из Солнечной системы и материального космоса в какую-то другую плоскость или фазу бытия, из которой он низвергся дециллиарды[33] эпох назад; раз за разом просил принести страшный «Некрономикон» и Remigii Daemonolatreia[34], в которых надеялся найти некую формулу, способную остановить воображаемую угрозу.

– Остановите, остановите Их! – кричал он. – Эти Уэйтли хотели Их впустить, и самое худшее еще впереди. Скажите Райсу и Моргану: надо что-то предпринять! Его не кормили со 2 августа, когда Вильбур нашел здесь смерть, и при таких темпах…

Несмотря на свои семьдесят три года, Армитидж обладал хорошим здоровьем и смог заснуть в ту ночь, не впадая в жар. Поздно в пятницу он проснулся с чистой головой, хотя и терзаемый страхом и чувством ответственности. Во второй половине дня в субботу доктор отправился-таки в библиотеку и начал разговор с Морганом и Райсом; остаток дня и вечер трое ученых выдвигали невероятные предположения, которые потом горячо обсуждались. С книжных стеллажей и из укромных хранилищ извлекались странные увесистые книги. Из них с лихорадочной торопливостью выписывался невероятный объем диаграмм и формул. При этом скептицизм был отброшен напрочь – ведь все трое видели тело Вильбура Уэйтли, лежавшее на полу этого самого здания; после подобного никто из них не мог воспринимать дневник как бред сумасшедшего. Мнения разошлись по поводу того, стоит ли вызывать полицию штата Массачусетс, но в конце концов решили этого не делать: речь шла о вещах, в которые трудно было поверить не повидавшим того, что видели ученые; последующие расследования подтвердили правильность этого решения.

Поздно ночью совет был закончен. Его участники не выработали конкретного плана, но все воскресенье Армитидж занимался тем, что с помощью собранных формул готовил химикаты, позаимствованные в университетской лаборатории. Чем больше он размышлял о дьявольском дневнике, тем сильнее сомневался, что хоть одно оружие материальной природы способно уничтожить существо, которое оставил после себя Вильбур Уэйтли.

А существо это вскоре должно было выбраться на волю и стать центром незабываемых и ужасных данвичских событий.

Понедельник для доктора Армитиджа стал повторением воскресенья, ибо стоявшая перед ним задача требовала бесконечных исследований и экспериментов. Дальнейшие обращения к кошмарному дневнику внесли в план различные изменения, и ученый знал, что полной ясности не будет даже в самом конце. Ко вторнику Армитидж выработал определенную линию действия; он планировал съездить в Данвич в течение недели. Но в среду доктора ждало большое потрясение: в Arkham Advertiser он прочел мелкую комическую заметку о том, как изготовленный в поселке самогон породил побивающее все рекорды чудовище. Ошеломленный Армитидж только и смог, что позвонить Райсу и Моргану. Их дискуссия продолжалась до глубокой ночи, а следующий день все трое посвятили лихорадочным приготовлениям. Армитидж знал, что ему предстоит столкнуться с ужасными силами, но понимал, что иного способа извести непомерное зло нет.

IX

В пятницу утром Армитидж, Райс и Морган выехали на машине в Данвич. Прибыли они в поселок около часа пополудни. Стоял приятный день, но даже яркий солнечный свет не мог рассеять ощущение затаившегося ужаса и предчувствия беды, которое, казалось, зависло над странными куполообразными холмами и глубокими тенистыми ущельями.

Время от времени на горных вершинах можно было заметить мрачные каменные круги, выделявшиеся на фоне неба. По атмосфере молчаливого страха, царившей в магазинчике Осборна, ученые смогли понять, что случилось нечто ужасное.

Вскоре они узнали о произошедшем с семьей и домом Элмера Фрая. Весь остаток дня ученые разъезжали по Данвичу, расспрашивая местных жителей о случившемся. Затем с растущим чувством страха увидели мрачные развалины жилища Фраев с еще заметными остатками смолистого липкого вещества, невероятные следы во дворе разрушенной фермы, изуродованный скот Сета Бишопа и гигантские отпечатки на земле. След, уводивший на вершину Дозорного Холма и обратно, наполнил душу Армитиджа предчувствием катастрофы, и он долго смотрел на маячивший на вершине зловещий каменный алтарь.

Узнав, что в поселок в ответ на первые телефонные сообщения о доме Фраев этим утром из Эйлсбери прибыл отряд полиции, ученые решили найти полицейских и обменяться впечатлениями. Решить, впрочем, легко, а вот претворить в жизнь оказалось внезапно куда сложнее, ибо никаких полицейских нигде не было видно. Они приехали впятером на машине, но та сейчас стояла пустая у развалин во дворе Фраев. Местные жители, общавшиеся со стражами порядка, вначале тоже ничего не поняли, а потом старый Сэм Хатчинс задумался и побледнел. Он толкнул локтем Фреда Фарра и показал на сырую глубокую падь неподалеку.

– Бохтымой, – пробухтел он изумленно. – Ховорил же я им: не спущайтесь тудыть, и ужо решил, нихто и не пойдет – после следов всех энтих, да козодоева ора, да и темноты, что даже днем стоит…

Местные жители и приезжие ощутили холодную дрожь. Казалось, все они напряженно и инстинктивно вслушивались в звуки, доносившиеся из зиявших под ногами глубин. Увидев чудовищные следы, Армитидж затрепетал, осознав всю полноту ответственности, которая на нем лежала. Приближалась ночь, а именно ночью ужасный титан выходил на свой жуткий промысел, яко страх нощный[35]. Старый библиотекарь твердил про себя заученные формулы и сжимал в руках бумагу с записанной на ней инвокацией, которую он не сумел запомнить. Он убедился, что электрический фонарь действует исправно. Стоявший рядом Райс достал из саквояжа металлический фумигатор, подобный тем, которыми пользуются при борьбе с насекомыми. Морган достал из футляра крупнокалиберную винтовку: он всё же полагался на нее, несмотря на предупреждение коллеги, что ни одно материальное оружие не поможет.

Прочитав ужасный дневник, Армитидж мучительно и ясно представлял, чьего явления им стоило ожидать. Но усиливать страх обитателей Данвича доктор не хотел. Когда стали сгущаться сумерки, местные жители начали расходиться по домам, стремясь как можно скорее оказаться в четырех стенах, – хотя любые изобретенные человеком замки и засовы были не в состоянии остановить существо, которое могло легко корчевать деревья и разрушать дома. В ответ на предложение приезжих из Аркхема сесть засадой у руин дома Фраев, близ лощины, селяне отрицательно покачали головами и ушли, мало надеясь вновь увидеть ночных наблюдателей.

В ту ночь под холмами раздавался рокот, а козодои угрожающе распевали свои песни. Иногда ветер приносил из лощины неописуемо отвратительный запах, который уже чувствовали трое ученых, когда стояли над умирающим существом, прожившим как человек пятнадцать с половиной лет. Армитидж предупредил коллег, что атаковать тварь в темноте равносильно суициду.

Стало медленно рассветать, и ночные звуки стихли. День был серым и тусклым, время от времени начинал накрапывать дождь, а за холмами к северо-западу от Данвича набухли тяжелые тучи. Аркхемские ученые пришли в замешательство; укрывшись от непогоды в одной из немногих уцелевших построек фермы Фраев, они затеяли спор о том, будет ли верно ждать дальше – или же стоит предпринять активные действия и спуститься в дол в поисках чудовища. Дождь усиливался, и далеко у горизонта рокотал гром. Небо рассекали отблески молний, и вскоре ветвистый разряд блеснул где-то совсем рядом, в проклятой лощине. Небо почернело, и троим наблюдателям оставалось лишь надеяться, что гроза будет сильной, но короткой и что за ней наступит ясная погода.

Немногим более часа спустя – было еще темно – от дороги донесся нестройный шум людских голосов. Через мгновение показалась группа из двенадцати человек; каждый из них был очень напуган. Идущий впереди, задыхаясь, стал что-то выкрикивать; разобрав его слова, аркхемцы невольно содрогнулись от ужаса.

– О Боже, Боже ты мой, – кричал человек на дороге. – Снова идет, да средь бела дня! Вышло, идет на нас! Боже, что сейчас будет!

Позже все узнали, что произошло. Где-то час назад Завулон Уэйтли услышал телефонный звонок. Это была миссис Кори, жена Джорджа, жившего у перекрестка. Она сказала, что наемный пастушок загонял коров от грозы после удара большой молнии и вдруг увидел, как у спуска в лощину – с противоположной стороны – гнутся деревья, и почувствовал тот же самый ужасный запах. Пастушок сказал, что слышал шуршащий, похожий на плеск шум. Вдруг деревья по одной стороне дороги стали гнуться; раздался ужасный топот и чавканье по грязи. Лютер не увидел ничего, кроме гнувшихся деревьев, но потом далеко впереди, где под дорогой течет ручей Бишоп-Брук, услыхал ужасный скрип и грохот на мосту, будто звук ломающегося дерева. Когда шуршащий звук значительно отдалился, переместившись к дому Колдуна Уэйтли и Дозорному Холму, у Лютера хватило духу направиться туда, откуда шли все эти шумы, и осмотреть землю. Вокруг была одна грязь и вода, небо хранило насыщенно-темный цвет, дождь смывал все следы очень быстро. Но у входа в лощину, там, где шевелились деревья, всё еще виднелись отпечатки размером с днище бочки – такие же, какие Лютер видел в понедельник.

Пежде чем Завулон стал обзванивать остальных, к нему пробился звонок от Сета Бишопа. Его домоправительница Салли билась в страшной истерике.

– Все, кто был у старика Завулона, услыхали, – сказал один из местных, – как Салли кричит, что деревья ломаются и шум такой, будто слон идет. Ну а потом как завизжит, что сарай повалился и частокол весь размело, а ветра нет.

– И что в дом к ним что-то влетело! – добавил другой испуганный селянин.

– Молния? Возможно, шаровая? – предположил бледный профессор Райс.

– Нет, но что-то такое, чего глазом было не видать… прямо с парадной ворвалось, и сразу вонь пошла такая, какую мальчишка у руин Уэйтли унюхивал! Тут уж они все вместе закричали – и Шонси, и Салли. И старого Сета Бишопа было слышно, и то, как будто дом их трясется, а потом… потом… Салли крикнула: «Крыша падает!» – и опять вопли, а потом уже ничего…

Испуганный рассказчик замолчал, и заговорил кто-то еще из толпы:

– Неча больше говорить – после этого линию как оборвало, вот… Все, кто это слышал, собрали народец покрепше, погрузились да поехали вас встречать. Вот теперича скажите, что ж нам поделать? Хотя все это, вестимо, кара Божья, и никто от нее не уйдет!

Армитидж понял, что настало время действовать, и решительно обратился к группе испуганных сельских жителей.

– Мы должны его нагнать, друзья, – сказал он как можно более бодрым голосом. – Я думаю, еще есть шанс оставить эту нечисть не у дел. Вы ведь знаете, что эти Уэйтли были колдунами; так вот, их тварь произведена на свет магией, и убивать ее надо ровно таким же способом. Я видел дневник Вильбура Уэйтли и читал некоторые из его странных книг. Думаю, что знаю способ повергнуть зверя. Конечно, полностью уверенным быть нельзя, но всегда можно попробовать. Глазом его не увидать, я это знал, но у профессора Райса в окуривателе есть порошок, который сделает врага видимым на миг. Это, конечно, ужасное создание, но сейчас оно не так опасно, как было бы, если бы Вильбур остался жив. Вы никогда не узнаете, чего избежал мир. Сейчас нам нужно сразиться лишь с одним таким существом – размножаться оно не в состоянии, но может, однако, принести много вреда, так что мы должны избавить от него Данвич. Нам нужно его преследовать, и начать мы должны с того места, что было разрушено. Пусть кто-нибудь нас ведет – я не очень хорошо знаю местные дороги… думаю, что во многих местах можно будет срезать путь. Ну так как?

Мужчины поколебались некоторое время, и Эрл Сойер, тыча грязным пальцем куда-то за завесу утихающего дождя, тихо пробормотал:

– Шустрей всего до дома Бишопа – это пересечь нижний луг, перейти ручей, где мелко, а затем подняться через покос Кэрриэра и через лесок. Так выйдем на верхнюю дорогу совсем рядом с домом Сета – правда, чутка с другой стороны.

Армитидж, Райс и Морган отправились в указанном направлении. За ними неспешно последовало большинство местных. Небо начало светлеть – кажется, гроза сходила на нет. Когда Армитидж случайно повернул не в том направлении, Джоуи Осборн предупредил его об этом и прошел вперед, чтобы показать верный путь. Уверенность и смелость отряда росли, хотя почти отвесный лесистый склон и темень среди чудны́х старых деревьев, между которыми пришлось пробираться, будто бы по крутой лестнице, не сулили ничего хорошего.

Когда люди наконец вышли на грязную дорогу, в небе уже ярко сияло солнце. Теперь они находились позади дома Сета Бишопа. Погнутые стволы и ужасные следы говорили о том, кто здесь побывал. Все было точно так же, как с фермой Фраев: среди руин дома и хлева ни живых, ни мертвых не обнаружилось.

Никто не хотел оставаться здесь, среди зловония и луж напоминавшего смолу липкого вещества, и люди инстинктивно повернулись к цепочке страшных следов, ведущих к разрушенной ферме Уэйтли и Дозорному Холму. Когда отряд миновал то место, где когда-то стояло жилище Вильбура Уэйтли, мужчины дрогнули; похоже, их желание поймать нечисть вновь пошатнулось. Шутка ли – они преследовали нечто огромное, как дом, нечто невидимое и обладавшее демонической злобой.

У подножия Дозорного Холма следы с дороги исчезли. Вдоль широкой просеки, которую чудовище протоптало на вершину и обратно, виднелись свежесломанные кусты и деревья. Армитидж достал мощную карманную оптическую трубу, стал оглядывать крутой склон холма. Затем передал инструмент Моргану, более остроглазому.

Морган вскрикнул и сунул оптический прибор Эрлу Сойеру, указывая пальцем на какое-то место на склоне. Сойер минуту возился с трубой; он был неловок, как и все люди, никогда не пользовавшиеся оптическими приспособлениями, но в конце концов по указке Армитиджа навел резкость – и закричал, пожалуй, еще громче Моргана:

– Боже праведный! Трава и кусты шевелятся! Ползет… ползет прямиком к вершине, и небу только известно зачем!

Меж людей блеснула и разошлась первая искра паники. Одно дело – искать безымянное существо, и совсем другое – найти его. Возможно, магия и поможет, а вдруг нет? Армитиджа стали расспрашивать о том, что ему известно о загадочной твари, но его ответы, похоже, никого не удовлетворяли. Казалось, каждый ощущал близость к темным сферам природы, недоступным и запретным любому здравомыслящему человеку.

X

В конце концов трое аркхемских ученых – старый, седобородый доктор Армитидж, коренастый пепельноволосый профессор Райс и худощавый моложавый доктор Морган – одни поднялись по склону холма. После долгих и терпеливых объяснений по поводу наведения и фокусировки трубы они вручили инструмент оставшимся на дороге селянам; те стали наблюдать за подъемом, передавая трубу друг другу. Путь наверх был тяжел, старому Армитиджу не раз пришлось оказывать помощь.

Далеко впереди группы, взбиравшейся к вершине, шевелилась растительность – это с упрямством гигантской улитки продвигалось исчадие ада. Затем расстояние между монстром и учеными стало заметно сокращаться.

Труба находилась в руках Кертиса Уэйтли (из сохранившей цивилизованность ветви семьи), когда аркхемцы вдруг резко отклонились с пути. Кертис сообщил толпе, что ученые, похоже, хотят добраться до одной из вершин поменьше, значительно дальше того места, где шевелились кусты. Догадка оказалась правдивой. Маленький отряд взобрался на эту возвышенность вскоре после того, как ее миновало невидимое чудовище.

Затем Кори Уэсли, взявший трубу, крикнул, что Армитидж налаживает окуриватель, который держит Райс, и что-то вот-вот случится. Толпа тревожно зашевелилась, вспомнив, что именно это приспособление должно было на мгновение сделать существо видимым. Двое или трое людей закрыли глаза, но Кертис Уэйтли снова выхватил трубу и до предела напряг зрение. Он увидел, что у Райса была прекрасная возможность раскурить порошок с максимальным эффектом, ибо ученый и его спутники находились на выгодной для того позиции.

Те, у кого не было трубы, лишь на секунду увидели проявившееся у вершины холма серое облако, размером со средней величины дом. Кертис, державший инструмент, уронил его в дорожную грязь с пронзительным криком. Селянин закачался, чуть было не рухнул на землю, но двое или трое мужчин подхватили его. Бедняга мог лишь еле слышно стонать:

– О Боже, великий Боже… Это… Это…

Посыпались расспросы, и один лишь Генри Уиллер догадался поднять упавшую трубу и очистить ее от грязи. Говорить связно Кертис был не способен и мог только отпускать короткие реплики.

– Больше, чем хлев… Весь из извивающихся канатов… Тело вроде куриного яйца, но такое большое… с дюжиной ног, величиной со свиную голову каждая, и они складываются пополам, когда он бредет… ничего твердого – весь как студень, и сам из отдельных извивающихся штук, близко друг к другу прилаженных… глаза, большие выпученные очи… Десять или двадцать ртов, или хоботов, торчат со всех сторон, широкие, как печные трубы, движутся, открываются-закрываются… Все оно серое, но с синими и лиловыми кольцами… И, Боже ты мой! Эта половина лица наверху…

Последнее почему-то особенно сильно поразило Кертиса, и он лишился чувств, ничего больше не сказав. Сэм Хатчинс и Фред Фарр перенесли земляка к краю дороги на мокрую траву. Дрожащий Генри Уиллер направил подзорную трубу на холм, пытаясь хоть что-то разглядеть. Он увидел три крошечные фигурки, бежавшие что было мочи на вершину – так быстро, как позволяла крутизна склона. Только это – и ничего сверх. Затем всеобщее внимание приковал резкий шум, который доносился со дна расстилавшейся внизу лощины и из подлеска на Дозорном Холме. Это были крики бесчисленных козодоев. Казалось, в их безумном хоре звучала нота напряженного и зловещего ожидания.

В этот момент подзорную трубу взял Эрл Сойер. Он сообщил, что три фигуры стоят на самом высоком хребте, практически на одном уровне с алтарем, но на значительном от него расстоянии. По его словам, одна из фигур поднимала руки над головой с ритмичными интервалами. Когда он упомянул это обстоятельство, людям показалось, что они услышали слабый мелодичный звук, идущий издалека, словно жесты человека сопровождало громкое монотонное пение.

Странный силуэт на далекой вершине являл собой бесконечно гротескную и вместе с тем впечатляющую картину, но ни один из наблюдавших ее людей не был в настроении заниматься эстетическими оценками.

– Похоже, заклинание произносит, – сказал Уиллер, снова взявшись за трубу. Дико орали козодои, и в высшей степени странный ритм их жалобных криков не совпадал с тем, что происходило на глазах данвичцев.

Неожиданно потемнело, хотя ни туч, ни облаков видно не было, – крайне необычный феномен, на который все обратили внимание. Где-то в глубинах холмов раздавался грохот. В небесной выси засверкала молния, но толпа напрасно искала другие признаки надвигавшейся грозы. Несомненно, оттуда, где стояли ученые, слышалось пение, и сквозь подзорную трубу Уиллер видел, что все они яростно воздевают руки в ритм заклинанию. С какой-то отдаленной фермы раздавался остервенелый лай собак.

Дневной свет мерк на глазах, и толпа с изумлением созерцала горизонт. На рокочущие холмы спускалась лиловая мгла, сгущавшаяся из небесной синевы. Затем снова сверкнула молния – на этот раз еще ярче – и словно вычертила вокруг стоявшего на далекой вершине алтаря некий расплывчатый контур. В это мгновение, однако, никто в подзорную трубу не смотрел. Пульсация дисгармоничной птичьей песни не стихала, и мужчины собрали все свои силы, замерев в ожидании невидимой угрозы, которой, казалось, пропитался воздух по всей округе.

И тогда совершенно нежданно на них посыпались мощные трескучие звуки, которые пораженные люди будут помнить потом всю оставшуюся жизнь. Человеческая глотка не могла их породить, ибо связки людские не в состоянии выдавать столь невероятные звуки. Казалось, они скорее вылетали из самой впадины, – однако их очевидным источником был стоящий на вершине камень-алтарь. Их почти невозможно было назвать просто звуками, ведь они явно напоминали слова – правда, не вполне отчетливые. Звуки эти были громки, столь же громки, как подземный рокот и гром, но их источника не было видно; и поскольку воображение подсказывало, что находился он в мире невидимых существ, толпа у подножия холма напряженно застыла, словно ожидая удара.

– Игна’айих… игна’айих… зфл, зх… нга’а… Йог-Сотот!.. – звучал из пространства ужасающий хрип. – Йа ббатханк… хихьех’н, грд, клд…

На этом месте речь изменила существу, словно оно переживало тяжелое психическое давление. Генри Уиллер вцепился в трубу, однако видел лишь три нелепые человеческие фигурки, торопливо махавшие руками, продолжая свое заклинание и уже почти доведя его до конца. Из каких смоляных колодцев Ахеронова страха, из какой незапечатанной каверны внеземной жизни – или жизни, все-таки порожденной непонятной, долго ждавшей своего часа наследственностью – доносились эти безумные хрипы и выкрики? Вот они набрали новую силу, и теперь казались еще страшнее, четче и неистовее:

– Э-я-я-я-яздееесь, е’яаяаяаяааааз-з-здееес… нг’аааааа… нг’ааа… де тыы… де тыы… помоги! ПОМОГИ!.. от-от-от-ОТЕЦ! ОТЕЦ! ЙОГ-СОТОТ!..

Но большего не прозвучало. Группа стоявших у дороги мертвенно-бледных селян была ошеломлена тем, что из безумной пустоты, образовавшейся рядом с чудовищным алтарем, доносились, подобно мощному грому, несомненно, английские слова.

Звуки резко оборвались, и грянуло нечто вроде страшного взрыва, сотрясшего холмы. Никто из слышавших этот оглушительный раскат не смог определить его источник – с неба ли он исходил или из земных недр? Из лилового зенита прямо в каменный алтарь ударила одинокая молния, и по всей местности пронеслась с холма огромная волна безликой силы и невыразимого зловония. Деревья, кустарники и трава были яростно смяты, а панически напуганную толпу у подножия, почти потерявшую сознание от тлетворного запаха, чуть не снесло с ног. Вовсю заливались лаем псы вдалеке, зеленые трава и листва стали невиданного, нездорового желто-серого цвета, на поле и лес с неба градом посыпались тушки мертвых козодоев.

Вонь вскоре выветрилась, однако овощи в тех местах и сейчас растут плохо. Есть по сей день что-то странное и нечестивое на холме и подле него. Кертис Уэйтли вновь пришел в себя лишь тогда, когда ученые из Аркхема неспешно спустились с горы в лучах снова яркого и чистого солнечного света. Они были серьезны и молчаливы, все еще находясь под властью увиденного. В ответ на град вопросов аркхемцы только головами покачали и подтвердили всего один наиважнейший факт:

– Оно исчезло навсегда, – сказал Армитидж, – расщепилось на элементы, из которых когда-то было создано. Оно уже не вернется к жизни – в нашей обыденной реальности ему попросту не бывать. Лишь малейшая его частица в общепринятом смысле была материей. Оно было похоже на своего отца, и бо́льшая его часть вернулась к родителю в некую иносферу, в измерение за пределами нашей материальной Вселенной. Только самые проклятые из обрядов человеческого богохульства могли вызвать существо на мгновение из чуждых бездн на эти земные холмы.

На секунду все смолкли. Ошеломленный Кертис Уэйтли стал приходить в себя – но тут же со стоном схватился за голову: похоже, снова вспомнил зрелище, из-за которого потерял сознание.

– О Боже ты мой, эти пол-лица, эти пол-лица наверху… Эта рожа с красными глазами, бледная и бледноволосая, альбиносская, и подбородка, почитай, нет, как у этих Уэйтли… тварь этакая, будто спрут, или паук, или гад какой ползучий, но спереди у ней – половина лица человечьего, в точности как у колдуна Уэйтли, разве что огроменная, во много метров…

Он умолк, обессиленный; вся группа селян смотрела на него в недоумении. Лишь старый Завулон Уэйтли, отрывками помнивший события старины, но до сих пор скромно молчавший, пробормотал:

– Лет пятнадцать назад слыхал я, как старший Уэйтли смолвил: «Придет время, и тисы на Дозорном Холме услышат, как чадо Лавинии огласит имя отца своего с самой вершины!»

Но его бормоток заглушил зычный Джоуи Осборн, вновь обратившийся к аркхемцам с вопросом:

– Так что же это было? Младший Уэйтли выкликал эту тварь из эфира, да? Надо же ей откуда-то было взяться!

Армитидж ответил, тщательно подбирая слова:

– Это было… В первую очередь это была, скажем так, сила, которой не место в той части пространства, где находимся мы; сила, действующая, растущая и принимающая форму согласно законам, отличным от тех, что управляют нашей природой. Мы не имеем права вызывать подобное извне, и лишь самые злые люди и самые зловещие культы пытаются такое провернуть. В самом Вильбуре Уэйтли было нечто подобное… и этого «нечто» вполне хватило для того, чтобы превратить в дьявола, монстра – и сделать из его смерти ужасное зрелище. Я собираюсь сжечь проклятый дневник, и если у вас есть хоть капля благоразумия, то вы, люди, должны взорвать тот алтарь и снести все каменные кольца – и на других холмах тоже. Подобные вещи привлекают в наш мир существ, которыми так гордились Уэйтли… тех самых существ, что в любой момент могут сломить волю людского рода и увлечь Землю в неизвестные космические дали для неизвестных целей. А насчет того, кого мы только что отправили обратно… Уэйтли вскормили это существо для исполнения ужасной роли в грядущих событиях. Оно быстро росло по той же причине, по которой так быстро стал большим и развитым Вильбур, – даже быстрее Вильбура, ведь чуждой материи, инаковости в нем было значительно больше. Не спрашивайте, как Вильбур вызвал тварь из эфира. Он не вызывал – это был его брат-близнец, просто сильнее походивший на отца.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ (по объему скорее небольшая повесть; иногда определяется исследователями творчества как short novel, «малый роман») был написан в 1928 году и впервые опубликован в апрельском выпуске журнала “Weird Tales”. Описываемый в самом начале пустынный ландшафт основан на вполне реальной местности – пригороде Уилбрахама, что в штате Массачусетс, и окрестностях округа Хэмпдон. Лавкрафт бывал в тех местах в начале лета 1928 года, непосредственно перед написанием «Ужаса Данвича».

Сквозняк

Вы просите меня объяснить, почему я боюсь сквозняков, почему дрожу больше других, входя в выстуженную комнату, и чувствую тошноту и отвращение, когда вечерний холод проползает сквозь марево мягкого осеннего дня. Некоторые говорят, что я реагирую на холод так же, как другие – на неприятный запах, и я готов подписаться под каждым их словом. Что я сделаю сейчас, так это поведаю о самых мерзких обстоятельствах, с которыми когда-либо сталкивался, и дам вам судить, годятся ли они на объяснение моей причуды – или нет.

Ошибочно полагать, что ужас неразрывно связан с мраком, тишиной и одиночеством. Я был застигнут им в ярком свете полудня, когда за окном шумел город, а я сидел в своей захудалой съемной комнате, по соседству с еще двумя мужчинами и хозяйкой. Весной 1923 года я устроился на скучную и невыгодную журнальную работу в Нью-Йорке; даже весьма умеренная арендная плата оказалась мне не по карману, и я начал переходить из одного дешевого пансиона в другой в поисках уголка, совмещающего сносную санитарию, низкую цену и наличие мебели. Варианты отбраковывались один за другим, но какое-то время спустя я нашел этот дом на Западной Четырнадцатой улице – он хотя бы вызывал меньшее отвращение в сравнении с другими.

Это был четырехэтажный особняк из коричневого камня, построенный, по-видимому, в конце сороковых годов, отделанный деревом и мрамором, чье увядшее великолепие вкупе с остатками роскоши свидетельствовало о достаточно знатном прошлом. Комнаты в нем оказались просторные, с высокими потолками – загляденье, не будь этих ужасных обоев, насквозь пропахших грибком и дурной стряпней, и до безобразия безвкусной лепнины. С другой стороны, полы отличались сравнительной чистотой, постельное белье перестилали по графику, а горячая вода была не такой уж холодной и не особенно часто пропадала из крана. В общем, я счел это жилье вполне подходящим местом для ожидания лучших времен.

Домовладелица, не особо следившая за собой и потому едва ли не бороду отрастившая испанка по имени Эрреро, не досаждала мне сплетнями или упреками насчет того, что я у себя слишком поздно выключаю свет, – и я в спокойствии жил в маленькой комнате на третьем этаже, с дверью в холл. Соседи оказались людьми предельно необщительными и тихими – о подобном я прежде мог лишь мечтать; почти все они были испанцами – более-менее воспитанными, с приемлемыми манерами. Единственное, что вызывало раздражение, – шум транспорта на проезжей части под окном.

Я жил в доме Эрреро уже третью неделю, когда произошел первый чудной инцидент. Однажды вечером, около восьми, я услышал шлепанье по полу, доносившееся от соседей сверху, и внезапно осознал, что уже некоторое время ощущаю резкий запах аммиака. Подняв глаза, я увидел, что с потолка в одном из углов капает: сырое пятно расплылось на штукатурке, изрядно покоробив ее. Решив, что чем быстрее сообщу о проблеме, тем скорее ее исправят, я пошел в подвал, чтобы известить хозяйку. Та заверила меня, что с неудобством вот-вот разберутся.

– До-октар Муньез! – кричала она, спешно поднимаясь впереди меня по лестнице. – Всегда разл’ьивает свои пузырьки – ищет, ищет все время что-то, да только нич’ьего ему не помогает. Такая дикая у него хворь – каждый д’ьень принимает пахучие ванны, и никак не поправится до конца. Все хлопоч’ьет с пузырьками, бутылками, механ’ьизмами, но пациентов давно не прин’ьимает. Когда-то был важный человек, мой папа в Барселоне слышал о нем, недавно вот вправил руку сант’ьехнику – раз, и готово. Но на улицу больше не выход’ьит – только на крышу, и мой чико Эстебан приносит ему еду, питье, лекарства и всякие пузырьки. Трат’ьить нашатырь, чтобы всегда держать себя в холоде – так странно!

Миссис Эрреро взошла по лестнице на четвертый этаж, а я вернулся в свою комнату. Нашатырный спирт перестал капать, и когда я затер пролитое и открыл окно для проветривания, то услыхал тяжелые шаги хозяйки над собой. От доктора Муньеза я никогда ничего не слышал, за исключением механических звуков, будто идущих от бензомотора или устройства на его основе. Ступал он, надо думать, еле-еле – или весил очень мало.

На мгновение я задумался, в чем может заключаться странное недомогание этого человека. Не является ли его упорный отказ от посторонней помощи какой-то причудой? Вообще, как только человек с недюжинным умом приходит в этот мир, причуды волочатся за ним сворой назойливых поклонниц.

Я, возможно, никогда бы не узнал доктора Муньеза поближе, если бы не сердечный приступ, случившийся со мной однажды утром, когда я сидел за бумагами в своей комнате. Врачи уже предупреждали меня о крайней опасности подобных состояний, и я знал, что нельзя терять ни минуты. Вспомнив слова хозяйки о помощи, оказанной сантехнику, я не без труда поднялся наверх и слабо постучал в дверь квартиры, располагавшейся прямо надо мной. На стук отозвался странно звучавший голос, говоривший на практически безупречном английском; меня спросили, кто я и что мне здесь нужно. Когда формальности были улажены, дверь распахнулась – но не та, у которой я выжидательно стоял, а вторая, что была подальше.

Меня сразу же окутал хлынувший наружу холод, хотя день выдался одним из самых знойных за весь июнь, и я вздрогнул, переступая порог большой квартиры, выглядевшей чересчур богато на фоне общей заурядности пансиона. Раскладная кушетка, днем служившая диваном, мебель красного дерева, роскошные драпировки, старые картины и книжные полки – все это скорее напоминало кабинет джентльмена, чем спальню в пансионе. Теперь я увидел, что комната надо мной – «маленькая», как охарактеризовала ее миссис Эрреро, «и забитая машинами и пробирками» – служила доктору всего-навсего лабораторией; основным же жилым помещением выступали просторные смежные покои с личной ванной. Доктор Муньез безусловно обладал вкусом и достатком, не исключена была и какая-то благородная кровь; словом, он оказался гораздо интереснее, чем я предполагал.

Этот невысокий, но изящно сложенный человек был одет так тщательно, словно готовился выйти в свет. Его благородный, с властным, но нисколько не высокомерным выражением лик украшала седая борода – пышная, но коротко подстриженная. За старомодным пенсне доктора я увидел большие темные глаза; его крупный нос придавал некий мавританский оттенок в общем-то типично кельтиберской[36] внешности. Густые подстриженные волосы, над которыми явно потрудился парикмахер, были изящно разделены пробором. Да, все в его облике говорило о высоком уме, знатном происхождении и безупречном воспитании.

Тем не менее, увидев доктора Муньеза, представшего передо мной в потоке холодного воздуха, я почувствовал необъяснимое отвращение. Возможно, причиной послужили ярко-красный цвет лица доктора и холодность его прикосновения? Но эти вещи были простительны, учитывая его нездоровье. Скорее всего, меня напрягал сам сквозняк: откуда взяться столь сильному морозу в такой жаркий день? В этом было что-то ненормальное, а отклонения от нормы нередко вызывают отвращение, недоверие и страх.

Впрочем, скоро я сменил гнев на милость, ибо чрезвычайное мастерство странного врача сразу же проявилось, несмотря на ледяной холод и дрожь его бледных рук. С первого взгляда поняв, что нужно делать, Муньез справился со всем со сноровкой гуру, попутно заверяя меня своим великолепно поставленным, пускай и глухим, обесцвеченным до странности голосом, что он, доктор медицинских наук Муньез, – злейший из всех врагов смерти. Он рассказал, что истратил все состояние и растерял старые связи из-за продолжающегося всю его жизнь небывалого медицинского опыта, ставящего целью остановить процессы умирания. Что-то от доброжелательного фанатика, казалось, было в нем. Прослушивая ритм моего сердца и смешивая лекарства, принесенные из маленькой лабораторной комнаты, он продолжал говорить: очевидно, доктор был рад встретить образованного человека в унылой обстановке нашего пансиона и был тронут моей непривычной манерой изъясняться; воспоминания о лучших днях нахлынули на него.

Он говорил и говорил, и постепенно я совершенно успокоился; смущало только, что доктор будто бы совсем не прерывался на вдохи и выдохи: в плавно текущих фразах не было никаких пауз. Муньез всяко старался отвлечь меня от безрадостных мыслей о приступе и от боли в груди подробным рассказом о личных взглядах на медицину, о поставленных им в разное время экспериментах и выдвинутых им теориях. Он уверял, что сердечная слабость не столь страшна, как принято считать, ибо разум и воля главенствуют над органической функцией тела, и что при определенных условиях человеческий организм способен сохранять жизнеспособность вопреки тяжелым повреждениям – и даже вопреки отсутствию отдельных жизненно важных органов.

– Я мог бы, – сказал Муньез, вероятно в шутку, – научить вас жить – или хотя бы поддерживать в стабильном состоянии определенного рода сознательное бытие – и вовсе без сердца.

Сам доктор страдал от болезней, требовавших от него постоянно находиться при низких температурах. Продолжительное перегревание вполне могло стать для него роковым, и низкая температура в его жилище – порядка восьми – десяти градусов Цельсия – поддерживалась при помощи аммиачной холодильной установки. Постукивание бензинового компрессора этого холодильника я и слышал иногда из своей комнаты.

Оправившись от последствий приступа в удивительно короткий срок, я покинул ту стылую, овеянную сквозняками комнату преданным поклонником одаренного отшельника. После этого я часто навещал его – завернувшись в пальто, чтобы не замерзнуть, – и слушал, как он рассказывает о секретных экспериментах и их пугающих результатах. Меня всегда интересовали необычные и удивительно древние тома на его полках. Могу добавить, что в конце концов я почти навсегда излечился от своей болезни благодаря его умелой помощи. Похоже, Муньез не презирал заклинания Средневековья, ибо считал, что в этих загадочных формулах заключены мощные психологические стимулы, которые, может статься, оказывают особое воздействие на нервную систему так называемых «магов». Я был тронут его рассказом о пожилом докторе Торресе из Валенсии, который поделился с ним своими ранними наработками во время тяжелой болезни, перенесенной моим соседом восемнадцать лет назад (от нее и брало начало его нынешнее нездоровье). Не успел тот почтенный практик спасти Муньеза, как сам пал жертвой зловещего врага, с которым бился, – сильнейший стресс в конце концов сокрушил его. Доктор Муньез намекнул, не вдаваясь в подробности, что методы Торреса были весьма нестандартны и подразумевали такие вмешательства, которые не приветствовались пожилыми консервативными приверженцами Панацеи.

Шли недели, и я с сожалением заметил, что мой новый друг действительно медленно, но верно сдает физически, как и предполагала миссис Эрреро. Бледность проступала на его лице все сильнее, голос становился глухим и невнятным, движения – рассогласованными. Ум и воля доктора Муньеза порой утрачивали пластичность и напор, и об этой печальной перемене он, казалось, ни в коей мере не подозревал. Мало-помалу выражение его лица и темы его бесед настолько изменились, что ко мне вернулась толика того беспричинного отвращения, которое я испытал при первом взгляде на доктора.

За ним стали заметны новые причуды: он пристрастился к экзотическим специям и египетским благовониям, отчего апартаменты доктора пропахли совсем как погребальные залы какого-нибудь фараона в Долине Царей. Вместе с тем потребность Муньеза в холоде все росла. Я помог ему установить новый компрессор, а доктор усовершенствовал привод холодильной машины, что позволило остужать жилье сперва до четырех градусов Цельсия, а впоследствии и до отметок ниже нуля. (Естественно, ни ванную, ни лабораторию мы не простужали до такого уровня, чтобы не превратилась в лед вода и не испортились реагенты.) В итоге сосед доктора Муньеза стал жаловаться, что от смежной двери идет слишком уж сильный холод, и пришлось задрапировать проход тяжелой шерстяной шторой.

Я замечал, что моего нового друга терзает острый, болезненный, растущий с каждым днем страх. Он часто заводил разговоры о смерти, но любые упоминания о похоронах и прочих подобных ритуалах вызывали у него глухой смех. Его общество все сильнее тяготило меня, и все же, благодарный за лечение, я не мог бросить Муньеза одного, оставить его на попечение людей абсолютно равнодушных. Почти каждый день я прибирался в квартире доктора и заботился о его нуждах; специально для этой цели я приобрел теплую зимнюю куртку. Покупки за него тоже делал я; названия многих химических веществ, заказываемых им, приводили провизоров в замешательство.

Нарастающая и необъяснимая атмосфера паники воцарилась около его покоев. Весь дом, как я уже сказал, пропитался затхлым запахом, но дух в его комнате был еще хуже – и это несмотря на все специи и благовония, а также едкие химикаты от непрекращавшихся теперь ванн, которые доктор Муньез принимал без сторонней помощи. Я чувствовал, что все это каким-то образом связано с его недугом, и невольно содрогался при одной лишь мысли о том, в чем этот недуг может заключаться. При упоминании имени Муньеза миссис Эрреро всегда осеняла себя крестным знамением. Теперь она полностью переложила на меня бремя ухода за ним, запретив своему сыну Эстебану бегать по поручениям доктора. В то же время, стоило мне раз заикнуться о том, чтобы пригласить какого-нибудь врача со стороны, как несчастный страдалец впал в такую ярость, какую его чахлый организм только мог позволить. Хоть он и явно опасался физических последствий сильных эмоций, его воля к жизни, казалось, не только не ослабла, но даже усилилась, и он категорически отказывался проводить много времени в постели. Утомленность от недомогания сменилась вспышкой пламенной целеустремленности, так что доктор, казалось, не желал сдаваться на милость демону смерти даже сейчас, когда этот древний враг крепко взял его в полон. И прежде Муньез относился к процедуре приема пищи как к досадной, хотя и любопытной формальности, но теперь фактически совсем перестал есть; казалось, только воля к жизни удерживала его от полного краха.

Вскоре у доктора вошло в привычку писать ужасно длинные письма, которые он затем тщательно запечатывал и сопровождал предписаниями относительно того, кому мне следовало отправить их после его смерти. В большинстве своем эти люди проживали где-то в Ост-Индии, но среди них странным образом оказался также один некогда известный французский врач, которого окружал целый сонм диких домыслов и подозрений – разве не считался он теперь мертвым? Так получилось, что я оставил все эти послания недоставленными и, не вскрыв ни одно из них, позже предал огню.

Внешность и голос доктора Муньеза с каждым днем все более тревожили меня, а его поведение становилось все более эксцентричным и даже невыносимым. Как-то в сентябре он довел электрика, вызванного починить настенный светильник, до эпилептического приступа. Доктор, правда, сам же и предоставил несчастному необходимое и, надо признать, весьма эффективное лекарство, а позже постарался сделать так, чтобы все выглядело случайностью, – но пострадавший потом сам рассказал мне, как все было. По сути, он даже и не понял, как именно все произошло: увидев, что Муньез сверлит его долгим взглядом, он вдруг испытал сокрушительный ужас, помутивший рассудок напрочь. Такого с ним не случалось даже на фронтах Первой мировой, которую этот человек прошел.

Чудовищная развязка грянула в середине октября. Ближе к ночи, где-то в одиннадцать вечера, насос аммиачной холодильной установки вышел из строя на целых три часа. Доктор Муньез вызвал меня, остервенело стуча древком швабры по полу, и я, применив весь свой небогатый багаж знаний о механике, попытался устранить поломку. Хозяин квартиры на все лады проклинал свет, причем настолько безжизненным и ломающимся голосом, что я даже не берусь его описать. Однако мои неумелые потуги оказались бесполезны; когда я привел механика из соседнего круглосуточного гаража, мы узнали: придется ждать утра, когда откроются магазины и можно будет купить новый поршень на замену. Ярость и ужас умирающего отшельника, выросшие до гротескных размеров, казалось, могли разрушить то, что осталось от его слабеющего тела; сильный спазм заставил его с болезненным криком закрыть лицо руками и броситься в ванную. Наружу он выбрел вслепую, в тугой полумаске из бинтов, и с тех пор я никогда больше не видел его глаз.

В квартире доктора стало заметно теплее, и где-то в пять утра он снова отправился в ванную, попросив меня принести весь лед, который только удастся добыть в окрестных круглосуточных аптеках и кафетериях. Вернувшись из своего суматошного путешествия и свалив кульки и пакеты у закрытой двери ванной, я услышал доносившиеся оттуда всплески воды и произносимые низким голосом полумольбы-полуприказы:

– Больше! Нужно больше!..

Наконец настал очередной знойный день. Один за другим открывались магазины. Я попросил Эстебана либо помочь мне в поисках новых партий льда, либо раздобыть где-нибудь требовавшийся поршень, однако, проинструктированный мамашей, мальчишка наотрез отказался помогать. В итоге я подрядил молодую чумазую нищенку с угла Восьмой авеню носить в квартиру лед из одной известной мне мелкооптовой лавки, с чьим хозяином был немного знаком, а сам отправился на поиски требуемого поршня для помпы и мастеров, способных его установить. Поиски безмерно затянулись, и я разъярился не меньше моего врача-затворника, глядя, как утекают бесплодно часы. Я обзвонил, похоже, добрую сотню номеров из телефонного справочника; вслепую бросался то по одному, то по другому адресу, ныряя в метро и садясь на попутки, не утруждаясь даже перекусить. Где-то к полудню на запрос о детали откликнулся склад снабжения далеко в центре города, и примерно в полвторого я вернулся в дом на Западной Четырнадцатой со всем необходимым оборудованием и в сопровождении двух механиков. Я предпринял все от меня зависящее – и искренне надеялся, что не опоздал.

Кромешный ужас, однако, опередил меня. В доме царило смятение, в гомоне взбудораженных жильцов различался сиплый бас молившегося мужчины. Дух дьявольщины витал в воздухе, жильцы нервно перебирали бусины четок, а из-под дверей доктора расползался смрад. Неожиданно из покоев Муньеза с пронзительным криком выбежала та нанятая мной бродяжка. Она бросила дверь открытой; кто-то аккуратно притянул ее изнутри и запер. Ни звука из апартаментов, впрочем, не доносилось – если не считать шлепков о пол срывавшихся неизвестно с чего тяжелых капель какой-то жидкости.

Кратко посовещавшись с миссис Эрреро и механиками, я поборол глодавший душу страх и предложил взломать дверь, но хозяйка нашла способ повернуть ключ снаружи с помощью какого-то проволочного устройства. Мы же заблаговременно распахнули двери всех квартир на лестничной площадке и открыли все окна. Прикрыв носы платками, мы с трепетом вторглись в роковые покои на южной стороне, залитые сиянием теплого послеполуденного солнца.

Что-то вроде темного, скользкого следа вело от открытой двери ванной к двери в холл, а оттуда – к письменному столу, где натекла смердящая лужица. Там же, на столе, лежал сплошь измазанный чем-то осклизлым лист бумаги, где нетвердой рукой слепца выведены были при помощи карандаша несколько корявых строк. От стола след шел к кушетке, где обрывался окончательно. То, что лежало – точнее, некогда лежало – на ней, я описывать не возьмусь… но вот что я с дрожью разобрал на липнувшей к пальцам прощальной записке, прежде чем сжечь ее в пепельнице; вот что я прочел, пока хозяйка и пара механиков сбегали по лестнице вниз (их бессвязные показания остались в полицейских протоколах). Да, это болезненное откровение легко было принять за небыль – при свете солнца, в шуме машин с оживленной улицы, – но тогда я поверил каждому слову. Верю ли сейчас? Не знаю. Есть вещи, о которых лучше не думать подолгу, вот только с тех пор и запах аммиака, и сквозняки вгоняют меня в паническую дурноту.

Конец, гласило зловещее послание, уже здесь. Лед закончился – она посмотрела на меня, заглянув в ванную, и тут же, крича, убежала. Теплее с каждой минутой, и ткани не выдерживают. Вы помните, что я рассказывал о воле, нервах и сохранении тела после того, как органы перестали работать… это была хорошая теория, но до определенного предела. Наблюдалось постепенное ухудшение, которого я не предвидел. Доктор Торрес знал, но шок убил его. Он не мог вынести того, что ему пришлось сделать – хранить меня в странном темном месте, где он, следуя моим письменным указаниям, выхаживал меня, возвращая к жизни. Но ни один орган не заработал. Стоило все же пойти моим путем – путем искусственной консервации, – ибо, как видите, тогда, восемнадцать лет назад, я по-настоящему умер…

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ был написан Лавкрафтом в марте 1926 года (опубликован в 1928-м в журнале “Tales of Magic and Mystery”) во время пребывания в Нью-Йорке. В ту «крайне несчастливую» для себя пору он создал три рассказа, чье действие происходит в этом городе («Он», «Сквозняк» и «Кошмар в Ред-Хуке»; см. том «Зов Ктулху» из серии «Хроники Некрономикона»). В монографии «Лавкрафт, нью-йоркский отщепенец» критик и литературовед Дэвид Э. Шульц отмечает, что разительный контраст, который писатель ощущал между своим родным домом, полным реликвий любимой Новой Англии, и съемной квартирой в иммигрантском районе Ред-Хук, хоть и угнетал Лавкрафта психологически, но все же служил и своего рода источником вдохновения. Здание, являющееся основным местом действия рассказа, «списано» с таунхауса на Западной 14-й улице, 317, где Джордж Кирк, один из немногих нью-йоркских друзей Лавкрафта, недолгое время жил в 1925 году. Сердечный приступ главного героя напоминает факт из биографии другого нью-йоркского друга Лавкрафта: писателя Фрэнка Белнэпа Лонга, оставившего учебу в Нью-Йоркском университете из-за болезни сердца. Анемофобия героя – черта, свойственная уже самому Лавкрафту, которого друзья часто описывали как избыточно чувствительного к сквознякам. Шульц указывает также, что литературным прообразом «Сквозняка» является рассказ Эдгара По «Правда о том, что случилось с мсье Вальдемаром», в доказательство приводя тот факт, что во время написания рассказа Лавкрафт параллельно писал обзор творчества По для своего эссе «Сверхъестественный ужас в литературе».

Дневник Алонсо Тайпера

Примечание редакции: Алонсо Хэзбраук Тайпер, проживавший в г. Кингстон, штат Нью-Йорк, последний раз был замечен и опознан 17 апреля 1908 года, в полдень, в отеле «Ричмонд», Батавия[37]. Он был последним представителем старинного рода из округа Ольстер; ко дню исчезновения ему исполнилось пятьдесят три года.

По окончании закрытой частной школы мистер Тайпер прослушал курс лекций в Колумбийском и Гейдельбергском университетах. Всю сознательную жизнь он посвятил науке, и его интересы распространялись на немалый перечень таинственных, малоизученных дисциплин, обычно не привлекающих внимания серьезных ученых. Труды господина Тайпера о вампиризме, печально известных культах трупоедов и случаях полтергейста были отвергнуты влиятельными издателями и печатались за его личные средства. Он также выбыл из Общества парапсихических исследований в 1902 году после целой череды разладов с одноклубниками.

Мистер Тайпер неоднократно отправлялся в различные путешествия, в коих нередко задерживался подолгу. Известно, что он побывал в малодоступных местах Непала, Индии, Тибета и Индокитая, а почти весь 1899 год прожил на островах Пасхи. Активные поиски мистера Тайпера, проведенные по факту его пропажи, оказались безрезультатными, и все его состояние было разделено между дальними родственниками, резидентами Нью-Йорка.

Представленный ниже дневник был обнаружен среди развалин большого загородного дома в окрестностях города Аттика, штат Нью-Йорк; дом этот пользовался необычайно дурной славой задолго до того, как сделался заброшенным. Здание было очень старым – значительно старее всех прочих в округе – и являлось родовым поместьем странного и нелюдимого семейства ван дер Хайлей, переселившегося в 1746 году из Олбани при таинственных обстоятельствах, связанных с подозрениями в ворожбе. Время его постройки – вероятно, около 1760-х годов.

О происхождении ван дер Хайлей почти ничего не известно. С соседями они не общались, прислугу не приглашали (у них работали привезенные из Африки негры, едва говорившие по-английски); образование дети ван дер Хайлей получали либо на дому, либо в европейских учебных заведениях. Те из членов этой семьи, кто, покинув родовое гнездо, переселялся в другие места, вскоре пропадали из виду, успев до того снискать себе дурную славу оккультного или еще более порицаемого толка.

Поблизости от старой усадьбы постепенно возникла и разрослась деревня Хоразин, населенная поначалу индейцами, а затем скваттерами из окрестностей. Об этом месте этнографы написали несколько научных работ – их неизменно привлекало странное смешение расовых типов среди населения деревни. Сразу за деревней высится крутой холм – его видно из дома ван дер Хайлей; на вершине холма кольцом стоят загадочные древние камни, которые всегда внушали индейцам чероки страх и отвращение. Происхождение и назначение камней до сих пор не уточнены, однако археологические и климатологические данные свидетельствуют об их невероятной древности. Начиная примерно с 1795 года из рассказов первопроходцев и следовавших за ними поселенцев удавалось узнать о странных криках и песнопениях, доносившихся в разное время года то из деревни, то из усадьбы, то от холма с вертикально стоявшими глыбами. Вполне можно предположить, что эта активность прекратилась около 1872 года, когда семейство ван дер Хайлей вместе со слугами внезапно исчезло – единовременно и в полном составе.

С той поры дом стоял в запустении; когда же последующие владельцы и любопытные приезжие пытались поселиться или остановиться в нем, с ними случались всевозможные несчастья: три необъяснимые смерти, пять исчезновений и четыре случая внезапного помешательства. Дом, деревня и окружавшие их угодья перешли во владение штата и ушли с молотка ввиду отсутствия разыскиваемых наследников рода ван дер Хайль. С 1890 года новые владельцы – Чарльз Шилдс, ныне покойный, и его сын Оскар Шилдс, из Буффало, – забросили имение, предупредив, впрочем, население о том, что место лучше не посещать без их ведома.

Насколько известно, за последние сорок лет к дому приближались главным образом исследователи оккультных явлений, офицеры полиции, репортеры и иностранцы, в числе которых был таинственный азиат, происходивший, возможно, из Кохинхины[38]; позднее, в 1903 году, он появился здесь вновь, начисто лишенный памяти и страшно обезображенный, – это событие наделало много шума в газетах.

Дневник мистера Тайпера имеет размеры 6 × 3½ дюйма, листы из плотной бумаги, необычайно прочный переплет изготовлен из тонкого металлического листа. Он был найден у одного из нищих жителей Хоразина шестнадцатого ноября 1935 года полицейским, посланным для расследования слухов о саморазрушении заброшенного имения ван дер Хайлей. Дом в самом деле рухнул по причине почтенного возраста и полной ветхости в сильную грозу в ночь на двенадцатое ноября. Не уцелело ни фрагмента стены или фундамента, и несколько недель к руинам было невозможно приблизиться. Селянин, человек очевидно индейских кровей, указал, что обнаружил книгу в развалинах дома, на месте бывшей гостиной второго этажа.

Из уцелевших обломков здания весьма малая часть поддается идентификации, хотя практически полностью сохранился огромный сводчатый подвал, сложенный из кирпича; в нем были найдены несколько загадочных предметов. Старинная железная дверь, ведущая вниз, была вырвана вместе с петлями и причудливо переплетенным, необычайно крепким замком, продолжавшим удерживать створки. Стены подвального помещения были покрыты грубо вырезанными на кирпиче иероглифами, которые до сих пор не удалось расшифровать. Другой странной находкой была большая круглая брешь в одной из стен, наглухо заблокированная обломком, сместившимся в результате проседания фундамента. Однако самой необычной из всех находок была зловонная, вязкая масса угольного оттенка, покрывавшая каменные плиты основания подвала; волнистая полоса субстанции, приблизительно в ярд шириной, обрывалась у загадочного круглого отверстия. Рабочие, раскапывавшие подвал, сообщали, что в нем стоял запах «как в неубранном питомнике змей в зоопарке».

Дневник, который, по-видимому, писался исключительно для освещения изысканий касательно тайн поместья ван дер Хайлей, проводившихся пропавшим мистером Тайпером, графологическая экспертиза признала подлинным. Ближе к концу записи демонстрируют симптомы возраставшего нервного напряжения автора и местами становятся практически неразборчивыми. Жители селения Хоразин, чья неразвитость и молчаливость ставят в тупик всех изучающих регион и его секреты, не признают, что помнят мистера Тайпера, в отличие от других опрометчивых посетителей загадочного дома.

Текст дневника приведен здесь дословно и без комментариев. Читателю предлагается самому сделать вывод о том, как толковать данные записи – и о чем, кроме вероятного умопомешательства автора, они могут свидетельствовать. Следует заметить, однако, что генеалогические свидетельства подтверждают предположение покойного мистера Тайпера относительно имени Эдриан Слейт.

ДНЕВНИК

17 апреля 1908 года

Прибыл на место около шести вечера, едва успев до начала грозы. Весь путь от Аттики пришлось проделать пешком, поскольку никто не согласился одолжить мне лошадь или упряжку, а машину водить я не умею. Здесь, на месте, все гораздо ужаснее, чем я ожидал, и грядущее страшит меня, хотя разгадать эту тайну хочется нестерпимо. Вскоре наступит ночь – я имею в виду Вальпургиеву ночь, шабаш ведьм, – а после того случая в Уэльсе я знаю, чего мне ждать. Что бы ни произошло, я не дрогну. Мои действия всегда направляло одно смутное, не до конца осознаваемое стремление: всю жизнь я посвятил разгадыванию жутких мистических тайн. Сюда я явился именно за этим и теперь готов к любым, даже самым роковым поворотам судьбы.

Когда я добрался до места, уже совсем стемнело, но до полного захода солнца было еще далеко. Впервые в жизни видел столь плотные и тяжелые грозовые тучи; не полыхай время от времени молния, я бы непременно сбился с дороги. Ближайшая деревушка оставила тяжелое впечатление – тамошние жители по умственному развитию близки к идиотам: один из них ни с того ни с сего поприветствовал меня, будто старого знакомого. Ландшафт практически неразличим в густых сумерках; буроватая растительность обильно покрывает небольшую болотистую долину, окруженную чахлыми деревцами со зловеще изогнутыми голыми ветками. За деревней виден мрачный холм, на его вершине кольцом установлены огромные валуны; в центре кольца возвышается осколок скалы. Несомненно, это и есть то самое чудовищное доисторическое сооружение, о котором упоминал В., когда я беседовал с ним в Н. во время эсбата[39].

Дом огромен, окружен со всех сторон парком, заросшим странного вида шиповником, – мне с трудом удалось продраться сквозь его заросли. Моему взору открылось невероятно старое и ветхое строение – в первое мгновение я даже хотел было повернуть обратно и не входить в него вовсе. Архитектура фасада вызывает болезненное отвращение; удивительно, как до сих пор эта громада не распалась на части. Дом деревянный; хотя первоначальные очертания погребены под более поздними наслоениями флигелей, пристроенных в разные годы, думаю, что основу сооружения составляет старинный колониальный особняк в чисто английском стиле. Возможно, предпочтение дерева камню объясняется стесненностью в средствах, хотя, если мне не изменяет память, жена Дирка ван дер Хайля происходила из зажиточного Салема – отец ее, Аваддон Кори, пользовался в тех краях дурной славой. У дома я заметил небольшое крыльцо с навесом и поспешил укрыться там до того, как разразилась буря. Ураган был жутчайший: кругом не видать ни зги, ливень как из ведра, гром и молнии такие, словно настал конец света, а ветер трепал мой плащ так, словно отрастил когти.

Так как входная дверь оказалась незаперта, я включил электрический фонарик и вошел внутрь. Пыль толстым слоем укрывала пол и мебель, запах – как в заплесневелой гробнице. Сразу за дверью начинается просторная прихожая; справа, закругляясь, уходит вверх лестница. Я пробрался наверх и расположился в комнате, выходившей окнами на фасад здания. Она полностью меблирована, хотя почти все убранство изъедено жучком. Я делаю эти записи в восемь вечера, после холодного ужина, приготовленного на скорую руку из моих походных запасов. Впредь провизию мне будут доставлять жители деревни, но пока они отказываются подходить ближе полуразрушенных парковых ворот. Возникает ощущение, что я здесь уже был, – довольно неприятное, поскорее бы от него отделаться…

Позже

Чувствую, что в доме присутствует нечто, и не в единственном числе. Одно из этих существ явно относится ко мне враждебно – это какая-то злая воля, которая стремится во что бы то ни стало взять надо мною верх. Но я ни на миг не должен уступать – надо собрать все силы и сопротивляться. Тварь отвратительна и исполнена зла, и она, безусловно, имеет нечеловеческую природу. Вероятно, ее направляют темные силы, замкнутые вне Земли, в пространствах вне времени и вселенной. Она довлеет надо мной как башня, как могучий колосс, подтверждая все сказанное в текстах Акло. Явственно ощущая непомерность ее размеров, я не могу понять, каким образом столь гигантское тело вмещается в комнаты обычного дома… впрочем, видимой глазом массы как таковой не существует. О настоящем возрасте этой твари боюсь даже строить догадки.

18 апреля

Ночью почти не спал. В три часа пополуночи по всей округе поднялся странный ветер – сперва тихий и как бы вкрадчивый, он усиливался до тех пор, пока дом не стал сотрясаться, словно во время тайфуна. Я спустился проверить дверь, и тут темнота стала в буквальном смысле осязаемой. Не успел я встать на первую ступень, как меня что-то сильно толкнуло сзади, – ветер, скажет скептик, однако могу поклясться: обернувшись, я увидел смутные очертания гигантской черной лапы. Я устоял на ногах, благополучно спустился вниз и запер на тяжелый засов опасно разболтавшуюся дверь.

Собирался отложить осмотр дома до рассвета, но теперь уж не мог заснуть и, гонимый одновременно страхом и любопытством, решил не тянуть. Вооружившись ярким фонарем, пробрался в большую гостиную на южной стороне дома, где, как я полагал, расположена фамильная галерея. Так оно и оказалось – об этом говорил В.; об этом же, похоже, я узнал еще раньше из какого-то другого незапамятного источника. Некоторые портреты до того почернели, покрылись плесенью и запылились, что на них ничего или почти ничего нельзя разобрать; но на портретах, сохранившихся в чуть лучшем состоянии, я отчетливо увидел лица членов отвратительного семейного клана ван дер Хайлей; некоторые из них кажутся смутно знакомыми, но кому именно они принадлежат, я так и не вспомнил.

Яснее прочих проступала жуткая физиономия Йориса – дьявольского отродья, которое в 1773 году произвела на свет младшая дочь самого Дирка. Вполне узнавались зеленые глаза и полузмеиные черты. Каждый раз, когда я выключал фонарик, лицо будто светилось в темноте, и мне даже показалось, что оно испускает слабую зеленоватую ауру само по себе. Чем дольше я смотрел, тем более зловещий эффект оно производило, и вскоре я предпочел отвернуться – а ну как привидится, что портрет подмигивает мне или что-то еще похуже!

Но тот, к кому я оборотился, оказался еще хуже. Длинное, суровое лицо, маленькие, близко посаженные глаза и свиноподобные черты сразу определили его, пускай художник и стремился придать ему как можно более пристойный вид. Вот кого В. поминал не иначе как полушепотом! Когда я в ужасе уставился на него, мне показалось, что в глазах этого беса засверкали красноватые огоньки, а фон портрета на миг сменился странным, инаковым пейзажем, где под грязно-желтым небом раскинулась торфянистая пустошь, лишенная какой бы то ни было растительности, кроме чахлого терновника. Опасаясь за свой рассудок, я опрометью кинулся из проклятой галереи наверх, в очищенный от пыли угол, где обустроил свою временную резиденцию.

Позже

Решил обследовать при свете дня некоторые пристройки. Заблудиться я не боялся, ибо мои следы были четко видны в глубокой, по щиколотку, пыли, а при необходимости можно было найти и другие ориентиры. Странно, но я легко и быстро запомнил все хитросплетения флигелей и коридоров. Прошел до конца длинного вытянутого северного крыла дома и уткнулся в запертую дверь; поднатужившись, открыл ее. За ней оказалась крохотная комнатка, забитая мебелью; обшивка стен там сильно изъедена червями. За гнилым деревянным покрытием внешней стены я узрел черное пространство и узкий потайной ход, ведущий вниз, в черные подполы. Это крутой наклонный тоннель или спуск, без перил и ступеней, – спуск абсолютно неизвестного назначения. Над камином я увидел потемневшую от времени и сырости картину; при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это портрет девушки в платье конца восемнадцатого века. Лицо отличается классической красотой, но выражение до того коварное и исступленное… второго такого не доводилось мне видеть! Не просто алчность или жестокость отразились в нем – из изящных влекущих черт, как из-под маски, проглядывает нечто глубинно отталкивающее, выходящее за рамки людского понимания. Я всматривался в портрет, и мне казалось, будто художник – или же медленный процесс плесневения и порчи – придал кипенно-белому лику гнусно-зеленый оттенок и прорисовал на коже едва уловимые следы ихтиоза[40].

Позже я поднялся на чердак, где нашел несколько сундуков со странными книгами – многие из них выглядят совершенно чужеродно (это касается и букв, и самих книг как таковых).

19 апреля

Теперь я уверен, что здесь незримо присутствует кто-то еще, хотя в пыли остаются только мои собственные следы. Вчера вырубил проем в зарослях шиповника, чтобы быстрее добираться до ворот парка, где жители деревни оставляют мне провиант, – а сегодня утром все заросло опять. Это очень странно, тем более что в шиповнике только начинают бродить весенние соки. Вновь тревожит ощущение, что рядом находится нечто гигантское, едва умещающееся в доме, причем оно здесь явно не одно. Теперь я знаю, что третье заклинание Акло – его я вычитал вчера в книге с чердака – делает этих существ видимыми и осязаемыми. Будущее покажет, решусь ли я на подобную материализацию. Риск слишком велик.

Ночью в темных углах комнат и коридоров стал замечать тенеобразные лики, фигуры – они настолько отвратительны и отталкивающи, что не решаюсь их даже описать. Здесь, безусловно, есть какая-то связь с той огромной рукой, которая пыталась столкнуть меня с лестницы позапрошлой ночью. Или всё это – проделки разыгравшегося воображения? То, что я ищу, будет иметь совсем иной вид… Я вновь видел руку – то одну, то вместе с другой ей подобной – и твердо решил не обращать внимания на эти и прочие фантомы.

Сегодня сразу после полудня впервые обследовал подвал. Спускаться пришлось по стремянке, найденной в кладовой: деревянная лестница, ведущая вниз, вся сгнила. Подвал сплошь покрыт азотистыми отложениями, а от всего, что хранилось там, остались только пригоршни праха. В дальнем конце есть узкий ход – он, видимо, расположен под северным крылом, там, где я набрел на запертую комнатку; ход заканчивается массивной кирпичной стеной с железной дверью. И стена, и дверь свидетельствуют о наличии дополнительных подземных помещений и, судя по некоторым признакам, относятся к восемнадцатому веку; они – ровесники самых последних по времени пристроек, сделанных, безусловно, еще до Революции[41]. Замо́к, думаю, старше всех прочих металлических деталей; на нем оттиснуты некие символы, расшифровать которые я не могу.

В. ничего не говорил об этом погребе, а между тем он внушает большее беспокойство, чем всё увиденное прежде, ибо всякий раз, когда я приближаюсь к нему, чья-то неодолимая воля заставляет меня прислушиваться. За все время моего пребывания в этом зловещем доме здесь ни разу еще не раздавалось никаких посторонних звуков. Покидая подвал, я сильно пожалел об отсутствии нормальной лестницы – подъем по приставной казался мучительно медленным. Спускаться в этот погреб больше не хочется, но меня так и подмывает сходить туда ночью – если, конечно, я намерен узнать то, ради чего, собственно, и приехал в эти места.

20 апреля

Я испытал глубочайший ужас – и понял, что это еще не предел. Ночью мною вновь овладело искушение, и в самый глухой час я вновь спустился, захватив с собой фонарик, в этот адский погреб и осторожно пробрался между грудами трухи к страшной кирпичной стене и запертой двери. Стараясь ступать как можно тише и воздерживаясь от спасительных заклинаний, я с безумным напряжением вслушивался в окружавшую темноту.

Наконец моего слуха достигли звуки, исходившие из-за железной двери: глухие удары и бормотание, словно гигантская ночная тварь ворочалась внутри. Затем – жуткий шорох, как если бы огромная змея волочила тело по каменному полу. Парализованный страхом, я глядел на массивный ржавый замок и на загадочные чуждые иероглифы, выгравированные на нем. Расшифровать эти знаки я не мог; нечто смутно монгольское в характере их начертания намекало на кощунственную и неописуемую древность. Порой мне начинало казаться, что они разгораются зеленоватым сиянием.

Я повернулся, собираясь бежать, и тут увидел перед собой титанические черные лапы – их огромные когти словно вытягивались на глазах; чем дольше я на них смотрел, тем более материальными они казались. Они тянулись ко мне из зловещей темноты погреба, а за ними смутно виднелись чешуйчатые запястья, и растущая злобная воля направляла их ужасные нашаривающие движения. Затем я услышал позади новую очередь приглушенных ударов, которые, казалось, эхом отскакивали от невидимых стен – будто гром вдалеке. Движимый этим еще бо́льшим страхом, я направился к темным лапам со своим фонариком – и увидел, как они растворились, отступив перед полной силой электрического луча. Я помчался вверх по лестнице, зажав фонарик в зубах; только в своем «штабе» на верхних этажах я почувствовал себя в относительной безопасности.

Стараюсь не думать об участи, ожидающей меня в конце. Я пришел сюда как следопыт, но теперь знаю: здесь выслеживают меня. Однако уйти отсюда я не смогу при всем желании. Нынче утром пытался сходить к воротам за провизией и обнаружил, что кустарник крепко-накрепко переплелся на моем пути. И так было везде – позади дома и со всех его сторон. Местами коричневые колючие побеги разрослись поразительно высоко и образовали прочную, как сталь, ограду, не давая мне выйти. Жители деревни явно связаны со всей этой дьявольщиной. Вернувшись в дом, обнаружил в передней свой провиант, но как продукты попали сюда – ума не приложу. Жаль, что перед тем подмел здесь пол. Надо вновь набросать пыли и посмотреть, какие следы останутся.

Днем рассматривал книги в просторной темной библиотеке в дальнем конце первого этажа, и у меня появились определенные подозрения, о которых страшусь даже обмолвиться. Я никогда прежде не видел ни «Пнакотикских манускриптов», ни «Элтдаунских черепков[42]» и никогда не пришел бы сюда, если бы знал, что представляют собой эти свидетельства истории. Теперь уже, наверное, поздно – до шабаша осталось всего десять дней. Именно для этой жуткой ночи меня и приберегают.

21 апреля

Снова осматривал портреты. Под некоторыми есть подписи; подпись под изображением женщины со злым лицом, написанным около двух столетий назад, сильно озадачила меня: Трейнтье ван дер Хайль-Слейт. Почти уверен, что встречал фамилию Слейт раньше, в связи с чем-то крайне важным. Тогда она не нагоняла на меня такого ужаса, как сейчас. Придется поломать голову, чтобы вспомнить…

Глаза на портретах преследуют меня. Кажется, что они выразительнее фона и сверкают из-под слоя пыли и плесени… Чешуйчатые и оплывшие лица ведьм и колдунов, заключенные в темных рамках, сверлят меня вгоняющими в дрожь взглядами, а на серых подложках портретов проявляются десятки других лукавых физиономий. У всех заметны общие семейные черты, и то, что в них является человеческим, более пугает, чем звериное. Хотел бы я, чтоб они меньше напоминали мне другие лица – лица, которые я знал в прошлом! Они были проклятым родом, и Корнелий Лейденский был худшим из них. Именно он сломал печать после того, как его отец разыскал другой ключ… Уверен, В. знает только часть ужасной правды, так что я неподготовлен и беззащитен. Интересно, кем были предки старого Клэса: то, что он учинил в 1591 году, никогда бы не случилось без злого наследия поколений… Или тут было постороннее вмешательство? Задумался я и о сонме потомков этого чудовищного рода: должно быть, они, рассеянные по миру, ожидают получения общего для всех страшного наследства… Непременно нужно вспомнить, где мне попадалась на глаза эта фамилия – Слейт.

Очень хочется знать наверняка, что эти портреты никогда не покинут своих рам. Вот уже несколько часов кряду передо мной мелькают и исчезают призраки наподобие тех лап, смутных фигур и лиц, однако эти новые призраки – точные двойники некоторых старинных портретов. Почему-то ни разу не удалось видеть портрет и дублирующий его призрак одновременно; всякий раз или оказывается, что один из них недостаточно освещен, или же призрак и портрет находятся в разных помещениях.

Возможно, как я и надеялся, эти видения – всего лишь игра ума; но теперь у меня есть сомнения на сей счет. Иные из фантомов – женщины, причем той же дьявольской красы, что и девушка, чей портрет я нашел над камином в запертой комнатке. Другие призраки не похожи ни на одно из виденных мною здесь лиц, однако я чувствую, что именно их обличья скрыты под слоем плесени и копоти на тех картинах, разглядеть которые мне не удалось. Я отчаянно боюсь, что кто-то из них уже близок к материализации в плотной или наполовину плотной материи, и эта их ничем не подкрепленная для моей памяти узнаваемость только больше донимает меня.

Есть одна женщина, которая своими чарами превосходит всех остальных. Она красива, как яркий медоцвет, растущий на краю адской бездны. Когда смотрю прямо на нее, она исчезает – чтобы проявиться позже. У ее лица зеленоватый оттенок, и время от времени кажется, что на гладкой текстуре ее кожи проступают очаги сквамозности[43]. Кто же она? Дух незнакомки, что жила в запертой комнате более века назад?

В передней для меня опять оставили снедь – видимо, так будет и впредь. Я вымел туда много пыли со всего дома, надеясь позже обнаружить следы, но к утру прихожая оказалась тщательно убрана неведомо чьими стараниями.

22 апреля

Сегодня сделал ужасное открытие. Еще раз обследовал чердак и обнаружил резной ларь – очевидно, сработанный в Голландии, – полный колдовских книг и манускриптов. Все они необычайно древние, такие мне здесь еще не попадались. Среди них греческий перевод «Некрономикона», нормандско-французская «Книга Эйбона» и первоиздание “De Vermis Mysteriis” Людвига Принна. Хуже их всех оказалась старинная книга в кожаном переплете, писанная на вульгарной латыни странным, неразборчивым почерком Клэса ван дер Хайля – похоже, дневник, который он вел с 1560-го по 1580 год. Я расстегнул почерневшую серебряную застежку и раскрыл пожелтевшие листы – изнутри выпорхнул цветной рисунок монструозного существа вроде цефалопода, клюворотого и многорукого, с желтыми очами и некими отвратно-человекообразными чертами в облике.

Я никогда прежде не видел столь отвратительной и кошмарной формы. На передних и задних лапах, а также на головных придатках зверя располагались причудливо загнутые когти, живо напомнившие мне об огромных темных призраках, тянувших ко мне лапы по всему дому. Демон находился на огромном троноподобном пьедестале, покрытом неизвестными иероглифами, несколько напоминавшими китайские. Образ вверг меня в такой глубокий и пронзительный испуг, что я попросту не поверил, будто подобное творение может принадлежать какой-то одной цивилизации и эпохе, напротив: эта тварь как будто вобрала в себя злую энергию, скопленную на протяжении множества прошлых и будущих тысячелетий. Казалось, что темные идеограммы на ее пьедестале переполнены соками собственной болезненной жизни и готовы сползти со страниц манускрипта и обрушиться со всей яростью на читающего его. Ключ к их разгадке лежал за пределами моих знаний, однако я понимал, что отнюдь неспроста демон и постамент запечатлены с такой дьявольской точностью. Изучая хитросплетения символов, я все отчетливее замечал безусловное сходство со знаками на том проклятом замке в подвале. Рисунок я оставил на чердаке, ибо не сомкнул бы глаз, имея подле себя такое.

Весь день и вечер читал рукопись старца Клэса ван дер Хайля. То, что я узнал, очернит и наполнит ужасом все последующие дни моей жизни, сколько бы их ни осталось. Передо мной проходили картины сотворения нашего мира и многих других, куда более древних миров. Я узнал о городе Шамбала, построенном лемурийцами пятьдесят миллионов лет назад; огражденный барьерами психической силы, он и поныне стоит нетронутый посреди восточной пустыни. Я узнал о «Книге Дзиан», первые шесть глав которой были созданы до появления Земли, – она была древней уже тогда, когда лорды Венеры пересекли космос на своих кораблях, чтобы принести цивилизацию на нашу планету. И еще я впервые увидел на бумаге то слово, которое произносили только шепотом и которое сам я знал более близким и жутким образом: избегаемую и внушающую страх лексему Йан-Хо.

Иногда приходилось прерываться: некоторые места не поддавались пониманию без пояснений. Постепенно по ряду намеков я догадался, что старик Клэс не решился поместить все свои знания в одной книге и распределил их по двум. Но одну такую книгу не понять без другой, а посему я намерен найти вторую, если только она лежит где-то здесь, в этом проклятом доме. Пусть я нахожусь в нем на положении пленника – меня еще не покинула извечная тяга к неведомому, и я намерен как можно глубже проникнуть в суть мироздания, пока не встречу конец.

23 апреля

Все утро искал вторую часть дневника и около полудня нашел-таки в столе в запертой комнате. Как и первая часть, она была написана Клэсом ван дер Хайлем на вульгарной латыни; похоже, она представляет собой разрозненные заметки, относящиеся к тем или иным местам первой части. Пролистав находку, я сразу же обнаружил упоминания Йан-Хо – этого скрытого от людских глаз города[44], хранящего тайны, коим многие миллионы лет. Наряду с многажды повторяющимся названием города текст пестрел грубо воспроизведенными иероглифами, сходными с теми, что я видел на зарисованном постаменте демона. Держа находку в руках, я поднялся по скрипучим ступеням на чердак, полный паутины и страхов.

Когда я попытался открыть дверь на чердак, ее заклинило – да так, как никогда не бывало раньше. Упрямо сопротивлялась она всем попыткам открыть ее; когда дверь наконец поддалась, у меня возникло отчетливое ощущение, что некая колоссальная незримая форма вдруг перестала держать ее с обратной стороны – и упорхнула на нематериальных, но слышимо хлопающих крыльях. Жуткий рисунок находился не на том месте, где я его оставил. Использовав шифр из другой книги, я очень скоро понял, что он вовсе не служит прямым путем к разгадке; это всего лишь зацепка – ключ к тайне, слишком черной, чтобы ее держать на свету. И нужны часы – или даже дни – чтобы дешифровать ужасное послание.

Есть ли у меня это время? Все чаще перед глазами мелькают те черные руки-миражи, и теперь они будто бы даже больше, чем в самые первые свои появления. Никогда, похоже, не отпустят меня эти смутные, нечеловеческие присутствия, слишком быстрые и объемные, чтобы зрение могло их объять. Время от времени гротескные, мимолетные лица и формы, а также материализующиеся портретные двойники возникают передо мной, то и дело смущая и запутывая.

Поистине, есть дикие первобытные тайны земли – их лучше бросить неизведанными и нераскрытыми; ужасные тайны, не имеющие ничего общего с человеком, черные истины, доступные его познанию только ценой потери мира и здравомыслия. Эти истины навсегда делают знающего их чужаком среди себе подобных и заставляют его скитаться в одиночестве по миру.

Точно так же сущи ужасные пережитки вещей, более древних и могущественных, чем человек; вещей, которые кощунственно протянулись из древности в настоящее время, для них всяко не предназначенное; глубоко спящие и еще глубже спрятанные по забытым далям и подземным криптам реликты вне законов разума и причинно-следственных связей, готовые быть разбуженными богохульниками, которые узнают их темные запретные знаки и выведают забытые пароли.

24 апреля

Весь день изучал на чердаке рисунок и шифр к нему. На закате слышал странные звуки – таких прежде не было, идут они, похоже, откуда-то издалека. Прислушавшись, понял, что исходят они со стороны подозрительного крутого холма с кругом вертикально стоящих камней на вершине; он расположен за деревней, на некотором расстоянии к северу от дома. Говорят, от дома к холму и древнему кромлеху[45] на вершине некогда вела тропинка, и я предполагал, что в свое время у ван дер Хайлей было немало поводов пользоваться ею; однако до сих пор я об этом особо не задумывался. Новые звуки похожи на пронзительный дудочный свист с весьма неприятной шипящей нотой – если это и музыка, то точно не для земных ушей. Звуки доносились очень слабо и вскоре стихли, но сам факт их появления заставил меня задуматься – именно в сторону холма уходило длинное северное крыло дома с потайным тоннелем и запертым кирпичным погребом под ним, нет ли здесь какой-то взаимосвязи, которая пока что мне не очевидна?

25 апреля

Обнаружил новую интересную деталь, касающуюся моего заключения в этом доме. Из любопытства прошел к холму – оказалось, что шиповник расступается передо мной, но только в этом направлении. Там есть еще одни полуразрушенные ворота, а среди кустов можно заметить следы старой тропинки. Шиповник растет всюду вокруг холма и частично на склоне, однако на самой вершине, возле вертикальных камней, – только мхи и чахлая трава. Взобрался на холм и провел на нем несколько часов, отметив странный ветер, который, видимо, всегда овевает эти уродливые монолиты и порой будто шепчет что-то таинственное и непонятное, хотя и довольно отчетливо.

Те камни ни по цвету, ни на ощупь совершенно не похожи на что-либо виденное мной раньше. Они не коричневые и не серые – скорее, грязно-желтые с переходом в зеленый; еще они способны отчасти менять свой цвет, подобно кожному покрову хамелеона. Странно, но внешне они похожи на чешуйчатое змеиное тело, а на ощупь неописуемо омерзительны – холодные и влажные, точно жаба или какая-либо рептилия. Возле центрального каменного столба есть окруженное камнями углубление – его назначение мне пока непонятно; возможно, это вход в какой-то давно заваленный колодец или тоннель. Когда я пытался спуститься с холма, направляясь не в сторону дома, то шиповник, как и прежде, преграждал мне путь, однако дорога к дому неизменно оставалась доступной.

26 апреля

Снова сходил на холм. Сегодня вечером шепот ветра слышался гораздо отчетливее; сердитое шипение почти переходило в настоящую речь – глуховато звучавшую, гортанную, с отзвуками дудки, которую я слышал позавчера. После захода солнца на горизонте блеснула вспышка весенней грозы, сопровождаемая почти тотчас же рокочущим гулом в поблекшем небе. Это совпадение сильно встревожило меня: я не мог избавиться от ощущения, что сквозь раскаты грома мне слышатся гортанная дьявольская речь, стенания и злобный хохот. Неужто я начинаю терять рассудок? Или же мое недозволенное любопытство разбудило неведомых чудовищ, дремавших в этом помраченном краю? Совсем скоро наступит Вальпургиева ночь, и что же меня тогда ждет?

27 апреля

Наконец-то мои чаяния осуществятся! Независимо от того, будут ли востребованы моя жизнь, дух или тело, я пройду врата! Прогресс в расшифровке важнейших иероглифов на картине продвигался медленно, но сегодня днем я наткнулся на последнюю подсказку. К вечеру я постиг их значение – и оно применимо лишь одним путем к вещам, с коими я столкнулся.

Под этим домом, погребенный в неуточненном месте, находится позабытый Великий Древний, который укажет мне врата для прохода и снабдит меня утраченными знаками и словами, необходимыми для обряда. Как долго Он пролежал тут погребенным – не забытый разве что теми, кто возводил монолиты на холме, и теми, кто позже отыскал это место и построил этот дом, – не смею и предположить. Несомненно, именно ради Него Хендрик ван дер Хайль прибыл сюда, в Новую Голландию[46], в 1638 году. Миру людей Он неведом, о нем испуганным шепотом говорили лишь те немногие, кто смог обнаружить разгадку, и те, к кому она перешла по наследству. Никто из смертных еще не видел Его – разве что канувшие в небытие колдуны, ранее населявшие этот дом, смогли копнуть глубже?..

Поняв символы, я овладел Семью Канувшими Иконами Ужаса и, кроме того, уразумел неизъяснимые Слова Страха. Теперь, дабы замкнуть круг, мне нужно изречь Заклинание, которое претворит забытого Древнего – Стража Древних Ворот. Я не перестаю дивиться Заклинанию: оно состоит из странных гортанных звуков и сонма дисгармонично звучащих шипящих согласных, оно не похоже по звуку ни на один из известных мне языков, и даже во всей «Книге Эйбона» не сыскать подобного. На закате поднявшись на холм, испробовал прочесть Заклинание вслух; маленький вихрь поднялся у самых моих ног, крутясь-вертясь, будто какая-то живая миниатюрная тварь, полная злобы, а где-то за горизонтом прокатился смутный, зловещий рокот. Он похож на рев зверя мезозойской эры – той заветной поры, когда по миру бродили первобытные ужасы, а в Валузии[47] формировалась культура змеелюдей.

Возможно, я неправильно произношу чужеродные слоги, или же великое Претворение должно произойти только в Вальпургиеву ночь – ведь именно до этого чудовищного шабаша ведьм и держат меня здесь темные силы.

Сегодня утром вдруг показалось, будто я вспомнил, где прежде встречал проклятую фамилию Слейт, – и сердце сдавил страх узнавания.

28 апреля

Сегодня над каменным кругом на холме то и дело появлялись и зависали темные, мрачные тучи. Я и прежде не раз замечал подобное, но сейчас очертания и расположение воспринимаются по-новому. Форма туч причудливо изменилась, они стали похожи на змей и – что удивительно! – на теневые привидения, обитающие в доме. Тучи кружат над древним кромлехом – они ходят хмуро, будто и впрямь обладают злой энергией и преследуют какую-то определенную цель. Я абсолютно уверен, что это из них доносятся злобные монотонные звуки. Покружившись четверть часа, тучи медленно и беспорядочно уплывают – всякий раз на восток, – словно расстроившее ряды войско. Возможно, это и есть те самые дьявольские силы, о которых знал еще Соломон, – те гигантские черные существа, имя которым легион и от чьей поступи содрогается земля?

Разучиваю формулу Заклинания, которое пробудит Безымянное Существо; странный испуг охватывает меня каждый раз, когда я произношу незнакомые слова. Сопоставляя все найденное и прочитанное, я прихожу к выводу: единственное место, где может покоиться Существо, – за железной дверью в подвал. По всей вероятности, за ней открывается тайный ход, ведущий в Домен Древних. Самая безудержная фантазия бессильна предложить облик хранителей, неусыпно – век за веком – таящихся за запертой дверью, питаемых неизвестной пищей. Прежние обитатели дома, вызвавшие их из внутренних пределов Земли, знали их чересчур хорошо, что и подтверждают оставленные ими жуткие портреты и дневники.

Больше всего меня угнетает несовершенство Заклинания. Оно лишь вызывает, но не дает никакой власти над Древним. Разумеется, существуют общепринятые печати и пассы, но помогут ли они против такого Существа? Так или иначе, искушение слишком велико, чтобы считаться с опасностью, и даже пожелай я отступиться – неведомая сила все равно велит мне двинуться дальше. И все ж замок в подвале слишком прочен, чтобы взломать его. Несомненно, ключ хранится где-то поблизости, но до шабаша почти не остается времени. Немедленно приступаю к тщательным поискам. Надеюсь, мне хватит мужества отпереть ту дверь… кто знает, что по-настоящему ждет за ней.

Позже

Последние пару суток я избегал подвала, но сегодня ближе к вечеру снова спустился туда. Он поначалу встретил меня полной тишиной, но через пять минут за железной дверью снова послышались угрожающие шаги и бормотание. На этот раз они были громче и куда страшнее, чем ранее, а скользящий звук, сообщавший о присутствии чего-то крупного и змееподобного, перешел в скрип туго сведенных вместе, напряженных витков – как если бы тварь, собравшись гармошкой, силилась выбить дверь и добраться туда, где я стоял. Когда шумы усилились и стали звучать всё более зловеще и угрожающе, сквозь них начали пробиваться те адские и неопознаваемые отзвуки, которые я слышал во время моего второго посещения подвала, – похожие на далекое эхо грома из-под высоких сводов. Однако теперь их громкость возросла во сто крат, а тембр наполнился новыми и ужасающими обертонами – такими, что не под силу любой звериной гортани. Еще раз я спрашиваю себя: достаточно ли я смел, чтобы отомкнуть замок и встретить натиск того, что таится за дверью?

29 апреля

Ключ найден. Разыскал его днем в запертой комнате – лежал под ворохом истлевшего белья в ящике старинного письменного стола, словно его там поспешно пытались спрятать. Был завернут в ветхую газету за 31 октября 1872 года, под которой была еще одна облатка – по-моему, сушеная кожа какого-то неизвестного пресмыкающегося, – вся в надписях на вульгарной латыни, сделанных тем же неразборчивым почерком, что и в найденных мною дневниках. Как я и предполагал, замок и ключ оказались гораздо древнее самого погреба. Старый Клэс ван дер Хайль приготовил их для чего-то такого, что собирался сделать сам или поручить потомкам; а за сколько веков или тысячелетий до его рождения они созданы – подсчету не подлежит. Вот что было написано на куске кожи.

Таинства неизбывных и чуждых Древних, чьи слова несут весть о том неведомом, что было до явления человека – о том, что ведать смертному не должно, – я никогда не разоблачу. В дальнем краю без края и дали, во граде стовековом Йан-Хо, побывал я во плоти – единственный из рода людского. Там я обрел и унес с собой то, что с радостью потерял бы, понеже теперь оное невозможно. Я узнал, как связать воедино то, что лучше было бы не связывать, и как извлечь из недр земных Того, кого разумнее было бы не будить и не извлекать. То, что послано следовать за мной, не упокоится, покуда я, или кто после меня, не откроет и не претворит того, что должно быть открыто и претворено.

Не освободиться мне впредь от того, что пробудил я и увлек за собой, ибо так сказано в «Книге Сокрытого». То, что я жаждал обрясть, обвило меня всем своим гнусным существом, и, если моей жизни не хватит, чтобы исполнить наказ, будет оно поступать так с моими потомками, яко рожденными, так и не родившимися, – до той поры, покуда свое не возымеет. Странными могут быть их сделки, непотребным – содействие, которое они потребуют себе пред концом грядущим. В земли неведомые и туманные до́лжно отправиться ищущим, и для внешних Стражей надлежит построить обиталище.

Се есть ключ к замку, данному мне в неизбывном и заповедном городе Йан-Хо; этот замок либо я, либо кто из моего колена должен установить будет на преддверие Тому, Кого Надобно Обрясть. И пусть Владыки Йаддита поддержат меня – или кого еще – в час, когда надобно будет сомкнуть замком оным створки или повернуть в замке оном ключ.

Таким было послание, содержание которого показалось мне удивительно знакомым. Сейчас, когда пишу эти строки, ключ лежит на столе передо мной. Со смешанным чувством страха и непонятного восторга я пытаюсь подобрать слова, чтобы описать его. Как и замок, он отлит из того же неизвестного металла зеленоватого цвета; оттенок его вернее всего сравнить с позеленевшей от времени медью. Замысловатый, непривычный вид бородки не оставляет сомнений относительно замка, который отмыкает этот ключ. Ручка стилизована под фантастическую, нечеловеческую фигуру, точные очертания и изначальный облик которой теперь уже не определить.

Когда я беру этот ключ в руки, даже ненадолго, то чувствую, что холодный металл живет неземной, дьявольской жизнью: в нем что-то бьется и пульсирует, но слишком слабо – просто так не распознать. Под фигурой выгравирована стершаяся за многие века надпись, выполненная все теми же колдовскими, похожими на азиатские, иероглифами – мне они уже хорошо знакомы. Я прочитал только первые слова – «сокрыто мщение мое», – а затем текст становится вовсе неразборчивым. Роковое совпадение по времени: сегодня я нашел ключ, а завтра ночью наступает чертова суббота. Но вот что удивительно: среди всех этих страшных ожиданий меня все больше и больше тревожит фамилия Слейт. И почему я должен бояться того, что она окажется как-то связана с семейством ван дер Хайль?

Канун Вальпургиевой ночи – 30 апреля

Час пробил. Вчера вечером я вышел на улицу и увидел на небе зловещее зеленоватое сияние – все тот же отвратительный змеиный свет, который проступал в глазах и под кожей на портретах в галерее, на чудовищном замке и ключе, в жутких каменных кругах на пике холма и где-то в самых потаенных уголках моего сознания. Слышался резкий, свистящий шепот, похожий на завывания ветра вокруг зловещего кромлеха. Из холодного эфира что-то громко твердит мне: «Подходит время». Это дурной знак, но мне смешны собственные страхи. Разве не на моей стороне мощные чары и Семь Канувших Икон Ужаса – такие силы, что способны всяческую тварь из этого мира и миров внешних подчинить и заставить себе кланяться? Ни к чему колебаться.

Небо необычайно потемнело, словно перед ужасной бурей – еще сильнее той, которая разразилась в мой первый вечер здесь, почти две недели назад. Со стороны деревни (а до нее чуть меньше мили) доносится странный, необычный ропот. Как я и предполагал, вся местная голытьба посвящена в тайну шабаша ведьм и ждет его начала на вершине холма. В доме сгущаются тени. Ключ лежит передо мной и мерцает в темноте зеленоватым светом. В подвал я пока не спускался: лучше повременить, чтобы все эти звуки – шорохи, ропот, приглушенные раскаты далекого грома, гулкие шаги – не лишили меня присутствия духа перед тем, как я открою роковую дверь.

С чем я столкнусь и что мне предстоит сделать – об этом у меня есть только очень смутное представление. Меня ожидает что-то в самом погребе – или же придется углубиться в подземелье? Я еще не все понимаю… и не все стремлюсь понять, несмотря на растущее, необъяснимое и очень неприятное ощущение, что я некогда уже был знаком со страшным домом. Взять хотя бы тот ход, что ведет из запертой комнатки куда-то вниз. Мне кажется, я знаю, почему крыло дома, где расположен погреб, направлено в сторону холма.

6 часов вечера

Из выходящих на север окон могу видеть вершину холма, и на ней – жителей деревни. Похоже, те не замечают близящейся бури, продолжая копать возле большого центрального каменного столба. По-моему, они трудятся как раз там, где находится обрамленное камнями углубление вроде входа в давно заваленный тоннель. Что же будет дальше? В какой мере эти люди соблюдают древние ритуалы, связанные с шабашем ведьм в Вальпургиеву ночь? Ключ жутко сияет, и это уже точно не кажется мне. Решусь ли я употребить его так, как надлежит?

Еще один факт сильно встревожил меня: лихорадочно просматривая книги и короба с фамильными документами в библиотеке, я вдруг наткнулся на более полный вариант имени, столь терзавшего мою память последнее время: Тринтия, жена Эдриана Слейта.

И это имя – Эдриан – подводит меня к тому, чтобы вспомнить все.

Полночь

Ужас выпущен на волю, но я не должен поддаваться слабости. Дьявольски, неистово разразилась буря, и молния трижды ударила в холм, а эти безобразные деревенские жители по-прежнему сгрудились в пределах каменной ограды кромлеха. Могу видеть их, поскольку вспышки молний почти непрерывны.

Силуэты больших, поставленных вертикально камней зловеще вырисовываются на горизонте, источая тусклый зеленоватый свет, отчего их видно даже тогда, когда нет молний. Раскаты грома глушат, и чудится, будто что-то отвечает им невесть откуда. Пока я писал эти строки, язычники на пике холма принялись петь, завывать и что-то выкрикивать, убого репетируя древний ритуал. Дождь льет как из ведра, но они, не обращая внимания, прыгают и визжат в каком-то дьявольском исступлении: «Йа! Шаб-Ниггурат! Черная Коза и ее Легион Младых!»

Однако страшнее всего сейчас в доме. Даже находясь на втором этаже, я слышу в подвале гулкие шаги, бормотание, шуршание, приглушенные раскаты далекого грома в том самом погребе. Они мешают мне вспомнить кое-что – имя Эдриана Слейта странным эхом отдается в моем мозгу. Зять Дирка ван дер Хайля – и его дочь, внучка старого Дирка и правнучка Аваддона Кори…

Позже

Господи, вспомнил наконец, где видел это имя. Вспомнил – и дрожу. Все пропало…

Левой рукой судорожно сжимаю ключ, и он теплеет. Порой что-то непонятное бьется и пульсирует в нем до того отчетливо, что я почти чувствую, как сталь оживает и шевелится. Ключ попал сюда из Йан-Хо для чудовищных дел, а ужасный долг их свершения теперь на мне – я слишком поздно понял, что малая толика крови ван дер Хайлей, смешавшись с кровью Слейтов, досталась моим предкам и течет теперь в моих жилах. Остатки мужества покидают меня; нет уже и прежнего любопытства. Я знаю, точно знаю, какая кошмарная бездна уготована мне за этой железной дверью. А если Клэс ван дер Хайль действительно был одним из моих предков – неужели его неслыханный грех должен искупить я?

Но я не хочу – клянусь, не хочу!..

(Дальше почерк становится менее разборчивым)

Слишком поздно – уже не сбегу – спасения нет – черные лапы материализуются – вот-вот сволокут вниз, в подвал…

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ написан Лавкрафтом совместно с Уильямом Ламли в октябре 1935 г. и опубликован в феврале 1938 г. в журнале “Weird Tales”. Сохранившийся черновик Ламли свидетельствует о том, что Лавкрафт оставил лишь несколько общих положений сюжета и полностью переписал весь текст.

Упокоение

В мирных, по смерти хотя бы, пристанищах да отдохну я.

Вергилий, «Энеида» (книга VI, строка 371)[48]

Так как события, о коих пойдет здесь речь, изолировали меня от общества в приюте для умалишенных, я прекрасно осознаю, что мало кто из читателей сочтет мой взгляд на вещи адекватным. К сожалению, люди по большей части обретаются в слишком тесных рамках умозрения – и потому не могут с мерилом терпения и ума подойти к определенным видам восприятия, доступным лишь немногим сверхчувствительным индивидам. Все, что лежит за гранью обыденного опыта, люди отметают. Те из них, кто обладает большей ученостью, знают: кардинального различия между реальным и ирреальным нет – все вещи кажутся такими, какими мы видим их, благодаря тончайшему психофизическому инструментарию, который у каждого свой. Но прозаический материализм масс воспринимает ясновидцев, чей ум проникает за завесу очевидного эмпиризма, как сумасшедших, требующих лечения.

Меня зовут Джервас Дадли. С ранних лет я был фантазер и мечтатель. Достаток семьи избавлял меня от необходимости заботиться о хлебе насущном, а мой темперамент не способствовал единению со сверстниками, чьи развлечения мне казались глупыми, вот я и отпускал свой разум гулять в мирах, отделенных от мира зримого. Юные годы я тратил на чтение малоизвестных книг и прогулки в окружавших родительский дом полях и рощах. Не думаю, что открывшееся мне в тех томах и увиденное в тех полях и рощах совпадает с тем, что видели там мои сверстники, но сказать нечто большее – лишь подтвердить все те жестокие наветы на мой интеллект, которые порой слышу из перешептываний обслуги вокруг меня. Мне достаточно рассказать о событиях, не анализируя причины.

Да, между собой и зримым миром я провел границу – но ни одному человеческому существу не удавалось еще отрешиться полностью от себе подобных, погрузиться в полное одиночество. Урезая общение с живыми, человек неизбежно обращается к чему-то вовсе не живому – или уже не живому.

Рядом с моим домом находилась необычная лесистая лощина, в сумеречных глубинах которой я проводил бо́льшую часть своего времени – читая, думая, мечтая. На поросших мхом склонах были сделаны мои первые детские шаги, а вокруг гротескно искривленных ветвей дубов, что росли там, были сплетены паутины моих первых незрелых фантазий. Я назначал свидания дриадам и частенько наблюдал за их исступленным танцем в боровшихся за право светить лучах убывающей луны… но об этих вещах я не должен теперь говорить. Расскажу лишь об одинокой гробнице в самых темных зарослях на склоне холма – заброшенной гробнице Хайдов, древнего и возвышенного рода, последний прямой потомок которого нашел упокоение в ее черных недрах за много десятилетий до моего рождения.

Эта гробница была сделана из гранита – заветрившегося, обесцвеченного туманами и переходящей из поколения в поколение сыростью. Ее высекли в склоне холма, и снаружи виднелся лишь вход в нее. Дверью служила тяжелая и неприступная каменная плита на ржавых петлях, зловеще приотворенная, вся в оковах тяжелых цепей и запоров, в соответствии с неприглядными обычаями полувековой давности. Приют нескольких поколений, венчавший собой когда-то похоронный склон, не так давно стал жертвой пожара, возникшего от удара молнии. О той разразившейся посреди ночи грозе, уничтожившей фамильный особняк, все старожилы округи рассказывали тихими тревожными голосами, намекая на то, что была она «проявленьем гнева Божьего». Эти слова и интонация, с которой их произносили, с годами укрепили во мне и без того сильный интерес к гробнице, укрывшейся за лесом. Как оказалось, пожар тот забрал лишь одну жертву.

Когда последнего из Хайдов хоронили в этом тихом тенистом месте, урну с прахом привезли из далекого чужеземья, куда семья перебралась, когда особняк сгорел дотла. И никого не осталось здесь ныне, кто мог бы принести цветы ко входу в погребальную камеру, и едва ли кто осмеливался задержаться в гнетущих сумерках, будто бы всегда окружавших гробницу, льнувших к ее увлажненной росой тверди.

Никогда не забыть мне тот день, когда я впервые набрел на этот неприметный чертог смерти. Стояла середина лета, и алхимические начала природы превращали пейзажи леса в одну яркую, практически однородную массу зелени; эти моря шелестевшей мокрой листвы и едва уловимые запахи почвы и трав пленили мои чувства. В такой обстановке разум теряет перспективу; время и пространство кажутся нереальными, и эхо забытого доисторического прошлого настойчиво бьется в очарованном сознании. Я весь день бродил по ложбине, в таинственной роще, думая о том, о чем не следует думать, и беседуя с вещами, коим нельзя давать имена. В свои десять лет я видел и слышал много чудес, неизвестных большинству, и в некоторых отношениях был поразительно зрел. Когда, пробираясь меж двух кустов дикого шиповника, я внезапно наткнулся на вход в гробницу, то даже не понял, что именно обнаружил. Темные гранитные глыбы, странно приоткрытая дверь и ритуальная резьба над аркой не вызвали у меня никаких ассоциаций скорбного и жуткого характера. О могилах и гробницах я знал и воображал многое, но из-за своего своеобразного темперамента был огражден от всякого контакта с церковными дворами и кладбищами. Странный каменный куб на лесистом склоне был для меня лишь источником интереса и размышлений; и его холодное, сырое нутро, в которое я тщетно заглядывал через щелочку, не намекало мне на смерть и траур. Но именно в то мгновение любопытства и оформился безумный нелогичный порыв, приведший меня к заточению в этом аду.

Понукаемый, верно, голосом какого-нибудь безымянного лешего, я решил во что бы то ни стало попасть внутрь. Пока не начало смеркаться, я изучал тяжелые ржавые цепи, искал в них уязвимости, даже пытался протиснуть свое тщедушное тело в имевшуюся щель – но все безрезультатно. Любопытство сменилось остервенением – возвращаясь в сгущавшихся сумерках домой, я поклялся сотне богов местных рощ, что любой ценой пробьюсь в черные холодные недра, казалось, взывавшие ко мне. Седобородый врач, ежедневно навещавший меня в палате, обмолвился при визитерах, что клятва та и ознаменовала начало зловещей мономании[49], но в этом я доверюсь своим читателям – пусть сперва выслушают всю историю, а уж после рассудят сами.

Месяцы, последовавшие за моим открытием, прошли в тщетных попытках взломать сложный висячий замок приотворенной гробницы и в тщательно взвешенных расспросах о природе и истории сооружения. Имея от роду восприимчивые ум и слух, я многое узнал; врожденная скрытность заставляла меня никого не посвящать в свои дела и планы. Здесь, возможно, стоит отметить, что я вовсе не был удивлен или напуган, узнав о том, что именно нашел. Мои довольно оригинальные представления о жизни и смерти заставили меня смутно ассоциировать влагу на граните с проявлением телесной жизни; и я чувствовал, что знатное семейство сгоревшего особняка неким образом все еще живо в каменном сооружении, которое я стремился исследовать.

Невнятные рассказы о странных традициях семейства и о распутствах, что его члены некогда учиняли в просторных залах особняка, пробудили во мне удвоенный интерес к гробнице, перед дверью которой я просиживал часы каждый день. Однажды я сунул руку с зажженной свечой в оставленную дверью щель, но ничего не увидел, кроме пролета мокрых каменных ступеней, ведущих вниз. Смутно улавливаемый запах, поднимавшийся оттуда, и отталкивал, и завораживал меня. Я чувствовал, что уже обонял его раньше, в былом, далеко за гранью всех воспоминаний – и даже за пределами моего пребывания в собственном теле.

Через год после того, как впервые увидел гробницу, я наткнулся на одну ветхую книгу – перевод «Жизнеописаний» Плутарха[50]. Я выудил ее из заплесневелой коробки на чердаке моего дома. Читая «Жизнь Тесея», я был очень впечатлен одним отрывком, повествующим о большом камне, под которым юного героя ждали судьбоносные артефакты – ждали того момента, когда он повзрослеет в достаточной мере и сумеет сдвинуть огромный груз. Эта легенда развеяла мое самое горячее нетерпение войти в гробницу, ибо она заставила меня почувствовать: время еще не пришло. Позже, сказал я себе, я приумножу силу и ум – и тогда одолею тяжелую дверь в цепях; а пока не зазорно и подчиниться судьбе.

Соответственно, мои бдения у промозглого склепа стали менее настойчивыми; я начал уделять время другим, хотя и столь же странным занятиям. Иногда я вставал по ночам, тихо выскальзывал из дома и прогуливался по кладбищам, от вида которых меня так берегли зачем-то родители. Что я там делал – не могу сказать, потому что уже не столь уверен в реальности некоторых вещей; но знаю, что на следующий день после такой ночной прогулки я часто удивлял окружающих своим знанием полузабытых, погребенных весом многих поколений фактов. Именно после одной такой ночи я потряс общественность странным рассказом о похоронах богатого досточтимого сквайра Брюстера, видного деятеля нашего края, погребенного в 1711 году, чей сланцевый надгробный камень с выгравированным на нем «Веселым Роджером» уже почти совсем рассыпался. Со странной горячностью я поклялся не только в том, что гробовщик Гудман Симпсон обидел усопшего, украв у того башмаки с серебряными пряжками, шелковые чулки и атласное платье перед положением во гроб, но и в том, что сам сквайр, погребенный в летаргическом сне, дважды перевернулся в гробу под могильным холмом на следующий же день после похорон.

Но желание попасть в гробницу никогда не оставляло меня и даже было подстегнуто негаданным генеалогическим открытием: мои собственные предки по материнской линии имели некоторую связь с якобы прервавшимся родом Хайдов. Крайний по линии моего отца, я также являлся последним представителем той более старой семьи с ее наследием мрачных тайн. Уверившись, что гробница принадлежит мне, я с пламенным нетерпением ждал того времени, когда смогу миновать каменную дверь и по скользким каменным ступеням сойти в темноту. Теперь у меня вошло в привычку очень внимательно вслушиваться, стоя у приоткрытого входа в склеп; этим странным бдениям я отводил свои любимые часы полуночной тиши. В честь совершеннолетия я расчистил небольшую поляну в зарослях перед облепленным лишайником навесом холма, дав окрестной растительности вымахать вокруг площадки и создать подобие стен и крыши лесной беседки. Эта беседка была моим храмом, запертая дверь – моим святилищем, и здесь я, бывало, лежал, распростершись на мшистой земле, думая о необычайном и заставая странные грезы наяву.

Ночь первого откровения была душной. Я, должно быть, устало прикорнул, так как смутно припоминаю, будто разбудили меня голоса. Об их интонациях и звучании я не решаюсь говорить – как, впрочем, и об их тембре, – но могу сказать, что прослеживались особые отличия в вокабуляре, произношении, в самой манере изъясняться. Казалось, всяк оттенок новоанглийского говора, от грубоватого слога колонистов-пуритан до хлесткой риторики пятидесятилетней давности, был представлен в той призрачной беседе, хотя все это пришло мне на ум позже. В тот момент моим вниманием завладело иное явление, столь мимолетное, что я не стану настаивать на его истинности: с моим пробуждением, как мне показалось, в гробнице кто-то спешно задул огонек.

Увиденное не изумило меня и не отпугнуло, но той ночью я переменился навсегда и безвозвратно. Вернувшись домой, я направился прямиком к неприметному ветхому ларю на чердаке – и из него извлек ключ, коим на следующий день с легкостью отпер дверь, так долго казавшуюся серьезной и едва ли преодолимой преградой.

Тусклый угасавший день благословил мое вхождение в погребальные покои склона. Делая шаг за шагом, я дрожал, и сердце мое билось с неописуемым ликованием. Затворив за собой дверь, я начал спускаться по сырым ступеням при свете единственной свечи – и вдруг подумал, что знаю этот путь; пускай свеча коптила в удушавшем зловонии этого места, я, напротив, странным образом чувствовал себя отлично в затхлой атмосфере склепа. Оглядевшись, я обнаружил множество мраморных плит с гробами или их останками; если одни с виду казались почти новыми, другие распались, оставив серебряные ручки и сцепки в насыпях серого праха. На одной табличке я прочел имя сэра Джеффри Хайда, который приехал из Сассекса в 1640 году и умер здесь несколько лет спустя. В заметной нише стоял один довольно хорошо сохранившийся незанятый гроб, отмеченный единственным именем, которое вызвало у меня и улыбку, и дрожь. Дикий импульс велел мне взобраться на широкую плиту, затушить свечу и примерить деревянный камзол.

Под серые очи рассвета я, пошатываясь, явился… Развернувшись к моей желанной двери, я учтиво поклонился на прощание и запер ее на все цепи. Юность моя закончилась, хотя всего двадцать один раз зимние холода успели проморозить мое бренное тело. Рано поднявшиеся поселяне, встречавшиеся мне по дороге домой, странно поглядывали на меня, дивясь откровенно пьяному виду парня, известного в округе отшельническими манерами и трезвостью. Попасться на глаза родителям я рискнул лишь после долгого освежающего сна.

С тех пор я каждую ночь посещал гробницу, видя, слыша и делая вещи, о которых не должен рассказывать никогда и никому. Моя речь, всегда чутко реагировавшая на окружающую языковую среду, подверглась заметным метаморфозам. Вскоре уже ни от кого не укрывался архаизм моих формулировок, а также странная наглеца и дерзость, каких никогда за мной не водилось. Став вести себя этаким бонтонным молодым человеком, я изрядно озадачивал тех, кто знал меня добровольным затворником. Моему прежде молчаливому языку вдруг стали подвластны и воздушная грация Честерфилда, и богоборческий цинизм Рочестера. Я повадился проявлять особую эрудицию, абсолютно не связанную с теми отвлеченными монашескими штудиями, коими увлекался в юности; я испещрял форзацы своих книг с ходу сочиненными остротами в рифму – в стиле эпиграмм Гея, Прайора[51] и прочих жизнерадостных остроумцев-рифмачей августинской литературы[52]. Однажды утром, за завтраком, я едва не накликал на себя беду, продекламировав явно нетрезвым голосом удалую застольную песнь восемнадцатого века – такую ни в одной книге о той эпохе не сыскать, – наполнив каждое слово и каждый жест георгианским плутовским пафосом:

Сомкните ряды, мои ратники. Элем

Зальем ощущенье того, что стареем,

На каждой тарелке пусть высятся яства,

Хозяйка! Еды! Погуляем по-братски!

Наполни нам чаши.

Житье быстротечно,

Коль смерть нас возьмет, нам не выпить уж вечно!

От пьянки Ана́креон кровью налился,

Но что здесь дурного, коль он веселился?

Рази меня гром! Как же трезвость уныла!

Мы все – костьми белыми! – ляжем в могилу,

Так смысл жить трезво,

Коль рано иль поздно

Вино иль враги нас снесут на погосты?

Пускай нас винят в разудалой попойке —

То зависть грызет! По ту сторону стойки

Всегда обнаружим мы важность и прок…

Хозяйка, вскрывай-ка скорей погребок!

Поди ко мне, Бетти,

Подставь свою щечку,

В аду нет такой вот хозяйкиной дочки!

Наш Гарри, юнец, хоть и правит осанку, —

Под лавкой ему возлежать спозаранку!

Но чаши наполним – и всё как сначала:

Под лавкой, то верно, нет смерти оскала!

Пусть пьянство и грех,

Мы выпьем – за всех,

Ведь там, под землею, утихнет наш смех!

Обвил меня змий! Не могу и шагнуть!

Домой уж едва ли сыщу верный путь.

Хозяйка! Пусть Бетти извозчика свистнет.

На счастье, супруги не видно и близко…

Так дайте ж мне руку —

Я навеселе,

Но счастлив, покуда не предан земле!

Примерно в то же время я начал бояться огня и молний. Прежде я был к ним скорее безразличен, зато теперь они будили во мне ужас без очевидной причины, и всякий раз, как небеса загорались электрическим огнем, я искал спасения в укромных местах. Днем моим излюбленным укрытием служил подвал в развалинах сгоревшего поместья – там я любил воображать, как он был обставлен изначально. Однажды я случайно напугал деревенского жителя, уверенно приведя его в этот тайник, о существовании которого он, как оказалось, не знал – место было скрыто от глаз, а дорогу к нему позабыло уже не одно поколение.

В конце концов наступил тот несчастливый момент, когда родители, встревоженные переменами в поведении и внешнем виде своего единственного сына, имея притом самые добрые намерения, стали прилагать все усилия, чтобы следить за каждым моим шагом. Это грозило разразиться бедой. Я никому не говорил о своих посещениях гробницы, ревностно храня секрет с самого детства. Теперь же настала эра осторожности – я устроил хитроумный лабиринт в лесной ложбине, чтобы сбить с толку возможных преследователей. Ключ от гробницы я повесил на цепочку, надетую на шее, – и никогда не выносил из склепа ничего, что могло показаться подозрительным или привлечь к моей персоне нежелательное внимание.

Однажды утром, после очередного ночного бдения, я закреплял цепь на двери не слишком твердой рукой – и вдруг увидел в кустах неподалеку испуганное лицо соглядатая. Сомнений не было: приют мой найден, объект ночных визитов раскрыт. Человек тот не вышел ко мне, и я поспешил домой, надеясь послушать, что он сообщит моему измученному заботами отцу. Все ли временные пристанища, кроме того, что скрыто за оцепленной дверью, ведомы окружающим? Вообразите мое изумление, когда я услышал, как шпион осторожным шепотом поведал, что я провел ночь не в гробнице, а возле входа в нее, глядя на дверь полузакрытыми глазами сомнамбулы. Судя по всему, некая сверхъестественная сила, будучи на моей стороне, навела на него морок.

Осмелев от этого покровительства, я возобновил посещения гробницы – в полной уверенности, что никто не увидит, как я туда проникаю. Целую неделю я от души наслаждался частым пребыванием в веселой компании мертвецов, которых не должен и не хочу здесь описывать, как вдруг случилось то, что привело меня в сие ненавистное обиталище грусти и однообразия.

Мне не следовало уходить из дома в ту ночь, ибо в воздухе трепетало предчувствие грозы, погромыхивал гром в свинцовых тучах, дьявольское свечение поднималось от топи на дне ложбины. Зов мертвых тоже показался мне иным: не из гробницы он прозвучал, но из обугленных руин подвала на гребне холма. Оттуда могущественный демон поманил меня своим незримым перстом, когда я вышел из рощи на голый участок перед развалинами. При неясном свете луны я был одарен новым видением.

Особняк, исчезнувший с лица земли столетие назад, вновь вознесся во всем своем великолепии перед моим восторженным взором. Все его окна были ярко, почти что слепяще освещены. По длинной подъездной аллее к нему двигались экипажи бостонской знати, обгоняя толпы гостей в изысканных и напудренных париках, шедших пешком из окрестных особняков. Я слился с этой толпой, хотя и понимал, что отношусь к хозяевам, а не к гостям. В огромном зале гремела музыка, слышался смех, в бокалах с вином играли яркие блики от тысяч свечей. Иные лица были мне знакомы… мне следовало бы знать их лучше, если бы смерть не поглотила их и печать разложения не легла бы на их останки. В этой бурной, гулящей, беззаботной толпе я ощутил себя свободным от каких бы то ни было норм приличия. Веселое богохульство потоками лилось с моих губ; своими шокирующими выходками я нарушал и Божьи заповеди, и законы, писанные людьми, и правила, установленные самой Природой. Внезапно раскат грома, перекрывший даже шум гульбы, расколол пространство над нашими головами и заставил примолкнуть от страха даже самых смелых в этой озорной компании. Дом наполнили красные языки пламени и обжигавшие потоки раскаленного воздуха. Все участники этого странного шабаша, охваченные паникой от свалившегося на их головы несчастья, бегством спасались в ночи – и теперь уж точно я остался один, пригвожденный к месту унизительным страхом, равного которому прежде никогда не испытывал. И почти сразу к одному страху добавился другой: сожженный заживо дотла, развеянный четырьмя ветрами, я, может статься, так и не найду упокоения в гробнице Хайдов! А разве тот гроб не был приготовлен для меня? Разве я не имел права коротать вечность в компании потомков сэра Джеффри Хайда? Имел! Так пусть же смерть взыщет с меня эту бренную плоть, ибо дух мой так и не обрел упокоения в череде воплощений, черной цепью связавшей века! Но тогда и я взыщу со смерти, и раз судьба мне погибнуть в геенне огненной, то труп мой да упокоится там, в алькове склепа, и нигде более! Быть тому – ибо так восхотел Джервас Хайд, не пожелавший разделить тоскливую участь Палинура[53]!

Когда призрак горящего дома истаял, оказалось, что меня скрутили двое – тот подлец, что шпионил за мной из кустов, и еще кто-то незнакомый. Я яростно кричал на них и изо всех сил рвался на свободу. Дождь разил с небес плотными струями, на юге сверкали молнии, и прямо над нашими головами слышались раскаты грома. Я продолжал громко требовать, чтобы меня погребли в склепе Хайдов, а рядом стоял мой отец, ужасно постаревший в своем горе; он приказал этим псам обходиться со мной осторожнее. Черная круглая отметина на полу, кажется, осталась после угодившего сюда разряда, и на этом месте толклись селяне, ставшие очевидцами случившегося: с фонарями в руках они искали маленькую шкатулку старинной работы, которую на мгновение высветила молния.

Поняв тщетность своих попыток вырваться, я перестал изворачиваться и устремил взгляд на этих искателей сокровищ. Шкатулка, замочек которой был вскрыт ударом молнии, выкорчевавшей ее из земли, содержала много любопытных старых бумаг и ценностей. Меня заинтересовал лишь один предмет: фарфоровая миниатюра молодого человека в красиво завитом парике с косицей. Его лицо было точной копией моего – или по меньшей мере лицом моего утерянного брата-близнеца.

На другой день меня заточили в эту комнату с решетками на окнах. Но я узнавал обо всем, о чем хотел, от старого прямодушного Хирама – слуги, сопереживавшего моей юности и, подобно мне, ценившего упокоение. То, что я осмелился поведать о пережитом мною во склепе, у остальных вызывало лишь снисходительные улыбки. Отец, часто навещающий меня, уверяет, будто я никак не мог проникнуть туда, и божится, что к ржавому замку не прикасались, наверное, уже полвека. Он сам все проверил и убедился; утверждает даже, будто в поселке все знали о моих кладбищенских приключениях и следили за мной, пока я спал снаружи, с полузакрытыми глазами, устремленными на приотворенную дверь. Этим утверждениям я не могу противопоставить никаких вещественных доказательств, ибо ключ от замка пропал в ту страшную ночь, когда меня схватили. Отец не придает значения и моим необычным познаниям о прошлом, заимствованным из встреч с мертвецами: он считает их почерпнутыми из старинных книг фамильной библиотеки. Если бы не старый мой слуга Хирам, я бы и сам полностью уверился в своем безумии.

Но Хирам, верный до конца, посоветовал открыть людям мою историю – или по крайней мере ее часть. Неделю назад он отпер замок, снял с двери цепь и с факелом спустился во мрачные недра гробницы. На мраморном постаменте в алькове он увидел гроб – старый, но пустой; на потускневшей от времени табличке на нем значилось только имя: ДЖЕРВАС. Значит, тот деревянный камзол – по мне; и в том склепе мне все же обещан вечный покой.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Лавкрафт написал этот рассказ в двадцать семь лет (в 1918 г.), находясь под впечатлением от творчества Эдгара По, в частности от «Падения дома Ашеров», а также от легенд об Арденском лесе и европейском Шварцвальде. Английская готическая литература часто описывает «поляны фейри» и «зачарованные леса», и в данной истории Лавкрафт уверенно следует ее канонам, вплетая троп о феях, совращающих юношу, в классическую канву истории о «нехорошем захоронении». Известно, что в религии Древнего Египта был популярен обряд, когда человек спал в склепе или крипте, чтобы в состоянии сна отправиться в мир духов и повстречаться с усопшими, а также повидать могущественных демонов или даже богов. Сюжет произведения содержит многие детали из древнеегипетского мифа о жреце Хонсуемхебе и беспокойном духе, который требовал восстановления своей разрушенной гробницы.

Ньярлатхотеп

Ньярлатхотеп – Крадущийся Хаос… Я – последний, и я изреку в чуткую пустоту…

Не помню точно, когда это началось – несколько месяцев тому назад, кажется. Всеобщая напряженность достигла ужасных высот. К череде политических и социальных потрясений добавилось странное, мрачное предчувствие ужасающей физической опасности; опасности широко распространенной и всеобъемлющей, такой, какую можно представить только в самых диких ночных фантазиях. Я помню, что люди ходили с бледными и встревоженными лицами и шептали остережения и пророчества, которые никто не осмеливался сознательно повторить или признать услышанными. Над нашим миром гнетуще довлело чувство непомерной вины, и из межзвездных бездн на него обрушивались холодные потоки, от коих люди на неосвещенных пустырях обращались в дрожь. Времена года отреклись от привычной очередности – осень дышала адской жарой, и все мы чувствовали, что мир – а может статься, и вся Вселенная – переходит из-под контроля известных богов или сил в руки богов или сил абсолютно неизведанных.

И именно тогда Ньярлатхотеп покинул Египет. Кто он такой, никто не мог сказать, но в нем текла древняя первобытная кровь, и обликом он был подобен фараону египетскому. Только завидев его фигуру, феллахи безотчетно падали ниц. Он утверждал, что восстал сквозь тьму двадцати семи веков и что слуху его открыты пульсации космоса и послания иномирных далей. В наиболее пресыщенные цивилизацией земли направил свои стопы Ньярлатхотеп, смуглый, стройный и зловещий. Он приобретал плоды наук, детища стекла и металла, дабы объединением их сотворить еще более причудливый инструментарий; он вообще много и охотно говорил о науках – об электрофизике, психологии – и устраивал показы мощи своей, заставлявшие зрителей лишаться дара речи и приумножавшие его славу безмерно. Передавая славу Ньярлатхотепа из уст в уста и советуя другим увидеть его своими глазами, люди безотчетно трепетали – ведь там, куда прибывал Ньярлатхотеп, покоя больше не было. Ранние часы оглашались перепуганными воплями вовлеченных в кошмар сновидцев; никогда дотоле истошный крик не был столь значимой общественной проблемой. Ныне же верховоды почти жалели, что не могут запретить сон в предрассветные часы, дабы вопли городов не взвивались до самой луны, бледной и жалостливой, чье сияние мерцало на зеленых водах, скользящих под мостами, и старых шпилях, рушащихся на фоне болезненного неба.

Я помню, как Ньярлатхотеп навестил и мой город – великий, древний, ужасный город бесчисленных преступлений. Мои друзья рассказывали мне о нем, о том, как увлекательны и заманчивы его откровения, и я сгорал от нетерпения познать его таинства. Говорили, будто то, на что способен был тот египтянин, впечатляло превыше самых лихорадочных моих фантазий. Проецируемое им на экраны в темных залах сулило такое будущее, о котором никто, кроме Ньярлатхотепа, не отваживался пророчествовать, и искристый ореол пророка изымал у зрителей то, что доселе никем изъято не было, что находило отражение лишь в глазах людских. И я повсюду слышал намеки, что тем, кто знаком стал с Ньярлатхотепом, открылись зрелища, недоступные для всех прочих.

Стояла жаркая осень, и я в беспокойном людском потоке шел узреть Ньярлатхотепа – сквозь духоту ночи, ввысь по бесконечной лестнице, в тесную залу. И на затененном экране увидел я фигуры в капюшонах среди руин и желтые злые лица, выглядывавшие из-за павших обелисков. Увидел я, как мир борется с тьмою; с волнами разрушения, что возникали в недрах космоса и омывали тускнеющее, остывающее солнце, разбиваясь о рифы планет. И вдруг – искры, мириады искр зловещими нимбами повисли над головами зрителей, и волосы у всех встали дыбом; и тени, неописуемо гротескные тени, простерлись над человеческой толпой.

И когда я, пытаясь доказать превосходство своего рассудка над паникой остальных, что-то нетвердо заявил насчет мошенничества и «простого статического электричества», сам Ньярлатхотеп вывел нас наружу по головокружительной лестнице на сырые, жаркие, пустые полуночные улицы. Я вскричал громко, что не боюсь и никогда не стану бояться, и другие в поисках утешения вторили мне. Мы громко, наперебой убеждали себя, что с городом нашим ничего не случилось, что он все тот же и конца ему не предвидится; даже когда погас весь электрический свет, мы лишь кляли на все лады службы электроснабжения и смеялись над своими же гримасами суеверного ужаса.

Потом дирижировать нами взялось гнилостно-зеленое светило, и человеческий поток заструился к какой-то неведомой цели, о которой все старались попросту не думать. Мы шли и замечали, что там, где раньше была мостовая, теперь росла трава, а на месте трамвайных рельсов лишь изредка попадались неровные полосы проржавевшего насквозь металла. Повстречался и сам трамвай – пустой, искореженный, без стекол, запрокинутый набок. И, сколько бы мы ни всматривались вдаль, – никак не могли понять, куда делась третья по счету высотка близ реки и когда успела лишиться верхних этажей вторая.

Затем мы разделились на три узкие колонны, и повело нас тремя разными путями. Левая колонна канула в узкой темной аллее, и вскоре лишь стенания, исполненные страданий, напоминали о ней. Правую колонну втянул в себя зев подземки, подступы к которому поросли сорной травой; на прощание из-под земли до нас донесся безумный хохот. Моя колонна, центральная, шла дальше и вскоре осталась под открытым небом. Я почувствовал озноб, не свойственный жаркой осени, ибо, шагая через сумеречную пустошь, мы всюду наблюдали вокруг себя адский лунный блеск злых снегов. Лишь в одном месте снега те протаяли – там, где открывалось пещерное жерло, гротескно-черное среди своего ослепительного окружения. Мои спутники, словно завороженные, устремились туда, и только теперь мне открылось, сколь скудной была наша шеренга. Я как мог замедлил свой ход, ибо этот безотрадный провал среди освещенных зеленоватым светом сугробов внушал мне смертный страх, ведь оттуда, где скрылись мои товарищи, понеслись тревожные крики. Но пришел и мой черед – этого никак нельзя было избежать; и, манимый шедшими впереди, я ступил под своды крипты, чьи недра никогда не знали света.

Лишь богам минувшего, с их пристрастной отстраненностью и недалекой мудростью, дано описать эту последнюю картину. Все эти ожившие тени, корчащиеся, как черви, в руках, что не были на самом деле руками, вслепую роющие ходы в жуткой полуночи распадающегося мироздания; упадочные миры, чье небо закопчено, а города подобны язвам на мертвом теле; кладбищенские ветры, что сметают бледные звезды, задувают их свет. А за пределами миров – смутные тени чудовищных фигур; еле видны колонны неосвященных храмов, стоящие издревле на безымянных скалах у основания пространства и достигающие головокружительной пустоты над сферами света и тьмы. И на этом бурлящем кладбище Вселенной – приглушенный, сводящий с ума барабанный бой и монотонный тонкий скулеж нечестивых флейт, несущийся из непостижимых, лишенных света угодий за гранью Времени. Безумное биение и песнь, под которую медленно, неуклюже и гротескно пляшут титаны, эти мрачные высшие боги – эти слепые, безгласные, безмозглые горгульи, чей провозвестный дух – Ньярлатхотеп.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1920-м и впервые опубликован в журнале “The United Amateur” в ноябре того же года. Основой для него послужил описанный в письме (1921) сон Лавкрафта, в котором он получил письмо от своего друга, Сэмюэла Лавмена: тот советовал ему не пропустить удивительное представление Ньярлатхотепа, который якобы приехал в родной город писателя – Провиденс. Лавкрафт охарактеризовал сон как «самый яркий ночной кошмар – прежде подобные снились мне только лет в десять». Он пишет: «Я никогда не слышал прежде имени Ньярлатхотеп, но логика сна донесла до меня, что он – своего рода странствующий маг или просветитель, который выступал в публичных залах и вызывал всеобщий страх и обсуждения. Его “шоу” состояли из двух частей. Первая – показ жуткой (быть может, пророческой) киноленты; вторая – несколько экстраординарных научных экспериментов с электричеством. Когда я получил письмо, я, кажется, вспомнил, что Ньярлатхотеп уже явился в Провиденс». По признанию самого Лавкрафта, он проснулся с чудовищной головной болью и немедленно начал писать, чтобы запечатлеть атмосферу ужаса, которую почувствовал. Стоит заметить, что Ньярлатхотеп единственный во всем Пантеоне удостоился «именного» произведения, преподносящего подробное описание (в рассказе «Азатот» сам Бог-Султан не упоминается, если, конечно, не предположить, что он и есть главный герой, живущий в комнате с единственным окном). Критик Уилл Мюррей предположил, что прообраз Ньярлатхотепа – не кто иной, как Никола Тесла, чьи хорошо посещаемые демонстрации действительно включали необычные эксперименты с электрическими приборами (его в некоторых штатах считали зловещей, апокалиптической фигурой). С. Т. Джоши, разделяя данную точку зрения, отмечает, что Ньярлатхотеп является воплощением гибели и разложения, а его «опыты» символизируют разрушительные силы науки. Писатель Уильям Ф. Тупонс в своей книге «Лорд Дансени, Г. Ф. Лавкрафт и Рэй Брэдбери: призрачные путешествия» (Scarecrow Press, 2013) предлагает марксистскую интерпретацию рассказа: Лавкрафт изображает ощущение шока, гротеска, связанного с деформацией, «очужествлением» и разрушением старого мира пред лицом мира нового, капиталистического, где Ньярлатхотеп служит «глашатаем безликих и злобных сил», управляющих мировым капиталом.

Празднество

Демоны способны воздействовать на людей таким образом, что несуществующее представляется им реальным.

Лактанций

Я находился вдали от дома, во власти чар восточного моря. В сумерках моего слуха достигал шум прибоя о скалы, и я знал, что море раскинулось сразу же за холмом, где на фоне прояснявшегося неба и первых вечерних звезд корчились искривленные ивы. И поскольку прародители призвали меня в старый город по ту сторону, я спешно пробирался по засыпанной свежим снегом дороге, что пустынно взмывала к мерцавшему меж деревьев Альдебарану, – в направлении того самого древнего города, где я никогда не бывал, но который часто видел во снах.

Стоял Йоль[54], который люди именуют Рождеством, хотя в глубине души и осознают, что праздник этот старее Вифлеема и Вавилона, старее Мемфиса и самого человечества. Стоял Йоль, и я наконец-то достиг древнего приморского городка, где мой народ когда-то обитал и справлял празднество в стародавние времена его запрета – и где он заповедал своим потомкам устраивать праздник раз в столетие, дабы не стиралась память о первичных тайнах. Народ мой был старым – был старым еще даже до заселения здешних земель три века назад. И он был чужеземным, потому что объявился загадочным смуглым племенем из дурманных южных орхидейных садов и, прежде чем усвоил речь голубоглазых рыбаков, говорил на ином языке[55]. С тех пор мои сородичи рассеялись, и связывали их меж собой лишь мистерийные обряды, что не способна постичь ни одна живая душа. Я был единственным, кто возвращался той ночью в старый рыбацкий город по наказу легенды, потому как не забывают лишь неимущие да одинокие.

И вот по ту сторону гребня холма глазам моим предстал Кингспорт, холодно раскинувшийся в сумерках, – заснеженный Кингспорт с древними флюгерами и шпилями; коньками крыш и колпаками дымоходов; причалами и мостиками; ивами и кладбищами; бесконечными лабиринтами крутых, узких и извилистых улочек и увенчанной церковью головокружительной центральной вершиной, нетронутой временем. Город с непрерывной путаницей построек колониальной эпохи, нагроможденных и рассеянных по всем сторонам и высотам, словно разбросанные детские кубики; с самой старино́й, парящей на седых крыльях над выбеленными зимой щипцами[56] и двускатными крышами; с веерообразными и многосекционными окнами, одно за другим вспыхивающими в холодной полутьме, чтобы присоединиться к Ориону и архаическим звездам… А об ветхие пирсы с шумом билось море – полное тайн извечное море, из коего в незапамятные времена вышел человек.

Над дорогой на гребне нависал еще более высокий холм, голый и продуваемый всеми ветрами, и я понял, что часть его отведена под кладбище – там из снега подобно сгнившим ногтям гигантского трупа зловеще торчали черные надгробия. Дорога без единого следа навевала уныние, и порой в отдалении мне чудилось жуткое поскрипывание, словно от раскачивающейся на ветру виселицы. В 1692 году за колдовство повесили четырех моих сородичей, но точное место казни мне было неизвестно.

Дорога побежала зигзагами вниз по обращенному к морю склону, и я прислушался, не доносятся ли из городка шумы вечерних забав, однако признаков людской суеты не различил. Для праздничной поры это было странно, и тогда я решил, что рождественские обычаи местных старых пуритан наверняка мне совершенно непривычны и исполнены безмолвных молитв подле очага. Так что больше я не пытался расслышать веселье или разглядеть путников, но продолжал спуск мимо притихших ферм и темных каменных стен туда, где на морском ветру поскрипывали вывески антикварных лавок и береговых таверн да в свете занавешенных оконцев вдоль безлюдных немощеных улочек поблескивали гротескные дверные молотки на украшенных колоннами входах.

Загодя я изучил карты города и потому ведал, где искать дом сородичей. Меня уведомили, что узна́ют и радушно примут, поскольку сельские легенды живут долго, – и я поспешил по Бэк-стрит к Серкл-корт, пересек по свежему снежку единственную в городе полностью выложенную плитняком мостовую и оказался на Грин-лейн, что уводила за крытый рынок. Старые карты все еще отвечали действительности, и сложностей у меня не возникло; вот только в Аркхеме, пожалуй, все же зря пообещали здесь трамвайную линию – никаких проводов над головой было не видать, и из-под заносов не проступали рельсы. Я даже порадовался, что пришлось идти пешком, – с высоты холма белый городок выглядел очень красиво. Мне уже не терпелось постучаться к своим сородичам в седьмой дом по левой стороне Грин-лейн, постройки первой половины семнадцатого века, со старомодной островерхой крышей и выступающим вторым этажом.

Но вот и дом отыскался, и в нем горел свет. Судя по окнам с ромбовидными секциями, старинное здание практически полностью сохранилось в первозданном виде: верх нависал над узкой, поросшей сорняками улочкой, едва ли не соприкасаясь с такой же выдающейся вперед частью противоположного дома, так что я находился чуть ли не в тоннеле, и низкое каменное крылечко строения даже не укрыл снег. Тротуара попросту не было, и входные двери многих других домов располагались так высоко, что к ним вели двухпролетные лестницы с чугунными перилами. Местность выглядела довольно диковинно, и поскольку родом я был не из Новой Англии, подобного никогда прежде не встречал. Мне здесь нравилось – вот только окружение доставило бы куда больше удовольствия, имейся здесь хоть какие-то следы на снегу и люди на улицах; будь хотя бы пара окон не зашторена.

Не без робости я воспользовался допотопным дверным молотком. Возможно, жути на меня нагнали своеобразие культуры предков, вечерняя унылость да подозрительность тишины в этом старинном городке с причудливыми обычаями. Ответ же на стук и вовсе поверг меня в ужас, потому что перед тем, как дверь со скрипом отворилась, никаких шагов не донеслось. Впрочем, я быстро успокоился, ободрившись безмятежным выражением лица возникшего на пороге старика в халате и домашних туфлях. Хозяин жестом дал мне понять о своей немоте, однако написал старомодное приветствие стилусом на вощеной дощечке, которую держал в руках.

Старик поманил меня в освещенную свечами комнату с открытыми массивными стропилами под низким потолком и редко расставленной потемневшей чопорной мебелью семнадцатого века. Помещение буквально дышало прошлым – в нем были собраны все его неотъемлемые признаки. Здесь имелись огромный камин и прялка, за которой спиной ко мне сидела согбенная старуха в мешковатом платье и капоре с опущенными полями. Несмотря на праздник, она молча трудилась. В комнате ощущалась беспредельная сырость, и меня удивило, что очаг даже не теплился. Непосредственно перед зашторенными окнами слева стояла деревянная скамья, обращенная высокой спинкой к остальной комнате, и на ней как будто тоже кто-то располагался, но разглядеть наверняка было нельзя. Представшее моим глазам зрелище мне не понравилось совершенно, и меня вновь охватил страх, который лишь усиливался от того, что прежде его развеяло. Чем дольше я всматривался в безмятежный лик старика, тем более эта самая безмятежность меня пугала. Глаза хозяина дома сохраняли абсолютную неподвижность, а кожа чересчур смахивала на восковую. В конце концов я уже и не сомневался, что это и не лицо вовсе, а дьявольски искусно изготовленная маска. Тем не менее его вялые руки в неуместных перчатках радушно вывели на дощечке, что мне придется немного подождать, прежде чем меня сопроводят к месту празднества.

Указав на стул, стол и стопку книг, старик удалился. Я уселся на предложенное место и обнаружил, что книги были ветхими и заплесневелыми; среди них наличествовали сумасбродные «Чудеса науки» старого Морристера[57], ужасная “Saducismus Triumphatus”[58] Джозефа Гленвилла, 1681 года издания, “Remigii Daemonolatreia”, напечатанная в 1595 году в Лионе, и, самый зловещий из всех, недозволенный к упоминанию «Некрономикон» юродивого араба Абдуллы Аль-Хазреда, в запрещенном латинском переводе Оле Ворма – гримуар этот я видел впервые, хотя и достаточно наслушался передаваемых лишь шепотом мерзостей о нем. Никто со мной так и не заговорил, и слух мой только и различал, что доносившееся снаружи поскрипывание вывесок на ветру да жужжание колеса, покуда молчаливая старуха в капоре все пряла и пряла. Комната, книги и хозяева внушали мне отвращение и тревогу, но раз старинная традиция прародителей призвала меня к странному пированью, я твердо настроился и на дальнейшие чудеса. Я попытался занять себя чтением и весьма скоро оказался трепетно поглощен одним отрывком, попавшимся мне в проклятом «Некрономиконе», – некими идеей и легендой, чересчур ужасными для душевного здоровья и рассудка. И я даже испытал досаду, когда меня отвлек почудившийся звук закрываемого окна перед скамьей, словно бы ранее его тайком открывали. Причем шум этот вроде бы последовал за жужжанием – только отнюдь не тем, что издавала прялка. Впрочем, звуки эти я едва расслышал, поскольку старуха налегала на работу изо всех сил, да еще пробили старинные часы. После этого ощущение чуждого присутствия на скамье меня оставило, и я снова погрузился в чтение, хотя и не переставая содрогаться; именно за этим занятием меня и застал вернувшийся старик, уже обутый и облаченный в древний костюм свободного покроя. Он уселся на ту самую скамью и потому пропал из поля моего зрения. Ожидание определенно выдалось нервным, и богохульная книга в моих руках лишь усиливала неприятное чувство. Тем не менее, как только часы пробили одиннадцать, старик поднялся, скользнул к внушительному резному сундуку в углу и достал из него две накидки с капюшонами. Одну он надел сам, а другую набросил на старуху, наконец-то прекратившую монотонное прядение. Затем оба двинулись ко входной двери. Старуха еле волочила ноги, хозяин же, предварительно прихватив ту самую книгу, что я читал, жестом позвал меня, после чего натянул капюшон на свое неподвижное лицо – или личину.

Мы вышли в безлунный и коварный лабиринт этого неимоверно древнего города, вышли как раз тогда, когда один за одним гасли огни в зашторенных окнах, а Сириус злобно взирал на сборища фигур в накидках с капюшонами, что беззвучно вытекали из каждой двери и сливались в жуткие процессии на одной улице, на другой, третьей, под скрипучими вывесками и допотопными щипцами, соломенными крышами и окнами с ромбовидными секциями; собирались и шествовали по ущельевидным проходам между ветхими домами, напирающими друг на друга и всем сонмом заваливающимися; крадучись, пересекали проходные дворы и церковные кладбища, где огни покачивающихся фонарей складывались в непостижимые хмельные созвездия.

И среди этих тихих толп я следовал за своими безгласными провожатыми, задеваемый локтями – подозрительно мягкими, теснимый грудями и животами – абсурдно тестоватыми, податливыми; при этом не видя ни одного лица, не слыша ни единого слова… Все выше и выше вползали наводящие оторопь вереницы, и я осознал, что потоки сходятся вместе, стекаясь к своего рода сердцу кривых улочек на вершине крутого холма в центре города, где громоздилась величественная белая церковь. Именно ее я и видел с дороги на гребне, когда созерцал Кингспорт в опускающихся сумерках, и тогда она вогнала меня в дрожь, ибо на какой-то момент Альдебаран словно бы замер на острие ее шпиля, не сдвигаясь ни туда, ни сюда. Вокруг церкви раскинулась открытая местность – частью кладбище в окружении призрачных рощиц, частью полумощеная площадь, почти полностью очищенная ветром от снега; вдоль нее тянулись дико старые дома уже примелькавшегося архитектурного стиля. На могилах плясали блуждающие огни, являя зловещие виды, однако в их свечении странным образом ничто не отбрасывало тени. По другую сторону кладбища, где не было домов, открывалось пространство за вершиной холма, и я даже различал искорки звезд, отражающиеся в водах гавани, но вот сам город утопал в полнейшем мраке. Лишь изредка на извилистых улочках пугающе подрагивал фонарь одинокого путника, догоняющего толпу, которая к тому времени уже безмолвно вступала в церковь. Я выжидал, пока через чернеющий проем дверей не просочится все сборище, включая и отставших. Старик нетерпеливо тянул меня за рукав, но я был полон решимости войти последним. В конце концов я все же двинулся ко входу, следом за своим жутким хозяином и старой прядильщицей. Переступая порог переполненного храма, я напоследок обернулся: вымощенная площадка наверху холма блекло озарялась кладбищенской фосфоресценцией. Я зябко повел плечами. Хоть ветер и вымел практически весь снег, на подходе к дверям все-таки сохранилась пара-тройка занесенных участков; при беглом взгляде мои утомленные глаза не обнаружили на них никаких следов, даже и от собственных подошв.

Внутри церковь уже не освещалась внесенными фонарями, поскольку основная часть сборища исчезла. Явившиеся на празднество непрерывным потоком прокатились по проходу меж белыми скамьями с высокой спинкой к люку склепа, чей открытый провал омерзительно зиял перед самой кафедрой, и теперь бесшумно протискивались в отверстие. Я бездумно двинулся по истертым ступеням в промозглую и душную крипту. Хвост змеи-вереницы участников ночного похода производил гнетущее впечатление, а уж вид мерно покачивающейся процессии в недрах древней усыпальницы и вовсе вгонял в ужас. Затем в полу склепа моим глазам предстал ведущий вниз проем, в который толпа и втекала, и уже мгновение спустя мы все спускались по зловещей лестнице из грубо отесанного камня – по узкой винтовой лестнице, сырой и необычайно зловонной, бесконечно вьющейся в самое нутро холма вдоль однообразных стен из сочащихся каменных блоков и осыпающегося известкового раствора. То было молчаливое, ошеломительное нисхождение, и через долгий промежуток времени я заметил, что природа стен и ступенек изменилась – теперь они, судя по всему, были высечены в скальном массиве. Больше меня, однако, тревожило то, что мириады шагов не издавали ни единого звука и абсолютно не отдавались эхом. Спустя целую вечность спуска на глаза мне стали попадаться боковые проходы – или норы, – ведущие из неведомых глубин черноты в этот колодец беспросветной тайны. И вскоре количество ходов, этих нечестивых катакомб безымянной угрозы, уже не поддавалось исчислению, а исторгающаяся из них едкая гнилостная вонь стала совсем непереносимой. Я понимал, что мы, верно, уже прошли холм насквозь и опустились под самый Кингспорт, и содрогнулся от мысли о том, насколько древний, должно быть, этот город, ежели самые недра его источены злоточивыми паразитами.

А потом я увидел ядовитое мерцание бледного света, услыхал плеск лишенных солнца вод – и вновь меня охватил трепет. Мне были очень не по душе дары этой ночи, и я горько пожалел, что предки призвали меня к своему обряду. По мере того как ступени и проход становились шире, я стал различать и другой звук – тоненький скулеж, пародию на тихую флейту. Внезапно предо мной распростерлось необъятное пространство некоего нутряного мира – обширный губчатый берег, озаренный сполохами зелено-белесого огненного столпа и омываемый широкой маслянистой рекой, истекающей из бездн неведанных и негаданных, чтобы слиться с вековечным океаном в его чернейших глубинах.

Чувствуя дурноту и задыхаясь, я бросил взгляд на нечестивый Эреб[59] исполинских поганок, прокаженного пламени и вязких вод, и увидел, что толпа в накидках строится полукругом у пылающей колонны. То был обряд Йоля, древнее человечества и обреченный его пережить; изначальный обряд солнцестояния и обещания весны за снегами; обряд огня и вечнозеленых ветвей, света и музыки. И в этой стигийской пещере я видел, как явившиеся сюда совершают помазание и кланяются столпу нечестивого огня, из сложенных ковшиком ладоней бросают в воду клейкую растительность, в хлорозном[60] сиянии переливающуюся зеленым. Я видел все это и видел нечто еще – аморфно сидящее на корточках вдали от света и гнусно дудящее на флейте; чудилось, будто игре твари вторит приглушенное мерзкое хлопанье крыльев из зловонной тьмы, где мои глаза уже ничего не различали. Но более всего пугала пылающая колонна, вулканически брызжущая из бездонных и непостижимых глубин, не дающая и намека на тень, как это положено здоровому огню, и обволакивающая селитровый камень вверху гадкой ядовитой патиной. Клокочущее пламя не отдавало теплом – лишь вязкостью смерти и разложения.

Мой проводник уже протиснулся непосредственно к омерзительному горнилу и, стоя лицом к полукругу празднующих, совершал сдержанные церемониальные помавания. В определенные моменты ритуала толпа раболепно кланялась, особенно когда бессловесный проповедник поднимал над головой ужасающий «Некрономикон», с собою принесенный, – и я тоже поклонился, ибо на празднество меня призвали писания предков. Затем старик подал знак едва различимому в темноте флейтисту, и тогда существо сменило тоненький писк на звук чуть громче и в другом тоне, призвав тем самым ужас, немыслимый и непредсказуемый. При виде этого ужаса ноги у меня так и подкосились, и я опустился на покрытую лишайником землю, обуянный благоговейным страхом, что не принадлежал ни нашему миру, ни какому-либо другому – лишь безумным межмировым пространствам.

Из невообразимой темени за гангренозным сиянием холодного пламени, из адовых далей, через которые сверхъестественно, неслышно и негаданно катила волны маслянистая река, неслись ритмичные хлопки. Звуки исходили от выводка укрощенных и выдрессированных крылатых тварей, которых не дано полностью воспринять здравым глазом или запомнить здравой памятью. То были не совсем вороны, не совсем кроты… не сарычи, не муравьи, не летучие мыши-кровососы, не разложившиеся человеческие трупы – но нечто, что я не могу и не должен вспомнить. Они неуклюже двигались – отчасти посредством своих перепончатых лап, отчасти посредством мембранных крыльев; когда достигли толпы празднующих, фигуры в капюшонах принялись ловить их и усаживаться верхом, после чего ускакивали друг за другом вдоль плёса погруженной во мрак реки, к шахтам и штольням панического ужаса, где ядовитые источники питают страшные и необнаруживаемые водопады.

Прядильщица удалилась вместе с толпой, старик же оставался только по той причине, что я не послушался его, когда он жестом велел мне поймать одно животное и присоединиться к остальным. Нетвердо встав на ноги, я увидел, что аморфный флейтист уже уковылял из виду, зато рядом терпеливо дожидались две твари. Я попятился, и тогда старик достал стилус и дощечку и написал, что он является подлинным представителем моих прародителей, учредивших йольский культ на этом древнем месте; мое возвращение было давным-давно предначертано, самые тайные обряды только предстоит совершить (замечу, что почерк его оказался весьма старомодным). Видя мое дальнейшее колебание, в качестве доказательства своей личности он извлек из-под балахона перстень с печаткой и часы; и то и другое – с моим семейным гербом. Вот только предъявленное доказательство оказалось чудовищным, поскольку из старинных документов я знал, что часы эти положили в гроб моему прапрапрапрадеду в 1698 году.

Меж тем мой проводник откинул капюшон, обличая фамильное сходство в наших чертах, однако я лишь вздрогнул, не сомневаясь, что лик его был всего-навсего дьявольской восковой маской. Хлопающие крыльями животные теперь беспокойно рыхлили лишайник, и от меня не укрылось, что терпение теряет и старик. Одна из тварей потопталась на месте да и двинулась тихонько прочь, и он поспешно повернулся, чтобы остановить ее, – и от резкого движения восковая маска сместилась на том, что должно было быть его головой. И вот тогда, поскольку сей ходячий кошмар преграждал мне путь к бегству по каменной лестнице, по которой мы сюда спустились, я бросился в маслянистую подземную реку, с плеском убегающую в неведомые морские пещеры – в гнилостный сок глубинных ужасов земли, – прежде чем мои безумные вопли навлекли бы на меня все кладбищенские легионы, что могли таиться в этих чумных пучинах[61]…

…В больнице сказали, что меня обнаружили на рассвете в кингспортской гавани – в полуокоченевшем состоянии, вцепившимся в дрейфующий брус, ниспосланный случаем ради моего спасения. Найденные на снегу следы свидетельствовали, что вечером накануне я неверно свернул на развилке дороги на холме и упал с обрыва на мысу Ориндж-Пойнт. На это я ничего не мог ответить, потому что все теперь было другим. Все было совершенно другим: из широкого окна открывался вид на море крыш, из которых, пожалуй, лишь каждая пятая отличалась древностью, а с улиц внизу несся шум трамваев и автомобилей. Меня убеждали, что я нахожусь в Кингспорте; отрицать данный факт было тщетно. Когда я пришел в исступление, узнав, что больница располагается возле старого церковного кладбища на центральном городском холме Сентрал-Хилл, меня незамедлительно перевели в больницу Святой Марии в Аркхеме, где мне могли обеспечить надлежащий уход. На новом месте мне понравилось, потому что врачи там придерживались широких взглядов и даже оказали мне содействие в выдаче из библиотеки Мискатоникского университета дотошно охраняемого одиозного «Некрономикона» Аль-Хазреда. Доктора все твердили про некий «психоз», и я счел за благо согласиться, что мне следует избавиться от терзающей сознание идеи-фикс.

Так я и прочел снова ту омерзительную главу – и содрогнулся вдвойне, поскольку текст действительно не оказался для меня новым. Я видел его прежде, о чем бы там следы ни свидетельствовали, – а уж место, где я ознакомился с этими строками, лучше бы предать забвению. И никто на свете, наяву, не может напомнить мне об этой главе, но вот сны мои отныне исполнены кошмаров. Мне хватает духу процитировать лишь один абзац, насколько мне удалось перевести его с далекой от изящества вульгарной латыни.

«Нижайшие пещеры, – писал безумный араб, – не для восприятия глазами, что даны нам для зрения, ибо чудеса их непостижимы и ужасающи. Окаянен край, где мертвые мысли оживают вновь да в диковинном воплощении, и нечист разум, что не в голове содержится. Воистину, мудро молвил Ибн Шакабак[62]: блаженна та могила, в коей не покоится колдун, и мирно спит тот город в ночи, колдуны чьи обращены в пепел. Ибо издревле ходит молва, будто купленная дьяволом душа не бежит вовсе из гробового праха, но питает и наставляет того самого Червя, что гложет прах сей, покуда из разложения не возникает отвратительная жизнь, а скудоумные падальщики из недр не набираются злокозненности, дабы раздирать землю сию, и не разбухают чудовищно, дабы зачумлять ее. Гигантские норы тайно прорыты там, где должно быть порам земным, и перешли на шаг твари, коим от роду – ползать».

Перевод Дениса Попова

Примечание

Рассказ написан Лавкрафтом в октябре 1923 года и впервые опубликован в “Weird Tales”, вып. 5, № 1 (январь 1925-го); с. 169–174. Произведение создано под влиянием его первого посещения (в декабре 1922-го) города Марблхед, штат Массачусетс; о данном событии он даже спустя восемь лет отзывался в письме куратору Патерсонского музея (а в прошлом анархистскому активисту) Джеймсу Ф. Мортону (1870–1941) в крайне восторженных тонах: «Это был самый впечатляющий эмоциональный взлет, что я испытал почти за сорок лет своего существования. В мгновение ока все прошлое Новой Англии – все прошлое старой Англии, все прошлое англосаксов и Западного мира – захлестнуло меня и слило с умопомрачительной полнотой всего сущего так, как никогда прежде и уже никогда в будущем. То было апогеем всей моей жизни» (Selected Letters III (1929–1931), by H.P. Lovecraft, edited by August Derleth and Donald Wandrei, Sauk City, WI: Arkham House Publishers, Inc., 1971; pp. 126–127). Зловещая церковь в «Празднестве» списана с реально существующей Епископальной церкви Святого Михаила на Саммер-стрит (бывшей Фрог-лейн). Примечателен тот факт, что во времена Лавкрафта о существовании склепа под алтарем известно не было – его обнаружили лишь в 1976 г. (см. The H. P. Lovecraft companion, by Philip A. Shreffler, Westport, Conn.: Greenwood Press, 1977; pp. 67, 70). Мрачный же «высокий холм, голый и продуваемый всеми ветрами», мимо которого герой проходит в самом начале рассказа, – это марблхедское кладбище Олд-Бьюриал-Хилл, одно из старейших в Новой Англии.

Показания Рэндольфа Картера

Джентльмены, повторяю, ваши допросы бесполезны. Можете удерживать меня здесь хоть целую вечность, если вам так хочется. Посадите в тюрьму или казните, раз уж вам необходима искупительная жертва для иллюзии, каковую именуете правосудием, но я все равно ничего не смогу добавить к сказанному. Я выложил вам с полнейшей откровенностью все, что только в состоянии вспомнить, ничего не исказил и не утаил, а если что и остается неясным, то лишь по причине нашедшего на мой рассудок морока и туманного характера навлекших его ужасов.

И снова я вам говорю: не знаю, что произошло с Харли Уорреном[63], хотя и думаю – да едва ли не уповаю, – что он пребывает в безмятежном небытии, если подобное блаженство вообще где-либо достижимо. Все верно, на протяжении пяти лет я приходился Уоррену ближайшим другом и время от времени принимал участие в его ужасающих исследованиях неведомого. При всей ненадежности и размытости воспоминаний я не стану оспаривать, что этот ваш свидетель мог видеть, как следует из его показаний, будто мы с Уорреном в половину двенадцатого той кошмарной ночи шли по Гейнсвиллской дороге к Большому Кипарисовому болоту. А то, что при себе у нас имелись электрические фонари, лопаты и интригующая катушка провода с подсоединенными аппаратами, я даже с готовностью подтвержу: все эти предметы играли роль в той единственной чудовищной сцене, что огнем выжжена у меня в памяти. Что касается ваших вопросов о дальнейших событиях и о причине, по которой наутро меня обнаружили на краю болота в одиночестве и полубессознательном состоянии, – вынужден настаивать, что знаю лишь то, что уже неоднократно вам повторял. Вы говорите, что ни на самом болоте, ни рядом с ним нет ничего похожего на описанное мною место. Отвечаю: мне известно лишь то, что я видел. Не знаю, было ли это галлюцинацией или кошмаром, но страстно надеюсь, что да. В моей памяти не осталось ничего, о чем я бы еще не рассказал. А почему не вернулся Харли Уоррен, знают только он сам и его тень – или что-то другое, чему нет имени и что нельзя описать… да, лишь они могут сказать.

Как я уже говорил, потусторонние исследования Харли Уоррена были мне хорошо известны, и в какой-то степени я даже разделял его интересы. В его обширной библиотеке странных раритетных изданий на запретные темы я прочел все книги, написанные на освоенных мною языках, однако число их весьма незначительно по сравнению с трудами, язык чей мне непонятен. Большинство, полагаю, на арабском, но вот дьяволовдохновенная книга, что и привела к ужасному концу – книга, которую Уоррен унес в кармане из нашего бренного мира, – была начертана символами, нигде мне не встречавшимися. Он так никогда и не посвятил меня в ее содержание. Что же до цели наших изысканий – нужно ли мне снова повторять, что о таковой у меня осталось лишь смутное представление? И это только к лучшему, надо полагать, ибо то были ужасные исследования, которыми я занимался скорее из невольного очарования, нежели следуя искреннему влечению. Харли Уоррен постоянно навязывал мне свою волю, и порой я страшился его. Помню, как в ночь перед кошмарными событиями меня привело в содрогание выражение его лица, когда он с таким исступлением разглагольствовал о своей теории, объяснявшей, «почему некоторые трупы абсолютно нетленны и хранят в местах погребения естественную упругость и полноту на протяжении тысячи лет». Но теперь-то я совершенно его не боюсь, потому что, насколько могу догадываться, он познал ужасы за пределами моего понимания. Теперь я боюсь за него.

Еще раз повторяю: не ждите от меня внятного описания наших намерений в ту ночь. С уверенностью могу лишь сказать, что они имели непосредственное отношение к книге, которую Уоррен взял с собой; к той самой древней книге, написанной непостижимыми символами, месяцем ранее доставленной из Индии. Но клянусь: я не имею ни малейшего понятия, что же именно мы рассчитывали найти. Ваш свидетель утверждает, что мы были в полдвенадцатого на Гейнсвиллской дороге, направлялись к Большому Кипарисовому болоту, – думаю, он прав, но память моя – ненадежный свидетель. Все так размыто, и в моей душе осталась единственная картина, что могла разыграться лишь много позднее полуночи – полумесяц изнуренной луны тогда застыл высоко в облачном небе.

Нашей целью было старое кладбище – столь древнее, что я трепетал от множества примет незапамятных лет на нем. Раскинулось оно в сырой и глубокой низине, пышно заросшей густотравьем, мхом да диковинными ползучими сорняками. Там меня изводило наваждение, будто мы с Уорреном – первые за целые века живые существа, посягнувшие на здешнюю убийственную тишину. Из-за кромки долины сквозь зловонные испарения, словно бы источающиеся из никому не ведомых катакомб, проглядывала тусклая старая луна, и в ее бледных мерцающих лучах я различил отвратительную вереницу древнейших могильных плит, погребальных урн, кенотафов и склепов – сплошь осыпающихся, мшистых, испещренных подтеками и частично скрытых нездоровой растительностью. Первое четкое осознание собственного присутствия в этом омерзительном некрополе связано с нашей с Уорреном остановкой перед некой полуразрушенной усыпальницей, когда мы положили на землю какие-то вещи, что вроде бы принесли с собой. Только тогда я и обнаружил, что снаряжен электрическим фонарем и двумя лопатами, в то время как у моего спутника имелся такой же фонарь и переносное телефонное оборудование. Не обмолвившись ни единым словом – место и задача, похоже, нам были известны, – мы тут же взялись за лопаты и стали счищать траву, бурьян и нанесенную землю с плоского архаичного могильника. Обнажив всю поверхность, составленную из трех гигантских гранитных плит, мы отошли на некоторое расстояние, дабы обозреть кладбищенский пейзаж, и при этом Уоррен вроде как что-то вычислял в уме. Затем он вернулся к усыпальнице и, используя в качестве рычага лопату, попытался поддеть плиту, ближайшую к груде камней, что осталась от некогда возвышавшегося памятника. У него ничего не получилось, и тогда он жестом подозвал меня на помощь. Совместными усилиями мы в конце концов расшатали камень, затем подняли его и запрокинули набок.

На месте удаленной плиты возник чернеющий проем, из которого хлынул поток столь тошнотворных миазматических газов, что мы сразу отпрянули. По прошествии некоторого времени, однако, мы вновь приблизились к яме и на сей раз сочли испарения терпимыми. Свет фонарей упал на верхние ступеньки каменной лестницы, сочившейся непостижимой мерзостной сукровицей земных недр и заключенной в сырые, покрытые селитровой коркой стены. Я помню, что здесь Уоррен наконец заговорил, обратившись ко мне своим обычным бархатным тенором, на котором не сказалось устрашающее окружение:

– Сожалею, что вынужден попросить тебя остаться на поверхности, – сказал он, – но было бы сущим преступлением позволить спуститься туда человеку с такими слабыми нервами, как у тебя. Ты представить себе не можешь, даже после всего прочитанного и услышанного от меня, что мне предстоит увидеть и совершить. Это дьявольская работа, Картер, и я очень сомневаюсь, что без железной воли ее можно выдержать и затем вернуться живым и в здравом уме. Ни в коем случае не хочу оскорблять тебя, и, ей-богу, я был бы только рад твоей компании, однако ответственность до некоторой степени лежит на мне, и я ни за что не потащу комок нервов вроде тебя вниз, к весьма вероятной смерти или безумию. Поверь мне, тебе даже не вообразить, с чем именно я буду иметь дело! Но я обещаю держать тебя по телефону в курсе каждого своего шага – как видишь, провода у меня хватит до центра Земли и обратно!

Эти слова, произнесенные с поразительной невозмутимостью, так и звучат у меня в ушах, и я прекрасно помню свои бурные возражения. Мне отчаянно хотелось сопровождать друга в эту могильную бездну, однако Уоррен был тверд и непреклонен. В какой-то момент он даже пригрозил отменить экспедицию, если я буду продолжать настаивать, – и угроза эта возымела действие, поскольку он единственный обладал ключом к цели. Все это запечатлелось в моей памяти, хотя теперь для меня и составляет загадку, что мы пытались там отыскать. Заручившись моим неохотным согласием, Уоррен поднял катушку провода и подготовил аппараты. По его кивку я взял один из них и уселся на старинное выцветшее надгробие поблизости от только что вскрытого проема. Уоррен пожал мне руку, взвалил на плечо катушку и исчез в этом неописуемом склепе. Какое-то время еще виднелось свечение его фонаря и слышалось шуршание провода, который он прокладывал за собой, но отсвет вскорости резко пропал – по-видимому, из-за поворота каменной лестницы, – а звук стих. Я остался в одиночестве, хотя и связанным с неведомыми недрами посредством магических жил, чья изоляционная оболочка зеленела в пробивавшихся лучах старой луны.

В уединенной тишине дряхлого и заброшенного города мертвых разум мой порождал леденящие кровь фантазии и иллюзии, и гротескные гробницы и монолиты словно бы обзаводились жуткой личностью, неким частичным сознанием. В темных краях удушаемой сорными травами низины, казалось, таились некие аморфные тени, что вдруг проносились нечестивыми ритуальными процессиями мимо порталов истлевающих склепов в склоне – тени, что никак не мог отбрасывать проглядывавший бледный лунный серп. Я все смотрел в свете электрического фонаря на часы, с лихорадочным беспокойством вслушивался в телефонную трубку, однако более четверти часа аппарат безмолвствовал. Но вот из него раздалось едва различимое пощелкивание, и я сдавленным голосом позвал своего друга. Вопреки переполнявшим меня дурным предчувствиям, я все-таки оказался не готов к словам, что пробились из этого сверхъестественного подземелья с куда более встревоженной и нетвердой интонацией, нежели мне когда-либо доводилось слышать от Харли Уоррена. Тот самый человек, что совсем недавно покинул меня с невероятным спокойствием, теперь отзывался из глубин дрожащим шепотом, пугавшим сильнее самого пронзительного крика:

– Боже! Если бы ты только видел то, что вижу я!

Меня не хватило на ответ. Разом лишившись дара речи, я только и был способен, что ждать. И исступленное шептание раздалось вновь:

– Картер, это так ужасно… Чудовищно… Невообразимо!

На этот раз я совладал со своим языком и осыпал его целым ворохом вопросов. Я продолжал испуганно повторять:

– Уоррен, где ты? Уоррен, что там?

И снова послышался тенор моего друга, по-прежнему сиплый от страха, однако теперь и явственно исполненный отчаяния:

– Картер, я не могу сказать! Тут нечто совершенно немыслимое… Я просто не смею говорить об этом… Человек не может жить с таким знанием… Боже праведный! Подобное мне и не снилось!

Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь моими уже откровенно бессвязными расспросами. Наконец Уоррен отозвался, на сей раз и вовсе в диком ужасе:

– Картер! Ради всего святого, толкни плиту на место и убирайся отсюда, если можешь! Живо! Бросай вещи и беги прочь – это твой единственный шанс! Делай как говорю, без всяких объяснений!

Я слышал его, но только и мог лихорадочно повторять вопрос за вопросом. Меня окружали гробницы, тьма и тени, а внизу таилась некая угроза за пределами людского воображения. Но мой друг находился в еще большей опасности, и сквозь ужас я негодовал: Уоррен, видать, полагает, что я могу бросить его при таких обстоятельствах! И вот опять – щелчки, пауза, за ними – жалобный вскрик:

– Тикай отсюда! Ради бога, опрокинь плиту и тикай отсюда, Картер!

Нечто в мальчишеском словечке товарища, со всей очевидностью перепуганного до смерти, придало мне сил. Моментально придя к решению, я прокричал:

– Уоррен, держись! Я спускаюсь!

Однако в ответ он и вовсе сорвался на вопли полнейшего отчаяния:

– Нет! Ты не понимаешь! Слишком поздно… и виноват только я сам! Опусти плиту и беги! Больше ты уже ничего не сможешь поделать, и никто не сможет!

Его тон снова сменился – стал гораздо спокойнее, словно от безысходного смирения. Лишь тревога за меня по-прежнему придавала его голосу звенящую напряженность:

– Торопись! Пока не стало слишком поздно!

Я пытался не обращать внимания на его слова, пытался стряхнуть с себя сковавший паралич и выполнить обещание броситься вниз на помощь. Однако следующая реплика Уоррена, изреченная шепотом, пронзила меня беспросветным ужасом:

– Картер… живее! Бесполезно… уходи… уж лучше один, чем двое… плита…

Пауза, пощелкивание – и снова его слабый голос:

– Ну вот почти и все… Ты делаешь только хуже… Закрой эту проклятую лестницу и спасайся… Не теряй времени… Ну, бывай, Картер… Больше мы с тобой не увидимся.

После шепот Уоррена переродился в крик – крик, постепенно поднявшийся до визга:

– Будьте прокляты, бесы! Их тут легионы… Боже! Прочь! Прочь! Прочь!!!

После этого – тишина. Не знаю, сколь долго я ошеломленно сидел и шептал, бормотал, звал, кричал в этот телефон. Снова и снова я шептал и бормотал, звал и кричал:

– Уоррен! Уоррен! Ответь! Ты слушаешь?

А затем я очнулся, коронованый ужасом – невероятным, невообразимым, почти что необъяснимым. Казалось, вечность минула с тех пор, как Уоррен выкрикнул свое последнее отчаянное предостережение, – лишь мой собственный голос растревоживал обволакивавшую тишину. Но вот в трубке защелкало, и я весь обратился в слух. Вновь я воззвал: «Уоррен, как слышно?» – и ответ принес помрачение разуму.

Я не пытаюсь, джентльмены, объяснить то нечто… его голос… я даже не отважусь подробно описать его, поскольку первые же слова лишили меня чувств и разверзли в моем сознании пропасть, поглотившую меня, – до того самого момента, когда я пришел в себя в больнице. Скажем так, голос был низким. Глухим. Студенистым. Далеким. Потусторонним. Нечеловеческим. Бесплотным. Что еще сказать? Так закончилось мое приключение, и так заканчивается мое повествование. Я услышал этот голос – и на этом все. Услышал, когда сидел, оцепенев, на том неизвестном кладбище в низине, среди осыпа́вшихся могильных плит и заваливавшихся гробниц, буйной растительности и миазматических испарений. Услышал его изливающимся из глубочайших недр той проклятой вскрытой усыпальницы, пока созерцал танцы аморфных трупоядных теней под треклятой старой луной. И вот что сказал этот голос:

– Дурень, УОРРЕН – МЕРТВ![64]

Перевод Дениса Попова

Примечание

Рассказ написан Лавкрафтом в декабре 1919-го года и впервые опубликован в «The Vagrant», № 13 (май 1920-го); с. 41–48. Форма повествования, по видимости, представляет собой расшифровку фонозаписи – на восковой диск, как можно предположить на основании времени создания рассказа, – или же стенограммы явственно не первых показаний героя произведения, данных на полицейском допросе. В письме от 27 декабря 1919 года Рейнхарту Кляйнеру (1892–1949), издателю-любителю, одно время даже занимавшему пост мирового судьи, Лавкрафт сообщает: «Я только что завершил рассказ ужасов под названием “Показания Рэндольфа Картера”, основанный на моем настоящем сне…» Сон тот был навеян его профессиональной деятельностью: «Лавкрафт вел в письмах полемику с Лавменом о рассказах ужасов и в начале декабря получил от него письмо на эту тему. В ту же ночь ему приснился кошмар, в котором он вместе с Лавменом выполнял ночью некую загадочную миссию» (Л. Спрэг де Камп. Лавкрафт: Биография. СПб., Амфора, 2008; стр. 184). В чем бы ни заключалась эта литературная полемика, «Показания Рэндольфа Картера» служат наглядным примером лавкрафтовского видения рассказа ужаса, главное в котором отнюдь не продуманность и внятность сюжета, но сама атмосфера страха. И вправду, в ночном кошмаре логика едва ли имеет значение, главное в нем – ощущения и переживания. Потому цель экспедиции двух оккультистов толком не объясняется, лишь туманно сводится к «древней книге, написанной непостижимыми символами», и читателю только и остается предположить, что намерения героев были некоторым образом связаны с нетленными тысячелетними трупами, о которых упоенно распространялся Харли Уоррен.

Невыразимое

В предвечерний час мы сидели на полуразрушенной гробнице семнадцатого века на старом погосте в Аркхеме, рассуждая о невыразимом. Созерцая исполинскую иву в центре кладбища, в ствол которой практически вросла старинная, совершенно нечитаемая могильная плита, я высказал смелую мысль о призрачной, недозволенной к упоминанию пище, которую гигантские корни ивы, может статься, впитывают из этой древней погребальной земли. Мой друг пожурил меня за подобную чушь и заявил, что здесь не хоронили вот уже более века, а потому весьма сомнительно, что в почве содержится что-либо отличное от того, чем дерево питается естественным образом. Кроме того, добавил он, мои извечные отсылки к «невыразимым», «недозволенным к упоминанию» вещам – прием незрелый, всецело отвечающий моей низкопрофессиональной писанине. Уж слишком я люблю заканчивать рассказы тем, как нечто увиденное или услышанное ввергает моих героев в паралич и напрочь лишает мужества, дара речи и способности связно поведать о пережитом. Мы познаем, продолжал мой собеседник, исключительно посредством пяти чувств, а также религиозного восприятия, вследствие чего никак нельзя ссылаться на какой-либо объект или представление, которые не поддаются доходчивому описанию устоявшимися фактологическими определениями или же корректными теологическими догмами – предпочтительно конгрегационалистскими, с какими бы то ни было поправками, что способны предложить традиция и сэр Артур Конан Дойл.

С этим своим другом, Джоэлом Мэнтоном, я частенько сходился в полемике – отнюдь не бурной, впрочем. Он был директором Восточной средней школы, родился и вырос в Бостоне и, в полном соответствии с обычаями Новой Англии, обладал самодовольной глухотой к тонким обертонам жизни. Мэнтон исповедовал убеждение, что сколько-нибудь значимую эстетическую ценность имеет лишь наш обычный объективный опыт и что удел творца заключается не столько в разжигании сильных чувств при помощи сюжета, слога и полета фантазии, сколько в поддержании бесстрастной заинтересованности и уважения к будничным занятиям посредством их точного и подробного описания. И более прочего мой друг не одобрял мою склонность к мистическому и необъяснимому, поскольку, хотя его вера в сверхъестественное и была куда сильнее моей, ни за что бы не признал, что для литературного трактования данная тема достаточно банальна. Способность разума обретать величайшее удовлетворение в бегстве от повседневной рутины, равно как и в творческом и выразительном перестроении образов, которые в силу апатии и привычки в массе случаев низводятся до тривиальных шаблонов сиюминутного бытия, для его ясного, прагматичного и логического ума была чем-то невозможным по факту. Для Мэнтона все вещи и чувства обладали неизменными характеристиками, причинами и следствиями. Пускай он безотчетно и осознавал, что порой разум посещают видения и ощущения, не отвечающие законам геометрии, не поддающиеся классификации и весьма далекие от реалистичности, он все же считал себя вправе самоуправно подводить черту и отвергать всё находящееся за границами восприятия и понимания рядового обывателя. Кроме того, мой друг практически не сомневался, что ничто не может быть по-настоящему «невыразимым». Само это слово казалось ему абсурдным.

И хотя я всецело отдавал себе отчет в тщетности образных и метафизических доводов против самодовольства закоренелого солнцежителя[65], нечто в местности проведения нашей осенней дискуссии раззадорило меня более обыкновенного. Полуразрушенные могильные плиты из аспидного сланца, почтенные деревья и вековые мансардные двускатные крыши населенного призраками ведьм старинного городка, что раскинулся окрест, – все распаляло мой дух на защиту собственного творчества, и вскоре я уже наносил удары по вражескому стану. По правде говоря, пойти в контрнаступление было несложно, ибо я знал, что в действительности Джоэл Мэнтон вполне себе верил в сонм бабушкиных сказок, давно уж изжитых более искушенными мужами в его годы, – например, о том, что мертвецы могут вставать из могил и появляться в самых неожиданных местах, или что старые окна хранят отражения лиц покойников, смотревших в них при жизни. Доверие таким суевериям, заявил я, предполагает веру и в посмертное существование духа отдельно от материи, и в явления за рамками привычных понятий: ведь если покойник может передавать свой видимый или осязаемый образ через половину мира или сквозь века, то что абсурдного в допущении, будто заброшенные дома полны потусторонних тварей, а старинные кладбища кишат бесплотным разумом целых поколений? А раз уж призрак не подлежит ограничению законами материи (иначе как ему реализовывать все приписываемые проявления?), безумно ли воображать сверхъестественно ожившее мертвое в неких формах, – да хоть бы и в бесформенностях! – которые для наблюдающего со стороны человека как раз и должны являться решительно и ужасающе невыразимым? В свете подобных тем «здравый смысл», не без запальчивости убеждал я друга, есть лишь оправдание для бедного воображения и косного образа мыслей.

Уже опускались сумерки, однако желания сворачивать полемику ни у кого из нас не возникало. Мои доводы на Мэнтона впечатления как будто не производили, и он рвался камня на камне от них не оставить, исполненный святой убежденности в собственных суждениях – каковой, несомненно, он и был обязан успеху как учителя, – в то время как я был слишком уверен в своей позиции, чтобы опасаться поражения. Но вот стемнело по-настоящему, и в некоторых окошках в отдалении забрезжил свет, а мы по-прежнему и не думали трогаться с места. Сидеть на гробнице было вполне удобно, и я знал, что моего прозаически настроенного друга совершенно не смущает глубокий разлом в развороченной корнями древней кирпичной кладке у нас за спиной или же густая тень, которую бросало на нас обветшалое брошенное здание семнадцатого века, стоявшее между нами и ближайшей освещенной дорогой. И вот в темноте, на треснувшей гробнице, да вдобавок рядом с безлюдным домом мы и препирались обо всем «невыразимом»; когда мой собеседник в конце концов иссяк на насмешки, я поведал ему об ужасной подоплеке истории, над которой он глумился более всего.

Один мой рассказ назывался «Окно в мансарде»; он был опубликован в 1922 году в январском номере «Уисперс»[66]. Довольно во многих местах, в особенности в южных штатах и на Западном побережье, из-за жалоб кисейных барышень журнал изымали с прилавков, а Новую Англию не проняло совершенно – на мою экстравагантность там лишь пожимали плечами. Начать с того, отмечала публика, что описанное в «Окне…» существо было биологически невозможным – разумеется, это всего лишь один из чокнутых деревенских толков, что Коттон Мэзер по наивности вписал в свой сумбурный труд “Magnalia Christi Americana”[67], да к тому же столь сомнительной достоверности, что даже он не отважился назвать место, где произошло непотребство. А уж то, как я утрировал кратенький очерк старого мистика, и вовсе никуда не годилось, разве что обличало меня как полоумного и пустозвонного графомана. Да, Мэзер сообщил о факте рождения монстра, но лишь пошлый охотник за сенсациями мог додуматься, что существо выросло, заглядывало по ночам людям в окна и пряталось в мансарде, во плоти и в воплощении призрака, пока по прошествии веков некто не увидал его в окне – и впоследствии даже не смог описать, что же это было такое, из-за чего волосы у него враз поседели. В общем, историю «разнесли», о чем и не преминул мне попенять Джоэл Мэнтон. И тогда я рассказал ему, что в старинном дневнике, ведшемся с 1706-го по 1723 год, который попался мне в семейных бумагах всего лишь в километре от того самого места, где мы сидели, – прочел и об этом, и о неоспоримой подлинности описанных шрамов на груди и спине моего предка. Еще я рассказал о страхах жильцов здешней округи – как поверья шепотом передавались из поколения в поколение и как отнюдь не вымышленное безумие поразило мальчика, который в 1793-м наведался в один заброшенный дом проверить некие следы, что якобы должны были там сохраниться.

Какая же это была противоестественная жуть! Не диво, что поныне впечатлительных студентов бросает в дрожь от пуританской эпохи в Массачусетсе. Крайне мало известно, что творилось под сукном, – очень мало; но сколь же чудовищно должно быть внутреннее гниение, раз прорывается наружу такими гадкими гнойниками. Гонения чернокнижников зловеще высвечивают бурлившее месиво в перемолотом человеческом разуме, но даже это сущая малость. Не было ни красоты, ни свободы, что ясно по архитектурным и бытовым пережиткам да по пропитанным ядом проповедям умственно ограниченных богословов. Под этой проржавевшей железной смирительной рубашкой таилось тараторящее уродство, извращенность и бесноватость. Воистину, вот где обитал апофеоз невыразимого!

В демонической шестой книге своего сочинения, которую лучше не читать после захода солнца, Коттон Мэзер не стеснялся в выражениях, обрушивая свои проклятья. С суровостью ветхозаветного пророка и лаконичной невозмутимостью, в коей впоследствии с ним так никто и не сравнился, он поведал о животном, которое произвело на свет нечто большее, чем животное, но меньшее, нежели человек: существо с бельмом на глазу, – и о заходящемся воплями пропойце, вздернутом на виселице за то, что у него имелся такой же изъян на глазу. Вот и весь скудный рассказ Мэзера, без малейшего намека на дальнейшее развитие событий. Возможно, он просто ничего не знал – или знал, да не решился предать огласке. Во всяком случае, именно так повели себя другие ведающие: все публичные источники умалчивают, почему шептались о замке на двери перед мансардной лестницей в доме бездетного, опустившегося и озлобленного старика, установившего плиту из аспидного сланца без единой надписи на некой пугающей могиле, – в то время как при желании можно выявить достаточно туманных легенд, от которых стынет в жилах даже самая жидкая кровь.

Все это содержится в найденном мной семейном дневнике – все передаваемые тайком, полные недомолвок байки о существах с бельмом на глазу, замечавшихся по ночам в окнах или на глухих лугах близ лесов. Некая тварь напала на моего предка ночью на проселочной дороге и оставила следы рогов на его груди и следы когтей, подобных обезьяньим, на спине; и во время осмотра места происшествия на предмет следов в утоптанной пыли обнаружили перемежавшиеся отпечатки раздвоенных копыт и отчасти человекообразных лап. А однажды конный почтальон поведал, что видел, как на холме Медоу-Хилл[68] перед самым рассветом некий старик с криком гнался за скакавшим вприпрыжку неописуемо уродливым существом, – и многие поверили очевидцу. Естественно, самые несусветные вещи обсуждались одной ночью 1710 года, когда хоронили бездетного опустившегося старика в семейном склепе прямо позади его дома, в непосредственной близости от безымянной могильной плиты. Дверь мансардной лестницы открывать даже и не подумали – просто оставили дом, жуткий и пустой, ничего в нем не тронув. Когда же из него доносился шум, люди лишь с дрожью перешептывались да уповали на крепость дверного замка. Все их надежды обратились в прах после ужасного события в доме пастора: там не осталось ни одной живой души и ни одного целого тела. С течением лет в легендах все чаще стал упоминаться призрак; полагаю, существо, коли оно было живым, в конце концов умерло. В людской же памяти страх задержался надолго, густо замешенный на загадочности истории.

Пока я все это рассказывал, Мэнтон притих. Было очевидно, что мои слова произвели на него впечатление. Когда я прервался, он отнюдь не рассмеялся, но со всей серьезностью спросил про мальчика, сошедшего с ума в 1793-м и, надо полагать, ставшего героем моего рассказа. Я объяснил другу, зачем паренек наведался в тот заброшенный дом, которого прочие сторонились, – попутно заметив: раз уж он верит в способность окон сохранять образы сидевших перед ними и порой являть их, причина будет ему небезынтересна. Итак, мальчик как раз и хотел посмотреть на окна ужасной мансарды, наслушавшись преданий о замеченных за ними тварях, – и в результате выскочил оттуда с безумными воплями.

Выслушав меня, Мэнтон какое-то время пребывал в задумчивости, но постепенно к нему вернулся скептический настрой. Чисто теоретически допустив существование некоего противоестественного чудовища, он напомнил мне, что даже самая жуткая природная аномалия необязательно должна зваться «невыразимой» или научно неописуемой. Воздав должное логичности и упорству своего друга, я добавил еще кое-какие откровения, услышанные от местных стариков. Поздние легенды о призраке, разъяснил я, связаны с чудовищными фантомами уродливее самых омерзительных форм органической жизни: с фантомами исполинских зверообразных форм – порой видимыми, а порой лишь осязаемыми, по безлунным ночам плававшими в воздухе и появлявшимися в старом доме, в склепе позади него и на могиле, где подле основания нечитаемой плиты проросло деревце. Правдивы или же вымышлены неподтвержденные предания о том, что фантомы насмерть бодали рогами или душили людей? В любом случае в существ этих непоколебимо верили, а старейшие местные жители так и вовсе трепетали перед ними.

Впрочем, за последние два поколения призраков почти позабыли – возможно, они потому и полувымерли, что остались без людского внимания. Вдобавок возникают сомнения при рассмотрении вопроса в эстетическом плане: если человеческие душевные эманации претерпевают столь гротескные искажения, то стоит ли ждать выражения или воплощения хоть сколько-то внятного образа от такой запредельной и отвратительной вещи, как призрак злобного гибрида, сущего надругательства над природой? Беря начало в недоразвитом мозге получеловеческого уродца, не будет ли подобный призрак являться, во всей своей омерзительной истине, умопомрачительно, вопиюще невыразимым?

Меж тем час наверняка уже был весьма поздний. Мимо меня совершенно бесшумно скользнула летучая мышь, и, полагаю, тварь задела и Мэнтона: хоть в полнейшей темноте его было и не разглядеть, я все же ощутил, как он взмахнул рукой. Через мгновение мой друг заговорил:

– А этот дом с окном в мансарде сохранился и по-прежнему заброшен?

– Да, – ответил я ему. – И я туда ходил.

– И как, нашел там что-нибудь? В мансарде… ну, или еще где?

– Под скатом крыши, у самого свеса, лежала куча костей. Возможно, их-то и увидел тот мальчик – если он был излишне впечатлительным, для припадка ему не понадобилось бы и образов на оконном стекле. И если все эти кости остались от одного тела, то это было болезненно сумбурное, просто бредовое чудовище. Оставлять подобные останки на белом свете было бы сущим кощунством, так что я вернулся с мешком и отнес их к гробнице позади дома. В ней есть широкий разлом, куда я и сбросил кости. Только не думай, что на меня нашло умопомрачение, – видел бы ты тот череп! Из него торчали рога сантиметров по десять, зато черты лица и челюсть были прямо как у тебя или меня.

Наконец-то я ощутил, как Мэнтона проняло. Но любопытство в нем побеждало страх.

– А как насчет оконных стекол?

– От них ничего не осталось. Одно окно в мансарде выпало вместе с рамой, а в другом – ни единого осколочка в маленьких ромбовидных секциях. Они там все такие были, в традиционных свинцовых переплетах – такие окна вышли из употребления еще до начала восемнадцатого века. Скорее всего, стекол там нет уже лет сто, а то и подольше. Может, тот мальчик и перебил их – поверье подробностей не дает.

Мой друг вновь погрузился в размышления.

– Картер[69], мне хотелось бы увидеть этот дом. Где он? Со стеклами или без, я чувствую себя обязанным хоть немного обследовать его. И еще гробницу, куда ты опустил кости, и безымянную могилу… Все это и вправду жутковато!

– Так ты его и видел, – как бы походя бросил я, – пока не стемнело.

Состояние Мэнтона оказалось куда более взвинченным, нежели я подозревал, ибо в ответ на мою невинную ремарку он нервно отпрянул и издал хоть и сдавленный, но от этого ничуть не менее звучный крик. И мало того, что из-за неожиданности звук этот произвел пугающее впечатление, так ужаса добавил и последовавший на него отклик. Еще не стихло эхо мэнтоновского возгласа, как, пробившись сквозь смоляной мрак, до моего слуха дошел скрип – и я тотчас понял, что это открывается окно с ромбовидными секциями в том самом проклятом старом доме неподалеку от нас. А поскольку все остальные рамы в нем давным-давно выпали, мне стало ясно: это скрипит зловещая рама без стекол демонического окна в мансарде.

Затем с той же кошмарной стороны хлынул тлетворный поток зловонного холодного воздуха, после чего раздался пронзительный визг – буквально рядом со мной, на жуткой треснувшей гробнице человека и чудовища. В следующее мгновение с этой непотребной скамьи меня сбросило градом дьявольских ударов некой невидимой сущности исполинских размеров, но непостижимой природы, и я распластался на оплетенной корнями земле этого гнусного кладбища, в то время как из гробницы исторгся такой гвалт придушенных хрипов и рыков, что мое воображение тут же наполнило беспросветный мрак мильтоновскими легионами бесформенных демонов. Потом разразился вихрь губительного ледяного ветра, сменившийся грохотом обваливающихся кирпичей и штукатурки, но я милосердно обмяк в обмороке, прежде чем узнал, что же происходит.

…Мэнтон хоть и уступает мне в росте, крепостью тела все же превосходит: он получил более серьезные ранения, но глаза мы открыли практически одновременно. Койки наши стояли рядом, и всего через несколько секунд мы уже знали, что находимся в больнице Святой Марии. Вокруг нас столпились медсестры, сгоравшие от любопытства и исполненные рвения освежить нашу память сведениями о том, как мы оказались в больничной палате, – так что мы тут же услышали о фермере, обнаружившем нас в полдень на поле за Медоу-Хилл, где-то в полутора километрах от старого кладбища – на месте, где в старину якобы располагалась скотобойня. У Мэнтона были две довольно опасные раны на груди и менее серьезные порезы или рубцы на спине. Я же отделался сравнительно легко, хотя и был покрыт синяками и ушибами обескураживавшего характера – взять хоть тот отпечаток раздвоенного копыта. Мой друг, несомненно, знал более моего, однако держал озадаченных и заинтригованных слушательниц в неведении, пока не выяснил суть наших повреждений. Только тогда он заявил, будто мы стали жертвами сорвавшегося с фермерской привязи быка с на редкость недружелюбным нравом, – хоть выставлять животное в качестве виновника наших злосчастий и было весьма неубедительно.

Когда нас оставили одних, я спросил полным благоговейного страха шепотом:

– Боже мой, Мэнтон, что это было? Твои шрамы… Это было то самое существо?

И хотя я почти догадывался, каким будет ответ, он ошеломил меня настолько, что я вовсе не ощутил торжества от одержанной мною победы.

– Нет, – сказал он, – совсем не то! Оно было кругом – как желе, как туман, но все время в разных формах; тысячи форм, и за всеми не уследить. Но я точно помню: там были глаза – и то бельмо!.. Настоящий вихрь, кошмарный калейдоскоп… Боже, Картер, это было нечто невыразимое!

Перевод Дениса Попова

Примечание

Рассказ написан Лавкрафтом в сентябре 1923 года и впервые опубликован в «Weird Tales», вып. 6, № 1 (июль 1925 г.); с. 78–82. Повествование выдержано в форме полемического эссе, с поданными косвенной речью репликами – прием весьма специфический, однако в исполнении Лавкрафта не лишенный живости и определенного очарования (пожалуй, это единственное его произведение в подобном жанре). Касательно места действия произведения, в тексте называемого лишь «старым погостом», в письме за июнь 1927-го для Бернарда О. Двайера (1897–1945) Лавкрафт замечает: «Посреди Чартерстритского кладбища в Салеме есть настоящая древняя могильная плита, наполовину вросшая в исполинскую иву» (Selected Letters II (1925–1929), by H. P. Lovecraft, edited by August Derleth and Donald Wandrei, Sauk City, WI: Arkham House Publishers, Inc., 1968; p. 139). Несколько лет спустя в письме от 14 февраля 1934 г. Дуэйну Раймелу (1915–1996) Лавкрафт предоставляет и другие подробности: «Погост в “Невыразимом” в действительности является старым Чартерстритским кладбищем в Салеме. Существует и стоящий близ него старый дом (его еще упоминал Готорн в “Тайне доктора Гримшоу”) с гробницей рядом, и есть даже огромная ива почти в центре кладбища, в ствол которой вросла нечитаемая могильная плита» (Selected Letters IV (1932–1934), by H. P. Lovecraft, edited by August Derleth and James Turner, Sauk City, WI: Arkham House Publishers, Inc., 1976; p. 387). Знаменитый американский писатель Натаниэль Готорн (1804–1864) в своем неоконченном романе “Dr. Grimshawe's Secret” (опубликован посмертно в 1882 г.) не называл Салема или Чартер-стрит, однако, как уроженец города, вполне естественно описывал родные места, и дом возле кладбища в его произведении появляется уже во втором абзаце, причем тоже в нелицеприятном амплуа. И поскольку в «Невыразимом» Аркхем является ипостасью Салема, неудивительно, что он получил эпитет «населенного призраками ведьм» (witch-haunted). К слову, именно в больницу Святой Марии в Аркхеме, куда угодили злополучные герои произведения, совсем скоро переведут и героя другого лавкрафтовского рассказа «Празднество», написанного месяц спустя после «Невыразимого». Как и место действия, герои рассказа тоже имеют прототипы: прообразом Джоэла Мэнтона послужил друг Лавкрафта Морис Винтер Моэ (1882–1940), учитель английского, семитолог и старейшина пресвитерианской церкви, по совместительству – издатель-любитель. Преподавал Моэ в штате Висконсин, в Аплтонской средней школе и Средней школе Западного округа в Милуоки (Лавкрафт, по своему обыкновению, в «Невыразимом» поменял название последней на противоположное). Еще одна отсылка к реальной личности заключается в том, что Мэнтон придерживается конгрегационализма; это течение протестантизма в конце XVI в. откололось от пресвитерианства, которое и исповедовал Моэ. С учетом вероисповедания директора школы его упование на «корректные теологические догмы» обретает определенную иронию, поскольку конгрегационалисты как раз и избегают жестких доктринальных формулировок. Упомянутый следом в тексте Артур Конан Дойл ко времени написания «Невыразимого» безоговорочно превратился в убежденного проповедника спиритуализма, и надо полагать, отсылка к знаменитому английскому писателю в плане поправок к этим самым религиозным догмам носит и вовсе саркастический характер – как-никак, о природе призраков Священное Писание умалчивает.

Ужасный Старик

Идея нанести визит Ужасному Старику принадлежала Анджело Риччи, Джо Цанеку и Мануэлю Сильве. Старик живет один-одинешенек в допотопном доме на Уотер-стрит, у самого моря, слывет исключительно богатым и столь же немощным. Все перечисленные обстоятельства вместе складываются в привлекательнейшую для людей профессии господ Риччи, Цанека и Сильвы картину, поскольку почтенная профессия эта представляет собой не что иное, как грабеж.

Жители Кингспорта пересказывают и помнят уйму баек об Ужасном Старике, каковые обыкновенно как раз и ограждают его от внимания джентльменов вроде господина Риччи и иже с ним, вопреки тому почти несомненному факту, что где-то в своем заплесневелом и древнем обиталище Старик прячет громадное состояние. Очень уж он странный тип: в свое время вроде бы служил капитаном клипера Ост-Индской компании и такой старый, что молодым его никто и не помнит, да вдобавок столь молчаливый, что настоящее имя его известно очень немногим. В палисаднике ветхого и запущенного жилища Ужасного Старика меж корявых деревьев выставлено странное собрание крупных камней, скомпонованных и раскрашенных столь причудливо, что они походят на идолов из какого-нибудь загадочного восточного храма. Этакая диковина отпугивает всяческих малолетних проказников, обожающих подразнить Старика за его длинные седые космы и бороду, а то и вероломно запустить камнем в узкое окно его резиденции. Однако есть и кое-что другое, что отвращает публику постарше и полюбопытнее, порой подкрадывающуюся к дому подсмотреть через запыленные стекла. Соглядатаи эти утверждают, будто на столе в пустой комнате цокольного этажа стоит уйма бутылок необычной формы, и в каждой на манер маятника на нитке подвешен кусочек свинца. Послушать их, так Ужасный Старик болтает с этими бутылками, обращаясь к ним по именам и прозвищам вроде Валет, Резаный, Том-Каланча, Джо-Испанец, Петерс или Старина Эллис, и якобы во время беседы подвешенный грузик внутри емкости явственно вибрирует тем или иным образом, как бы в ответ. Как правило, у видевших высокого и сухопарого старца за столь эксцентричными разговорами с бутылками желания снова подглядывать за ним не возникало.

Однако Анджело Риччи, Джо Цанек и Мануэль Сильва родом были не из Кингспорта – они принадлежали к тому новому и неоднородному чуждому племени, что не вхоже в круг устоев и традиций Новой Англии, и в Ужасном Старике видели только шаркающего, почти бессильного трухаля с жалко трясущимися, худыми и слабыми руками, неспособного и шагу ступить без помощи своей сучковатой палки. По-своему им было даже жаль одинокого и отверженного дедушку, которого гнушались от мала до велика, а собаки облаивали с исключительным остервенением. Но дела тоже надо как-то делать, и для вора, всей душой отдающегося любимой профессии, очень старый и очень немощный человек, не имеющий банковского счета, но расплачивающийся в сельской лавке за простые, лишь самые необходимые вещи испанскими золотыми и серебряными монетами, чеканившимися два столетия назад, – непреодолимый соблазн и дерзкий вызов.

Свой визит господа Риччи, Цанек и Сильва назначили на ночь одиннадцатого апреля. Господам Риччи и Сильве предстояло допрашивать горемычного старого джентльмена, в то время как господин Цанек должен был дожидаться их с награбленным в крытом авто на Шип-стрит, у задней калитки в высокой стене вокруг участка. Подобные планы требуют тихого и неприметного отбытия – во избежание излишних объяснений в случае внезапного вмешательства полиции.

Как было заранее обусловлено, к месту действия все три члена банды направились на всякий случай порознь. Господа Риччи и Сильва встретились на Уотер-стрит возле главных ворот дома Старика. Им не пришелся по душе вид окрашенных камней под лунным светом, сочащимся сквозь распускающиеся ветви корявых деревьев, но их заботили вещи куда важнее каких-то там досужих суеверий. Они опасались разве что за муторность дела: разговорить Ужасного Старика насчет припрятанного золота и серебра может оказаться дюже непросто, ведь вышедшие в тираж капитаны дальнего плавания – люд упрямый и своенравный. Тем не менее дед был очень старым и очень немощным, а их как-никак двое. В искусстве развязывать языки несговорчивым субъектам господа Риччи и Сильва обладали более чем достаточным опытом, в то время как вопли слабого и на редкость ветхого старца запросто можно заглушить. Так что они подошли к единственному освещенному окну и услышали, как Ужасный Старик возится со своими маятниковыми бутылками. Тогда они надели маски и вежливо постучались в выцветшую дубовую дверь.

Господину Цанеку, нетерпеливо ерзавшему в крытом автомобиле на Шип-стрит у черного входа, ожидание в конце концов показалось излишне затянувшимся. Как человеку исключительного мягкосердия, ему не понравились отвратительные вопли, что достигли его слуха из многовекового дома сразу же после назначенного для дельца часа. Разве он не просил коллег по возможности проявить деликатность к бедному старцу-капитану? Третий соучастник нервно поглядывал на узкую дубовую калитку в высокой, украшенной плющом каменной стене. Он неоднократно сверялся с часами и ломал голову над причиной задержки. Неужто старикашка помер, так и не выдав тайника с сокровищами, вследствие чего потребовался тщательный обыск? Господину Цанеку очень не нравилось ждать столь долго, тем более в темноте да в подобном месте. Но вот он различил на дорожке за калиткой то ли мягкую поступь, то ли постукивание, услышал осторожную возню с проржавевшей задвижкой и увидел, как узкая и тяжелая дверь открывается вовнутрь. В бледном свете единственного и тусклого уличного фонаря он напряг зрение, чтобы разглядеть, что же его коллеги вынесли из этого зловещего дома… вот только глазам его предстало отнюдь не то, что ожидалось. Перед ним оказались вовсе не подельники, но лишь Ужасный Старик, преспокойно опиравшийся на сучковатую палку да странно ухмылявшийся. Прежде господин Цанек никогда не обращал внимания на цвет глаз этого человека, но теперь ясно различил: они у Старика – желтые.

…В мелких городках для ажиотажа хватит и пустяка. Вот почему жители Кингспорта всю оставшуюся весну и целое лето только и судачили что о принесенных приливом трех не поддающихся опознанию покойниках, ужасно исполосованных, как будто их усердно рубили саблями, и сплющенных, как если б по ним усердно топтались в тяжелых ботфортах. Еще поминали брошенный автомобиль на Шип-стрит и некие исключительно дикие крики – вероятно, бродячего животного или перелетной птицы, – услышанные посреди ночи страдающими бессонницей горожанами.

Но все эти пустопорожние сельские сплетни Ужасного Старика не интересовали ни капли. Он и так по природе был скрытен, а с наступлением старости и немощности такие качества в людях лишь обостряются. Да и потом, немало поживший морской волк, видать, во дни своей далекой юности наверняка побывал и в куда более суровых и драматичных переделках[70].

Перевод Дениса Попова

Примечание

Рассказ написан Лавкрафтом 28 января 1920 года и впервые опубликован в “The Tryout”, вып. 7, № 4 (июль 1921 г.), с. 10–14. Это его первое произведение, где фигурирует вымышленный город Кингспорт. Лавкрафт избегает красочных и насыщенных архитектурными деталями описаний городского ландшафта, равно как и не наводит на улицы зловещий морок, как позже поступит в рассказе «Празднество». Кингспорт рисуется вполне обычным приморским городком или даже поселком, единственной примечательностью которого, похоже, выступает Ужасный Старик. К слову, оригинальное название “The Terrible Old Man” переводится, на первый взгляд, весьма прямо: «Ужасный (страшный, невыносимый) старик» – но образ и прозвище не столь просты, как может показаться поначалу. Любопытные детали подмечает в своей статье «Ужасный старый кот» (“The Terrible Old Cat”, Crypt of Cthulhu, 1984, issue 28, pp. 18–19) критик Уилл Мюррей: некоторые детали образа персонажа (глаза желтого цвета; упомянутая нелюбовь к нему собак; тот факт, что из первых букв английского названия складывается T.O.M. – «Том», типичная англоязычная кошачья кличка) наводят на мысль, что старик – своего рода сверхъестественный кот (возможно, оборотень) в человеческом обличье, вероятно, даже названный в честь Старика – кота-долгожителя, которого Лавкрафт часто видел бродившим по улицам Провиденса между 1906-м и 1928 годами. Так что, возможно, полосовали антагонистов рассказа вовсе не саблями, а когтями и давили не сапогами, а лапами – словом, игрались, как кошка с мышкой. Передать заложенную на уровне оригинала игру с «говорящими» первыми буквами, увы, не удается, хотя Ужасный Старик – это У.С., то есть ус, а где усы – там, как известно, и кошки.

Что приносит луна

Я ненавижу луну – страшусь ее, – ибо в ее сиянье неизменные пейзажи, знакомые и сердцу дорогие, превращаются порой в чуждые и уродливые.

То было призрачным летом, когда луна озаряла старый сад, по которому я бродил, – призрачным летом дурманных цветов и влажных морей листвы, что навевают сумасбродные и пестрые сны. Проходя мимо неглубокого прозрачного ручья, я заметил необычную для него рябь, подернутую желтым светом, словно бы безмятежные воды эти неодолимыми течениями влекло к чуждым океанам за границами здешнего мира. Бесшумные и искрящиеся, блестящие и предвещающие недоброе, эти заклятые луной воды мчали невесть куда, а с укрытых зеленью берегов в опиатном ночном ветре один за другим вспархивали цветки белого лотоса и обреченно опускались в ручей, где кружили в водоворотах и пугающе исчезали под резным арочным мостом, не переставая взирать на меня с жуткой безучастностью неподвижных мертвых лиц.

И когда я побежал по берегу, давя безоглядно спящие цветки и все более безумея от страха перед неведомым и искусом мертвых лиц, мне открылось, что в лунном свете у сада нет конца, потому что на том самом месте, где днем высились стены, теперь простирались лишь новые виды с деревьями и тропами, цветами и кустами, каменными идолами и пагодами, изгибами озаренного желтыми лучами ручья в травянистых берегах и под вычурными мраморными мостами. Губы мертвых лотосовых лиц печально шептали и звали меня за собой, а я не прекращал своего бега, пока ручей не раздался в реку, которая меж зарослей колышущегося тростника и пляжей отсвечивающего песка вывела к берегу огромного безымянного моря.

И море то освещала мерзкая луна, а над его безгласными волнами нависали сверхъестественные ароматы. Когда же я увидал, как тонут в нем лотосовые лица, меня взяла досада, что нет у меня сетей, чтобы ловить цветки и потом выведывать у них тайны, которые луна привнесла в ночь. Но вот лунный лик отворотился на запад, увлекая за собой воды от угрюмого берега, и тогда в сиянии передо мной предстали древние шпили, доселе таившиеся под волнами, а с ними – белые колонны, распестренные гирляндами зеленых водорослей. Понимая, что в это затонувшее место пожаловали все до одного мертвые, я содрогнулся, и у меня пропало желание общаться с лотосовыми лицами. И все же, стоило мне приметить вдали над морем черного кондора, спускавшегося с неба для отдохновения на громадном рифе, меня вдруг охватило желание обратиться к нему и расспросить о тех, кого я знал, пока они еще были живы. Об этом я дознался бы у птицы, но была она слишком далека, а потом и вовсе пропала из виду, будто растаяв над огромной черной скалой.

Я следил за отливом под заходившей луной, и глазам представали поблескивавшие шпили, башни и крыши этого мертвого города в потоках стекавшей воды[71]. И пока я смотрел, обоняние мое отвращалось от смрада, что бесцеремонно перебивал ароматы, – смрада мертвых со всего мира, ибо в этом затерянном и забытом месте воистину собралась вся кладбищенская плоть, где ее глодали, где насыщались ею тучные морские черви.

Зловредная луна теперь нависала надо всем очень низко; но тучным морским червям для питания она и не нужна. Я созерцал всплески, выдававшие извивавшихся под водой тварей, как вдруг меня снова проняло дрожью, на этот раз – со стороны той дали, где совсем недавно пролетал кондор. Нутром я будто учуял там некий ужас – пока еще незримый.

И весь я содрогнулся не без причины, ибо стоило мне поднять глаза, как им предстало зрелище далеко отступившей воды, так что огромный риф, коего я ранее видел лишь край, обнажился значительно больше. И ко мне пришло осознание, что риф этот не что иное, как черная базальтовая макушка ошеломительного идола, чей чудовищный лоб теперь блестел в тусклом лунном свете и чьи нечестивые копыта, должно быть, рыхлили адский ил на глубине нескольких километров… и тогда я закричал – и продолжал кричать из страха, что после бегства с неба зло ухмылявшейся, вероломной желтой луны над водой поднимется пока еще скрытое лицо, и на меня обратятся пока еще скрытые идолиные глаза.

Дабы избегнуть сей безжалостной участи, я не колеблясь и даже с радостью нырнул в смрадную отмель, где средь поросших стен и затопленных улиц жирные морские черви пируют мертвыми со всего мира[72].

Перевод Дениса Попова

Примечание

Стихотворение в прозе «Что приносит луна» (What the Moon Brings) написано Лавкрафтом 5 июня 1922 г. и впервые опубликовано в “The National Amateur”, вып. 45, № 5 (май 1923 г.); с. 9. Сюрреалистическое и крайне далекое от романтичности повествование от первого лица – очевидно, основанное на сне автора – начинается в настоящем времени, однако затем следует изложение событий прошлого, из чего можно заключить, что финальный прыжок героя в «смрадную отмель» смертельным не оказался (а если все-таки и оказался, то история передается призраком, что не является характерным для Лавкрафта приемом).

Из древности

Манускрипт, обнаруженный в собственности покойного Ричарда Г. Джонсона, доктора наук, куратора Кэботского музея археологии, Бостон, Массачусетс

I

Сомнительно, чтобы горожане Бостона, да и в принципе любая другая публика, читающая газеты, могли позабыть о недавно прогремевшем деле Кэботского музея. Та огласка, коей удостоилась хранившаяся в музее мумия, досужие слухи о ней, болезненный интерес к экспонату и активность сектантов в 1932 году, а также незавидная судьба двух человек, что вломились в музей 1 декабря того же года, – все это заложило фундамент под одну из классических загадок, что становятся передаваемыми из уст в уста городскими легендами и подпитывают ходящие по кругу спекуляции.

Думаю, все понимали, что в рассказах об этой аккумуляции ужасов была опущена некая весомая – и к тому же невероятно отталкивающая – подробность. Самые первые тревожные намеки относительно состояния одного из двух тел были отвергнуты и проигнорированы слишком резко – и при этом необычным изменениям в мумии не было уделено внимания, как если бы новостной ценности в них и не было. Также казалось странным, что мумия не была возвращена в саркофаг. В эпоху продвинутой таксидермии оправдание ее изъятия из экспозиции усугубившимся состоянием мертвых тканей звучало не особо-то убедительно.

Как куратор музея я в состоянии раскрыть все замалчиваемые факты, но этого я не сделаю при жизни. Есть такие знания о мире и Вселенной, которые большинству лучше не препоручать, и я не отступлюсь от мнения, с которым все мы – сотрудники музея, врачи, репортеры и полиция – согласились в ту странную пору. В то же время кажется не особо справедливым то, что вопрос такой огромной научной и исторической важности останется полностью неосвещенным, – отсюда и этот отчет, подготовленный мною для серьезных исследователей. Я помещу его среди различных бумаг, которые будут изучены после моей смерти, оставив его судьбу на усмотрение моих душеприказчиков. Определенные угрозы и необычные события последних недель заставили меня поверить, что моя жизнь, а также жизнь других сотрудников музея могут оказаться весьма недолгими вследствие козней некоторых тайных азиатских и полинезийских сект, а также и просто фанатиков-оккультистов. Возможно, зачитывать мое завещание кому-то придется в самое ближайшее время. [Примечание душеприказчика: д-р Джонсон умер внезапной и довольно загадочной смертью (якобы от коронарной недостаточности) 22 апреля 1933 года. Уэнтворт Мур, таксидермист музея, пропал без вести примерно в середине предыдущего месяца. 18 февраля сего года д-р Уильям Майнот, проводивший вскрытие, связанное с описываемым д-ром Джонсоном случаем, получил от неизвестного удар кинжалом в спину и умер на следующий день.]

Самый ужас начался, как полагаю, в 1879 году – задолго до моего вступления на пост музейного куратора, – когда и было выкуплено у Восточной Транспортной Компании для пополнения коллекции то загадочное мумифицированное тело. Сам факт находки был чем-то экстраординарным, ведь изъяли эти останки из невообразимо древней, неизвестной культурой построенной крипты – стоявшей, вдобавок ко всему, на маленьком островке, что в один прекрасный день просто восстал из-под вод Тихого океана на краткий момент.

11 мая 1879 года грузовое судно «Эридан» под командованием капитана Чарльза Уэттерби вышло из порта Веллингтон, что в Новой Зеландии, и направилось в чилийский порт Вальпараисо. В ходе плавания командой был замечен на горизонте остров, который не значился ни на одной карте, – явного вулканического происхождения, тот возвышался над океанической гладью усеченным конусом. Небольшая группа моряков вместе с капитаном Уэттерби высадилась на берег. Они отметили следы длительного пребывания под водой на скалистых склонах, по которым поднимались, а на вершине острова нашли признаки недавних разрушений, как от землетрясения. Среди разбросанных обломков были массивные камни явно искусственной формы, и скорый осмотр выявил присутствие тех самых массивных каменных кладок, которые встречаются на островах Тихого океана и составляют извечную археологическую загадку своей древностью.

Наконец моряки вошли в массивный каменный склеп, который, судя по всему, был частью гораздо большего здания и первоначально находился глубоко под землей. В одном из углов скорчилась ужасная мумия. После минутной задержки на ознакомление с резьбой и фресками на стенах, команда Уэттерби согласилась – не без страхов и возражений, как водится, – перенести мумию на судно. Рядом с телом, как будто некогда засунутый под его прижизненное одеяние, покоился тубус неизвестного металла, содержащий рулон тонкой голубовато-белой мембраны столь же неизвестной природы, на которую были нанесены странные символы сероватым неопределимым пигментом. В центре обширного каменного пола находилось подобие люка, но у команды не оказалось под рукой достаточно мощного оборудования, чтобы сдвинуть его крышку с места.

Кэботский музей археологии, в ту пору только-только основанный, узнал о находке и предпринял скорейшие шаги по приобретению мумии и артефакта. Куратор Пикман лично отправился в Вальпараисо и снарядил шхуну для поисков склепа, где были сделаны обе находки, но в этой задаче не преуспел: когда судно достигло указанных координат, там не оказалось ничего, кроме сплошного морского простора, и искатели приключений сделали вывод, что те же самые сейсмические силы, что «подбросили» остров вверх, увлекли его вниз, в глубоководную тьму, где он и пребудет еще не один эон. Тайна люка, уводившего из погребальной камеры, останется неразгаданной, но хотя бы мумия и странный тубус попали историкам в руки. Первая была включена в открытую для посещения экспозицию в начале ноября 1879 года.

Стоит отметить, что Кэботский музей – археологический, специализирующийся на цивилизациях седой старины. Это небольшое и малоизвестное учреждение не интересуется чистым искусством, зато пользуется высоким авторитетом в научных кругах. Музей стоит в самом сердце престижного бостонского района Бикон-Хилл, на Маунт-Вернон-стрит. До того как недавние страшные события обеспечили ему печальную известность, даже чванливые в силу достатка жители соседних домов считали соседство выигрышным.

Зал мумий на втором этаже западного крыла здания, которое было спроектировано Булфинчем[73] и отстроено в 1819 году, по праву считается историками и антропологами хранилищем одной из лучших узкопрофильных коллекций в Америке. Здесь можно найти типичные примеры египетского бальзамирования, от самых ранних образцов из Саккары[74] до последних коптских, восьмого века; мумии других культур, включая доисторические индийские образцы, недавно найденные на Алеутских островах; муляжи жертв Помпеи, сделанные путем заливки гипса во впадины, оставленные телами в слоях пепла; природным образом петрифицированные тела из рудников и пещер, собранные во всех частях света (некоторых из них смерть застигла в гротескных позах, навек запечатлев черты немого ужаса). Все, что только подобало коллекции такого рода, можно было найти в музее, – и даже в 1870 году, будучи менее обширной, она считалась уникальной в своем роде; но непознаваемые мощи из первобытного циклопического склепа на эфемерном, исторгнутом из закромов моря острове уверенно удерживали в ней статус главной достопримечательности и самой непроницаемой тайны.

Тело, застывшее в неестественной и неудобной позе, принадлежало низкорослому мужчине неизвестной расы. Скрюченные пальцы наполовину скрывали его лицо от мира, снизу челюсть сильно выдалась вперед, сморщенные черты лучились страхом настолько диким и животным, что не всякий посетитель мог смотреть на экспонат без содрогания. Глаза были закрыты, веки плотно прижаты к глазным яблокам навыкате. Остались клочки волос и бороды – тусклого, нетипично нейтрального серого оттенка. По текстуре труп как минимум наполовину напоминал каменную породу, но органику этот странный акт минерализации затронул далеко не всю, что представляло неразрешимую загадку для тех экспертов, которые пытались выяснить, каким образом забальзамировали останки. Текстура мумии частично выкрошилась, частично пострадала от естественного разложения плоти. Лохмотья какой-то странной ткани с намеками на неизвестный узор все еще держались на ней.

Трудно объяснить, что делало именно эту мумию такой бесконечно отталкивающей и непотребной. Прежде всего, она пробуждала в смотревшем на нее ощущения немыслимой древности и абсолютной, беспросветной, как сама ночь, чуждости современному миру – но главным образом неприятно поражала выражением дичайшего ужаса на окаменелом лице, полуприкрытом руками мертвеца. Столь живой манифест бесконечного, нечеловеческого, космического страха не мог не транслировать яркие эмоции зрителю из тревожного облака окружавших археологическую находку тайн и тщетных догадок.

Среди немногих разборчивых посетителей Кэботского музея эта реликвия позабытых эпох вскоре обрела дурную славу, хотя уединенность и тихая политика учреждения все же помешали ей стать популярной сенсацией наподобие Кардиффского гиганта. В прошлом столетии искусство досужей болтовни не вторгалось в область науки в той степени, в какой преуспело в этом сейчас. Естественно, ученые разного толка пытались классифицировать пугающий реликт, и всегда – безуспешно. Теории о погибшей тихоокеанской цивилизации, возможными артефактами которой являются идолы острова Пасхи и мегалитическая кладка Понапе и Нан-Мадола, свободно распространялись среди студентов, а научные журналы публиковали разнообразные противоречивые предположения о возможном существовании еще одного континента, разрушившегося и тем самым породившего плеяду полинезийских и меланезийских островов. Изобилие «дат жизни», приписанных гипотетической ушедшей культуре или континенту, одновременно сбивало с толку и забавляло; однако в некоторых мифах Таити и в родственных островных культурах внезапно обнаружились неожиданные подтверждения ряду смелых высказываний – задатки для выстраивания вполне складных теорий криптоистории.

Тем временем любопытнейший тубус и сохранившийся в нем непонятный свиток с неизвестными иероглифами, бережно хранимые в библиотеке музея, получили свою долю внимания. Не могло быть никаких сомнений в их связи с мумией; исследователи сходились в том, что расшифровка свитка, по всей вероятности, повлечет за собой разгадку секретов «испуганной мумии». Тубус, примерно одиннадцати сантиметров в длину и чуть меньше двух в диаметре, был изготовлен из странного оксидированного металла, дававшего нулевую реакцию на разные известные химические реагенты. На нем плотно сидела крышка из того же материала, и весь его корпус густо покрывали идеограммы декоративного и, возможно, символического характера – выполненные в согласии с особенно чуждой, парадоксальной и едва ли поддающейся описанию системе геометрии.

Не менее загадочным был свиток, который находился в тубусе, – аккуратный рулон тонкой, голубовато-белой, не поддающейся анализу мембраны, намотанный на стержень из того же, что и у тубуса, металла, разматывающийся до длины около двух футов. Крупные, выразительные иероглифы, тянущиеся узкой линией вниз по центру свитка и написанные или раскрашенные серым пигментом, не встречали узнавания у лингвистов и палеографов и не могли быть расшифрованы, несмотря на передачу фотографических копий экспертам в данной области.

То правда, что несколько ученых, необычайно сведущих в литературе по оккультизму и магии, обнаружили смутное сходство между некоторыми иероглифами на тубусе и теми символами, что описаны или воспроизведены в двух-трех очень древних малоизвестных эзотерических текстах – таких как «Книга Эйбона», предположительно происходящая из забытой Гипербореи, «Пнакотикские манускрипты», якобы созданные еще до становления человеческой расы, и чудовищный «Некрономикон» опального юродивого араба Абдуллы Аль-Хазреда. Но ни одно из этих сходств не оказалось бесспорным, и из-за преобладавшей низкой оценки «мистических» исследований не было предпринято никаких усилий для распространения копий иероглифов среди специалистов по оккультным дисциплинам. Будь это сделано своевременно, дальнейшие события, вполне возможно, развивались бы иначе: доведись любому из читателей жуткой книги фон Юнцта «Невыразимые культы» одним глазком взглянуть на эти знаки, он тут же установил бы явные аналогии. В то время, однако, экземпляры труда фон Юнцта встречались неимоверно редко – фактически были известны лишь первое дюссельдорфское издание 1839 года, перевод Брайдуэлла 1845-го и крайне сокращенная перепечатка от издательства «Золотой Гоблин», вышедшая в 1909 году. Строго говоря, ни один оккультист или адепт эзотерических доктрин древнего прошлого не обратил внимания на странный свиток – до недавнего всплеска активности сенсационной журналистики, который ускорил развитие событий и их приход к ужасной кульминации.

II

Таким образом, дела шли своим чередом в течение полувека после помещения мумии в зал. Жуткий реликт пользовался известностью среди культурных бостонцев, но не более того; о существовании же тубуса со свитком, после десятилетия тщетных исследований, мир почти что позабыл. Кэботский музей вел столь тихую и консервативную деятельность, что ни одному репортеру или очеркисту не приходило в голову вторгаться в его ничем не примечательные залы в охоте за чем-либо щекотливым.

Волна шумихи взбурлила весной 1931 года. Тогда покупка новых экстравагантных экспонатов – странных предметов быта и необъяснимо хорошо сохранившихся тел из крипт под почти исчезнувшими, дурнославными руинами замка Фоссефламм во французской провинции Аверуань[75] – привлекла внимание колумнистов к музею. Верная своей политике «хастлерства[76]», газета «Бостон Пиллар» отправила воскресного репортера осветить случай и дополнить его живописным обзором самого учреждения; и этот молодой человек – звали его Стюарт Рейнольдс – и стал тем, кто впервые разглядел в безвестной мумии потенциал к сенсации, намного превосходившей недавние французские приобретения. Поверхностное увлечение теософией и любовь к трудам таких авторов, как полковник Чёрчвард и Льюис Спенс[77], понукали Рейнольдса с особенной трепетностью относиться к любым эоническим реликвиям.

В музее репортер доставил немало хлопот далеко не всегда тактичными расспросами и бесконечными требованиями «подвигать экспонаты», чтобы можно было заснять их в наиболее выгодных ракурсах. В подвальной библиотечной комнате он долго изучал стальной тубус и рулон-манускрипт, подробно снимая их и закрепляя потенциальный успех статьи фотостатическими копиями каждого фрагмента древнего иероглифического текста. Он также попросил показать все музейные книги, имевшие какое-либо отношение к теме первобытных культур и затонувших континентов; над ними он сиживал по три часа на дню, делая заметки, и уходил только тогда, когда требовалось поспеть в Кембридж – чтобы там посмотреть, если на то выдадут разрешение, богопротивный «Некрономикон» из секретной секции в библиотеке Уайденера.

5 апреля статья вышла в «Бостон Пиллар», приправленная снимками мумии, футляра и свитка с иероглифами и выдержанная в напыщенно-бульварном, инфантильном стиле, которого издание придерживалось в интересах своей обширной умственно незрелой читательской аудитории. Полная неточностей, преувеличений и сенсационности, она как магнит притянула флюгер бездумного интереса толпы к новому объекту – и музей, прежде тихий, начал кишеть болтливыми, глазевшими на экспонаты толпами, каких его умиротворенные коридоры дотоле не знали.

Были, конечно, ученые и вполне интеллигентные посетители, несмотря на ребячество статьи – все-таки фотографии говорили сами за себя, – да и многие люди зрелого возраста порой случайно захаживали. Вспоминаю одного очень странного персонажа, появившегося в ноябре: смуглый мужчина, густобородый, в восточной чалме, голос надтреснутый и какой-то не вполне естественный, лицо до ужаса невыразительное, на неуклюжих руках – белые нелепые рукавицы. Явился он якобы из трущоб Вест-Энда и представился мне как «Свами Чандрапутра[78]». Мужчина оказался невероятно эрудирован по части оккультных наук, и его, кажется, искренне и глубоко взволновало примечательное сходство между иероглифами манускрипта и некоторыми знаками, символами древнего и позабытого мира, о котором, как Свами утверждал, «многое можно выведать, доверившись интуиции».

К июню слава мумии и свитка распространилась далеко за пределы Бостона, и в музей начали поступать просьбы сделать ту или иную фотографию экспоната от оккультистов, самопровозглашенных колдунов и прочих исследователей таинственного. Нашей дирекции это не нравилось – мы, ученые, по большей части лишены симпатий к оторванным от жизни мечтателям и разной фантастике. Однако же это не мешало нам вежливо отвечать на все запросы. В результате этой нашей любезности в «Оккультном обозрении» появилась весьма профессиональная и подробная статья известного новоорлеанского мистика Этьена-Лорана де Мариньи. В ней утверждалось полное тождество некоторых путаных геометрических рисунков на металлическом футляре и иероглифов со свитка с идеограммами ужасного значения (скопированными с древних монолитов или обрядовых реликвий, бытующих у глубоко законспирированных эзотерических орденов), приведенными в запретной «Черной Книге» и в «Невыразимых культах» Фридриха Вильгельма фон Юнцта. Мариньи ссылался на жуткую смерть фон Юнцта в 1840 году, последовавшую за публикацией его трудов в Дюссельдорфе, и комментировал леденящие кровь легенды и прочие в достаточной степени подозрительные источники информации, которыми пользовался ученый, и подчеркнул огромную актуальность историй, с которыми фон Юнцт связал большинство воспроизведенных им чудовищных идеограмм. Никто не мог отрицать, что эти рассказы, в которых прямо упоминались тубус и манускрипт, содержали замечательные свидетельства прямой связи с артефактами в музее. Притом они отличались такой захватывавшей дух небывалостью – описывая невероятные перемещения во времени и сюрреальные гротески забытого древнего мира как нечто само собой разумеющееся, – что проще было пренебречь ими как достойной восхищения сказкой, чем поверить.

Восхищаться ими публика, безусловно, восхищалась, ибо копирование изначальной публикации Рейнольдса обрело повсеместный характер. Пресса наперечет тиражировала иллюстрированные спекулятивные статьи, пересказывавшие мифы «Черной Книги» или хотя бы претендовавшие на пересказ оных. Посещаемость музея утроилась, и на широкий характер интереса к древнему и непознаваемому указывало множество писем на эту тему, полученных музеем. Похоже, что мумия и ее родословная создали для людей с богатым воображением достойного соперника Великой Депрессии, ставшей в межгодье с 1931-го на 1932-й главной темой для разговоров. Что касается меня, то главный эффект всего этого фурора состоял в том, что мне поневоле пришлось одолеть монументальное писание фон Юнцта в сокращенном издании «Золотого Гоблина». Читая внимательно и многое углядывая между строк, я благодарил Бога за то, что эта книга, насколько я мог понять, не была опубликована полностью.

III

Архаичный миф-отголосок, отраженный в «Черной Книге» и связанный с узорами и символами, столь близкими к воспроизведенным на таинственном свитке и тубусе, действительно был способен заворожить и внушить немалый благоговейный трепет. Пройдя долиной невероятной древности, перемахнув через пропасть всех известных цивилизаций, рас и земель, он пробудил память об исчезнувшей нации и о затонувшем континенте, что существовали на заре времен. Тот континент в древнем мифе именовался Му. Таблички на мертвом наречии наакаль свидетельствуют, что народ Му процветал двести тысяч лет назад, когда Европу населяли одни лишь дикари-полукровки, а в сгинувшей Гиперборее чтили черного аморфного Цаттогву.

До фон Юнцта дошло упоминание о королевстве или провинции под названием К'наа на очень древней земле, где первые люди обнаружили чудовищные руины, оставленные теми, кто жил там раньше, – существами-пилигримами со звезд, проведшими целые эоны на юной Земле. К'наа был священным местом, поскольку из его сердцевины резко вздымались в небо мрачные базальтовые утесы горы Йаддит-Гхо, увенчанные гигантской крепостью из циклопического камня, бесконечно более древней, чем человек, и построенной отпрысками темной планеты Юггот, колонизировавшими планету до зарождения общеизвестной земной жизни.

Порождения Юггота погибли эоны назад, но оставили после себя одно чудовищное и ужасное живое существо, которое никогда не могло умереть: свое адское божество, демона покровительствующего по имени Гатанозоа, беснующегося в склепах под замком на горе Йаддит-Гхо. Ни одно человеческое существо никогда не восходило на Йаддит-Гхо, и лишь зыбкий силуэт неправильных очертаний на фоне неба намекал на то, что вершину горы венчает крепость. Но принято считать, что Гатанозоа все еще где-то там, под фундаментом замка-мегалита, в темных горных кавернах. Всегда находились те, кто верил, что Гатанозоа должны приноситься жертвы, дабы он не выполз из своего логова и не прошелся смерчем по миру людей, как когда-то ходил по первобытному миру отродий Юггота.

Стоит отметить, что, согласно мифу, ни одно живое существо не могло стерпеть облик Гатанозоа – или даже изображение оного, сделанное подробно, сколь угодно маленькое, – и один взгляд на отродье базальтовых скал Йаддит-Гхо обрекал на участь более ужасную, чем сама смерть. Вид бога или его образа, как утверждали все легенды о чудовище с Юггота, навлекал паралич и окаменение, при котором жертва с наружности превращалась в камень, в то время как мозг внутри оставался вечно живым – заточенным на веки вечные в теле, как в скорлупе. В безумной тоске сознавая свое прохождение сквозь бесконечные эпохи в виде беспомощного и бездеятельного истукана, жертва живет, покуда случайность или время не вскроют минерализованную раковину ее тела, оставив серое вещество без внешней защиты и тем выставив его на погибель. Обычно сознание людей, заточенных Гатанозоа в камень, уничтожало безумие – задолго до прихода отсроченного на целую вечность освобождения. Говорили, что ни один человеческий глаз никогда не видел Гатанозоа, но опасность от него и ныне так же велика, как и во времена пилигримов с Юггота.

И вот в К'наа возник культ, который поклонялся чудовищу и каждый год приносил ему в жертву по дюжине юношей и дев. Жертвы приносились на огненных алтарях в храме из мрамора у подножия горы, ибо никто не осмеливался взобраться на базальтовые утесы Йаддит-Гхо или приблизиться к циклопической дочеловеческой цитадели на ее вершине. Огромной была власть жрецов Гатанозоа, ибо лишь от них зависел мир К'наа и всей земли Му и только они отваживали подземный рок от выхода из неизведанных каверн.

В стране была сотня жрецов Темного Бога под предводительством Верховного жреца Имаш-Мо, который шел перед королем Табоном на празднике Натхов и гордо стоял рядом, пока монарх преклонял колени в святилище Дорика. У каждого жреца было по мраморному дому, по сундуку с золотом, каждый имел в своем распоряжении много рабов и изобильный гарем. Законы были писаны так, что этих доблестных стражей не особо-то и затрагивали, – и поэтому страх, как бы Гатанозоа не вынырнул из глубин и не скатился с горы, сея ужас и окаменение среди людей, все равно оставался в обществе. В последние годы духовенство Му воспрещало пастве строить любые догадки или даже воображать себе, каковым может быть кошмарный облик их божества.

Но в Эру Красной Луны (по оценкам фон Юнцта, 173–148 гг. до н. э.) человек впервые осмелился бросить вызов Гатанозоа и его безымянной угрозе. Этим дерзким еретиком был Т’юог, верховный жрец Шаб-Ниггурат и хранитель медного храма Козлицы с Легионом Младых. Он долго размышлял о том, насколько сопоставимы по уровню могущества разные боги, и ему являлись странные сны и откровения, касавшиеся жизни этого и более ранних миров. В конце концов он уверился в том, что существуют якобы дружественные человеку силы, у которых есть что противопоставить враждебно настроенным божкам, и счел, что богиня-мать Шаб-Ниггурат, будучи созидательницей по своей природе, наряду с Нагом, Йебом[79] и Йигом – Отцом Всех Змей – готова встать на его сторону против бездумных террора и жестокости дикого Гатанозоа. Вдохновившись таким откровением, Т’юог вывел на скорописном наакале своего ордена странную формулу, которая, как он верил, убережет ее носителя от окаменения. С такой защитой смельчак мог бы взобраться на страшные базальтовые скалы и – первый из всех людей! – проникнуть в циклопическую крепость, под которой, по слухам, скрывался Гатанозоа. Оказавшись лицом к лицу с ним и имея на своей стороне силу Шаб-Ниггурат и ее потомства, Т'юог верил, что сможет усмирить его и, после всех этих лет, развеять нависшую над континентом Му угрозу. Когда народ Му освободится благодаря его усилиям, то почестям, которые его ожидают, не будет предела. Все богатство жрецов Гатанозоа волей-неволей перешло бы к нему; возможно, он смог бы претендовать даже на титул правителя или божества.

Итак, Т’юог написал свою заветную формулу на свитке из фтагона – тонкой пленки, которая, по фон Юнцту, могла являться кишечной пленкой вымершего вида ящериц якит, – и положил ее в гравированный тубус из неизвестного на Земле и привезенного Древними с Юггота металла лагх. Сей оберег, спрятанный под одеждой, должен был служить как щит против воздействия Гатанозоа и, возможно, даже пробуждать к жизни окаменевших жертв чудовища. Жрец решил подняться на страшную гору, где никогда еще не ступал человек, проникнуть в овеянную тайнами цитадель, выстроенную по выкладкам из чужой геометрии, и встретить дьявольское создание в его собственном логове. Т’юог не мог представить себе, что за этим последует, но надежда стать народным героем придавала ему сил и укрепляла в нем волю.

Однако он не учел ревности и своекорыстия избалованных жрецов Гатанозоа. Как только они прознали о его плане, то, опасаясь за свой престиж и привилегии в случае, если Бог-Демон будет свергнут с трона, стали во всеуслышанье протестовать против «страшного святотатства», уверяя, что ни один человек не сможет противиться Гатанозоа, что всякая попытка бросить ему вызов окончится геноцидом, отвратить который не смогут ни жрецы, ни магия. Так они надеялись настроить общественное мнение против Т’юога; однако столь сильно было стремление людей к свободе от Гатанозоа и столь крепка их уверенность в мастерстве и рвении жреца-бунтовщика, что все протесты ни к чему не привели. Даже король Му, обычно слепо слушавший жрецов, отказался запретить дерзкое паломничество.

Именно тогда жрецы Гатанозоа тайком проделали то, чего не могли учинить открыто. Однажды ночью Имаш-Мо, верховный жрец, прокрался к Т’юогу в келью и вынул из руки у спящего металлический тубус; молча вытащил могущественный свиток и положил на его место другой, очень похожий, но не имевший силы против любого бога или демона. Имаш-Мо был доволен операцией, поскольку знал, что Т’юог вряд ли снова изучит содержимое манускрипта. Думая, что защищен истинным свитком, еретик взойдет на запретную гору и угодит в царство зла, а Гатанозоа, не сдерживаемый никакой магией, позаботится обо всем остальном.

Священникам Гатанозоа больше не пришлось бы проповедовать против чьего-то неповиновения: пускай Т’юог идет своим путем, навстречу гибели! Втайне они, однако, берегли похищенный свиток как зеницу ока, передавая его от одного Верховного жреца к другому, – для использования в любом варианте туманного будущего, когда это, возможно, понадобится (или чтобы нарушить злую волю своего покровителя). Итак, остаток той ночи Имаш-Мо проспал в великом покое, с истинным свитком в новом тубусе.

На рассвете в День Небесного Пламени (название не объяснено фон Юнцтом) Т’юог, сопровождаемый молитвами и песнопениями народа и при благословении короля Табона, начал восхождение на страшную гору с посохом из дерева тлат в правой руке. Под его одеждой был тубус, содержавший то, что он считал истинным оберегом (ему не удалось, как и рассчитывали идеологические противники, распознать подмену). Жрец также не внял иронии в молитвах, которые Имаш-Мо и другие священники Гатанозоа произносили за его безопасность и успех.

Все утро люди стояли и смотрели, как уменьшавшаяся фигура Т’юога карабкалась вверх по заброшенному базальтовому склону, до сих пор чуждому человеческим шагам, и многие еще долго смотрели после того, как он исчез там, где опасный выступ вел к скрытой стороне горы. В ту ночь нескольким чувствительным сновидцам казалось, что они уловили слабую дрожь, сотрясавшую ненавистную вершину; впрочем, большинство высмеивало их за это заявление. На следующий день огромные толпы людей смотрели на гору, молились и гадали, как скоро вернется Т’юог. И так – на следующий день, и еще через день. Неделями они надеялись и ждали, а потом сникли в безутешных рыданиях. Никто никогда больше не видел Т’юога, который спас бы человечество от страхов.

После этого люди лишь с дрожью вспоминали самонадеянность Т’юога и старались не думать о наказании, которому подверглось его непочтение. А жрецы Гатанозоа одной лишь улыбкою усмиряли тех, кто смел возмущаться воле бога и оспаривать его право на жертвы. В последующие годы хитрость Имаш-Мо стала известна народу; но это знание не изменило общего мнения о том, что Гатанозоа лучше попросту не гневить. Никто никогда больше не осмеливался бросить ему вызов. Так текли века, и царь сменял царя, и Первосвященник сменял Первосвященника, и расы возвышались и приходили в упадок, и земли поднимались над морем и возвращались в море. И через многие тысячелетия на К’наа обрушился упадок – и наконец в ужасный день бури и грома, бесовского грохота и волн высотой с гору вся земля Му погрузилась в бездну навсегда.

И все же в последующие эпохи просачивались от нее тонкие ручейки древних тайн. В далеких чужеземьях встречались вместе серолицые беглецы, пережившие ярость морского дьявола, и странные небеса пили тогда дым алтарей, воздвигнутых исчезнувшим богам и демонам. Хотя никто не знал, в какую бездонную пропасть погрузилась священная вершина и циклопическая крепость страшного Гатанозоа, все еще находились такие, кто бормотал его имя и приносил ему безымянные жертвы, чтобы он не всплыл из-под толщи вод и не начал сеять среди людей страх и каменную погибель.

Вокруг рассеянных по миру жрецов вызревали пережиточные потаенные культы. На новых землях народы чтили своих богов и отвергали чужих, поэтому покров тайны окутал служения беженцев с Му. И в лоне их религиозного движения совершались отвратительные действа и поклонение странным реликвиям. Ходили слухи, будто древняя линия жрецов полумифической страны еще хранит подлинный оберег против Гатанозоа, который Имаш-Мо украл у спящего Т’юога, но никто из нее не в силах дешифровать таинственный текст и даже не представляет, в какой части света пребывают ныне земля К’Наа, страшная гора Йаддит-Гхо и титаническая крепость богомогущественного демона.

Хотя культ этот расцвел главным образом в регионах Тихого океана, где некогда и простирался континент Му, говорили о наличии тайных и презираемых «кругов Гатанозоа» в нечестивой Атлантиде и на непознаваемом плато Ленг. Фон Юнцт давал также понять, что приверженцы культа жили в легендарном подземном королевстве Кн’йан, и приводил довольно веские доказательства его проникновения в Египет, Халдею, Персию, Китай и в исчезнувшие семитские королевства Африки, а также в Мексику и Перу. Фон Юнцт был недалек от утверждения, что ответвления культа дошли и до Европы и имели тесную связь с расцветом ведьмовства, против коего тщетно гремели папские буллы. Но общественное негодование от иных ритуалов и жестоких жертвоприношений выпололо большинство тех зловещих побегов. В конце концов культ стал гонимым и еще более законспирированным, но корни его остались. Порой он поднимал уродливую голову на Дальнем Востоке, или на островах Тихого океана, где его доктрины в какой-то мере смешивались с полинезийской эзотерической культурой Ариои[80].

Фон Юнцт тонко и тревожно намекал на личное знакомство с культом, и эти намеки потрясли меня, когда я сопоставил их со слухами об обстоятельствах его смерти. Он говорил о развитии некоторых идей, касающихся аспекта Гатанозоа – существа, которого не видел ни один человек (не считая канувшего безвестно Т’юога), – и сравнивал эти гипотезы с табу в культуре Му, где официально запрещалось думать о том, каков внешний вид этого ужаса. Особые опасения внушали ученому толки на эту тему, распространившиеся среди испуганных и зачарованных приверженцев культа, полные болезненного желания разгадать истинную природу твари, с которой Т’юог встретился лицом к лицу в дьявольской цитадели на ныне затонувших горах перед тем, как его, по всей видимости, постиг ужасный конец. Я сам был странно встревожен туманными намеками немецкого эрудита на данную тему.

Едва ли менее тревожными были предположения фон Юнцта о местонахождении украденного свитка – оберега против Гатанозоа – и о том, для каких целей этот артефакт мог быть использован. При полной моей уверенности, что вся эта история – обычный миф, я не мог не содрогнуться при одной лишь мысли о внезапном пробуждении чудовища. А люди-статуи, в которых запечатанный заживо мозг влачит беспомощно-инертное бытие на протяжении несказанно бесчисленных будущих веков? Что и говорить, у фон Юнцта, этого старого дюссельдорфца-интеллектуала, была скверная манера предполагать куда больше, чем утверждать, и я вполне мог понять, почему его проклятый талмуд был запрещен во многих странах как богопротивный, смутьянский и непотребный… и все же он таил в себе некое кощунственное очарование, и я не мог заставить себя отложить чтение вплоть до последней перевернутой страницы. Приложенные репродукции орнаментов и идеограмм с континента Му поражающе походили на знаки, украшавшие тубус и свиток, да и весь текст изобиловал подробностями, явно указывавшими на скверную близость сути древней легенды к обстоятельствам появления на свет страшной мумии. Футляр и манускрипт, найденные в районе Тихого океана… и еще эта твердая убежденность старого капитана Уэттерби, что циклопическая гробница, где была обнаружена мумия, прежде находилась под обширным строением… В глубине души я чрезвычайно радовался тому, что вулканический остров утоп раньше, чем удалось открыть то массивное подобие люка.

IV

То, что я прочитал в «Черной Книге», послужило дьявольски удачной подготовкой к новостям и событиям весны 1932 года. С трудом могу вспомнить, когда именно начал замечать участившиеся сообщения о действиях полиции против диких религиозных сект на Востоке и в других частях света, но к маю или июню я понял, что в мире наблюдается удивительный и непривычный всплеск активности в эзотерических или мистических организациях, обычно спокойных и стремившихся к тому, чтобы о них вспоминали как можно реже.

Маловероятно, что я связал бы эти сообщения либо с намеками фон Юнцта, либо с ажиотажем по поводу мумии и цилиндра в музее, если бы не разительное сходство (то и дело «подсвечиваемое» прессой) обрядовых действий и речей у приверженцев самых разных тайных латрий, вынесенных на всеобщий суд. Но я должен заметить с некоторым беспокойством, сколь часто повторялось одно имя в различных искаженных формах. Оно, похоже, составляло центральную точку неизвестного религиозного течения, и обращались к нему со смесью почтения и ужаса. Это имя звучало то как Х’тонта, то как Таноза, то Тхан-Тха, то Гатаноа или Татан, и я не нуждался в подсказках моих многочисленных с недавнего времени корреспондентов, увлеченных оккультизмом, чтобы сблизить корневые основы всех этих номенов – и прийти к имени того, кого фон Юнцт назвал Гатанозоа.

Но имелись и другие тревожные особенности. Снова и снова в отчетах приводились блеклые, боязливые отсылки к «настоящему свитку» – артефакту невероятной важности и силы, которым якобы владел некий «Нагоба», кем бы или чем бы тот ни был. И опять – имя, беспрестанно повторявшееся в облаке вариаций: Тог, Тиок, Йог или Юоб (то есть злосчастный еретик Т’юог, упомянутый в «Черной Книге»). Чаще всего это имя сопровождалось загадочными ремарками: «это точно он», «он предстал пред лицо Его», «он знает все, хотя и не может ни видеть, ни чувствовать», «он пронес память через века», «настоящий свиток может освободить его», «у Нагоба есть настоящий свиток», «только он скажет, где его искать».

В воздухе явно носилось что-то очень странное, и я почти не удивился тому, что мои корреспонденты-оккультисты и все воскресные газеты начали устанавливать связь между ненормальным воскрешением легенд Му и появлением страшной мумии. Первые статьи, широко распространившиеся в мировой прессе, связывали мумию и ее тубус с мифами из «Черной Книги»; вполне возможно, именно они разбудили этот заглохший фанатизм всех тайных групп, сект и мистических ассоциаций мира. Да и газеты не переставали подливать масла в огонь своими кликушескими статьями о лихорадочной активности фанатиков.

Летом сторожа музея стали замечать новые лица в толпе любопытных, после периода затишья вновь хлынувших сюда на второй волне ажиотажа. Все чаще чудаковатые и нездешние посетители – смуглые азиаты, длинноволосые люди неописуемого вида, бородатые негры, которые, казалось, не привыкли к европейской одежде, – неизменно спрашивали о зале мумий и впоследствии оказывались у отвратительного тихоокеанского образца, на который взирали в истинном экстазе очарования. Некое тихое, зловещее подводное течение в этом потоке эксцентричных иностранцев, казалось, произвело впечатление на всех охранников, да и я сам был далеко не безмятежен. Я не мог не думать о преобладающем влиянии сект на публику именно такого рода и о связи этого влияния с мифами, слишком близкими к ужасной мумии и ее артефакту-манускрипту.

Временами у меня возникало искушение убрать мумию из экспозиции – особенно после того, как один служащий заявил, что в часы, когда толпы посетителей несколько редели, несколько раз мельком видел незнакомцев, падавших пред ней ниц и бормотавших нараспев что-то вроде молитвы или инвокации, обращенной к телу древнего человека. Другой сторож уверял, что окаменевший человек, лежа в своей витрине, сам собой чуть-чуть сдвинулся, да так, что положение скрюченных рук и маска стылого ужаса на его лице изменились. Бедный охранник не мог избавиться от страшного наваждения, будто мертвец вот-вот отворит свои выпуклые очи.

В начале сентября, когда любопытствующие толпы несколько схлынули и зал мумий иногда пустовал, была совершена попытка разрезать стекло витрины и добраться до мумии. Покушавшийся, выходец из Полинезии, был замечен и схвачен смотрителем, прежде чем экспонату был причинен какой-либо вред. Как выяснили в ходе расследования, этот малый был жителем Гавайев и рьяным приверженцем запрещенной секты; раз он уже привлекался к суду за участие в бесчеловечных шабашах и жертвоподаяниях. Бумаги, найденные в его комнате, оказались весьма загадочными и внушали подозрения: многие листы были испещрены иероглифами, напоминавшими знаки на артефакте-свитке и репродукции в «Черной Книге»; но что-либо сообщить по поводу этого имущества арестованный наотрез отказался.

Едва ли не через неделю после этого инцидента произошла новая попытка коснуться мумии – на этот раз путем взлома замка витрины, – приведшая ко второму аресту. И на сей раз виновный, сенегалец с такими же судимостями за неблаговидные действия в запретных сектах, отказался вразумительно общаться с властями. Наиболее интересное и тревожное обстоятельство того дела заключается в том, что охранники не раз видели этого человека в зале мумий и слышали, как он очень тихо пел мертвецу странную литанию, где все время повторялось слово Т’юог. После этого я удвоил штат охраны в зале и приказал не спускать глаз с нашего обретшего непомерную известность экспоната.

Нетрудно догадаться, что пресса ухватилась за эти два происшествия и преувеличила их значение, вновь припомнив историю о сказочном континенте Му и смело утверждая, что жуткая мумия и есть тот самый дерзкий еретик Т’юог, обращенный в камень существом в доисторической цитадели и сохранившийся в течение ста семидесяти пяти тысяч лет жизни нашей планеты; а нарушители музейного покоя – последователи изначальных культов Му, почитающие мумию и, возможно, жаждущие оживить ее посредством чар или заклинаний.

Журналисты настойчиво вспоминали седой миф, по которому мозг каменных жертв Гатанозоа оставался живым и сознающим, давая волю самым шокирующим гипотезам. Не был забыт и упоминаемый сектантами «настоящий свиток» – многие источники указывали на то, что похищенная у Т’юога реликвия, зачарованная против Гатанозоа, дошла до наших дней и что послушники тайных культов намерены применить ее силу для оживления самого жреца. Такие заявления спровоцировали третий мощный приток гостей, подолгу задерживавшихся у витрины с мумией, вдруг оказавшейся ключевым элементом во всей истории.

Именно среди зевак этой волны, в массе своей посещавших музей не раз и не два, пошла молва о том, как облик мумии постепенно изменяется. Вероятно, персонал, не вняв предупреждениям нервного сторожа несколькими месяцами ранее, слишком привык к виду страшного экспоната, чтобы замечать мелкие метаморфозы в его обличье. Как бы то ни было, лишь взволнованные разговоры посетителей заставили сотрудников попристальнее понаблюдать за мумией – и отметить-таки пусть небольшие, но очевидные перемены. Практически сразу весть о них угодила в прессу, спровоцировав ожидаемую аффектацию.

Я персонально повадился отслеживать состояние мумии – и к середине октября пришел к выводу, что в ее тканях каким-то образом вновь запустились гнилостные процессы. Судя по всему, воздух в музее негативно повлиял на минерально-кожистую оболочку, и распад заставил конечности сместиться, а лицевые мышцы – расслабиться. Учитывая полувековое пребывание мумии в неизменной сохранности, такие перемены нельзя было назвать хоть сколько-нибудь безвредными. По моей просьбе штатный таксидермист музея мистер Мур несколько раз дотошно осмотрел экспонат. Он отметил общее размягчение его текстуры и нанес на кожный покров мумии фиксирующий спрей-астрингент, но на более радикальные вмешательства не решился, опасаясь только ухудшить состояние тела.

На посетителей «третьего притока» постепенный распад мумии произвел довольно странный эффект. До сих пор каждая новая сенсационная статья в прессе привлекала в музей новые партии зевак, но сейчас, хотя газеты и не переставали утверждать, что «мертвец в Кэботском музее позабыл о вековом покое», публика вроде бы начала сомневаться в том, стоит ли следить за делом дальше и испытывать страх перед тем, что еще недавно бередило болезненную пытливость. Над музеем словно бы зависла угрюмая туча, и число посетителей вскоре сократилось до нормального. При уменьшении наплыва стали еще более заметны подозрительные иностранцы, продолжавшие бывать в наших залах. Их число, похоже, не изменилось.

18 ноября одного из этих чужаков, перуанского индейца, разбил припадок прямо у выставочной витрины. Позднее, уже в больнице, бедняга непрестанно вопил: «Он хотел открыть глаза! Т’юог хотел открыть глаза и посмотреть на меня!» К тому времени я всерьез настроился удалить мумию из экспозиции, но дело застопорилось под давлением консервативной музейной администрации. Нельзя было не заметить, как за последнее время Кэботский музей обрел дурную славу у жителей тихих и благонравных окрестных районов. После инцидента с перуанцем я строго наказал смотрителям никого не подпускать надолго к тихоокеанскому реликту.

24 ноября, сразу после закрытия музея в пять пополудни, один из смотрителей обнаружил, что веки мумии приподнялись. Самую малость – так, что явился только тонкий сегмент глазных белков, – но трудно было не насторожиться от такой новости. Срочно вызванный доктор Мур хотел изучить сей феномен под увеличительным стеклом, но стоило ему дотронуться до мумии, как ее веки снова плотно сомкнулись; все попытки осторожно приподнять их пальцами не принесли результата, а применить какие-либо инструменты таксидермист не решился. Когда он доложил мне о произошедшем в телефонном разговоре, я испытал ужас, совершенно несоразмерный этому, судя по всему, легко объяснимому инциденту. Пару мучительных мгновений я всерьез разделял темное заблуждение невежд и страшился того проклятия, что могло отряхнуть с пят прах тьмы времен и безжалостно обрушиться на нас.

Спустя два дня некий угрюмый филиппинец был пойман за попыткой спрятаться в служебном помещении музея перед его закрытием. В полицейском участке он отказался назваться по имени, и его задержали до выяснения обстоятельств. Между тем тщательный надзор за мумией, судя по всему, охладил пыл ее иностранных почитателей: визитов с их стороны поубавилось после того, как смотрители стали последовательно отгонять от витрины тех, кто «засматривался» на реликвию.

В ранние утренние часы четверга, 1 декабря, события достигли ужасного пика: под сводами музея заметались пронзительные крики отчаянного испуга и агонии. Живущие в домах по соседству люди принялись названивать в полицейский участок; вскоре наряд прибыл на место, а за ним подтянулись по срочному вызову я и еще несколько человек из персонала Кэбота. Одни полисмены дежурили у входов и выходов из здания, следя, чтобы его никто не покинул, а другие вместе с нами осторожно вошли внутрь. В вестибюле у стены покоилось тело ночного сторожа с веревкой из ост-индского конопляного волокна на шее – презрев все наши меры предосторожности, кто-то злонамеренный смог пробраться сюда и задушить несчастного. Теперь, однако, все здание погрузилось в гробовую тишину – уж не знаю, как полисмены, а мы, сотрудники, боялись подниматься наверх, в роковое крыло, где, по нашему разумению, и находилась виновница нечестивого торжества. Мы почувствовали себя слегка увереннее, буквально залив помещение музея светом, когда включили все лампы с центрального распределителя в коридоре. Наконец, неохотно поднявшись по витой лестнице и миновав высокую арку, наша делегация направилась в зал мумий.

В ярком свете лампионов, направленных на витрины и их мертвое содержимое, нам явился ужас, ошеломляюще свидетельствовавший, что мы многого не знаем о природе реликвии, опрометчиво занесенной в музейные каталоги.

Оба преступника были здесь. Видимо, они спрятались в здании перед закрытием, но одного взгляда на них хватило, чтобы понять: этим двоим уже не грозит суд за убийство сторожа. Свое они уже получили.

Один был бирманцем, другой – с острова Фиджи, и обоих в полиции уже знали как проповедников сомнительных религиозных учений из гетто. Оба расстались с жизнью, и чем дольше мы смотрели на мертвецов, тем более убеждались: смерть, постигшая их, не была легкой или милосердной. На их темных лицах отпечатался такой нечеловеческий ужас, что сам старший полицейский чин признался: он никогда не видел ничего подобного.

В состоянии их мертвых тел имелись заметные различия. Бирманец скорчился у самой витрины, откуда был аккуратно вырезан кусок стекла. В его правой руке был зажат рулон голубоватой пленки, испещренной серыми иероглифами, – очень и очень похожий на тот, что хранился у нас в библиотеке (впрочем, последующий тщательный осмотр выявил ряд мелких различий). На теле не было никаких следов насилия, и, учитывая агонизирующее выражение на перекошенном лице, мы смогли только заключить, что мужчина, вероятнее всего, пал жертвой сильнейшего испуга.

Фиджиец же, даже будучи мертвым, умудрился напугать нас самих. По смертельной серости некогда черного, искаженного страхом лица и костлявых рук, одна из которых все еще сжимала электрический фонарик, сразу было ясно, что нас ожидает пренеприятный сюрприз, однако мы оказались не готовы к тому, что предстало перед нами, когда офицер полиции дрогнувшей рукой перевернул труп лицом кверху. И сегодня не могу думать о том зрелище без страха и отвращения. Незадачливый взломщик, задумав неведомое злодейство, вряд ли и сам полагал, что волею неведомого колдовства обратится в задубелую пепельно-серую пародию на себя самого и во многих отношениях уподобится огрубевшей древней мумии, по-прежнему покоившейся в разбитой стеклянной витрине.

Но это было еще не самое худшее. Худшее заключалось в том, что состояние мумии привлекло наше внимание даже прежде, чем мы склонились над трупами. Не было и речи о мелких и малозаметных изменениях – теперь мумия радикально изменила свою позу. Руки опустились и более не закрывали ее покоробленный лик, а отвратительные выпуклые глаза – Боже, помилуй! – широко распахнулись и теперь, казалось, пристально оглядывали двух иностранцев, преставившихся не то от испуга, не то от чего-то гораздо более скверного.

Этот недвижный, леденящий взгляд мертвой рыбы будто гипнотизировал и преследовал нас все время, пока мы осматривали лежавшие на полу трупы. Его воздействие на наши нервы было дьявольски странным: мы постоянно испытывали непонятную застылость во всем теле, затруднявшую простейшие движения. Эффект отчего-то развеялся, стоило нам сгрудиться у принесенного бирманцем свитка с иероглифами. Я чувствовал, как мой взгляд помимо воли обращается к ужасным глазам мумии в стеклянной витрине, и когда, осмотрев тела, я снова вернулся к ней, мне привиделось кое-что странное на бликующей поверхности глазного яблока с мутным, но в остальном вполне сохранившимся зрачком. Чем дольше я вглядывался, тем больше убеждался, что зрение меня все-таки не обманывает… Наконец, борясь со странным покалыванием в словно бы затекших руках и ногах, я спустился к себе в кабинет за мощным дихроскопом. Вооружившись этим инструментом, я предпринял дотошный осмотр застывших зрачков, пока мои коллеги с интересом толпились поблизости.

Я прекрасно сознавал, что после смерти человека сетчатка глаза не способна сохранить последнее увиденное изображение; оптография – крайне сомнительная отрасль науки. Но стоило мне расположить линзу над глазом мертвеца, как я понял, что не вижу отражения в нем выставочного зала. Более того, я с ужасом осознал: то, что казалось остекленевшим глазом, уже не вполне им являлось – странный процесс петрификации превратил жидкость, заполнявшую переднюю и заднюю камеры глазного яблока, в какой-то сложно устроенный минерал, по структуре напоминавший сегмент трубки калейдоскопа. До сих пор не возьму в толк, какого рода воздействие превратило этот материал в подобие стереопары, какая сила выбороздила внутри него сложный узор, под определенным углом образующий бесцветное, угадывавшееся скорее по очертаниям изображение, набор нечетких фигур и силуэтов. Не знаю, какое колдовство использовали два ночных гостя, чтобы увидеть его (а речь шла именно о колдовстве, поскольку в карманах убитых страхом мертвецов не нашли ни одного сложного оптического прибора). Знаю только одно: лихорадочно прилаживая к трубке дихроскопа дополнительную линзу, я смог различить еще много деталей, открывшихся далеко не сразу, и собравшиеся эксперты впоследствии слушали мой сбивчивый рассказ об увиденном, храня мрачное молчание. В Бостоне, в 1932 году, мне, человеку, было явлено нечто принадлежавшее неизвестному, всецело чуждому миру, память о котором стерли тысячелетия.

Я разобрал нечеткий монохромный образ – или, скорее, оттиск в кристаллизованном глазу – зала с циклопическими барельефами абсолютно иномирного вида. Допускаю, что нечеткая мизерная картинка оставляла воображению слишком много, но все равно стою на том, что архитекторы, создавшие подобный интерьер, людьми не являлись, – возможно, они попросту даже не видели никогда ни одно человеческое существо. В центре странного зала угадывался каменный люк, отверстый и пропускавший через себя некую тварь или вещь.

Я изучал правый глаз мумии с помощью двойной линзы, когда дело приняло скверный оборот. Вскоре оставалось лишь сетовать на то, что я не окончил осмотр тогда, а поднес мощное увеличительное стекло к левому глазу, интересуясь, наблюдается ли тот же самый «эффект калейдоскопа» в нем. Слепой азарт первооткрывателя обуял меня: руки тряслись, пальцы плохо слушались, и я не сразу подобрал верный угол обзора. Оттиск в веществе второго глазного яблока оказался даже более четким и детальным – и я уставился прямо на нечто, вздымавшееся из недр великанской, незапамятно древней гробницы исчезнувшего мира. Уставился – и в следующий миг упал без чувств, перед этим испустив страшный крик, которого не стыжусь и поныне.

Когда меня привели в чувство, мне потребовалось собрать все мужество, чтобы хоть как-то описать увиденное мною в тот ужасный миг… да и то заговорил я лишь тогда, когда меня отвели в кабинет на первом этаже, подальше от этого трехмерного ада в кристальных глазах и от образа существа, не имевшего никаких прав на существование. Меня одолевали безумные подозрения, но я понимал, что сберегу бо́льшую ясность ума, если изложу кому-нибудь все, что тогда мельком различил.

В сущности, было там очень немногое. Закипая, точно мерзкая ожившая пена, из люка поднималось невероятное бегемотическое чудовище – лишь образ его, но даже образ развеивал все сомнения в способности оригинала умерщвлять одним своим видом. Даже сейчас мне не хватает слов, чтобы описать это. Титан, состоявший из отвратительного переплетения органов… придатки, спиральный ротовой аппарат, глаза как у спрута… полуаморфный, очень пластичный… ороговевший и растекшийся одновременно – великий Боже! Ничто из сказанного мною не может даже приблизительно описать отвратительный, нечестивый, нечеловеческий, внегалактический ужас, ненависть и невыразимое зло этого отродья черного хаоса и безграничной ночи. Когда я пишу эти слова, связанный с ними мысленный образ заставляет меня откинуться назад, чувствуя слабость и тошноту. Рассказывая об увиденном собравшимся в кабинете коллегам, мне приходилось бороться за ясность ума, чтобы не потерять сознание еще раз.

Не менее тронуты были и мои слушатели. В течение четверти часа никто из них не смел поднять голос выше шепота. Ученые боязливо обсуждали жуткие легенды из «Черной Книги», поминали недавние газетные сообщения о волнениях сект и прежние инциденты в музее. Гатанозоа, чье самое малое изображение грозило стылой смертью… и жрец-еретик Т’юог, чей одинокий крестовый поход провалился из-за того, что свиток (истинный свиток, способный полностью или частично снять чары оцепенения) был подменен, – обе эти фигуры были связаны мощным артефактом, но дошла ли реликвия до наших дней? Все те неясные ремарки – «это точно он», «он предстал пред лицом Его», «он знает все, хотя и не может ни видеть, ни чувствовать», «он пронес память через века», «настоящий свиток может освободить его», «у Нагоба есть настоящий свиток», «только он скажет, где его искать»… к чему они нас ведут?

Первый луч зари вернул собравшимся ясность ума; трезвый взгляд сделал увиденное мною предметом табу, не нуждавшимся в каких-либо объяснениях.

Мы предоставили прессе лишь частичные отчеты, а позже, уговорившись с ней, умолчали и о других вскрывшихся обстоятельствах. Например, когда вскрытие показало, что мозг и несколько других внутренних органов окаменевшего фиджийца уцелели, хотя и герметично «запечатались» огрублением внешних тканей, это открытие так и не подверглось широкой огласке, хотя в некоторых кругах заинтересованных медиков и таксидермистов о нем до сих пор поминают с изумлением. Мы слишком хорошо понимали, куда завели бы все эти подробности желтую прессу в свете мифов о жертвах Гатанозоа с целым мозгом и сохранившимся сознанием.

Не располагая полнотой сведений, охотники за сенсациями, однако, уделили особое внимание тому факту, что один из двух проникших в музей правонарушителей – тот, что держал в руках свиток и, по всей вероятности, протянул его мумии через дыру в стеклянной витрине, – не подвергся окаменению, в отличие от своего спутника, не имевшего артефакта. Нам предложили поставить эксперимент: приложить свиток к окостеневшему фиджийцу и к самой древней мумии, – но мы, люди науки, отказались потворствовать мракобесию.

Мумию, естественно, убрали из общедоступного выставочного зала и перевели в музейную лабораторию для проведения под надзором медиков строго академического обследования. Памятуя о былых инцидентах, мы содержали ее под тщательной охраной, но даже при этом 5 декабря в 2:25 ночи некто предпринял новую попытку пробраться в музей после закрытия. Срабатывание сигнализации спугнуло взломщиков, к сожалению успевших улизнуть.

Я глубоко благодарен за то, что ни один намек на что-либо дальнейшее так и не дошел до общественности. Я искренне желаю, чтобы больше нечего было рассказывать. Конечно, какая-то утечка информации неизбежна. Если со мной что-нибудь случится, я не знаю, что мои душеприказчики сделают с этой рукописью; но по крайней мере случай в музее не будет болезненно свеж в памяти множества людей, когда придет час огласки. Кроме того, никто не поверит фактам, когда те наконец будут озвучены. Вот что любопытно в этом легионе легковнушаемых: когда пресса, падкая на сенсации, напропалую лжет, они готовы испить эту ложь до последней капли, – но когда на самом деле делается потрясающее, нетрадиционное открытие, они высмеивают его как газетную утку. Ради всеобщего здравомыслия, вероятно, так будет даже лучше.

Я уже говорил, что нами было запланировано научное исследование ужасной мумии? Мы провели его 8 декабря (ровно через неделю после отвратительной кульминации событий) при участии выдающегося доктора Уильяма Майнота совместно с Уэнтвортом Муром, доктором наук, таксидермистом музея. Доктор Майнот был свидетелем вскрытия подозрительного фиджийца неделей ранее. Также присутствовали господа Лоуренс Кэбот и Дадли Солтонстолл – от попечителей музея; доктора Мейсон, Уэллс и Карвер из числа сотрудников музея; два представителя прессы и я. За неделю состояние мумии заметно не изменилось, хотя из-за некоторого разложения тканей положение глазных яблок, застывших парой хроматических кристаллов, время от времени слегка изменялось. Мне стоило немалых душевных усилий присутствовать на этом последнем посмертном опыте.

Доктор Майнот прибыл около часу дня и вскорости приступил к осмотру мумии. Его манипуляции усугубляли и без того явный распад, и поэтому (а также в свете того, что мы рассказали ему о постепенном разложении образца с начала октября) он счел, что стоит провести тщательное вскрытие, прежде чем ткани придут в совсем уж плачевное состояние. Поскольку в лабораторном оборудовании имелись нужные ему инструменты, доктор сразу же начал операцию, вслух удивляясь «волокнистой природе» серого мумифицированного вещества.

Он еще громче выразил свое удивление, сделав первый глубокий разрез: из мумифицированного тела медленно выступила настоящая темно-красная кровь – а в том, что это именно кровь, никаких сомнений не было, пусть даже мы и имели дело с человеком, чья смерть наступила невообразимо давно. Еще несколько умелых контрапертур явили нам различные органы в поразительной степени сохранности, безо всяких следов окаменения. Да, все они, действительно, были целы – за исключением тех случаев, когда повреждения огрубевшего дермиса сказались и на внутреннем состоянии тела. Сходство этого состояния с тем, что было обнаружено у убитого испугом жителя островов Фиджи, было настолько сильным, что выдающийся доктор ахнул в замешательстве. Совершенство ужасных выпученных глаз древнего мертвеца казалось поистине сверхъестественным, и их точное состояние относительно общего окаменения тела было очень трудно определить.

В половине четвертого черепная коробка была вскрыта… и еще через десять минут вся наша группа ошеломленно поклялась хранить тайну, которую предъявит на суд общественности лишь один документ – эта рукопись, если только этому суждено сбыться. Оба газетчика, что присутствовали на вскрытии, тоже охотно согласились молчать! Потому что, как оказалось, у мумии был целый человеческий мозг… трепещущий, еще живой.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ написан в августе 1933 года в соавторстве с Хэйзел Хилд (1896–1961), писательницей ужасов из Иллинойса; документально подтверждено, что она и Лавкрафт начали переписываться в 1932 году и один раз встречались лично. Опубликован в апреле 1935 года в журнале “Weird Tales”. Чудовище Гатанозоа впервые упоминается именно в этом тексте.

Дерево на холме

I

К юго-востоку от Хэмпдона, недалеко от извилистого ущелья реки Салмон, находится гряда крутых скалистых холмов, которые не поддаются никаким усилиям по их освоению со стороны местных хозяйственников. Каньоны слишком глубоки, а склоны чересчур круты – те места годятся лишь для сезонного выпаса скота. В последний раз, когда я посещал Хэмпдон, этот регион, известный как Адский акр, был частью лесного заповедника Синегорье. Нет тут и дорог, связывающих эту изолированную местность с внешним миром, и жители холмов скажут вам, что это, вестимо, надел, перенесенный прямиком с переднего двора самого дьявола. Существует местное поверье, будто в этих краях водятся привидения, но чьи они, какова их природа – похоже, никто не знает. Местный люд не отваживается бороздить эти овеянные мистической славой просторы, ибо верит историям, услышанным от индейцев не-персе[81], избегающих этого региона на протяжении бесчисленных поколений, – по их словам, обитают там некие потусторонние бесы-великаны. Конечно, я не мог пройти спокойно мимо подобных безмерно любопытных домыслов.

В первый – и, благодаренье Богу, последний – раз я наведался в Адский акр, будучи в гостях у Константина Тевна в Хэмпдоне летом 1938 года. Тевн занимался написанием трактата по египетской мифологии, и бо́льшую часть времени я довольствовался компанией самого себя, разглядывая из окна дома на Сигнальной улице печально известный Особняк Пирата[82], возведенный Эксиром Джоунсом более полувека назад.

Утро 23 июня началось для меня с прогулки среди окрестных холмов причудливых форм – семь часов еще не пробило, и они и впрямь выглядели фантастично. Должно быть, я был примерно в семи милях к югу от Хэмпдона, прежде чем заметил что-то необычное. Я взбирался на травянистый гребень, возвышавшийся над особо глубоким каньоном, когда наткнулся на местность, полностью лишенную обычной пучковатой травы и сорняков. Она простиралась на юг, вдаль по многочисленным холмам и долинам. Сначала я подумал, что прошлой осенью здесь бушевали лесные пожары, но, осмотрев получше дерн, понял, что не нахожу ни следа от пепелища. Близлежащие склоны и овраги выглядели ужасно изуродованными и опаленными, как будто какой-то гигантский факел закоптил их, уничтожив всю растительность. И все же – никаких признаков пожара!

Я двинулся дальше по смолистому чернозему, на котором не росла трава. Направляясь примерно к центру этой проплешины на лоне природы, я начал замечать странную тишину. Здесь не было ни жаворонков, ни зайцев, и даже насекомые, казалось, покинули это место. Я взошел на вершину высокого холма и попытался оценить, далеко ли простирается этот промежуток безмолвности, – и вот тогда и увидел то одиноко стоящее дерево.

Оно торчало на холме и привлекало внимание тем, что было очень… неуместным. На протяжении многих миль я не видел ничего подобного: кусты терновника и ежевики росли в неглубоких оврагах, но взрослых деревьев не было. Странно было обнаружить одно такое на возвышении.

Я пересек два крутых каньона, прежде чем добрался до него. Оказалось, передо мной не сосна, не пихта и не тик. За всю свою жизнь я не встречал ничего подобного – и по сию пору не встретил, чему несказанно рад.

Больше прочих пород оно напоминало дуб. У него был массивный кривой ствол, не меньше ярда в диаметре, в семи футах от земли начинавший щетиниться топорщащимися в разные стороны длинными ветвями. Округлые листья были удивительно похожи друг на друга размером и рисунком. Кора выглядела выписанной маслом на холсте, но все же, могу поклясться, была настоящей. Я уверен, то было вполне реальное дерево – пусть даже Тевн позднее убеждал меня в обратном.

Я помню, как взглянул на солнце и решил, что было около десяти часов утра, хотя с часами не сверился. День намечался знойным, и я немного посидел в раскидистой тени огромного дерева. Затем посмотрел на высокую траву, которая цвела под ним, – еще одно странное явление, если припомнить бесплодные пустоши, по которым я сюда дошел; дикий лабиринт холмов, оврагов и обрывов окружал меня со всех сторон, хотя возвышенность, на которой я сидел, была гораздо больше любой иной в радиусе нескольких миль. Я посмотрел далеко на восток – и вскочил на ноги, испуганный и изумленный. Сквозь голубую дымку вдалеке мерцали горы Биттеррут! В радиусе трехсот миль от Хэмпдона нет другой гряды заснеженных вершин; и я знал, что со своей высоты вообще не должен был ее видеть. Пару мгновений я созерцал это чудо, и вдруг меня охватила внезапная дремота. Растянувшись в высокой траве под деревом, я отстегнул фотоаппарат, снял шляпу и расслабился, глядя в небо сквозь зеленые листья. Веки сами собой начали слипаться.

И тогда меня посетило довольно странное видение… некая смутная греза, не имевшая сколь-нибудь уловимой связи с миром привычных вещей. Мне почудилось, будто я увидел огромный храм на илистом берегу, под светло-малиновым небом, которое целая троица циклопических солнц наполняла своим сиянием. Может, это и не храм был, а нечто вроде гробницы, но стены этого сооружения отличались экзотическим цветом – оттенком между синим и фиолетовым. Под самыми облаками я различил силуэты неких летучих бестий; их кожистые крылья производили звуки хлопающего на ветру паруса.

Я подступил поближе к каменному исполину, и передо мной замаячил жутко высокий дверной проем. Внутри этого темного портала кружились какие-то тени – существа из дыма или эфира, передвигавшиеся странными хаотическими рывками. Следя за их метаниями, – что за необычный способ менять свое местоположение в пространстве! – я все больше и больше пугался непонятно чего, холодные пальцы будто сдавливали сердце. Казалось, вот-вот одна из этих теней выпростается навстречу мне из тьмы – и я погибну, буду затянут в это чернильное нутро, насильно втащен в кошмарный мрак; и что там, во мраке, со мной произойдет – вопрос, на который совершенно не хотелось искать ответа. Не в силах отвести взгляд, я обратил внимание на три влажных проблеска там, где мрак особо плотно сгущался, – один, второй, третий… То явно были глаза чего-то огромного, безымянного, притаившегося во тьме. Эта огромная тень шелохнулась… очертания ее немного прояснились…

И мой страх нашел дорогу наружу, вылившись в дикий перепуганный вопль. Страх мой знал: передо мною был манифест окончательного распада, сущий ад, даже хуже смерти.

Крик моментально рассеял наваждение. В следующий миг глазам моим предстала округлая крона и самое обычное, земное небо. Я приподнялся на локтях, дрожа; холодная испарина выступила у меня на лбу. Хотелось вскочить – и побежать прочь, быстро, подальше от этого одинокого дерева на холме, но я подавил абсурдный порыв и сел, силясь собрать мысли воедино. Никогда мне не снилось ничего столь реалистично-ужасающего! Что же навеяло этакий дурной сон? Разве что те книги по Древнему Египту, которые я брал почитать у Тевна… Я отер пот с лица и отметил, что уже настало время обеда. Однако мне почему-то совсем не хотелось есть.

И тогда меня осенило: следует сфотографировать дерево и показать Тевну. Возможно, такое необычное открытие совсем рядом с его вотчиной поможет ему выплыть из пучины привычного академического безразличия. Может, стоит рассказать ему и о сне, увиденном мною здесь. Достав фотокамеру, я сделал шесть детальных снимков дерева и некоторых подробностей пейзажа, обозримых с высоты, на которой находился; заснял я и одну из поблескивавших снежной шапкой вершин – если вдруг захочу возвратиться на это место, она послужит мне неплохим ориентиром. Покончив со съемкой, я вернулся к своей мягкой травяной перине. Было ли это место под сенью дерева напитано некими чужеродными чарами? Я чувствовал, что совершенно не хочу его покидать.

Глянув вверх, в густую крону, я полуприкрыл глаза. Ветерок гулял в ветвях, и тихое перешептывание листвы убаюкивало, погружая в безмятежное забытье. И вдруг сызнова перед глазами моими развернулась перспектива малинового неба с тремя солнцами. Три тени падали на землю! Вновь в поле зрения попал гробничный храм, насыщенный фиолетовый нарыв – казалось, будто я лечу по воздуху к нему, как душа без тела, попутно оглядывая чудеса этого захватывающего безымянного мира. Причудливые дугообразные карнизы здания вселяли в меня безотчетный страх, намекая, что этот пейзаж не лицезрел доселе ни один смертный, пусть даже и в самых дерзких прозрениях.

Огромная арка тьмы – высокий проход в храм – снова встала передо мной, и на этот раз я был-таки протащен через нее – в черное ничто, коему ни края, ни конца не наблюдалось. Я увидел пустоту, не подлежащую описанию моими языковыми средствами, – безоглядную и бездонную пропасть, где формы без имени и существа без плоти, столь же неуловимые и призрачные, как туманы, поглотившие Шамбалу, вели свою темную игру, рожденную не то безумием, не то горячкой. Моя душа сжалась. Я был ужасно напуган – кричал и вопил, чувствуя, что скоро сойду с ума, и затем, в этом амоке, бежал и бежал, не понимая, от чего так стремлюсь спастись. Этот отвратительный храм пустоты отпустил меня – и все же я понимал, что теперь должен буду, если не случится какого-нибудь чуда, явиться опять…

Я открыл глаза. Крона дерева больше не нависала надо мной. Я растянулся ничком на каменистом склоне, весь исцарапанный и помятый, будто после прорыва через густые заросли терновника. Стоило мне встать, как все тело протестующе заныло. Место было мне знакомо – с этого гребня глазам моим впервые открылась та «опаленная» земля! Да я, видать, не одну милю одолел бегом, притом в полнейшем беспамятстве. Хорошо хотя бы, что того дерева более не было видно. Брюки мои были разодраны на коленях – стало быть, часть пути я и вовсе прополз, точно зверь.

Я взглянул на солнце. Поздний вечер! Где я был? Я выхватил свои часы – их стрелки твердо замерли на тридцать четвертой минуте одиннадцатого.

II

– Значит, снимки у тебя все-таки есть, – полным сомнений голосом уточнил Тевн.

Я выдержал пытливый взгляд его серо-стальных глаз. После моего бегства из Адского акра успело минуть три дня. Я, как и намеревался, пересказал ему сон, увиденный под сенью дерева на холме, но Тевн, хладнодушный и практичный историк, только посмеялся надо мной.

– Снимки есть, – ответил я. – Напечатаны вчера вечером. Я их пока не смотрел. Изучи их как следует, если вообще что-то проявилось, – тогда поймешь, что я не приукрашивал.

Улыбаясь довольным котом, Тевн попивал кофе. Я вручил ему запечатанный конверт, и он, сломав печать, вытряхнул фотокарточки на стол. При взгляде на первую же он мигом перестал улыбаться так, точно мир был обязан ему жизнью. Рука с недокуренной сигаретой потянулась к пепельнице.

– Бог мой, старина, ты только погляди на это!

Я схватил глянцевый прямоугольник. Это был первый снимок дерева, сделанный с расстояния пятидесяти футов или около того. Причина волнения Тевна ускользнула от меня. Вот оно стоит – одинокое дерево, открытое всем ветрам; под ним – травяной подол, на который я прилег там отдохнуть, а вдалеке виднеются горы со снежными шапками.

– Вот оно, – произнес я, – доказательство моей истории.

– Приглядись, – сухо обронил Тевн, – к теням. Их по три штуки на всякий камень и куст… и на дерево тоже!

Именно. Под деревом, раскинувшись веерообразно, лежали три накладывавшиеся друг на друга тени. Внезапно я понял, что само дерево выглядит довольно-таки аномально. Его крона казалась слишком пышной, будто не сложенной из листьев и ветвей, а напыленной сверху в виде какого-то темно-зеленого тумана. Узловатый ствол покрывали безобразные утолщения и наросты, похожие на грибки или паразитов очевидно животной, а не растительной природы. Тевн положил фотокарточку в центр стола.

– Здесь что-то не так, – пробормотал я. – Дерево, которое я видел своими глазами… оно не выглядело и вполовину так отвратительно, как эта вот… вещь!

– А ты уверен? – спросил Тевн. – Дело в том, что ты, возможно, увидел много таких вещей, которые на этом фото и вовсе не отобразились.

– Может, и так, но поверь мне: будь дерево таким, я бы и близко к нему не подошел!

– Тут загвоздка. Есть в этом пейзаже что-то несуразное, а что – не пойму. Это дерево… я не понимаю, в чем его особенность. Какое-то оно мутное, неясное, слишком фальшивит, чтобы быть реальным. – Он нервно забарабанил пальцами по столу, вновь схватил конверт и быстро просмотрел оставшиеся фотографии.

Я потянулся за снимком, который он отложил, и почувствовал себя странным образом неуверенно и непривычно, когда мой взгляд изучил каждую его деталь. Цветы и сорняки торчали под разными углами, некоторые травы росли самым причудливым образом. Силуэт дерева местами будто уходил в какую-то дымку, в зону тусклости, где его уже не так-то и просто было различить, зато небывалой четкостью на снимке обладали мощные корневища и полусогнутые стебли растущих поблизости цветов – те, казалось, должны были вот-вот обломиться после воздействия неведомой силы, но отчего-то все еще держались. И эти мультиплицирующиеся, перекрещивающиеся тени… Все они не давали мне покоя, будучи очень длинны или, наоборот, даже короче цветочного стебля, – подобная иррациональная дисгармония резала глаз, но я не помню, чтобы пейзаж коробил меня вживую, а не на снимке. Несомненно, он обладал неким мрачным свойством узнавания – скрыто намекал на нечто вполне реальное, но столь же далекое, как звезды в утреннем небе.

– Ты говорил, тебе приснились три солнца? – вырвал меня из раздумий голос Тевна.

Я кивнул, откровенно озадаченный. И тут меня осенило. Мои пальцы слегка дрожали, когда я снова взял фотографию. Мой сон! Ну конечно!

– Другие фото точно такие же, – заметил Тевн. – Местами абсурдно четко, местами – будто засвечено. Хотелось бы увидеть это твое дерево вживую – уверен, тот пейзаж горазд на самые странные умонастроения для наблюдателя, если на него настроиться должным образом. А здесь – так, отпечаток на бумаге… хотя, может, если смотреть долго…

Некоторое время мы просидели в тишине. Внезапно мне пришла в голову идея, вызванная странным, необъяснимым желанием снова посетить дерево:

– Почему бы не пройтись туда прямо сейчас? Уверен, до сумерек мы поспеем.

– Лучше и не пытаться, – задумчиво ответил Тевн. – Да и сомневаюсь я, что ты смог бы найти это место снова, даже если бы захотел.

– Вот уж нелепица какая, – отмахнулся я от его слов. – Да тут на одних этих снимках полно хороших ориентиров.

– С чего вдруг, скажи мне, они кажутся тебе «хорошими»? Ты узнаешь хоть что-то?

Оказалось, он сверхъестественным образом прав: внимательно отсмотрев всю серию фотокарточек, я вынужден был признать, что странный эффект, проступивший на них, до неузнаваемости исказил все ландшафтные черты. Тевн что-то пробормотал себе под нос и злобно затянулся новой сигаретой.

– Совершенно нормальная… ну, или почти нормальная фотография местности, словно явившейся из ниоткуда. Увидеть горы на такой высоте… невероятно! Постой-ка…

Он пружинисто поднялся со своего места и покинул комнату. Я слышал, как он мерял шагами отведенное под библиотеку помещение, время от времени замысловато бранясь. Но вот Тевн явился снова, с потрепанной книгой в кожаном переплете под мышкой. С большой осторожностью открыв ее ближе к середине, он принялся пробегать глазами тонкие строки, отпечатанные в старинной, с засечками на буквах, готической манере.

– Что там у тебя? – осведомился я нетерпеливо.

– Раннеанглийский перевод «Летописи Наф» от Рудольфа Ярглера, немца-мистика и алхимика, опиравшегося на трактаты Гермеса Трисмегиста, древнего языческого провидца-египтянина. Вот отрывок, который может показаться тебе интересным и поможет понять, насколько то, с чем мы столкнулись, далеко от привычной нам природы:

В год Черной Козы над селением Наф простерлась голодная тень,

Чумная напасть, коей здесь, на Земле, ни названья, ни имени нет.

Прельстивым виденьем маня, завлекая, людей испивала до дна,

От них только тело без мысли, с ночной чернотою в уме, оставляла она.

Не видели люди того, что их гложет, – ведь облик заимствует враг

Из жизни привычной, из мира людского, читая подсказки в умах.

Лишь в Мире Трех Солнц виден враг без утайки, без сонма прельстивых личин —

Но смертью покаран, воистину, всякий, кто в Мир тот беспечно ступил.

Но если дерзнет кто узреть облик вражий, при этом оставшись в живых, —

Избегнет ужасной судьбы тот отважный, и враг обличенный сбежит

В покров темноты, ведь оттуда он родом.

Но в том преуспеть может тот,

Кто геммой владеет жреца Ка-Нефера из храма – с ней лавр его ждет.

Та гемма утеряна Френесом, ужас избывшим и канувшим прочь,

Стенанья и плач посему слышны в Нафе, не тише ни денно, ни в ночь.

Но тень уж насытилась, спит ее голод, не ропщут раскаты грозы —

До самой поры, пока вновь не настанет в селенье год Черной Козы.

Я недоверчиво воззрился на умолкшего Тевна.

– И что всё это должно значить?

– Ничего особенного, – ответил он, – если не брать в расчет, что, судя по всем этим старинным преданиям, «год Черной Козы» – время, когда гости из потусторонних измерений особенно часты, ненасытны и бедоносны, – как раз настал. Мы не знаем, как эти гости себя проявят, но есть повод думать, что странные видения и галлюцинации напрямую с ними связаны. Не нравится мне то, с чем ты столкнулся, да и эти фотографии ничего хорошего не сулят. Думаю, дело плохо, и заранее предупреждаю: будь поосторожнее. Но сначала надо попытаться проделать то, что советует старый Ярглер: посмотреть, можно ли увидеть дерево таким, какое оно есть. К счастью, старинная гемма, о которой он упоминает, недавно открыта вновь, и я знаю, где ее можно позаимствовать на время. Нужно будет применить рефракционные свойства геммы к этим снимкам – то есть рассмотреть их сквозь нее. Она напоминает линзу или призму, но ее нельзя использовать для того, чтобы делать снимки. Человек, обладающий особенно острым восприятием, может заглянуть в нее и зарисовать увиденное. Это небезопасно: можно повредиться умом, так как истинный облик той твари из легенды о селении Наф не из приятных – подобному не место в миру. Но гораздо опаснее ничего с этим не делать. Тем временем, если ты ценишь свою жизнь и здравомыслие, держись подальше от того холма – и от того, что считаешь лишь деревом на нем.

Я был сбит с толку еще больше. От рационального Тевна такое редко услышишь!

– Но как среди нас могут скрываться высокоорганизованные существа, способные так странно влиять на восприятие? – воскликнул я. – Откуда мы вообще тогда узнали, что им подобные существуют?

– Ты мыслишь ничтожными категориями, – бросил Тевн. – Не думаешь же ты, что мир людей – эталон для поверки правил всей Вселенной? Есть много такого, о чем мы даже не подозреваем, а происходит оно прямо у нас под носом, и я не о мелочных темных делишках простых людей, а о том, что обычно зовется «необъяснимым», «потусторонним»… ну, ты, думаю, меня понял. Современная наука отодвигает границы неизвестного и доказывает, что древние мистики были не так уж далеки от истины, хм?

Внезапно я понял, что не хочу больше смотреть на снимок; я хотел уничтожить его и отделаться от самого факта его существования. Тевн неожиданно предположил некий запредельный сценарий происшествия на холме – и столь же запредельный липкий страх вдруг обуял меня и отвадил от отвратительного пейзажа, в котором я теперь боялся найти какую-либо знакомую черту… и понять ее истинное предназначение.

Я взглянул на своего товарища. Он весь подался к старинной книге с очень странным выражением на лице, но потом выпрямился.

– Давай отложим это дело до завтра. Гадать можно и на кофейной гуще, но проку от того не будет, верно? Я договорюсь с хранителем музея, где находится гемма, чтобы мне ее выдали для изучения – на время. А там уж сделаю все, что в моих силах.

– Как скажешь, – ответил я. – Тебе придется отъехать в Кройден?

Тевн кивнул.

– Значит, оба – по домам, – решил я.

III

Нет необходимости описывать события последующих двух недель, ибо они лишь ставили меня неустанно перед выбором: либо я поддаюсь безумному желанию наведаться снова к загадочному древу грез, либо доверяюсь своему страху и запрещаю себе обращаться к этому образу и всему, что с ним связано, даже в мыслях. Тому, что я туда не вернулся, я обязан воле скорее случая, чем собственной. Я знал, что Тевн активно ведет исследование, тайно выехав куда-то на автомобиле и возвратившись в условиях суровой конспирации. Намеками по телефону мне дали понять, что он позаимствовал непонятный первобытный артефакт, упомянутый в антикварной книге – гемму, – и что он занят разработкой способа применить ее свойства к фотографиям, которые я оставил у него. Тевн отрывочно говорил о «преломлении», «поляризации» и «неизвестных углах пространства и времени» и указал, что строит нечто вроде стенда или камеры-обскуры для изучения любопытных снимков с помощью геммы.

На шестнадцатый день я получил поразительное сообщение из клиники в Кройдене. Тевн был там и хотел немедленно меня видеть. Он перенес какой-то странный приступ; его нашли лежащим без сознания друзья, которые пробрались в его дом, услышав оттуда крики смертельной агонии и страха. Хотя Тевн все еще был слаб и беспомощен, теперь он пришел в себя и, похоже, отчаянно желал чем-то со мной поделиться – или попросить исполнить определенные важные обязательства за него. О том мне сообщили из клиники по телефону; через полчаса я был у постели моего друга, поражаясь тому, как беспокойство и напряжение изрядно состарили его за столь короткое время. Первым делом он заставил всех медсестер покинуть палату, сославшись на то, что желает пообщаться конфиденциально.

– Эй, Одиночка… я увидел это! – Его голос звучал надтреснуто, напряженно. – Их нужно уничтожить все, эти доказательства. Я увидел это без прикрас, и оно убралось, но снимки лучше не сохранять. Больше это дерево там не появится – надеюсь, такого не будет, – разве что в следующий год Черной Козы, а до него еще ужасно много времени. Теперь тебе ничего не грозит… никому там ничего не грозит. – Он сделал паузу, тяжело дыша, и продолжил: – Пожалуйста, извлеки гемму из устройства и положи в сейф – код же тебе известен? Я должен отнести ее туда, откуда взял… Придет время – и она понадобится, чтобы отвадить от кого-то очень глубокую беду. Мне еще не разрешают выписаться, но я места не буду себе находить, пока не узнаю, что артефакт находится в надежных и безопасных условиях. Не заглядывай в ящик… это ударит по тебе так же, как ударило по мне. И сожги эти проклятые фотографии… ту, что в стенде, и все-все другие! – Тевн явно перенервничал; медсестры снова появились в палате и указали мне на дверь выразительными жестами, когда он откинулся на койку и закрыл глаза.

Еще через полчаса я был у него дома и с любопытством разглядывал длинную черную коробку на библиотечном столе рядом с перевернутым стулом. Разбросанные в беспорядке бумаги гонял ветер, дуя в распахнутое настежь окно; рядом с устройством лежал конверт с моими снимками, и странное чувство охватило меня при взгляде на него. Чтобы разобраться с самодельным рефрактором Тевна, не потребовалось много времени; с одного его конца я открепил самое раннее фото дерева, а с другого – странный кусочек кристалла янтарного цвета, обработанный под форму замысловатого многогранника. Коснувшись его, я ощутил в пальцах приятное покалывание – будто от безболезненного электрического воздействия; с абсурдной неохотой я убирал эту безделицу в настенный сейф Тевна. Но снимок – вот что бросило реальный вызов моему самообладанию; даже спрятав его в конверт, где лежали все остальные отпечатанные карточки, я болезненно жаждал сохранить это свидетельство, дать волю глазам и разуму в его изучении, сбежать туда, на холм, где стоял запечатленный на фотобумаге объект. Смесь эмоций, поистине приводящая в замешательство… Мою память терзали мысли о странных схождениях линий, деталей и накладывающихся друг на друга образов – и о том, что скрывалось за маской обыденного ландшафта. Физика какого рода в принципе могла обусловить подобную мимикрию?..

Но вмешательство здравого смысла дало мне силу и мужество справиться с соблазном и страхами; я поспешно разжег огонь в камине и отправил конверт в пламя, проследив, чтобы он прогорел дотла. Каким-то образом я уверился, что мой мир был очищен от ужаса, заставившего меня пройти по самому краю; ужаса, не ставшего менее опасным оттого, что я и ведать не ведал, в чем его суть.

О причине сильного потрясения Тевна я не мог составить связного предположения, да и не осмеливался слишком пристрастно о таком думать. Примечательно, что у меня ни разу не возникло ни малейшего желания заглянуть в ящик, прежде чем вынуть драгоценную гемму и снимок. То, что извлекла из проявленного изображения старинная кристаллическая призма, не было чем-то таким – и в том я был странно уверен, – с чем стоило иметь дело здоровому уму. Хотя, чем бы это ни было, я и сам был к этому близок, всецело околдован его чарами в тот момент на отдаленном холме, у дерева, на фоне иррационально изменявшегося пейзажа. И я не хотел знать, чего я таким чудом избежал.

О, если бы не мое любопытство – как крепок был бы мой ночной сон! Перед тем как покинуть комнату, я задержал взгляд на листках бумаги, разбросанных на столе возле черного ящика. Все они были чисты – и лишь на одном я заметил некий грубый карандашный набросок. Вспомнив случайно о том, что Тевн упоминал возможность зарисовать тот ужас, что откроется благодаря гемме, я попытался отвернуться, но любопытство побороло голос разума. Я украдкой взглянул на рисунок, отметив поспешные, дрожащие линии и то, что он не закончен, – помешал приступ, пережитый художником. Затем, в пылу упрямой смелости, я пристально вгляделся в черный запретный образ… и мигом уразумел, как сильно сглупил.

Я никогда не смогу полностью описать то, что увидел. Через некоторое время придя в себя, я сунул рисунок в угасавший огонь и пошатываясь побрел по тихим улицам к дому. Я благодарил Бога за то, что не посмотрел на фотографию через гемму, и горячо молился о том, чтобы забыть ужасный намек рисунка на увиденное Тевном. С тех пор я уже никогда не буду прежним – ведь даже самые прекрасные пейзажи теперь, кажется, содержат некий смутный, двусмысленный намек на безымянные кошмары, которые могут лежать в их основе и формировать их маскировочную сущность. И все же набросок был таким незначительным и так мало указывал на все то, что Тевн, судя по его осторожным рассказам, должен был различить!

Он содержал лишь несколько основных элементов ландшафта, остальная его часть была заштрихована – судя по всему, чтобы передать эффект некой довлеющей над ним мглы или испарений. Все более или менее знакомые элементы пейзажа составляли здесь часть тела какого-то непонятного, смутного существа явно потусторонней природы – существа, в хтоничности своей недоступного охвату взором смертного, существа бесконечно чуждого, жуткого и чудовищного, если судить по той его составляющей, что была яснее всего различима.

Там, где я прежде узнавал в самом пейзаже причудливо изгибающийся, словно живой, ствол дерева, здесь – на рисунке – была видна только скрюченная, ужасная рука или лапа с безобразно раздутыми пальцами или щупами – очевидно, ищущими что-то на земле или в направлении зрителя. И прямо под теми изогнутыми деформированными стержнями плоти мне почудились очертания лежащего в очевидном неведении человека… Но картинка была набросана наспех, грубыми штрихами, потому я ни в чем не могу быть уверен до конца.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ был написан Лавкрафтом в соавторстве с писателем-фэном Дуэйном У. Раймелом (1915–1996) в 1934 году. Константин Тевн вновь появляется, на сей раз в роли рассказчика, в истории «Драгоценности Шарлотты» (1935; русск. перевод А. Осипова – 2016), которая значится как сольная работа Раймела, но, вполне вероятно, также была как минимум отредактирована Лавкрафтом.

Расхороненный

Волна дурных сновидений отступила резко, и я, вернувшись в мир, сразу огляделся по сторонам. Вид высоких потолочных сводов и узких закопченных окон пробудил во мне думы самого мрачного толка. Похоже, все планы Эндрюса в моем отношении претворились в жизнь. Не чувствуя в себе силы и пальцем шевельнуть, я растянулся на большой кровати, чьи колонны под балдахин, казалось, убегали ввысь – в некую непомерную перспективу. С полок большого шкафа на меня взирал взвод корешков антикварных книг. Эти покои были самыми уединенными и необжитыми в древнем особняке, где мы ютились вот уже многие лета кряду. На пристенном столике был установлен громоздкий канделябр, чьи литье и вид выдавали предмет неоспоримой старины. Светлый тюль на окнах уступил место черным завесям, которые, волею игры тени и умирающего света, наводняли комнату причудливыми трудноуловимыми фантомами.

События, предшествовавшие моему заключению в доме, напоминавшем средневековый замок, всплывали в памяти с трудом. Ничего хорошего они не сулили, и я поежился зябко, припомнив место, где находился прежде, – там я вполне мог проститься с жизнью и остаться навсегда. И вот моя память вернулась к событиям, толкнувшим меня к выбору между двумя смертями: реальной и мнимой, когда меня нужно было лишь предъявить как усопшего, а уж потом излечить при помощи лекарства, известного моему закадычному товарищу Маршаллу Эндрюсу.

Все началось год назад, когда, вернувшись с Востока, я обнаружил, что поражен проказой. Я знал, что иду на серьезные риски, ухаживая за больным братом на Филиппинах, но вплоть до самого возвращения на родину никаких опасных симптомов не проявлялось. Первые признаки болезни заметил Эндрюс; он умалчивал об этом так долго, как только мог, но трудно утаить подобные вещи от того, с кем постоянно общаешься.

Так я стал обитателем древнего «замка» на вершине холма, нависшего над сирыми кварталами Хэмпдона, рассыпанными по округе. Я добровольно заточил себя в его душных комнатах, за массивными арочными дверьми. Мне предстояло влачить весьма жалкое существование, и я чувствовал себя поистине проклятым Богом. Но Эндрюс, не желавший смириться с моей конечной участью друг, тщательно заботился обо мне, обеспечивая и строгий карантин, не допускавший распространения заразы, и некоторую долю комфорта и мелких радостей. Будучи практикующим хирургом, он пользовался в этих краях широкой и в то же время отчего-то недоброй славой, державшей местных жителей на почтительном расстоянии от особняка и заодно потворствующей сокрытию от властей опасного пациента, которого, по совести, следовало поместить в клинику, пусть даже и без его на то согласия.

На исходе первого года моего затворничества, в конце августа, Эндрюс отбыл в Вест-Индию, чтобы изучить, как он это назвал, «методы народной медицины». Теперь помогал мне во всем старик Саймс, дворецкий. До сих пор никаких внешних признаков болезни не проявлялось, и я жил вполне сносно, хотя и почти уединенно в отсутствие моего товарища. Именно в это время я прочитал многие тома, которые Эндрюс приобрел за двадцать лет работы хирургом, и понял, почему его репутация оставалась несколько сомнительной, хотя он считался одним из лучших специалистов в стране. Едва ли имели отношение к современным врачебным нормам трактаты и статьи без указания авторства о рискованных низкоморальных опытах на ниве хирургии; рассказы о странных эффектах трансплантации желез и омоложении как животных, так и людей; доклады о попытках пересадки головы и множество других фанатичных спекуляций, очевидно не одобряемых ортодоксальной медициной. Еще оказалось, что Эндрюс был авторитетным специалистом в области малоизвестных лекарств; некоторые из тех книг, что я просмотрел, указывали на то, как много времени он посвятил химии и поиску новых препаратов, которые могли бы использоваться в качестве вспомогательных средств в хирургии. Оглядываясь сейчас на эти исследования, я нахожу их связь с тем, что произошло впоследствии, – связь очевидную и в той же мере преступную.

Эндрюс отсутствовал дольше, чем я ожидал. Когда он вернулся почти через четыре месяца, в начале ноября, я хотел, чтобы он поскорее осмотрел меня, – проказа дала на моей коже первые зримые всходы. Болезнь вошла в ту стадию, когда нельзя было попадаться посторонним на глаза без опаски разоблачения. Но мои тревоги оказались незначительны в сравнении с восторгом Эндрюса насчет некоего нового плана, который он вынашивал в путешествии, – плана, осуществимого с помощью любопытного препарата, выторгованного у негра-лекаря на Гаити. Когда он объяснил, что опыт с этим препаратом будет поставлен на мне, я было встревожился – но, откровенно говоря, мое и без того плачевное положение мало что могло ухудшить всерьез. Я уже не раз подумывал о том благостном забвении, которое сулили револьвер, приставленный к виску, или прыжок с крыши особняка на холодные плиты, мостившие внутренний двор.

На следующий день после приезда, в уединении тускло освещенного кабинета, Эндрюс изложил свой дерзкий замысел целиком. Он отыскал на Гаити лекарство, формулу которого планировал разработать позже, вызывавшее состояние «мертвого» сна у любого, кто его принимал: испытуемый погружался в настолько глубокий транс, что его ошибочно принимали за покойника. Все мышечные рефлексы, включая дыхание и сердцебиение, на время полностью прекращались. Эндрюс утверждал, что много раз видел, как действует на гаитян это средство: человек погружался в сон на несколько дней и оставался таким же неподвижным, как любой усопший. Такая «приостановленная жизнь», пояснял Эндрюс, не обличается и самыми тщательными осмотрами врачей. Он сам, в полном соответствии со всеми известными процедурами, был вынужден признать людей под воздействием того лекарства мертвыми. Он также утверждал, что их тела выглядели в точности как трупы – в случае длительного анабиоза у них отмечались даже слабые признаки rigor mortis[83].

Некоторое время его цель казалась не совсем ясной, но, когда весь смысл его слов стал очевиден, я почувствовал слабость и тошноту – и вместе с тем испытал облегчение, ибо он сулил мне по крайней мере частичное избавление от проклятия, спасение от затворничества и позорной смерти от ужасной проказы. Вкратце план Эндрюса состоял в том, чтобы ввести мне сильную дозу наркотика и пригласить местного доктора засвидетельствовать меня как мертвого, а также позаботиться о том, чтобы я был похоронен в ближайший срок. Эндрюс был уверен, что при небрежном осмотре симптомы проказы не будут выявлены – с тех пор как я заболел, прошло чуть больше года, в то время как устойчивому разложению тканей зачастую требуется семь полных лет, чтобы проявиться обширно.

Позже, сказал он, наступит «воскрешение». После моего погребения на семейном кладбище – рядом с моим столетним домом и всего в четверти мили от его собственного древнего имения – им будут предприняты соответствующие шаги. Когда статус покойника будет закреплен юридически, а известия о моей кончине получат огласку, Эндрюс тайно вскопает могилу и снова перенесет меня, по-прежнему живого и невредимого, в свое жилище. План выглядел смелым и, откровенно говоря, рискованным, но мне давал единственную надежду хотя бы на долю свободы, – так что я принял его предложение, пусть и с вящей опаской. Что будет, если эффект транса ослабнет, когда я еще буду лежать в могиле? Что, если коронер выявит наш с Эндрюсом подлог и воспрепятствует моему погребению?

Таковы были лишь некоторые из вопросов, терзавших меня накануне эксперимента. Хотя смерть гарантированно освободила бы меня от мучений, я боялся, что она окажется даже хуже, чем мои страдания от болезни; боялся, несмотря на то что тень от ее косы то и дело падала на меня и стала чем-то почти привычным.

На счастье, я был избавлен от тягот созерцания собственных похорон и панихиды. Судя по всему, план Эндрюса успешно претворился – вплоть до того, что никто не захотел-таки вскрывать меня. После первой дозы яда с Гаити я, как и предрекалось, провалился в полупаралитическое состояние, а за ним – в глубокий, черный, как сама тьма, сон. Препарат был введен в моих покоях, и Эндрюс заверил меня перед этим, что при официальном осмотре тела назовет причиной смерти паралич сердечной мышцы на фоне нервного срыва и всяко постарается убедить в верности такого диагноза врачей. Само собой, он не допустил бальзамирования, и вся процедура, приведшая к моей тайной транспортировке с кладбища в его ветшающее поместье, заняла трое суток. Поскольку мое тело было похоронено поздно вечером третьего дня, Эндрюс забрал его той же ночью. Он тщательно скрыл все следы, уложив кладбищенский дерн в точности так же, как это было сделано накануне похоронной бригадой. Старый дворецкий Саймс, поклявшийся быть немым как могила, помогал ему в этом кощунственном предприятии.

Позже я больше недели пролежал в своей старой знакомой постели. Из-за какого-то неожиданного эффекта препарата все мое тело было полностью парализовано, так что я мог лишь слегка двигать головой. Однако чувства мои были донельзя при этом обострены, и еще через неделю я был в состоянии принимать пищу в достаточных количествах. Эндрюс заверил, что постепенно возвратит мне прежнюю чувствительность, хотя из-за поражения проказой процесс может занять значительное время. Он, казалось, был очень заинтересован в исследовании и ревизии моего состояния – неустанно спрашивал, отмечаю ли я какие-то необычные, новые ощущения.

Прошло много дней, прежде чем я смог контролировать какую-либо часть своего тела, и гораздо больше – прежде чем паралич сполз с моих ослабевших конечностей, вернув чувство обычных телесных реакций. Когда я лежал и смотрел на свое задубевшее тело, мне казалось, что оно находится под нескончаемым действием какого-то анестетика. Я никак иначе не мог истолковать это чувство полного отчуждения – тем страннее было, что мои голова и шея давно уже, кажется, пребывали в добром здравии.

Эндрюс объяснил всё тем, что сперва была реанимирована именно верхняя половина тела, а на полный паралич ссылался как на «нетипичный» и «анормальный». Вообще, мое состояние, казалось, мало беспокоило его, учитывая наипристальнейший интерес, который он с самого начала проявлял к моим реакциям и стимулам. Много раз во время перерывов в наших беседах я замечал странный блеск в его глазах, когда он смотрел на меня, – блеск победного ликования, которое, как ни странно, Эндрюс никогда не облекал в слова; хотя, казалось, он был очень рад тому, что я выдержал непростое испытание погребением заживо. В эти долгие дни беспомощности, тревоги и уныния я постепенно начал испытывать новый, пока еще неясный страх совершенно иного порядка. Тем не менее никуда ведь не делся тот недуг, с которым мне предстояло столкнуться вплотную в ближайшие лет шесть – ужасная проказа, – и это осознание, довлевшее надо мной, лишь усиливало чувства опустошения и меланхолии в муторные, бесконечно тянувшиеся дни ожидания возврата к моему организму нормальных человеческих свойств. Эндрюс то и дело напоминал мне, что уже очень скоро я встану на ноги и сполна вкушу радость существования, едва ли ведомую кому-либо из людей. Его слова поразили меня своим истинным – жутким – смыслом лишь много дней спустя.

Во время этого унылого бдения на одре между мной и Эндрюсом произошел своего рода разлад. Он стал относиться ко мне не столько как к другу, сколько как к орудию в своих умелых и жадных перстах. Я приметил в нем ранее неведомые мне черты – признаки хитрости и бессердечия, очевидные даже для закаленного жизнью Саймса. Поводов для волнения становилось всё больше; нередко Эндрюс проявлял явно избыточную жестокость по отношению к подопытным животным – а оные у него имелись в достатке, ибо он часто практиковал тайные эксперименты по пересадке желез и мышц на крысах, морских свинках и кроликах. Он также использовал свое недавно открытое снотворное зелье в любопытных анабиотических тестах. Об этих вещах он рассказал мне очень мало, но старый дворецкий Саймс мог порой обмолвиться словом-другим, проливая немного света на происходившее. Я не был уверен, компетентен ли этот верный слуга, но он, несомненно, многому научился, будучи как постоянным компаньоном Эндрюса, так и медбратом для немощного меня.

С течением времени медленное, но последовательное чувство начало проникать в мое дисфункциональное тело; и при появлении новых симптомов фанатичный интерес к моему случаю со стороны Эндрюса вернулся. Он все еще казался скорее холодно-расчетливым, чем сочувствующим мне, измеряя пульс и сердцебиение с бо́льшим, чем обычно, рвением. Иногда во время его дотошных осмотров я замечал, как руки Эндрюса чуть подрагивают – что довольно-таки необычно для бывалого топографоанатома, – но он сам, казалось, не ловил на себе моего пристального взгляда. Мне никогда не позволялось даже мимолетно взглянуть на собственное тело, но со слабым возвращением осязания я начал ощущать его тяжесть – и оно показалось мне непривычно громоздким и неуклюжим.

Постепенно я восстановил способность пользоваться руками. Но с исчезновением паралича пришло новое и ужасное ощущение физического отчуждения иного толка. Мои конечности с трудом подчинялись указам мозга, каждое движение выходило отрывистым, неуверенным. Руки оказались до того неуклюжи, что мне пришлось «осваивать» их заново! Должно быть, подумал я, это связано с моей болезнью, с усугублением влияния проказы на мой организм. Не зная о том, как ранние симптомы воздействуют на жертву – у моего брата был более запущенный случай, – я не имел возможности утверждать о таком наверняка, но молчание Эндрюса не могло ни приободрить меня, ни умертвить последнюю надежду: он всячески избегал такой неудобной темы.

Однажды, уже более не видя в нем друга и сочувствующую душу, я прямо спросил у него, не могу ли хотя бы попробовать привстать, сесть на кровати. Поначалу он возражал, но позже сменил гнев на милость, приказав мне обернуться одеялом по горло так, чтобы я не замерз. Требование показалось мне странным, чудаческим – в комнате поддерживалась вполне приемлемая температура; теперь, когда поздняя осень медленно переходила в зиму, дом добротно отапливался. О смене сезонов я судил только по всё более стылым ночам да по проблеску металлически-серого неба за краем зашторенного окна – на темных стенах моей кельи никогда не висел календарь. С любезной помощью Саймса мне удалось принять сидячее положение; Эндрюс напряженно наблюдал за нами из-за приотворенной двери в лабораторию. При виде моего успеха легкая усмешка исказила лукавые черты его лица, и он скрылся в темном проеме. Его умонастроение ничуть не улучшило мое состояние.

Саймс, обычно столь аккуратный и точный, теперь часто опаздывал с исполнением своих дежурств, порой оставляя меня одного в течение многих часов; грызущая исподволь неприкаянность усилилась стократ в моем новом положении. Казалось, что ноги и руки, упрятанные под одеяло, с трудом подчинялись зову разума: двигать ими долгое время было утомительно. Мои пальцы, прискорбно неуклюжие, ощущались не так, как прежде, и я смутно задавался вопросом, не буду ли проклят до конца своих дней неловкостью, вызванной отвратительной хворью.

Кошмары начались тем же вечером, после того как я наполовину пришел в себя. Меня они мучили не только ночью, но и днем. Я просыпался с клокочущим в глотке криком от какого-нибудь ужасного сна, полного омерзительных образов – ночные кладбища, ходячие трупы и потерянные души в хаосе слепящего света и чернильной тени. Ужасная реальность видений беспокоила меня больше всего: казалось, некое внутреннее влияние навлекало эти дикие образы залитых лунным светом надгробий и бесконечных катакомб неупокоенных мертвецов. Я не мог определить, откуда они берутся, и к концу недели наполовину обезумел от гнусных мыслей, непрошеными гостями заявлявшихся в мой разум.

К тому времени я уже начал всерьез обдумывать план побега из сущего ада, в который меня загнали. Эндрюс заботился о моем душевном здоровье все меньше и меньше, опекая одно лишь тело: вот прогресс выздоровления, вот стабилизация мышечного тонуса, а вот и возвращение нормы мышечной реакции. С каждым днем я все больше убеждался в том, насколько гнусные дела творятся в той лаборатории за порогом моих покоев; визг подопытной живности бил по нервам и угнетал мое и без того выдыхающееся сердце. Я все больше укоренялся в мысли, что Эндрюс спас меня от насильственного помещения в лазарет не ради моей выгоды, а по какой-то личной, не самой благонравной причине. Саймс ухаживал за мной все небрежнее, и я уверовал в то, что престарелый дворецкий тоже приложил руку к нечистому сговору против меня. Эндрюс больше не видел во мне друга, человека – лишь объект для опытов. Мне не нравилось, как он крутил в пальцах скальпель, когда стоял в узком дверном проеме и смотрел на меня с фальшивым участием. Я никогда прежде не видел, чтобы такая трансформация происходила с кем-либо: он как-то постарел и осунулся, зарос щетиной, и с некогда эстетичного лица взирали теперь лихорадочно поблескивавшие глазенки беса, чье жестокое выражение неизменно повергало меня в дрожь и укрепляло решимость как можно скорее вырваться из-под опеки столь неприятного субъекта.

Я потерял счет времени в ходе своих марафонов сна и уже не знал, как быстро летят дни. Мои покои все чаще держали наглухо зашторенными, единственным источником света служили свечи в громоздком канделябре. Жизнь казалась одним бесконечным кошмаром во сне и наяву, но при всем том я понемногу набирался сил. Я всегда осторожно отвечал на вопросы Эндрюса относительно возвращения ко мне телесного контроля, скрывая тот факт, что жизнь с каждым днем все активнее закипает во мне, – и пусть то была очень странная и совершенно чуждая мне сила, я рассчитывал, что она сослужит мне добрую службу в грядущем противостоянии.

И вот одним студеным вечером, когда свечи были задуты и бледный луч луны падал сквозь темные занавески на мою кровать, я решился осуществить побег. Вот уже несколько часов кряду мои тюремщики не производили шума, и я уверился в том, что они крепко спят в соседних покоях. Тяготясь неуклюжим телом, я принял сидячее положение и осторожно сполз с края постели, коснувшись голыми пятками пола. На миг меня охватило сильнейшее головокружение, волна дурноты захлестнула все мое существо. Но вот силы вернулись – и, ухватившись за столбик кровати, я впервые за много месяцев смог подняться на ноги; застоявшаяся кровь забегала по венам. Я облачился в темный халат, наброшенный на стоявший рядом стул; довольно длинный, он скрывал ночную рубашку. Снова накатило чувство ужасной незнакомости, испытанное в постели; пришлось приложить усилия, чтобы заставить конечности работать как положено. Но нужно было спешить, покуда прилив сил не иссяк. Осторожничая, я нашел какую-то старую обувку на полу. Хоть мне и казалось, что это была принадлежавшая мне пара туфель, на ноге эти башмаки болтались свободно, однако я успокоил себя тем, что они, по всей видимости, остались от старца Саймса. Не найдя в комнате иных тяжелых предметов, я снял со стола огромный канделябр, на который падал бледный лунный свет, и тихим шагом двинулся к двери в лабораторию.

Первые шаги дались с большим трудом, в полумраке я мог только плестись, словно черепаха. Переступив порог и оглядевшись, я увидел бывшего товарища. Эндрюс развалился в большом мягком кресле, с курительницей по правую руку и стойкой с виски и гранеными стаканами – по левую. Он полулежал в сиянии луны, лившемся через большое витражное окно, и его обветренные губы кривила хмельная усмешка. На коленях у спящего лежала раскрытая книга – что-то из личной библиотеки хирурга, документирующее какую-нибудь очередную вводящую в оторопь предосудительную практику.

Какое-то время я злорадствовал над открывшейся перспективой, а затем, выступив резко вперед, обрушил тяжелый канделябр на его склоненную набок голову. Височная кость глухо хрустнула, забила вверх кровь – и этот демон скатился на пол с раскроенной головой. Я не испытал никакого раскаяния в том, что лишил человека жизни подобным образом. Озираясь среди отвратных, едва различимых в темноте экспонатов, демонстрирующих его хирургическое кудесничество в разной степени завершенности и сохранности, я убедился в том, что душа Эндрюса погибла и без моего участия. Он зашел слишком далеко в своих деяниях, чтобы продолжать жить, и, будучи жертвой его чудовищного опыта – а теперь я даже не сомневался, что именно ею и стал, – я имел полное право разделаться с ним.

Однако с Саймсом будет не так просто, ведь лишь необычайно благосклонная фортуна помогла мне застать Эндрюса врасплох. Когда я наконец добрался до спальни дворецкого, сам не свой от патологичного утомления, было ясно как день: потребуются все оставшиеся силы, чтобы подвести под судилищем черту.

В покоях старика царила кромешная тьма – они располагались с северной стороны особняка, – но он, должно быть, распознал мой силуэт в дверном проеме. Саймс разразился хриплой бранью, и я запустил в него подсвечником прямо с порога. Отчетливый звук удара сообщил мне, что я на верном пути, и я метнулся вперед, на несмолкающий вопль. События, последовавшие за этим, смешались и затуманились в памяти; помню только, как боролся с этим человеком, как сдавил его горло и стал выжимать жизнь, как воду из тряпки. Успев не единожды страшно проклясть меня, Саймс вскоре перешел на мольбы о помиловании – и с ними на устах слуга и отошел в мир иной вослед за господином. В тот безумный момент я едва ли осознавал собственную силу.

Отступая из затемненной комнаты, я спотыкаясь добрался до двери на лестницу, протиснулся в нее и с грехом пополам достиг площадки внизу. Свет не горел, единственным его источником служили лунные лучи, проникавшие из узких окон в холле. Но я двинулся рывками по холодным, влажным каменным плитам, шатаясь от ужасной слабости, – и вот, после долгих поисков и блужданий в темноте, показалась ведущая на свободу дверь.

Смутные воспоминания, фантомы теней обуяли меня в ветхом пассаже, который я каким-то небывалым усилием преодолел: некогда дружественные и понятные, ныне же – бесконечно чуждые, незнакомые; я замедлил шаги в приступе чего-то большего, нежели просто страх. Ненадолго я застыл в тени мощного каменного особняка, окидывая взглядом освещенную диском луны тропу. Одолеть четверть мили отсюда до обители моих предков – не бог весть какая задача, но и такой путь казался непомерно долгим, не раз и не два я почти отчаялся пройти его целиком.

Наконец я приспособил корягу в качестве трости, и извилистая дорога пошла в уклон. Впереди, на расстоянии всего в несколько десятков родов[84], высился обветшалый дом, где жили и умирали мои предки. Его башенки казались миражами, вылепленными из мглы, а черная тень, отбрасываемая им на бугристый склон холма, трепетала и колыхалась, будто сотканный из материи снов креп. Этот памятник архитектуры полувековой давности, приют всех членов моего рода, старых и молодых, я оставил много лет назад ради проживания на пару с фанатиком Эндрюсом. В ту роковую ночь дом пустовал – и я надеюсь, что таким ему быть и впредь.

Каким-то чудом я достиг старого поместья, хотя совсем не помню второй половины своего пути. Семейное кладбище прилегало к нему почти вплотную – пристанище мха и рассохшихся под весом лет надгробных плит, так страшившее меня совсем недавно. Теперь же, поравнявшись с собственным могильным камнем, я ощутил себя на положенном мне месте… но нахлынули с новой силой и оставленность, и отрешенность от собственного тела, коих я сполна вкусил, будучи на одре. Мысль о том, что конец близок, одаряла абсурдной негой, и я купался в ней, не пытаясь разобраться в иных эмоциях, покуда вскорости мне не открылся весь подлинный ужас собственного положения.

Могилу свою я нашел интуитивно – и опознал по недавно уложенным пластам дерна: щели меж ними еще не укрыла трава. В лихорадочной спешке я раскидал дерн и взялся разгребать голыми руками сырую яму, оставшуюся после удаления поросли с корнями. Не берусь сказать, сколько времени я провел, царапая азотистую почву, но пальцы наткнулись-таки на крышку гроба в какой-то момент; пот лил с меня в три ручья, ногти до крови ободрались и расщепились.

Наконец я выбросил за край ямы последний ком рыхлой земли и дрожащими руками потянул на себя тяжелую крышку. Она слегка поддалась, и я был готов полностью открыть ее, когда тошнотворный запах ударил мне в ноздри. Я в ужасе выпрямился. Неужели какой-то идиот поставил мою надгробную плиту не на ту могилу, заставив меня откопать еще одно тело? Ибо, конечно, только оно и могло быть источником ужасной вони. Понемногу меня начали одолевать зловещие сомнения, я выкарабкался из ямы и еще раз пригляделся к новехонькому надгробию – с моим именем на нем. Значит, я не ошибся… вот только что за пройдоха закопал здесь еще чьи-то останки?

Само по себе в мозг ворвалось несказанное озарение. Запах, несмотря на его мерзость, казался знакомым – ужасающе знакомым… Мог ли я довериться своим ощущениям, столь дурной догадке? Шатаясь и чертыхаясь, я снова спрыгнул в черную каверну и, подсвечивая себе спичкой, полностью расчистил продолговатую крышку от земли… Огонек вдруг погас, будто схваченный злой рукой, а я бросился прочь из этой проклятой дыры, исступленно, в страхе и отвращении голося.

Вновь обретя способность соображать, я понял, что лежу пластом у дверей в особняк моих предков. Сюда я, похоже, приполз после невероятного происшествия на фамильном погосте. Брезжил рассвет; я неспешно встал, отворил старую дверь и вошел в дом, который не слышал ничьих шагов все последнее десятилетие и даже сверх него. Лихорадка глодала мои грубые кости, едва удавалось устоять на ногах, но кое-как я всё же преодолел один за другим тусклые запущенные коридоры и пролеты – и добрался до своего кабинета, много лет назад покинутого.

Когда взойдет солнце, я спущусь к пруду под старой ивой подле кладбища и утоплюсь в нем. И тогда ничьи глаза никогда не узрят того кощунства, что продлило мою жизнь на срок сверх отпущенного свыше. Не знаю, какой пойдет слух, когда мою разоренную могилу найдут, но молва не обеспокоит меня, коль скоро я сумею найти забвение – и избавление от того, что нашел там, на старом родовом кладбище.

Теперь я знаю, почему Эндрюс был таким скрытным в своих действиях; таким лютым и злорадным в своем отношении ко мне после моей искусственной смерти. Он всё время считал меня образцом – живой демонстрацией своего высокого хирургического мастерства, шедевром попрания врачебной морали… предметом извращенного искусства, которым мог любоваться только он один. Вряд ли я узнаю, где именно Эндрюс раздобыл то другое, соединенное со мной, когда я беспомощно лежал в его доме, – думаю, привез с Гаити вместе с дьявольским эликсиром-анестетиком. Как бы там ни было, эти длинные волосатые руки и непропорционально короткие ноги мне чужды – равно как и чужды всем естественным и благоразумным законам человечества. Мысль о том, что моя голова промучается еще какое-то время, пришитая к этому нечто, – отдельная боль.

Теперь я могу только желать того, что когда-то было моим; того, что каждый человек, благословленный Богом, должен иметь после смерти; того, что я увидел в тот ужасный момент на древнем кладбище, подняв крышку гроба, – моей собственной[85] сморщенной, успевшей разложиться, обезглавленной бренной оболочки.

Перевод Григория Шокина

Примечание

По признанию многих исследователей творчества Лавкрафта, этот рассказ, датируемый 1935 годом, – самый удачный из трех написанных в соавторстве с Дуэйном Раймелом. Раймел утверждал, что текст более чем наполовину принадлежит ему, но с учетом того, что с момента публикации рассказа в 1937 году в “Weird Tales” (январь) он так и не создал ни одного даже приблизительно схожего стилистически произведения, а также отказался возобновлять соавторские права на этот текст в 1990-х, есть все основания утверждать, что Лавкрафт играл в написании произведения ведущую роль. Определенную трудность для русского перевода создает оригинальное название “The Disinterment”. Его альтернативные переводы малоудачны: «Восставший из могилы» уходит от единословной лаконичности оригинала и звучит слишком «кричаще», в духе локализации названия стандартного фильма ужасов; «Эксгумация» сохраняет единословность, но не передает «ритуальный» оттенок подразумеваемого действа, предпочитая неокрашенный эмоционально, отстраненный медицинский термин. Во избежание раскрытия сюжетных перипетий истории обоснование выбранного варианта будет раскрыто в сноске далее по тексту, ближе к концу рассказа.

Каменный человек

Бен Хейден всегда слыл настойчивым малым. Стоило ему узнать о странных статуях в горах Адирондак – и вот уже ничто не способно удержать Бена от того, чтобы пойти на них взглянуть. В течение многих лет он оставался лучшим из моих друзей: я – Дамон, он – Пифей[86]. И что мне оставалось, когда решение искать статуи было окончательно принято? Только отправиться за компанию с ним, держа нос по ветру, словно чуткий колли.

– Джек, – спросил он, – ты знаешь Генри Джексона? Того типа, что живет в хижине за озером Плэйсид, – он болен тяжким недугом легких и как-то раз буквально свалился с ног от кашля с кровью. Сейчас он выглядит почти здоровым, горный воздух здорово помог ему – и ему есть что рассказать о кое-чем дьявольски странном в тех краях. Он набрел там на кое-что любопытное и до сих пор не уверен, как к этакой находке относиться.

– И что же он там нашел? – уточнил я.

– Он говорит, что однажды, расхаживая по округе, наткнулся на что-то вроде пещеры, у входа в которую сидела собака. Ну, он встал, ждал, что животинка залает, – а потом как пригляделся, так понял, что это вообще не живая тварь. Собака-то каменной оказалась – но до того на настоящую похожа, вплоть до последней шерстинки. Генри не знал, что и думать: то ли статуя ему попалась до того искусно сработанная, то ли животное окаменевшее. Он даже не сразу духа набрался, чтобы прикоснуться к ней, – но как только потрогал, то там уж сомнений не осталось, что она целиком из камня.

– Забавно. И что дальше?

– А дальше Генри наш настолько осмелел, что вошел в ту пещеру – и там его тоже кое-что ждало. Лежала там поперек прохода полноценная каменная фигура – человеческая, в смысле. То был мужчина, при полном облачении, со странной улыбкой на лице. Тут уж Генри задерживаться не стал и трогать ничего не сподобился, а побежал прямо в деревню Маунтин-Топ – ты знаешь ее. Разумеется, он стал задавать вопросы, но деревенские не слишком-то охотно отвечали ему. Что-то они утаивали – но как спросишь, так головами все качают, крестятся да какого-то Вызлуня Дэна поминают, кто бы он таков ни был. Словом, вернулся Генри, так ничего и не вызнав, на неделю раньше, чем надумывал, – и рассказал мне обо всем. Он-то знает, как я до всяких странных дел охоч. И знаешь, кое-что у меня по этому поводу всплыло! Припоминаешь Артура Уиллера – скульптора, который до такой степени в своем деле наторел, что про него писали, будто он «фотографии в камне» делает? Да, думаю, ты про него хоть раз да слышал. Так вот, Уиллер бесследно исчез как раз в этом районе Адирондакских гор – что на это скажешь? Если здесь вдруг ни с того ни с сего стали появляться страдающие избытком реализма статуи – это точно с ним как-то связано. Пусть деревенские хоть трижды молчат – я нутром чую, здесь есть что разведать.

– Генри Джексон – известный холерик, – заметил я. – Мог и лишнего надумать – по складу своему. Да и что страшного в статуях? Будь я на его месте, не ушел бы оттуда, пока всей правды не узнал.

– На самом деле, Джек, я собираюсь посмотреть на эти статуи – и приглашаю тебя составить мне компанию. Если я не найду самого Уиллера, то уж какую-то из его поделок из камня точно разыщу. В любом случае, немного горного воздуха еще никому не вредило, так ведь?..

Итак, менее чем через неделю, после долгой поездки на поезде и тряски в автобусе мимо живописнейших мест, мы прибыли в Маунтин-Топ поздним июньским вечером, осиянным золотистым светом. Деревня состояла всего из нескольких небольших домов, гостиницы и универсального магазина, у которого остановился наш автобус. Магазин как раз и привлек нас как наиболее верный центр аккумуляции сплетен; компания праздно убивавших время местных жителей собралась у его крыльца. Когда мы отрекомендовались им разыскивающими жилье туристами, приехавшими с целью поправки здоровья, местные не поскупились на советы.

Хотя мы не планировали проводить какое-либо расследование до следующего дня, Бен не смог удержаться от того, чтобы не задать несколько неопределенных и осторожных вопросов, когда подметил старческую болтливость одного из плохо одетых сельчан. Судя по опыту Генри Джексона, начинать разговор со статуй явно не стоило, но Бен решился упомянуть Уиллера как человека, которого мы знали и о судьбе которого, следовательно, имели резон справляться. Толпа заметно всколыхнулась, когда старый Сэм Пул, отложив рубанок, вступил в разговор. Босоногий дряхлеющий горец явно насупился, услышав про Уиллера. Бену стоило большого труда вытянуть из него хоть что-то вразумительное.

– Скульптор? Да-да, тот парнишка скалы взрывал, а из отколышей фигуры ваял… Так вы его знали, а? Ну, я не так чтобы много могу сказать – а может, и то, что могу, вам выкладывать не стоит. Он побывал в хижине Вызлуня Дэна, но надолго там не задержался, да… уж больно Дэну надоел. Добрый был такой, обходительный и знай себе увивался за женушкой Дэна, – вот старый черт и пронюхал, что к чему. Ну, сама-то она тоже от скульптора нос не воротила, миленько так себя с ним держала. Да только его унесло вдруг куда-то – так, что и след простыл. Дэн, видать по всему, имел с ним крутой разговор – он такой, этот Вызлунь, крутого нрава человек! Так что, ребята, держитесь-ка подальше от тех мест: ничего хорошего там нет, а гор и без них хватает. Дэн с того случая все злее делался, а нынче вообще на люди носа не кажет. И жена его тоже не показывается. Видать, он ее под замок засадил, чтоб уж никто больше не позарился!

Сказав так, Сэм вернулся к рубанку, а мы с Беном призадумались. Кое-какая зацепка нашлась, и стоило разобраться в ситуации поосновательнее. Мы поселились в гостинице и наскоро разложили вещи; весь следующий день планировали рыскать по холмистой дикой местности.

На рассвете мы отправились в путь. Каждый нес по рюкзаку, набитому провизией и такими инструментами, которые, по нашему мнению, могли пригодиться в поисках. День подарил нам бодрящий живительный настрой, в коем, однако, находилось место смутным зловещим предчувствиям. Плохая горная дорога быстро стала крутой и извилистой, так что вскоре ноги наши порядочно устали.

Примерно через две мили мы свернули с дороги, пересекли каменную стену справа от нас возле большого вяза и забрали по диагонали к более крутому склону в соответствии с картой и указаниями, которые подготовил для нас Джексон. Путь был нелегок и тернист, но мы знали, что пещера уже близко. В конце концов мы совершенно неожиданно нашли ее жерло – черную, поросшую кустарником расщелину, где земля резко вздымалась кверху. Здесь возле неглубокого каменного пруда застыла маленькая фигурка, соперничая в неподвижности с тем ступором, в какой меня вогнал ее вид.

Это была серая собака – или, вернее, собачья статуя, – и мы не знали, что и думать по поводу подобной находки. Джексон ничего не преувеличивал, описывая ее, – и мы не могли поверить, что рука скульптора преуспела в создании такого совершенства. Каждый волосок на великолепной шерсти животного казался настоящим; шерсть на загривке по-настоящему топорщилась – даром что каменная, – как будто что-то застало животное врасплох. Бен, чуть коснувшись странной твердой опушки, удивленно воскликнул:

– Джек, разрази меня гром, – никакая это не статуя! Ты только посмотри, как волоски лежат! Это не стиль Уиллера – это настоящая собака, хотя одному богу известно, как она вообще оказалась в таком состоянии. Прямо камень, пощупай сам! Как думаешь, может, из пещеры этой время от времени вырывается какой-нибудь газ и таким образом действует на животных? Нам следовало бы получше изучить местные легенды. И если это настоящая собака – или была настоящая, – то и этот человек внутри тоже должен быть настоящим.

Мы поползли на четвереньках в зияющую пустоту пещеры – Бен впереди, а я следом, – охваченные тревожными предчувствиями. Лаз оказался узким – в диаметре меньше трех футов, – однако дальше расширялся, образуя сырую сумеречную камеру, пол которой был усыпан щебнем и детритом. Какое-то время мы могли разглядеть очень мало, но когда поднялись на ноги и напрягли зрение, то впереди начали медленно различать лежащую в темноте фигуру. Бен нащупал свой фонарик, но на мгновение заколебался, прежде чем направить на нее луч света. Мы почти уже не сомневались, что прежде этот стылый кусок камня был живым, дышащим человеком, и эта идея нервировала нас обоих.

Когда фонарик Бена наконец осветил лежащую фигуру, мы увидели, что окаменевший мужчина покоится на боку, спиной к нам. Он был явно из того же материала, что и собака снаружи, но на нем были заплесневелые остатки простого спортивного костюма, не превратившиеся в твердую породу. Ожидаемого потрясения мы поначалу не испытали и вполне спокойно прошли к предмету, чтобы осмотреть его; оно ждало нас позже, когда Бен обошел тело и направил свет фонарика в каменное лицо. Его крик был вполне простителен, и я не мог не повторить его, когда подскочил к нему и разделил зрелище – в котором не было ничего отвратительного или хотя бы пугающего. То был просто вопрос узнавания – ибо, вне всяких сомнений, холодная каменная фигура с испуганным и огорченным выражением лица когда-то была нашим старым знакомым Артуром Уиллером.

Испуг заставил нас выползти из пещеры и спуститься по запутанному склону туда, откуда мы не могли видеть зловещего каменного пса. Мы не знали, что и думать, наши умы были переполнены догадками и опасениями. Бен, который хорошо знал Уиллера, был особенно расстроен – возможно, поэтому, ища про себя намек на виноватого в случившемся, первым высказал мысль о том, что Вызлунь Дэн как-то замешан во всем этом деле. Хотя, конечно, еще раньше ее озвучил старый горец Сэм Пул.

Но оставался, конечно, вопрос объяснения самого феномена. Какого же рода влияние могло преобразить живую материю в камень за столь короткое время, мы понять не могли. Как известно, обычное окаменение – медленный процесс химического замещения, требующий долгих веков. Однако в нашем случае два куска твердой породы – как минимум один, если рассматривать лишь Уиллера, ведь о собаке мы ничего не знали – еще несколько недель назад являлись существами из плоти и крови.

Гадать попусту было ни к чему; очевидно, оставалось только уведомить власти и позволить им распутать дело в меру своих умений. И все же Бен не мог отделаться от мысли, что Вызлуня Дэна стоит расспросить в частном порядке. Когда мы пробились обратно к дороге, Бен не повернул в сторону деревни, а посмотрел вверх: туда, где, по словам старого Сэма, находилась лачуга Дэна. Это был второй дом в деревне – слева от ее главной дороги, – упрятанный в густой роще низкорослых дубов. Не успел я опомниться, как Бен потащил меня вверх по песчаному тракту мимо грязных ферм, в дебри глуши.

Я не стал протестовать, но испытывал определенное чувство нараставшей угрозы по мере того, как знакомых признаков сельского хозяйства и цивилизации становилось все меньше и меньше. Наконец слева от нас открылось начало узкой, заброшенной тропинки, а за хилой порослью полумертвых деревьев показалась остроконечная крыша примитивной, некрашеной постройки. Если это и был дом Вызлуня Дэна, то удивительно, что утонченный Уиллер выбрал столь непривлекательное место для постоя. Я боялся идти по этой заросшей сорняками, негостеприимной тропинке, но не мог и отстать, когда Бен решительно прошел вперед и энергично затарабанил в шаткую, заплесневелую дверь.

Ответа на стук не последовало, и что-то в его эхе нагоняло оторопь – во всяком случае, на меня. Бен, однако, был совершенно невозмутим. Он обошел лачугу в поисках незапертого окна, и третье по счету, в задней части мрачного жилища, оказалось возможным открыть. Уперевшись руками в подоконник, Бен оттолкнулся от земли, резво подпрыгнул – и пролез внутрь, а затем помог взобраться и мне.

Комната, где мы очутились, была полна блоков известняка и гранита. Тут же лежали сложенными инструменты для долбления и формования. Почему опустела эта мастерская Уиллера, было ясно, но до сих пор и в остальном доме не ощущалось признаков жизни и внутри витал не самый приятный, пыльно-затхлый дух. Дверь слева от нас стояла открытой – очевидно, она вела в кухню, потому что, как мы заметили еще прежде, в той стороне дома над крышей торчала труба. Бен шагнул через порог – он был решительно настроен отыскать все, что могло иметь отношение к его злосчастному товарищу. Он опережал меня на несколько шагов, и потому я не сразу увидел, отчего он вдруг встал как вкопанный и испустил приглушенный вскрик.

А еще мгновение спустя я и сам невольно вскрикнул – как тогда, в пещере. Ибо здесь, в лачуге, вдали от каких бы то ни было подземных ходов, через которые из скальных недр могли вырваться неведомые газы и вызвать противоестественные метаморфозы, взглядам нашим предстали две каменные статуи. Они, как я сразу понял, вышли не из-под резца Артура Уиллера. У очага, в грубо сколоченном кресле, восседала человеческая фигура, привязанная к спинке длинным ремнем из сыромятной кожи. На дегенеративном каменном лице немолодого мужчины застыло выражение острого ужаса, приправленного звериной злобой.

На полу неподалеку от кресла покоилась в том же бездвижном состоянии женщина – изящная, молодая и, вне сомнений, на диво красивая при жизни. В ее чертах читалось некое сардоническое удовлетворение. У откинутой в сторону правой руки окаменевшей стояло большое жестяное ведро, слегка запачканное у дна неким темноватым осадком.

Мы ни на шаг не приблизились к этим неведомо отчего ставшим камнями телам и не стали обследовать помещение в надежде выяснить причину случившегося, ограничившись лишь самыми очевидными предположениями. Две «статуи» – это, конечно же, Вызлунь Дэн и его жена; причина их участи – вопрос все такой же спорный и темный. Оглядевшись, мы отметили, что развязка трагедии, похоже, наступила внезапно: хотя плотный слой пыли и покрывал все вокруг, домашняя утварь и остальные вещи были словно бы брошены в разгар обычных домашних дел.

Единственное объяснение этому царству загадки находилось на кухонном столе. В его центре, расчищенном от посуды будто с целью привлечения внимания, лежала тонкая мятая тетрадка, придавленная большой жестяной воронкой. Бен двинулся вперед и взял ее в руки: тетрадь оказалась дневником или, скорее, сводом датированных записей, сделанных весьма неумелой рукой – криво и неразборчиво. Самые первые слова приковали мое внимание, и не прошло и десяти секунд, как я, затаив дыхание, буквально «проглотил» прерывающийся текст, заглядывая через плечо Бена. По мере того, как мы читали дальше – перейдя при этом в соседнюю комнату, где атмосфера была не такой гнетущей, – многое тайное насчет статуй становилось для нас ужасающе явным… и мы трепетали во власти сложных эмоций.

Вот что мы прочли – и что позже прочел коронер. Публике в дешевых региональных газетенках была представлена в высшей степени сенсационно закрученная версия, но в ней содержалась лишь малая часть того подлинного кошмара, действительно потрясшего нас, когда мы познали разгадку тайны лачуги посреди диких холмов, где в гробовой тишине покоились две чудовищные каменные аномалии. Когда мы закончили чтение, Бен спрятал дневник в карман полубрезгливым жестом и промолвил после долгой тишины:

– Давай-ка уберемся отсюда.

Молчаливые, нервно оглядывавшиеся, мы прошли в переднюю часть дома, отперли дверь и начали долгий путь обратно в деревню. В последующие дни нам пришлось сделать много публичных заявлений и ответить на уйму вопросов… Не думаю, что мы с Беном когда-либо сможем избавиться от последствий этого мучительного опыта. Так же, как не смогут перестать ломать голову представители местных властей и городские репортеры, что стеклись сюда, – даже несмотря на то, что они изучили некую книгу и множество бумаг, найденных в коробках на чердаке, и обнаружили большой аппарат в самой глубокой части зловещей пещеры на склоне холма, вывезенный федералами из штата и впоследствии якобы уничтоженный.

ТЕКСТ ИЗ ТЕТРАДИ

5 ноября

Меня зовут Дэниел Моррис. Здесь меня называют Вызлунь Дэн, потому что я верю в Силы, в которые в наши дни больше никто не верит. Когда я поднимаюсь на Грозовой Холм, чтобы отпраздновать Ликование Лис, они думают, что я полоумен, – все, кроме деревенских дурней, которые меня боятся. Вечно пытаются помешать мне принести жертву Черной Козе в канун Дня Всех Святых и мешают совершать Великий Обряд открытия врат. Знали бы они только, что я – ван Каурен по материнской линии! Любой по эту сторону Гудзона расскажет боязливым шепотом, что сулят ван Каурены. Наш род тянется от Николаса ван Каурена – чернокнижника, который был повешен в Витгаарте в 1587 году за то, что заключил пакт с Черным человеком.

Солдаты, посланные сжечь его дом, так и не нашли «Книгу Эйбона». Его внук, Вильям ван Каурен, возил ее с собой повсюду – и в Ренсселарвик, где обосновался поначалу, и на другой берег реки – в Эзопус, куда перебрался позднее. В Кингстоне и в Харли вам любой скажет, что потомки Вильяма ван Каурена могут сделать с теми, кто мешается на их пути. Заодно можете поинтересоваться, успел ли мой дядя Хендрик прихватить с собой «Книгу Эйбона», когда был выдворен из города и с семьей перебрался в эти края, в верховье реки.

Я взялся писать все это – и буду писать до самого конца, – потому что хочу, чтобы люди знали правду, когда меня не станет. И еще я боюсь взаправду сойти с ума, ежели не доверю все, как оно есть, бумаге. Тут все супротив меня. Если так и дальше пойдет, то мне придется воспользоваться ритуалами призыва из «Книги» и заручиться помощью нужных мне Сил.

Три месяца назад в Маунтин-Топ заявился этот скульптор, Артур Уиллер. Его сразу же направили ко мне, потому что я – единственный из всех здешних, кто умеет не только копать картошку, ставить силки да обжуливать летом туристов. Этого типа заинтересовали мои разговоры, и он согласился остановиться у меня на постой со столованием за тринадцать долларов в неделю. Я отвел ему дальнюю комнату, у кухни, разрешив складывать там же заготовки под скульптуры. Еще я договорился с Натом Уильямсом, чтоб подсобил моему постояльцу подрывать скалы и перевозить отколотые куски на повозке, запряженной парой мулов.

Все это было три месяца назад, и лишь теперь я понял, с чего этому прохиндею у меня сразу же понравилось. Не россказни мои его привлекли, а моя жена Роуз – старшенькая из дочурок Осборна Чандлера. Она на шестнадцать лет моложе меня и вовсю строит глазки городским парням, стоит ей оказаться за околицей деревни. Но у меня с ней все шелково было, покуда не появился этот грязный шакал; правда, она, бывало, артачилась – не хотела помогать мне совершать обряды Вакха на Страстную пятницу и в ночь Хеллоуина. Уиллер явно морочит ей голову и завлекает все сильнее – на меня она почти и не смотрит; рано или поздно погань, нутром чую, сподобится подбить ее на побег.

Однако успех свой он закрепляет не спеша, как все прохиндеи от природы, так что у меня вполне хватит времени придумать что-нибудь. Ни прелюбодей, ни изменница пока не подозревают, что я об их интрижке прознал; ничего, скоро они оба поймут, какова расплата за разворошенный семейный очаг ван Кауренов.

Романтики захотелось?

Ее будет с лихвой!

25 ноября

Нынче День благодарения! Нечего сказать, остроумно! Ладно, когда закончу начатое, я найду, кого и за что благодарить. Теперь уже ясно как день: Уиллер пытается увести у меня жену. Но пока что пусть живет в свое удовольствие. А я тем временем просматриваю «Книгу Эйбона» – на прошлой неделе достал ее с чердака, из сундука дяди Хендрика. Ищу подходящую формулу, где все требуемое будет мне по силам. Мне надо разделаться с этими двумя вероломными тварями, но так, чтобы самому быть как бы ни при чем. Чем драматичнее для них это будет, тем лучше. Я подумывал, не прибегнуть ли к эманации Йота, но для этого потребна детская кровь, а мне с соседями надо вести себя поосторожней. Неплохой видится формула Зеленого Распада, но тогда не только им, но и мне малость плохо будет. Я все ж не переношу некоторые запахи и зрелища!

10 декабря

Эврика! Нашел-таки! О, как сладка будет месть – повезло же тебе, ваятель! Еще бы, тебе, змееныш, предстоит изваять лучшую статую! Ее купят прежде всех твоих глыб, уже не первую неделю обтесываемых. Твое искусство придерживается реализма, ты говорил? Что ж, новому произведению реализма будет не занимать! На странице 679-й «Книги» нашел рукописный вкладыш с необходимой формулой. Судя по почерку, писал мой прадед Барух Пиктерс ван Каурен – тот самый, что в 1839 году исчез из Нью-Пэльтца. О, хвала моей славной Шаб-Ниггурат и ее темной молоди!

Итак, я нашел способ превратить их порочную плоть в каменные статуи. Простое до смешного дело, и по большей части все сводится к химии, а не к Силам Извне. Удастся достать нужное вещество – сварю зелье, которое легко выдать за домашнее вино; от одного его глотка придет конец всякому живому существу, кроме разве что слона. Зелье вызывает окаменение, быстрое и тотальное. Весь организм до отказа забивают соли кальция и бария; минеральные вещества до того скоренько заменяют живые клетки, что остановить процесс невозможно. Видимо, этот секрет – из тех, что выторговал мой прадед на Великом Шабаше в Шугар-Лоуф, что в горах Катскилл. Странные дела там творились. Помнится, я слышал, как в 1834 году в Нью-Пэльтце местный судья сквайр Хасбрук «покрылся камнем» из-за того, что дико досадил ван Кауренам. Теперь понимаю, что к чему!

Первым делом закажу в Олбани или Монреале пять основополагающих реактивов. На эксперименты у меня еще уйма времени. Когда дело будет сделано, продам останки, выдав за работы Уиллера, – вот и окуплю все, что он мне задолжал за постой! Он слыл реалистом и эгоистом: кому же, как не ему, запечатлеть себя в камне, а для другого шедевра взять мою жену в натурщицы – что он, собственно, и делает последние полмесяца! Ручаюсь, любители искусства даже не поинтересуются, из какой каменоломни прибыли диковинные камешки!

25 декабря

Рождество. Да будет мир – и все такое прочее. Двое голубков таращат глазки друг на друга, будто меня уже и вовсе нет поблизости. Или они думают, что я слеп и глух? Итак, в прошлый четверг из Олбани доставлены сульфат бария и хлористый кальций, а со дня на день из Монреаля пришлют кислоты, катализаторы и аппаратуру. Дело движется – пусть медленно, но верно. Зелье буду готовить в пещере Аллена, что в лесах на нижнем плато; а здесь, в подвале, буду тем временем не таясь настаивать вино. Надобно еще найти и повод угостить их. Хотя чего тут долго думать: влюбленных дурачков легко обдурить. Вот только как заставить Роуз пригубить вина? Она ведь прикидывается, что до него не охоча. Опыты на живых тварях буду проводить там, куда зимой сроду никто не захаживает. Ради отвода глаз нарублю в лесу дров, принесу домой вязанку-другую, чтобы сбить их с толку, – этого вполне хватит.

20 января

Все не так просто, как надеялся поначалу. Многое зависит от точности соотношений. Реактивы из Монреаля доставлены, но придется заказать еще ацетиленовую лампу и весы поточнее. Там, в деревне, уже любопытствуют. Жаль, что почтовое отделение размещается в магазине Стэнвика. Делаю разные варианты смесей и испытываю их на воробьях, которые купаются в луже талой воды перед пещерой. В одних случаях птички погибают, в других – улетают. Какой-то важный момент в приготовлении я явно упустил из виду. Роуз и Уиллер-выскочка, уж конечно, сполна пользуются моим отсутствием… ничего, пускай. Все одно – последнее слово будет за мной.

11 февраля

Получилось наконец! Налил сегодня свежую порцию в лужу – та с каждым днем становится все больше, – и первая же птица, напившись, упала, как подстреленная. Я ее тут же подобрал – окаменела насквозь, до последнего перышка и коготка. Птица как приникла к воде, так и застыла в этой позе: видать, померла, когда растворенное в воде зелье попало ей в желудок. Такого быстрого окаменения я не ожидал. Но для оценки действия на человека опытов с воробьями недостаточно. Нужен экземпляр покрупнее, чтобы не ошибиться в дозе для моих голубков. Пожалуй, сгодится Рекс, пес жены. В следующий раз возьму с собой, а потом скажу, что его загрыз волк. Роуз шибко дорожит своим Рексиком; будет славно, если до финальной расплаты я устрою ей маленький траур. А дневник этот надо подальше от нее держать. Она иногда шарит там, где и не подумаешь.

15 февраля

Уже почти то что надо! Опробовал на Рексе: чудодейственно, и это всего-навсего при двойной дозе! Подлил зелье в скальную лужу, пригласил пса попить. Похоже, Рекс почуял подвох в последний момент: ощетинился, зарычал, но не успел кинуться – закаменел вмиг. Раствор надо было сделать покрепче, а уж для человека доза должна быть и того больше. Кажется, секрет зелья в моих руках; я почти готов заняться этим щенком Уиллером. На вкус отрава, похоже, никак не ощущается, но на всякий случай подправлю ее крепленым вином – тем, что сейчас делаю в доме. Знай я точно, что вещество совершенно безвкусное, так подлил бы его в воду – и не пришлось бы уговаривать Роуз попробовать вина. Я с ними разделаюсь поодиночке: с Уиллером – здесь, у пещеры, с Роуз – там, дома. Закончу готовку крепкого раствора и уберу перед входом в пещеру все подозрительное. Когда сказал Роуз, что Рекса загрыз волк, она заскулила, словно сама собачонкой обернулась, а Уиллер весь расшаркался со своими делаными соболезнованиями.

1 марта

Будь славен, Гатанозоа! Будь могуч, Цаттогва! Наконец-то разделался с угодником чужих жен! Сказал ему, что нашел на пути домой пласт ломкого известняка; тот потрусил следом за мной, как глупый щенок. Вот уж и вправду – простак! Я прихватил с собой зелье, подправленное вином, и когда мы добрались до места, он с радостью согласился глотнуть из моей походной фляжки. Он и глазом не моргнул: залпом выпил все до дна и рухнул как подкошенный. Но он понял, что это я с ним расквитался: я на него так посмотрел, что не понять было просто невозможно. И когда он свалился, по лицу было видно: догадался. Две минуты спустя он весь стал каменный.

Я отволок его в пещеру, а Рекса опять поставил перед входом. Пусть собачья фигура отпугивает народ. Приближается время весенней охоты, а тут еще приехал этот чахоточник Джексон и поселился в хижине за перевалом. Казалось бы, больной, краше в гроб кладут, а все время рыщет по всей округе. Мне ни к чему, чтобы кто-то именно сейчас обнаружил мою лабораторию и склад химикатов! Вернувшись, сказал Роуз, что в деревне Уиллера ждала телеграмма: мол, срочно езжай домой. Не знаю, поверила ли она, но это уже неважно. Для видимости собрал пожитки Уиллера и понес в деревню, объяснив Роуз, что хочу отправить ему вдогонку, а сам выбросил поклажу в пересохший колодец близ заброшенного особняка Рипли. Что ж, пришел черед Роуз!

3 марта

Не смог убедить Роуз выпить хоть немного вина. Надеюсь, что мое зелье достаточно безвкусно, чтобы она не заметила его в воде. Я пытался подмешать его в чай или кофе, но там оно выпадает в осадок, так что этот вариант отпадает. Но если попробовать с водой, то дозу придется уменьшить и рассчитывать на более постепенное действие. Днем ко мне заглянула чета Хьюго – ну и намучился же я, уводя разговор в сторону от отъезда своего жильца. Мы с Роуз говорим, что Уиллера выкликали в Нью-Йорк, но нельзя, чтобы слух разошелся по округе, ибо все деревенские знают, что никакой телеграммы не было и никаким автобусом Уиллер никуда не отправлялся.

Роуз во всей этой истории ведет себя как-то непонятно. Придется затеять с ней ссору и запереть на чердаке. Вот бы заставить ее напиться! Тогда бы все прошло как по маслу.

7 марта

Дуреха не стала пить вино, так что я сначала всыпал ей ремня, а потом оттащил на чердак и там запер. Она никогда не спустится оттуда живой. Даю ей соленый хлеб и соленое мясо, а также кадку со слегка отравленной водой дважды в день. Соленая пища вызовет у нее сильную жажду, и вскоре начнется действие отравы. Мне не нравится то, что она кричит насчет Уиллера, когда я подхожу к двери. Все остальное время она проводит в молчании.

9 марта

Чертовски необычно, как медленно яд действует на Роуз. Мне следует сделать дозу сильнее; возможно, она и не почувствует его среди той соленой еды, которой я кормлю ее. Если даже это не поможет, есть масса других способов покончить с ней. Но мне хочется обстряпать именно этот ловкий план! Нынешним утром сходил в пещеру, там все спокойно. Порой сверху я слышу шаги Роуз; кажется, они становятся все более шаркающими. Зелье определенно действует, но слишком медленно. Оно недостаточно сильное. С этого момента я резко увеличу дозу.

11 марта

Диву даюсь – все еще жива и даже передвигается. Во вторник ночью услыхал, как она возится с окном: пришлось подняться на чердак и отхлестать ее. Стерва выглядит скорее озлобленной, нежели напуганной. Из окна ей наземь ни за что не спрыгнуть без риска шею свернуть, и спуститься не по чему. По ночам мне снятся тяжелые сны: шум ее черепашьего шага действует на нервы. Порою кажется, что она пытается открыть дверной замок.

15 марта

Еще жива, несмотря на все мои увеличенные дозы. Нет, тут дело нечисто. Она теперь редко ходит – больше ползает, и звуки, с которыми ее колени трутся об пол, ужасны. По-прежнему трясет оконные рамы и ковыряется в замке. Если так будет и дальше, придется засечь ее насмерть.

Мне почти все время хочется спать. Может, Роуз меня раскусила? Да, но зелье, судя по всему, пьет. Эта моя сонливость жутко раздражает – видимо, сказывается напряжение. Надо взять паузу от всех забот, немного отдохнуть.

[Дальше сделанная неумелой рукой запись становится неразборчивой и еле заметной, а ниже начинается другая; почерк твердый – похоже, что женский, – с сильным нажимом, что свидетельствует о большом волнении писавшей.]

16 марта, 4 часа пополудни. Добавлено Розой С. Моррис, находящейся при смерти. Пожалуйста, сообщите, что со мной стало, моему отцу, Осборну Ю. Чандлеру, по адресу: улица Рут, дом 2, Маунтин-Топ, штат Нью-Йорк. Я только что прочла все, что написал этот зверь. Так и знала, что именно он убил Артура Уиллера, но не была в этом уверена до тех пор, пока не прочла этот гнусный дневник. Та же участь грозила и мне. Я заметила, что у воды, которую он мне давал, странный вкус, и потому больше первого глотка не пила – все выливала за окно. Но даже тот один глоток наполовину парализовал меня. Могу двигаться, но с большим трудом. Сказывается ужасная жажда, но я старалась как можно меньше есть соленую еду, а потом раздобыла немного воды, поставив брошенные здесь сковородки и посуду под теми местами, где протекала крыша.

Дважды шел сильный дождь. Я думала, этот изверг хочет меня отравить, хотя даже не поняла, что это за яд. То, что он написал о себе и обо мне, – ложь от начала до конца. Мы никогда не были счастливы; я вышла за него, наверное, лишь потому, что он меня околдовал – он это умеет делать. Очевидно, он внушил что-то и моему отцу – неслучайно этого изверга все вокруг ненавидели, боялись и подозревали в дьявольщине. Отец так и сказал о нем когда-то: «Этот тип – самому черту брат». И ведь был прав! Что мне пришлось вытерпеть, будучи его женой, – никто на свете не узнает. Нет, это была не просто жестокость – хотя, видит Бог, ее в нем хватало, и он не раз бил меня ремнем. Нет, то было нечто более ужасное – настолько жуткое, что ныне живущим понять не дано. Дэн был настоящим чудовищем и устраивал всевозможные бесовские игрища, справляя мерзкие обычаи своих предков по материнской линии. Он и меня всячески использовал – не решаюсь обмолвиться об этом. Если отказывалась, он меня избивал. Грех лишения жизни за ним уже тогда водился, я ведь знаю, что однажды он принес в жертву на Грозовом Холме. Порочный насквозь человек! Четыре раза я бежала, но он все время отлавливал меня и избивал до полусмерти. Кроме того, у него была своего рода власть над моим сознанием и даже над волей моего отца.

А что до Артура Уиллера, то мне нечего стыдиться. Да, мы полюбили друг друга, но отношения наши были чисты. С тех пор, как я покинула отцовский дом, он был первым, кто отнесся ко мне по-доброму. Он хотел вырвать меня из лап этого поганца. Артур несколько раз говорил с моим отцом и собирался помочь мне уехать в западные штаты. А потом, когда я разведусь, мы хотели пожениться.

С того самого момента, как Дэн запер меня на чердаке, я решила, что непременно его убью, когда освобожусь. На ночь я всегда приберегала яд, надеясь, что сумею выбраться, подкрасться к нему, когда он спит, и свершить расправу. Поначалу он просыпался, едва я начинала дергать дверной замок и шатать рамы окон, но со временем стал больше уставать и крепче спать. Я легко узнавала по храпу, бодрствует он или нет.

Сегодня ночью он спал так крепко, что не пробудился, даже когда я выломала замок. Мне было тяжело спускаться по лестнице с моим параличом, но я все-таки смогла. Он сидел в кресле и спал. На столе лежал его дневник, рядом горела лампа. В углу висел ремень из сыромятной кожи, которым я была не раз бита; им-то я как можно крепче привязала Дэна к стулу, а шею перетянула так, что в глотку стало можно влить что угодно – не сплюнет.

Он проснулся, когда дело было почти сделано, и, по-моему, сразу понял, что пропал. Стал грозить и проклинать, пытался бубнить какие-то дикарские заклинания, но я заткнула ему рот полотенцем. Увидела дневник, за писанием которого он заснул, прочла. Дрожала от негодования и ужаса – просто в голове не укладывалось, насколько он низок. После этого я три часа подряд высказывала этому дьяволу все что о нем думала: и то, что накопилось за долгие годы моего супружеского рабства, и то, что думаю про его писанные откровения.

Когда я закончила речь, он был уже фиолетовым и, кажется, почти потерял сознание. Тогда я взяла воронку с посудной полки и, проредив кляп, вставила ее ему в рот. Он знал, что я собираюсь делать, но противиться не мог. Я взяла ведро с отравленной водой и без колебаний вылила добрую половину в воронку.

Должно быть, доза была очень большая: почти сразу этот зверь начал коченеть и превращаться в однородную серую глыбу. Через десять минут он окончательно затвердел. Ни за что на свете не прикоснулась бы к нему, но пришлось вынимать воронку изо рта. Жесть звякнула, задев его губы, – ужасный звук! Заставить бы подонка умереть более мучительной и медленной смертью. Но и такой достаточно.

Больше мне добавить нечего. Я наполовину парализована, а после убийства Артура мне и вовсе нет причины жить. Я довершу дело, выпив остаток яда, но сперва положу тетрадь Дэна туда, где ее можно будет без труда найти. Через четверть часа я превращусь в изваяние. Мое единственное желание – быть похороненной рядом со статуей, которая была Артуром, когда ее найдут в той пещере, где ее оставил мой муж. Бедный доверчивый Рекс должен лежать у наших ног. Что до каменного дьявола, привязанного к стулу, – в высшей степени безразлично, как с ним поступят.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ написан летом 1932-го и опубликован в октябре того же года в журнале “Weird Tales” совместно с Хэйзел Хилд. Как и «Из древности», обыгрывает тему превращения живой материи в камень или минерал, но, по воспоминаниям Хилд, в данном случае большая часть текста принадлежала ей. Нет причин не верить такому заявлению – «Каменный человек» написан в более раскованной, чем обычно свойственно прозе Лавкрафта, манере, изобилует диалогической речью, в предфинальный момент фокусируется на проблемах и восприятии женского персонажа.

Пока моря не высохнут до дна

I

Лежа на вершине выветренного отвесного утеса, человек пристально всматривался в долину. Со своей позиции он мог обозревать даже самые дальние дали. Нигде, впрочем, не различалось и малейшего движения – ничто не тревожило пыль равнин и песок давным-давно иссякших русел рек, по которым когда-то мчались бурные потоки молодой Земли. К этому времени, отмеченному завершением длительного пребывания человечества на планете, зелени почти не осталось. За эоны, коим несть числа, засухи и песчаные бури опустошили земли. Деревья и кустарники уступили место скрюченной, низко стелющейся поросли, продержавшейся долго, но все равно в итоге сгинувшей под натиском грубой проволочной травы, созданной причудами свыкшейся со всем эволюции.

Неубывающая жара, по мере того как Землю притягивало все ближе и ближе к солнцу, беспощадно иссушала и губила все и вся. Запустение пришло не сразу – перед капитуляцией жизни минули века отчаянных приспособительных преображений, поначалу коснувшихся людей и медленно изменявших их в угоду неуклонно растущей температуре воздуха. И все же настал день, когда люди больше уже не могли выносить раскаленные города без вреда для себя. Тогда-то и началось последовательное отступление – неторопливое, пока еще планомерное. Города и поселки вблизи экватора, естественно, покидались первыми, однако черед дошел и до прочих. Человек, размякший и изнуренный, более не мог противостоять безжалостно усиливавшемуся зною. Неспешная естественная эволюция – плохой союзник в борьбе, и спасительные изменения попросту не успевали толком сформироваться.

Тем не менее не сразу огромные города на экваторе перешли во власть одних лишь пустынных пауков и скорпионов. Поначалу многие жители бросили все свои силы на разработку теплоотражающих экранов и костюмов, спасавших от жары. Отринув страх, они экранировали от захватнического солнца часть строений и создали миниатюрные безопасные мирки, где даже не возникало надобности в спецкостюмах. Они изобретали невероятно хитроумные устройства, благодаря чему какое-то время могли по-прежнему обитать в приходящих в упадок высотках, надеясь таким образом продержаться на обжитых землях, пока зной не спадет. Многие не верили предупреждениям астрономов и ожидали, что былая благодать умеренного климата возвратится снова. Но однажды подданные Дафа[87], из нового города Нияра, подали сигналы в Юанарио, свою столицу с незапамятных времен, но не получили ответа от горстки ее жителей. Когда разведчики пришли в тысячелетний город из соединенных мостами высоток, то застали там лишь тишину. Даже разложившихся тел не осталось: ящеры-падальщики – весьма проворный народец.

Только тогда люди окончательно признали, что эти города для них отныне потеряны и придется навсегда отказаться от них в пользу природы. Последние заступники пламенеющих земель бросили свое безрассудное бдение на форпостах, и полная тишина воцарилась меж высоких базальтовых стен тысяч опустевших городов. Канули в прошлое суетные людские потоки, людские празднества – и на лике новорожденной пустыни, чья шершавая кожа никогда не знала капель дождя, брошенные дома, фабрики и прочие оставленные постройки смотрелись уродливыми волдырями. Зной все прибывал и прибывал.

Впрочем, многие земли солнечная болезнь временно пощадила. Уже скоро беженцы – те, кто вынес тяготы переправы, – ушли с головой в обустройство на новых местах. Века нового процветания шли, и тени заброшенных городов на экваторе постепенно предавались забвению, обрастали причудливыми легендами. Лишь немногие помнили о том, что седой миф был некогда былью – и покосившиеся высотки стояли ровно, и кактусы не росли прямо на улицах.

Людская природа осталась прежней: были и преступно долгие войны, и мирные времена (к чести новых людей, куда более длительные). Солнце все росло в небе по мере не приостанавливавшегося ни на секунду продвижения Земли к породившему ее вечность назад пылкому горнилу.

Через некоторое время пустынная погибель расползлась за пределы уже центрального пояса. Южный Ярат вытлел в необитаемую пустыню – а вслед за ним и север. В Перрате и Бейлине, этих древних городах, где века застыли в раздумьях, если и возникало какое-то движение, то лишь чешуйчатых форм вроде полозов и саламандр; а вскорости и в Лотоне последним звуком сделалось эхо спорадических обрушений древних шпилей и опутанных сетью трещин куполов.

Размеренно, всеобще и неумолимо продолжалось выселение людей из краев, испокон веку бывших для них родными. Не уберегли ни один клочок земли в пораженном поясе, и человеческий род вновь стал кочевым. Массовое бегство из городов – то была эпическая, колоссальная драма, фабула которой для ее актеров так и осталась нераскрытой. Перемены растянулись не на годы и даже не на века, но на тысячелетия. Потребовались не годы и даже не столетия – миллиарды лет безжалостных изменений. Курс бедствия не изменился – все то же угрюмое, неизбежное и жестокое опустошение.

Сельское хозяйство сошло на нет: планета стала слишком засушлива для кормовых культур. Проблему разрешили посредством искусственных суррогатов, довольно скоро распространившихся повсеместно. И по мере оставления насиженных мест, что помнили великие деяния смертных, вызволяемые переселенцами ценности все мельчали и мельчали. Предметы громаднейшей значимости бросали в мертвых музеях на произвол веков, и в конечном счете наследие прошлого оказалось преданным забвению. Вместе с вероломной жарой наступило и вырождение – как физическое, так и культурное. Люди жили в комфорте и безопасности столь долго, что исход из прежнего окружения обернулся для них тяжким ударом. Происходящее отнюдь не воспринималось флегматично – повергала в ужас одна лишь медлительность событий. Всеобщая деградация и невоздержанность не заставили себя долго ждать; органы власти упразднились, и цивилизация неприкаянно снисходила к первобытному строю.

Когда же спустя сорок девять веков после начала распространения знойной погибели из экваториального пояса все Западное полушарие обезлюдело, хаос стал всеобъемлющим. В заключительных эпизодах этого колоссального, умопомрачительного переселения уже не оставалось и намека на какой-либо порядок и благопристойность. Бок о бок с кочевниками ступали безумие и неистовство, и фанатики заходились воплями о грядущем конце для всех.

Отныне человечество представляло собой жалкие остатки прежних народов и бежало не только от господствующей жары, но и от собственного упадка. Те, кто еще мог, спешили на север и в Антарктику, прочие погрязали в невообразимых вакханалиях, легкомысленно отмахиваясь от надвигавшейся катастрофы. В городе Борлиго устроили массовую казнь новоявленных пророков, так и не дождавшись исполнения их предсказаний. Неверящие считали бегство на север излишним и совершенно не страшились прогнозируемой гибели. Конец всех этих ничтожных и вздорных созданий, замысливших бросить вызов природе, наверняка был ужасен. Однако обугленные, выжженные города хранят молчание.

Все эти события, впрочем, навряд ли достойны упоминания, ибо для размышлений имеются вещи и поважнее, нежели подобное многогранное и затянувшееся крушение сгинувшей цивилизации. На протяжении долгого периода настроение немногочисленных смельчаков, обосновавшихся на чуждых арктических и антарктических берегах – где в ту пору уже царил умеренный климат, прямо как на берегах южного Ярата в давнем прошлом, – было преисполнено унынием. И все же здесь люди получили передышку. Местная почва отличалась плодородностью, позабытые сельские ремесла вновь возродились. Впервые за долгое время появилось скромное, но вполне удовлетворительное воплощение утраченных земель, пускай даже и без огромных толп и величественных строений. Лишь скудные крохи человечества пережили эоны перемен[88] и населили рассеянные деревушки новейшего мира.

Сколько тысячелетий сохранялись благоприятные условия – неизвестно. Солнце не спешило вторгаться в последнее пристанище человечества, и по прошествии многих эпох в тех краях сформировалось племя крепких и сильных людей, утративших не только память, но и миф о старых, невозвратных землях. Сей новый народ не питал к мореплаванию особой страсти и понятия не имел об устройстве летательных аппаратов. Его приспособления были просты до крайности, культура – недалека от дикарской. Тем не менее такой образ жизни их всецело устраивал, и теплый климат они воспринимали как нечто естественное, само собой разумеющееся.

Неприхотливые земледельцы даже не подозревали о тех суровых катаклизмах, что ждали их впереди. Пока поколения сменяли друг друга, воды безбрежного непостижимого океана медленно убывали – все еще увлажняя воздух и сухую почву, но с каждым веком опускаясь все ниже и ниже. Пенящийся прибой по-прежнему ярко вспыхивал на солнце, и водовороты тоже пока еще кружили, однако над водными просторами уже нависал рок осушения. Впрочем, их убыль если и можно было распознать, то только при помощи куда более чувствительных расходомеров, нежели имевшиеся в распоряжении тех племен. Даже догадайся люди об отступлении океана, вряд ли это вызвало бы у них сильную тревогу или великое волнение, ведь потери были такими незначительными, а моря – столь огромными. Лишь с десяток сантиметров за несколько веков – но века шли за веками, сантиметры – за сантиметрами…

В конечном счете океаны на выжженном солнцем земном шаре исчезли, а вода стала редкостью. Человек постепенно расселился по всем арктическим и антарктическим землям, экваториальные же города, равно как и большинство поздних обиталищ, стерлись даже из смутных легенд.

И снова покой был нарушен – из-за скудных запасов воды, отыскиваемой лишь в глубоких пещерах. Однако и там ее было мало, и люди умирали от жажды, странствуя по отдаленным районам. Тем не менее гибельные изменения происходили столь медленно, что каждому новому поколению не верилось в рассказы родителей. У людей в голове не укладывалось, что когда-то жара была слабее, а воды всем хватало; не желали они и внимать предостережениям, что впереди еще более жестокие зной и засуха. И подобных настроений придерживались даже тогда, когда под лютующим солнцем остались задыхаться всего несколько сотен человеческих созданий – жалкая скученная группка вместо всех тех несметных миллионов, что некогда попирали ногами обреченную планету.

А потом сотни незаметно разменялись на десятки – десятки страдальцев, припавших к исчезавшей на глазах пещерной влаге и понимавших, что конец все же есть и он уже близок. Столь узок был ареал обитания землян, что никто из них в жизни не видал мизерных мифических ледников, что сохранились вблизи полюсов, если таковые действительно еще существовали. Впрочем, даже если бы запасы льда и имелись и человек знал бы, где их найти, все равно никому уже было не под силу добраться до них по нетореным дорогам.

Цепная реакция, не поддающаяся должному описанию, приведшая к депопуляции целой планеты, слишком грандиозна для охвата любого, даже самого смелого воображения. Из всех обитателей Земли эпохи благоденствия лишь единицы пророков и безумцев были способны постичь грядущее, уловить видения безмолвных мертвых земель и давным-давно опустевшего океанского ложа. Остальные не верили – как не верили и в тень перемен на планете, и в тень рока на всем людском роде. Ибо человек всегда мнил себя бессмертным хозяином природы.

II[89]

Когда агонии старухи пришел конец, Улл побрел в благоговейном оцепенении меж раскаленных песков. Старуха была страшна как грех, сморщенная и сухая, будто мертвая осина. Ее лицо цветом уподобилось больной желтой траве, шелестевшей на горячем ветру, и она была страшно, преступно стара.

Так не осталось у Улла собеседницы, с которой можно было пошептаться о смутных страхах, поболтать о чем-то невероятном; товарища, чтобы делиться надеждами на помощь из поселений за горами, что упорно не желали себя выдавать. Ему просто не верилось, что в других местах больше никто не живет, ведь Улл был молод и питал какие-то надежды.

Вот уже много лет он только и знал что эту старуху по имени Младдна[90]. Объявилась та на одиннадцатом году его жизни, в день, когда все промысловики отправились на поиски пищи и больше не вернулись. Улл не помнил лица своей матери, знал только, что та умерла. Женщин вообще было мало в их мизерном племени – всего-то три: две старухи и совсем еще девчонка.

Когда стало ясно, что добытчики не возвратятся, великий стон пошел над племенем, и младшенькая покончила с собой, бросившись грудью на остро заточенный сук. Старики отправились рыть для нее неглубокую могилу – единственным инструментом им служили ногти. Улл был один, когда Младдна, уже тогда безобразно древняя, пришла к ним.

Карга опиралась на сучковатую жердь – бесценную реликвию из лесов прошлого, залубеневшую и затертую до блеска за годы блужданий. Она ни словом не обмолвилась, откуда взялась, просто проковыляла в пустую лачугу, пока хоронили самоубийцу. Там она дождалась возвращения двух других женщин, и те приняли ее без вопросов.

Минуло еще какое-то время, и все старцы, включая двух оставшихся женщин, один за другим слегали с хворями. Никого из них Младдна исцелить не смогла. В сравнении с ней, ужасающе древней, старики племени казались еще крепкими, но недуги сгубили их, а не ее. Улл остался наедине с незнакомкой. Он рыдал всю ночь, покуда потерявшая терпение Младдна не сказала ему, что сама умрет, если он не уймет свои стенания. Тогда Улл, вняв ее словам, утих – уж полного-то одиночества ему точно не хотелось.

С тех пор они жили вместе, собирая коренья для пропитания. Гнилые зубы Младдны плохо справлялись с едой такого рода, и Уллу приходилось отдельно разжевывать корни для старухи. Утомительная рутина поисков и монотонная работа челюстями – вот из чего слагалось его детство.

Теперь, в свои девятнадцать лет, он был сильным и крепким, а старухи просто не стало. Причин оставаться не имелось совершенно, так что Улл тут же принял решение отыскать мифические хижины за горами и поселиться с тамошними людьми. Брать с собой в дорогу ему было нечего. Оставив покойницу в лачуге, Улл закрыл за собой дверь, толком даже не зная зачем, ведь животные исчезли в округе вот уже много лет назад. Все еще пребывая в некотором оцепенении и страшась собственной отваги, он долгие часы брел по сухой траве и в конце концов достиг подножья первых холмов. День был в самом разгаре, Улл лез вверх, пока не выбился из сил, и наконец, изможденный, растянулся на склоне и предался раздумьям. Он размышлял об уйме разных вещей, дивился превратностям судьбы, страстно мечтал об обнаружении забытого поселения за горами… так его и сморил сон.

Когда он проснулся, небо уже усеивали звезды, и Улл чувствовал себя отдохнувшим. Теперь, когда солнце на какое-то время скрылось, он продвигался гораздо бодрее. На еду юноша почти не прерывался, задумав проделать путь как можно быстрее, пока отсутствие воды не станет совсем невыносимым. С собой запасов у него не было, поскольку последние люди держались одного места и не испытывали надобности уносить куда-либо драгоценную влагу, так что сосудов попросту не изготовляли. Улл надеялся достичь своей цели в течение суток, с тем избежав жажды, вот он и спешил в свете ярких звезд теплой ночи, то срываясь на бег, то переходя на трусцу.

Улл держал такой темп до самого восхода, но его по-прежнему окружали невысокие холмы, а три массивных горных пика все еще маячили впереди. В их тени он снова немного отдохнул, потом все утро продолжал восхождение – и в середине дня одолел первый пик, где и расположился на время и принялся разглядывать местность перед следующей грядой.

…Лежа на вершине выветренного отвесного утеса, человек пристально всматривался в долину. Со своей позиции он мог обозревать даже самые дальние дали. Нигде, впрочем, не различалось и малейшего движения – ничто не тревожило пыль равнин и песок давным-давно иссякших русел рек, по которым когда-то мчались бурные потоки молодой Земли…

Наступила вторая ночь, заставшая Улла среди скалистых пиков, – долина и место его предыдущего отдыха остались далеко позади. Он уже почти перевалил через вторую гряду, но все равно торопился. В тот день его обуяла жажда, и он горько раскаялся в проявленном безрассудстве. И все же не мог Улл остаться в той хижине с мертвой старухой, в полном одиночестве среди пустынь. Убедив себя в правильности избранного пути, он продолжил идти – выбиваясь из сил, но не сдаваясь.

И вот лишь несколько шагов отделяли его от расщелины в отвесной скале, откуда открывался вид на земли за горным хребтом. Улл обессиленно ковылял по каменьям, раз за разом спотыкаясь и ушибаясь. Она была уже почти перед ним – земля, где, по слухам, еще оставались люди. Земля, о которой в детстве он слышал столько легенд. Путь был долог, но и цель того стоила. Вид Уллу заслоняла глыба огромных размеров, и он нетерпеливо вскарабкался на валун. Наконец-то в лучах заходящего светила он мог лицезреть желанную цель! Жажда и ноющие мышцы враз позабылись, стоило ему с ликованием приметить кучку строений у самого основания скалистого склона в отдалении.

Отдыхать Улл не стал. Вид впереди дал ему сил кое-как пробежать, проковылять, а под конец и проползти оставшиеся полмили. Ему даже чудилось, будто меж убогих лачуг мелькают фигуры. Солнце почти село – ненавистное смертоносное солнце, враг человека. Деталей было не разобрать, но до строений оставалось уже совсем чуть-чуть.

Они оказались очень старыми – как-никак, в безветренной сухости умирающего мира глиняные кирпичи сохранялись в целостности невообразимо долго. Менялось вообще мало что, за исключением живого – травы да последних людей.

Перед Уллом качалась на грубо вытесанных колышках открытая дверь. До смерти уставший, в меркнувшем свете он ввалился внутрь, жадно выискивая желанные лица.

Мгновение спустя он обрушился наземь, плача навзрыд. За единственным в хижине столом восседал высушенный временем человеческий скелет.

III

Через какое-то время Улл поднялся – на грани помешательства от жажды, вне себя от нестерпимой боли и величайшего разочарования, какое только может выпасть на долю смертного. Стало быть, он – последнее живое существо на земном шаре. Ему в наследство досталась вся планета… все ее пространства – и всё равным образом абсолютно бесполезно для него. Улл с усилием выпрямился, стараясь не смотреть на тускло белевшие в лунном свете кости, и выбрался наружу. В поисках воды он стал бродить по пустынной деревушке, изучая давно обезлюдевшее место, превращенное неподвижным воздухом в сущий призрак. Здесь было чье-то жилье, там – примитивная мастерская, где изготавливали всякую утварь. Вот только в глиняных сосудах лежала лишь пыль, и нигде не было ни капли влаги утолить мучительную жажду.

И вдруг в центре деревушки Улл увидал колодец.

Ему сразу стало понятно, что это, – о подобных вещах рассказывала Младдна. Радость шевельнулась в нем, и он нетвердо доковылял до сооружения и перегнулся через горловину. Наконец-то его поиски увенчались успехом: взору его предстала вода – илистая, застойная, буквально на самом дне, но все же вода.

Издав стон раненого зверя, Улл принялся нашаривать цепь с ведерком. Внезапно рука его сорвалась со склизкого края, и он повалился грудью на кромку горловины. Один момент тело его сохраняло равновесие, а затем – беззвучно рухнуло в черное жерло.

Мутный мелкий водоем отозвался лишь тихим всплеском, когда Улл врезался в какой-то притопленный камень, вечность назад выпавший из кладки массивной стены. А потом на потревоженном дне колодца вновь воцарилась тишина.

И вот теперь Земля окончательно умерла. Ее последний жалкий наследник погиб. Все кишевшие миллиарды, неспешные эоны, все человеческие империи и цивилизации свелись к этой злосчастной скорчившейся фигуре, и какой же колоссальной бессмыслицей все это обернулось! Теперь-то поистине настал конец и апогей всех трудов человечества, да какой чудовищный, какой невообразимый апогей – разве могли представить подобное беспечные абдеритяне[91] былых зажиточных дней?

Никогда снова планете не знавать громоподобного топота многомиллионных толп – и даже ползания ящериц и жужжания насекомых, ведь и они сгинули. Так настало царство бессочных побегов да бесконечных полей проволочной травы. Земля в безмолвии своем уподобилась хладной и невозмутимой спутнице – Луне.

Но звезды бормочут о том, что в каком-то далеком, необозримом будущем цикл возобновится. Тривиальный конец первого цикла ничего не изменил – все так же Вселенная обновляется, изменяется, порождает новые солнца и гасит безнадежно старые. Род людской – столь малый штрих, крупица краски на циклопическом полотне; он тихо и кропотливо эволюционировал, выстраивал свой быт, но вот исчез – и будто его и не было.

Но когда первые смертоносные лучи встающего солнца пролегли через долину, свет все-таки нашел свой путь к усталому лицу мертвого человека, лежавшего на дне колодца в луже мутной воды.

Перевод Дениса Попова

Примечание

Рассказ в соавторстве с Робертом Барлоу закончен в январе 1935 года, впервые опубликован в “The Californian”, вып. 3, № 1 (лето 1935-го); с. 3–7. Название рассказа – прямая цитата из песни шотландского поэта и фольклориста Роберта Бёрнса (1759–1796) «Красная, красная роза» (A Red, Red Rose, 1794), в переводе С. Я. Маршака – «Любовь»: «Сильнее красоты твоей // Моя любовь одна. // Она с тобой, пока моря // Не высохнут до дна». В начале девятнадцатого века широкую известность обрела версия песни на фольклорный мотив, и ее популярность сохранялась на протяжении довольно долгого времени, так что для англоязычных читателей рассказа – по крайней мере, в лавкрафтовскую эпоху – название отдавало некоторым цинизмом (к слову, российский читатель может быть знаком с версией песни на слова Маршака и музыку В. Я. Шаинского).

Приложение

История и хронология «Некрономикона»

В оригинале труд озаглавлен «Аль-Азиф», где «азиф» – слово, обозначавшее у арабов ночные звуки (издаваемые насекомыми), которые принимались ими за вой демонов.

Написан Абдуллой Аль-Хазредом, опальным юродивым поэтом из Саны, что в Йемене, согласно имеющимся сведениям, жившим и творившим во времена правления халифов Омейядов, VIII в. Аль-Хазред посетил развалины Вавилона и загадочные катакомбы Мемфиса, десять лет провел затворником в огромной пустыне на юге Аравии, именуемой Руб-эль-Хали, «Пустота», у домусульманских арабов – или Дахна, «Багровая», у современных. По преданиям, пустыня эта населена злыми духами-охранителями и смертоносными чудовищами, и отважившиеся проникнуть туда рассказывают о множестве поразительных и невероятных чудес. В последние годы своей жизни Аль-Хазред обосновался в Дамаске, где и написал «Некрономикон» («Аль-Азиф»), и о его смерти – или исчезновении – в 738 г. ходят жуткие и противоречивые толки. Как сообщает Ибн Халликан (биограф, XII в.), поэт был на глазах у толпы схвачен «чудовищем-невидимкой» и «омерзительным образом» пожран прямо на глазах у застывших от ужаса очевидцев. Безумие Абдуллы Аль-Хазреда стало легендарной чертой – он утверждал, будто посетил мифический Ирем, Город Столпов, и в руинах некоего заброшенного безымянного города обнаружил ошеломительные летописи и тайны расы, превосходившей возрастом человеческую. В действительности Аль-Хазред был не более чем вольнодумцем-мусульманином, поклонявшимся неведомым божествам, которых называл Йог-Сотот и Ктулху.

В 950 г. «Аль-Азиф», уже обретший широкое, хотя и подпольное хождение среди алхимиков и оккультистов той эпохи, был тайно переведен на греческий язык Феодором Филитом из Константинополя, под названием «Некрономикон». На протяжении целого столетия книга побуждала исследователей определенного склада к ужасающим экспериментам, пока не была запрещена и предана огню патриархом Михаилом. После этого о ней ходили лишь тайные слухи, однако позже, в Средние века (1228 г.), Оле Ворм выполнил перевод «Некрономикона» на латинский язык, и данная латинская версия была напечатана дважды: сначала готическим шрифтом в XV в. (по-видимому, в Германии), затем в XVII в. (вероятно, в Испании). Поскольку оба издания не содержали каких-либо идентифицирующих клейм, время и место их печати определены по типографским особенностям.

«Некрономикон» – как латинская, так и греческая его версия – был запрещен в 1232 г. папой Григорием IX непосредственно после перевода на латынь – что, собственно, и привлекло внимание к сочинению. Арабский же оригинал считался утраченным еще во времена Ворма, как указывается в его предисловии, в то время как после сожжения библиотеки некоего жителя Салема в 1692 г. бесследно исчез и греческий вариант, напечатанный в Италии в период между 1500 и 1550 гг. Английский перевод доктора Ди никогда не издавался и существует лишь в разрозненных фрагментах, уцелевших от оригинальной рукописи. Из ныне существующих латинских версий одна (XV в.), как известно, находится под надежной охраной в Британском музее, в то время как другая (XVII в.) хранится в Национальной библиотеке в Париже. Изданиями XVII в. также располагают библиотеки Уайденера Гарвардского университета, Мискатоникского университета в Аркхеме, Университета Буэнос-Айреса. Наверняка нелегально существует и множество других экземпляров – например, согласно упорно циркулирующим слухам, один из них, датируемый XV в., входит в коллекцию небезызвестного американского нувориша. Также поговаривают о греческой версии XVI века, сохранившейся в семье Пикманов из Салема, но если таковая действительно уцелела до наших времен, то исчезла вместе с художником Р. А. Пикманом, пропавшим без вести в начале 1926 г. Книга строжайше запрещена властями большинства стран и официальными церквями всех вероисповеданий. Чтение «Некрономикона» приводит к ужасным последствиям. Из слухов об этой книге (из которых широкой общественности известны весьма немногие) писатель Р. У. Чамберс и почерпнул, возможно, идею романа «Король в Желтом».

Хронология

730 г. (ориентировочно) – «Аль-Азиф» написан Абдуллой Аль-Хазредом в Дамаске;

950 г. – переведен на греческий Феодором Филитом как «Некрономикон»;

1050 г. – предан огню патриархом Михаилом (греческая версия), арабская версия уже считается утерянной;

1228 г. – Оле Ворм переводит греческую версию на латынь;

1232 г. – латинское (и греческое) издание запрещено папой Григорием IX;

XIV в. – напечатан готическим шрифтом (Германия);

XV в. – в Италии издана греческая версия;

XVI в. – в Испании переиздана латинская версия.

Перевод Дениса Попова

От переводчика: История «Истории “Некрономикона”»

«Некрономикон»… Это название уже стало едва ли не нарицательным, и не исключено, что знакомо оно даже большему количеству людей, нежели имя самого Лавкрафта, его создателя, – случай, аналогичный тому, что имел место с чудовищем Франкенштейна, затмившим собственную создательницу Мэри Шелли. Ныне «Некрономикон» – признанный и самостоятельный объект поп-культуры, причем, при всей своей сверхъестественности, куда более естественный, нежели тот же голем Шелли, или инопланетный корабль, или машина времени, ведь книга сама по себе естественна, даже очень древняя, даже если это загадочный гримуар со зловещими иллюстрациями. Вот только «Некрономикон» – не просто книга. Быть может, по своей сути это и вовсе не книга – не печатное (или рукописное) издание, но архетип, элемент коллективного бессознательного: нечто, наделяющее сверхчеловеческими возможностями, вместе с тем – крайне опасное для его обладателя и окружающих, дар с «той стороны», вроде волшебного кольца или меча-кладенца.

Раз уж «Некрономикон» – архетип, нет ничего удивительного и в его происхождении, которое Лавкрафт описывает в датированном концом февраля 1937 г. письме Гарри О. Фишеру (Harry O. Fisher) следующим образом: «Название «Некрономикон» (νεκρός – некрос, труп; νόμος – номос, закон, εἰκών – эйкон, образ (или картина) Закона Мертвых) привиделось мне во сне, хотя его этимология и представляется безупречно продуманной» (Selected Letters V (1934–1937), by H. P. Lovecraft, edited by August Derleth and James Turner, Sauk City, WI: Arkham House Publishers, Inc., 1976; p. 418). Таким образом, явленная во сне лавкрафтовская волшебная книга проповедует «закон мертвых» – и это отнюдь не невинная древнеегипетская Книга мертвых. Это очень опасное сочинение, о чем писатель неустанно повторяет в своих произведениях. И вполне естественно, что власти, как церковные, так и светские, налагают на «Некрономикон» запрет и уничтожают его, как это сообщается в очерке об истории этого нечестивого труда. Потому что, сколько бы хороших и добрых книг ни противостояло «Некрономикону», на здравомыслие и совесть человека лучше не полагаться – как и в случае с наркотическими веществами.

Разумеется, в плане литературного изобретения подобного произведения – зловещего, опасного, подвергаемого гонениям и предаваемого огню – Лавкрафт вовсе не является пионером. В «Истории и хронологии «Некрономикона»» он открыто называет одного своего очевидного предшественника – американского художника и писателя Р. У. Чамберса (Robert William Chambers, 1865–1933), с его сборником рассказов (а вовсе не романом, как ошибочно указано в очерке) «Король в Желтом» (The King in Yellow, 1895). Так называется загадочная пьеса, сводящая с ума своих читателей, и она столь преуспевает в распространении безумия, что, вопреки всем запретам, миру из-за нее угрожает серьезная опасность. Помимо столь красноречивого описания, явные параллели между «Некрономиконом» и «Королем в Желтом» позволяет провести и обилие таинственных и зловещих имен и событий, весьма туманно подаваемых Чамберсом. Тем не менее говорить здесь о непосредственном вдохновении навряд ли приходится. Дело в том, что Лавкрафт ознакомился с «Королем в Желтом» лишь в 1927 г. (см. An H. P. Lovecraft Encyclopedia, by S. T. Joshi and David E. Schultz, Westport, CT: Greenwood Press, 2001; p. 38), в то время как «Некрономикону» он впервые отвел сюжетную роль еще за несколько лет до этого: в рассказе «Пес» (The Hound, сентябрь 1922 г.; здесь и далее для произведений Лавкрафта указывается время написания, а не первой публикации) фигурирует «запрещенный «Некрономикон» юродивого араба Абдуллы Аль-Хазреда», а его автор описывается как «старый араб-демонолог». Так что в законченном пять лет спустя очерке Лавкрафт попросту выворачивает наизнанку временную и (саму собой напрашивающуюся) причинно-следственную связь между вымышленными книгами, указывая, будто именно его выдумка послужила источником вдохновения для Чамберса. Через несколько лет Лавкрафт эпизодически упомянул изобретенные Чамберсом Желтый знак и озеро Хали в повести «Шепчущий из тьмы», однако других явных отсылок к трудам предшественника в его мифологии не имеется. Что, пожалуй, вполне закономерно: лавкрафтовская вселенная для «Короля в Желтом» слишком опасна, да и не тот перед нами писатель, чтобы следовать проторенными тропами. К тому же по части вымышленных книг он еще до «Некрономикона» обладал некоторым опытом. Первыми в его библиотеку несуществующих письменных и печатных артефактов (не будем забывать, что данный термин не подразумевает творение исключительно человека) были внесены Пнакотикские манускрипты (“Pnakotic Manuscripts” – «манускрипты, происходящие из Пнакотиса»), впервые упомянутые в рассказе «Полярная звезда» (1918) и впоследствии неоднократно появлявшиеся в других его работах. При сопоставлении с «Некрономиконом» документ сей как будто и не столь зловещий: «…Пнакотикские манускрипты, якобы созданные еще до становления человеческой расы, и чудовищный “Некрономикон” опального юродивого араба Абдуллы Аль-Хазреда…» (см. «Из древности»). С другой стороны, в повести «За гранью времен» манускрипты все-таки «ужасающие» (англ. frightful). Как бы то ни было, они столь загадочны, что, похоже, у властей попросту не возникало надобности запрещать их.

Но вернемся к исходному материалу. Очерк «История и хронология «Некрономикона»» написан Лавкрафтом в 1927 году. При его жизни это весьма короткое произведение не печаталось; впервые было издано через год после его смерти отдельной брошюрой в четыре страницы – попросту говоря, на сложенном пополам листке бумаги стандартного формата, – тиражом 80 экземпляров (A History of the Necronomicon, by H. P. Lovecraft, Oakman, AL: Wilson H. Shepherd (The Rebel Press), November 1938).

Уиллис Коновер, джазовый продюсер и радиоведущий (1920–1996) в своей книге «Последние годы жизни Лавкрафта» (Lovecraft At Last, by H. P. Lovecraft and Willis Conover, Carrollton Clark Publishing, 1975; pp. 102–103), содержащей его переписку с Лавкрафтом (в 1936–1937 гг. Коновер издал три номера любительского журнала “Science Fantasy Correspondent”), впервые опубликовал факсимиле рукописи очерка, ознакомиться с которым в настоящее время можно на сайте Библиотеки Брауновского музея. Окончательный вариант в целях экономии бумаги написан на лицевой и задней сторонах письма (от 27 апреля 1927 г.) Лавкрафту от Уильяма Л. Брайанта (William L. Bryant, директор провиденсского Паркового музея естественной истории), да еще и весьма далеким от каллиграфического почерком. Ничего, что навевало бы благоговейный трепет, – но кто сказал, что сверхъестественное не может корениться в обыденном? Словно бы в подтверждение этого, в верхнем правом углу рукописи стоит надпись: «Куратору Склепов Йох-Вомбиса, с наилучшими пожеланиями от фабрикатора». Посвящение адресовано (как это предполагается в “Necronomicon Files: The Truth Behind Lovecraft's Legend”, by Daniel Harms, John Wisdom Gonce, Weiser Books, Boston, 2003; p. 331) Роберту Х. Барлоу (Robert Hayward Barlow, 1918–1951, писатель, антрополог и историк), чей довольно хаотичный архив любимых авторов друзьями в шутку и назывался «Склепами Йох-Вомбиса», в честь одноименного рассказа К. Э. Смита (1932). В «склепах», однако, оригинальный документ (существовавший в единственном экземпляре!) не затерялся, а продолжал циркулировать среди друзей Лавкрафта по переписке, коих было великое множество – столь великое, что Уиллис Коновер получил его лишь спустя девять лет после написания. Изначальный и еще более скромный по объему набросок «Истории и хронологии «Некрономикона»» содержится в кратком письме Лавкрафта поэту и писателю Кларку Эштону Смиту (1893–1961) от 27 ноября 1927 г. (опубликовано в Selected Letters II (1925–1929), by H. P. Lovecraft, edited by August Derleth and Donald Wandrei, Sauk City, WI: Arkham House Publishers, Inc., 1968; p. 201):

«Уважаемый КЭС! Этой осенью у меня не было возможности создать что-либо новое, но я рассортировал заметки и наброски для будущих рассказов ужасов. В частности, я отредактировал некоторые сведения о прославленном и запрещенном “Некрономиконе” юродивого араба Абдуллы Аль-Хазреда! Насколько известно, черное писание вышло из-под пера уроженца Саны, что в Йемене, жившего и творившего в VII веке, совершившего множество таинственных паломничеств в руины Вавилона, катакомбы Мемфиса и населенные демонами нехоженые края гигантской южной пустыни Аравии – Руб-эль-Хали, где Абдулла якобы обнаружил записи существ более древних, нежели человечество, и разучил обряды поклонения Йог-Сототу и Ктулху. Книга была написана им уже в старости, которую араб провел в Дамаске, и в оригинале она называлась “Аль-Азиф” (см. примечания Хенли к “Ватеку”) – так звались странные ночные песни цикад, которые арабы принимали за вой демонов. Аль-Хазред погиб (или же пропал без вести) при ужасных обстоятельствах в 738 г. В 950 г. византиец Феодор Филит перевел “Аль-Азиф” на греческий, под названием “Некрономикон”, и спустя век книгу предали огню по распоряжению константинопольского патриарха Михаила. В 1228 г. Оле Ворм перевел ее на латынь, а в 1232 г. папа Григорий IX занес сочинение в “Index expurgatorius”. Арабский оригинал был утрачен еще до времен Оле, последний же известный греческий экземпляр сгинул в Салеме в 1692 г. Книгу печатали в XV, XVI и XVII веках, однако с тех пор сохранилось лишь незначительное количество экземпляров. В чьем бы распоряжении ни находился “Некрономикон”, его строжайше охраняют ради всеобщего благополучия и здравомыслия. Как-то один человек прочитал экземпляр, хранящийся в библиотеке Мискатоникского университета в Аркхеме, от начала до конца – и с безумным взором убежал в холмы… Но это уже совсем другая история! С наилучшими пожеланиями от всех местных ифритов и джиннов – ваш покорный слуга, ГФЛ».

Как видно, некоторые детали из данной заготовки в итоговый вариант «Истории и хронологии “Некрономикона”» не вошли. Очевидно, энциклопедический стиль очерка не позволил Лавкрафту упомянуть источник слова «азиф» – а именно комментарии к «Халифу Ватеку», псевдоарабской сказке Уильяма Бекфорда (1760–1844). Написанная на французском языке в 1782 г., повесть впервые была опубликована четырьмя годами позже на английском в переводе Сэмюэла Хенли (1740–1815), который также снабдил издание многочисленными и весьма пространными комментариями. Поясняя пассаж «Добрые мусульмане вообразили, будто слышат зловещее жужжание ночных насекомых, предвещающее дурное» (Vathek, An Arabian Tale, by William Beckford, Esq., London: William Tegg, 1868; p. 46), Хенли среди прочего цитирует Библию («Не убоишься ужасов в ночи», Пс. 90:5), упоминает Вельзевула, «Владыку мух» и далее сообщает, что «ночной звук, называемый арабами “азиф”, принимался ими за вой демонов». Отказался Лавкрафт и от упоминания “Index expurgatorius”, являющегося вовсе не ватиканским списком запрещенных книг, как писатель, очевидно, поначалу полагал, но списком исправлений в книгах, которые необходимо было проделать для получения разрешения на публикацию. Да и появились подобные списки лишь в XVI в., равно как и “Index librorum prohibitorum” – настоящие перечни запретов. Несомненно, узнав об ошибке, писатель поспешил устранить фактологическое несоответствие в тексте.

Подражание энциклопедической статье, увы, не избавило материал от грубых ошибок и в окончательном варианте: в «Хронологии» века печатных изданий «Некрономикона» в Германии, Италии и Испании не соответствуют указанным в самом тексте, разнясь с ними на один век. Касательно итальянского издания можно было бы предположить, что Лавкрафт просто-напросто машинально указал век по первым двум цифрам года, не приплюсовав положенной единицы, но против версии о подобной вопиющей небрежности говорит то обстоятельство, что в самом очерке, при упоминании принадлежащего семье Пикманов печатного издания греческого перевода, писатель выражает «период между 1500 и 1550 годами» как XVI век совершенно правильно.

Каковым бы ни являлось объяснение указанного нелепого недочета, базовой принято считать хронологию, выстроенную непосредственно в очерке. Впрочем, расходящиеся с ней даты издания «Некрономикона» встречаются и в других источниках, примером чего является письмо Лавкрафта редакторам любительского журнала “The Planeteer” Джеймсу Блишу и Уильяму Миллеру, датированное 13 мая 1936 г., где говорится: «Это вам повезло, что удалось сохранить экземпляры дьявольского и омерзительного “Некрономикона”. Являются ли они латинскими версиями, напечатанными в Германии в XV веке, или греческой версией, изданной в Италии в 1567 г., или же испанским переводом за 1623-й? Или, быть может, эти экземпляры представляют собой совершенно иные издания?» (Selected Letters II (1925–1929), by H. P. Lovecraft, edited by August Derleth and Donald Wandrei, Sauk City, WI: Arkham House Publishers, Inc., 1968; p. 307). Здесь, как видно, Лавкрафт противоречит собственной датировке итальянского издания, в то время как испанское и вовсе называет переводом. Скорее всего, он попросту запутался в своих же хитросплетениях истории «Некрономикона».

Точно так же Лавкрафт промахивается на век и при ссылке на Ибн Халликана, действительно существовавшего арабского калия и автора биографического словаря, но жившего в 1211–1282 гг., и причина здесь явно не в имевшихся на то время источниках информации. А в случае датского медика и натуралиста Оле Ворма (Ole Worm, в оригинале Лавкрафт употребляет латинизированную форму его имени, Olaus Wormius) ошибка и вовсе составляет четыре века: ученый жил в 1588–1654 гг. С. Т. Джоши, литературный критик, один из наиболее авторитетных исследователей жизни и творчества Лавкрафта, предполагает (в “Lovecraft, Regner Lodbrog, and Olaus Wormius”, by S. T. Joshi, Crypt of Cthulhu #89 (vol. 14, no. 2), Necronomicon Press, Eastertide 1995; pp. 3–7), что данное недоразумение возникло вследствие неправильного толкования Лавкрафтом сведений, приведенных шотландским священником и писателем Хью Блэром (Hugh Blair, 1718–1800) в его «Критическом трактате о стихотворениях Оссиана» (1763).

Другой переводчик «Некрономикона», Феодор Филит, – лишь плод писательского воображения. Равно как и, разумеется, гипотетический обладатель печатного издания трудов константинопольца, бостонский художник Ричард Аптон Пикман, ко времени окончательного формирования «Истории и хронологии…» уже представленный в рассказе «Модель Пикмана» и повести «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата». Но вот династия халифов Омейядов (правивших в 661–750 гг.), Михаил Керуларий (ок. 1000–1059), константинопольский патриарх в 1043–1058 гг., и Григорий IX (ок. 1170–1241), папа римский с 1227 г. и вплоть до своей смерти, – реальные исторические лица, и связанные с ними даты в хронологии «Некрономикона» не противоречат периодам их деятельности. В статье «Аравия» девятого издания «Британской энциклопедии» (1875–1889), которым и владел Лавкрафт (см. H. P. Lovecraft: A Life, by S. T. Joshi, West Warwick, RI: Necronomicon Press, 2004; p. 367), Омейядам приписывалось дозволение свободы самовыражения, что, надо полагать, и уберегло Аль-Хазреда от побиения камнями или иной казни, полагавшейся неверным и богохульникам. Примечателен и тот факт, что за год до вымышленного запрета вымышленной книги Григорий IX официально учредил папскую инквизицию – наверняка Лавкрафт счел данное событие уместной отправной точкой для своих криптоисторических построений. В продолжение темы истории как точной науки – если в 1692 г. в Салеме преднамеренно и не сжигали библиотек (и чего бы то ни было вообще), год этот выдался жутким для жителей города в силу так называемой «охоты на ведьм» – исторического, культурного и оккультного феномена, который Лавкрафт просто не мог обойти вниманием. Что до других перечисленных в очерке книгохранилищ, все они реальны – за исключением, разумеется, библиотеки Мискатоникского университета.

Ситуация же с автором одиозного сочинения, Абдуллой Аль-Хазредом, заключает в себе некоторый подвох: в определенном смысле можно утверждать, что его личность… тоже реальна. Вот что в письме от 26 января 1921 г. Лавкрафт сообщает о происхождении этого имени своему другу, писателю Фрэнку Белнэпу Лонгу (1903–1994): «…Абдулла Аль-Хазред – это псевдоним, который я придумал себе в возрасте пяти лет, когда сходил с ума по «Тысяче и одной ночи»» (Selected Letters I (1911–1924), by H. P. Lovecraft, edited by August Derleth and Donald Wandrei, Sauk City, WI: Arkham House Publishers, Inc., 1965; p. 122). В дальнейшем Лавкрафт делился данным биографическим фактом и с другими друзьями по переписке. Вполне закономерно, что для имени сочинителя «Некрономикона» писатель выбрал собственный псевдоним, пускай и детский и грамматически совершенно неверный.

Упоминает же «юродивого араба» в письме Лонгу Лавкрафт по той причине, что в данном послании он рассуждает о своем рассказе «Безымянный город» (1921), в котором Аль-Хазред и был им впервые выведен как литературный персонаж. Потому неудивительно, что «безымянный город», своего рода парафраз упоминаемого в Коране Ирема (Ирама) Многоколонного, через несколько лет появился и в очерке.

Продолжая речь о Фрэнке Б. Лонге, нельзя не затронуть и его косвенное участие в формировании окончательной версии «Истории и хронологии»: именно благодаря ему в эссе фигурирует английский перевод Джона Ди (1527–1609), математика и астронома, более известного своими алхимическими и оккультными изысканиями. Эпиграфом к своему рассказу «Пожиратели пространства» (The Space Eaters, 1928) Лонг поставил «цитату» из «Некрономикона» Джона Ди: «Крест – отнюдь не пассивное средство. Сей символ защищает чистоту души, и он часто возникал в воздухе над нашими шабашами, приводя в смятение и рассеивая силы Тьмы». Лавкрафт счел долгом откликнуться на выдумку друга и дополнил рукопись «фактом» о еще одном переводе зловещего гримуара, и на упоминавшемся выше факсимиле можно разглядеть, что предложение о докторе Ди вписано карандашом между строк. Но и это еще не все: в лавкрафтовском рассказе «Ужас Данвича» сюжет как раз и построен на лонговском изобретении: «Вильбур, положив перед собой две книги, тщательно сличал тексты. Он искал недостающие фрагменты – определенные отрывки, которые могли бы возместить страницу 751 из его неполноценного тома, унаследованного от деда». Тем не менее здесь подразумевается печатное издание, в то время как в очерке четко указано, что английская версия существует лишь в рукописных фрагментах. Быть может, Лавкрафт решил таким образом внести разнообразие в список имеющих хождение версий сочинения Аль-Хазреда.

Уместно отметить еще одно позднее дополнение в «Истории и хронологии «Некрономикона»». В некоторых ее публикациях (например, от издательства «Саймон энд Шустер») в третьем абзаце текста, после сообщения об утрате арабского оригинала еще до времен Ворма, в скобках приводится замечание: «имеется, впрочем, несколько расплывчатое свидетельство о таинственном экземпляре, появившемся в Сан-Франциско в нынешнем столетии, впоследствии погибшем в огне». Данная ремарка объясняется Лавкрафтом в письме (1935) Ричарду Ф. Сирайту (1902–1975): «В одном отношении данную «историю» необходимо доработать: в «Возвращении колдуна», напечатанном три года назад в «Стрэйндж тэйлз», рассказывается об арабской версии, сохранившейся до наших дней». Строго говоря, в рассказе К. Э. Смита (The Return of the Sorcerer, 1931) действие происходит в Окленде, но до Сан-Франциско от него совсем недалеко, да и «доработка» очерка демонстрирует не столько точность Лавкрафта, сколько его доброжелательность – рассказ Смита объективно являет собой лишь слабую имитацию лавкрафтовских работ.

Таким образом, «Историю и хронологию «Некрономикона»» отчасти можно считать и коллективным произведением. Как уже упоминалось, «Некрономикон» служил источником вдохновения для друзей-коллег Лавкрафта, причем они не только использовали этот вымысел в сюжетах своих произведений, но и изобретали по его образцу собственные зловещие книги. Достаточно назвать хотя бы “Unaussprechlichen Kulten” Роберта Говарда, «Книгу Эйбона» К. Э. Смита, “De Vermis Mysteriis” Роберта Блоха. За несколько десятилетий подобная преемственность внесла определенную лепту в завоевание уже покойным писателем успеха и среди широкой публики. Несомненно, в какой-то мере Лавкрафт обязан своему триумфальному возвращению придуманной им же зловещей книге – выражающей, не стоит забывать, «закон мертвых». Как минимум некоторые читатели, прознав про запрещенный гримуар, начинали интересоваться и его автором – вполне естественный процесс, без всякой мистики. А может, впрочем, и с мистикой – но это уже «совсем другая история».

Денис Попов

Примечания

1

«Из ничего ничто не происходит» (лат.). Наш эквивалент – «Нет дыма без огня». (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

«Фольклорист Уилмарт» – эрудит, чьи познания «сосредоточены в области, крайне далекой от приятного», – упоминается также в повести «Хребты безумия». Судя по всему, это один и тот же персонаж.

3

Катуллос – волшебник из Лемурии, герой рассказа Роберта Говарда «Лик черепа» (англ. Skull Face). Один из читателей спросил Говарда в письме: «Что, если Катуллос произошел от Ктулху?» Говард написал об этом в письме Лавкрафту, и тому эта мысль понравилась. Лавкрафт ответил, что, возможно, использует идею в будущих историях. В рассказе «Зов Ктулху» упоминается книга Уильяма Скотта-Эллиота «Атлантида и потерянная Лемурия», что косвенно говорит в пользу этой версии.

4

См. соотв. примечание к рассказу «Дневник Алонсо Тайпера».

5

Вымышленный город, упоминающийся в одноименном рассказе Эдварда Дансени.

6

Железнодорожное сообщение между этими населенными пунктами действительно существует, равно как и все перечисленные здесь города, что делает возможной более точную локализацию вымышленного города Аркхем, средоточия оккультных сил Новой Англии: к северу от Бостона в округе Эссекс, штат Массачусетс. Известно, что Лавкрафт изменил изначальное местоположение Аркхема, поскольку решил, что долина Куаббин (англ. Quabbin) была затоплена под водохранилище, созданное для снабжения Бостона пресной водой, – что упомянуто в рассказе «Сияние извне» (см. том «Зов Ктулху» серии «Хроники Некрономикона»). Реальным прототипом Аркхема, вероятно, послужил г. Салем, известный своими процессами над ведьмами.

7

Уклад жизни (лат.).

8

В оригинале – mr. Noyes, т. е. “no yes”, отчетливое «нет-да», указывающее на фиктивность имени.

9

Автомобильные номера, выпущенные в Массачусетсе в 1928 году, кроме обычных буквенных и цифровых обозначений включали изображение «священной трески» – символа штата.

10

Джованни Антонио Бацци (1477–1549) – итальянский художник сиенской школы живописи, ученик Леонардо да Винчи.

11

Туманность Улитка (Helix Nebula, NGC 7293, другие обозначения – PK 36–57.1, ESO 602-PN22) – планетарная туманность в созвездии Водолей на расстоянии 650 световых лет от Солнца, одна из самых близких к Земле планетарных туманностей. Открыта немецким астрономом Карлом Людвигом Хардингом в 1824 году.

12

Доэли и Гончие псы Тиндала – существа, созданные воображением друга Лавкрафта, писателя-фантаста Фрэнка Белнэпа Лонга. Доэли – миниатюрные существа из других измерений, питающиеся живой плотью и уничтожающие мозг носителя изнутри, предварительно погрузив его в череду болезненных галлюцинаций. Псы Тиндала – «межпространственные хищники», проникающие в материальный мир сквозь углы между двумя любыми плоскостями, если те составляют 90° или менее.

13

18 февраля 1930 года 24-летний астроном-любитель (бывший фермер) Клайд Уильям Томбо открыл Плутон, который долгое время считался планетой Солнечной системы (что, по остроумному замечанию книгоиздателя Федора Еремеева, подготовившего один из самых первых сборников рассказов Лавкрафта на русском, «только усугубило экономическую депрессию в США»). Сейчас это небесное тело считается крупнейшей карликовой планетой в Солнечной системе.

14

В эти годы в США действовал «сухой закон».

15

Подразумевается реально существующая окружная психиатрическая лечебница в г. Данверс, Массачусетс.

16

Левантийцы (от фр. levant – восток) – распространенное наименование народов, проживающих в районе Восточного Средиземноморья: египтян, сирийцев, турок, греков и т. д.

17

Мода первого десятилетия ХХ века, периода царствования британского короля Эдуарда VII.

18

Полифем (др. – гр. Πολύφημος) – в древнегреческой мифологии – жестокий великан-циклоп, сын олимпийца Посейдона и морской нимфы Фоосы.

19

Аббатство Карфакс появляется как название британского замка графа Дракулы в романе «Дракула» (1897) Брэма Стокера, который Лавкрафт, по собственному утверждению, очень высоко ценил.

20

Имеется в виду гражданская война в Мексике (с 1914 по 1917 гг.), сопровождавшаяся интервенцией США.

21

Троада – древнее название полуострова на северо-западе Малой Азии, который вдается в Эгейское море к югу от Мраморного моря и Дарданелл.

22

2 августа 1923 г. умер в результате инсульта 29-й президент США Уоррен Хардинг. Его пост тогда занял вице-президент Кельвин Кулидж.

23

Тримальхион – персонаж «Сатирикона» Петрония Арбитра, состоятельный вольноотпущенник, который устраивал грандиозные банкеты, где гости предавались неуемным пьянству, обжорству и похоти.

24

Та́ртар (др. – греч. Τάρταρος) – в древнегреческой мифологии – бездна, расположенная под царством мертвых Аида; тюрьма для низложенных титанов; позднее – общеупотребимый синоним ада или пропасти.

25

Бастет (правильнее – Баст, егип. bȝstt) – древнеегипетская богиня-покровительница с головой кошки.

26

Примечательно, что в этом рассказе демоны-флейтисты упомянуты играющими для Ньярлатхотепа, хотя во всех прочих произведениях Лавкрафта их главный «слушатель» – демон-султан Азатот, а Ньярлатхотеп выступает как глашатай или эмиссар Азатота.

27

Эти слова герой произносит на гэльском – языке шотландских кельтов, – а не на валлийском, при том что место действия рассказа отождествляется с Уэльсом. В переводе они приблизительно означают: «Бог против тебя и подобных тебе… и да будет тебе горестная смерть… зло и горе тебе и таким, как ты!» В письме к Фрэнку Белнэпу Лонгу Лавкрафт раскрывает, что взял эти строки из рассказа Фионы Маклауд «Едок грехов» (“The Sin-Eater” by Fiona MacLeod, 1895). Роберт Говард написал в 1930 году письмо в “Weird Tales”, предположив, что выбор именно гэльского языка отражает теорию относительного заселения Британии кельтами, и эта заметка положила начало обширной переписке писателя с Лавкрафтом.

28

Келено – в греческой мифологии женщина-чудовище с крыльями и когтями хищной птицы.

29

Лэм, Чарльз (1775–1834 гг.) – английский писатель и поэт, самым известным произведением которого является сборник эссе «Очерки Элии» (1823), из которого и взят эпиграф к повести.

30

Ламмас – кельтский праздник сбора урожая, знаменующий окончание лета и начало осени. Также упоминается под названиями Луннаса, Лугнасад, Леммас, Лоафмас, «канун августа», «время хлеба», «праздник зерна». В викканской традиции Луннаса – это время появления в мире первых «детей» Богини и Бога: хлеба, овощей и фруктов. Божественная пара таким образом выступает в ипостаси подателей благ.

31

Джон Ди (John Dee; 1527–1609 гг.) – английский математик, географ, астроном, алхимик, герметист и астролог валлийского происхождения. Проявлял интерес к проблеме существования адамического праязыка, для изучения которого привлекал медиумов и прорицателей.

32

Акло – вымышленный язык, часто ассоциирующийся с написанием запрещенных или оккультных текстов. Название придумано валлийским писателем Артуром Мейченом и впервые упомянуто в рассказе 1899 года «Белый народ», в котором двое мужчин обсуждают природу зла, воздействующего в виде загадочных не то «фейри», не то лесных людей на разум маленькой девочки. Исследователями творчества Лавкрафта часто указывается, что «Ужас Данвича» – своего рода «фанфик» на «Великого бога Пана» Артура Мейчена, уже упоминавшегося в комментарии выше, хотя логичнее предположить, что рассказ выступает оммажем всему корпусу «ужасных» текстов Мейчена, комбинируя различные элементы из них.

33

Дециллиард – десять в шестьдесят третьей степени.

34

Книга Remigii Daemonolatreia («О почестях демонам») написана в 1595 году французским инквизитором Николаем (Николя) Реми (1530–1616 гг.). Наряду с «Молотом ведьм» считается одной из самых важных работ по ранней демонологии. В ней содержатся материалы процессов над 900 ведьмами и колдунами, которые были осуждены Реми за пятнадцать лет в герцогстве Лотарингском за «колдовские преступления». По Реми, дьявол мог предстать перед людьми в облике черного человека или животного в ходе черной мессы; демоны могут иметь сексуальные отношения с женщинами, а если те не благосклонны – изнасиловать их. Лавкрафт, возможно, упомянул эту книгу именно в свете сюжетного хода о том, что Лавиния Уэйтли имела сексуальный (или алхимический – не уточняется) контакт с сущностью Йог-Сототом и понесла от него Вильбура.

35

У Лавкрафта в оригинале: Negotium perambulans in tenebris… Словосочетание восходит к 5–6 строкам 90(91) библейского псалма: non timebis a timore nocturno a sagitta volante in die a negotio perambulante in tenebris ab incursu et daemonio meridian. На церковнославянский это переведено следующим образом: «Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящiя во дни, от вещи во тме преходящiя, от нападенiя и беса полуденнаго». Русский перевод 1915 года таков: «Не убоишься ужаса в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень». Согласно мнению средневекового толкователя рабби Шломо Ицхаки, и «стрела, летящая днем», и «язва, ходящая во мраке», и «зараза, опустошающая в полдень» – иносказательные названия неких демонов.

36

Кельтиберами называют представителей самобытной культуры испанских кельтов, демонстрирующей ряд черт, отличных от магистрального пути развития кельтов из центральной Европы и Галлии. По самому вопросу проникновения кельтов в Испанию учеными-этнографами до сих пор ведутся оживленные споры.

37

Подразумевается американский город в округе Дженеси, штат Нью-Йорк. Название произошло от региона Бетуве в Нидерландах и сохранилось со времен ранних голландских землевладельцев в США.

38

Кохинхина – название Южного Вьетнама в период французского колониального господства.

39

Эсбатами называются регулярные встречи ковена, или общины ведьм и колдунов, на которых проводятся традиционные обряды и ритуалы, обсуждаются дела, творится магия и т. д. Изначально эсбатов в году было тринадцать – они проводились каждое полнолуние. Со временем так стали называть любые ритуальные встречи, в любой день, кроме дней Саббатов. Эсбат может проходить как на открытом воздухе, так и в помещении и обычно заканчивается трапезой в виде вина и хлеба.

40

Наследственное заболевание кожи, характеризующееся диффузным нарушением ороговения. Проявляется в виде чешуек на коже, похожих на чешую рептилии или рыбы.

41

Подразумевается война за независимость английских колоний в Северной Америке 1775–1783 гг.

42

Глиняные черепки, найденные близ Элтдауна на юге Англии в 1882 году (некоторые источники утверждают, что они были найдены в Гренландии в 1903-м).

43

То же, что и чешуйчатость.

44

Йан-Хо также упоминается в рассказе Лавкрафта «Сквозь врата Серебряного ключа».

45

Кромлех – ритуальное сооружение эпох неолита и бронзового века в виде круговых оград из огромных камней; образцы сохранились на севере Франции, в Великобритании и ряде других стран. В Америке, в особенности на территории Великих равнин, также имеется много сооружений подобного типа.

46

Имеется в виду голландская колония на побережье Северной Америки с центром в г. Новый Амстердам (впоследствии Нью-Йорк), просуществовавшая с 1614 по 1674 г.

47

Валузия – вымышленное древнее королевство в фантастическом цикле писателя Роберта Говарда о герое Кулле. Говард был одним из лучших друзей Лавкрафта и создал несколько произведений, продолжающих и развивающих «мифологию Ктулху».

48

Перевод Валерия Яковлевича Брюсова.

49

Медицинский термин, означающий психическое расстройство, выражающееся в патологической одержимости одной идеей или влечением.

50

Плутарх (ок. 45 – ок. 127 гг.) – древнегреческий писатель и историк. Главное сочинение – «Сравнительные жизнеописания выдающихся греков и римлян», насчитывает порядка пятидесяти жизнеописаний.

51

Честерфилд, Филип Дормер Стенхоуп (1694–1773) – английский государственный деятель, дипломат и публицист, автор наставительных «Писем к сыну» (1774); Рочестер, Джон Уилмот (1648–1680) – английский поэт, фаворит Карла II; Гей, Джон (1685–1732) – английский поэт и драматург, автор комедии «Опера нищих» (1728), Прайор, Мэтью (1664–1721) – английский поэт и дипломат. Автор эпиграмм, баллад, стихотворных пародий.

52

Августинская литература (иногда ошибочно называемая георгианской) – направление британской литературы, развившееся во времена правления королевы Анны, короля Георга I и Георга II в первой половине XVIII века и утратившее влияние в 1740-х годах (со смертью Александра Поупа и Джонатана Свифта в 1744-м и 1745 годах соответственно). Характеризовалось ростом популярности романных форм, спросом на сатиру (в т. ч. и политическую), развитием экзистенциальной поэзии.

53

Палинур – рулевой корабля Энея (см. «Энеиду» Вергилия, откуда взят эпиграф к рассказу), направлявшегося из Карфагена в Италию. Палинур заснул за рулем, упал за борт и погиб в волнах. Его призрак не находил себе места, пока тело не было найдено и захоронено Энеем.

54

Йоль – языческий праздник середины зимы у германских народов, связываемый исследователями с Дикой охотой Одина.

55

При всем уважении Лавкрафта к англосаксам, главного героя рассказа он все же делает выходцем из «загадочного смуглого племени», подчеркнуто контрастирующего с «голубоглазыми рыбаками». Возможно, на подобный шаг писатель решился, чтобы как раз и не компрометировать своих белых предков, поскольку злополучное «смуглое племя» выродилось и, что еще ужаснее, его «праотцы» замещены могильными червями.

56

Щипец – верхняя часть торцовой стены здания, ограниченная скатами крыши и, в отличие от фронтона, не отделенная от остальной плоскости стены карнизом.

57

«Чудеса науки» Морристера – придуманная американским писателем и журналистом Амброзом Бирсом (1842 – ок. 1914) книга, упомянутая им в рассказе «Человек и змея» (The Man and the Snake, 1890).

58

“Saducismus Triumphatus” – книга о черной магии английского церковного деятеля и философа Джозефа Гленвилла (1636–1680), латинское название переводится как «Торжество саддукеев». Саддуке́и (ивр. ‏ צְדוּקִים‏‎‏‎ [цадоки́м]) – название одной из трех древнееврейских религиозно-философских школ, возникших ок. 150 г. до н. э. и просуществовавших вплоть до разрушения иудейского государства римлянами в 70 г. н. э.

59

В древнегреческой мифологии – подземное царство вечного мрака.

60

Хлороз – заболевание растений, при котором нарушается образование хлорофилла в листьях, вследствие чего они желтеют или обесцвечиваются.

61

Сюжет произведения, равно как и его сновиденческая (или галлюциногенная) атмосфера, отчасти перекликается с ранним лавкрафтовским стихотворением в прозе «Ньярлатхотеп». Здесь тоже фигурируют загадочное сборище, шествие через снег, нелепые чудовища, безумное завывание флейты, даже ненавязчивый мотив трамваев (см. в т. ч. «Призрак в лунном свете»). Развязка «Празднества» если и уступает «Ньярлатхотепу» в фантасмагоричности, то лишь по части масштабности, при этом все так же подводя к «бурлящему кладбищу Вселенной», выведенному в стихотворении.

62

В первой публикации рассказа в “Weird Tales” имя записано как “Ibn Schacabac”, но в машинописной рукописи «Празднества», напечатанной позже, в 1927-м, другом Лавкрафта писателем Дональдом Уондри (1908–1987), уже значится “Ibn Schacabao”. По-видимому, с этой версии текста ошибка впоследствии и распространилась (в том числе – по русским переводам). Имя же «Ибн Шакабак» Лавкрафт позаимствовал из «Тысячи и одной ночи» – данный персонаж упоминается в «Рассказе о шестом брате цирюльника», хотя в некоторых русских переводах его имя опущено.

63

Прообразом персонажа, пускай и весьма символическим, послужил более чем реальный друг Лавкрафта Сэмюэль Лавмен (1887–1976), поэт, писатель и драматург. В своем более позднем рассказе «Сквозь врата серебряного ключа» Лавкрафт приводит некоторые подробности об Уоррене: «Одно время Картер водил дружбу с Харли Уорреном, мистиком из Южной Каролины, чей неуемный интерес к языку наакаль, древнему наречию гималайских культистов, в конечном счете обернулся трагедией». Каковы бы ни были лингвистические заслуги южанина, в «Показаниях» он предстает личностью скорее зловещей. Кстати, рассказ «Врата…» проливает свет и на «непостижимые символы» из книги, сгинувшей с Уорреном в подземелье: «Из того, что приходит на ум, ближе всего к письменам свитка – заметьте, что все символы будто свисают с горизонтальных слов, – язык одной книги, хранившейся одно время у злополучного Харли Уоррена». Для далеких от лингвистики людей индийское письмо деванагари и впрямь состоит из «непостижимых символов». Откуда в Индии знали о зловещей гробнице во Флориде – а именно там в действительности и располагается Большое Кипарисовое болото, частично ныне входящее в состав национального заказника с таким же названием, – вопрос не столько истории, сколько мистики.

64

Рэндольф Картер впоследствии появляется в нескольких других произведениях Лавкрафта – в одних в качестве главного героя (например, в упомянутом выше «Сквозь врата серебряного ключа»), в других лишь упоминается – и, по общему признанию, служит альтер-эго самого писателя. Впрочем, в «Показаниях Рэндольфа Картера» на первое еще ничто не указывает, а о втором можно догадаться лишь по сновиденческой основе рассказа. Будущее Картера остается под вопросом, ведь ввиду невнятности – а значит, и сомнительности – данных им показаний вероятность того, что его «посадят в тюрьму или казнят» за убийство Харли Уоррена, представляется довольно высокой. Как личность он почти и не раскрывается, и о нем только и известно, что он сущий «комок нервов», человек впечатлительный и поддающийся влиянию других, однако способный и к проявлению храбрости – в общем, на момент создания рассказа это был типичный лавкрафтовский персонаж, связанный с автором лишь повествованием от первого лица. Скорее всего, в то время Лавкрафт не задумывался о возвращении к этому герою, но впоследствии в цикле произведений о Картере «Показания» хронологически сместятся на второе место; первое отойдет повести «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата», впервые опубликованной лишь посмертно (1943).

65

Мэнтон в своей противоречивости персонаж сам по себе иронический – и, естественно, сатирический (что ни в коем случае не подразумевает подобного отношения Лавкрафта непосредственно к Морису Моэ). Для полноты портрета своего персонажа писатель даже изобретает насмешливый неологизм «солнцежитель» (англ. sun-dweller) – человек, вследствие блеска собственного окружения ничего вокруг и не видящий, закоснелый в рационализме верующий.

66

В насмешливом пересказе вымышленного рассказа «Окно в мансарде» (англ. The Attic Window) из не менее вымышленного журнала «Шепоты» (Whispers) Лавкрафт прибегает к уловке, говоря, что «некто» увидал существо «в окне», – очевидно, во избежание спойлера (да простит Лавкрафт сей неологизм), т. к. далее выясняется, что «некто» – это обезумевший мальчик, и призрачный образ чудовища ему лишь привиделся на оконном стекле. Впрочем, детали выдуманного рассказа неизвестны; вполне возможно, события в нем развивались по-иному – и тогда следует отметить, что к сюжету о случайно замеченном в окне жутком нечто Лавкрафт вернулся почти десять лет спустя, в сонете «Плакальщик» (The Howler), двенадцатом в цикле «Грибы Юггота». Также сюжетный ход о противоестественном чудовище, годами содержавшемся взаперти, Лавкрафт использовал в «Ужасе Данвича».

67

«Великие деяния Христа в Америке, или Духовная история Новой Англии» (Magnalia Christi Americana, or The Ecclesiastical History of New England, 1702) – многотомный труд американского проповедника, писателя и биолога Коттона Мэзера (1663–1728) об истории поселений в Новой Англии XVII в. в форме биографий различных ее деятелей. Упоминаемый «кратенький очерк старого мистика» содержится в проповеди Мэзера (глава 5, книга 6 «Великих деяний Христа»), с которой тот выступил в Бостоне в 1697 году, и это наставление посвящено неизбежности ужасного наказания, постигающего преступивших законы Божьи и человеческие. Заметка же следующая: «Было на юге животное, что произвело создание, кое весьма притязало на сходство с обликом человеческим. И вот люди обратили внимание, что у чудовища этого имеется бельмо на глазу, прямо как у одного городского непотребника. Немедленно вслед человека того подвергли допросу, и тогда он признался в своих гнусных скотоложествах, за кои и был заслуженно предан казни». Как видно, Лавкрафт передал историю Мэзера довольно близко к оригиналу, хотя и не обошелся без свойственного ему сгущения красок.

68

Интересный факт из так называемой «географии Лавкрафта»: за Медоу-Хилл располагается заброшенная ферма Чапмена, фигурирующая в рассказе «Герберт Уэст, реаниматор». Через несколько лет холм, впрочем, станет обитаемым: именно на нем проживала семья Макгрегоров, мальчики из которой подстрелили сурка-мутанта в рассказе «Сияние извне».

69

Второй герой рассказа, Картер, – несомненно автобиографический персонаж. Писателя Лавкрафт практически срисовал с самого себя, упомянув и собственные стилистические особенности, и разгромные отзывы о его творчестве, и насмешливое отношение к суевериям, и даже присущую себе самокритичность до степени самобичевания. Также несомненно, что это тот же самый Рэндольф Картер (хотя имя персонажа в «Невыразимом» так и не называется), который является героем нескольких лавкрафтовских произведений. В одном из них, рассказе «Серебряный ключ» (1926), содержится едва ли не прямое указание на описанные в «Невыразимом» события, да еще с фрагментарными цитированиями оттуда же: «…Картер перебрался в Аркхем, овеянный мрачными колдовскими легендами городок в Новой Англии, с которым была тесно связана история его рода. Кое-что из пережитого им здесь, в ночной тьме среди вековых деревьев и обветшалых домов с островерхими крышами, так напугало исследователя, что он зарекся впредь открывать некоторые страницы в дневнике одного из своих безрассудных предков». Тем не менее на время создания «Невыразимого» Рэндольф Картер мог быть известен (скорее всего, даже самому автору) лишь по «Показаниям Рэндольфа Картера» – драматические события этого произведения вкратце излагаются непосредственно перед приведенной выше цитатой из «Серебряного ключа». По идее, история, завершившаяся допросом в полиции, должна была преподать оккультисту Рэндольфу Картеру жестокий урок: не посещать ночами кладбища и уж тем более не нарушать покой древних погребений – однако он, если в «Невыразимом» выведен тот же самый Картер, и не думает ему следовать! Как бы то ни было, здесь Картер уже не оккультист, но писатель ужасов, и его друг, личность весьма прозаическая, верит в сверхъестественное даже больше его самого. Сверх того, Картер в полемике с Мэнтоном отстаивает, по сути, лишь собственное творчество, художественную «склонность к мистическому и необъяснимому»; о своих убеждениях и взглядах он практически не распространяется и никоим образом не претендует на вызов трансцендентальному. Эта вторая ипостась Картера, изящно оперируя логикой, проповедует только свободу воображения, этого средства бегства из опостылевшего реального мира. Посредством столь разных и во многом противоположных героев Лавкрафт и доносит свой писательский манифест: его воображение (способность выражать «невыразимое») призвано терроризировать обывателей, крушить «тривиальные шаблоны сиюминутного существования» – прямо как была сокрушена гробница в рассказе. «Невыразимое» – не просто рассказ ужасов (и даже не столько рассказ ужасов), но декларация творческих целей и задач уже состоявшегося писателя. Главные шедевры Лавкрафта были еще впереди, но как автор к тому времени он уже определенно сформировался.

70

Рассказ примечателен не столько ужасами, сколько «махровой» ксенофобией Лавкрафта, в данном случае, похоже, даже не требующей разъяснений литературных критиков. Итальянский, польский и мексиканский иммигранты – герои более отрицательные, чем сам Ужасный Старик; криминальная троица гораздо опаснее сверхъестественного колдуна. Более того, Старик, при всей своей загадочности и зловещести, в рассказе скорее является орудием наказания, нежели полноценным героем повествования. «Господа», как иронично именует Лавкрафт преступников неанглийских кровей, столь ему омерзительны, что он придумывает для них жуткую и мучительную смерть – в этом, собственно, и заключается весь пафос истории, и автор даже не удосуживается закончить ее напрашивающейся для рассказа ужасов деталью: в коллекции появились новые бутылки с именами Анджело, Джо-Поляк и Мануэль. Тем не менее, комментируя ксенофобию Лавкрафта, стоит всегда помнить и о том, что он был всего лишь истинным сыном своего времени.

71

Тема затопленного города и его появления на поверхности для Лавкрафта традиционна (см. «Дагон», «Зов Ктулху», «Из древности»). Многие критики его творчества указывают на психологический символизм образа – некую скрываемую тайну или же подавляемые в подсознании эмоции, чувства или воспоминания. Если случай Лавкрафта действительно таков, то он практически во всех своих произведениях дает понять, что разоблачение «тайны» и высвобождение содержимого подсознания ведут к гибельным последствиям.

72

Столь размытая концовка вполне естественна для сна, но читатели часто не воспринимают «Луну…» как законченную историю – скорее как фрагмент. Сам факт наличия заголовка в оригинальной рукописи произведения (ознакомиться с которой можно на интернет-странице Библиотеки Брауновского музея) указывает, что это именно литературное сочинение, а не просто запись сна для дальнейшего развития. Тем не менее, хотя на последней, третьей, странице рукописи и стоят подпись Лавкрафта и дата, вроде бы свидетельствующие об окончании работы, невольно напрашивается мысль, что обрубленный финал рассказа объясняется попросту нехваткой бумаги, раз уж в целях ее экономии Лавкрафт использовал оборотные стороны адресованных ему писем (что было для него вполне привычным). При всей прозаичности подобная версия объяснения недосказанности все же отнюдь не абсурдна – не стоит забывать, что рассказ написан век назад, равно как и принижать влияние бытовых условий на творческие процессы. Как бы то ни было, Лавкрафт счел нецелесообразным дальнейшие доработки.

73

Чарльз Булфинч (1763–1844) – известный американский архитектор. Главные его творческие достижения выразились в проектировании зданий правительственного назначения (в т. ч. Капитолия в штате Массачусетс).

74

Самый большой погребальный комплекс в Нижнем Египте недалеко от древней столицы – Мемфиса. Это одна из крупнейших археологических площадок, где и по сей день находят запечатанные гробницы.

75

Аверуань – вымышленный аналог реально существующей исторической провинции Овернь во Франции, подробно описанный в цикле рассказов американского писателя Кларка Эштона Смита, современника и друга Лавкрафта. Замок Фоссефламм упоминается в его рассказе «Конец истории» (The End of the Story, 1930).

76

Хастлер – в американском сленге – человек, занимающийся нелегальной или полулегальной деятельностью (но не исключая легальную), наркоторговлей или сутенерством, при этом не являющийся гангстером. Здесь Лавкрафт, видимо, подразумевает, что газета была готова добыть сенсацию любым путем, даже и не вполне законным.

77

Джеймс Чёрчвард (англ. James Churchward) – английский писатель-оккультист, автор многочисленных книг, в которых описывается древний континент Му (Пацифида). Льюис Томас Чалмерс Спенс (англ. Lewis Thomas Chalmers Spence; 1874–1955) – шотландский журналист, поэт, фольклорист и оккультист; член Королевского антропологического института Великобритании и Ирландии и вице-президент Шотландского краеведческого общества.

78

Свами Чандрапутра появляется в повести Лавкрафта «Сквозь врата Серебряного ключа», где открывается тайна его личности.

79

Наг и Йеб – божества, упоминаемые чаще всего в письмах Лавкрафта при попытках описать или упорядочить пантеон вымышленных им древних богов; являются детьми, рожденными от союза Шаб-Ниггурат и Йог-Сотота (см. письмо Уиллису Конноверу от 1 сентября 1936 года). В письме Дуэйну Раймелу от 14 февраля 1934 года Лавкрафт указывает: «В значительной степени эти имена сконструированы мной так, чтобы намекать – прямо либо отдаленно – на сущностей из реального фольклора, с которыми связаны странные или зловещие ассоциации. Таким образом, “Юггот” носит отчасти арабский или древнееврейский оттенок, наподобие слов, переданных из древности в магических формулах, содержащихся в мавританских или еврейских рукописях. Другие синтетические номены, такие как “Наг” и “Йеб”, предполагают темный и таинственный тон татарского или тибетского фольклора». Несмотря на то что Лавкрафт, судя по перепискам, подразумевал, что Наг и Йеб являются не менее важными, чем Ктулху и Ньярлатхотеп, фигурами Пантеона, рассказ «Из древности» по сути содержит единственное их полноценное упоминание в корпусе прозы писателя. Критик Уилл Мюррей (и многие источники вслед за ним) в своей статье “On the Natures of Nug and Yeb” отмечает также упоминания в рассказе «Последний эксперимент» и повести «Курган», не учитывая при этом, что в тексте «Кургана» в самой первой редакции для “Weird Tales”, а также в «канонических» изданиях 1943 и 1953 гг. (Arkham House, Sauk City – именно на этой версии основан перевод в томе «Ночной океан») они отсутствуют и, судя по всему, добавлены позже редактором антологии коллабораций “Horror in the Museum” Августом Дерлетом в тот фрагмент текста, где изначально упоминается одна лишь Шаб-Ниггурат и посвященные ей «особо отталкивающие» обряды. То же касается и архивной версии «Эксперимента», откуда упоминания Нага и Йеба были убраны при правке самим Лавкрафтом. Похоже, не сумев или не найдя времени должным образом проработать концептуальную сторону этих двух божеств, писатель решил широко не «презентовать» их своим читателям. В произведениях других авторов (как современников Лавкрафта, так и современных нам) Наг и Йеб иногда упоминаются, их образы развиваются (так, фантаст Лин Картер назвал Нага в одном из своих произведений «богом упырей»), но какой-либо однозначной черты, «сквозной» для всех произведений Мифов, не имеется; единственное, что было «утверждено» самим Лавкрафтом, – связь (возможно, генеалогическая) Нага и Йеба с Шаб-Ниггурат.

80

Тайный религиозный орден островов Сообщества, особенно острова Таити, с иерархической структурой, эзотерической доктриной спасения и культовыми и культурными функциями. В него входят как мужчины, так и женщины из всех социальных слоев, хотя преобладают мужчины. Ариои в основном почитают бога войны Оро, который считается основателем ордена.

81

Не-персе (англ. Nez Perce) – индейский народ в США, в настоящее время проживающий в одноименной резервации в штате Айдахо. Самоназвание – Nimiipuu, произносится «нимипу», букв. «люди», или «мы, люди». Название “nez percé” (от фр. «проколотый нос») сложилось под впечатлением первых колонистов от амулетов, которые члены племени носили в носовых пазухах.

82

Известно, что Лавкрафт переработал три ранних хоррор-рассказа Раймела: «Расхороненный» (опубликован в “Weird Tales”, январь 1937 г.), «Дерево на холме» (“Polaris”, сентябрь 1940 г.) и «Волшебство Афлара» (“The Fantasy Fan”, декабрь 1934 г.), а также поэму «Сны Йита» (там же, июнь – сентябрь 1934 г.). Но есть еще один текст Раймела, опубликованный при жизни Лавкрафта и никогда не подвергавшийся проверке на предмет ревизии/соавторства, – рассказ «Запретная комната» из фэнзина Дона Уоллхайма “Fanciful Tales”, изданного осенью 1936 года. Стилистически «Комната» – текст плоский, прямолинейный и, казалось бы, ничем не напоминает барочную прозу Лавкрафта; однако известно, что порой его ревизии состояли из незначительных редакторских вмешательств, не подразумевая создание абсолютно нового произведения на канве исходного. По крайней мере, сложно отрицать, что «Запретная комната» сильно напоминает рассказ Лавкрафта «Ужасный Старик». «Говорят, когда-то в Хэмпдоне жил старый пират» – так начинается история Раймела, повествующая об Эксире Джоунсе, морском разбойнике преклонных лет, жившем в ветхом доме на Сигнальной улице и при свечах пересчитывавшем свое добытое кровью золото в комнате на верхнем этаже; прохожие часто слышали звон золотых монет и бормотание пирата, говорившего с самим собой. Сходство с «Ужасным Стариком» здесь, по мнению исследователя Уилла Мюррея, безошибочно (см. Lovecraft Studies 16, вып. 7, № 1, весна 1988 года).

83

Трупное окоченение (лат.)

84

Род (англ. rod) – английская и североамериканская поземельная единица длины. Один род эквивалентен приблизительно пяти метрам.

85

Согласно Толковому словарю В. И. Даля, «расхоронить – распрятать, попрятать в разных местах»; но также термин «расхоронение» иногда употребляется как синоним слова «эксгумация». Финал истории раскрывает, что тело героя было захоронено на кладбище, в то время как голова оказалась пересажена злым ученым Эндрюсом на тело другого человека – скорее всего, гаитянского негра. Последняя сюжетная коллизия явно указывает на то, что тело и голова никогда не будут похоронены вместе. Отсюда вариант перевода “The Disinterment” как «Расхороненный» видится вполне отражающим заложенную на уровне оригинала многозначность (вплоть до сохранения значения приставки dis-: «обратное действие, отрицание, убирание, отделение»); герой хоть и был эксгумирован, но не полностью, и в первозданном целостном виде ему уже никогда не упокоиться.

86

Дамон и Пифей (вариации записи – Питиас, Финтий) – греческие философы-пифагорейцы из Сиракуз, чьи имена стали нарицательными для обозначения верной и преданной дружбы.

87

По факсимиле текста соавторского произведения, выложенного на сайте Библиотеки Брауновского музея, видно, что «Даф» и «новый город Нияра» – термины, придуманные Лавкрафтом (нельзя не заметить, что “the new city of Niyara” весьма похоже на New York), в то время как «южный Ярат» (в оригинале “southern Yarat”, т. е. прилагательное «южный» не является составляющей топонима) у Барлоу изначально представлял собой «дальние регионы Европы» (“the extremes of Europe”), а Перрат и Бейлин – Париж и Берлин соответственно. Оригинальные «Британские острова» Лавкрафт заменил на «Лотон» – несомненно, переиначив название Лондона. Без изменений остались лишь изобретенные Барлоу «Юанарио» и «Борлиго».

88

Несмотря на предрекаемую гибель человечества, будущее, описываемое в постапокалиптическом произведении (во времена его создания подобное определение было еще не в ходу), все же довольно оптимистично. Соавторы не скупятся на отводимые людям для жизни эоны, даже если под таковыми не подразумеваются геологические периоды в сотни миллионов и миллиарды лет. Вообще эоны в произведении – величины весьма условные (благо что число их «несметно»): такие эпохальные события, как обезлюдение Западного полушария «спустя сорок девять веков после начала распространения знойной погибели из экваториального пояса» и убыль населения планеты до десятков человек через «миллиарды лет безжалостных изменений» после «эпохи благоденствия», представляются не очень коррелирующими друг с другом.

89

Строго говоря, данное произведение относится не к совместным, а к лавкрафтовским ревизиям. Меньше всего правок писателя приходится именно на эту часть повествования, относящуюся к биографии и путешествию Улла, – по ней вполне можно оценить оригинальный стиль Барлоу.

90

Несмотря на свой юный возраст (на момент соавторства будущему поэту-авангардисту, антропологу, историку и, согласно воле Лавкрафта, распорядителю его литературного наследия было всего семнадцать лет), одаренный Барлоу вполне мог где-то ознакомиться со славянскими словами и назвать старуху Младдной (Mladdna) намеренно, привнеся в рассказ скрытую черную иронию.

91

Абдеритяне (иноск.; XIX век) – простодушные люди с ограниченными понятиями. Существует «История абдеритов» (Лейпциг, 1774) – сочинение о глупых поступках жителей греческой Абдеры немецкого писателя Кристофа Виланда; русский перевод Н. Баталина («Абдеритяне», издавался частями с 1832-го по 1840 год).

Content

Говард Филлипс Лавкрафт
Шепчущий во тьме

Шепчущий во тьме

Мгла над Иннсмутом

Рассказы

Дагон

Крысы в стенах

Ужас Данвича

Сквозняк

Дневник Алонсо Тайпера

Упокоение

Ньярлатхотеп

Празднество

Показания Рэндольфа Картера

Невыразимое

Ужасный Старик

Что приносит луна

Из древности

Дерево на холме

Расхороненный

Каменный человек

Пока моря не высохнут до дна

Приложение

История и хронология «Некрономикона»

От переводчика: История «Истории “Некрономикона”»

Примечания