Санта Монтефиоре

Помни мой голос

Original title:

Wait for me

by Santa Montefiore

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2023 by Montefiore Ltd. This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© Симонов К. М., наследники, 2023

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

ПО РАССКАЗУ САЙМОНА ДЖЕЙКОБСА.

ОСНОВАНО НА РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЯХ

Моей чудесной жене Анне-Лизе за терпение и любовь и нашим детям Амелии, Бенджамину и Ханне за ту радость, которую они дарят нам обоим.

Саймон Джейкобс

Себагу, Лилочке и Саше – ветрам, поднимающим меня ввысь.

Санта Монтефиоре

Да, был я здесь давно.

Когда, зачем те дни молчат.

В дверях я помню полотно,

Трав аромат,

Вздох ветра, речки светлое пятно.

Я знал тебя давно.

Не помню встреч, разлук, мой друг:

Но ты на ласточку в окно

Взглянула вдруг,

И прошлое – ко мне пришло оно.

Все было уж давно?

И времени, унесшись прочь,

Как жизнь, вернуть любовь дано:

Смерть превозмочь

И день, и ночь пророчить нам одно?[1]

«Внезапный свет», стихотворение Данте Габриэля Россетти (1828–1882)

Пролог

Южная Австралия, декабрь 1995 года

Мэри-Элис Делавэр перечитала письмо. Нелепость. Абсолютная бессмыслица и, учитывая обстоятельства, дерзость. Всё это было настолько абсурдным, что она не сразу осознала, как громко смеется. Оторвавшись от письма, Мэри-Элис бросила взгляд на дворовую лужайку, где мелькала широкополая мамина шляпа. Флоренс Левесон выпалывала сорняки на клумбе и подвязывала к опорным колышкам разросшиеся стебли дельфиниумов. Уверенная, что праздность разъест ее кости, как ржавчина – автомобиль, Флоренс Левесон в свои семьдесят шесть лет ни минуты не сидела без дела. «Активность – главный закон сохранения энергии», – твердила она, копаясь в саду, прогуливаясь с бассетом Базом, выпекая пироги, играя на фортепиано и, к немалому замешательству дочери, занимаясь йогой. Лицезреть ее мать, облаченную в лайкру, Мэри-Элис никому бы не пожелала.

Показать ей письмо или нет?

Мэри-Элис решила повременить. В конце концов, торопиться некуда. Флоренс наверняка выбросит письмо в мусорную корзинку. Не то чтобы ее матери недоставало чувства юмора. Напротив, подтрунивать над собой и окружающим миром Флоренс умела лучше всех знакомых Мэри-Элис. Смех – чудесный бальзам, заживляющий сердечные раны. Бесценный дар для тех, кто, как ее мать, пережил страшнейшие потрясения. Мэри-Элис не сомневалась, что если кто-то и способен по-настоящему оценить безумие послания, то это Флоренс. И все же… И все же что-то не давало ей покоя. Тень сомнения, предчувствие, что именно теперь матери изменит ее прославленное чувство юмора. Тогда Мэри-Элис пожалеет, что показала ей письмо. Надо действовать осторожно. Такие письма не забываются.

На конверте значилось имя Мэри-Элис Делавэр, но само письмо было адресовано Флоренс Левесон. В записке, вложенной в конверт, отправитель без всяких намеков пояснял, что решение, показывать содержимое матери или нет, ложится на плечи Мэри-Элис. Хотя бы в этом отправитель проявил такт – позволил Мэри-Элис первой ознакомиться с письмом и затем сделать выбор. Надо отдать ему должное – по всей видимости, он думал над каждой строкой, заботливо подбирал каждое слово. Вообще-то письмо было восхитительным. Настолько восхитительным, что очаровало Мэри-Элис. В этом и состояла загвоздка, над которой Мэри-Элис ломала голову. Отправитель, человек явно образованный и утонченный, не походил ни на сумасшедшего, ни на человека с недобрыми намерениями. Тем не менее письмо оказалось крайне деликатным и, что ж, эксцентричным.

– Мам, может, чаю? – прокричала она с веранды.

Флоренс, выросшая в Англии, не забывала о традициях и в пять часов пополудни баловала себя классическим «Эрл Греем», бутербродами с яйцом и шнитт-луком, кусочком пирога или тостом с маслом и густой австралийской пастой «Веджимайт». О фигуре Флоренс не заботилась. Тоненькая девушка с осиной талией и длинными стройными ногами давно канула в прошлое, а ее место заняла моложавая женщина с озорными морщинками, прячущимися в уголках губ и глаз, и светлым лицом, которое не смогли испортить ни безжалостное солнце Австралии, ни солнце Индии – страны, где Флоренс провела детство. Флоренс никогда не поддавалась высокомерию, даже в юности, когда на нее откровенно заглядывались. Особое восхищение вызывали ее длинные мягкие волосы – настоящая густая грива. Она собирала их в небрежный пучок, и непослушные светлые локоны каскадом струились по шее и вискам. Со временем волосы потемнели, а затем начали седеть, и теперь по всей голове Флоренс тянулась широкая серебристая полоса, за которую внуки окрестили Флоренс «барсуком». Вряд ли кому-нибудь из женщин польстило бы сравнение с барсуком, но Флоренс пришла от этого прозвища в восторг.

– С удовольствием! – отозвалась она, смахивая тыльной стороной ладони пот с бровей.

Солнце пекло невыносимо, и Флоренс с радостью отдохнула бы в тени. Сняв садовые перчатки, она быстро перешагнула через низенький заборчик, ограждавший клумбу. Дремавший под грушевым деревом Баз сел и выжидательно склонил морду.

– Вот уж не думала, что сад когда-нибудь так пышно расцветет. Я словно переместилась в Англию, – воскликнула Флоренс и широко улыбнулась. – Такое ощущение, что дождь идет не переставая. А взгляни на милых пчелок! Они пьяны от нектара. Пьют совсем как дядюшка Реймонд. Вот уж кто любил заглянуть в паб. Ни одной возможности не упускал.

Мэри-Элис расхохоталась. Ее мать любила поговорить о прошлом, и годы, проведенные в Англии, были самыми дорогими ее сердцу воспоминаниями. Мэри-Элис ушла в дом вскипятить чайник. Возможно, в такую жару холодный лимонад освежил бы намного лучше, однако мама была непреклонна: только чай и только с молоком, по-английски. Мэри-Элис закинула пару чайных пакетиков в заварочный чайник и достала из холодильника бисквитный пирог. Когда она снова появилась на веранде, Флоренс сидела в кресле-качалке, а рядом, положив голову ей на колени, пристроился Баз. Флоренс обмахивалась журналом и напевала старинную, неизвестную Мэри-Элис песенку.

– Знаешь, когда я была маленькой и жила в Фолкстоне, дядюшка Реймонд каждое Рождество водил нас в театр, – блаженно улыбнулась Флоренс и рассеянно потрепала База по макушке. – Семейная традиция, ничего не попишешь. Но как мы ждали этого дня. Просто изнывали от нетерпения. Я с ума сходила от «Питера Пэна». Мне жутко повезло, я видела в роли Питера саму Джин Форбс-Робинсон! «Если верите в фей, хлопните в ладоши!» И мы хлопали, не жалея сил, и Динь-Динь оживала. Ах, это было чудесно.

Мэри-Элис разлила чай по кружкам и протянула матери блюдце с куском пирога. Баз приподнял голову и заинтересованно принюхался. Флоренс поставила блюдце на журнальный столик.

– Жаль, я не помню, как праздновали Рождество в Англии, – вздохнула Мэри-Элис. – Огонь в камине, мороз. Снег и сани Санта-Клауса. Красота…

– Да, Рождество в жару – это не то. Рождество должно хрустеть, обдавать холодом и сверкать, как рождественская открытка. Сколько тебе было, когда мы сюда переехали? Четыре года?

– Три, – поправила Мэри-Элис и пожала плечами. – Ну да ладно. Чего не помнишь, о том не сожалеешь. В австралийском Рождестве тоже есть своя прелесть.

Флоренс отодвинула блюдце с угощением подальше от База и уронила в чашку с чаем кусочек сахара.

– На Рождество мы уезжали к бабушке с дедушкой. Я обожала гостить у них. Ты ведь знаешь, что мой папа скончался почти сразу после того, как мы покинули Индию и возвратились в Англию. Поэтому мама, Уинифред и я отправлялись на рождественские каникулы в Корнуолл, к маминым родителям. Они владели огромным великолепным поместьем под названием «Мореходы» и собственным пляжем в заливе Гулливера. Очень сомневаюсь, что пляж до сих пор в частной собственности, но в то время он безраздельно принадлежал нам. От дома к морскому гроту на берегу вел подземный тоннель. В эпоху Наполеоновских войн контрабандисты использовали грот для своих махинаций: переправляли спрятанные там тюки с шерстью на рыбачьи лодки, ждавшие в заливе, и меняли их на коньяк и кружева. О, это было волшебное место.

– Потрясающее, – поддакнула Мэри-Элис, слышавшая эти истории сотни раз.

– Я любила Рождество, – продолжала Флоренс. – Помню, как у меня замирало сердце, когда я дотрагивалась ногой до рождественского чулка, подвешенного у изножья кровати, и слышала таинственный хруст. О бабушкиной щедрости ходили легенды, она совсем нас избаловала. Доверху наполняла наши рождественские чулки подарками. Первым делом мы с Уинифред запускали руки на самое дно, где лежали мандарины, завернутые руками торговца в серебристую бумагу. Это сейчас на мандарины никто и не взглянет – подумаешь, диковинка, а в моем детстве они были на вес золота, их везли кораблями прямиком из Марокко.

Флоренс тихо рассмеялась, отхлебнула чая и глубоко, по навязчивой привычке, одолевшей ее в старости, вздохнула.

– А каким богатым был рождественский стол… – Флоренс погрузилась в стремительно нахлынувшие воспоминания. – Конечно, я изнывала в предвкушении десерта. Десерт приносили до того, как мы уходили из гостиной, чтобы мужчины могли насладиться портвейном, и сразу после того, как мы расправлялись с рождественским «Стилтоном» – сыром с голубой плесенью. «Стилтон» украшали веточками сельдерея и подавали на тонюсеньких, почти просвечивающих печеньях от кондитерской фирмы «Танбридж Уэллз». На десерт у нас всегда был отборный английский шоколад фабрики «Шарбоннель и Уокер» в коробочках в несколько ярусов с серебристыми язычками и нежнейшие, тающие во рту «Карлсбадские сливы». Ах, и еще, конечно, изумительные засахаренные фрукты fruits glacés и глазированные каштаны marrons glacés из Франции. Моя мама жить без них не могла.

Флоренс надкусила пирог и втянула носом аромат свежей выпечки.

– М-м-м, божественно. Нет, Баз, даже не проси! Ох, ну хорошо-хорошо, на, держи.

Отломив маленький кусочек торта, Флоренс закинула лакомство в пасть собаки.

– В заливе Гулливера мы всегда пили чай с бисквитным пирогом.

– Я столько всего наслушалась про залив Гулливера, что мечтаю как-нибудь там побывать, – призналась Мэри-Элис, хотя, по ее ощущениям, она уже бывала там неоднократно.

– Увы, я слишком стара для путешествий, иначе самолично отвезла бы тебя в Англию, – горько посетовала Флоренс. – Даже не знаю, кому сейчас принадлежит дом. Господи, да ведь в нем могли открыть гостиницу или пансионат! И представить страшно! Полагаю, сейчас людям неинтересны величественные особняки, где обитые зеленым войлоком двери отделяют комнаты для прислуги от остальных помещений. Да и прислугу больше не держат, верно? Теперь это непозволительная роскошь. В наши дни все было иначе. Мои бабушка с дедушкой, убежденные викторианцы, отличались крайним консерватизмом и, я бы сказала, мнили себя важными птицами. Слуг мы воспринимали как должное, хотя теперь, оглядываясь назад, я понимаю всю тяжесть их положения. У них не было ни единой свободной минутки, да и платили им, вероятнее всего, сущие гроши. И все-таки мы жили в возвышенном мире, но потом разразилась война и от него не осталось и камня на камне.

Флоренс вздохнула, снова откусила от пирога и облизнулась, наслаждаясь его сладостью. Баз пустил слюни, но Флоренс, подхваченная волною воспоминаний, не заметила его вожделеющих, буравящих пирог глаз.

– Два брата моего отца погибли в Первую мировую. Никто не допускал и мысли, что мы развяжем новую войну, причем так скоро. Какая наивность! Мы думали, что уроки Первой мировой не пройдут даром, но люди не пожелали ничему учиться. В этом-то и беда: люди никогда ничему не учатся.

Мэри-Элис подлила себе чая.

– Расскажи еще про залив Гулливера, – попросила она.

Ей хотелось отвлечь мать от войны. Она прекрасно знала, куда заводят подобные болезненные воспоминания – в омут страданий.

– Я была неверующей, но страсть как любила ходить в церковь, – оживилась Флоренс. – Мне нравился викарий, преподобный Миллар: маленький лысый шепелявый толстячок с бездной обаяния и энергии. Неважно, что он изрекал, все его суждения казались столпами мудрости. Таких викариев на свете – пересчитать по пальцам. Какая харизма! Какой огонь! Если бы все священники были ему под стать, народ валил бы валом в церкви. Однако… – Флоренс плутовато усмехнулась, – не только викарий вдохновлял меня на посещение церкви каждое воскресное утро. О нет. Меня влекло к Обри Дашу.

Мэри-Элис склонилась над чашкой и улыбнулась. Эту историю она вытвердила наизусть, однако не собиралась лишать Флоренс удовольствия в очередной раз погрузиться в приятное прошлое.

– Одно имя чего стоит, – поддакнула она. – Такое романтичное.

– Я исписала этим именем весь дневник, – рассмеялась Флоренс, сверкнув зелеными глазами. – Выводила на каждой странице «Обри Даш», а затем – «Флоренс Даш», чтобы посмотреть, как будут сочетаться в замужестве мое имя и его фамилия. Смешно, да, учитывая, как оно все обернулось? Он меня почти не замечал.

Флоренс пожала плечами и отхлебнула чая.

– Почему? В голове не укладывается. Ты была обворожительна, мам.

– И очень юна, не забывай. Давай считать, что я расцвела довольно поздно. Наша семья сидела на одной церковной скамье, а его семья – на другой. Я украдкой бросала на него взгляды и слепла от его великолепия. Взгляды искоса – вот и все, что я могла себе позволить. Да и то, чтобы не пялиться на него безостановочно, я приучила себя любоваться им урывками, через определенные промежутки времени. Так я выдерживала, наверное, пять-шесть минут, хотя порой доходило и до пятнадцати. Но самое прекрасное мгновение наступало, когда мы подходили к причастию. И где бы я ни стояла – впереди или позади него, – чувствовала исходящее от него тепло. Пару раз он даже посмотрел на меня, и я заалела с головы до ног.

Флоренс закинула в рот последний кусочек торта и сладострастно облизала пальцы.

– Прости, Баз, ничего не осталось.

Баз покорно вздохнул и снова уложил голову ей на колени.

– Обри был красивый мальчик, – закатила глаза Флоренс. – Дьявольски красивый. Высокий, не чета его ровесникам-коротышкам, с чарующими серыми глазами, длинными черными ресницами и пухлыми губами. Полные губы в Англии достаточно редки, как я обнаружила впоследствии. Но у Обри был идеальный рот.

– Ой, мам, какие подробности, – прыснула Мэри-Элис.

– Губы очень важны, Мэри-Элис. Не очень-то приятно целоваться с мужчиной, у которого пасть как у акулы.

Обе женщины покатились со смеха.

– Ты права, приятного мало, – согласилась Мэри-Элис. – Но я поражаюсь, как ты помнишь такие мелочи.

– Милая моя, неужели ты позабыла свою первую любовь?

– Разумеется, нет, но детали стерлись из памяти.

– Доживешь до моих лет, и воспоминания начнут возникать прямо из воздуха. Будешь окапывать бузину, и вдруг – бам! – из глубин твоего подсознания выскочат давным-давно позабытые видения прошлого и замаячат, словно пузыри, перед глазами. А вместе с воспоминаниями, поверь, к тебе вернутся преданные забвению чувства, и ты снова превратишься в девчонку, стоящую в ожидании святого причастия в церковном проходе за спиной Обри Даша и молящую о том, чтобы Обри обернулся и взглянул на нее. – Флоренс, не одобряя поведения своей молодой ипостаси, укоризненно покачала головой. – Ах, как несведуще сердце юной девушки. Как многому ему приходится учиться.

Опустив чашку с чаем, Мэри-Элис сунула руку в карман. Письмо жгло ее пальцы, требовало внимания. Но тут вдалеке на дороге взметнулось облачко пыли. Оно росло, поднявший ее грузовик приближался, и по глазам женщин нестерпимо ударил блеск металлической окантовки фар, вспыхнувших в свете солнца.

– А вот и Дэвид, – воскликнула Мэри-Элис, вынула руку из кармана и поднялась из-за стола.

Письмо подождет.

– Вернусь-ка я в сад, – произнесла Флоренс, выбираясь из кресла-качалки.

– А не пора ли тебе закругляться?

– Сейчас только шесть часов! Нет-нет, впереди еще самое интересное. Лучисто-золотой вечер. Мой любимый. – Флоренс вздохнула полной грудью и торжествующим взглядом окинула сад. – Послушай, как щебечут птицы, рассаживаясь среди ветвей! Совсем как в заливе Гулливера. Птицы там, разумеется, были совсем иные, но радости доставляли не меньше. Птичьи трели наполняют меня счастьем.

Поставив чашки и блюдца на поднос, Мэри-Элис отнесла их на кухню и снова вернулась на веранду. Дэвид, припарковав грузовик под эвкалиптом, шагал по траве к дому.

– Привет, дорогой. Как прошел день? – спросила Мэри-Элис с веранды, держа в руках холодную банку пива.

Ее муж был в отличной физической форме для мужчины за шестьдесят. Дэвид регулярно играл в сквош и теннис, бегал, если позволяло время, и занимался скалолазанием. Чем старше он становился, тем тщательнее следил за фигурой и тем больше внимания уделял спорту.

Перемахивая через две ступеньки, он взлетел на крыльцо, чмокнул жену в щеку и сбросил на пол сумку.

– То что надо, – выдохнул он, забирая из рук жены банку.

Плюхнувшись в кресло-качалку, он водрузил ноги в красных кроссовках на стол и с металлическим щелчком открыл пиво. Послышалось шипение. Дэвид сделал внушительный глоток и облизал губы.

– Превосходно, – воскликнул он и запустил руку в густые курчавые каштановые волосы, заметно тронутые сединой.

Мэри-Элис опустилась на стул, на котором сидела несколько минут назад, и обратилась в слух. Ее муж и его школьный друг Брюс Диксон были совладельцами местной строительной компании, и, приходя с работы, Дэвид рассказывал жене занимательные истории о заказчиках. Сложись все иначе, Мэри-Элис непременно показала бы мужу письмо: обычно она ничего от него не скрывала, – но сейчас что-то ее останавливало. Письмо было чересчур странным. Дэвид наверняка от души посмеется над ним и посоветует выкинуть его в мусорку. Какая-то часть Мэри-Элис мечтала так и сделать, но у Флоренс было право увидеть письмо. В конечном счете кто такая Мэри-Элис, чтобы решать за мать, читать ей письмо или нет?

Флоренс помахала Дэвиду из-за ограды и, довольно напевая, вернулась к работе. Немного замешкалась, наблюдая за вьющимися над лавандой пчелами. «Какие же они восхитительно пухленькие и трудолюбивые», – умилилась она. Одна из пчел взлетела, и Флоренс подивилась, как она удерживается в воздухе на столь маленьких, казалось бы, крылышках. Доносившиеся с веранды голоса Мэри-Элис и Дэвида тонули в птичьем гомоне устраивавшихся на ночлег пернатых. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая равнину неровным розовато-золотистым светом. Вскоре на небе вспыхнула первая звездочка, и вот уже незаметно подкравшаяся ночь укутала сад сумеречным одеялом. Наступила тишина, в которой были слышны лишь уханье сов и трели сверчков. Флоренс не спешила заходить в дом. Она обожала находиться на природе. С тех пор как переехала из города в штат Виктория, на восхитительную ферму Мэри-Элис и Дэвида, она наслаждалась каждым прожитым мгновением. В городе у нее была квартира с просторным внутренним двориком, заставленным горшками с растениями и цветами, но сердце ее тосковало по сельским пейзажам, жаждало покоя и безмятежности. Ей не хватало шелеста листьев на слабом ветру, нежности и мягкости окружающего ее пейзажа, вольного дыхания и – где-то глубоко в душе – чувства сопричастности к этому миру.

Баз встал на лапы и потянулся, всем видом намекая, что пора закругляться.

– Что ж, пойдем, старичок. – Флоренс зашагала к дому, поднялась по ступенькам и распахнула затянутую москитной сеткой дверь.

Вновь застрекотали сверчки, обрушив на мир сокрушительную какофонию звуков. Птицы унялись, и на равнину темно-синей вуалью опустилась вечерняя благодать.

Мэри-Элис колдовала над ужином. Дэвид поднялся наверх принять душ. Флоренс налила вина, зачерпнула в горсть льда и кинула его в бокал.

– Присоединишься? – спросила она у дочери.

– Спасибо, не откажусь.

Флоренс наполнила вином и второй бокал.

– Тебе помочь?

– Нет, отдыхай.

– Ну, тогда я понежусь в ванне.

– Отлично.

– И бокал с вином захвачу. Так по-декадентски. Будто полвека с плеч сбрасываю. После войны нам разрешалось заполнять ванну только по щиколотки, представляешь? Ванна, где вода плещется о края, до сих пор кажется роскошью.

Мэри-Элис отодвинулась от плиты, пошарила в кармане и выудила письмо.

– Вот, мам, держи, сегодня пришло. Хотела тебе отдать, но забыла.

Флоренс недоверчиво сощурилась: с каких пор Мэри-Элис страдает провалами в памяти?

– От кого? – подозрительно спросила она, косясь на дочь.

Лицо Мэри-Элис подсказало ей, что это необычное письмо.

– Думаю, тебе лучше узнать самой.

Флоренс нахмурилась и повертела в руке конверт, вчитываясь в незнакомый почерк.

– Ладно, возьму его с собой наверх, – усмехнулась она. – Бокал вина, восхитительное омовение и загадочное письмо. Денек удался.

– Не уверена, – судорожно выдохнула Мэри-Элис.

– Ты его прочла? – удивилась Флоренс, только сейчас заметив, что письмо распечатано.

– Пришлось.

– И?

– Своеобразное. Но ты все равно прочти.

– Заинтриговала. Может, мне следует его открыть здесь, вместе с тобой? Не боишься, что я дочитаюсь до сердечного приступа?

– Не-а, – хихикнула Мэри-Элис, – ознакомься с ним в ванне. Только лучше прихвати не бокал, а бутылку.

– Все настолько плохо?

– Нет, просто странно.

Флоренс поверила дочери на слово и с бутылкой вина в одной руке и письмом и бокалом – в другой медленно поднялась по лестнице. Погрузившись в душистую воду, она вытерла руки о фланелевое полотенце, нацепила очки для чтения и вытащила из конверта письмо.

«Уважаемая миссис Левесон, позвольте представиться…»

Глава первая

Залив Гулливера, Корнуолл, 1937 год

Неукротимый пыл, охватывавший преподобного Миллара всякий раз, когда он вещал с церковного амвона, преображал викария, словно по волшебству, и внимавшая ему паства видела перед собой исполина, великана с блестящим, как биллиардный шар, лысым черепом, розовыми, как у мальчика-хориста, щеками и кустистыми бровями, которые, стоило викарию удариться в рассуждения, оживали и, наподобие двух напившихся гусениц, изгибались самым причудливым образом. Шепелявость могла бы сделать из викария посмешище, если бы страстная, искренняя вера и мудрость не пропитывали каждое произносимое им слово. Преподобный Миллар вдохновлял и зажигал сердца паствы – все сердца, за исключением одного.

Флоренс Лайтфут сидела посреди церковной скамьи вместе с бабушкой и дедушкой, Джоан и Генри Пинфолдами, дядюшкой Реймондом, сестрой Уинифред и мамой Маргарет. Пока все, держа спины прямо, таращились на викария, Флоренс не отрывала глаз от скамьи по другую сторону прохода, где столь же чинно и чопорно восседало семейство Дашей. Флоренс притворялась, что увлеченно слушает преподобного Миллара, и временами, чтобы ни у кого не возникло в том и тени сомнения, благосклонно кивала или издавала одобрительный смешок, но, откровенно говоря, не улавливала из проповеди ни звука, так как все внимание сосредоточила на девятнадцатилетнем Обри.

Здравомыслящая Уинифред определяла чувства младшей сестры метким словом «втюрилась». Но Флоренс, которой стукнуло без четверти восемнадцать, упорно заявляла, что Уинифред ошибается. «Втюрилась» предполагало что-то поверхностное и быстро проходящее, напоминало ей детскую увлеченность куклами – мимолетную забаву, оставляющую лишь горькие сожаления о бездарно потраченном времени. Чувства же, питаемые ею к Обри Дашу, вне всякого сомнения, были намного глубже и долговечнее. Флоренс не допускала и мысли, что когда-нибудь перестанет любить Обри. Ибо Флоренс любила его. Любила безоговорочно и безусловно. Флоренс знала, что такое настоящая любовь. Она прочла столько любовных романов!

Загвоздка состояла в том, что Обри не замечал Флоренс. Серьезный, как и все прихожане, Обри неподвижно сидел, выпрямив спину. Вдруг викарий рассказал какую-то шутку, и Обри скривился: вокруг его губ и глаз собрались лукавые морщинки, и юноша, сдержанно фыркнув, расплылся в улыбке. Улыбка Обри произвела на Флоренс эффект разорвавшейся бомбы. Девушку охватила эйфория, и грудь ее расширилась от неземного восторга, родственного религиозному экстазу. Заметь преподобный Миллар волнение Флоренс, и он, несомненно, воодушевился бы, приписав девичьи переживания своему красноречию. Приоткрыв рот, Флоренс в немом обожании созерцала Обри. Острый локоть сестры, заехавший ей под ребра, вернул ее с небес на землю, точнее, на церковную скамью. Флоренс обернулась и смерила Уинифред уничижительным взглядом. Уинифред ответила ей тем же и постучала изящными ноготками, покрытыми красным лаком, по молитвеннику, призывая Флоренс сосредоточиться на проповеди. Тщетно. Не в обычае Флоренс было следовать приказам или подчиняться правилам. О нет – приказы и правила только побуждали ее мятежный дух изыскивать новые способы неповиновения. Несколько минут она неотрывно смотрела на викария, а затем, почувствовав, что бдительность сестры ослабла, вновь обратила взор на Обри, как на негасимый маяк, сияющий ей в темноте.

Обри был до невозможности красив. И с возрастом его красота только расцветала. Флоренс тянуло к нему с тех самых пор, как ей открылась разница между мальчиками и девочками. В паре миль от залива Гулливера высился гигантский особняк с теннисным кортом и бассейном – владения семейства Дашей. А вокруг расстилались принадлежавшие им обширные угодья и пастбища, поскольку Уильям Даш, отец Обри, мнил себя джентльменом-землевладельцем. Особняк дедушки Флоренс, хоть и уступал по размаху обиталищу Дашей, превосходил соседскую усадьбу великолепным видом на море и собственным пляжем. От поместья Дашей его отделяла лишь коротенькая велосипедная дорожка. Учитывая, что Уинифред была одних лет с Обри, а близнецы Джулиан и Синтия, брат и сестра Обри, – ровесники Флоренс, не было ничего удивительного в том, что оба семейства сдружились.

Даши были многочисленным кланом, и во время школьных каникул их особняк наводняли родственники всех возрастов. В отличие от Маргарет, матери Флоренс, которая после свадьбы отправилась с мужем вначале в Египет, а после в Индию и оттого растеряла почти всех английских подруг, родители Обри родились и выросли в Корнуолле и знали в окрестностях всех и каждого. С легкостью и присущим только им изумительным вкусом, восхищавшим жителей графства, они проводили долгие летние месяцы, устраивая званые вечера, организовывая пикники, лодочные прогулки и теннисные турниры и с неутомимым энтузиазмом вовлекая в свой круг новых знакомых. Их радушие не знало границ. На их семейном гербе, обзаведись они таковым, несомненно, блистал бы девиз: «Чем больше, тем веселее». Иное дело – Маргарет Лайтфут. Робкая и впечатлительная, она впадала в беспросветное отчаяние, когда наступала пора благодарить хозяев соседних усадеб за гостеприимство и приглашать их хотя бы на самый скромный ужин. Чтобы не тронуться рассудком, она перекладывала хлопоты на плечи надежной, предусмотрительной и хладнокровной Уинифред, истинной дочери своего отца, и плечи Джоан, добрейшей и терпеливейшей матери, снисходительно относившейся к слабостям Маргарет. О Флоренс речи не заходило: от этой избалованной эгоистки никто помощи не просил и не ждал.

И хотя пиршественные обеды и ужины завоевали Маргарет репутацию добросердечной хозяйки и произвели благоприятное впечатление на многочисленные семейства, проживавшие в заливе Гулливера, семейство Даш продолжало вносить разлад в душевный покой матери Флоренс. Уже одно то, что в сравнении с элегантной и изысканной Селией Даш, с волшебными иссиня-черными волосами, Маргарет Лайтфут казалась себе облезлой гиеной, вздумавшей тягаться со светской львицей, лишало ее последних капель уверенности. Что до Уильяма Даша, не уступавшего Селии в красоте, то особый шарм ему придавали безмятежная расслабленность и манеры человека, заботившегося лишь о теннисных турнирах да о черном лабрадоре Хантере, постоянно удиравшем в город. Перемена погоды землевладельца Уильяма Даша не волновала. Основной доход он получал от наследственных капиталов, а не от росших на его полях злаков. Не тревожил он себя и заботами о домашнем хозяйстве, так как тем ведала Селия. Под ее командованием беззаветно преданные ей повара, горничные, дворецкие, садовники и шоферы работали как хорошо отлаженный механизм. Селия обладала неоценимым даром: она умело внушала слугам, что, кроме них, с этой работой никто не справится, а их поле деятельности – вотчина, где они являются законными властелинами. Слуги преисполнялись гордости и трудились не покладая рук, доказывая свою незаменимость. У Маргарет волосы на голове шевелились от ужаса, когда она представляла, что за бесчисленные благодеяния Уильяма и Селии рано или поздно наступит расплата и ей придется пригласить Дашей на ужин.

Флоренс треволнения матери не касались, и тем утром в церкви она прожигала взглядом спину Обри, хотя Обри – поразительно! – никак на это не реагировал. Конечно, Флоренс не блистала классической красотой, однако шаловливый задор и живость ума придавали ей особый шарм в глазах большинства мальчишек-сверстников. Большинства, но не Обри. По неведомым Флоренс причинам Обри был поглощен незнакомой девицей, свалившейся этим летом на Дашей как снег на голову. Старинная французская приятельница Селии прислала к Дашам дочь, чтобы та попрактиковалась в английском. И теперь Обри Даш не отрываясь смотрел на точеную фигурку Элиз Дюжарден, девушки с темными испуганными глазами олененка, выскочившего на неведомую полянку. Вероятно, его очаровали ее настороженная беспомощность, неземная хрупкость, своеобразие и аристократичность. Она сидела перед ним на скамье, зажатая с боков его крепко сбитыми двоюродными сестрами Бертой и Джейн Клэрмонт, и не походила ни на одну девушку, когда-либо виденную им в церковной общине.

На Флоренс француженка впечатления не произвела, и Флоренс, скользнув по ней равнодушным взглядом, тотчас о ней позабыла. Обычная серая мышь, только курчавая. Опасности не представляет. Опасность – и немалую – представляли совсем другие девушки залива Гулливера. Например, две ее явные соперницы: высокая, женственная Натали Картер или огненно-рыжая Джинджер Лейтли. Обе на год старше Флоренс и гораздо искушеннее ее. Кудрявая француженка не годилась им и в подметки, смотри на нее или не смотри. И что только Обри в ней нашел?

Служба кончилась. Прихожане высыпали на улицу и, нагуливая аппетит перед воскресной домашней трапезой, по устоявшейся традиции сбились в кучки, дабы посплетничать и обменяться новостями. Даши, как водится, пригласили на воскресный обед викария. Обри задержался на церковном пороге, благодаря преподобного Миллара, и Флоренс краем уха уловила, как викарий сказал:

– Тешу себя надеждой послушать твой французский.

Обри смущенно хихикнул.

– Боюсь, наша гостья сочтет мое знание языка удручающим.

«О чем это они?» – мысль мелькнула в голове Флоренс и тут же пропала – подошла ее очередь жать руки преподобному Миллару и возносить хвалы его неподражаемой проповеди, из которой девушка не слышала ни слова.

День радовал солнцем и освежающим ветром, дувшим с залива Гулливера. Церковь из серого гранита, возведенная в тринадцатом столетии, за годы своего существования претерпела немало изменений, и последняя реставрация, случившаяся в девятнадцатом веке, наградила ее черепичной крышей, на коньке которой примостились три чайки, с неодобрением посматривавшие на снующих внизу прихожан. Увенчанная зубчатыми бойницами и четырьмя высокими угловыми башенками церквушка, напоминавшая средневековый замок, веками противостоявший ударам ливней и бурь, разнежившись, подставляла стены обжигающе-горячим объятиям лета. Лишь когда белая тучка заслоняла собою солнце, по стенам строения ползли причудливые и немного зловещие тени. И все же подлинную жизнь в эту обитель святости привносили не игры света и тени, а гулявшие и беседовавшие подле нее люди. В скромной и дружной общине залива Гулливера многие узнавали друг друга не только по одежде или походке, но и по голосам, особенно если те принадлежали возбужденным молодым женщинам, трещавшим без умолку, как сороки. Но кто бы не тараторил на их месте? Последние месяцы перед этим благословенным летом выдались богатыми на события, и девушкам было что обсудить: и восшествие на престол короля Георга Шестого, и кадровые перестановки в коалиционном правительстве – отставку премьер-министра Стэнли Болдуина и назначение на его должность Невилла Чемберлена, и заявления рейхсканцлера Германии Адольфа Гитлера о его намерении вторгнуться в Чехословакию. О войне, однако, почти не упоминали: разрушительные последствия недавней бойни еще не стерлись из людской памяти, и никто не верил, что найдутся безумцы, желающие снова повергнуть мир в прах. И только убеленные сединами старцы, словно натасканные на лис мудрые гончие, тревожно втягивали ноздрями воздух, чуя грядущее зло.

Флоренс отыскала взглядом Обри: пробравшись через толпу и вежливо раскланявшись с соседями, он присоединился к тройке девушек, оживленно болтавших на газоне. Флоренс сразу признала Берту и Джейн Клэрмонт, а вот робко жмущаяся к ним смуглая незнакомка в темном платье ее озадачила. Кто она? И почему Обри направился прямо к ней?

– А это, дорогая Флоренс, Элиз Дюжарден, – зажурчал у нее над ухом голос миссис Уорбуртон, более известной среди прихожан как Радио Сью, пышногрудой вдовы и местной сплетницы, нисколько не сомневающейся в праведности своего дела – собирать и распространять слухи.

– Здравствуйте, миссис Уорбуртон, – поздоровалась Флоренс.

Обычно Флоренс избегала встреч с Радио Сью, но сегодня у женщины было то, что Флоренс стремилась заполучить любой ценой, – информация.

– Какое-то французское имя, – протянула она, вспомнив, как в разговоре с викарием Обри отозвался о своем знании, точнее, незнании французского языка.

– Разумеется, французское, – фыркнула миссис Уорбуртон, – раз принадлежит француженке. Ее маман, да будет тебе известно, познакомилась с Селией в Сорбонне. И Элиз намеревается провести у Дашей целое лето. Кошмар, правда? Все лето гостить в чужом доме. Я так считаю: гость – он что рыба, понерестился пару дней, и до свидания. Но у Дашей безграничное терпение, не так ли? Девчушка вроде ничего собой не представляет, но, как и в каждой француженке, в ней есть изюминка.

Смакуя эту самую «изюминку», наделявшую Элиз неизъяснимым очарованием, миссис Уорбуртон зажмурилась. Флоренс так и подмывало согласиться с первой частью ее высказывания, но она сдержалась – она никогда не думала дурно о незнакомых людях и предпочитала вначале пообщаться с ними и уж потом составить о них собственное мнение. Кроме того, она не горела желанием давать Радио Сью лишний повод для сплетен. Даже в столь юном возрасте семнадцатилетней Флоренс хватало ума понять, что друг из миссис Уорбуртон никудышный.

– Как мило, что Обри взял девушку под свое крыло, – нежно улыбнулась Флоренс, наблюдая, с какой рыцарской преданностью Обри опекает застенчивую незнакомку, втягивая ее в общий разговор. – Ей, должно быть, очень у нас неуютно.

Миссис Уорбуртон заколыхалась от смеха, и бледно-лиловый жакет на ее груди предательски затрещал – вот-вот лопнут петли, и пуговицы разлетятся в разные стороны. Любая одежда на миссис Уорбуртон казалась на размер меньше.

– О, за этими тихонями нужен глаз да глаз, – заговорщически прошептала она. – Обри Даш – блестящая партия. Неужто ты думаешь, мадам Дюжарден отправила любимую дочку через Ла-Манш, чтобы та всего-навсего подтянула английский?

– Обри всего девятнадцать! – возмутилась до глубины души оскорбленная Флоренс.

Да как у Радио Сью язык повернулся такое предположить? Обри никогда ни на какой Элиз Дюжарден не женится! Абсолютно очевидно, что Обри женится только на Флоренс Лайтфут!

– Ставки высоки, и глупа та женщина, которая все пустит на самотек. Такой лакомый кусочек, как молодой Обри Даш, уведут у нее из-под носа, не успеет она и глазом моргнуть. Особенно если тыл соперницы прикрывает решительная и целеустремленная мать. Потом меня вспомнишь, я знаю, о чем говорю. Четырех дочек удачно пристроила, и все счастливы. Правда, я ничего не отдавала на волю случая.

– А эти Дюжардены – кто они, вы случайно не знаете?

– Богачи. – Миссис Уорбуртон жадно затрепетала ноздрями. – Толстосумы. На дворе, само собой, не девятнадцатый век, но старые привычки не умирают. Выгодная партия есть выгодная партия, а перезвон денег заглушает сердечные воздыхания. Так уж заведено в этом мире. И ничего ты тут не изменишь.

До этой минуты семейное благосостояние, в представлении Флоренс, не играло ни положительной, ни отрицательной роли в счастливом замужестве. До этой минуты Флоренс вообще не задумывалась о деньгах. Ее отец, военный, сражался на полях Первой мировой, где потерял двух братьев, а после служил в Индии, в Семнадцатом пенджабском полку. В Индии Флоренс и родилась. Она немного помнила эту страну: и заснеженные пики величественных Гималаев, видневшихся из окон их дома в Шимле, и болезнь отца – его желтушное, осунувшееся лицо. В Индии отец подхватил спру – тропическую диарею, редкое, поражающее органы пищеварения заболевание, – и превратился в развалину. Ему пришлось выйти в отставку, вернуться в Англию и прозябать на мизерную пенсию. А вот бабушка и дедушка Флоренс, жившие вместе с прислугой в огромном особняке в заливе Гулливера, купались в деньгах. После смерти отца именно благодаря дедушке, а не завещанным отцом средствам, насколько понимала Флоренс, их семья и поддерживала достойный образ жизни. «Но хорошо это или плохо?» – размышляла она, с интересом и даже некоторой ревностью поглядывая на Элиз Дюжарден. Если Селия Даш и мадам Дюжарден действительно плетут коварную интригу, не разобьют ли они ее мечты о юном Обри?

Скорее домой! Порасспросить обо всем Уинифред. Она точно знает, что к чему. Однако не успела Флоренс повернуть к дому, как ее перехватил мистер Фойл, местечковый подрядчик, и ей пришлось поболтать с ним, так как обрывать его на полуслове было бы неучтиво. Когда же она наконец ворвалась в гостиную «Мореходов», то чуть не задохнулась от сигаретного дыма и пьянящего аромата хереса. Дедушка Генри и дядя Реймонд, холостой брат ее матери, курили сигареты в эркере, а бабушка, Маргарет и Уинифред беседовали, полулежа на диване. Именно так обычно и проходили семейные посиделки: мужчины собирались в одном углу гостиной, женщины – в другом. Дедушку Генри женские тары-бары не интересовали, а дядюшку Реймонда не интересовали женщины как таковые: он хранил верность только одной любимой женщине – своей матери.

Поняв, что план посекретничать с Уинифред провалился, Флоренс скорчила кислую мину и бухнулась на диван рядом с сестрой. Разговор крутился вокруг проповеди преподобного Миллара. Флоренс подавила зевок и надулась: она терпеть не могла бесед, не касавшихся ее лично.

– А тебе понравилась проповедь, Фло? – ухмыльнулась Уинифред, знавшая, что Флоренс все пропустила мимо ушей.

– Религии мне в школе достаточно. Не хватало еще летние каникулы тратить на церковные нравоучения.

Встревоженная Маргарет бросила на дочь испуганный взгляд.

– Только не вздумай сболтнуть такое при дедушке, – прошипела она. – Нельзя же быть такой неблагодарной.

– Но я же не говорила, что мне не нравится школа! Я просто сказала, что мне не нравятся школьные службы. Слышала бы ты преподобного Минчина! Из самого песок сыпется, а все гундосит себе и гундосит каждое воскресенье. Самое смешное, что некоторые девочки не одну, а целых три службы посещают: богослужение первого часа, утреню и вечерню. Полный мрак. Так и хочется обратиться в другую веру.

Флоренс картинно закатила глаза: она любила разыгрывать драмы. Ни Маргарет, ни тихая, никогда не повышающая голоса бабушка Джоан не знали, как быть со своенравной и дерзкой Флоренс, и потому отослали ее в школу-интернат. Надо признать, это пошло ей на пользу: там ее научили манерам и этикету и привили какие-то зачатки дисциплины; однако отца и его строгой и управляющей руки ей явно недоставало.

– Я слышала, в конце учебного года ты играла в спектакле, – ободряюще улыбнулась Джоан, надеясь отвлечь внучку от бунтарских мыслей и перевести разговор в более безопасное русло.

– Да! – сверкнула глазами Флоренс. Когда речь заходила о театре, ее охватывало пламенное воодушевление. – Я исполняла главную роль в «Двенадцатой ночи».

– Ты была Виолой? – уточнила Джоан.

– Ага. И я блистательно справилась.

Флоренс горделиво улыбнулась. Она знала, что сыграла Виолу отменно.

– А по-моему, – хмыкнула Уинифред, потягивая из бокала херес, – ты немного переигрывала.

– Да что ты понимаешь? – свирепо накинулась на нее Флоренс. – Ты в жизни на сцене не выступала!

– Я думаю, ты была бесподобна, – утихомирила ее Маргарет. – По правде говоря, я слышала, как сидевший передо мной господин признался, что такой изумительной Виолы он никогда раньше не видел. Он сказал: ты дала фору ведущим актрисам лондонских театров.

– Да он пошутил, – отмахнулась от ее слов Уинифред.

– Нет, он говорил вполне серьезно, – возразила Маргарет.

– Вы не забыли, что я намереваюсь стать актрисой? – напомнила им Флоренс.

Джоан метнула испуганный взгляд на сидевшего в эркере мужа, но тот, увлеченный беседой с Реймондом, остался глух к крамольным речам внучки.

– Мне кажется, – мягко осадила она Флоренс, – в жизни есть занятия поинтереснее театра. И какое-нибудь из них тебя вскоре обязательно увлечет.

– Сомневаюсь. Я твердо решила стать великой актрисой.

– Боюсь, твоему отцу это не понравилось бы. Вряд ли он пустил бы тебя на сцену, – жалобно пробормотала Маргарет и беспомощно оглянулась на старшую дочь, ища у нее поддержки.

– Это верх неприличия, Фло, – бросила Уинифред.

– Верх неприличия? С чего вдруг, Уинни?! С того, что я – благовоспитанная юная леди? И кем же мне, по-твоему, стать? Фрейлиной при королевском дворе? И разгуливать в миленьком белом платьице, держа в обтянутых перчатками руках букетик фиалок? – Флоренс презрительно расхохоталась. – Ты какой-то пережиток Средневековья, Уинни! Мой идеал – женщины, которые сами распоряжаются своими судьбами, а не сидят сложа руки в ожидании женихов.

– Помнится, кто-то собирался выйти замуж за Обри Даша.

Флоренс насупилась и вздернула подбородок.

– Одно другому не мешает. Можно быть замужем и жить полной жизнью, Уинни!

Заметив застывшую в дверях горничную, Джоан предостерегающе вскинула руку:

– Девочки, пора обедать, – затем поглядела на Флоренс, расплылась в улыбке и примирительно сказала: – Солнышко, поверь, когда ты выйдешь замуж, на тебя обрушится столько всевозможных забот, что тебе станет не до театра.

Флоренс, не желая пререкаться, промолчала. Не питая особого почтения к сестре и матери, она тем не менее глубоко уважала старшее поколение: и бабушку, и дедушку.

– Что тут за сыр-бор разгорелся вокруг театра? – пророкотал дедушка Генри, гася окурок и устремляя на младшую внучку грозный взгляд. Его свисающие, как у моржа, усы затрепетали. – Не желаю ничего слышать. Твой отец в гробу перевернулся бы. Скакать по театральным подмосткам – взбредет же такое в голову!

Поманив за собой Флоренс, дедушка прошествовал в коридор, а оттуда – в столовую. Каблуки его лакированных туфель дробно стучали о деревянные половицы. Вслед за дедушкой и Флоренс потянулись остальные домочадцы.

– Я вовсе не замшелый пень и не намерен возводить препоны своей дочери или внучке. Напротив, если они желают трудиться – пусть трудятся. Работа благотворно воздействует на ум, а я убежден, что женский ум нуждается в развитии не меньше, чем мужской.

Дедушка потрепал Флоренс по плечу:

– Не расстраивайся, мы подыщем тебе занятие по душе.

– Но я хочу работать в театре, дедушка, и ни за что не отступлюсь.

– Мы с тобой это уже обсуждали, дорогая. Еще один год поучись вести себя как настоящая леди, а затем мы снова поговорим о твоем желании стать актрисой, если к тому времени ты, конечно, не передумаешь. Осмелюсь предположить, что через год твои мысли будут заняты совершенно другим.

Вообразив себе свадьбу, детишек и прочие женские хлопоты, Генри Пинфолд усмехнулся.

– Я в твоем возрасте мечтал быть пожарным, – встрял дядя Реймонд.

Флоренс, смеясь, обернулась:

– Ты меня разыгрываешь!

– Ну, возможно, я тогда был несколько младше тебя.

– Полагаю, «намного младше» будет ближе к истине, дядя Реймонд. Между желанием разматывать пожарный шланг и оценивать антиквариат в аукционном доме «Бонхамс» пролегает бездна.

– Зато теперь у него собственное дело, – горделиво заметил дедушка Генри, – и ты можешь устроиться к нему на работу. Сортировать папки или готовить ему чай. Ты как, Реймонд, не против?

– Разумеется, нет. Фло, если тебе захочется поработать, я с радостью тебя найму.

– Ой, только не это, – захохотала Флоренс. – Ничего хуже придумать невозможно. Не подумай, что мне не понравилось бы работать на тебя, дядя Реймонд, но, мне кажется, я умерла бы с тоски, если бы каждый день разглядывала бездушные статуэтки. Как представлю себе это – аж глаза слипаются.

– Уверяю тебя: у нас разыгрываются трагедии похлеще, чем в театре, – воскликнул дядя.

Они сели за стол и приготовились к молитве.

– Все возможно, – уступила Флоренс, хотя нисколько не сомневалась, что трагедии в мире актеров не идут ни в какое сравнение с трагедиями в мирке антикваров.

Только после обеда Флоренс удалось пообщаться с Уинифред с глазу на глаз. Они вышли в сад, и Уинифред затянулась взятой у матери сигаретой. Невдалеке, переливаясь в лучах солнца, сиявшего в прозрачной небесной сини, расстилалось море.

– Красотища, правда? – спросила Уинифред и вздохнула: – Люблю это время года. Мы только-только приехали, и впереди у нас целое лето.

– Угу, – кивнула Флоренс. – Будь моя воля, я вообще никуда отсюда не уезжала бы. Почему нет, в самом деле? Почему мама живет в Кенте, хотя все ее родные – здесь?

– Потому что в Кенте она познакомилась с папой и в Кенте они жили, когда вернулись из Индии.

– Глупости. Мама должна продать дом в Кенте и купить жилье здесь.

– Думаю, она не захочет.

– Но нельзя же все время цепляться за прошлое! Сколько времени прошло с папиной смерти! Почему она не вышла замуж во второй раз?

– Господи, Фло, иногда ты поразительно наивна.

Уинифред покачала головой, но Флоренс не сдавалась.

– А что такого? Папа давным-давно умер.

– Всего семь лет назад.

– Большой срок.

– У взрослых время течет по-другому. Кроме того, мама, наверное, и не собирается повторно выходить замуж. Она любила папу. Невозможно представить кого-то на его месте.

– Ты скучаешь по нему, Уинни?

– Беспрестанно.

Уинифред глубоко затянулась сигаретой и уголком рта выпустила струйку дыма. Флоренс нахмурилась.

– Я бы тоже хотела сказать, что скучаю по нему «беспрестанно», но не могу. Я его почти не помню. Помню смутно какую-то расплывчатую фигуру. Помню, что он болел.

– Ты была еще маленькой. Мои воспоминания о папе намного ярче.

– Он был богат?

Уинифред в изумлении уставилась на сестру:

– Ну и вопросы ты задаешь. С чего вдруг?

– И все же он был богат? – наседала Флоренс. – Почему никто не говорит о деньгах? Дедушка за нас платит или папа завещал маме достаточно средств?

Уинифред сощурилась:

– Какая-то птичка тебе что-то напела, верно?

– Никто мне ничего не напел. – Флоренс отвела глаза и посмотрела на море: – Просто мысль пришла в церкви. Мы с тобой, ты и я, мы – выгодная партия?

– «Выгодная партия»? – развеселилась Уинифред. – Нет, тут без птички не обошлось. Ну, кто тебе что напел? Выкладывай.

– Ладно-ладно. Радио Сью сказала, что та француженка…

– Элиз Дюжарден.

– Ты ее знаешь?

– Разумеется. Она же гостит у Дашей.

– Ну, в общем, она очень богата, и ее мать и миссис Даш надеются свести ее с Обри.

У Флоренс внезапно перехватило дыхание, а в груди стало тесно.

– А, теперь ясно. – Лицо Уинифред смягчилось. – Понятия не имею, является ли Элиз Дюжарден «молодой дамой, располагающей средствами», если перефразировать Джейн Остин, но одно я знаю точно – дедушка, на взгляд женщин, подобных Селии Даш, более чем состоятелен.

Сердце Флоренс забилось от радости.

– То есть дедуля богат? – в волнении спросила она.

– Не особо, но Селия далека от снобизма, и чужое благосостояние ее не интересует. У нее и без того денег полно. Полагаю, если Обри влюбится в горничную, Селия примет ее как невестку с распростертыми объятиями. Так что, моя дражайшая сестренка, неважно, являешься ты «выгодной партией» или нет. Богатство и положение в обществе для Дашей ничего не значат. Важно только одно – чтобы Обри без памяти влюбился в тебя. – Уинифред сочувственно рассмеялась. – И вот эта задачка, Фло, может оказаться тебе не по зубам.

Флоренс воинственно выпятила челюсть. Если деньги и классовые различия для Дашей – пустой звук, значит, дорога свободна.

– У меня целое лето в запасе, чтобы влюбить его в себя, – уверенно заявила она.

– Не забывай, что в его глазах ты просто ребенок, – охладила ее Уинифред.

– «Что вы так боязливы, маловерные?»[2] – усмехнулась Флоренс. – Вероятно, я многого не знаю, но кое-что я знаю наверняка: в любом случае я скоро вырасту. В сентябре мне исполнится восемнадцать, а в следующем сентябре – девятнадцать. Затем двадцать, тридцать, пятьдесят и, Бог даст, семьдесят. Возможно, я доживу до восьмидесяти, так что два года разницы между мной и Обри – сущий пустяк.

Глава вторая

Недостаток спортивного мастерства Флоренс с лихвой восполняла азартом и необузданной страстностью, поэтому если кто и мог одержать победу в теннисном турнире, полагаясь лишь на силу воли и духа, так это Флоренс Лайтфут.

Летом Даши всегда организовывали теннисный турнир, и обитатели залива Гулливера предвкушали его с радостным нетерпением. Состязание длилось две недели и проходило в Педреван-парке, родовой усадьбе Дашей, славившейся великолепным дворцом в елизаветинском стиле. Уильям Даш, некогда капитан школьной теннисной команды, лично подбирал пары и составлял сетку соревнований на основании рейтингов, заработанных игроками в прошлом году. Флоренс молилась, чтобы ее поставили в пару с Обри. Она не просила ничего невозможного: Обри играл первоклассно, а значит, в партнеры ему полагался игрок третьего сорта. Но Небеса не склонили слух к ее мольбам, и Обри выпало играть на пару с Элиз. Не иначе как, подозревала Флоренс, из-за коварного женского вмешательства. Флоренс предстояло играть с Джоном Клэрмонтом, двоюродным братом Обри, одним из лучших теннисистов округи.

Педреван-парк раскинулся среди лугов с сочной травой, на которых пасли скот, и полей золотистой пшеницы. Посреди парка высился невероятно роскошный дворец постройки шестнадцатого века: с фронтоном, стройными печными трубами, арочными окнами в узких прямоугольных проемах, к сожалению не выходивших на море, и двускатной крышей. В необозримых просторах парка за тисовыми изгородями прятались укромные аллеи, а за высокими каменными стенами скрывались дендрарии, огороды и даже искусственное озерцо с ротондой в неоклассическом стиле и статуей богини морей Амфитриты, любующейся своим неземным отражением в водной глади. Парка грандиознее, чем Педреван, было не найти во всем заливе Гулливера, но Даши не раздувались от самодовольства: благодарные Небу, наградившему их баснословным богатством, они распахивали двери для всех, кто хотел развлечься, потому что любили людей и не обращали внимания ни на их вероисповедание, ни на классовую принадлежность. Они просто хотели видеть вокруг счастливые и веселые лица.

А так как веселье в Педреван-парке не прекращалось, все жители залива Гулливера в трепетном волнении ждали приглашений от Дашей. Те щедро их рассылали и, не скупясь на закуски и угощения, позволяли гостям свободно разгуливать и по внутренним покоям своего блистательного дворца, и по аллеям своего чудесного парка.

– В конце концов, – смеясь, восклицала беззаботная Селия, – какой толк доводить усадьбу до совершенства, если этим совершенством некому любоваться?

Скромные и беспечные, благородные и непритязательные Даши, с уважением относившиеся ко всем без исключения, с какой-то врожденной естественностью пробуждали в людях желание проявлять себя во всей красе. Чему немало способствовал и теннисный турнир: поголовно все тщеславные юноши и не менее заносчивые девушки заявлялись в Педреван-парк не иначе как в парадном, белоснежно-белом облачении чемпионов Уимблдона. В то лето Флоренс щеголяла в белых теннисных шортах с нашитыми вдоль карманов пуговицами с якорями и коротеньком вязаном свитере с рукавами-фонариками. Светло-русые волосы она приподняла и небрежно заколола шпильками, оставив свисать по краям кокетливые локоны. Консервативная Уинифред предпочла строгое, до колен, плиссированное теннисное платье и, отдавая единственную дань моде, взбила в пышную пену свои коротко обрезанные волосы. «Кокетка», – съехидничала про себя Флоренс. Сестры оседлали велосипеды и, зажав под мышками теннисные ракетки, отправились к Педреван-парку по узким тропинкам, прикрытым палой листвой.

Спустя некоторое время они, пыхтя и усердно давя на педали, въехали в открытые железные ворота и покатили по змеевидной подъездной дорожке, плавно изгибавшейся между ухоженными газонами. Вдруг мирное чириканье птиц над их головами захлебнулось в реве мотора. Испуганные девушки свернули на траву, и мимо них, зловеще рыча, промчался ярко-красный «астон мартин» с откинутым верхом. В салоне, отделанном бархатом и деревом, небрежно крутил руль темноволосый молодой человек в солнцезащитных очках. Сестры сразу узнали его: Руперт Даш, старший брат Обри.

– Вот грубиян! – в сердцах воскликнула Уинифред вслед несущемуся к дому автомобилю. – Мог бы и притормозить.

– И рукой помахать, – согласилась Флоренс, запрыгивая в седло. Они вновь закрутили педали. – Несется как угорелый. Можно подумать, без него не начнут!

– Мне кажется, он вне игры. Он к теннису равнодушен.

– А чем он занимается?

– Нос задирает, – фыркнула Уинифред, – ну и еще, насколько знаю, учится в Королевском сельскохозяйственном колледже в Сайренсестере. Ведь, как ни крути, именно он наследует усадьбу. По слухам, зимой он пропадает на охоте, а летом – на юге Франции, дегустирует шампанское.

– Неплохо, – цокнула языком Флоренс.

– Да уж, быть Дашем совсем неплохо.

– Надеюсь стать одной из них, – хихикнула Флоренс, улыбнулась и прибавила скорость.

Уинифред закатила глаза.

Вместо того чтобы объезжать дом, сестры поехали напрямик к теннисному корту, срезав путь по проторенной дорожке через липовую аллею. Безукоризненно подстриженный травяной корт, затененный развесистым каштаном и обставленный деревянными скамьями для зрителей, занимал часть широченного крокетного поля. Рядом с кортом раскинули шатер, а перед шатром, на опорах-козлах, взгромоздили длинный обеденный стол, уставив его стаканами и кувшинами с лимонадом и тарелками с бисквитными пирогами и печеньем. Справа от стола возвышался мольберт с гигантским листом картона – расписанием игр. Вокруг стола роилась плотная, одетая в белое толпа, а на корте перед стартом вовсю разминались две смешанные пары. Уильям Даш в панаме и льняном пиджаке энергично вышагивал по лугу и властно, но неизменно вежливо раздавал указания. Юные кузены Дашей, которых по малолетству не допускали до турнира, подавали мячи, а Джулиан Даш, младший братишка Обри, добровольно вызвавшийся следить за чистотой соревнований, пытался удобно устроиться на верхотуре судейского стула. Флоренс тотчас углядела Обри: тот вольготно расположился на пледе, а рядом с ним чинно восседали его сестра Синтия и его партнерша по игре Элиз. Флоренс рванула к ним, но кто-то схватил ее за плечо.

– Привет, партнер! – гаркнул Джон Клэрмонт, двоюродный братец Обри.

С обожанием глядя на Флоренс, он размахнулся стиснутой в ладони ракеткой, словно отбивая мяч.

– А, это ты, Джон, – приветливо улыбнулась Флоренс. – Когда наша очередь?

– Нескоро. Зато у нас превосходные шансы выиграть первый матч. Джейн никуда не годится, да и Фредди ей под стать – ни рыба ни мясо. Ужасно несобранный, но когда на него находит – только держись, у него словно крылья за спиной вырастают. Но если ты отобьешь подачи, обещаю уложить эту парочку на обе лопатки.

– Чудненько. Я тебя не подведу.

– Так и знал, что на тебя можно положиться, старушка. Ты испытанный боец. – Джон пронзил взглядом Обри, своего злейшего соперника, и твердо произнес: – На этот раз я нашего золотого мальчика в финале разделаю под орех.

– Полагаешь, мы можем пробиться в финал?

– У нас все козыри на руках. Этим летом я в превосходной форме. Знать бы только, как эта лягушатница играет, – скривился он, мотнув головой в сторону Элиз.

– Если она хороша, нам ничего не светит.

– Ерунда, я готов свернуть горы. Не желаешь чего-нибудь выпить?

– Очень даже желаю.

Они направились к шатру. Проходя мимо Обри, разлегшегося на пледе с сестрой и Элиз, Джон осклабился в звериной ухмылке. Обри осклабился в ответ – ни дать ни взять два льва, претендующих на одну территорию.

– Привет, Синтия, – поздоровалась Флоренс, старательно отводя взгляд от Обри.

– Присоединяйся к нам, Фло! – воскликнула Синтия, похлопывая по пледу. – Надо подбодрить Элиз. Представляешь, она не хочет играть!

– Будь так добр, принеси мне, пожалуйста, лимонада. – Флоренс ослепила Джона лучезарной улыбкой, чтобы он не вздумал на нее обижаться, и уселась рядом с его заклятыми противниками. – Флоренс Лайтфут, – представилась она, протягивая руку Элиз.

Элиз вяло ее пожала. Ее ладошка, мягкая и крошечная, как мышка, утонула в ладони Флоренс. «Бедная скромняжка, – подумала Флоренс. – Наверняка и в теннис-то играть не умеет».

– Фло – моя лучшая подруга, – Синтия лукаво подмигнула Элиз, – и не будет возражать, если скажу, что теннисистка она никудышная.

Флоренс расхохоталась. Неудачи в теннисе ее не задевали.

– Невозможно! Поверить не могу! – воскликнула Элиз с сильным французским акцентом, изумленно оглядывая спортивную фигурку Флоренс и ее длинные стройные ноги.

– О, так оно и есть, – заверила ее Флоренс, – но я все равно рассчитываю на победу.

– Привет, Флоренс, – дружелюбно произнес Обри и флегматично скользнул по ней серыми глазами, словно она для него ничего не значила.

– Привет, Обри, – кивнула Флоренс и снова обернулась к Элиз. – Тебе не стоит волноваться, – сказала она с ухмылкой, – твой партнер – Обри, а он здесь лучший игрок. Просто стой возле сетки и не мешай ему. Он сделает за тебя всю работу, и вы в мгновение ока окажетесь в финале.

Обри рассмеялся, лицо его сморщилось, расплылось умильными складочками, и у Флоренс голова пошла кругом.

– Элиз разочаруется, когда обнаружит, что я далеко не столь хорош, как ты меня описала, Флоренс.

– Неправда, ты очень хорош, Обри, – горячо возразила Флоренс, и щеки ее запылали пунцовым румянцем. – В игре с тобой никто не сравнится, и ты это знаешь.

– Джон – неукротимый борец. Одолеть его непросто. – Обри лениво затянулся сигаретой. – По правде говоря, у вас двоих неплохие шансы. Не удивлюсь, если в этом году приз достанется вам.

– Не преувеличивай, – отмахнулась Флоренс. – Я оплошаю и подведу его.

– Да ладно тебе, – улыбнулась Синтия, – никто из нас не творит на корте чудес. Мы просто развлекаемся. Цель – повеселиться, а не победить. И Обри ничуть не рассердится, если проиграет. Верно, Обри?

– Верно, проиграть в смешанном парном матче – пустяки. Другое дело, если Джон вырвет победу, сражаясь со мной один на один.

Обри ласково посмотрел на Элиз.

– Ни о чем не беспокойся, – сказал он. – Неважно, как ты играешь. Мы просто забавляемся. Резвимся, коротая долгие летние деньки. Если нас вышибут в первом же туре, отправимся играть в крокет.

– Хорошо, – пролепетала Элиз голосом нежным, как французский сыр бри. – Я буду играть.

– Здорово! – обрадовалась Синтия.

– Молодчина, Элиз! – поддержала ее Флоренс.

– А тебе известно, что крокет изобрели во Франции? – спросил Обри, не отводя глаз от Элиз.

– Неужели?

– Да. Он назывался тогда jeu de mail. Англичане своровали идею, а шотландцы на ее основе придумали гольф. – Обри хихикнул. – Бесполезная информация, не забивай себе голову.

– А я люблю забивать себе голову бесполезной информацией, – встряла Флоренс. – К тому же теннис, вероятнее всего, тоже зародился во Франции. Французы играли в мяч, отбивая его руками от стены, а англичане усовершенствовали игру, взяв в руки ракетки.

– Откуда такие сведения, Флоренс? – изумился Обри.

– Да так, – пожала она плечами, – слышала где-то. Кажется, мне об этом рассказал дедушка. Он все про все знает.

Появился Джон с лимонадом.

– Прости, задержался, – сказал он, протягивая Флоренс стакан. – Твоя сестра меня перехватила. Вернусь позже, когда нас объявят.

Дождавшись, когда Джон уйдет, Флоренс поворотилась к Обри, но тот, к ее великому разочарованию, увлекся беседой с Элиз, и ей показалось бестактным вклиниваться в их разговор. Поэтому она удовольствовалась болтовней с Синтией, своей доброй и верной подругой.

Внезапно ее внимание привлек молодой человек, неспешно разгуливавший по лужайке. Вместо теннисного обмундирования на нем были светло-серые широкие брюки и голубая вязаная рубашка с короткими рукавами. Его зачесанные назад темно-каштановые волосы опускались на лоб, что придавало его надменному лицу пленительное выражение сошедшей с экрана кинозвезды. «Руперт Даш», – догадалась Флоренс.

Статный, как все Даши, красавец Руперт прельщал аристократическим орлиным носом и полными, искривленными в дерзкой усмешке губами. Однако его привлекательности не хватало сердечности и безмятежности, свойственных всем Дашам, а в облике сквозила плохо скрываемая угроза. Выделяясь среди окружающих подобно волку, затесавшемуся в стадо овец, он невольно притягивал взгляд Флоренс.

– Твой братец чуть не переехал нас на подъездной дорожке, – пожаловалась она подруге.

– Он просто хвастался своей машиной, – покатилась со смеху Синтия.

– Машина отличная, – согласилась Флоренс, – вот только чересчур громкая.

– Зато девушки от таких машин без ума.

– Могу себе представить, – фыркнула Флоренс, продолжая созерцать Руперта.

Заложив руки в карманы, тот застыл возле корта, заинтересованно глядя на игру. Правда, он чуть-чуть опоздал. Игра закончилась, и игроки обменивались рукопожатиями. Внезапно перед Флоренс возник запыхавшийся Джон. Лицо его светилось от счастья.

– Наша очередь! – возбужденно прокричал он.

– Удачи, Фло! – махнула на прощание Синтия, и Флоренс, поднявшись, поспешила за напарником.

Поглощенные друг другом Обри и Элиз ее ухода не заметили.

В шортах Флоренс выглядела потрясающе. Ее стройные, идеальной формы ноги неизменно вызывали искреннее восхищение, и ей это льстило. Во время разминки Флоренс перебрасывалась мячом с Джейн и наблюдала, как Фредди ожесточенно бомбардирует Джона кручеными подачами, а Джон спокойно, без усилий их отбивает. «Какой Джон все-таки великолепный игрок», – с упоением подумала она. Если она возьмет все подачи соперника, то о дальнейшем можно не волноваться – Джон уверенно приведет их к победе. Краем глаза она заметила Руперта: с сигаретой в зубах, он поглядывал на них сквозь ячейки ограждавшей корт сетки-рабицы.

Матч начался. Подавал Фредди. Флоренс стиснув зубы буравила взглядом бешено вращавшийся мяч, который летел к ней с неимоверной скоростью. Раз уж Фредди вопреки всем правилам вежливости удостоил ее «пушечной» подачи, значит, все, что ей надо сделать, – это подставить ракетку под отскочивший от корта мяч, и мяч, не сбавляя скорости, отрикошетит и помчится назад. Флоренс отвела ракетку. Джон с беспокойством поглядел на нее, боясь, что она промахнется. Напрасно. Соприкоснувшись с ракеткой Флоренс, мяч отскочил, перелетел через сетку и просвистел мимо левого уха Джейн. Фредди разинул рот. Он ведь не сомневался, что выигрышное очко у него в кармане.

Кто-то за спиной Флоренс хлопнул в ладоши и крикнул: «Браво!» Руперт!

– В следующий раз наглец будет знать, как забывать о приличиях, – рассмеялся старший сын Дашей. – Ты дала ему достойный ответ!

– Верно-верно, – поддержал сына Уильям Даш, подходя к сетке. – Фредди Лейкок! Я убедительно просил бы тебя вспомнить о хороших манерах, когда в следующий раз будешь подавать юной леди.

В Педреван-парке, насколько знала Флоренс, существовали неписаные правила игры, требовавшие галантного отношения к дамам.

Матч продолжался. Флоренс отбила большинство подач, но, по правде говоря, толку от нее было мало: даже когда мяч пролетал рядом, у нее не хватало мужества дотронуться до него ракеткой. Поэтому Джон приказал ей стоять у сетки, возле боковой линии, и не двигаться. Он хотел максимально вывести ее из игры. Пару раз Флоренс перехватывала взгляд Джейн, по всей видимости получившей точно такие же указания от Фредди, и девушки обменивались сочувственными улыбками. Чаша весов явно склонялась в пользу Джона. Фредди горячился, орал на Джейн, когда она мазала по мячу – бедняжке никак не удавались удары слева, – и все отчетливее видел признаки неумолимо приближавшегося разгрома. Коронные удары самого Фредди, такие пугающие поначалу, растеряли мощь и разящую силу, и поданные или отбитые им мячи, как правило, уходили в аут.

– Опять наш друг переборщил, – потешался Руперт.

Флоренс приготовилась к решающей подаче. Если они с Джоном выиграют этот гейм, то выиграют и весь сет.

– Сотри их в порошок, солнышко, – подзадорил ее Руперт. – Покажи класс! Гейм, сет и матч.

Флоренс взмахнула ракеткой, мяч дугой взмыл в небо и медленно опустился на корт, в «коридор» Фредди. Фредди, взбешенный, с налитыми кровью глазами, бросился к нему, но лишь слегка задел ракеткой по упругому ворсистому боку. Плюх – и мяч укатился за пределы корта. Руперт зажал сигарету зубами и зааплодировал.

– Браво, красавица и чудовище! – одобрительно крикнул он и повернулся к отцу. – А это интереснее, чем я ожидал. Пожалуй, я тут задержусь.

– Отлично, напарник! – завопил в ухо Флоренс Джон, когда они подошли к сетке. – Прекрасная работа. Ты держалась молодцом. Продолжай в том же духе, и следующий тур будет за нами.

Флоренс обменялась рукопожатиями с хмурым, как туча, Фредди и благожелательной Джейн.

– Вы честно выиграли, Фло, – пропела Джейн. – И, кстати, пусть Джон не заносится, приписывая победу исключительно себе. Его тайное оружие – это ты. Так и знай.

Они ушли с корта. Когда Флоренс проходила мимо Руперта, он приветливо улыбнулся и с плохо скрываемым восхищением скользнул отливающими сталью голубыми глазами по ее ногам.

– Я получил незабываемое удовольствие, наблюдая за вами, – сказал он.

– Благодарю, – отозвалась Флоренс.

– Ты же Флоренс Лайтфут, да? Ты так повзрослела с прошлого года.

– Что и следовало ожидать, – хмыкнула Флоренс, встряхивая волосами.

Руперт ухмыльнулся.

– Вы от соперников и мокрого места не оставили.

– Мы в основном защищались.

– Надеюсь, приз достанется вам.

– Почему?

– Потому что в таком случае он не достанется Обри.

– А почему бы тебе самому не взять ракетку и не обыграть его?

– Потому что я невероятно плохой теннисист.

– Что ж, боюсь мы тебя разочаруем. Неважно, с кем в паре играет Обри, он одерживает победы из года в год.

Руперт швырнул окурок на землю и затоптал его каблуком.

– Досадно. Но госпожа Удача – дама капризная, может изменить в любой миг, даже Обри.

Руперт развернулся и зашагал прочь. Его желчная ирония неприятно поразила Флоренс. С чего вдруг Руперт взъелся на младшего брата? Скорее уж, Обри должен ему завидовать: Руперт на два года старше и наследует Педреван.

Флоренс побрела к шатру и налила себе лимонад.

– Отличная игра, Фло! – приветствовала ее Берта Клэрмонт, сестра Джона, уминавшая кусок пирога. – Когда ты отбила мяч, поданный Фредди, он аж в лице переменился.

Берта захохотала, и с ее губ слетели крошки.

К толпе веселящихся зрителей и теннисистов присоединилась Селия Даш. Элегантное длинное платье лимонно-желтого цвета придавало ей стройности и величия, а поясок подчеркивал изящество талии. Ее короткие, подстриженные по последней моде темные волосы блестящим каскадом ниспадали на плечи. Селия Даш являла собой утонченность и стиль, и Флоренс, потеряв дар речи, уставилась на нее широко распахнутыми глазами.

– Миссис Даш только бы в кино сниматься, – восторженно прошептала она.

– Такая высокородная леди до кино не снизойдет, – фыркнула Берта, вонзая зубы в пирог.

– Она вылитая Джоан Беннетт.

– Кто такая Джоан Беннетт?

– Неважно… – Флоренс отвернулась к теннисному корту и увидела Обри и Элиз. – Ой, я хочу посмотреть, как они сыграют! Берта, ты со мной?

– Спрашиваешь!

Берта поспешно запихнула в рот остатки пирога и бросилась вслед за подругой.

Не одни только Флоренс и Берта воспылали желанием посмотреть на матч Обри. Со всех концов парка, словно цыплята, которых позвали на кормежку, к трибунам стекались молодые люди. Игроки в крокет побросали молоточки и устремились к корту. Флоренс не терпелось узнать, как играет Элиз. Наверняка хуже некуда: не зря же она так упорно отказывалась от участия в турнире.

Пары начали разминаться. Непревзойденный Обри в белых штанах и пушистой хлопковой рубашке-поло легко и изящно бил по мячу, не переставая улыбался сопернику, и подбадривал его словами «отличный удар», даже когда удары были скверными. Элиз, к удивлению Флоренс, оказалась не так плоха. Очаровательная в своем теннисном платье, она уверенно отбивала резаные мячи, и ее смуглое лицо в лучах солнца горело янтарным светом. В соперники Обри и Элиз достались Джеймс Клейтон, вполне сносно управлявшийся с теннисной ракеткой, и Джинджер Лейтли, красавица и великолепная спортсменка. И все же, невзирая на спортивные достоинства Джинджер, Обри ни разу не послал ей мяч: как и большинство мужчин на корте, он умышленно не замечал девушек и атаковал только противников-юношей. Совершив ошибку – а ошибок она совершала предостаточно, – Элиз всякий раз извинялась перед Обри. А он всякий раз, не проявляя ни капли высокомерия, кротко отвечал ей: «Не повезло» или «Еще чуть-чуть – и у тебя получилось бы, – и продолжал играть как ни в чем не бывало. Флоренс, ранее мечтавшая посадить Элиз в лужу, теперь хотела, чтобы француженка играла на должном уровне, так как снисходительность Обри возмущала ее до глубины души.

Зрители от происходящего на корте были в полном восторге: игроки беспрерывно шутили, смеялись и дурачились. Селия, занявшая самое выгодное для просмотра место на скамье, хлопала, не жалея ладоней, поощряя обе сражавшиеся пары, и только Руперт, сонно зевая, ушел после первого гейма. К Флоренс бочком подкрался Джон.

– Смотри, с какими трудностями нам придется столкнуться, – зашептал он. – Обри морочит соперников, выполняя ложные удары, и те промахиваются по мячу. Ну да ничего. Не только Обри умеет играть в подобные игры.

«Жаль, что Джон настолько одержим победой, – подумала Флоренс. – Обри так мило наслаждается игрой».

Матч окончился, и Обри поцеловал Элиз в щеку. Флоренс оторопела. Обычно игроки пожимали друг другу руки.

– Полагаю, во Франции так принято, – хихикнула Берта.

– Да? Ты думаешь? – спросила Флоренс, немного приходя в себя.

– Поэтому Англия и должна сокрушить Францию! – воскликнул Джон.

– Ой, Джон, перестань, ты такой бестактный! – упрекнула его Берта, задыхаясь от смеха.

Но Флоренс не находила в этом ничего смешного. Соперничество между Англией и Францией нарастало, а Обри ни сном ни духом про это не ведал. Флоренс вздохнула и скрестила руки на груди. Неважно, что Обри ее не замечает. Она не из тех, кто поднимает лапки кверху из-за первой же неудачи. У нее в запасе целое лето, чтобы завоевать расположение Обри. И она его завоюет. Так или иначе.

Глава третья

Пребывавшую на грани нервного срыва Маргарет Лайтфут начала бить крупная дрожь, и Джоан Пинфолд отправила ее в спальню полежать и успокоиться. «Мы с Уинифред справимся без тебя и обо всем позаботимся», – заверила она дочь и не обманула: все было почти готово, и повар на кухне добавлял последние штрихи к изысканным блюдам. Сочтя, что прислуживать тринадцати гостям – все равно что призывать на дом кару небесную, Роули, дворецкий, накрыл стол на четырнадцать персон, усадив на один из стульев Брауни, плюшевого медвежонка дядюшки Реймонда. Брауни обладал безукоризненными манерами – когда-то его частенько приглашали на званые ужины. Столы в холле и гостиной украсили цветами, а стулья с подушками вынесли на веранду в надежде, что погода не подведет и гости смогут насладиться аперитивом на свежем воздухе.

Флоренс заперлась в комнате и размышляла, что надеть. На кровати лежали платья, а она, в зеленой юбке и вязаном свитере, прохаживалась перед зеркальным шкафом, в замешательстве кусая ногти. Сегодня ей предстояло сразить наповал Обри, чья семья, к сожалению вместе с Элиз, была приглашена на ужин в «Мореходы». Педреван-парк кишмя кишел Дашами и Клэрмонтами, но, вместо того чтобы прихватить кого-нибудь из родни, Селия Даш взяла с собой Элиз, о чем загодя уведомила мать Флоренс. Похоже, Элиз ходила за Обри хвостом. Ну да Флоренс, уверенную, что у нее полным-полно времени, чтобы запасть в душу Обри, это не пугало. Каникулы ведь только начались!

Флоренс и Джон продолжали громить противников на корте, хотя последний матч дался им с трудом и разительно отличался от их первого триумфа. Флоренс так разволновалась, что совершила две неправильные подачи подряд и потеряла очки. Она изо всех сил старалась помочь Джону, но чем яростнее тот рвался к победе, тем сильнее у нее тряслись руки, никак не способствуя успешной игре. «Давай, старушка!» – подзуживал ее перед подачей Джон, молотя кулаком воздух. Но стоило Флоренс взглянуть в его разгоряченное, сведенное напряженной судорогой лицо, как ее начинало мутить и она посылала мяч прямо в сетку. С каждым разом она играла все хуже и хуже, но, как ни странно, на конечном результате это не сказывалось.

К счастью, в то лето они жили не одним теннисом. Каждая семья из залива Гулливера как могла развлекала соседей. Одни устраивали пикники на пляже или вечеринки в бассейне, другие – охоту за сокровищами, третьи – «обеды с детективом», где разыгрывались нешуточные криминальные страсти с поиском мнимых убийц. Фантазии Маргарет Лайтфут хватило лишь на ужин на тринадцать персон, но Флоренс выпросила у дедушки с бабушкой разрешение закатить в конце августа зажигательную вечеринку на частном пляже Пинфолдов и поставить в летнем отдыхе жирную точку. Шатер на случай дождя, оркестр, свечи, умопомрачительный фейерверк и много-много еды! Обычно в организации Флоренс была настолько бесполезна, насколько это вообще возможно, но в этот раз обещала обязательно помочь. Уинифред сразу сказала, что и палец о палец не ударит, так как устала всегда заниматься всем подряд, в то время как сестра не особо напрягается.

– Ты вечно отлыниваешь от работы, Фло. Пора внести свою лепту. Устраивай светский раут собственными силами, а мы с мамой полежим на веранде и примем солнечные ванны.

Флоренс презрительно дернула плечами: подумаешь, великое дело – организовать вечеринку. Слуги – в полном ее распоряжении, да и гостей соберется немного, чуть более шестидесяти. Ничего особенного.

Флоренс выглянула из окна. Лужайка внизу обрывалась каменистым, заросшим терновником склоном с извилистой, хорошо протоптанной дорожкой, ведущей к пляжу. Солнце садилось, обещая завтра очередной погожий денек, и в его закатных лучах искристо сияло море. Вдалеке, у самого горизонта, медленно скользила крохотная яхта: молочно-белый треугольник паруса сверкал, будто крыло чайки. Мечты об ужине с Обри придавали раскинувшемуся перед Флоренс пейзажу дополнительное очарование. «Мир прекрасен», – с замиранием сердца подумала она, и грудь ее затрепетала от предвкушения счастья. Флоренс любовным взором окинула морскую гладь, резвившихся в живой изгороди птиц, розово-голубые соцветия шарообразных гортензий, травяное поле, усыпанное маргаритками и лютиками, и толстых мохнатых шмелей, собиравших нектар.

И все же что ей надеть? Флоренс выбрала голубенькое с желтыми цветами летнее платье без рукавов. Оно подчеркивало ее узкую талию и округлые женственные бедра, а грушевидный вырез приоткрывал соблазнительную ложбинку в зоне декольте– малюсенький кусочек плоти, который Обри наверняка не оставит без внимания. Флоренс завила волосы, зачесала их с боков наверх и заколола шпильками. И – о, чудо! – семнадцатилетняя Флоренс исчезла, а ее место заняла двадцатилетняя дама. Довольная собой, Флоренс полюбовалась отражением в зеркале, мазнула духами запястья и шею и сбежала по лестнице вниз.

Ее мать сидела на веранде. Для званого ужина Маргарет облачилась в узкую юбку-карандаш цвета морской волны и шелковую блузку. Никто не назвал бы ее красавицей, но врожденная элегантность, тонкая талия, милое веснушчатое лицо, обрамленное каштановыми волнистыми локонами, коротко подстриженными и стильно уложенными, делали ее незабываемой. Флоренс не досталось от матери ни точеной фигуры, ни веснушек, ни каштановых волос. Она унаследовала только ее зеленые глаза цвета корнуолльских заводей. Но если в заводях Маргарет плескалась тревога, то в заводях Флоренс царили спокойствие и безмятежность, ибо это были заводи самоуверенной и дерзкой девушки, твердо знающей, какое место ей уготовано в жизни.

– Чудесно выглядишь, дорогая, – протянула Маргарет, засматриваясь на дочь.

«Надо же, как быстро она расцвела, – подумала Маргарет. – Словно рано созревший персик. И откуда только взялись эти ласкающие взор формы и женственность?»

– Мам, зря ты так переживаешь, – затормошила мать Флоренс. – Где Даши – там и веселье. Они не дадут нам скучать. Просто накорми их, и все.

Маргарет глубоко затянулась сигаретой и посмотрела на море.

– Иногда тяжело жить самой по себе, без мужского плеча. Попадаешь в светское общество и чувствуешь, словно тебя выставили на всеобщее обозрение.

Флоренс никогда не задумывалась об этом и не подозревала, насколько сложно ее матери нести бремя вдовства.

– Сильно скучаешь по папе?

– Да. Каждый день его вспоминаю, – грустно улыбнулась Маргарет, вздохнула и вдруг оживилась. – Он был таким сильным и деятельным. Я жила за ним как за каменной стеной. Он все за меня решал. Прирожденный лидер. Поэтому он и пошел в армию. А я была его адъютантом. Я вот командовать не умею.

– Но у тебя есть дедушка и дядя Реймонд.

– Знаю. Они оба поддерживают меня, по-своему, конечно.

Маргарет с нежностью поглядела на дочь.

– Ты еще очень юна, Фло. Тебе не понять, что значит быть вдовой. Надеюсь, и понимать не придется.

– А почему бы тебе снова не выйти замуж? – спросила Флоренс.

По ее мнению, замужество не представляло собой никаких затруднений.

– Как можно разделить жизнь с другим мужчиной? Я ведь любила твоего отца и никого не смогу больше так полюбить.

– Во второй раз необязательно выходить по любви. Зато будешь жить не сама по себе. Разве не прекрасно?

– Несказанно прекрасно, но твоего отца никто не заменит.

Об отце у Флоренс сохранились обрывочные воспоминания: в основном ей на память приходил ненавистный больничный запах, въевшийся в стены его комнаты.

– В конце жизни он ужасно болел, – вздохнула она.

– Но мне было в радость ухаживать за ним. Он нуждался во мне. Наконец-то я делала что-то действительно полезное. Это так замечательно – быть нужным кому-то.

– Но ты еще достаточно молода. Вдруг появится какой-нибудь сногсшибательный красавец и ты влюбишься. Всякое может случиться.

– Случиться может всякое, – Маргарет недоверчиво хмыкнула, – но пока я слабо верю, что смогу раскрыть сердце какому-то незнакомцу. Да и твоему отцу это вряд ли понравилось бы.

– Ну, папа не в том положении, чтобы поднимать из-за этого шум, верно?

Взгляд Маргарет устремился к далекой линии горизонта.

– Он где-то здесь, рядом.

Флоренс проследила за материнским взглядом и озадаченно спросила:

– То есть ты думаешь, он до сих пор с нами?

– Конечно. Для того Иисус по воскресении своем и явился Марии Магдалине и ученикам своим, чтобы показать: жизнь продолжается. Тело умирает, но душа остается жить вечно. Да, твой отец до сих пор с нами. Я в этом не сомневаюсь.

– А по-моему, Библия – собрание сказок.

– Флоренс! – ужаснулась Маргарет.

Девушка сморщила нос.

– Но в ней говорится о вещах совершенно несообразных. Мария не могла быть девственницей, так? И воду в вино превратить невозможно. Все это очень милые истории, но они совершенно неправдоподобны.

– Твой отец был религиозным человеком, и эти слова возмутили бы его.

– Мам, а как ты думаешь: каждой из нас уготована встреча со своим избранником? Она предопределена свыше?

– Хотелось бы верить.

– И у каждой из нас есть родственная душа, да? – Перед мысленным взором Флоренс возник Обри. – И что бы ни уготовила нам судьба, наши пути обязательно пересекутся и мы обретем свои вторые половинки?

Правда, Флоренс свою родственную душу уже отыскала.

– Если родственные души действительно существуют, то твой отец был моей второй половинкой. И теперь любой претендент на мое сердце окажется его жалким подобием.

Флоренс секунду размышляла над словами матери, затем тряхнула волосами.

– Надеюсь, я не удовольствуюсь жалким подобием. Полагаю, многие соглашаются на него из-за боязни остаться старыми девами, как позабытые фарфоровые статуэтки, собирающие пыль на полке у бабушки. Лично я всяким жалким подобиям предпочла бы одиночество.

Маргарет улыбнулась.

– Уверена: твоя вторая половинка непременно тебя разыщет. Невозможно предугадать, где ты ее найдешь. Мы с твоим отцом познакомились на балу. Твой папа, надо сказать, танцевал ужасно. Но мы влюбились друг в друга с первого взгляда. Ты встретишь свою родственную душу, Флоренс. Где и когда – неизвестно, но это обязательно случится.

Даши вечно опаздывали, но никто не пенял им на это, так как стоило им появиться, обычно спустя двадцать минут после назначенного времени, – и все обиды мгновенно забывались и тонули в радостном гомоне и заразительном обаянии прибывшего семейства. Прошуршав шинами по гравию, машины остановились перед «Мореходами», и Флоренс почудилось, что само солнце решило повременить с закатом и снова разгореться на небе: так ярко сверкали отполированные до блеска длинные капоты изумительно красивых машин и стеклянные, оправленные в хром фары, похожие на лягушачьи глаза. Двери машин распахнулись, и ликующие Даши высыпали на лужайку. Праздник начался.

Флоренс, подглядывавшую за ними из окна на втором этаже, охватило возбуждение. Как же они прекрасны – словно кинодивы, сошедшие с обложки глянцевого журнала. Уильям в смокинге открыл дверь, и из автомобиля выпорхнула Селия – как обычно, верх совершенства: в длинном кремового цвета платье с тоненьким черным ремешком, туго перетянувшим и без того осиную талию. На такой же элегантной Синтии было длинное с красными цветами платье, а на сопровождавшей ее скромной и миниатюрной Элиз – темно-синяя юбка и блузка. Невзрачная Элиз терялась на фоне ослепительных Дашей. Не знай Флоренс, кто она такая, – приняла бы ее за прислугу. Из «астон мартина» Руперта вылез Обри, за ним – Руперт, а следом – Джулиан, младший из братьев. «Все как на подбор лощеные красавцы в смокингах», – подумала Флоренс, с обожанием глядя на Обри. Руперт вскинул глаза, увидел ее сквозь стекло и улыбнулся. Застуканная на месте преступления Флоренс отскочила от окна, словно ужаленная.

Обе семьи расположились на веранде, попивая аперитив и наслаждаясь последними золотистыми лучами заходящего солнца. Генри и Джоан, не страдавшие, в отличие от Маргарет, застенчивостью, тепло приветствовали Дашей. Генри принялся расспрашивать Уильяма о теннисном турнире, а Джоан, усадив Селию рядом с собой, попросила объяснить ей новомодное веяние под названием «обед с детективом», о котором Флоренс прожужжала ей все уши. Селия опустилась на плетеную кушетку, изящно закинула одну ногу, затянутую ремешком сандалии, на другую, вынула серебряный держатель, зажала им бакелитовый мундштук со вставленной в него сигаретой и затянулась. В сияющих глазах заплясали проказливые чертенята. Ее жизнерадостность передалась Джоан, и по мере того, как Селия воодушевленно обнажала подноготную «обеда с детективом», Джоан молодела на глазах, поддаваясь заразительному оптимизму собеседницы. Дядя Реймонд, в одной руке держа бокал с виски, в другой – сигарету, прохаживался по лужайке с братьями Дашами, а страдающая мигренью Маргарет, выдавив из себя улыбку, присоединилась к матери и Селии. В конце концов, к этому ее обязывал долг хозяйки. К тому же, как и предвидела Флоренс, Даши принесли в их дом веселье, и Маргарет оставалось просто накормить их.

Флоренс с огромным удовольствием уединилась бы с Обри, но Элиз и Синтия болтали на лугу с Уинифред, и Флоренс, воспитанная юная особа, направилась к ним.

– Тебе нравится в Корнуолле? – спросила она Элиз.

– Очень. Так нравится, что я не хочу возвращаться домой, – призналась та.

С ее приезда прошло всего десять дней, но ее английский явно улучшился.

– Ты ведь не собираешься покидать нас? – с затаенной надеждой уточнила Флоренс.

– А мы ее не отпустим, – заявила Синтия, обвивая рукой талию француженки. – У меня никогда не было сестры, а Элиз прекрасно подходит на эту роль.

Флоренс мысленно фыркнула: как можно восторгаться столь непритязательной особой?

– Здорово, что тебя приютили именно Даши, – сказала Уинифред, зажав наманикюренными пальцами дымящуюся сигарету. – Хотя их забота может оказаться всесокрушающей. Их же так много.

Уинифред насмешливо подмигнула Синтии, и та рассмеялась.

– Мы не семья, а цыганский табор. Но в своей многочисленности мы черпаем нашу силу.

– А я – единственный ребенок, – вздохнула Элиз. – Для меня nouveauté[3] жить в большой семье.

– Тебе повезло. У тебя сразу появились три брата, сестра и куча кузенов, – усмехнулась Флоренс, сделав ударение на слове «братья». – Вот погоди, нагрянут они к тебе всем скопом во Францию.

– О, я с радостью их встречу! – воскликнула Элиз, и ее нежные карие глаза полыхнули жаром. «А у нее милая улыбка», – запоздало отметила про себя Флоренс. – Но, возможно, будет лучше, если они приедут не всем скопом.

Флоренс покосилась на группку мужчин, ища Обри, и встретилась взглядом с Рупертом, наблюдавшим за ней сквозь вуаль сигаретного дыма. Руперт пересек лужайку и подошел к девушкам.

– О чем секретничаете, милые дамы? Похоже, ваш разговор намного интереснее нашего.

– Ошибаешься, – разуверила его Уинифред, – но, если хочешь, присоединяйся. Добро пожаловать.

Ярко-голубые глаза Руперта пронзили Флоренс, скользнули по ее платью, задержались на вырезе на груди.

– Когда покатаешь нас на своей новой машине? – невпопад, лишь бы что-то сказать, брякнула Флоренс: от взгляда Руперта ей стало не по себе.

– Как только того пожелаешь, Флосси, – хищно осклабился Руперт, словно волк, углядевший подходящую курочку. – Ты ведь храбрая девушка, верно? Опасности тебя не пугают.

Флоренс терпеть не могла, когда ее называли Флосси, да и фривольный тон Руперта она сочла неуместным, поэтому сухо отрезала:

– Не понимаю, с чего ты взял.

– А разве не ты влипла в историю, когда выбралась из окна школьной спальни и отправилась гулять по городу?

Флоренс задохнулась от изумления: откуда ему известно об этом? Но возразить было нечего, она действительно влипла в историю – и попалась.

– Я нарушила одиннадцатую заповедь, – вскинула она подбородок.

– Одиннадцатую? – ошарашенно переспросила Элиз.

– Да. Заповедь гласит: «Не попадайся». Меня дедушка научил. Это, знаешь ли, самая важная заповедь. Так что с моей стороны было глупо ее нарушать.

– Твои похождения вошли в легенду, – хихикнула Синтия.

– Скорее – в анекдот, – поправил ее Руперт.

– Рада, что доставила тебе удовольствие, – огрызнулась Флоренс.

– Жаль, что ты не доставила удовольствия маме, – упрекнула сестру Уинифред, укоризненно выгибая тонкую бровь.

– Бедная Маргарет, – хмыкнула Синтия.

– Правила существуют для того, чтобы их нарушать, – воинственно заявила Флоренс. – В любом случае я больше в этой дурацкой школе не учусь.

– И что ты собираешь делать дальше? – лениво поинтересовался Руперт, глядя на нее сквозь завесу сигаретного дыма.

– Собираюсь стать актрисой, – буркнула Флоренс.

– Вначале получи разрешение от дедушки, – захохотала Уинифред.

– Когда мне исполнится восемнадцать, я смогу делать все, что захочу.

– Ты сможешь, не сомневаюсь, – улыбнулся Руперт, глядя на нее смеющимися глазами. – Глупец тот, кто посмеет встать между Флоренс Лайтфут и ее мечтами.

Нарочито игнорируя Руперта, Флоренс уставилась на Обри. Как же ей хотелось развернуться, подойти к нему и поговорить! С какой стати она должна выслушивать колкости его несносного братца? От душевных терзаний Флоренс спасла горничная – буквально через мгновение она вышла на веранду и объявила Маргарет, что ужин подан.

Воспользовавшись растерянностью матери, которая металась в гостиной, расставляя маленькие белые карточки с именами, Флоренс застолбила себе местечко между Обри и Джулианом. Руперта она разместила в другом конце стола, между Уинифред и Элиз. Расчистив таким образом путь и избавившись от Руперта и Элиз, Флоренс переключилась на предмет своего страстного обожания – Обри Даша. Он сидел так близко, что почти касался ее. Щелчком скинув на колени салфетку, Флоренс повернулась к нему и улыбнулась.

– Все идет к тому, что мы с тобой встретимся в финале, – сказала она.

Обри поднял на нее глаза, и в груди Флоренс что-то оборвалось. О, эти серые глаза цвета укутавшего море тумана, прорезаемого лучами солнца!

– У нас впереди еще один матч, – возразил Обри. – Не уверен, что мы его выиграем.

– Разумеется, выиграете.

– Ты слишком веришь в меня, Флоренс.

– Ты играешь лучше всех, да и Элиз играет вполне сносно. Вы обязательно победите в турнире.

– Да, она молодчина, – произнес Обри, глядя на Элиз.

– Зря она принижает свои достоинства. Она далеко не так плоха, как ей кажется.

– Думаю, у нее были искаженные представления об уровне нашего мастерства. Она считала всех англичан выдающимися спортсменами.

Флоренс хохотнула.

– Уверена: она изменила свои взгляды, особенно после того как увидела мою игру!

– Изменила, но не из-за тебя, – усмехнулся Обри. – Ты полна задора, но тебе не хватает умения. Если бы ты больше тренировалась, то превратилась бы в грозного соперника.

– Радуйся, что я не такая. Иначе я умыкнула бы у тебя корону.

– Мне кажется, корона лучше смотрелась бы на твоей голове.

Они покатились со смеху.

– Как твой французский? – спросила Флоренс.

– Так же, как и до приезда Элиз. Она настаивает, чтобы мы общались на английском.

– И правильно делает. Ведь цель ее приезда – изучение английского, разве нет?

Флоренс не забыла предполагаемую коварную интригу, сплетенную Селией Даш и мадам Дюжарден, и очень надеялась, что их затея с треском провалилась.

– Отчасти да.

– А, только отчасти? – Сердце Флоренс замерло. – И какую же еще цель преследует Элиз?

– Развеяться, – шепнул Обри. – Она единственный ребенок в семье, а ее родители разводятся.

– Какой ужас! – непритворно посочувствовала Флоренс.

– Да, ей сейчас нелегко.

– Представляю. Как мило, что вы приютили ее. Ни одна семья в мире, кроме вашей, не способна окружить человека такой искренней и душевной заботой. Если бы я погрузилась в пучину отчаяния, то устремилась бы к вам, в Педреван-парк, словно корабль без руля и ветрил – к маяку.

Обри серьезно посмотрел на нее и нахмурился.

– Меня радует, что ты о нас столь высокого мнения, Флоренс. Надеюсь, мы помогли бы тебе.

– Педреван – настоящая тихая гавань для тех, кто бежит от кошмаров, населяющих отчий дом. Педреван полон молодых людей, там всегда царят веселье и игры. – Флоренс взглянула на Элиз и увидела не серую мышь, а несчастную страдалицу. – Ты безмерно добр к ней, Обри: мог бы сплавить ее Синтии, но вместо этого взял ее под свое покровительство. Уверена: ты – словно целебный бальзам для ее душевных ран.

– Залив Гулливера может обескуражить незнакомого человека, особенно иностранца.

– Ты прав, сожалею, что я была к ней так невнимательна. Не подумала, каково это – попасть в нашу сплоченную общину, где все друг друга знают. Это и в самом деле может смутить. Обещаю, я тоже позабочусь об Элиз.

– Благодарю тебя, Флоренс. Элиз будет очень рада. Ты – сердце и душа нашей компании.

Флоренс была поражена. Она никогда не думала о себе в таком свете. Да о лучшем комплименте от Обри нельзя было мечтать.

– Я просто подхожу ко всему с энтузиазмом, – ухмыльнулась она. – Но иногда перебарщиваю и попадаю из-за этого в неприятности.

– Знаю, знаю, слышал о твоих похождениях от Синтии. В нашей семье о тебе складывают легенды.

– Невероятно!

– Вероятно, да еще как. Синтия постоянно читает нам твои письма.

– Только не это! – задохнулась до смерти перепуганная Флоренс, заливаясь краской стыда.

Неужели Обри знает, как она взобралась на крышу школы, чтобы позагорать топлес?

Заметив ее замешательство, Обри быстро добавил:

– Синтия зачитывает нам только самые яркие отрывки. Не переживай: она не выдает твоих тайн.

– Слабо верится.

– Думаю, ты знатно водила своих преподавателей за нос. Воображаю, какие они у вас там суровые. Они, случаем, не монашки, а?

– Нет, но мечтали превратить в монашек нас! Если бы я не бросила эту богадельню, они сами выставили бы меня за порог.

– Не думаю, что твой дедушка из-за этого расстроился.

– Наоборот. Он был очень на меня зол, хотя, мне кажется, вопросы образования женщин его почти не волнуют. Теперь он хочет пристроить меня в какой-нибудь институт благородных девиц, где я обучусь застилать постель и поливать цветы.

– А я думаю, из тебя получилась бы отличная актриса.

– Ты знаешь?..

– Синтия…

Обри усмехнулся сидевшей напротив сестре. Та, почувствовав его взгляд, оторвала глаза от тарелки и улыбнулась в ответ.

– Думаю, человек должен сражаться за право жить так, как ему хочется. Легко позволить другим людям указывать путь, по которому тебе следует идти. Но нет, мне кажется, человек должен сам выбирать дорогу в жизни.

– А какую дорогу в жизни избрал ты, Обри?

– Собираюсь поступать в «Сандхерст», Королевское военное училище.

– Дедуля одобрил бы твой выбор.

– А вот мама хотела бы, чтобы я предпочел «Сити», государственный исследовательский институт в Лондоне.

– Она зря беспокоится. Вряд ли тебе придется участвовать в войнах.

– Глупо поступать в военное училище, если боишься попасть под пули.

У Флоренс упало сердце, когда она представила истекающего кровью Обри с пулей в груди.

– Тогда тебе действительно лучше поступать в «Сити», – пробормотала она.

Глава четвертая

Флоренс быстро смекнула, что наилучший способ привлечь внимание Обри – поласковее обходиться с Элиз. Отзывчивая по натуре, Флоренс отличалась добрым нравом, просто, занятая исключительно собой, она иногда забывала проявить заботу об окружающих. Развод родителей Элиз потряс ее до глубины души. Она не понимала, как такое возможно. Взращенная в семье, где отец и мать горячо любили друг друга, она отказывалась верить, что существуют родители, мечтающие расстаться. Она сама «рассталась» с отцом, но его «уход» не оставил в ее душе незаживающей раны: он держался с ней довольно холодно, да и она была слишком мала, чтобы успеть к нему привязаться; смерть разлучила их. Более того, всякий раз, когда ее нижняя губа начинала предательски дрожать, отец сурово и немного раздраженно покрикивал на нее: «Дочь офицера никогда не плачет!» Его слова прочно отпечатались в сознании Флоренс, но не в сознании Уинифред.

Уинифред страдала невыносимо. Она не просто искренне обожала отца, Рода Лайтфута, но и питала к нему глубочайшую привязанность. Флоренс часто слышала, как из соседней комнаты, где спала Уинифред, доносились рыдания. Глаза же самой Флоренс, несмотря на все потуги, оставались сухими. Она чувствовала себя ущербной, не от мира сего. Разве умерший офицер стал бы укорять дочь, если бы она его оплакала? Ее мать часами лежала на диване в гостиной, свернувшись в клубок и проигрывая на граммофоне пластинки мужа. Ее тонкие пальцы крепко сжимали сигарету, над ее головой клубами вился дымок, а ее хрупкое тело содрогалось от мучительных рыданий. Офицерская жена плакала. Все время.

Флоренс лезла из кожи вон, приобщая Элиз к жизни общины, и та откликалась на ее старания с удивительной благодарностью и признательностью. Вскоре они, к немалому изумлению Флоренс, подружились. И чем больше времени Флоренс проводила с такой непохожей на нее Элиз, тем больше она ей нравилась. Кипучая и деятельная Флоренс умела расшевелить не в меру стеснительную француженку и заставить ее смеяться над изощренными английскими шутками. Отзывчивость Флоренс не укрылась от Обри, и он начал смотреть на нее другими глазами. Теперь он видел в ней не просто шаловливую подружку своей младшей сестренки, а верного товарища, сообщника и друга. Греясь в лучах его неприкрытого восхищения, Флоренс не сомневалась, что еще чуть-чуть – и в сердце Обри проклюнутся ростки любви.

Предсказание Флоренс сбылось, и она, Джон, Элиз и Обри встретились в финале теннисного турнира. Посмотреть матч собралась вся округа. Уильям Даш в панаме и белом льняном пиджаке надзирал за матчем с высокой судейской вышки, а юные родственники Дашей, подававшие мячи, носились вокруг корта стайкой проказливых щенят. Руперт сидел на скамье рядом с матерью, вальяжно курил и не спускал глаз с ног Флоренс. Флоренс чувствовала его назойливое внимание и лопалась от злости.

Противостояние двоюродных братьев, Обри и Джона, длилось много лет. Талантливые спортсмены, мальчики учились в разных школах и играли в разных командах, что только подогревало соперничество, особенно когда их команды выходили друг против друга на поле боя. Сегодня братья должны сразиться лицом к лицу на теннисном корте Педревана, и у Обри нет никаких преимуществ перед Джоном: оба играют на равных. Им предстоял нешуточный поединок, и, чтобы его выиграть, Обри нельзя было допускать ошибок.

Флоренс и Элиз остолбенело наблюдали за мячом, проносившимся мимо них со скоростью звука. Время от времени стоявшая у сетки Элиз лупила ракеткой по мячу, отправляя его назад, но Флоренс, боясь промахнуться, испуганно жалась к боковой линии, молясь, чтобы мяч пролетел стороной и ей не пришлось вступать в игру. Когда же подходила ее очередь подавать, она так нервничала, что едва касалась ракеткой мяча. Мяч благополучно перелетал через сетку, но Обри с легкостью его отбивал. Джон ярился и орал в бешенстве: «Соберись, Флоренс! Наподдай как следует». Он больше не называл ее «старушкой» и, судя по тону, считал, что они проигрывают по ее милости.

В конце концов Флоренс рассвирепела и скрежетнула зубами.

– Попридержи-ка язык, старичок! – крикнул Руперт. – Так с леди не разговаривают.

– Верно, верно, – согласился Уильям Даш. – Прошу вас не забывать о манерах, молодой человек.

Обри сочувственно улыбнулся Флоренс, и все внезапно переменилось: Флоренс воспряла духом и включилась в игру. И игра у нее пошла. Она выбросила из головы мысли о Джоне. Какое ей дело, что он о ней думает? И кто дал ему право решать, как ей играть и где стоять? С каких это пор она подчиняется чьим-то приказам? Плевать, если они проиграют. Они просто дурачатся. В Педреване нет места серьезности.

Под взглядом Обри Флоренс носилась по корту за мячом и «наподдавала как следует»: с размаху, с лету, не жалея сил. А затем она совершила невозможное: подала навылет и вырвала у соперников очко, так как Элиз не успела к мячу. За ее спиной послышались аплодисменты и сдавленный крик Руперта: «Отличный удар, Флосси!»

Джон тотчас оттаял, довольно улыбнулся и вновь принялся величать ее «старушкой». Но Флоренс было все равно. Она мечтала поразить только Обри, и, судя по выражению его лица, ей это удалось.

Флоренс снова выпало подавать в гейме, победа в котором сулила им с Джоном победу в сете. Подавала она в левый квадрат, тот, где небрежно покачивался с пяток на носки Обри. Ее беззубые удары его не пугали.

– После отскока мяча он выполнит удар слева, Флосси, – шептал за ее спиной Руперт, прижавшись к ограждавшей корт сетке. – Не зевай.

Флоренс и бровью не повела. Лезший со своими непрошеными советами Руперт, сидевший возле ячеистой сетки-рабицы, крайне ее раздражал. Подбросив мяч вверх, она отправила его в полет через сетку и мгновенно вопреки данному себе обещанию не внимать советам Руперта сместилась влево, чтобы перехватить неудобный ответный мяч. И когда мяч со свистом подлетел к ней, он не застал ее врасплох. Да и времени на раздумье у нее не было. Со всего маху она треснула ракеткой по мячу и зажмурилась. Уверенный, что Флоренс не примет подачи, Обри не торопясь возвращался к сетке, когда мяч, пулей отскочив от ракетки Флоренс, врезался в центр площадки. Обри и Элиз рванулись к нему, но шок от внезапности был слишком силен, и они не успели. Мяч просвистел между их ракетками и шлепнулся около задней линии.

– Бог мой! – ликующе завопил Руперт, вскакивая со скамьи и хлопая в ладоши. – Не повезло тебе, Обри! А ты был так близок! Умничка, Флосси! Великолепный удар и заслуженная победа!

Обри ошеломленно захлопал глазами, улыбнулся и крикнул Флоренс:

– Вы победили!

– Мы? Победили? – растерянно пролепетала Флоренс.

Подумать только: удар ее ракетки принес им решающее очко!

– А ты темная лошадка, Флоренс, – усмехнулся Обри, почесывая затылок.

Флоренс двинулась к сетке, но к ней наперерез, раскинув руки, бросился Джон. От него разило потом и, как ни странно, сгнившей капустой. Извернувшись, Флоренс вырвалась из его медвежьих объятий и отскочила подальше.

– Поздравляю с победой, партнер, – хмыкнула она.

– С победой, которую принесла нам ты, – заметил Джон. – Твой удар решил исход матча.

«Вряд ли он рассыпался бы в любезностях, если бы мы проиграли», – мелькнуло в голове Флоренс.

Обри нагнулся и поцеловал Элиз. Опять! Совсем офранцузился. Разве можно столь откровенно вести себя на публике? Быстрым шагом Флоренс приблизилась к сетке. Почему бы Обри не поцеловать и ее, раз уж она выиграла финал?

– Отличная игра, Джон, – сказал Обри, энергично тряся руку кузена. – Великолепный матч.

Флоренс чмокнула в щеку Элиз и улыбнулась Обри.

– Среди нас нет проигравших, – ласково проговорила она. – Жаль, что приз достается только одной паре.

– Но приз ваш по праву, Флоренс. В последнюю минуту ты сотворила настоящее чудо, словно фокусник, доставший из шляпы кролика. Так что забирайте. Поздравляю.

Обри протянул ей руку. Флоренс свела брови. И это всё? Значит, для Элиз – поцелуй, а для нее – простое рукопожатие? Но что она могла сделать? Потеряв всякий стыд, броситься ему на шею, а затем горько пожалеть об этом? Ей не оставили выбора.

– Спасибо, – поблагодарила она Обри и стиснула его ладонь.

Пару дней спустя Флоренс, Элиз и Синтия отправились в город. Пока подруги неспешно исследовали сувенирную лавку, Флоренс, привалившись к стене набережной, ела мороженое. Внезапно все потонуло в грохоте мотора, и перед Флоренс остановился «астон мартин» Руперта. Верх автомобиля был откинут, и темно-каштановая шевелюра Руперта сверкала на солнце. Выставив локоть в окно, Руперт снял солнцезащитные очки и кивнул:

– Прокатиться не хочешь?

– Боюсь, тебе не понравится, если я заляпаю мороженым сиденья.

– А я подожду, пока ты его доешь. – Руперт заглушил мотор. – Что это ты тут болтаешься в одиночестве? Смотри – подкатит какой-нибудь принц на спортивной машине да умыкнет тебя.

Флоренс прыснула от смеха.

– Я жду девочек, они зашли в магазин.

– Тогда поторопись и прикончи мороженое, пока они не вернулись. А то им тоже захочется прокатиться.

– Врял ли. Свою сестру ты этой машиной не удивишь, а Элиз даже близко к ней не подойдет. Ей станет дурно от одного только ее вида.

Руперт ухмыльнулся и нацепил очки.

– Ну и ладно. Тогда вдвоем проедемся с ветерком по окрестностям.

– Лучше я подожду девочек, – ответила Флоренс, которой совершенно не хотелось разъезжать вместе с Рупертом.

Он нетерпеливо побарабанил пальцами по двери:

– Давай дожевывай рожок – и поехали. Они решат, что ты соскучилась и вернулась домой.

Флоренс подняла глаза на витрину. Ее подруги за стеклом увлеченно беседовали и, по всей видимости, не торопились покидать магазин.

– Кстати, еще раз поздравляю с победой в теннисном турнире, – произнес Руперт. – Это было великолепное зрелище.

– Ты небось до потолка прыгал, когда мы одолели твоего брата.

– В точку.

– Мы играли на равных.

– Никто и не спорит: абсолютно на равных. – Руперт не мигая смотрел, как она закидывает в рот остатки вафельного рожка. – Ну же, Флосси, в темпе.

– Ну хорошо. – Флоренс облизала липкие от мороженого пальцы. – Но только маленький кружок по городу.

Обойдя машину, она открыла дверь и взгромоздилась на пассажирское сиденье.

– И запомни: меня зовут не Флосси.

– А для меня ты – Флосси. Тебе что, не нравится это имя?

Руперт завел мотор, и «астон мартин», угрожающе кренясь, рванул по дороге.

– Не особо. Все зовут меня Фло.

– Я – не все.

Руперт вновь ухмыльнулся, обнажив белые зубы, ярко выделявшиеся на его загорелом лице. Он разогнал «астон мартин», и машина, утробно завывая, словно кинувшийся в погоню за добычей лев, помчалась по узеньким переулкам. Не снижая скорости, Руперт вошел в поворот, и Флоренс прикусила губу, испугавшись, что навстречу им может вылететь какой-нибудь многотонный грузовик. Из-за высоких кустистых изгородей и густо разросшихся вдоль обочины зонтичного дягиля и желтой сурепки, семена которых разносились ветром с ближайших полей, дорога почти не просматривалась. На каждой выбоине Флоренс подскакивала, как на пружине, а воздушный поток, играясь, ерошил ей волосы. Крепко вцепившись в сиденье, она молилась, чтобы поездка скорее окончилась. Ей совершенно не хотелось умирать, так и не изведав на губах поцелуя Обри.

Наконец Руперт сбросил скорость и подкатил к автомобильной стоянке на вершине холма.

– Была здесь когда-нибудь? – спросил он.

– По-моему, нет, – сглотнула Флоренс, разлепляя побелевшие от напряжения пальцы.

– Здесь безумно красиво. Пойдем – сама увидишь.

Руперт перегнулся, взял лежавший на заднем сиденье фотоаппарат на ремне и повесил его на шею.

Флоренс выбралась из машины, с восторгом ощущая под ногами твердую почву, и последовала за Рупертом к тесовым воротам из пяти перекладин, преграждавшим путь на заросшее волнистой травой и одуванчиками поле.

– Только посмотри на это, – воскликнул Руперт и щелкнул затвором фотоаппарата. – Глаз не отвести, верно?

Верно. Внизу, под ними, нестерпимо блестя под неохватным голубым небом, расстилалось гладкое и ясное море. Руперт вскарабкался на ворота, умостился на верхней перекладине и протянул руку Флоренс. Та презрительно фыркнула. Будь на его месте Обри, она, разумеется, не преминула бы воспользоваться помощью, однако, говоря по правде, в помощи она не нуждалась. Даже в платье она спокойно могла взобраться на ворота. Что она и сделала и, усевшись рядом с Рупертом, уперлась каблуками туфель в перекладину у себя под ногами.

– А ты красивая, Флосси, – молвил Руперт, заглядывая ей в лицо.

Ветер отбросил с его лба непослушную прядь волос. Солнце, ударившее по глазам, зажгло в них морскую лазурь. Руперт был неотразим. Многие девушки пошли бы на все, даже на убийство, только бы оказаться на месте Флоренс, посидеть с ним бок о бок, услышать признание своей красоты. Но Флоренс мечтала совсем о другом: чтобы Руперт превратился в Обри.

– Спасибо, Руперт, – ответила она и добавила, лишь бы избавиться от растущего в ней чувства неловкости: – Ой, гляди, видишь те лодочки на горизонте?

Руперт навел на море фотоаппарат и посмотрел сквозь линзу.

– Рыбачит кто-то. А может, отец семейства, возомнивший себя Гамельнским крысоловом, везет юных отпрысков в неизвестность.

Руперт опустил фотоаппарат, извлек из нагрудного кармана серебряный портсигар, щелчком открыл его и протянул Флоренс. Флоренс угостилась сигаретой. Вообще-то она не курила, но не смогла противостоять искушению продемонстрировать свою опытность и взрослость. Держа зажигалку в сложенных лодочкой руках, Руперт выбил из нее искру и склонился, защищая от ветра. Флоренс тоже подалась вперед, и ладони их соприкоснулись над беспомощно трепетавшим огоньком. Сердце чуть не выпрыгнуло у Флоренс из груди, когда пальцы Руперта нежно притронулись к ее коже. Предвидь она, в какой интимный процесс выльется обычное прикуривание сигареты, она бы на эту сигарету и не взглянула. Пламя несколько раз гасло, и все же Флоренс удалось затянуться, выпустить изо рта клуб дыма и не закашляться. Пусть Руперт не думает, что она сущий ребенок! Он закурил и спрятал портсигар и зажигалку в карман.

– Твой отец – удивительный человек, – произнесла Флоренс. – Что бы мы без него делали этим летом? Умерли бы со скуки.

– О, моя семья – чертовски дружелюбные люди. Вся семья, без исключений. Аж тошнит, – язвительно процедил Руперт, глотая сигаретный дым. – Такое впечатление, словно они что-то пытаются доказать.

– Что, например? – изумилась Флоренс.

– Да откуда мне знать? Ну, то, что они выдающиеся.

– Ведь ты один из них, тоже Даш.

– Но во мне нет ничего выдающегося.

– Это не так.

– Я белая ворона, Флосси.

– Ты – старший сын, наследник. Самый главный ребенок в семье.

Руперт расхохотался.

– Какое великое достижение – родиться первым! Верно, я Даш, но я другой. Не умею играть в теннис и не особо жалую людей.

Флоренс сочувственно хмыкнула: бедный, обиженный на весь мир Руперт. Он сам загнал себя в угол, замкнулся в холодном отчаянии и желании сохранить свою непохожесть и больше всех от этого пострадал.

– Поверить не могу, что ты не жалуешь людей. Ты, завсегдатай вечеринок! Нельзя же веселиться в одиночку.

Руперт вздохнул, словно разговор утомил его.

– Это все – спектакль, Флосси. Попытка приспособиться, быть как все. А что еще остается таким, как я? Нельзя все время плыть против течения – надорвешься. Лучше отдаться на волю волн – пусть несут тебя вдаль. Чем, собственно, я и занимаюсь. Отдаюсь на волю волн.

«Так вот он какой, – подумала Флоренс, позабыв про свой страх перед Рупертом. – Потерянный и несчастный».

– А что ты хотел бы делать? – тихо спросила она.

– Снимать жизнь во всей ее красе. – Руперт поднял фотоаппарат.

– Прекрасная камера, – улыбнулась Флоренс.

– Рад, что тебе нравится. Это «лейка». Бесценное мое сокровище.

Он посмотрел в объектив и навел камеру на изобильную россыпь лютиков, вольно разросшихся среди одуванчиков в высокой траве.

– Я мечтаю о тишине и спокойствии, о коттедже посреди поля с лютиками, о безмятежных днях, проводимых в чтении книг Фрэнсиса Скотта Фицджеральда.

– И это говорит наследник Педреван-парка! – рассмеялась Флоренс.

– Знаю, знаю. Паскудная жизнь. Прости… – Руперт ухмыльнулся. – Недостойно ругаться при юной леди.

– Да какая я леди?

– Не такая, как прочие, верно, – сощурился Руперт. – Ты неистовая и отчаянная. Большинство мужчин сочтут тебя чересчур вызывающей. Ты ведь это понимаешь, а, Флосси? Большинство мужчин боятся смелых женщин.

Флоренс смутилась. Если в словах Руперта кроется зерно истины, то что тогда думает о ней Обри? Он также находит ее чересчур вызывающей? Особенно по сравнению с Элиз, в которой ничего вызывающего нет и в помине?

– Мне кажется, ты ошибаешься, – сказала она с робкой надеждой.

– Ты уверена в себе, Флосси. У тебя твердые, независимые взгляды. Полагаю, твои учителя немало от тебя претерпели.

– Делала что могла, – хихикнула Флоренс.

– И ты собираешься стать великой актрисой.

– Если когда-нибудь попаду на сцену.

– Зачем тебе сцена? Мир – это театр. Жизнь – сплошные трагедии. Хочешь – разыграй в ней свою собственную.

– Мне больше нравится выступать на сцене, играть разные роли. Мне нужны публика, аплодисменты. – Хохот Руперта только придал ей сил, и она продолжила: – Мне нужны занавес, огни рампы и тишина, охватывающая зрительный зал, когда начинается пьеса. Я хочу меняться, быть кем-то другим. Всегда и везде быть только собой – это так скучно.

– Думаю, ты в силах добиться всего, чего только захочешь, Флосси.

Руперт нацелил на нее камеру и спустил затвор. Флоренс резко отвернулась и уставилась на море.

– Прежде мне надо уломать дедушку, – призналась она, скрывая неловкость, сковавшую ее, когда Руперт щелкнул фотоаппаратом. – Он уверен, что работа в театре подходит для… хм… не отягощенных моралью девушек.

– То есть для проституток? – вздернул бровь Руперт.

– Дедушка называет их «легкодоступными женщинами», – засмеялась Флоренс, и Руперт снова нажал на затвор «лейки».

– Превосходно, – пробормотал он, сделав еще один снимок. – Значит, твой путь к мечте выстлан отнюдь не розами. Но у тебя железный характер, ты своего добьешься.

– Ты прав. Без боя я не сдамся.

– Уверен, ты всегда получаешь желаемое.

– Стараюсь изо всех сил. Правда, удача не всегда на моей стороне.

– Вспомни, как ты расправилась с Обри на теннисном корте. Вот это я понимаю – воля к победе.

– На самом деле матч выиграл Джон, я же просто отбила удар.

– Джона забудут, а твой удар войдет в историю.

– Обри проиграл достойно. Не упал духом, – улыбнулась Флоренс.

При имени Обри лицо ее озарилось, точно его пронзило солнечным светом.

– Но он редко проигрывает. Проигрыш для него в новинку, – сухо бросил Руперт.

– Неужели ты не любишь своего брата, Руперт?

– Конечно, я его люблю, сильно люблю. Кровь – не вода, сама понимаешь. Но я всего добиваюсь тяжелейшим трудом, а Обри порхает по жизни с легкостью мотылька. Меня это раздражает. Для Обри не существует препятствий, у него все получается как бы шутя. Его все любят. Им все очарованы: и женщины, и мужчины. Его неотразимого шарма хватило бы на десятерых. Людей так и влечет к нему.

– Он унаследовал обаяние ваших родителей.

Лицо Руперта мучительно исказилось.

– Ты тоже превозносишь его до небес, Флосси?

– Никого я до небес не превозношу. Непорочен один лишь Господь, мы же все несовершенны.

– Отлично, Флосси. У тебя своя голова на плечах, верно? – Руперт стряхнул пепел в траву. – Жаль, Обри не старший сын и не наследует Педреван. Он продолжил бы традиции нашей семейки: устраивал бы шарады и теннисные турниры, играл бы с домочадцами в настольные игры. Боюсь, когда Педреван достанется мне, о летних забавах придется напрочь забыть. Я запру ворота и никого не пущу в парк, словно Великан-эгоист из сказки Оскара Уайльда.

– Возможно, ты женишься на девушке, которая не станет чураться увеселений, – засмеялась Флоренс. – И пока будешь посиживать в шезлонге, укрывшись в одной из аллей, и почитывать своего Фицджеральда, она будет организовывать пикники и охоту за сокровищами и закатывать вечеринки.

Руперт выпустил дым уголком рта и не мигая посмотрел на Флоренс.

– Ты могла бы стать такой девушкой, Флосси?

Флоренс уверенно кивнула: разумеется могла бы, осталось только выйти замуж за Обри!

– Думаю, я такая же радушная, как и твои родители, – затараторила она, мысленно любуясь прочно застрявшим в ее голове образом младшего брата Руперта. – Я обожаю вечеринки. Я устраивала бы роскошные званые обеды. Кстати, в конце августа на нашем пляже состоится грандиозное закрытие сезона. Это будет нечто фантастическое, обещаю. Большущий костер, свечи в баночках и танцы. Оркестр я уже наняла. Надеюсь, ты придешь, Руперт. Уинни и бабуля убеждены, что я провалюсь, но они пожалеют о своих словах, когда увидят, какое волшебное празднество я организовала.

Руперт мечтательно улыбнулся.

– Возможно, чтобы не скатиться по наклонной, мне нужна такая девушка, как ты.

Флоренс расхохоталась. У нее и мысли не возникло, что Руперт имеет в виду ее.

– Точно. Тебе нужна добросердечная девушка, которой будут не в тягость ни развлечения, ни твоя мизантропия.

– А я заделаюсь сварливым брюзгой, запрусь в мансарде и буду шпионить оттуда за игроками в крокет или теннис, мечтая, чтобы они убрались поскорее с лужайки и вернули мне мою очаровательную жену. И когда моя мечта осуществится, мы уединимся с ней вдвоем, выпьем по бокалу хереса и будем наслаждаться закатом.

– Вот не думала, что ты такой романтик, – удивленно покачала головой Флоренс.

– А что ты обо мне думала?

– Ну, честно говоря, я о тебе особо и не думала: ты же намного старше меня. Но ты всегда представлялся мне несколько зловещей фигурой. Да и репутация за тобой закрепилась соответствующая: ловелас, сибаритствующий на Лазурном Берегу, перемахивающий с цветка на цветок, словно беззаботный шмель, и не пропускающий ни одной вечеринки. Я и не догадывалась, что ты брюзгливый затворник, предпочитающий читать книги, а не пить шампанское в кругу европейских сливок общества.

– Ты очень плохо меня знаешь, – усмехнулся Руперт.

– Мне кажется, тебя никто не знает, Руперт.

Он улыбнулся и бросил окурок в высокую траву.

– Никто не знает и не узнает меня, Флосси. Никто, кроме тебя.

* * *

Лето шло своим чередом: неспешно, медленно, но ни на секунду не сбавляя шага. В самом начале июня, когда солнечные дни, заполненные балами и играми, расстилались перед Флоренс нескончаемой чередой, ей казалось, что осень не наступит никогда. Мыслимое ли дело – прервать упоительный полет лета? Но лето кончилось. Июль сменился августом, ночи удлинились, и на морской глади расплылись золотисто-медвяные крапинки – отражения румяного, перезревшего осеннего солнца.

В те дни Флоренс повсюду натыкалась на Руперта: аскет, некогда избегавший общества как огня, теперь неукоснительно появлялся на всех светских мероприятиях залива Гулливера. Посещал церковь по воскресеньям и мелькал на пикниках, званых обедах и сельских праздниках. Добровольно, пусть и в качестве судьи, поучаствовал в крикетном матче, где беспрестанно махал рукой восседавшей на пледе Флоренс, не спускавшей глаз с Обри, и даже в охоте за сокровищами! Усадив Флоренс, Синтию и Элиз в «астон мартин», он осторожно – об этом его попросила Флоренс – колесил по окрестностям и, сверяясь с длиннющим списком, помогал им искать «сокровища», необходимые для победы в игре. Позже он признался Флоренс, что находит все эти аристократические развлечения нелепыми, однако в голосе его не слышалось раздражения, да и выглядел он при этом довольным и даже счастливым.

– Глазам не верю: надменный старина Руперт наслаждается радостями обыденной жизни.

Уинифред в купальном костюме лежала на животе на пляжном полотенце и с любопытством разглядывала Руперта, Обри и других юношей, лепивших из песка монументальный замок. Рядом с ней, примостив подбородок на руки и укрывшись за круглыми стеклами модных солнцезащитных очков, загорала Флоренс.

– Вряд ли ему нравится строить на песке замок, – протянула Флоренс. – Он не любитель подобных забав и предпочитает уединяться с книгами.

– Он старше нас, – заметила Уинифред. – Вероятно, раньше мы наводили на него тоску, но теперь все изменилось: мы повзрослели, и ему больше не зазорно общаться с нами.

– Об этом я не подумала. Возможно, ты права. В прошлом году, когда мне было шестнадцать, а ему, хм, двадцать, он не удостаивал меня и взглядом, а сейчас стал для меня чуть ли не другом.

– Сложно, должно быть, находиться в тени такого совершенного младшего брата, – задумчиво произнесла Уинифред, скользя глазами по Обри.

Обри, в шортах и расстегнутой рубашке, азартно шлепал бронзовыми от загара мускулистыми руками по песочной горке, из которой проступали скорее контуры будущего дворца, чем песчаного замка.

– Руперт всегда не вписывался.

– А мне по сердцу люди, непохожие на других, – призналась Флоренс, с нежностью глядя на Руперта. – Спорим, он искренне наслаждается возведением этого дурацкого замка.

– Руперт – тайна за семью печатями, – вздохнула Уинифред. – Есть в нем что-то мрачное и загадочное.

– Уж не втюрилась ли ты в него, Уинни? – ухмыльнулась Флоренс.

– Если только чуть-чуть. Ему ведь не откажешь в обаянии и красоте, правда? Однако он пугает меня, сильно пугает. Я предпочитаю более предсказуемых мужчин.

– Жаль. Потому что, если бы ты вышла замуж за Руперта, а я – за Обри, мы с тобой не расставались бы до конца жизни.

– У Руперта и Обри разные судьбы.

– Само собой! Руперт наследует Педреван, а Обри пойдет своей дорогой.

– Обри станет священником, – поникшим голосом сказала Уинифред.

На краткий миг Флоренс поверила ей. Дыхание ее пресеклось, рот приоткрылся.

– Ага, купилась? – торжествующе взвизгнула Уинифред. – Поделом тебе, глупышка!

Флоренс резко села.

– Ты злюка, Уинни! Нельзя так! Я выйду замуж за Обри! Непременно выйду! Вот увидишь!

Внезапно Флоренс заметила, что Руперт смотрит на нее во все глаза, и немного застеснялась своего вида в купальнике. Однако улыбнулась и помахала ему. Он сделал то же в ответ. Конечно, Флоренс хотела, чтобы на нее обратил благосклонный взор Обри – тогда она помахала бы и ему, но Обри с головой ушел в строительство замка и не глядел по сторонам.

Наконец песчаный замок-дворец был возведен, и все столпились вокруг, восхищаясь его сказочной красотой и башенками с коническими крышами. Девушки стали отделывать его камушками и водорослями, а Элиз притащила корзинку, доверху набитую ракушками. Руперт, едва ли запачкавший руки в песке, отыскал палку, обвязал ее носовым платком и воткнул наверху, словно флаг. Отступил на шаг, явно гордясь собой, и подмигнул Флоренс.

– По-моему, выглядит потрясающе. Что скажешь, Флосси?

– Это самый величественный и чудесный замок из песка, который я когда-либо видела.

Обри тем временем рылся в корзинке Элиз. Они обменивались улыбками и что-то бормотали друг другу, но что – Флоренс не могла уловить, как ни напрягала слух. Раздосадованная, она направилась к ним.

– Умница, Элиз, – сказала она, подходя. – И как ты догадалась принести ракушки?!

Изумленные ее неожиданным появлением, Обри и Элиз вздрогнули.

– Да, – хмыкнул Обри, – у меня недостало бы терпения собирать их.

– Знаю, – ответила Элиз, игриво подталкивая его в бок. – Поэтому я и собрала их вместо тебя.

– Ну что, дамы, поможем? – возвысила голос Флоренс.

Она не горела желанием украшать песочный замок, но лицезреть эту воркующую парочку было выше ее сил. Она решительно шагнула к Элиз, запустила руку в корзинку, вытащила горсть ракушек и, разжав ладонь, осмотрела добычу. Ей повезло: помимо обычных корнуолльских ракушек ей попалось несколько отполированных морем стеклышек.

– Смотрите, какая красота! – воскликнула Флоренс, пальцами отделяя бутылочные окатыши.

Обри глянул на них и задохнулся от восхищения.

– Элиз, ты нашла голубое стеклышко! Это же необычайная редкость, понимаешь? – Обри схватил голубой осколок, медленно повернул его вокруг оси, и тот засиял в лучах солнца нежно-бирюзовым светом. – Настоящее сокровище! Чудо! Где ты его отыскала?

– У тех скал, – ответила Элиз, указывая на дальний конец пляжа.

В ее глазах читалось недоумение: ей казалось странным, что заурядный кусочек стекла вызвал у Обри такую бурю восторга.

– Пойдем туда! Вдруг нас ждет там великое открытие и горы стеклышек?

Обри припустил бегом по песку и, схватив Элиз за руку, увлек ее за собой. Уинифред тишком подобралась к Флоренс.

– Брось, Фло, – прошептала она, обнимая сестренку за плечи. – Забудь. Не изводи себя.

Флоренс вскинула голову – дочь офицера никогда не плачет! – кивнула и смахнула с ресниц слезы. «Ну и ладно, – с горечью подумала она. – Провались оно все пропадом! Буду декорировать замок, не бросать же эти чертовы ракушки». И с тяжелым сердцем Флоренс наравне с другими девушками принялась облеплять ракушками стены замка. Они, похоже, искренне наслаждались игрой, но Флоренс внутренне закипала от досады. Скоро начнется прилив и смоет этот замок в море – так к чему же стараться? Избавившись от последней ракушки, она вытерла пальцы о купальный костюм и застыла в нерешительности: что дальше? Несчастная и одинокая, возвышалась она над подругами, с шутками и прибаутками украшавшими замок. Кто-то положил руку ей на плечо. Руперт.

– Хочешь мороженого? – спросил он.

– А то, – пробормотала она, выдавливая улыбку и провожая взглядом две маленькие фигурки, бредущие по пляжу в поисках вылизанных морем бутылочных стеклышек. – Веришь – нет, никогда так сильно его не хотела.

Руперт и Флоренс сидели на набережной, прислонясь к каменной стене, ограждающей пляж от дороги, и ели ванильное мороженое. Две пухлые чайки завистливо поглядывали на них с дюн, надеясь, что они кинут им опустевший рожок. Флоренс покосилась на Руперта и усмехнулась.

– Тебе ведь не понравилось строить из песка замок, верно?

– Да как ты могла такое подумать? – Руперт выгнул бровь домиком. – Я наслаждался каждым мгновением! Не покривлю душой, если скажу, что возведение замков из песка – мое любимейшее времяпрепровождение.

Улыбка, скользнувшая по его губам, говорила об обратном, и Флоренс захохотала.

– Вот-вот, я тобой прямо-таки любовалась: ты так увлеченно работал. Если бы мы присуждали награду «Самому азартному строителю», то вручили бы ее тебе.

Руперт вздохнул:

– А ты начинаешь понимать меня, Флосси.

– Думаешь, тебе удалось обвести нас вокруг пальца?

– Несомненно. Все решили, что я – командный игрок. Никому и в голову не пришло, что я терпеть не могу командных игр и что меня воротит от одного слова «команда».

Лицо Руперта исказилось недовольной гримасой, и Флоренс затряслась от смеха.

– Но зачем тебе так утруждаться? Почему бы просто не укрыться по примеру Великана-эгоиста в укромном уголке парка и не бросить нас на произвол судьбы?

Руперт нахмурился и посмотрел на нее. Долго молчал, словно подыскивая достойный ответ и тщательно взвешивая каждое слово, затем пожал плечами, отвернулся к морю и произнес:

– Среди вас есть одна девушка, к которой я неравнодушен.

Флоренс распахнула глаза. Неужели он имеет в виду Уинифред? Почему нет? Не зря же он постоянно махал им, пока строил замок.

– Признавайся, кто она? – затормошила его Флоренс.

– Признаюсь, но позже.

– Вредина!

Руперт насмешливо оскалил зубы и сменил тему разговора:

– Ты еще долго будешь разбираться с мороженым?

– Не-а, почти доела.

Руперт запустил в чаек оставшимся кусочком рожка, и те с жадностью спикировали на подачку.

– Вот ведь хищницы. Невероятно: питаются чем попало, а летать не разучились.

– А какой птицей ты хотел бы стать? – спросила Флоренс.

– Орлом-скоморохом.

– Никогда о таком не слышала.

– Он очень красивый. Обитает в Африке и на Аравийском полуострове. У него черные и серые перья, оранжевый клюв и под стать ему ярко-красные лапы. Он однолюб и пару себе выбирает раз и на всю жизнь.

– Как утки?

– Да. Не будь утки такой легкой добычей, возможно, я предпочел бы стать уткой. А какой птицей хотела бы стать ты, Флосси?

Флоренс склонила голову на плечо и зажмурилась, размышляя.

– Ну, наверное, такой, которая оказалась бы не по зубам хищникам.

– Даже орлу-скомороху?

– Особенно орлу-скомороху. – Флоренс усмехнулась. – Я стала бы ласточкой. Ловкая и проворная, ускользнула бы из твоих цепких лап.

– Я был бы быстрым, как молния, Флосси. Чтобы ускользнуть из моих лап, тебе пришлось бы очень постараться.

– Ну, я зорко следила бы за тобой, особенно за твоими, под стать клюву, ярко-красными лапами.

Руперт засмеялся.

– Если бы я поймал тебя, то не съел бы.

– Честно?

– Я оставил бы тебя у себя как усладу для сердца.

– Ох, Руперт, Руперт, – захохотала Флоренс и шутя пихнула его локтем.

– Ласточки твоего полета необычайно редки, Флосси.

– Неужели? А по-моему, все они одинаковы.

– К твоему сведению, существует множество видов ласточек. Возьмем, к примеру, деревенскую ласточку, речную ласточку, белолобую ласточку и береговую ласточку. Вот уже четыре вида. Но ни к одному из них ты не принадлежишь, нет. Ты ласточка уникальная.

– И к какому же виду принадлежу я?

– К виду солнечных ласточек, – с любовью посмотрел на нее Руперт.

– Здорово.

– Да. Если бы я поймал тебя, то ни за что бы не отпустил, и ты сияла бы мне каждый день и каждую ночь.

– Не жизнь, а сказка, – улыбнулась Флоренс.

– Да, у этой жизни был бы счастливый конец. Ведь сказки всегда заканчиваются хорошо.

– Тебе следует сочинить эту сказку и назвать ее «Солнечная ласточка».

– «Солнечная ласточка и Орел-скоморох». – Руперт лукаво усмехнулся. – Вообще-то я уже приступил к написанию первых глав.

Глава пятая

На следующий день дождь лил как из ведра. Находчивая Уинифред достала альбом и акварельные краски, оккупировала круглый столик в эркере и начала писать этюд – набросок будущего натюрморта с цветком. Флоренс же овладела апатия. Не в силах ее побороть, она лежала на кровати, слушала барабанный перестук дождя и таращилась в окно, по которому били капли – били, оседали на стекле и катились, катились вниз потоками слез. Небо, как и сердце Флоренс, заволокли хмурые тучи. Она знала, что ей больше не суждено никого полюбить. Неужели Обри этого не понимает? Неужели Элиз и вправду застит ему глаза? Какая же Флоренс дура. На что она надеялась? Почему не замечала очевидного, происходившего прямо у нее перед носом?

Да потому что не желала этого замечать!

Но что с ней не так, терзалась она вопросом. Может, она чересчур взбалмошная, или излишне прямолинейная, или не в меру толстая, или очень блондинистая? Элиз, например, миниатюрная и смуглая, как лесная нимфа. «И, к слову, не особо-то симпатичная нимфа», – негодующе подумала Флоренс. Она знала, что не блещет неземной красотой, но Элиз не шла с ней ни в какое сравнение: Флоренс не просто была гораздо привлекательнее ее, а обладала более яркой индивидуальностью. Единственное, в чем она проигрывала Элиз, – это в национальности. Французский акцент придавал английской речи Элиз невообразимое обаяние. Флоренс ради благосклонного взгляда Обри свернула бы горы, но стать француженкой она не способна, хоть тресни.

Неизвестно, как долго она упивалась бы жалостью к себе, но в дверь неожиданно постучали.

– Можно войти? – послышался голос дяди Реймонда.

Флоренс словно подбросило: она выпрямилась и спешно смахнула с щек слезы. Не дожидаясь приглашения, дядя Реймонд вихрем ворвался в комнату, скользнул взглядом по заплаканному лицу племянницы и присел на краешек кровати.

– О-хо-хо, девочка моя, – сочувственно улыбнулся он. – У тебя, как и у погоды, глаза на мокром месте.

Флоренс тоскливо вздохнула.

– Солнце в конце концов снова появится, – скучно пробормотала она и отвернулась к окну. – Куда оно денется.

– Но, чтобы поднять тебе настроение, одного солнца явно маловато.

– У меня просто болит голова. Ничего страшного.

– Скорее уж, не голова, а сердце. Меня не обманешь. Эту мрачную безысходность я определяю влет.

– Да тебе-то что известно о сердечных ранах, дядя Реймонд?!

– О, моя милая Фло, не единожды страдал я от неразделенной любви и знаю, как мучительны нанесенные ею раны.

– С чего ты взял, что я страдаю от неразделенной любви?

Неужели Уинифред проговорилась? На нее непохоже…

– У меня свои источники информации. – Дядя Реймонд постучал себя по кончику носа. – К тому же я хитрый лис-проныра. От меня ничего не укроется. Ты сохнешь по Обри Дашу с тех пор, как я тебя знаю.

– С тех пор как я себя знаю, – поправила Флоренс, уныло хихикнув.

– А Обри влюбился во француженку, да?

– Как ты догадался?

– Как только увидел их у нас на званом ужине. Тогда мне все сразу стало ясно.

– Правда? – недоверчиво вскинулась Флоренс.

– Иногда мы видим только то, что хотим видеть, – мягко заметил дядя Реймонд.

Флоренс разрыдалась.

– Я люблю его, дядя Реймонд, люблю. Я никого больше так не полюблю. Никогда. Я знаю. – Флоренс схватилась руками за грудь. – Ох, как же мне больно.

– Разумеется, больно, и я не стану уверять, что со временем тебе полегчает. Ты все равно не поверишь мне. Но знай: ничто в жизни не проходит бесследно. Все имеет и цель, и смысл. Представь, что полученный тобой опыт – кладовая сокровищ, из которой в будущем тебе предстоит черпать крупицы мудрости. В один из дней эта кладовая переполнится горестями и радостями, несбывшимися мечтами и головокружительными победами. И вот когда жизнь припрет тебя к стенке – а она обязательно припрет, ибо нет в этой жизни ровных и гладких путей, – сокровища, хранящиеся в твоей кладовой, помогут тебе вынести удары судьбы. Они придадут тебе твердости духа и уверенности, научат смирению, выдержке и терпению, милосердию и снисхождению. Сейчас ты этого не понимаешь, но, вполне вероятно, Обри – отнюдь не мужчина твоей мечты. Ты молода, у тебя вся жизнь впереди, ты обязательно найдешь своего нареченного. И однажды, встретив наконец родственную душу, ты оглянешься назад и возблагодаришь Элиз за то, то она спасла тебя от Обри, ибо с Обри ты никогда не обрела бы счастья.

– Но сами звезды сулили мне стать миссис Даш! Я знаю, знаю! Эта фамилия подходит мне, как лайковые перчатки. – Флоренс с такой страстью посмотрела на дядю Реймонда, что тот беспомощно развел руками.

– Хорошо, – уступил он. – Но тогда наберись терпения.

– Наберусь, не сомневайся! – При мысли, что не все потеряно, Флоренс засияла. – Он вскоре пресытится Элиз. Она вернется во Францию, и их чувства угаснут. Он ведь слишком юн, чтобы жениться, правда, дядюшка Реймонд?

– Правда, правда. Он слишком юн. В сущности, они оба – всего лишь дети. Не волнуйся об этом, моя славная Фло. Вспомни лучше басню о зайце и черепахе.

– Да, да, да, я – та самая черепаха! – горячо воскликнула Флоренс. – Я медленно поспешаю к финишу, пока заяц, точнее, зайчиха, уверенная, что уже победила, дрыхнет под кустом.

– Узнаю свою девочку. – Дядя Реймонд потрепал племянницу по руке.

Флоренс заглянула ему в лицо и по-детски надула губы.

– Дядечка Реймонд, а почему ты не женился? Ты – видный мужчина, умный и жизнерадостный. Не будь я твоей племянницей, сама выскочила бы за тебя замуж.

Дядя Реймонд захохотал.

– Я не создан для семейной жизни, – сказал он, отсмеявшись, и что-то в его голосе заставило Флоренс прикусить язык и воздержаться от дальнейших расспросов. – Думаю, я навечно останусь холостяком.

Флоренс твердо решила закатить самый грандиозный праздник уходящего лета, чтобы Обри запомнил его на всю оставшуюся жизнь. Приготовления не стоили дедушке Пинфолду ни гроша. Они требовали только времени и желания, а времени и желания у Флоренс было хоть отбавляй. Воодушевленная разговором с дядей, она с удвоенным пылом взялась за дело и за три дня до вечеринки порвала все связи со светским обществом, чтобы навести лоск на грядущую феерию. Обложившись купленными в городе книгами по искусству и рукоделию, смастерила звезды различных форм и размеров и повесила их на тесемки. Пробралась на ферму Дашей, притащила оттуда несколько здоровенных жердин, воткнула их в песок на равном расстоянии друг от друга и приторочила к ним ленты и звезды, трепыхавшиеся на ветру, словно флаги. Из песка соорудила скамейки и украсила их листьями. Воспользовавшись помощью дяди Реймонда и дворецкого Роули, перенесла из дома на пляж обеденные столы и поставила на них вазы с сорванными в саду цветами. Выпросила у повара шестьдесят баночек для варенья и разложила в них маленькие свечечки, на которых повар обычно подогревал еду. Распотрошила сигаретные пачки ради серебристой фольги, вырезала из нее крохотные звездочки и наклеила их на стеклянные баночки, предвкушая, что, когда сгустится тьма и в баночках зажгут свечи, все вокруг ахнут от восхищения.

Особую изюминку пляжу Пинфолдов придавал грот. Во время прилива до него доплывали на лодке, но во время отлива – а дедушка Генри предупредил Флоренс, что в праздничный вечер ожидается отлив, – до грота добирались пешком по суше. На пляжной тропинке, ведущей к гроту, Флоренс расставила жердины с небольшими стеклянными фонариками, чтобы освещать путь, а в нишах в стенах пещеры – свечи. Дополнительное убранство показалось ей излишним: недра грота изобиловали минералами природного происхождения, и, когда пламя свечей озаряло пещеру и она вспыхивала романтичным зелено-красно-сине-желтым светом, создавалось незабываемое впечатление. В глубине пещеры, вне досягаемости моря, скрывался потайной вход в тоннель, ведущий к особняку. В стародавние времена местные жители использовали его для провоза контрабанды, а Флоренс и Уинифред, когда были маленькими, – для игр. Остальные обитатели залива Гулливера о существовании тоннеля ничего не знали. Пинфолды хранили его в секрете.

– Когда-нибудь он спасет нам жизнь, – частенько приговаривал Генри Пинфолд, но Джоан неизменно поднимала его на смех, утверждая, что если подобные тоннели и спасали кому-то жизни, то исключительно героям приключенческих романов.

До начала праздника оставались считаные часы, когда Флоренс, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, вбежала в дом. Только что она раздала последние указания, и все, на ее взгляд, шло своим чередом. Горничные под присмотром Роули носили вниз стаканы и кувшины с лимонадом. Бутылки вина охлаждались в ведерках со льдом, а Оливер, сын повара, смешивал коктейли. В саду и вдоль кромки прибоя зажигали факелы, чтобы гости не сбились с дороги. На небе не виднелось ни облачка, море хранило безмятежное спокойствие. Все предвещало теплую и нежную ночь.

Маргарет и Уинифред сидели на веранде. Уинифред красила ногти. Маргарет листала журнал и курила. Из распахнутой двери доносилась классическая музыка: кто-то в доме завел граммофон.

– Надеюсь, ты догадаешься принять ванну, – проворчала Уинифред, недовольно разглядывая встрепанную сестру.

– Разумеется. Именно ванну я и собираюсь сейчас принять, – фыркнула Флоренс.

– Не терпится посмотреть, над чем ты ворожила на пляже все эти дни, – улыбнулась Маргарет, отрываясь от журнальных страниц.

– Ты обязательно все увидишь, но потерпи, пока соберутся гости. И вообще вначале надо зажечь уйму свечек.

– Надеюсь, ничего важного ты не упустила? – усмехнулась Уинифред. – У тебя же память дырявая как решето.

– А ты только тому и рада. Ждешь не дождешься, как бы ткнуть меня носом в какой-нибудь промах!

– Я уверена, ты ничего не упустила, – примиряюще воскликнула Маргарет. – Ты трудилась не покладая рук и наверняка все сделала идеально.

– И сделала все сама, в одиночку, – похвасталась Флоренс. – Ну, обратилась, конечно, за помощью к дяде Реймонду и Роули, когда потребовалась мужская сила, а также к повару, само собой. Я ведь даже яйца толком сварить не умею, какой из меня повар.

– Я вся в нетерпении, – ахнула Маргарет.

Уинифред пренебрежительно хмыкнула и растопырила пальцы, чтобы просушить лак. Она ни на йоту не верила в способности сестры организовать вечеринку.

Флоренс горделиво вздернула нос и ринулась в ванную комнату. Надо было еще успеть переодеться.

Сидя за туалетным столиком, Флоренс накручивала и закалывала шпильками волосы, укладывая их в идеальную прическу, и думала о прекрасном Обри. Она не позволит ему испортить праздник, твердо пообещала она самой себе. Пусть он весь вечер протанцует с Элиз – не страшно. Она, Флоренс, выше этого. Так просто ее не сломить. Это ее вечер! Ее! Она вложила в него столько сил. И что бы там Уинифред себе ни воображала, не упустила ни единой мелочи. Может, Обри и не ответит на ее любовь, но уж неповторимой красотой пляжа проникнется обязательно.

Когда она возникла на пороге веранды, в розово-белом платьице с пышными рукавами-фонариками, дядя Реймонд и дедушка, потягивая виски, любовались золотисто-медными лучами заходящего солнца, влажно дрожащими на искрящейся воде.

– Чудесно, не правда ли? – воскликнула Флоренс.

Мужчины обернулись.

– Бог мой! – всплеснул руками дедушка Генри, с явным удовольствием оглядывая ее с головы до ног.

– «Чудесно» – не то слово, малышка Фло, – засмеялся дядя Реймонд. – И я не про закат говорю, а про тебя. Ты прелестна.

Весьма довольная, Флоренс зарделась и провела рукой по волосам.

– Вам нравится, да?

– Еще как, – ответил дядя Реймонд. – Весьма утонченный наряд. Ты похожа на американскую кинозвезду.

– Не кружи ей голову, – дедушка Генри укоризненно посмотрел на сына.

– В этом-то и вся соль, чтобы походить на кинозвезду, – оживилась Флоренс, подпрыгивая от возбуждения. – Я нашла фотографию этого платья в журнале, и мне его шили чуть ли не вечность. Но оно изумительно подходит к сегодняшнему вечеру. Слава богу, что нет дождя! – Флоренс потянула носом, вдыхая поднимающийся с пляжа дым от горящих поленьев. – Ого, они уже развели костер.

От знакомого с детства аромата костра у Флоренс сладко защемило в груди.

– Надеюсь, у вас будет печеный картофель? – забеспокоился дядя Реймонд.

– Спрашиваешь! – торжествующе хмыкнула Флоренс. – Какой же званый вечер без печеного картофеля!

Флоренс припомнила рабочих с нищих окраин Лондона: они частенько наведывались в Кент в сезон сбора хмеля. Рабочие продирались сквозь лианоподобные заросли хмеля, наполняли шишками корзины и несли их в прелестные хмелесушильни, где высыпанные на верхнем этаже плоды сохли над разведенными на первом этаже кострами. Однажды какой-то фермер дал попробовать Флоренс и Уинифред запеченный в золе картофель. Вкуснейший картофель на всем белом свете.

– Надо же, – вдруг погрустнела Флоренс, – вот и лету конец. А еще недавно мне казалось, этот день никогда не настанет.

– Все рано или поздно заканчивается, – философски заметил дядя Реймонд.

– И плохое, и хорошее, – подхватила Флоренс, думая об Элиз и Обри.

– Верно, – кивнул дядя Реймонд. – Но лично мне больше нравится другая пословица: «Терпение и труд все перетрут».

Губы дяди Реймонда искривились в привычной для Флоренс улыбке, и она упрямо выпятила подбородок.

– Сегодня меня ждет удивительный вечер, – твердо заявила Флоренс.

– Позволишь сопроводить тебя? – галантно предложил дядя.

– Я – с вами, – сказал дедушка Генри, кладя на столешницу очки. – Очень уж хочется поглядеть, во что ты превратила пляж.

В тот же миг на веранду в роскошных нарядах вышли Маргарет, Уинифред и Джоан.

– Мы с дедулей спустимся ненадолго, – успокоила Флоренс бабушка. – Не волнуйся, мы, старые развалины, не будем вам докучать и портить веселье.

– Ничего вы не испортите! Да без вас никакого веселья не состоится! – Флоренс взяла под руку дядю Реймонда и скомандовала: – Ну, с богом! Представление начинается!

Даже отсюда, с вершины холма, пляж радовал мерцающими огнями факелов и алым блеском костров. С каждым днем темнело все раньше, и зернистые лучи закатного солнца, разгоняя подкравшийся мрак, яростно пламенели розово-оранжевым светом. Тропинка была узенькой, и семейство Пинфолдов пробиралось по ней гуськом, раздвигая росшие по краям кусты ежевики и отягощенные плодами ветви бузины. Когда же они ступили на пляж, то замерли в восхищении, пораженные неистощимой фантазией Флоренс. Жерди, украшенные флажками-лентами и звездами, и освещенная дорожка к гроту выглядели волшебно, как в сказке.

– Потрясающе! – Уинифред захлопала в ладоши. – Похоже, ты действительно ничего не упустила.

– Я словно в гостях у фей, – подхватила Джоан. – Как тебе, Маргарет?

– Чудесно – слов нет, – покачала головой Маргарет, которая при всем желании не сумела бы организовать такого роскошного празднества. – Фло, милая, как тебе это удалось?

– Пожалуй, мне следует выставить часовых у грота, – проворчал дедушка Генри, кидая на внучку предостерегающий взгляд. – А то разведут там всякие шуры-муры.

– Так ведь без них и вечеринка не вечеринка, – расхохотался дядя Реймонд.

– Реймонд! – испуганно вскрикнула Маргарет. – Чему ты учишь девочек?!

– В дни моей юности гувернантки ходили за нами по пятам, как сторожевые псы, – улыбнулась Джоан.

– И в дни моей юности тоже, – поддакнула Маргарет. – Впрочем, наши молодые люди давно знакомы друг с другом, так что вряд ли им требуются надсмотрщики.

– За Флоренс и Уинифред надзирать не надо, но их следует оберегать, – заявил дедушка Генри. – Вы только взгляните на этих двух чудесных русалок! Не ровен час, их похитят пираты залива Гулливера!

– Не переживай, папа, – усмехнулась Маргарет, – здесь полным-полно взрослых, они отразят любую атаку пиратов.

Маргарет с озабоченной улыбкой посмотрела на Флоренс, и та мгновенно угадала ее мысли. Маргарет сожалела о том, что рядом нет ее мужа. Он ни за что не оставил бы дочерей на вечеринке одних, без пригляда.

Вскоре заиграл оркестр, и на пляж потянулись гости. Флоренс и обитатели «Мореходов» по-хозяйски здоровались с новоприбывшими. Но приветственные возгласы гостей не достигали ушей Флоренс, так же как и восторги ее прелестным розово-белым платьем и новой прической. Единственной семьей, чьих приветствий она ждала с нетерпением, была семья из Педревана, а единственным человеком, чьих восторгов она жаждала, был Обри. Когда Обри наконец появился, разумеется, вместе с невзрачной и тусклой Элиз, одетой в скучное оливково-зеленое платье, Флоренс потеряла всякую надежду, что он вообще удостоит посещением ее вечеринку. Само собой, Обри сопровождала многочисленная орава родственников и родных.

– О лучшем завершении лета нельзя и мечтать, – признался он Флоренс, пожимая ей руку и целуя в щеку. – Выглядишь бесподобно. Тебе идет – и прическа, и платье.

Флоренс просияла.

– Спасибо, Обри. Жаль, что лето подходит к концу. Но ведь через год оно вернется.

– Поживем – увидим, – чарующе улыбнулся Обри и пошел по песку к остальным гостям.

– Ты – королева бала, – прошептал Руперт, наклоняясь и целуя Флоренс в щеку.

– Ой, ты очень любезен, Руперт, – ответила она, отрываясь от созерцания двух фигурок, которые постепенно смешивались с веселящейся толпой. – В смокинге ты неотразим.

– А танцы будут?

– Конечно.

– Надеюсь, ты припасешь один для меня?

– Разумеется.

– Тогда до встречи.

Руперт – одна рука засунута в брючный карман, другая сжимает бокал с прихваченным со стола коктейлем – направился к костру, и Флоренс долго смотрела ему вслед. Подумать только, неуловимый Руперт Даш снизошел до ее вечеринки и явился собственной персоной. Она покорила его – это ли не повод для гордости? Затем она вспомнила о девушке, поразившей его сердце, и, к немалому своему удивлению, почувствовала легкий укол ревности. Руперт обещал открыть имя загадочной чаровницы, но Флоренс, глядя, как он болтает с Уинифред и Синтией, сомневалась, хочется ли ей это узнать. Мысль, что какая-то вертихвостка вскружила Руперту голову, показалась ей неприятной. Она уже привыкла к нему, к его постоянному присутствию и неосознанно стремилась удержать этого заносчивого, бесстрастного и таинственного Орла-скомороха возле себя. Ей льстило, что он выбрал ее своей Солнечной ласточкой.

Гости собрались, и Флоренс, переложив хозяйские заботы на плечи взрослых Пинфолдов, присоединилась к друзьям. Ее осыпали комплиментами, и она купалась в льющейся на нее со всех сторон любви, потому что праздник удался, пляж выглядел как страна чудес, а повар устроил настоящий пир. Проходя мимо стола, ломившегося от яств, она заметила завернутые в фольгу картофелины, готовые к запеканию. Ах, если бы закинуть картофель в золу, усесться у костра вместе с Обри и поговорить. Мечты, мечты… Обри ни на шаг не отходил от Элиз, словно боялся, что их разлучат. И тогда Флоренс, для которой их близость была словно острый нож, решительно вклинилась в их разговор.

– Послезавтра мы уезжаем в Кент, – вздохнула она с сожалением. – Не верится, что лето кончилось.

– А я завтра возвращаюсь во Францию, – сказала Элиз.

– Завтра? Как неожиданно.

– Ну почему же? – Элиз дернула плечами. – Мой отъезд обговорили заранее, как только я сюда приехала.

Элиз посмотрела на Обри.

– Но я хорошо провела время и подтянула английский.

– И не научила меня ни одному французскому слову, – с улыбкой попенял ей Обри.

– Лжец! Я научила тебя многим словам.

– Верно, верно. Мне грех жаловаться. Да и ты приехала сюда не для того, чтобы учить нас французскому, а для того чтобы учиться английскому у нас. Надеюсь, я был неплохим учителем?

– Ты был отличным учителем, – кивнула Элиз.

У Флоренс заныло в животе.

– Возможно, тебе следует приехать сюда на следующий год и поучить всех нас французскому, – выдавила она из себя неловкую улыбку.

– Флоренс права! – мгновенно загорелся идеей Обри, отчего Флоренс почувствовала себя немного лучше. – Ты должна вернуться к нам. И значит, я говорю тебе не «прощай», а «до свидания»!

– А между ними есть разница?

– Огромная!

И Обри так взглянул на Элиз, что Флоренс не выдержала.

– Простите, только что вспомнила о важном деле, надо бежать, – выпалила она и помчалась по освещенной фонарями кромке пляжа.

На секунду остановилась, чтобы снять туфли, и резво понеслась по песку. Добежала до грота, оперлась рукой о влажный каменистый уступ и разразилась слезами.

– Флосси! Что с тобой?

Руперт с искаженной тревогой лицом застыл у входа в пещеру. Вряд ли он поверил бы, что ей в глаз попала соринка.

– Ничего, Руперт, все хорошо, просто грустно, что кончается лето, – утирая слезы, пробормотала она.

– Более жалкого объяснения для потока горючих слез я в жизни не слышал, – нахмурился он.

– Ничего более умного мне в голову не пришло, – робко улыбнулась Флоренс.

Руперт приблизился.

– Надо было лучше шевелить мозгами, а еще лучше – сказать правду. Мы же друзья, разве нет?

– Ах, Руперт, если бы все было так просто.

Он окинул взглядом пещеру. Танцующие огоньки свечей метались по стенам, словно кадры из немого кино.

– Обворожительное место.

– Когда-то – оплот контрабандистов.

– Неудивительно.

– Я думала, свет придаст гроту романтическую атмосферу, но я ошиблась.

– Ты не ошиблась. Здесь фантастически романтично. – Руперт с улыбкой обернулся к Флоренс. – Ну же, Флосси, не плачь. Здесь нельзя плакать.

От бесконечной, всепоглощающей нежности, сквозившей в его взгляде, у Флоренс засосало под ложечкой. Таким Руперта она никогда не видела.

– Если бы мой дедушка застукал нас здесь вдвоем, он приказал бы тебя повесить, колесовать и четвертовать.

– Не думаю, что он нас найдет, – усмехнулся Руперт, протягивая ей руку. Как и Флоренс, его мало заботили правила и условности. – Не желаешь потанцевать?

Заглушаемые плеском волн, до них долетели слабые звуки музыки. Оркестр играл вальс.

– Ну же, Флосси, танец поднимет тебе настроение, – тормошил он ее. – Тебе надо немного развеяться, взбодриться.

Руперт притянул ее к себе, одной рукой сжал ее ладонь, другой ласково обнял за талию и закружил по пещере. Никто из них не промолвил ни слова. Руперт оказался искусным и умелым партнером и уверенно вел ее в ритме танца, молниеносно подхватывая, когда она спотыкалась на мягком неровном песке. Флоренс доверчиво покоилась в его объятиях, и хотя они с Рупертом чуть ли не сливались воедино, она не испытывала неловкости, как и в тот день, когда сидела бок о бок с ним на тесовых воротах. Ее не покидало ощущение, что она давно знает Руперта и давно привыкла к его рукам, таким надежным и утешительным. Смущенная столь внезапными переменами своего непостоянного сердца Флоренс наступила Руперту на ногу и рассмеялась. Он подхватил ее смех. Все получилось, как он и предсказывал, – танец развеселил ее.

– Ну что, тебе полегчало?

– Ага, – ответила Флоренс, отстраняясь от него и переводя дыхание. – Обожаю танцевать.

– Если не брать в расчет, что ты поскользнулась на песке и чуть не отдавила мне ногу, то ты – прирожденная танцовщица.

– Как и ты, Руперт. Но думаю, все в вашей семье танцуют по-королевски.

– Возможно, я ничего собой не представляю на теннисном корте или крокетном поле, зато по бальному залу я летаю бабочкой. По крайней мере, я придерживаюсь такого мнения.

Руперт стеснительно улыбнулся.

– Да кому сдались теннис и крокет?! Главное в человеке не его мастерство в игре, а его личность. Вокруг нас полным-полно серых и скучных людей. Но никому и в голову не придет назвать скучным тебя, Руперт. Ты же, как ни крути, Орел-скоморох.

– А ты – Солнечная ласточка, Флосси. – Его голос зазвенел от переполнявших его чувств. – У нас с тобой много общего. Наверное, поэтому ты мне и нравишься. Я вижу в тебе родную душу.

– Потому что мы оба сорвиголовы?

– Отчасти – да, не спорю. Мы не терпим над собой власти. Но дело не только в этом. Мне довольно сложно это объяснить, но нас связывает не только и не столько это… – Руперт скривился, зажмурился, подыскивая верные слова, и закончил: – Я понимаю тебя.

Флоренс опешила. Она не поняла, к чему Руперт клонит, но его немигающий, пронзительный взгляд смутил ее.

– Спасибо за твою доброту, Руперт, – пробормотала она.

Руперт схватил ее за руку. Глаза его полыхнули огнем. Непреклонной решимостью. От страха и вместе с тем от неописуемого восторга у Флоренс замерло сердце. Руперт привлек ее к себе, обхватил ладонью ее шею и поцеловал в губы. Флоренс так растерялась, что безвольной марионеткой застыла у него в руках. Никто прежде никогда ее не целовал, но, как ни странно, прикосновение чужих губ ей понравилось. Она не отстранилась, не возмутилась, не запротестовала. Язык Руперта нежно раздвинул ее губы и скользнул внутрь. Флоренс задохнулась. Ее словно окатило горячей волной, а живот пронзило резкой и сладостной болью. И такое непозволительное, порочное наслаждение захлестнуло ее, что она не сказала Руперту: «Перестань». Ей недостало сил. Она закрыла глаза и отдалась новому для нее чувству, бросившись в него безоглядно, как в омут с головой. Она всегда поступала именно так и постоянно попадала из-за этого в крупные неприятности. А поцелуй длился, губы Руперта становились все более настойчивыми, и тело Флоренс затрепетало от желания, страстного желания, которого она никогда прежде не испытывала, даже во сне. Неожиданная реакция собственного тела испугала ее. Она оробела и сконфузилась. Вздрогнула и распахнула глаза.

Она и не думала, что может нравиться Руперту. И не представляла, что у Руперта возникнет желание ее поцеловать, что именно она окажется той самой девушкой, о которой он говорил. Которая ему нравилась.

Она приложила руку к груди Руперта и ласково оттолкнула его.

– Нет, Руперт…

Он тихонечко рассмеялся, одной рукой продолжая обнимать ее за талию, другой – поглаживать по щеке.

– Моя милая Флосси, неужели ты до сих пор не поняла, что я люблю тебя? Так-таки и не поняла? – улыбнулся он, заметив ее изумленный взгляд. – А зачем тогда я, по-твоему, бесконечно изнурял себя кошмарными светскими раутами? Чтобы лицезреть, как Обри подает резаные мячи на теннисном корте или одним ударом зарабатывает шесть очков в крикете, посылая мяч за пределы поля так, что тот ни разу не касается земли? Или чтобы упиваться строительством песочных замков? Нет, Флосси. Чтобы быть рядом с тобой, наслаждаться твоей близостью.

– О, Руперт…

– Ты особенная, Флосси. Неподражаемая. Ни на кого не похожая. Ты смелая и сильная. Полная огня и жизни. Гляди, какой чудесный праздник у тебя получился. У кого еще хватило бы на такое смекалки? Кто бы еще вырезал звезды из мишуры и развесил их на ленточках на деревянных столбах, словно флаги? Только ты, Флосси. Только ты. Один взгляд на тебя – и я парю в небе от счастья.

– Но я и не подозревала…

– А почему, как ты думаешь, я катал тебя на машине? Почему так долго торчал в заливе Гулливера, если не ради тебя? Я хочу жениться на тебе. Я вижу нас обоих в Педреване: ты организуешь крикетные турниры, а я гляжу на тебя из окна и не могу дождаться, когда гости разойдутся по домам и я останусь с тобой наедине.

– Но мне еще нет восемнадцати…

– Ничего, я не тороплюсь.

– Руперт, я люблю другого.

Она не смогла бы нанести удара больнее, даже если бы заехала ему кулаком под дых. Он остолбенел. С его лица схлынула краска, а живые, еще секунду назад лучистые глаза померкли.

– Кто он? Тот, кого ты любишь?

Невыносимая мука прозвучала в его голосе, и сердце Флоренс чуть не разорвалось от горя. Нет, она не могла открыть ему правду.

– Ты его не знаешь, – промямлила она. – Да он меня и не любит. Он любит другую девушку, так что все мои старания завоевать его расположение тщетны.

– Тогда ты знаешь, что я чувствую.

– Ох, Руперт, если это так, значит, я сделала тебя несчастнейшим человеком на свете.

– Сделала, – ответил Руперт. – Но я тебя не виню.

Он горько рассмеялся, сунул руки в карманы и пожал плечами.

– Ну и парочка мы с тобой.

– Прости, Руперт…

Флоренс залилась слезами. Бедный, несчастный Руперт! Бедная, несчастная она, впервые за все это лето не понимающая, к чему стремится ее сердце.

Руперт обнял ее и поцеловал в макушку.

– Ты очень молода, Флосси, у тебя вся жизнь впереди. Кто знает, что тебя ждет. – Он зажмурился и вдохнул запах ее волос. – Ты подарила мне замечательное лето. И я несказанно тебе благодарен.

Он грустно улыбнулся, впился глазами в ее лицо, запечатлевая облик до мельчайших черточек, развернулся и зашагал к выходу из грота.

– Что ты надумал? – закричала она, не желая его отпускать, страшась лишиться с его уходом чего-то очень и очень важного.

– Пока ничего. Но завтра меня здесь точно не будет.

Не зная, как остановить его, Флоренс потерянно молчала.

– Пока, Флосси. Береги себя. И помни: ты – незабываемая девушка. Ты – Солнечная ласточка. И, кстати, тот, кого ты любишь, недостоин тебя.

– А ты?

– Я-то как раз достоин. Мы с тобой птицы одного полета. Мы созданы друг для друга. Просто ты этого еще не осознаешь.

И, прежде чем скрыться из виду, он обернулся на долю секунды и еле слышно произнес:

– Я буду ждать тебя.

Флоренс нахмурилась и провела пальцами по губам, вновь и вновь прокручивая в голове объяснение с Рупертом. В надежде, что он вернется, она жадно всматривалась в устье грота. Начался прилив, и вода медленно затопляла пляж, смывая оставшиеся на песке следы. Поняв, что надежды ее напрасны, Флоренс вскарабкалась на каменный выступ в укромном уголке пещеры, отыскала потайной вход в тоннель и тихо-тихо побрела к дому. Ее охватило отчаяние. И ей совершенно расхотелось веселиться.

Глава шестая

Лондон, 1988 год

Оглушительно трещали автоматы, гулко бухали пушки, все вокруг тонуло в густом черном дыму. Макс ошарашенно моргал. Ужас мутил рассудок, глаза ел жгучий, орошавший лицо холодный пот. От дыма першило в горле, и Макс, будто рыба, хватал воздух открытым ртом. На плечи давила армейская форма, подбородок туго обхватывал ремешок каски, руки оттягивала винтовка, а в груди нарастал панический, разъедающий плоть страх. Небо пестрело от раскрытых куполов парашютов и походило на море, атакованное полчищами медуз. Над медленно опускавшимися парашютистами журавлями носились планеры. Несколько планеров с взрезанным брюхом и выпотрошенными внутренностями дымились на вересковой пустоши. Сквозь пелену дыма Макс разглядел рощицу высоких и стройных деревьев. Там можно укрыться и перевести дух. Но – ненадолго. Ненадолго. Во что бы то ни стало он должен выполнить приказ. Сердце его обрывалось, поджилки тряслись, но безоглядная отвага заставляла бросаться в эпицентр опасности и расправлять плечи, придавленные к земле гнетом мимолетной растерянности. Меж тем на вересковой пустоши разверзались врата ада: люди метались, вопили, падали, умирали, а их крики и стоны тонули в грохоте захлебывающихся от ярости пулеметов.

Макс громко всхлипнул и подскочил на кровати. Его трясло. Он испуганно заморгал и закрутил головой, пытаясь рассмотреть в полутьме, где он очутился. Сердце его гулко билось в груди, в висках стучала кровь. Пережитое во сне – столь явственное, столь правдивое – не отпускало, и Макса знобило как в лихорадке. Постепенно он осознал, что находится не на поле сражения, а в своей постели, в Баттерси, на юге Лондона, и мало-помалу разглядел в серых предрассветных сумерках знакомые картины на стене, буфет вишневого дерева, мягкое кресло и, наконец, спящую рядом женщину. Он успокоился. Капли липкого пота, повисшие на бровях, испарились, а вместе с ними в туманном забытьи испарились ужас и паника. Черно-белые образы поблекли, и только легкий запах кордита продолжал смущать Макса. В детстве он постоянно видел этот сон. Но он больше не мальчик, ему двадцать пять лет, так почему же сон возвратился?

Откинув одеяло, Макс прошлепал в ванную комнату. Аккуратно притворил дверь и щелкнул выключателем. Яркий свет разогнал последние остатки сна. Напольные плитки приятно холодили босые ступни, и Макс воспрял духом, ощутив себя сопричастным действительности. Не дай бог снова пережить подобный кошмар. Опершись о раковину, он уставился на отражение в зеркале и содрогнулся: побелевшее лицо, вылезшие из орбит глаза, стоящие дыбом каштановые волосы. Удостоверяясь в собственной подлинности – такое чувство, что минуту назад он был кем-то другим, а не Максом, – он коснулся щетины на подбородке.

Когда-то он пытался разгадать мистерию бесконечно повторяющегося сна. В юности он считал, что ночное видение связано с его желанием стать военным, по примеру отца. Но после того, как он покинул «Королевских и синих», британский гвардейский кавалерийский полк, эту версию пришлось отбросить. Также он думал, что сон таит пророчество или предсказание будущего. Однако и это предположение не выдерживало никакой критики. И тогда Макс решил, что сон, возможно, имеет отношение к его прошлой жизни. Макс вполне допускал нечто подобное. Он с малолетства увлекался эзотерикой и прочел немало интригующих книг по интересующей его теме. Он знал, что обычно сновидения о прошлой жизни посещают человека в детском возрасте, а затем исчезают, разбиваясь о железобетонный опыт взросления. В последний раз Макс видел этот сон в тринадцать лет. Почему он вернулся снова?

Макс ополоснул лицо под струей холодной воды, несколько раз глубоко вздохнул и тряхнул головой, отгоняя жуткие образы. Посмотрел на часы – шесть тридцать, суббота. Самое время пробежаться в парке, и неважно, что за окном хмурое февральское утро.

Стараясь не потревожить спящую невесту, Макс на цыпочках вышел из спальни и переоделся в соседней комнате. Нацепил наушники и сунул плеер в карман спортивной куртки. Недавно он записал специальную беговую кассету с отличной подборкой песен: Queen, Дэвида Боуи, The Rolling Stones и парочкой композиций из мюзикла «Отверженные». На улице стоял мороз. Трава серебрилась, лужи с курящимся над ними холодным туманом стянуло корочками льда, и редкие лучи мерзлого солнца, еле-еле продирающиеся сквозь белесую дымку, затянувшую небо, напрасно пытались разогреть стылую землю. Под звуки «Богемской рапсодии» Макс затрусил по бетонной дорожке. В этот час в парке было немноголюдно. Изредка в поле зрения попадали одинокий собачник со своим четвероногим питомцем или закутанный в толстое пальто велосипедист с натянутой на уши шапкой. У всех изо рта валил пар. Свет непогашенных фонарей, вытянувшихся вдоль широкой дорожки, отбрасывал причудливые тени на платаны: заледеневшие на морозе деревья смахивали на скрюченных и скособоченных монстров. Макс сокрушенно вздохнул, жалея, что не взял фотоаппарата. Парк выглядел изумительно, словно театральный зал после третьего звонка – вот-вот вспыхнут огни рампы и поднимется занавес, – и явно просился в кадр. Но за фотоаппаратом бежать поздно: к тому времени, когда Макс вернулся бы в парк, все очарование пропало бы, и волшебную светотень неминуемо сменила бы угрюмая хмарь нарождающегося дня.

Элизабет поджидала его дома, на кухне. Завернувшись в кашемировый халат, она ела кукурузные хлопья, запивала их кофе и читала «Дейли Мейл». Волнистые с рыжиной волосы она убрала в хвост, а ее бледная, как у истинной англичанки, кожа источала внутреннее сияние. Когда он вошел, Элизабет не подняла глаз от газеты. Макс стянул с головы наушники и залюбовался утренней свежестью невесты.

– Привет, принцесса, – улыбнулся он.

– Как пробежка? – спросила она, переворачивая страницу.

– Там такая красотища – ух. Мороз, туман…

– Дженнифер вновь угодила в колонку Демпстера, – прервала его Элизабет.

За Дженнифер, сестрой Элизабет, увивался дальний родственник королевы, и почти еженедельно Найджел Демпстер, ведущий колонки светских новостей, оттачивал на Дженнифер свое острое перо.

– И что она сотворила в этот раз? – поинтересовался Макс, доставая из шкафа кружку.

– По всей видимости, отплясывала на столах в «Трампе».

– Не удивлен.

– Да уж, – рассмеялась Элизабет.

В отличие от сестры, Элизабет умела держать себя в руках. Она была консервативна, благоразумна и никогда не забывала, к какой социальной прослойке принадлежит, а принадлежала она, по собственным словам, к высшему классу, предваряющему класс наивысший, то есть аристократию. Она ничего не имела против того, чтобы Дженнифер ухлестывала за аристократом или мелькала на страницах газет. Однако неподобающее поведение сестры выводило Элизабет из себя: ее возмущало, что завистники треплют честное имя их семьи на каждом углу.

– Надеюсь, журналисты не испортят нам свадьбы, – задумчиво протянула Элизабет. – Иначе это будет не свадьба, а вульгарный водевиль.

– Да кому мы нужны.

– Журналистам! – Элизабет испепелила его взглядом. – Им нужны Дженнифер и Арчи, Макс! А значит, они заявятся и на нашу свадьбу.

Макс вытащил из перколятора емкость с кофейной гущей, опорожнил ее в мусорную корзинку и засыпал свежий молотый кофе.

– Этой ночью мне приснился кошмар, – сказал он. – В детстве он преследовал меня чуть ли не каждую ночь, а потом оставил в покое на много лет. И вот опять.

– Слушать про чужие сны – скука смертная, милый, – вздохнула Элизабет и вернулась к чтению газеты.

Макс заполнил резервуар водой и поставил кофейник на плиту.

– Это не просто сон, а сон повторяющийся. Раз за разом в нем прокручивается один и тот же сюжет, где я оказываюсь на поле сражения.

– Потрясающе, – равнодушно пробормотала Элизабет.

– Он настолько реальный, что я чувствую запах пороха. – Макс насупился и тряхнул головой. – Я до сих пор его ощущаю!

– Сегодня после примерки свадебного платья я обедаю с мамой в «Капризе». Признаюсь тебе, Кэтрин Уокер – перфекционист до кончиков пальцев. По-моему, платье идеальное, но на примерке Кэтрин всякий раз что-нибудь поправляет то там, то здесь. Я не собираюсь худеть, но такое впечатление, что платье висит на мне как на вешалке. Странно, я ведь ни капли не нервничаю! Может, от радостного предвкушения люди тоже сбрасывают пару килограммов?

– Мне кажется, ты не потеряла ни грамма, Зайка.

Услышав свое домашнее прозвище, Элизабет улыбнулась.

– Люблю, когда ты зовешь меня Зайкой.

Макс приблизился к ней сзади и поцеловал в шею. Элизабет хихикнула: колючая щетина царапнула кожу.

– А насколько сильно ты любишь, когда я зову тебя Зайкой? – с нажимом спросил он.

– Не настолько. – Она легонько отпихнула его. – Кроме того, тебе не мешало бы помыться.

– А когда помоюсь, ты полюбишь это обращение сильнее? – Он запечатлел на ее шее долгий и томный поцелуй, порывисто вздохнул. – Ты так вкусно пахнешь.

– Потому что я приняла душ. В самом деле, Макс, ты грязный как свинья. От тебя разит потом. Ступай в ванную. Вероятно, я ответила бы тебе взаимностью, лежи мы до сих пор в постели, но я уже встала. Встала и не намерена снова забираться под душ.

Макс разочарованно вздохнул. Он с удовольствием все утро провалялся бы в кровати, занимаясь любовью с Элизабет.

– Ладно, ладно, но я должен был попытаться. Ты такая восхитительная, что я не смог пройти мимо.

Макс пьянел от красоты Элизабет: ее длинных золотисто-каштановых волос, чистых, незамутненных голубых глаз, теплой белоснежной кожи и стройной худощавой фигуры. Пьянел от веснушек на маленьком носике и ледяной, чисто английской сдержанности. Она волновала его, сводила с ума.

– Может, пообедаешь с нами? – вдруг спросила Элизабет. – Порадуешь маму.

– Я думал, у вас намечается дамский разговор.

– Не наметится, если присоединишься к нам.

Макс растерялся. Мать Элизабет он недолюбливал и мечтал провести этот день в темноте, проявляя снимки, сделанные им в недавнюю поездку на альпийский горнолыжный курорт.

– Впрочем, я не настаиваю. Не хочешь – не надо, – сварливо добавила Элизабет.

У Макса упало сердце. Он прекрасно знал этот тон оскорбленной невинности, предвещавший затяжную обиду.

– Да почему же не хочу? – вымученно-задорно воскликнул он. – С удовольствием пообедаю с вами.

– Отлично, – кивнула Элизабет.

Кофейник зашипел, сигнализируя о готовности. Макс налил себе чашку кофе и поднялся наверх. Ему вовсе не улыбалось обедать с Антуанеттой, но на какие страдания не пойдешь ради любимой! Элизабет и Антуанетта были необычайно близки, и Максу приходилось думать дважды, прежде чем ляпнуть что-нибудь невпопад о своей будущей теще.

В фешенебельном «Капризе» Антуанетта Пембертон и ее дочь Элизабет произвели настоящий фурор. В свои пятьдесят с небольшим барственная и манерная Антуанетта выглядела потрясающе, и мужчины сворачивали шеи, лишь бы взглянуть на нее. Ее пышные рыжие волосы, тщательно высушенные и уложенные в высокую, жестко зафиксированную гелем прическу могли противостоять ураганам и бурям. Длинные ухоженные ногти густо покрывал алый лак, подобранный под цвет губной помады. Белоснежные зубы ослепляли. Чуть-чуть выпяченная челюсть придавала ее губам милую припухлость, а глаза, такие же незамутненно-голубые, как и у дочери, светились живым и проницательным блеском. Антуанетта по-дружески поболтала с хорошо знакомым метрдотелем и, сбросив на руки подбежавшей гардеробщице меховое пальто, осталась в изумрудно-зеленом костюме: юбке и приталенном жакете с тонким ремешком и острыми накладными подплечниками. Туфли на низком каблуке сверкали маленькими позолоченными уздечками. Элизабет, точно в таком же костюме, оглядела зал, выискивая друзей и приятелей. Однако таких, к ее неудовольствию, не нашлось: по субботам «Каприз» заполняла понаехавшая из окрестных городков разношерстная публика, и Элизабет раздраженно вздохнула. Да и Макс привычно запаздывал.

Когда он наконец-то явился, женщины успели заказать коктейли, и Элизабет, наблюдая за женихом, лавирующим между столиками, сменила гнев на милость. Ее избранник сражал наповал – все женщины и даже парочка мужчин буравили его восхищенными взглядами. Он был высок, хорош собой и великолепно сложен. В походке сквозила уверенность, и Элизабет мгновенно простила его неспешность.

– Простите, что опоздал, – сказал Макс, целуя Антуанетту в напудренную щеку. – Дорожники перекопали весь Челси – ни проехать, ни пройти. Пришлось объезжать.

– Ничего страшного, Макс. – Антуанетта критически оглядела его, мысленно одобрила пиджак и галстук, но не джинсы. Их она сочла неподобающими. – Безумно рада тебя видеть. Как мило, что ты решил составить нам компанию.

– Платье божественно, – оповестила его Элизабет, подставляя губы для поцелуя. – Правда, его надо немного ушить.

Макс поцеловал ее и сел рядом.

– Может, не надо, солнышко? – спросил он. – Иначе ты, того и глядишь, развеешься, как дым.

– О, наша Зайка не развеется, не волнуйся, – рассмеялась Антуанетта и сморщила нос. – Так уж повелось, что невесты нервничают перед свадьбами.

– Я не нервничаю, мам. Я просто вне себя от счастья.

– Это звенья одной цепи, дорогая. – Антуанетта озарила Макса улыбкой. На ее зубах виднелись следы от помады. – Мы взяли по персиковому «Беллини». А ты что предпочтешь?

Макс неприязненно покосился на ее бокал с шампанским с алым кольцом губной помады по краю.

– Я бы не отказался от белого вина, если можно.

С напускным интересом Макс вполуха слушал болтовню Антуанетты и Элизабет о свадебном наряде и предстоящем венчании. Элизабет составила и разослала гостям список домашней утвари, которую присмотрела в торговом доме на Слоун-стрит, и уже получила несколько желанных подарков. Особенно ее восхитил сервиз из элитного херендского фарфора, преподнесенный ее крестной матерью. Подошел официант, и они сделали заказ. Попросив еще два «Беллини» и бутылку утонченной «Сансеры», белого французского вина, Антуанетта вернулась к обсуждению намеченной на май свадьбы, перечисляя тех, кто ответил на приглашение, а кто – нет, кому вообще посчастливилось его получить, а кто приедет из-за границы. Свадебный прием решили организовать на Павильон-роуд, в Найтсбридже – вполне изысканном и добропорядочном районе, в одном из отелей которого Элизабет и Макс собирались провести брачную ночь.

– Это будет улетно. – Элизабет в упор посмотрела на Макса.

Макс вынырнул из глубин забытья и виновато заморгал: он понятия не имел, о чем говорит его будущая супруга.

Только когда Антуанетте подали чашечку черного кофе, она поинтересовалась делами самого Макса. Макс предпочел бы, чтобы она продолжала разглагольствовать о свадьбе.

– Как твоя новая работа? – Антуанетта снисходительно улыбнулась: недавно ее муж Майкл, дернув за нужные ниточки и замолвив кому надо словечко, устроил Макса на хорошее место в маленькую брокерскую конторку в лондонском Сити.

– Превосходно, – выпалил Макс с неискренним воодушевлением.

Он ненавидел эту работу. Ненавидел Сити. Ненавидел Лондон. Он хотел остаться в армии, но Элизабет потребовала, чтобы он вышел в отставку: она не желала ютиться в семейном общежитии для военнослужащих в Германии, так же как он не желал вникать в сделки с ценными бумагами. На самом деле он грезил о карьере фотографа, но Элизабет выела ему весь мозг, утверждая, что фотографии не принесут дохода. Кроме того, область фотографии, которой он мечтал посвятить жизнь, подразумевала бесконечные перемещения по разным странам, а Элизабет не терпелось привязать его к дому. По ее словам, она и так настрадалась, ожидая его из военных походов.

– Ты правильно сделал, что бросил службу, – вновь сморщила нос Антуанетта. – В брокерской фирме крутятся немалые средства, а когда речь заходит о женитьбе и семье, деньги играют немаловажную роль. Я ничего не имею против романтики и творчества, фотография – это замечательно, однако моей Зайке требуется мужчина, который сможет ее содержать, ибо… – Антуанетта с обожанием поглядела на дочь, – у моей доченьки довольно-таки притязательный вкус. Брокерская контора – это на всю жизнь, Макс. Как ты знаешь, Майкл работает в этой конторе более тридцати лет. Брокеры – гарантия надежности.

Макс похолодел. От мысли, что до гробовой доски он обречен прозябать в отделе Смита Беллингхема, ему захотелось вскрыть себе вены.

Элизабет ободряюще сжала его руку.

– Ничего, дорогой, поначалу всегда трудно. Новое пугает. Когда я устроилась к Аннабель Джонс, у меня зубы сводило от страха. Я не знала, с какой стороны подойти к кассе. У меня все валилось из рук. А драгоценные камни – просто темный лес! Я ничего не смыслила в ювелирных изделиях, умела только носить их.

Элизабет вытянула ладонь, любуясь обручальным кольцом, когда-то принадлежавшим прабабушке Макса.

– Тебе идет, – пробормотал он.

Элизабет улыбнулась. Кольцо было замечательное, с огромным сапфиром и двумя бриллиантами.

– Сидит как влитое. Правда чудесно, что не пришлось его подгонять? Это судьба, Макс. – Элизабет растроганно улыбнулась. – А от судьбы не уйдешь.

Той ночью они любили друг друга. Наедине с Элизабет, растворяясь в нежности ее шелковистого тела, Макс забывал обо всем на свете: и о постылой работе, и о надежде уехать подальше от Лондона. За прошедшие три года его страсть к Элизабет не угасла. Находясь рядом с ней, он мечтал об одном – никогда с ней разлучаться, никогда не размыкать объятий. Но объятия размыкались, и в непрочную обитель его мимолетного блаженства вторгались сомнения. Он понимал, что несчастен, что уже несколько месяцев окружающая действительность невыносимо давит на него и что свинцовую тяжесть в его груди породило не трагическое стечение обстоятельств, а нечто более интимное и личное. И когда он осмеливался взглянуть правде в глаза, он видел истинную причину своей хандры и печали, и этой причиной была Элизабет. Из-за нее в его душе, некогда согреваемой любовью, поселилась зима. Но почему так произошло, он не знал: то ли Элизабет изменилась, то ли он в кои-то веки постиг всю глубину их фатальной несовместимости. Однако эти проблески самосознания случались довольно редко, и чем быстрее приближался день свадьбы, суливший Элизабет исполнение всех ее желаний, тем исступленнее открещивался Макс от нелицеприятной для него правды.

Пресытившись любовью, Макс раскрыл книгу Элизабет Хейч «Посвящение», а Элизабет потянулась к модному и глянцевому «Татлеру».

– Знаешь, мне не дает покоя мой сон, – произнес Макс, посмотрев на невесту.

Элизабет зевнула.

– Это просто сон, милый, забудь.

– А мне кажется, это больше, чем сон.

Элизабет скользнула глазами по книге в его руках и недовольно качнула головой.

– Ты читаешь слишком много подобной белиберды. Эта книга про женщину, уверенную, что в прошлой жизни она была жрицей в Древнем Египте?

– Да.

Они уже обсуждали произведение Элизабет Хейч и, к сожалению, резко разошлись во мнениях. Однако Макс не терял надежды, что рано или поздно Элизабет проникнется мыслью о существовании загробной жизни.

– Почему всякий, кто верит, что жил прежде, воображает себя либо Екатериной Великой, либо Клеопатрой, либо Генрихом Восьмым? Почему среди них нет заурядных фермеров или лавочников?

– Почему нет? Есть. Большинство людей, у которых сохранились воспоминания о прежних существованиях, вели в прошлом самую обычную жизнь. Хотя среди них действительно много и людей знаменитых. Но ведь кто-то же должен быть знаменитым.

– Глупости. Правда в том, что мы умираем, и всё. Кончено. Люди, верящие в жизнь после смерти или в реинкарнацию, просто не в силах это принять. Лично я не помню, чтобы жила до рождения, и уверена, что перестану существовать после смерти, так к чему мне поднимать бурю в стакане воды? Мне не нужны бабушкины сказки, чтобы упокоиться с миром.

– Но вдруг жизнь действительно продолжается после смерти?

Элизабет наморщила прелестный носик.

– Сомневаюсь. Да меня это и не интересует.

– Разве тебе не хочется верить, что те, кого ты любила, но кто уже покинул этот мир, до сих пор где-то живы?

– Из тех, кто мне действительно дорог, я еще никого не теряла.

– Возможно, ты станешь думать иначе, когда потеряешь.

– Ну, если ты умрешь раньше меня, так и быть – заходи в гости. Подергай ручкой двери, погрохочи чем-нибудь или напиши пеной для бритья свое имя на зеркале в ванной, и тогда я тебе поверю. Ладно, что там с твоим сном?

Но у Макса пропало всякое желание делиться своими суждениями. Безжалостный свет их с Элизабет несовместимости уничтожил последние остатки недавней упоительной неги, и теперь ему претило находиться с невестой в одной постели.

– Ничего, – буркнул он и уткнулся в книгу.

– Ну же, давай. – Элизабет со вздохом отложила журнал. – Ты собирался что-то мне рассказать.

– Ты все равно не поймешь.

– А ты расскажи так, чтобы я поняла.

– Я уже пытался.

– Ну, дело твое.

И снова этот сварливый тон! Элизабет схватила журнал и сердито затрещала страницами. Макс, согласный на все, лишь бы избежать ссоры, пошел на попятную.

– Хорошо, – сдался он. – Я подумываю обратиться к медиуму, чтобы он разгадал мое сновидение. Мне кажется, я вижу обрывки воспоминаний о прошлой жизни.

– И в результате ты окажешься Генрихом Восьмым. – Элизабет страдальчески закатила глаза.

– Генрих Восьмой не участвовал в воздушном налете во Второй мировой войне.

– Ты рехнулся, – с улыбкой пробормотала она, обращаясь скорее к себе, чем к нему.

– Так и знал, что ты это скажешь.

– Прости, но я не могу притворяться, что меня вдохновляют твои идеи.

– Поэтому я и не хотел ни во что тебя посвящать.

– Давай сделаем так: каждый останется при своем мнении, и больше не будем поднимать этот вопрос. Я не желаю омрачать нашу семейную жизнь твоими бредовыми верованиями.

Оскорбительные слова Элизабет больно ударили по самолюбию Макса, но он промолчал. Незачем затевать ссору на ночь глядя.

– Тебе виднее, – ответил он, ощутив, как рассеялось висевшее в комнате напряжение.

Но когда они выключили свет и улеглись, его обуял такой неистовый гнев, что он не мог сомкнуть глаза. Элизабет, свернувшись в клубочек, погрузилась в сновидения. Макс же таращился в потолок и прислушивался к ее размеренному дыханию, медленно переходящему от еле слышного посапывания к тихому похрапыванию. Обычно храп Элизабет его не раздражал, но сегодня привел в неописуемую ярость.

Он выбрался из постели и переоделся в соседней комнате. Выскользнул из дома, тихонечко притворил дверь, вдохнул свежий морозный воздух и сразу почувствовал удивительно мощную волну облегчения. Сунул руки в карманы и зашагал по безлюдным улицам. Сквозь туманную пелену оранжево поблескивали фонари. Моросил мелкий дождь. Не считая двух автомобилей, промчавшихся мимо, дорога была пуста. Он шел и думал о людях, спящих в темных домах, скрытых за плотно задернутыми шторами и опущенными жалюзи. Погруженный в тишину город казался ему фантастически нереальным.

А еще Макс размышлял о сне. Он помнил его досконально, словно нечто, приключившееся с ним наяву. Обычно с наступлением утра сновидения меркли, но эта ночная греза преследовала его неотступно. Постоянно напоминая о себе, она вошла в его плоть и кровь, как пережитый в действительности фантом. Его тело действительно колола военная форма, а ноги стискивали армейские ботинки, на его голову действительно давила каска, а руки оттягивала винтовка. Он действительно слышал канонаду и грохот пальбы. Помнил металлический привкус страха. Заурядный сон не мог бы оставить столь ярких переживаний.

Он ускорил шаг. Подумал об Элизабет, ее язвительных насмешках и вскипел от негодования. Какие же они с ней разные! Конечно, три года назад, когда они познакомились на вечеринке, эти различия ничего не значили: они с Элизабет слишком любили друг друга. Но сейчас его разум вновь и вновь сверлила пугающая, уже давно омрачавшая его существование мысль: а что, если Элизабет – не его вторая половинка?

По мосту Альберта Макс припустил чуть ли не бегом. Добрался до середины, перегнулся через перила и уставился в воду. Злой ветер вздымал мелкую рябь, и горевшие медью блики, отражавшие свет фонарей, расплывались по поверхности, словно жидкий металл в домне. «Красота», – мечтательно вздохнул Макс, и сердце его заныло от тоски – гнетущей, невыразимой тоски. Не понимая, что с ним творится, Макс глотнул воздуха, и его объяла тревога. Он любил Элизабет, но ее нетерпимость, скудоумие и непрошибаемый материализм выводили его из себя. Им никогда не понять друг друга. Они живут словно в параллельных Вселенных, и между ними – глубочайшая пропасть. Никогда еще Макс не чувствовал себя таким одиноким. Через три месяца он соединится узами брака с другим человеком. И в горе, и в радости. На всю оставшуюся жизнь. Пока смерть не разлучит их. Макс застонал, погружаясь в пучину отчаяния.

Если он разорвет помолвку, то причинит Элизабет невыносимую боль. Он выругался, запустил пятерню в волосы и зажмурился. Нельзя обижать Элизабет. Все что угодно, только не это. Хотя родители наверняка поддержат его. Они так и не приняли Элизабет. Ее повадки закоренелой горожанки пришлись им, сельским жителям, не по сердцу. А вот Майкл и Антуанетта будут рвать и метать. Они не простят ему унижения дочери, проклянут его, обвинят в черной неблагодарности. Кто как не они обеспечили его хорошей работой и безоблачным будущим? И неважно, что ни о чем подобном он их не просил.

Нет, помолвку разрывать нельзя. Ну не разделяет Элизабет его убеждений, и что из того? Разве так важно, что она не верит в жизнь после смерти, реинкарнацию, мир духов и саморазвитие? Разве так важно, что она ограниченная и недалекая? Разве так важно, что у нее совсем иные жизненные ценности? Макса затошнило. Он зря пытался себя обмануть. Все это было важно. Необычайно важно, гораздо важнее всего остального. И, глядя в темные воды Темзы, он понял, чего так страстно жаждала его душа, чего ей так отчаянно не хватало: общения с родственной душой, встречи с глубоким и понимающим человеком. С единомышленником, с которым можно отправиться в путь по дороге самопознания. И пройти этот путь до конца.

Макс схватился за голову. Господи, что ему делать, что?

Глава седьмая

Утром Макса охватило привычное возбуждение. И жар тела спавшей рядом Элизабет только усиливал это возбуждение. От ночного смятения, погнавшего его на прогулку, не осталось и следа. В мягком утреннем свете ему хотелось лишь одного – немедленно овладеть Элизабет и утолить сиюминутную страсть.

Он обнял ее. Элизабет шевельнулась. Он прильнул к ней сзади и осторожно скользнул рукой под ночную рубашку. Погладил бархатистую кожу, упругие холмики грудей, округлые бедра. Элизабет довольно заурчала. С чего он взял, что следует разорвать помолвку? Его ладонь нырнула в щель между ее ног – такую горячую и притягательную. Элизабет утробно застонала и широко развела колени.

Остаток утра они провели на кухне: не спеша, с аппетитом позавтракали и пролистали газеты. Теплота недавней близости укутала их, словно кокон, надежно оградив от ночных кошмаров и душевных мук. Элизабет улыбнулась, Макс улыбнулся в ответ и внезапно осознал, что его метания и сомнения – не более чем свадебная лихорадка. А на самом деле все хорошо и Элизабет – именно та женщина, которая ему нужна. Это же ясно как день. Да если бы она во всем с ним соглашалась, он взвыл бы от скуки! Элизабет – крепкий орешек, и в этом ее неотразимость.

В компании друзей они пообедали в местном пабе. Макс заказал стейк с жареным картофелем. Элизабет стянула с его тарелки картофельный ломтик, обмакнула в соус, запихнула в рот и хитро улыбнулась. У Макса потеплело в груди, и на душе стало легче. В конечном счете его ведут под венец, а не на плаху. Нечего сгущать краски.

Всю следующую неделю Макс ходил на работу. Топтал парковые дорожки, шел по мосту, нырял в подземку на Слоун-сквер и мчался в Сити. Путь неблизкий, и прогулка в парке только удлиняла его, но без этой прогулки Макс чувствовал себя разбитым. Обнаженные, дрожавшие на ветру деревья поднимали ему настроение. А при виде подснежников, лужицами белевших на прогалинах, или зеленых ростков нарциссов, пробивавшихся из-под земли, его переполняла чистая радость. Солнце по утрам сияло все ярче, и щебетавшие птицы голосисто приманивали весну. Если бы не эти утренние прогулки, Макс вообще не видел бы дневного света: домой он возвращался в полнейших сумерках.

Работу он ненавидел и прикладывал неимоверные усилия, чтобы выполнять возложенные на него обязанности. Впрочем, обязанности были довольно просты, да и сама работа не требовала особых стараний. И Макс с его смекалкой и интеллектом понимал, что если продержится здесь достаточно долго – например, так же долго, как его предполагаемый тесть, то добьется успеха и взлетит по карьерной лестнице на самый верх. Но рабочий день завершался, и грудь его ныла от боли, словно невесть каким образом поселившаяся внутри мышь по кусочкам обгладывала его душу, приняв ее за сыр. Тоска, раздражение и подавленность не покидали его. В глубине души он знал, что ему тут не место, что в этот каменный мешок, где в окно едва просматривалась голубая полоска спрятанного за высотками неба, его заманили, как в ловушку, а его истинное призвание – мотаться по свету и щелкать затвором «лейки», запечатлевая удивительную красоту мира.

И, бредя домой по ночному парку, он боролся с отчаянной, валившей его с ног безнадегой. Теперь вместо подснежников и нарциссов его взгляд выхватывал блестевший в оранжевом свете фонарей бетон, закатавший под свою приглаженную цивилизацией поверхность живую природу. От столь жалкой замены отлогим холмам, лесным чащам и синим озерам Макса выворачивало наизнанку. Что до Элизабет, то она работала в магазине Аннабель Джонс на Бичем-плейс. До Челси она добиралась на автобусе, а затем, смотря по погоде, либо шла пешком, либо брала такси. Работу свою Элизабет обожала. Ее клиентами, по заверениям Антуанетты, были «приличные и достойные люди», похожие на Антуанетту и Майкла. Не проходило и дня, чтобы в магазин, вызывая у Элизабет бурю восторга, не заглядывал какой-нибудь ее знакомый. Элизабет наслаждалась жизнью. У нее было все, что требуется для счастья, и будущее представлялось ей по-домашнему уютным и предсказуемым.

Макс же, раздираемый противоречиями, день ото дня метался все сильнее. И когда наступала ночь и внешний мир с его материальными благами терялся во тьме, Макса, оставшегося наедине со своими мыслями и чувствами, вновь и вновь одолевало мучительное беспокойство. Через три месяца он женится. И что дальше? Погрязнет в мещанской рутине? Неужели жизни больше нечего ему предложить? Сердце его билось о ребра и стучало, стучало звонко и громко, эхом отдаваясь в ушах: «Жизни есть что тебе предложить, но тебе надо встать и отправиться на поиски». Макс молитвенно складывал руки, взывал к Высшей силе, которая, он не сомневался, незримо присутствовала в каждом мгновении его жизни, и смиренно просил ее о том, о чем, как ни странно, не догадывался попросить раньше: «Помоги мне».

Через неделю Макс и Элизабет отправились на званый ужин в Кенсингтон. Макс не хотел идти, но Элизабет настаивала: Валери Олкотт, хозяйка вечера и ее крестная мать, пригласила на ужин и родителей Элизабет, Антуанетту и Майкла. Макс отбрыкивался как мог, но Элизабет оставалась непреклонной. Даже его робкое предположение, что он, возможно, подцепил грипп, не возымело на нее никакого действия. И вот в назначенный день Макс очутился в доме Валери, больше смахивавшем на магазин мягкой мебели. Он растягивал губы в вежливой улыбке, напропалую врал, когда его спрашивали о работе в Сити, что все замечательно, и преувеличенно восторгался неумолимо приближающейся свадьбой.

Майкл Пембертон, высокий и грузный, с пышной копной темно-русых волос и широко расставленными глазами, любил находиться в центре внимания и тем вечером царил в обеденном зале, взяв на себя обязанности хозяина и задвинув в тень миниатюрную жеманницу Валери. В мягкой бархатной куртке цвета бордо и бархатных туфлях с инициалами «М. П.», вышитых золотой нитью, он разливался соловьем, держа одну руку в кармане, а другой, с бокалом шампанского, властно размахивая. Массивное кольцо с печаткой на левом мизинце, ярко вспыхивая в отблесках пылающего камина, придавало ему величественности. На женщин он внимания не обращал. Самое лучшее, что они, по его мнению, могли сделать, – это украсить собой гостиную на манер цветов и не вмешиваться в мужские разговоры. Двух сыновей он отправил на учебу в Итон, где сам провел лучшие годы отрочества, а двух дочерей устроил в частную школу-интернат «Северный Форленд» в Хэмпшире, надеясь, что там, в благопристойной компании «правильных» девочек, их должным образом подготовят к семейной жизни. Окруженный толпой мужчин, он верховодил в одном конце комнаты, тогда как в другом ее конце рассевшиеся возле камина женщины обсуждали предстоящую свадьбу.

Макс незаметно откололся от сообщества Майкла. Мужчины говорили о биржах и ценных бумагах, а эти темы нагоняли на Макса тоску. Он хотел присоединиться к женщинам, но, услышав их трескотню о свадебном платье и дизайнерских лакированных туфельках, чуть не согнулся от безжалостно резанувшей живот боли и привалился к книжной полке, ища в ней спасение. Увы, на полке стояла коллекция любовных романов от издательства «Миллз и Бун». Макс застонал: вечер грозил затянуться до бесконечности.

– Здравствуйте, – поздоровался кто-то.

Макс обернулся и увидел пожилую даму, весело смотрящую на него зелеными глазами.

– Разрешите представиться, я Ольга Грут.

Они обменялись рукопожатиями. Должно быть, женщина только-только пришла, подумал Макс; во всяком случае, когда он входил в комнату, ее там не было.

– А я Макс Шелбурн. Как поживаете?

– Интуиция мне подсказывает, что любовные романы не ваш конек, – улыбнулась Ольга, и на ее открытом, веселом лице отразился недюжинный ум и столь же недюжинное обаяние.

– Вы абсолютно правы, – рассмеялся Макс.

– А что же тогда ваш конек? – спросила она.

В длинном фиолетовом платье, с накинутой на плечи длинной фиолетовой же шалью Ольга Грут казалась в вульгарной гостиной Валери диковинным пришельцем.

– Я тяготею к более духовной литературе, – ответил он, хотя его так и подмывало сказать: «Мой конек – Уилбур Смит».

– Я тоже. Что вы сейчас читаете?

– Элизабет Хейч.

– «Посвящение»? Захватывающая книга. Невероятная. Правда, некоторые главы я перечитывала раз по двадцать: никак не могла уяснить, о чем, собственно, в них говорится.

Глаза Макса изумленно распахнулись. Кровь горячо заструилась по венам, словно кто-то подсыпал в его шампанское бодрящий наркотик, а сердце забилось от радостного предвкушения.

– Да уж, все эти геометрические расчеты и математические выкладки немного сбивают с толку.

– А вы читали Эдгара Кейси?

– Да, да. Я прочел все его книги.

– Удивительно, не правда ли? Только мы ступаем на путь духовного познания, как Вселенная сразу же бросается нам на выручку, и дальше все происходит словно по волшебству. Будто сама судьба начинает вести нас за руку.

Брови Макса поползли на лоб. Подумать только, они знакомы всего две минуты, а уже беседуют об эзотерике!

– Полагаю, именно судьба и свела меня с вами, – тихо проговорил он. – Но откуда вы знаете Валери?

– Я ее мать.

У Макса вытянулось лицо, ибо трудно было найти двух более несхожих между собою женщин. Заметив его смятение, Ольга расхохоталась.

– Я паршивая овца в стаде. Не хотите сесть рядом со мной за ужином?

Макс расплылся в улыбке.

– С превеликим удовольствием!

– Уверена, мы с вами найдем общий язык.

И они его нашли. Поглощенные друг другом, они порой забывали, как дышать. Максу, барахтающемуся в омуте безысходности, кинули спасательный круг, и он ухватился за него с отчаянием и благодарностью утопающего. За его спиной будто выросли крылья, и он почувствовал, как тектонические плиты его судьбы пришли в движение. Он взглянул на сидевшую напротив Элизабет, и разделявший их стол показался ему неодолимой бездной.

После ужина Макс записал телефон Ольги и пообещал как-нибудь с ней увидеться. В том, что Ольга медиум, он не сомневался.

– Наша сегодняшняя встреча неслучайна, – шепнула она, и ее проницательные глаза исполнились внезапной серьезностью. – Я помогу вам.

Слово «помогу» набатом ударило в подсознании Макса – вот и ответ на его недавние молитвы.

– Бедняжка, – проворковала Элизабет, когда они ехали домой на такси, – не представляю, как ты вытерпел мать Валери. Она же совершенно чокнутая.

– Она замечательная, – буркнул Макс.

Элизабет скептически вздернула брови.

– Ой, вот только не надо рассыпаться передо мною в любезностях. Мне безразлично, какого ты мнения о матери Валери. Кстати, ты не забыл поблагодарить Валери за фарфор? Это элитный фарфор, знаешь ли, венгерской мануфактуры «Херенд». Изумительно красивый и безумно дорогой. Валери подарила нам десять десертных тарелок!

– Прости, я забыл.

– Как всегда. – Элизабет возвела глаза к небу. – Что с вас, мужчин, взять.

– А как твой сосед за ужином?

– О, чудесный человек.

Пока Элизабет пересказывала разговор с соседом, Макс вспоминал свои откровения с Ольгой. К сожалению, поделиться ими с Элизабет он не мог – она подняла бы его на смех, снисходительно потрепала бы по руке или жалостливо заглянула бы ему в глаза, проверяя, не спятил ли он окончательно. Но не ее презрительный смех больно ранил его, а выражение ее лица, на котором в бесстыдной и нагой неприглядности явственно проступали черты их с Элизабет несхожести и несовместимости.

* * *

Ольга Грут жила в маленьком домике в Барнсе. Муж ее давно умер, и она коротала дни в компании пушистых кошек.

– Я ходячий стереотип, – этими словами она встретила Макса, – архетипичная ведьма с магическими кристаллами и кошками.

Что ж, в ее доме нашлось место и тем и другим.

Не успел Макс зайти внутрь, как на него повеяло теплом, нежностью и дружелюбием. Уютно закругленный холл тонул в мягком золотистом свете ламп, дыша спокойствием, умиротворенностью и благожелательностью, а резкую угловатость поверхностей сглаживали и поглощали магические кристаллы. Ольга провела Макса в гостиную, заставленную фикусами в горшках и старомодными торшерами с громоздкими абажурами и кисточками. От разнообразия цветовой гаммы рябило в глазах. На тахте валялись красочные подушки и ткани, разномастные одеяла маскировали дыры в облезлом диване, на истертых деревянных половицах лежали яркие коврики. Сквозь окно эркера тянулись солнечные лучи. На подоконнике дремала кошка. Вначале Макс решил, что кошка игрушечная, но она, видимо не желая вводить его в заблуждение, шевельнула хвостом. В углу на тумбочке стоял телевизор, накрытый ажурной шалью. Вдоль стен высились книжные шкафы с фотографиями в рамках и книгами по оккультизму, купленными в Ковент-Гардене, в эзотерическом книжном магазине «Уоткинс Букс». На круглом столике в эркере громоздились сваленные в кучу блокноты, шариковые ручки, листы бумаги, карты таро и большой, круглый и чистый, как слеза, горный хрусталь. Макс в очередной раз порадовался, что не взял с собой Элизабет: вот кто вдоволь позубоскалил бы над «ведьминскими» прибамбасами.

– Не желаете чашечку чая?

– Спасибо, не откажусь, – ответил Макс, хотя чай обычно не пил.

– Не скучайте, я скоро. Полистайте книги. Можете взять любую, какая придется вам по сердцу.

Макс пробежал глазами по книжным корешкам. Знакомые имена: Бетти Шайн, Эдгар Кейси, Майкл Хокинс, Юнг. Однако фамилии других авторов, писавших про таро, гипноз, реинкарнацию, жизнь после смерти и духов, ему раньше видеть не приходилось. Заинтересовавшись одной из книг, он вытащил ее и отошел от полки. Вскоре вернулась Ольга. Она держала поднос с заварочным чайником, молочником, кружками и блюдцем с печеньем. Макс забрал у нее поднос, подождал, пока она отодвинет в сторону бумаги и книги, и поставил его на круглый столик в эркере. Кошка приоткрыла глаза, вздохнула и снова погрузилась в дремоту.

– Нашли что-нибудь? – спросила Ольга, разливая чай из щербатого фарфорового чайничка.

– Да. Вот это. Можно взять почитать?

Макс протянул ей книгу.

– Ага… «Воспоминания, сновидения, размышления» Карла Юнга. Хороший выбор. Книжка немного пообтрепалась, но еще одно прочтение выдержит.

Они уселись за стол друг против друга.

– В тот вечер меня потянуло к вам со страшной силой, – призналась Ольга, бросив в кружку кусочек сахара и плеснув капельку молока.

– Надо же, а я думал, вы – ответ на мою молитву.

Он робко улыбнулся. Элизабет расхохоталась бы ему в лицо при этих словах: она не верила в силу молитв.

– Ах, вот оно как. Что ж, это все объясняет, – тряхнула головой Ольга. – Просите о помощи, и дано будет вам.

И Макса словно прорвало. Понесло, как вырвавшееся из бутылки шампанское. Пробка хлопнула, и все его страхи, мечты и надежды рванулись ввысь пузырящимся фонтаном. Он говорил и не мог остановиться. Ольга потягивала чай и не отрывала от него сочувственных и понимающих глаз.

– Я словно вязну в болоте, и трясина затягивает меня все глубже и глубже.

Не успел он произнести эти слова, как чудовищная тяжесть сдавила ему грудь. Он закашлялся и схватился за сердце.

– Ничего, ничего, дорогой мой, – успокоила его Ольга. – Это эмоции, они ищут выхода. Вздохните размеренно, не торопясь.

Макс вздохнул. Ольга тепло и ободряюще улыбнулась. Она догадывалась, о чем он хочет, но боится сказать.

– Возможно, это прозвучит глупо, но я хочу познать жизнь во всей ее полноте, найти ее смысл. И в то же время что-то удерживает меня на месте. Я словно зверь, угодивший в битумную яму. Дергаюсь, как безумный, но не могу пошевелить и ногой. Я влип.

– Вы влипли, – кивнула Ольга. – Но не беда. Как влипли, так и отлипнете.

Макс замялся.

– Я работаю на ненавистной работе, живу в ненавистном городе и…

Макс онемел, но Ольга быстро закончила его мысль:

– …и считаете, что Элизабет вам не подходит.

Макс судорожно сглотнул – правда, заключавшаяся в ее словах, свирепым огнем обожгла его внутренности.

– Знаете, Макс, путей в нашей жизни неисчислимое множество. Все они разные, и каждый из нас выбирает свой собственный. Иногда наши пути пересекаются с путями других людей, а порой движутся параллельно. На этом свете полно людей, с которыми мы никогда не встретимся. Но если уж мы с кем-то встречаемся, то для того, чтобы чему-то у них научиться. На некоторое время ваши с Элизабет пути сблизились, потому что вам требовалось поделиться друг с другом знаниями. Но не вечно же вам идти рядом! Вы, Макс, росли, развивались и переросли свою избранницу. Возможно, настало время расстаться.

Макс и сам это знал, но мысль, что он причинит страдание Элизабет и вызовет ярость ее родителей, была для него невыносима.

– Это одно из многих жизненных испытаний, выпавших на вашу долю, – напутствовала его Ольга. – У вас щедрая и отзывчивая душа, Макс, вы призваны озарять этот мир. С Элизабет вам не по дороге, она убивает вас, задувает в вас священную искру. Я не осуждаю ее. Но она находится на иной ступени развития. У нее свой путь, и уроки, извлеченные ею на этом пути, – это ее уроки, не ваши. Ваше время с Элизабет истекло. Поверьте, в этом мире найдется более близкий вам человек, который разделит ваши убеждения.

– Но я люблю Элизабет!

– Разумеется, любите. Но где-то в закромах вашей души, в глубине вашего сердца вы знаете, что вам не суждено быть вместе. Вы слишком разные.

У Макса защемило в груди, и все та же чудовищная тяжесть сильнее сдавила ребра. Его сердце рвалось на волю, тосковало и требовало перемен. Его разум приказывал ему заткнуться, не слушать веления сердца и идти проторенной дорожкой. Именно разум пугал его апокалиптическими картинами бешенства Майкла, оторопи Антуанетты и обиды Элизабет. Именно разум внушал ему, что назад хода нет: свадьба через три месяца, многие подарки получены, а платье почти сшито. Битумное кольцо все крепче смыкалось вокруг его лодыжек. Макса парализовало от сознания собственной беспомощности. Он схватил кружку и осушил ее одним глотком. Ольга тотчас подлила ему свежего чая.

– Возьмите печенье, – предложила она, подталкивая блюдце. – Все проходит, Макс. И хорошее, и дурное. Жизнь – как круги на воде. Все течет, все меняется. Мало кому нравятся перемены. Мы отвергаем их потому, что боимся неизвестного и нового. Но жизнь не стоит на месте. И если мы не дрогнем, перевернем страницу и начнем с чистого листа, наша жизнь изменится к лучшему. Мне кажется, вы созрели для перемен и стоите на пороге светлого будущего. Мужайтесь. Ужасно причинять страдания людям, но, может статься, они эти страдания заслужили, это их карма. Возможно, этот неумолимый и тяжелый поворот в жизни Элизабет очистит ее душу и разум. Страдания облагораживают нас, учат пониманию и милосердию, пробуждают нашу истинную природу. Переоценивая собственные ценности, мы познаем великую и бессмертную душу, которой, по сути, мы и являемся.

Макс сплел пальцы и застонал.

– Если я разорву помолвку, это будет почище железнодорожной катастрофы вселенского масштаба.

– Все проходит, Макс, и это пройдет. Что говорит ваше сердце?

Ольга приложила руку к груди. Плечи Макса уныло поникли.

– Говорит, что Элизабет мне не подходит.

Ольга сощурилась.

– Вам поручена высокая миссия, Макс. Вы – свет нашего мира и должны нести людям благую весть. Возможно, вам суждено написать книгу. Ваше путешествие в мир непознанного только началось, и Элизабет выпала роль «пружины», толкнувшей вас на поиски неизведанного, но теперь вам нужно расстаться. У Элизабет своя жизнь, у вас – своя. Терзания, которые гложут вас, – это ваши путеводные звезды, они не дают вам сбиться с дороги. Но как только ступите на верный путь, вы тотчас перестанете страдать и обретете счастье. – Ольга замолчала, словно прислушиваясь к внутреннему голосу, но уже через миг стряхнула оцепенение и продолжала: – В нужное время, Макс, в вашей жизни появятся нужные люди. Двери мироздания распахнутся, с вами начнут происходить удивительные события, и люди-единомышленники сами собой будут встречаться на вашем пути точно так же, как повстречалась вам я. Главное – держите ушки на макушке и помните: случайности не случаются. И все, что происходит, происходит по вполне определенным причинам. Хитрость в том, чтобы уловить эту связь и не прошляпить свою удачу. Но, куда бы вы ни направились, вам всегда протянут руку помощи, ибо ваша миссия чрезвычайно важна.

Ольга ободряюще улыбнулась.

– Разумеется, вам не избежать столкновений с циниками и скептиками вроде Элизабет, но они более не заморочат вам голову, ибо теперь вы служите высшей цели.

Макс откусил кусочек печенья, а Ольга скрылась в кухне, чтобы заварить свежий чай. Макс пробежал глазами автобиографию Юнга. Интересно, какое замечание отпустила бы на его счет Элизабет? Макс нервно хохотнул. При мысли о разрыве с возлюбленной у него свело живот. Кто бы мог представить, что мужчина не робкого десятка, не раз прыгавший с парашютом, прошедший суровую армейскую школу, перемахивавший в конных состязаниях полутораметровые живые изгороди, лихо скользивший на лыжах по отвесным горным склонам и бесстрашно управлявший сверхлегким самолетом, будет скулить от ужаса, как сопливый мальчишка, боясь признаться Элизабет, что порывает с ней?

Ольга вернулась, они вновь уселись за круглый столик в эркере, и Макс рассказал ей о сне-кошмаре. Ольга выслушала, не отрывая от него мудрых глаз. Он выложил ей все разом, словно и вправду побывал на войне.

– Не знаю, может, все это чушь, – промолвил он под конец. – Раньше я полагал, это вещий сон, предсказывающий мне какое-то бедствие, но теперь, когда я вышел в отставку, его предсказания потеряли всякий смысл.

– Это не предсказания. Это воспоминания о прошлой жизни.

– Я тоже так думал, – кивнул Макс, – но…

– …но Элизабет убедила вас, что прошлой жизни не существует.

– Вы не поверите, – горько усмехнулся Макс, – но мне все-таки хватает мужества отстаивать свои убеждения.

– Вы пытались разгадать этот сон? Наводили справки? Выяснили, что за битва вам снилась?

– Нет. Я пытался выкинуть сновидение из головы. Но, судя по форме, планерам и парашютам, действие происходит во Вторую мировую войну.

– Знаете, довольно часто предки одной семьи перерождаются в своих потомках. Кто-нибудь из вашей семьи участвовал в войне?

– Возможно. Тогда он либо погиб на поле сражения, либо умер до 1963 года, когда на свет появился я, – задумчиво протянул Макс. В его сердце загорелась искорка надежды. – Надо бы спросить у родителей. Так, с ходу, никто на ум не приходит.

– Что ж, разузнайте все хорошенько. Оно того стоит, – ласково улыбнулась Ольга. – А как вам печенье?

– Объеденье.

– Ешьте, не стесняйтесь. Силы вам понадобятся.

Ольга много рассказала ему о реинкарнации и прошлой жизни, но толком обдумать ее слова он не успел: неумолимый разрыв с любимой грозной тучей навис над его головой, и он впал в черную меланхолию. Элизабет, однако, ни о чем не догадывалась. Если она и замечала его повышенную раздражительность, участившиеся ночные прогулки, нездоровую бледность или нежелание поддерживать разговор о «счастливейшем дне их жизни», то не подавала виду, всецело посвятив себя приготовлениям к знаменательному событию. Макс же всецело посвятил себя приготовлениям к грандиозному разрушению этого знаменательного события.

В выходные он поехал в Старый Сарум, селеньице, расположенное неподалеку от Солсбери, чтобы полетать на сверхлегком самолете. Управлять самолетом он научился в армии и, обнаружив задатки непревзойденного пилота, в мгновение ока получил летное удостоверение. Когда он взмывал в небесную синь, оставляя внизу, на земле, все печали и горести, его охватывало ни с чем не сравнимое упоение. Мир под крылом самолета стремительно уменьшался, исчезая, а вместе с ним исчезали разочарования и жизненные неурядицы. Сжимая штурвал, Макс вдыхал полной грудью чистый воздух и отдавался минутному чистейшему счастью. Холодный ветер бил в лицо, солнечные блики плясали в голубом небе, гулко ворчал мотор, и Макс впервые за долгие месяцы пребывал в согласии и мире с самим собой.

Но не успел он приземлиться на летное поле, как лицо его омрачила тень и оставленные на земле тревоги снова навалились на его плечи.

И тогда Макс понял: хватит. Хватит заниматься самокопанием. Он должен либо жениться на Элизабет, либо положить конец их отношениям. Сегодня же. Немедленно. За три месяца до свадьбы.

С тяжелым сердцем укладывал он вещи в рюкзак, но свобода, нежданная и вожделенная свобода уже манила его ослепительным светом, будто луч солнца в конце безнадежно мрачного тоннеля. Элизабет, вернувшись с работы, невольно облегчила ему признание, заведя, по обыкновению, волынку о его невовлеченности в предпраздничную суету.

– Макс, я выхожу замуж в первый и последний раз в жизни и хочу насладиться каждым мгновением, – заявила она, не замечая рюкзака у подножия лестницы. – Но как я могу им насладиться, если у тебя такое лицо, словно ты лимон проглотил?!

Макс запустил руки в карманы и втянул голову в плечи по самые уши.

– Боюсь, я не могу жениться на тебе, Зайка, – промямлил он, не глядя на нее.

– Что? – скривилась Элизабет, недоуменно захлопав глазами. – Что ты несешь?

– Я не могу на тебе жениться. Прости.

– Вздор! – желчно рассмеялась Элизабет. – Не строй из себя идиота. У тебя всего лишь предсвадебный синдром, не более. Это нормально.

Элизабет промаршировала мимо него на кухню.

– Давай лучше выпьем.

Открыв холодильник, она достала бутылку и разлила вино по бокалам.

– Элизабет, я не шучу, – пробормотал Макс, ступая за ней. – Неужели ты не заметила, что в последнее время у нас ничего не ладится?

– Да все отлично. – Она протянула ему бокал, но Макс поставил его на буфет. – Слушай, если тебе не нравится эта работа – увольняйся. Мне без разницы, а папа как-нибудь переживет.

– Я уже уволился. Сегодня написал заявление. Больше никто меня не заставит появиться там хотя бы на минуту.

Элизабет встревожилась. Глотнула вина.

– Хорошо, Макс, успокойся. Давай поговорим серьезно.

– Да говорить-то особо не о чем. Мне кажется, мы не подходим друг другу, Элизабет. Раньше нас многое связывало, но теперь мы словно чужие.

– Не понимаю, о чем ты.

– Когда-то мы хохотали до упаду, не могли друг на друга надышаться. А теперь почти не смеемся и ссоримся по пустякам. Наверное, это я во всем виноват. Не знаю… Возможно, я изменился. Я несчастлив, Элизабет. Вот в чем проблема.

– Если весь этот скандал из-за того, что ты хочешь жить за городом, то папа может арендовать для нас коттедж в какой-нибудь глуши. Чем не нора? Сиди там сколько захочешь. Выращивай овощи и тому подобное. В общем, делай все, что положено делать селянам.

– Вопрос не в переезде, Элизабет. Вопрос в нас.

– Ладно, что с нами не так?

Элизабет поставила бокал и беспомощно скрестила руки на груди.

– Во-первых, у нас разное мировоззрение.

– Ясно. Тебя смущает, что я не верю в реинкарнацию и жизнь после смерти. Господи, Макс, пора бы тебе повзрослеть! Если я могу примириться с твоими заблуждениями, то и ты можешь примириться с тем, что я их не разделяю.

– Не все так просто. К сожалению, мы с тобой – совершенно разные люди.

– Но ты меня все еще любишь?

Глаза Элизабет наполнились слезами.

– Да.

– Тогда ничего не потеряно. Мы справимся, – облегченно выдохнула она. – Пока мы любим друг друга, нам ничего не страшно, даже предсвадебная истерия. – Элизабет жалобно улыбнулась и приподняла бокал. – То, что нас не убивает, делает нас сильней. Эти передряги сделают нас сильней, Макс.

– Нет, – помотал он головой, – ничего не выйдет.

У Макса захолонуло в груди, железная рука сдавила сердце.

– Прости, я не хочу причинять тебе боль, но…

– Прости? – заорала Элизабет, осушая бокал. – Прости? Да ты в своем уме, а? Понимаешь, что нам придется отменить свадьбу? Отправить назад подарки? Сказать гостям, чтобы не приходили? А насчет отеля ты подумал? Или о свадебном месяце? Или о моем платье? Да ты хоть понимаешь, во сколько все эти приготовления влетели моему папе? Об унижении я и не упоминаю. Ты, можно сказать, бросаешь меня прямо у алтаря! Как ты можешь? Как ты можешь так со мной поступать? Черт подери, Макс, ты совсем рехнулся?

Макс вздрогнул: Элизабет на его памяти никогда не ругалась. Слезы градом заструились по ее лицу, рот изогнулся в презрительной и злобной гримасе.

– И это после всего, что я для тебя сделала! Да если бы не я, ты погряз бы в долгах и нищим бродягой шатался бы по свету с дурацким фотоаппаратом, щелкая всяких там птичек-синичек! Лишь благодаря мне ты получил солидную работу и хорошие перспективы!

– Я не просил тебя о работе, Элизабет, и твои виды на будущее меня не прельщают. Ты понимала бы это, если бы знала меня.

– О, мне казалось, что я тебя знаю, но ты прав: ты изменился. Превратился в эгоиста до мозга костей, который думает только о себе. Убирайся!

Не дожидаясь, когда Элизабет чем-нибудь запустит в него, Макс подхватил рюкзак и пулей вылетел на улицу. Из-за угла неторопливо вырулило такси. Макс вскинул руку. Черный кэб с оранжевым огоньком, этот спасительный буй в океане туманных надежд, притормозил у тротуара. Не успел Макс вскарабкаться на сиденье и закрыть дверцу, как окно верхнего этажа распахнулось, и Элизабет, свесившись с подоконника, пронзительно заверещала:

– Когда до тебя дойдет, какую непоправимую ошибку ты совершил, даже не думай приползать на коленях ко мне – вначале приползи на коленях к моему папе!

Таксист вскинул брови:

– Куда направляемся?

– Понятия не имею, – пожал плечами Макс. – Наверное, вперед.

Глава восьмая

Макс переночевал в доме Ольги.

– Вы все сделали правильно, – утешала она.

Но Макса бросало то в жар, то в холод. Он и ликовал от вновь обретенной свободы, и тосковал о потерянной любви.

– На самом деле вам не так уж и плохо, вы просто переживаете из-за Элизабет, которую заставили страдать, – успокаивала умудренная опытом Ольга, но Макс не особо ей верил.

Он совсем запутался в своих чувствах и уже не понимал, где у него болит. Его словно поджаривали на медленном огне, и его несчастное сердце разрывалось от горя. Но в одном Ольга не ошибалась: мысль о страданиях, причиненных Элизабет, была для него жесточайшей из пыток.

Следующим утром он сделал то, что на его месте сделал бы любой настоящий мужчина, – навестил Майкла и Антуанетту. Предстоящая встреча внушала ему неподдельный ужас. Всю ночь он не сомкнул глаз и проснулся совершенно разбитым. Крохотная часть разума упрекала его в поспешности и скоропалительности, но сердце подсказывало, что он принял верное решение, и советовало не отступать и не сдаваться.

Майкл и Антуанетта жили в Южном Кенсингтоне, в доме позади Альберт-холла. Их квартира занимала чуть ли не целый этаж. Состоявшийся утром телефонный разговор с Антуанеттой поверг Макса в панику: ее благожелательный тон яснее ясного показал ему, что родители Элизабет не потеряли надежды вернуть его в лоно семьи. Борьба предстояла нешуточная. Макс позвонил в домофон, нажал кнопку лифта и поднялся на четвертый этаж. Антуанетта поджидала его на лестничной площадке. На ней был строгий деловой костюм: черные брюки и пиджак с золочеными пуговицами и накладными плечами. Ее высоко уложенная прическа, обильно политая лаком, напоминала огненно-рыжий шлем. Не улыбнувшись, Антуанетта посторонилась, и Макс переступил через порог квартиры.

Майкла он нашел в гостиной. Отец Элизабет попивал кофе, глядя в окно, но, заметив Макса, поставил чашку на столик. Макс почувствовал себя провинившимся школьником в кабинете директора. Майкл оглядел его, задержался взглядом на жесткой щетине, спутанных волосах и джинсах и неодобрительно поджал губы. Презрительно хмыкнул. Макс вскипел: какого черта, он сюда не на работу наниматься пришел, а просить об отставке.

– Выпьешь чего-нибудь, Макс? – спросила Антуанетта.

– Нет, благодарю, – ответил Макс. Чем быстрее он уберется из этого дома, тем лучше.

Майкл предложил ему сесть, но он отказался и, подбоченясь, застыл возле камина. Антуанетта примостилась на подлокотнике дивана и обратилась в слух.

– Вчера вечером нам позвонила Элизабет, – сказал Майкл. – Она очень огорчена. Что случилось, Макс?

– Боюсь, я не хочу жениться.

– Вообще? – визгливым голосом вскричала Антуанетта.

– Мы с Элизабет не подходим друг другу.

– И ты сообразил это за пару месяцев до свадьбы? – скрипнул зубами Майкл.

– Я давно замечал, как мы отдаляемся, – начал было Макс, но осекся: объяснять что-либо этим людям было бессмысленно.

– И тебе не хватило ума сразу же обсудить это с Элизабет? – распалился Майкл, предвидя, что ни о каком примирении не может идти и речи. – Ты хоть понимаешь, как жестоко ты ее оскорбил?

– Можно подумать, его это заботит! – встряла Антуанетта.

– Вы не поверите, но заботит. Я люблю Элизабет…

– Так в чем же дело? – тотчас смягчилась Антуанетта. – Если вы не разлюбили друг друга, вам по плечу любые преграды. Любовь правит миром.

– Я люблю ее, но не собираюсь жениться на ней. У нас с ней разные цели в жизни.

Антуанетта улыбнулась одними губами. В ее холодных глазах сверкнул лед.

– Но почему тебя это не волновало в прошлом году? У тебя была масса времени разобраться с тем, чего ты действительно хочешь, а чего – нет.

– Я разобрался в себе лишь несколько месяцев назад. – Макс расправил плечи. – Я пришел, чтобы извиниться, а не объясняться. Вы все равно меня не поймете. Если я женюсь на Элизабет, мы оба станем несчастными. Элизабет будет мне благодарна, когда найдет подходящего мужчину и выйдет за него замуж.

Майкл побагровел.

– Ни за что на свете Элизабет будет тебе благодарна. Даже не надейся. Никто из нас не будет тебя благодарить. Ты хоть представляешь, сколько я потратил на эту свадьбу, а? Представляешь, каким посмешищем ты нас выставил? Какая неблагодарность! Да если бы не я, ты бы так и сидел без работы!

– Я уже написал заявление об увольнении.

– Дурак! Эта работа сделала бы из тебя человека! Вот что я тебе скажу: когда ты начал ухаживать за нашей дочерью, нас одолевали большие сомнения. Ты не внушал нам доверия. Однако со временем мы убедились, что ты внимательный и заботливый молодой человек и вполне способен осчастливить Элизабет. Я нашел тебе приличную работу, работу на всю жизнь, заметь, и ты поселился в купленном мною доме. Предел мечтаний! И вот, после того как тебе все преподнесли на блюдечке, Макс, ты отказываешься от всего, разрушая и свою жизнь, и жизнь Элизабет. Я не могу влезть тебе в голову и разобраться, чего ты там хочешь, но я старше и мудрее тебя и предупреждаю: ты пожалеешь об этом. И когда ты придешь в себя и возьмешься за ум, не жди, что мы распахнем тебе объятья и примем тебя как заблудшего сына. Тебе придется сильно постараться, чтобы вновь завоевать расположение нашей дочери. Впрочем, мне кажется, она тебя отвергнет. Не такая она дура, чтобы дать тебе еще один шанс. На тебя нельзя положиться, ты бессовестный и непорядочный человек.

– Разрыв с вашей дочерью – самый порядочный и совестливый поступок в моей жизни. – Макс направился к двери. – Сожалею, что причинил ей боль и отнял у нее время. Она заслуживает лучшего человека, чем я. Надеюсь, она его найдет.

Антуанетта смотрела на него с ужасом. На шее Майкла вздулась и пульсировал вена. Такого поворота они явно не ожидали. Они рассчитывали одержать над ним верх. Столь непредсказуемая развязка ошеломила их. Макс быстро миновал холл и выбрался из дома. Застыл на тротуаре и вдохнул воздух полной грудью. Все, пора делать ноги и бежать отсюда без оглядки. Как можно дальше. Не теряя ни минуты.

* * *

Макс стоял на террасе под тростниковой крышей и через объектив фотоаппарата любовался рассветом над южноафриканским бушем. В нежном свете зари блестела река, на берег опускались птицы. Оглушительная тишина вокруг гармонировала с безмолвием, недавно поселившимся в его сердце, – сердце, что избавилось от тягот предыдущих месяцев и наконец-то обрело покой. В вышине голубело бледное небо, зелеными всполохами горели деревья, и солнечные зайчики плясали на зеркальной воде. Отправляясь в Южную Африку, он боялся, что одуреет от скуки, ведь последние три года он путешествовал только в компании Элизабет, но, как ни странно, одиночество не тяготило его. Он чувствовал себя обновленным и юным, словно змей, сбросивший старую лондонскую кожу.

В немноголюдном лодж-отеле, расположенном в национальном парке, он сдружился с молодой английской парой из Корнуолла: архитектором Даниэлем и его девушкой Робин, подающей надежды писательницы исторических романов, не опубликовавшей пока ни одной книги. Разговорившись с Максом вечером перед ужином, Робин сообщила ему по секрету, что пишет роман о леди Каслмейн, фаворитке Карла Второго, и рассчитывает обзавестись литературным агентом – уж агент-то наверняка сумеет заинтересовать будущей книгой какое-нибудь издательство. Шумный и громогласный Даниэль, который обожал рассказывать анекдоты. Забавный и харизматичный, он словно магнитом притягивал к себе окружающих. Робин, длинноволосая блондинка с кроткими серыми глазами, напротив, отличалась тихим и покладистым нравом и слушала байки Даниэля со снисходительной улыбкой. Улыбаясь, Робин необыкновенно хорошела, и очарованный столь разительной переменой Макс не сводил с нее глаз.

Утром Макс, Даниэль и Робин поднялись засветло и отправились исследовать живую природу Африки в открытом внедорожнике «ленд крузер». Макс отвоевал себе переднее сиденье рядом с Шоном, гидом-проводником, а Даниэль и Робин, повесив на шеи бинокли, расположились сзади. Макс вооружился фотоаппаратом с мощным телеобъективом. Затаив дыхание, они проехали мимо антилоп, пасшихся на росистой траве, слонов, величественно шествовавших через буш, и длинношеих жирафов, лакомившихся кронами акаций. Все молчали. И только мерное щелканье фотоаппарата Макса нарушало звенящую тишину первозданного мира.

В лодж они поспели к завтраку, и Макс, насытившись, вышел на веранду, чтобы вместе с верным фотоаппаратом насладиться рассветом. Не успел он оторваться от объектива, как у излучины реки показалось стадо слонов и потрусило через долину мимо лоджа. Макс схватился за фотоаппарат: слоны были настолько фотогеничны, что каждый сделанный им снимок так и просился на страницы «Нэшнл джеографик». Внезапно Макса что-то кольнуло: он кожей ощутил присутствие другого человека и опустил фотоаппарат. Рядом с ним, прижав к глазам бинокль, стояла Робин.

– Они прекрасны, не правда ли? – прошептала она, словно боясь вспугнуть величественных гигантов.

– И так близко, – отозвался Макс. – Лучшего наблюдательного пункта, чем эта веранда, и не придумаешь. Какие только животные не проходят у нас перед глазами вдоль этой реки. Нам страшно повезло. Мы избранные.

– Я без ума от слонов, – улыбнулась Робин, отрываясь от бинокля. – Так здорово видеть их в дикой природе.

– Согласен. Я рад, что приехал сюда.

Трава, обильно росшая перед верандой, пришлась слонам по вкусу, и они решили немного попастись. Макс и Робин наблюдали за ними, удобно развалившись в огромных мягких креслах.

– Это так необычно – встретить человека, который путешествует без спутников, – произнесла Робин. – Ты всегда странствуешь в одиночку?

– Я буквально на днях расстался с невестой и решил рвануть на край света, собраться с мыслями.

– Ой, прости, не хотела сделать тебе больно, – испугалась Робин, поднимая на него полные жалости, участливые глаза.

Теплота Робин растопила сердце Макса, и ему захотелось пооткровенничать. Робин располагала к себе. К тому же он понимал, что вряд ли они когда-нибудь еще встретятся.

– Я сам разорвал помолвку за три месяца до свадьбы. Гордиться тут нечем.

– Боже, ужас какой, – выдохнула Робин. – Нелегко тебе, наверное?

– Ничего, прихожу в себя потихоньку. На лоне природы восстанавливаешься гораздо быстрее.

– А как твоя невеста? Она, должно быть, раздавлена горем?

– Боюсь, я нанес ей неизлечимую рану. Хуже нет, когда причиняешь страдания любимым людям.

– А почему вы расстались?

– Я понял, что у нас с ней нет ничего общего. – Макс перевел взгляд на слонов. – Полагаю, я до сих пор люблю ее, но не собираюсь на ней жениться. Парадокс, тебе не кажется?

Робин задумалась.

– Парадокс. Хотя все люди разные и по-разному воспринимают любовь. Возможно, чтобы навечно связать свою жизнь с другим человеком, требуется нечто большее, чем любовь.

– Думаю, ты права.

И он рассказал ей, как гулял ночами по Баттерси и искал ответы в темных водах Темзы. Поделился с ней страданиями и болью. Он ничего не скрыл от нее, незнакомки, случайно затесавшейся в его мир, не знавшей ни его, ни Элизабет. Отвел с ней душу и почувствовал невыразимое облегчение.

– Можно задать тебе личный вопрос?

Робин нахмурилась, лицо ее сделалось серьезным.

– Разумеется. Спрашивай о чем хочешь.

– Ты утверждаешь, что у вас с Элизабет нет ничего общего, но вы целых три года жили вместе. Неужели ты не понял этого раньше? Почему так долго терпел? И что стало последней каплей, переполнившей чашу?

Макс вздохнул и задумчиво почесал щетину. Действительно, что стало последней каплей, толкнувшей его к бегству?

– Мы хотели слишком разного, – произнес он. – Поначалу, когда меня тянуло к ней с неодолимой силой, все это казалось неважным. Но затем – а к тому времени я уже сделал ей предложение – во мне поселилась тревога. Я осознал, насколько у нас несовместимые ценности. Ее отец – настоящий диктатор. Он нам и шагу не давал ступить. Купил ей дом, устроил меня на работу в Сити, пинком загнал в «Клуб Уайта», старейший лондонский клуб джентльменов, – в общем, распланировал за меня всю мою жизнь. Жизнь, в точности повторяющую его собственную. Я задыхался. Меня лишили права голоса.

Макс запнулся и глянул на Робин. Девушка сердито насупилась.

– Да и Элизабет на самом деле – пустышка. Знаю, грубо так говорить, но мне сложно подобрать верные слова… – Макс виновато стрельнул глазами в Робин. – Для меня важен духовный мир человека, а Элизабет не желает обсуждать подобные темы. Затыкает мне рот всякий раз, когда начинаю разговор, смеется пренебрежительно. Боюсь показаться банальным, но у нас с ней разные дороги. Мы по-разному воспринимаем жизнь и основы бытия. К тому же… – Макс сдавленно хихикнул. – К тому же Элизабет напрочь отметает мысль, что в жизни есть смысл.

– А как ты сам воспринимаешь жизнь? – склонила голову набок Робин. – И какой в ней, по-твоему, смысл?

Макс посмотрел в чистое, открытое лицо Робин и понял, что этой девушке можно доверить самое сокровенное. Он весело рассмеялся.

– У тебя в запасе много времени? Что ж, если вкратце, то я верю в реинкарнацию, жизнь после смерти, в эволюцию души и стремление души к просветлению.

– Я тоже в это верю, – ухмыльнулась Робин.

Макс оторопел. Неужели он обрел единомышленницу, сестру по разуму, разделяющую его взгляды? Какая удача!

– Элизабет не верит в мир духов, – восторженно замотал он головой. – Она считает, что, умирая, мы обращаемся в пыль. Она думает, я свихнулся.

– Что ж, спешу тебя успокоить: по-моему, ты ничуть не свихнулся. Меня тоже манит все эзотерическое и сверхъестественное. Если подумать, наша жизнь полным-полна знаков, вот только не все способны их воспринять. Необъяснимые взаимосвязи, удивительные стечения обстоятельств, незнакомцы, возникающие на нашем пути, когда мы молим о помощи, – что это, как не знаки? Но люди в большинстве своем не обращают на них внимания или считают их случайностью.

– Элизабет думает, что люди, верящие в жизнь после смерти, боятся взглянуть правде в глаза.

– Это ее право. – Робин дернула плечами. – Пусть думает что угодно. Расхождения во взглядах плохи, только если один человек заставляет другого чувствовать себя неадекватным из-за его убеждений.

Робин обежала глазами веранду и вновь посмотрела на Макса.

– Даниэль тоже далек от моих воззрений. Когда я просыпаюсь среди ночи и утверждаю, что вижу ангела или потустороннего духа, сидящего в изножье кровати, он иногда подтрунивает надо мной. Но он никогда не издевается и не принижает меня. Никогда не выставляет меня дурой. Ему хватает ума признать, что в эзотерике он совершенный профан. Да, он не разделяет моих интересов, но и я не разделяю его увлечения парусным спортом, так что мы квиты.

Робин расхохоталась, и на секунду Макс утонул в ее лучащихся глазах. Робин, должно быть, заметила это и отвернулась к реке. Вздохнула.

– Слоны ушли…

– Ушли, – поддакнул он.

Макса, взбудораженного, словно глотком шампанского, светозарной улыбкой Робин, слоны теперь заботили меньше всего.

– Об Элизабет не волнуйся. Она оправится и, вероятнее всего, найдет себе подходящего спутника жизни. Да и ты его найдешь. Если рассматривать жизнь как путешествие души по дороге пробуждения и самопознания, то из ваших отношений с Элизабет ты должен извлечь полезные уроки, набраться сил, приобрести новые знания и, возможно, окончательно определиться с тем, чего ждешь или не ждешь от этой жизни. И тогда, лет через десять, оглядываясь назад, ты похвалишь себя за верно принятое решение, которое, несомненно, потребовало от тебя немалого мужества.

– Надеюсь, ты права, – засмеялся Макс. – Однако, признаюсь, я больше не намерен связывать себя отношениями. Достаточно и одного раза, чтобы на всю жизнь остаться холостяком.

– Не зарекайся, – кокетливо усмехнулась Робин.

Макс заметил Даниэля: тот вышел из бунгало и направился к веранде. Увидела его и Робин и мигом согнала с губ кокетливую улыбку.

– Когда повстречаешь родственную душу, ты сразу признаешь ее, – строго сказала она Максу. – И в следующий раз не ошибешься.

Она выпрямилась и светло улыбнулась подошедшему Даниэлю.

– Ты пропустил стадо слонов. Они паслись здесь, прямо перед нами.

– Эх, какая жалость, – расстроился Даниэль. – Везучая ты, старушка.

Завладев ладонью Робин, он обвел взглядом реку.

– Надеюсь, они еще появятся. Шон говорит, они частенько здесь бродят. А еще тут обитают крокодилы. И ночью, если посветить фонариком, можно заметить, как горят во тьме их глаза. Я – в бассейн. Присоединишься?

– А то! – подскочила Робин. – Буду загорать там, пока не обгорю. Макс! Благодарю за увлекательную беседу.

Сплетя руки, Робин и Даниэль удалились, и Макс проводил их завистливым взглядом: посчастливилось же Даниэлю найти такую удивительную девушку, как Робин! Он вздохнул и уставился на реку.

* * *

Вернувшись в Лондон, Макс обосновался в Бейсуотере, в скромной квартирке своей сестры Лив, согласившейся приютить его на пару месяцев. Понимая, что встречи с Элизабет не избежать: надо было забрать оставшиеся вещи и обручальное кольцо прабабушки, Макс всеми правдами и неправдами оттягивал миг свидания. Ему было неловко за то, что он натворил. А еще ему предстояло найти работу, хотя он понятия не имел, ни где ее искать, ни чем ему хочется заниматься. И тогда, погребенный под ворохом забот, он решил: будь что будет; бросил тревожиться о будущем и целиком положился на судьбу. Немного обустроился на новом месте и занялся разгадкой повторяющегося сна-кошмара.

Вот если бы в анналах семейных хроник ему удалось обнаружить родственника, который сражался на полях Второй мировой войны и участвовал в бою, где были задействованы военно-воздушные силы, парашютисты и планеры, это очень помогло бы его расследованию.

В первые же выходные после приезда в Великобританию он завел свой красный «альфа ромео спайдер» и помчался в Хэмпшир, погостить у родителей. Игравший в волосах ветер и светившее в лицо солнце наполнили его животворной радостью. Он вспомнил, как мать рассказывала о помешанной на генеалогии двоюродной сестре дедушки, создававшей семейное древо. В то время он пропустил слова матери мимо ушей, теперь же гадал, завершила ли дедушкина кузина свой нелегкий труд и сохранилась ли у матери копия генеалогического древа, которую он мог бы изучить.

Детство и юность Макса прошли на окраине Альресфорда, в маленьком, барочного стиля особняке, который Джордж и Кэтрин Шелбурн приобрели незадолго до рождения сына, и всю дорогу до Хэмпшира Макса не покидало теплое чувство возвращения на родину. Апрель только начался, и едва-едва проклюнувшиеся листики создавали иллюзию нежно-зеленого марева, плывущего над ветвями деревьев и кустарников. Распустившиеся нарциссы трубили о приходе весны желтыми, налитыми солнцем, пухлыми конусовидными коронками. Напоенный жаром и светом воздух звенел от птичьих трелей, и очнувшаяся от зимней спячки природа с восторгом приветствовала наступление ясных и долгих весенних дней.

Припарковавшись, Макс вбежал в дом и закричал:

– Эй! Где вы?

Через секунду из кухни в сопровождении трех мелких шавок, оживленных, словно подружки невесты, показалась Кэтрин.

– Сынок! – воскликнула она, бросаясь в объятия сына. – Как же я рада тебя видеть!

Она отстранилась, тяжко вздохнула и участливо посмотрела на высоченного Макса.

– Не сладко тебе пришлось, верно?

– Верно. Чуть руки не опустил, ну да Южная Африка меня излечила, – улыбнулся он, заглядывая в обеспокоенное лицо матери.

– Надеюсь, с Элизабет все хорошо. Что уж греха таить, я никогда ее особо не любила, но и зла ей не желала. Ужасно, когда тебя бросают перед самой свадьбой. На твоем месте я бросила бы ее раньше, но дело твое. Незачем бередить старые раны. Что было, то прошло. Давай лучше кофейку выпьем. Твой отец возится в саду, а я пеку фруктовый пирог. Надеюсь, не откажешься? Твой отец уже слюни пускает. Прелестный сегодня денек, согласен? Просто прелестный.

Охраняемая собаками мать повела Макса в кухню. Он догадывался, что ее необычная словоохотливость вызвана тревогой и беспокойством: страшно представить, что ей пришлось пережить, когда слухи о его бесчестном поступке разнеслись по всему Хэмпширу. Бедная мама наверняка сгорала со стыда из-за своего непутевого сына.

Пока Кэтрин заваривала в кофе, Макс, примостившись на кухонном островке, услаждал ее слух африканскими историями.

– Чудесно, – ахала Кэтрин. – Именно этого тебе и недоставало.

– Прости, что втянул вас в это, – повинился Макс. – Я не сообразил, что на вас обрушится шквал вопросов. Не представлял, как мое поведение отразится на вашей с папой жизни.

– Брось. Лучше уж так, чем осознать ошибку, стоя у алтаря. Знала я одну девушку: она поняла, что совершила непоправимую глупость, когда произнесла клятву в любви и верности. Но было уже поздно. Только представь себе! А ты поступил правильно. Я так всем и отвечаю: вам с Элизабет выпала несладкая доля, но жизнь все расставит по местам. Ибо все, что ни делается, – к лучшему. Это уж точно.

Макс криво усмехнулся. В детстве мать любила обратиться к житейской мудрости.

– Мам, а ты помнишь двоюродную сестру деда, которая составляла наше семейное древо?

– Кто же не помнит Берту Клэрмонт?!

– А она его составила?

– Разумеется. Впрочем, я в этот вопрос не вникала. Я не особо интересуюсь предками твоего отца. Для меня гораздо занимательнее живые люди.

– Я хотел бы взглянуть на ее работу.

– С чего вдруг? Впрочем, у меня где-то затесалась копия созданной ею родословной. В гостиной лежала… И куда я ее сунула? Наверное, в комод! Если хочешь, я поищу.

– Да, спасибо.

На пороге кухни мелькнула тень. Макс обернулся и увидел отца.

– Макс! – закричал сияющий улыбкой Джордж, стянул рабочие перчатки и ринулся к островку, чтобы обнять сына. – Какой приятный сюрприз!

– Привет, пап. Как сад?

– Цветет и пахнет. Эта зима обошлась с нами милосердно, мороз не повредил деревьев. Хочешь взглянуть на мои новые саженцы?

– А то.

– Отлично, пойдем. Заодно поможешь мне избавиться от старого навеса. Сто лет мечтал снести его и вот вчера раздолбал его кувалдой. Такой бардак развел – страх просто. Помоги загрузить оставшийся хлам в грузовик. Сожгу к чертовой матери. Кострище зажжем – все позавидуют.

Следом за отцом Макс вышел из дома.

– Пап, а кто-нибудь из наших родственников сражался во Второй мировой войне?

– Брат моего отца, твой двоюродный дедушка. Он погиб в морском сражении в проливе Ла-Манш. Еще одного кузена, по-моему, убили на Дальнем Востоке.

– Никогда о них не слышал.

– Сложно о таком говорить.

– А больше никто не воевал?

– Спроси лучше дедушку.

– Непременно.

Джордж остановился перед саженцем.

– Из этого недоросля получится настоящий великан. Здоровенный американский вяз. Осенью эти деревца покрываются золотистыми листиками. Заметил, наверное, что я сажаю деревья как одержимый? Это моя страсть.

– Знаю, пап.

– Приятно оставить по себе хорошую память. Что-то, что тебя переживет.

– Твои труды не пропадут, пап.

Отец усмехнулся.

– Ну а теперь – за дело. Надеюсь, ты не боишься замарать руки?

– Конечно, нет.

– Вот и славно.

После обеда Кэтрин ушла в гостиную искать родословную, а Макс с Джорджем остались на кухне поговорить. Элизабет они обходили молчанием. В последний раз, когда Макс произнес ее имя на семейном ужине после Рождества, Джордж чуть не поколотил его, убеждая, что Элизабет ему не пара. Наконец Джордж не выдержал, осушил бокал вина и осторожно покосился на сына.

– Я рад, что ты одумался.

– Я тоже рад, что одумался, пока еще была такая возможность, – кивнул Макс.

Почувствовав, что сын не прочь обсудить свою личную жизнь, Джордж взбодрился.

– Майкл Пембертон – чванливая задница! – довольно изрек он.

– Папа! – растерялся Макс: отец при нем никогда не ругался.

– Прости, Макс, но иногда стоит называть вещи своими именами. Хорошо, что ты выбрался из этой переделки. Мерзкая семейка. И не забывай: яблоко от яблони недалеко падает.

– Не забываю. Потому и дал деру.

– Отлично, просто отлично. Ну да хватит об этом. Проехали. – Джордж освежил вино в бокале. – Будем здоровы!

С внушительным свитком в руках появилась Кэтрин. Глаза ее сияли.

– Нашла! – радостно возвестила она, но тотчас помрачнела, заметив у мужа полный до краев бокал.

– Все хорошо? – с тревогой спросила она.

– Лучше не бывает, – успокоил ее Макс и широко улыбнулся.

– Что это у тебя? – поинтересовался Джордж.

– Родословная, составленная Бертой.

– А, точно. И зачем она тебе понадобилась?

– Она понадобилась мне, – ответил Макс. – Меня любопытство заело.

Джордж поднял брови и отпил вина. Макс выбрался из-за стола и коварно усмехнулся.

– Мам, а папа обозвал Майкла «чванливой задницей», – наябедничал он.

– Джордж! – возмущенно всплеснула руками Кэтрин.

– Не ругай его, – заступился за отца Макс. – Он еще мягко выразился.

Улегшись в постель, Макс развернул свиток. Кто-то не поленился и создал из родословной маленький шедевр, аккуратно нарисовав фамильное древо и тщательно черной тушью надписав на его ветвях имена и фамилии. Возможно, чтобы сделать копию, Берта наняла каллиграфа. Макс пробежал свиток глазами, быстро отыскал интересующие его даты – начало и середину двадцатого века – и уставился на имя.

Глава девятая

Истборн, 1937 год

Купленный отцом кинопроектор внушил Флоренс желание стать актрисой. Сидя на полу со скрещенными ногами и потягивая имбирное пиво, нацеженное из хранившихся в подвале дубовых бочек, она с упоением глазела на огромный белый экран, где под звуки музыки неслышно мчались ковбои и индейцы, бешено палившие друг в дружку. Взрослые снисходительно посмеивались, но малышка Флоренс, верившая всему, происходившему на экране, замирала от ужаса. Даже когда ей растолковали принципы кинематографии, она остервенело кусала ногти, искренне переживая за ковбоя, летевшего навстречу смерти.

Вслед за кинематографом она впервые открыла для себя театр, побывав на мюзикле «Паб “Белая лошадь”». У Маргарет разболелась голова, и сопровождать племянниц вызвался дядя Реймонд. Для начала он закатил им сказочный пир: повел в ресторан «Трокадеро» и усадил за столик прямо под свисавшим с потолка гигантским стеклянным шаром. Шар вращался и отбрасывал на стены мерцающие серебристые огоньки. Восхищаясь шаром, Флоренс смаковала нежнейшую камбалу, хрустящий картофель и свое любимое клубничное мороженое. Дядя Реймонд знал толк в утонченной пище и позволил Уинифред и Флоренс заказывать все что угодно. Отобедав, они отправились на Пикадилли, миновали статую Эроса, вокруг которой цветочницы с огромными корзинками охапками продавали фиалки, и отворили двери сиятельного чертога – театра. Театральное великолепие потрясло Флоренс, и она чуть дыша, с благоговением опустилась на краешек бархатного кресла. Чародей-дирижер взмахнул волшебной палочкой, застыл на мгновение и опустил ее с неподражаемым достоинством. Началась увертюра. Занавес пополз наверх, и перед Флоренс распахнулся мир чудес и фантазии.

Маргарет не разделяла театральных увлечений дочери, она мечтала, чтобы Флоренс, как и Уинифред, была представлена ко двору. Однако по слабости характера у нее язык не поворачивался сказать младшей дочери «нет». Обуздать Флоренс получалось только у дедушки Генри. Тот обладал и влиянием, и властью – всесокрушающей властью денег, ибо, как злорадствовала Уинифред, «кто платит, тот и заказывает музыку». На сей раз дедушка заказал музыку в исполнении мисс Рандалл, директрисы «Школы семьи и быта». Он условился с внучкой, что если та успешно завершит годичный курс обучения, то сможет безо всяких препон поступить в театральную студию. Флоренс согласилась.

Учебное заведение мисс Рандалл, внушительный, белого мрамора особняк с величественной парадной лестницей и аудиториями, обитыми темными деревянными панелями, располагался в Истборне, на Силвердейл-роуд. Флоренс посчастливилось уговорить Синтию Даш присоединиться к ней. Обе девочки находили «Ранни», как они любовно называли школу мисс Рандалл, верхом нелепости. Их учили готовить, придумывать меню, каллиграфически выписывать приглашения, гладить рубашки, убирать комнаты, создавать цветочные композиции, сортировать белье, предназначенное для стирки, и вести домашнее хозяйство. На уроках Флоренс и Синтия безостановочно хихикали, а на переменках украдкой выбирались на крышу и курили. Как-то ночью Флоренс подбила Синтию вылезти в окно, спуститься по водосточной трубе и отправиться на пляж: посидеть на песочке под звездным небом и посмаковать пиво, купленное в местном пабе, куда их преподавательницы наверняка погнушались бы засунуть свои кичливые носы.

Флоренс ни на минуту не забывала о ненаглядном Обри, и любая весточка о нем, приносимая Синтией, поглощалась Флоренс с ненасытной жадностью. Однако время шло, и лицо Обри начало заслоняться лицом Руперта. Флоренс то и дело мысленно возвращалась в пещеру и заново переживала тот поцелуй. Все происходило как наяву. Она чувствовала мягкость губ Руперта, влажность его языка, теплоту его ладони, обнимавшей ее за талию, вес его тела, прижавшегося к ее животу. Захлестнутая живыми и яркими воспоминаниями Флоренс испытывала неведомое ей до сих пор томление и даже наедине с собой вспыхивала до корней волос от стыда, хотя никто не мог прочесть ее мыслей и догадаться о ее тайных грезах.

Руперт ничем не походил на кроткого, спортивного и беззаботного Обри. Сотканный из противоречий, непостижимый, зловещий и немного опасный, Руперт был загадочен и непредсказуем. Так почему же ее тело вопреки разуму, внушавшему, что она любит – и всегда-всегда любила! – одного лишь Обри, тосковало по Руперту?

Летом 1938 года учеба закончилась, и мисс Рандалл, отпуская учениц на свободу, устроила бал в импозантном «Гранд-отеле», разрешив пригласить по такому случаю братьев и молодых людей мужского пола. Вне себя от радости, Флоренс и Синтия помчались в город прикупить соответствующие бальные наряды. Синтия удовольствовалась сдержанным шелковым платьицем, голубым, как ее глаза, Флоренс же спустила все отпущенные ей деньги на облегающее черное платье с глубоким декольте – абсолютно неподобающее и неприличное. Маргарет, увидев его, пришла в ужас и отправила Флоренс в магазин немедленно сдать злополучную обновку. Флоренс послушалась, но, зная, что мать не собирается присутствовать на выпускном вечере, вернулась в пансион мисс Рандалл, открыла шкаф и с ликующим «Выкусите!» повесила платье на вешалку.

За пару недель до бала Синтия сообщила Флоренс, что отыскала для них двух подходящих кавалеров.

– Уломала прийти Обри и Руперта, – хитро улыбнулась она. – Обри приезжает на каникулы из «Сандхерста», а Руперт уже выпустился из «Сайренсестера». Ты плохо на меня влияешь, Фло, и я нарушаю правила «Ранни» одно за другим. Но кому какое дело – мы ведь говорим школе «прощай», верно? Прикинься, что Руперт – твой молодой человек, ладно? Ты ведь не возражаешь?

Флоренс лишилась дара речи – на бал приглашены Обри и Руперт! Оба! Она не видела их почти целый год.

– Я счастлива, – пробормотала она и сжала грудь, готовую разорваться от радостного волнения.

Синтия ехидно усмехнулась.

– Для меня не секрет, что ты неровно дышишь к Обри.

– Это столь очевидно? – промямлила Флоренс, отгоняя мысли о Руперте.

– Только для меня, я же знаю тебя как облупленную.

– Прошлым летом я была дурой, – вздохнула Флоренс. – Изнывала по нему как последняя идиотка, а он волочился за Элиз. Помнишь ее?

– Разумеется, помню. Обри души в ней не чаял.

– Не чаял? – с нажимом переспросила Флоренс, не уверенная, сознательно или нет Синтия употребила прошедшее время.

– Ага. Между ними все кончено. Элиз вернулась во Францию, и огонек их любви потух.

– Но они наверняка переписывались?

– Все возможно, но мне кажется, их любовь была обречена с самого начала.

Флоренс задумалась, воскрешая в памяти облик незабвенного Обри – объекта ее желаний, мужчины, за которого она мечтала выйти замуж. Зачем коварный и дьявольски обольстительный Руперт перевернул ее мир с ног на голову? Зачем искушал ее, совлекал ее греховное тело плоти[4], как выразился бы преподобный Минчин? Обри был джентльменом – в этом Флоренс ни капли не сомневалась, а вот был ли джентльменом Руперт – большой вопрос.

Весь день перед балом Флоренс и Синтия наводили красоту. «Иногда подготовка к празднику гораздо занимательнее самого праздника», – без устали повторяла Селия Даш, советуя дочери перед любой вечеринкой долго нежиться в ванне и одеваться не торопясь. Для Флоренс, однако, грядущий бал сулил массу интересного и занимательного. Ведь на него явится Обри! Без Элиз, с которой все кончено и забыто! Наконец-то Флоренс завоюет его расположение! Элиз выбыла из игры, платье – убийственное, Флоренс в платье – обольстительная. У Обри нет шансов.

Дождавшись, когда девочки-воспитанницы соберутся в холле, Флоренс с уложенными по моде волосами и в умопомрачительном черном платье возникла на верху парадной лестницы. Все взгляды обратились к ней. Подражая кинозвезде, Флоренс вскинула голову и улыбнулась. Как жаль, что ее не видел Обри! Положив руку на перила, Флоренс церемонно спустилась, тщательно вымеряя каждый шаг. На последней ступеньке она остановилась и благодарно вздохнула. Среди юниц, толпившихся у подножия лестницы, ей не было равных. Она одна явилась в черном декольтированном платье, осмелившись выставить напоказ соблазнительные прелести.

К ней подлетела мисс Рандалл. Глаза ее метали громы и молнии.

– Девочка моя, – раздельно произнесла она, выделяя каждое слово, будто придворная дама на приеме у английской королевы, – ты не можешь появиться в таком виде. Это платье совершенно неуместно. О чем ты только думала, выбирая его?

Флоренс в изумлении раскрыла рот.

– Это красивое платье, – возразила она.

– Красивое, но не подобающее для воспитанницы школы мисс Рандалл. Неужели мы за весь год ничему тебя не научили? Ступай, пожалуйста, и переоденься.

– Но у меня нет другого бального платья!

– В таком случае ты не поедешь на бал, – нетерпеливо пожала плечами мисс Рандалл.

Флоренс чуть не разревелась: вечер катился псу под хвост, не успев толком начаться! Ей на выручку бросилась Синтия.

– У меня есть платье для тебя, – тихо шепнула она, беря Флоренс за руку. – Пойдем. Если поторопимся, всё успеем.

Мисс Рандалл кинула взгляд на часы на запястье.

– У вас ровно пять минут и не минутой больше, – постановила она.

Платье Синтии, с коротенькими рукавами и зеленым пояском, было чудесным – настоящим зеленым морем струящегося шелка, выгодно оттенявшим изгибы тела. Оно было чудесным, но отнюдь не чарующим.

– Оно мне не идет, – мрачно буркнула Флоренс, с отвращением разглядывая отражение в зеркале. – Мисс Рандалл права: мне следует остаться здесь.

– Даже не думай! – вскричала Синтия, пришедшая в ужас от одной только мысли, что ее подруга не поедет на бал. – Ты выглядишь потрясающе. Тебе все к лицу, что на тебя ни надень! И подумай о Руперте и Обри – они огорчатся, если ты не придешь, к тому же Руперт лишится пары. Да он мне голову оторвет. Он сам не свой, когда злится. Прошу тебя, Флоренс, не дури. Не позволяй какому-то платью испортить тебе бал. Ты же не вешалка для платья, ты – личность!

– Хорошо, я пойду. Но вечер безнадежно испорчен, – раздраженно отмахнулась от нее Флоренс, с досадой уставилась в зеркало, вытерла потеки туши под глазами и вслед за подругой спешно покинула комнату.

– Так-то лучше, – сухо обронила мисс Рандалл, когда Флоренс спустилась по лестнице. – Пойдемте, девочки, водитель автобуса нас заждался.

Флоренс сгорала от унижения: мало того что ее распекли перед однокурсницами, так еще Обри и Руперт поднимут ее на смех в этом затрапезном наряде. Всю дорогу в автобусе она просидела, сложив руки на груди и уныло таращась в окно. Увещания Синтии, что никто ничего не заметит, что главное – Флоренс, а не платье и что Флоренс в этом платье довольно миленькая, ее не трогали.

– Не хочу быть миленькой, – ворчала Флоренс. – Хочу быть роковой и пленительной.

– Но ты такая и есть, – ободряюще улыбалась Синтия. – К тому же, как только закружишься в вальсе, напрочь позабудешь про платье.

Они прибыли в «Гранд-отель» и столпились в фойе, ожидая своих избранников. Двери распахивались, появлялись юноши в смокингах и чинно сопровождали сестер или подружек в бальный зал. Флоренс остервенело кусала губы: она больше не выделялась из толпы воспитанниц школы, от ее шарма не осталось и следа. Девушка чувствовала себя гадким утенком среди грациозных лебедей.

И тут она увидела Руперта и Обри, высоких, изысканных, улыбающихся, как улыбаются все Даши: обаятельно и уверенно. Братья решительно толкнули створки массивных дверей и вошли в фойе. Сердце Флоренс учащенно забилось. Светловолосый Обри и темноволосый Руперт превосходили всех молодых людей, переступавших в тот вечер порог «Гранд-отеля». Они были недосягаемы. Флоренс приосанилась: пусть у нее сегодня не самое головокружительное платье, зато у нее самый головокружительный кавалер.

– Флоренс!

Обри первым кинулся к ней. Его серые глаза сияли от восторга. Он пожал ей руку и поцеловал в щеку.

– Ты изумительна.

– Ты очень добр, – сказала она, и благодарная улыбка озарила ее лицо.

– Многому научилась?

– Ну да: как вылизывать комнаты и гладить рубашки.

– Теперь ты мастер на все руки, – ухмыльнулся Обри. – Хотя боюсь даже представить себе, что значит «вылизывать комнаты».

Обри пошел к Синтии, и к Флоренс приблизился Руперт. На его губах играла заговорщическая улыбка, словно близость, возникшая между ними в прошлом году, никуда не исчезла.

– Спорим, ты купила вызывающий наряд и в последний момент позаимствовала платье у моей сестры?

Флоренс, которую застали врасплох, заморгала. Неужели все так очевидно? Давясь смехом, Руперт притянул ее к себе и, целуя в щеку, прошептал:

– Синтия растрезвонила.

– А, с нее станется, – облегченно выдохнула Флоренс.

Его поцелуй и вправду длился чуть дольше положенного или Флоренс померещилось? Он прикоснулся к ней чисто выбритой щекой, и у нее засвербило в носу от лимонного запаха одеколона.

– Запомни: не платье украшает женщину, а женщина – платье. Ты столь неотразима, что тебе и мешок будет впору.

– Ловлю тебя на слове, ибо чувствую себя засунутой в мешок.

– Ну что, вперед?

Руперт предложил ей руку. Она взяла ее.

– Вперед! Клянусь: никакой мешок не испоганит мне этот вечер.

Попивая шампанское из хрустальных бокалов, они не отходили друг от друга, не желая смешиваться с остальными гостями, и наперебой вспоминали ушедшее лето и залив Гулливера.

– До сих пор не могу забыть твою вечеринку! – воскликнул Обри. – Это было незабываемо. Настоящее украшение каникул.

– Спасибо, Обри. Я доказала родным, что способна организовать праздник своими руками.

– Ты бесподобно его организовала, – кивнул Обри. – Уверен, ты сразила родных наповал.

– Удивила уж точно. Как и рассчитывала. Но, боюсь, это было в первый и последний раз. Доказывать другим, на что ты способна, – очень утомительно. Из тебя будто выжимают все соки.

Забыв про нелепое платье, Флоренс упивалась восхищением Обри. Он смотрел на нее с неприкрытым обожанием, словно никогда раньше не видел. «Должно быть, так же он смотрел и на Элиз», – думала Флоренс, весенним цветком распускаясь под солнечным взглядом юноши.

– Я буду скучать по длинным летним каникулам в Педреване, – загрустила Синтия. – Вряд ли мы еще когда-нибудь сможем так долго и беззаботно развлекаться.

– Не сможем, если разразится война, – сказал Руперт.

– Перестань, Руперт! Не омрачай наш чудесный вечер, – упрекнула его сестра, впрочем, как и все вокруг, соглашаясь с его утверждением.

В марте, когда Германия, нарушив данные ранее обещания, аннексировала Австрию, в воздухе запахло кровавыми потрясениями.

– Но ведь без мрака невозможен и истинный свет, – усмехнулся Руперт, подмигивая Флоренс. – Если война не за горами, значит, сегодня мы обязаны веселиться до упаду.

За ужином Флоренс оказалась между Рупертом и Обри и при первой перемене блюд общалась исключительно с Обри. Он интересовался ее дальнейшими планами. Она рассказала, что собирается поступать в театральную студию, вот только еще не знает, в какую именно, потому что, по мнению дедушки Генри, «лондонские театральные школы отличаются крайней распущенностью нравов». Флоренс скорчила гримаску, и Обри расхохотался. Он наслаждался их разговором, чего, как ни странно, нельзя было сказать про Флоренс. Вот если бы он увлекся ею год назад. Если бы алчно ловил ее взгляд тем летом в заливе Гулливера… Но, увы, что-то переменилось, и Обри ее больше не волновал. Сердце не выпрыгивало у нее из груди, краска не заливала лица. Необъяснимо, но факт: теперь ее не заботило упоение, жарким пламенем горевшее в глазах Обри. Она думала только о сидевшем рядом Руперте. Ее неустанно влекло к нему, тянуло с неизъяснимой, магической силой, и она не могла дождаться перемены блюд, чтобы поговорить с ним.

Наконец официанты заменили тарелки, и девушка, сидевшая по правую руку Обри, полностью завладела его вниманием. Флоренс с улыбкой обратилась к Руперту. Руперт тоже улыбнулся, и в его отливающих сталью голубых глазах сверкнула плутоватая искорка. «Я помню наш поцелуй в гроте, – намекал его взгляд, – но сохраню эту тайну до скончания века». Словно наяву Флоренс ощутила прикосновение губ Руперта, зарделась и, пряча смущение, глотнула шампанского. Однако ее растерянность не ускользнула от Руперта. Этого стреляного воробья сложно было провести на мякине.

– Я рад нашей встрече, Флосси, – признался он. – Прошлым летом мы не очень хорошо расстались, прости.

– Я тоже рада нашей встрече. Да, в тот вечер нам следовало вернуться к гостям и потанцевать.

– По-моему, мы и так потанцевали. И ты, – Руперт понизил голос, – наступила мне на ногу.

– Быть такого не может! – Эта оплошность напрочь выветрилась из памяти Флоренс. – Вот я растяпа!

– Брось. Я все отдам, лишь бы ты наступила мне на ногу еще разок.

– Какое великодушие, – хмыкнула Флоренс.

– Ты залечила сердечные раны?

Флоренс сконфузилась.

– Не было у меня никаких ран, а только молодость да глупость.

– Надо же, как ты повзрослела.

– Смейся, смейся, – немного раздраженно буркнула Флоренс.

– Я никогда не смеюсь над тобой, никогда. Но этот год сотворил с тобой что-то невероятное. Ты неотразима, Флосси, хотя я давно распознал твою красоту, прежде, чем ты полностью расцвела.

– И теперь я буду неотразимо гладить рубашки и красиво вплывать в комнату, чему меня, собственно, и научили.

– Ну, значит, пора выпускать тебя в свет. Позор той молодой леди, что не обладает столь жизненно необходимыми навыками. Она покроет себя дурной славой.

– Кроме того, я умею правильно садиться в машину и грациозно выходить из нее.

– Надеюсь, ты имеешь в виду спортивную машину?

– Разумеется. Я имею в виду «астон мартин». Надо, знаешь ли, уметь отличать машины, в которые можно садиться, а от которых следует бежать без оглядки.

Руперт широко улыбнулся.

– И подбирать к этим машинам соответствующие наряды, добавил бы я. В красном платье ты, по-моему, выглядела бы отменно.

– У мисс Рандалл стойкое предубеждение к красному цвету. Она считает его сомнительным и вводящим в заблуждение.

В притворном ужасе Руперт хлопнул ладонью по губам.

– Избави нас бог выпускать тебя на улицу в таком платье! Еще примут тебя за гулящую особу.

– Вот-вот. Кстати, я намереваюсь поступать в лондонскую театральную студию. Если бы мисс Рандалл об этом узнала, она упала бы в обморок. Актриса для нее – та же жрица любви. Ее чуть удар не хватил из-за моего «неподобающего платья». Представляю, что с ней стало бы, увидь она меня на сцене.

– Я бы не отказался посмотреть на твое платье.

– Оно впечатляет.

– Обещаешь надеть его, когда я приглашу тебя на ужин после твоей премьеры?

– Разбежался. С чего ты взял, что я приму твое приглашение?

– С того, что я тебя знаю.

Лицо Флоренс неожиданно приняло серьезное выражение.

– Ты уже говорил это.

– Да, и много над этим думал.

– О чем ты думал?

– А ты не догадываешься? Разве ты не чувствуешь того же, что чувствую я?

– Что я тоже тебя знаю?

– Верно. Что мы знаем друг друга. Разве у тебя нет ощущения, что мы не просто знакомые, а единое целое, две половинки. Мне, например, кажется, что я знаю тебя с рождения.

Флоренс растерялась. Она совсем запуталась, не понимая, что имеет в виду Руперт.

– Все это как-то странно.

– Странно, но и жутко приятно. Хочешь, я угадаю, что ты сейчас сделаешь?

– Угадай.

– Поднимешь бокал и выпьешь шампанского.

В точку. Пальцы Флоренс действительно сжимали ножку бокала, и она собиралась поднять его.

– И с чего ты это взял?

– С того, что, когда ты смущаешься, отводишь глаза и пытаешься чем-то занять руки. Со стороны это выглядит очаровательно.

Флоренс слегка улыбнулась.

– Но я теряюсь в догадках, что собираешься сделать ты.

– Нет, не теряешься. Ну же.

Он впился в нее немигающим взглядом.

– Ты собираешься вновь меня смутить, – прошептала она, нарочито заинтересованно рассматривая узор на тарелке.

– Только не здесь, – улыбнулся Руперт. – Но вскоре заиграет музыка, и я приглашу тебя на танец.

Он ошибся. Девушка, сидевшая от него слева, отвлекла его разговором, и, когда оркестр заиграл, на танец Флоренс пригласил Обри. Все, что оставалось Руперту, – это наблюдать, как его брат ведет Флоренс через обеденный зал. Флоренс спиной чувствовала его взгляд и злилась, что ее кавалер оказался таким нерасторопным. Пригласи ее Обри на танец год назад, она взмыла бы от счастья на седьмое небо. Но сейчас ей хотелось очутиться в объятиях Руперта и закружиться с ним в вальсе, как некогда она кружилась с ним в гроте.

Отрешившись от всего, Руперт задумчивым взглядом провожал фигурки Флоренс и Обри, когда Синтия плюхнулась на освободившийся возле него стул и восторженно прошептала:

– Чудесная они пара, согласен?

– Обри и Флоренс? – вытаращился на нее изумленный Руперт.

– А кто еще? Они созданы друг для друга. Им бы соединиться уже год назад, но прошлым летом Обри помешался на Элиз. Фло, бедняжка, вся тогда исстрадалась.

У Руперта пресеклось дыхание: разрозненные кусочки головоломки сложились наконец в единую картину.

– Не окажешь ли ты мне любезность, Синтия? Не потанцуешь со мной?

– Почему нет?

Руперт плавно скользил по бальному залу, не выпуская из виду Флоренс. На сестру он не глядел. Словно орел, выслеживающий прелестную ласточку, он ожидал подходящей минуты для нападения.

Насупленное лицо Руперта безмерно удивило Флоренс. На секунду перехватив его взгляд, она заметила непонятную ей печаль, но не успела подумать, откуда та взялась, как Обри заговорил:

– Когда я опять наведаюсь в Лондон, разрешишь тебя куда-нибудь пригласить?

– С несказанным удовольствием, – неожиданно для себя ответила Флоренс.

Оркестр смолк, и Флоренс зааплодировала музыкантам. Обри, по-видимому, намеревался пригласить ее и на следующий танец, но тут между ними вклинились Руперт и Синтия.

– Меняемся, – не терпящим возражения тоном скомандовал Руперт, властно положил руку на талию Флоренс и увлек ее за собой.

Обри сник, улыбка его завяла. Синтия нахмурилась и осуждающе посмотрела на Флоренс, но та притворилась, что ничего не заметила. Оркестр заиграл вальс, и Руперт закружил ее по бальному залу. Его, несомненно, что-то мучило: рука, покоившаяся на ее талии, налилась свинцом, ладонь, сжимавшая ее ладонь, побелела от напряжения. Что-то его огорчило, но что? Внезапно, словно испугавшись, что Флоренс вырвется и убежит, Руперт притянул ее к себе и хрипло шепнул на ухо:

– Ты любишь моего брата?

Флоренс онемела. Боль, звучавшая в голосе Руперта, поразила ее в самое сердце.

– Нет, – отозвалась она.

– Но любила?

– Думала, что любила.

Руперт прижался к ней теплой щекой, и ее обдало знакомым ароматом лимона, запахом Руперта. Она вспомнила грот и свой первый поцелуй, и ей страстно, до безумия захотелось его повторить и вновь прикоснуться к губам Руперта. Она закрыла глаза.

– Я могу надеяться, Флосси? Если надежды нет, скажи мне прямо. Весь этот год я питал надежду, что ты дашь мне второй шанс. Еще одного такого года я не вынесу. Если хочешь быть с Обри, я отпущу тебя.

Флоренс разволновалась и крепко стиснула его руку.

– Ты вроде бы говорил, что знаешь меня, – нежно напомнила она.

– Сейчас не время для шуток, – застонал Руперт.

Она прижалась щекой к его щеке, всем сердцем желая его утешить.

– Я не шучу. Я хочу быть с тобой, Руперт. Только с тобой.

Руперт улыбнулся. Гора упала с его плеч. Свинцовая рука на ее талии стала вдруг невесомой, сжимавшие ладонь пальцы ослабли и нежно погладили ее руку. Гроза миновала.

– И я хочу быть с тобой, Флосси.

Руперт схватил ее за руку и потащил из бального зала. Флоренс беспрекословно повиновалась: даже если мисс Рандалл или одна из ее воспитательниц, шпионящих за ученицами, заметят ее побег – не страшно. Школа окончена. Сегодня выпускной бал, и она свободна как птица.

Они быстро миновали подъездную дорожку, прошли через изумительный сад с фигурно подстриженными кустами и выбрались на набережную. Ущербная луна озаряла сияющим блеском необозримое море, черное и густое, как нефть. Взбудораженная и взволнованная Флоренс поспешно скинула туфли и помчалась к морю. Галечный пляж встретил ее неприветливо: острые камни вонзились ей в ступни. Флоренс ойкнула, присела, чтобы натянуть туфли, но Руперт, снедаемый горячечным нетерпением, подхватил ее на руки и понес в темноту, к берегу, где шумно плескались волны.

Застыв у кромки прибоя, он нежно опустил ее, взял в ладони ее лицо и осторожно погладил. Со слезами умиления посмотрел ей в глаза, словно зачарованный их неземной красотой. Они молчали. Им незачем было говорить. Затерянные во мраке, они наслаждались друг другом и своей маленькой тайной. Они исчезли из Истборна и оказались в заливе Гулливера под флажками из мишуры, развешенными на деревянных столбах. Над головами дрожали звезды. Их губы соприкоснулись. Флоренс просунула руки под смокинг, крепко обхватила Руперта и растворилась в поцелуе.

Глава десятая

25 сентября 1938 года британский военный флот получил приказ выйти в море. В лондонских парках рыли траншеи, чтобы укрываться во время воздушных налетов, на полицейские участки устанавливали сирены с обязательством предупреждать жителей об атаках немецких бомбардировщиков. Британия вновь оказалась на грани войны с Германией. Удушливая пелена страха окутала Лондон. Все понимали, что намерение Гитлера вторгнуться в Чехословакию первого октября неизбежно спровоцирует конфликт между ведущими европейскими державами.

29 сентября, когда Невилл Чемберлен встречался в Мюнхене с Гитлером, Муссолини и Даладье и обсуждал шаги по преодолению Судетского кризиса, молодые, состоявшие в запасе англичане сидели как на иголках, со дня на день ожидая повесток о мобилизации, а Флоренс и Уинифред размышляли, каким образом они смогут послужить родине, если Англия вступит в войну.

30 сентября Невилл Чемберлен вернулся из Мюнхена, размахивая подписанным соглашением. «Я привез мир, – заявил он. – Войны не будет». Граждане ликовали. Однако даже в самом хмельном пиру их глодала подспудная тревога, словно они догадывались: Чемберлен выдает желаемое за действительное и попросту тянет время. Флоренс решила смаковать жизнь до последней капли, пока у нее не отняли такую возможность. «Гори оно все синим пламенем, – подумала она. – Главное – что мое сердце принадлежит Руперту».

Флоренс поступила в Школу танцевального мастерства и драматического искусства, основанную Айрин Моэр и Руби Джиннер, и поселилась неподалеку, в районе Найтсбриджа, в доме миссис Аркрайт, пожилой вдовы, сдававшей комнаты только девушкам-студенткам. Юноши в обитель миссис Аркрайт не допускались. По вечерам, с восьми часов до полуночи, миссис Аркрайт разжиревшим грифом восседала в кресле перед входной дверью и самолично пресекала любые попытки нарушения установленных ею правил.

Флоренс с восторгом отдалась круговороту новой жизни, забросила старые платья, блузки и юбки-карандаши в чулан и облачилась в богемные, ниспадающие с плеч шали, пижамные брюки и головные повязки. Она с упоением обучалась танцам в классе прославленной Пегги ван Праа и с невероятной свободой перевоплощалась в сценических персонажей. Дополнительную прелесть в ее жизнь вносили изумительный Лондон и, конечно же, Руперт, устроившийся работать в брокерскую фирму, располагавшуюся в районе Сент-Джеймса. Свою работу Руперт ненавидел и не скрывал этого. Зато он питал искреннюю любовь к книжным магазинам.

В один из них, дорогой его сердцу «Хэтчардс», старейший книжный магазин Лондона на Пикадилли, он привел Флоренс, как только у них выдался свободный вечер.

– Я заказал для тебя великолепно переплетенный экземпляр первого издания моего любимейшего романа, – доложил он. – Это необыкновенный роман, и я хочу, чтобы он у тебя был.

Флоренс и раньше заглядывала в «Хэтчардс», однако с Рупертом прогулка по его залам превратилась в религиозное паломничество. Окрыленный любовью Руперт взял ее за руку и по-хозяйски провел по этажам, раскланиваясь с продавцами. Он знал всех по именам, и продавцы разбивались в лепешку, стараясь ему угодить.

– Обожаю этот запах…

Взобравшись по винтовой, устланной ковром лесенке на второй этаж, они оглядывали стены, заставленные деревянными, потемневшими от времени шкафами, и пол, заваленный книгами в твердых, блестевших глянцем обложках.

– Запах истории и времени, – страстно добавил Руперт, и ноздри его затрепетали, с упоением втягивая воздух. – Знаешь, магазин находится в этом здании с 1801 года. Только представь себе уйму слов, которые он вмещает! Слов, повествующих о приключениях и любовных перипетиях, разных героях и местах, об интригах и замыслах, ужасах и убийствах, о тайнах и волшебстве. Потрясающе, верно? Я чувствую любовь, исходящую от каждого написанного слова. Жаль, что даже за тысячу жизней мы не успеем прочитать все эти книги.

Его воодушевление передалось и Флоренс.

– Будь твоя воля, ты поселился бы здесь навеки, Ру, – засмеялась она, растроганно глядя на своего компаньона.

С каждой секундой, проведенной с Рупертом, она влюблялась в него все сильнее.

– Поселился бы, – усмехнулся он, обвил ее руками, притянул к себе и чмокнул в макушку, – но только вместе с тобой.

Они спустились на первый этаж и подошли к прилавку. Продавец вручил Руперту коричневый сверток, перевязанный бечевой.

– Это тебе, любовь моя, – произнес Руперт.

Флоренс осторожно развязала пакет. Внутри лежала чудесно оформленная книга Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби».

– Глаз не отвести, – выдохнула Флоренс, оглаживая пальцами сине-золотистую твердь обложки. – Спасибо, Ру. Это истинное сокровище.

– Ты ее читала?

– Нет, но тотчас засяду за чтение.

– Получишь ни с чем не сравнимое удовольствие. Завидую тебе. Я многое бы отдал, чтобы открыть ее, как в первый раз, и заново насладиться каждой страницей.

– Обязательно насладишься ею снова, когда я прочту ее и захочу обсудить с тобой.

– На лютиковом поле? – улыбнулся он.

Флоренс рассмеялась и прижалась головой к его плечу.

– На лютиковом поле, – сказала она, с ностальгией вспоминая цветочную поляну над заливом Гулливера и тесовые ворота, на которых они с Рупертом впервые по-настоящему узнали друг друга.

* * *

Накануне Рождества Флоренс дебютировала на сцене. В пьесе «Сон в летнюю ночь» ей досталась роль Елены. На премьеру пришли Маргарет, Уинифред и Руперт. После спектакля Руперт пригласил ее поужинать и потанцевать в «Савое», но при условии, что она выполнит данное ему на балу обещание и наденет платье, вызвавшее неодобрение мисс Рандалл.

За поражение в «Гранд-отеле» в Истборне Флоренс с лихвой отыгралась в «Савое», где ее триумфальное появление не осталось незамеченным и вызвало у окружающих море восторга. Руперт встретил ее у служебного входа и был немного разочарован, увидев ее в пальто. Он попытался уговорить ее снять пальто и предстать во всем великолепии, но Флоренс не поддалась. Во-первых, она не хотела портить ему впечатление, демонстрируя платье в унылом закоулке позади театра, а во-вторых, боялась околеть от холода: сухой морозный воздух пробирал до костей. Она заставила Руперта изнемогать от любопытства до самого отеля и только в спасительной теплоте фойе позволила раздеть себя. Оно того стоило. Руперт застыл, потрясенный, и глаза его разгорелись от удовольствия и страстного желания. Флоренс, почувствовав себя чуть ли не кинодивой, затрепетала.

– Ясно, почему мисс Рандалл его запретила, – хмыкнул Руперт, беззастенчиво оглядывая ее пышные формы. – Ты просто коварная обольстительница, Флосси. Как тут удержаться и не зацеловать тебя с головы до пят?!

Флоренс расхохоталась. Руперт взял ее под локоть и торжественно ввел в обеденный зал.

Всю ночь они болтали и танцевали под чарующие звуки прославленного оркестра Кэрролла Гиббонса. Та ночь стала поворотной для Флоренс: наконец до нее дошли слова Руперта, и она поняла, что тоже знает его глубоко и бесконечно, с самого рождения, как он и говорил.

Рождество Флоренс праздновала в заливе Гулливера вместе с матерью, Уинифред, бабушкой, дедушкой и дядей Реймондом. Они наперебой расспрашивали ее о Школе драматического искусства, захватывающей жизни в Лондоне и, разумеется, о Руперте.

– Что там за слухи ходят о тебе и Обри Даше? – спросил дедушка Генри в рождественский сочельник, когда семейство уселось вокруг обеденного стола.

Флоренс воззрилась на Уинифред. Та удивленно вздернула брови, положила на стол нож и вилку и выжидательно замерла.

– Не о Флоренс и Обри, дедуль, а о Флоренс и Руперте.

– Как это не о Флоренс и Обри? – Дедушка смущенно посмотрел на жену. – Мне кажется, ты упоминала Обри, Джоан.

– Нет, Генри, я упоминала Руперта.

– Господи боже, он, конечно, несносный мальчишка, но как-никак наследник Педревана.

– К тому же красавчик, – улыбнулась Маргарет.

Теперь за Флоренс можно было не беспокоиться. Флоренс вполне могла бы влюбиться и в какого-нибудь проходимца, но она влюбилась в Руперта. А Руперт был подходящей партией.

– Подумать только, как оно все обернулось. – Дядя Реймонд озорно улыбнулся и многозначительно подмигнул племяннице.

– Ну-с, а чем он занимается помимо того, что водит тебя на танцы в «Савой»? – усмехнулся дедушка Генри.

– Работает в брокерской конторе и ненавидит ее всеми фибрами души.

– Неплохо, неплохо, – одобрительно качнул головой дедушка. – Всякий опыт полезен. Ничто не пропадает даром.

– А где Обри? В «Сандхерсте»? – спросила Джоан.

– В «Сандхерсте», – ответила Уинифред, – и, должна сказать, немного обижен на Флоренс. Надо же, какое у нее непостоянное сердце.

Уинифред кинула на сестренку пронзительный взгляд.

– Да он и понятия не имел, что нравился мне, – фыркнула Флоренс.

– Имел, имел, не обольщайся, – закатила глаза Уинифред. – Все имели.

«Все, за исключением Руперта», – подумала Флоренс.

* * *

В Рождество обитатели залива Гулливера традиционно посещали церковь. Мерцали свечи, стены украшали венки остролиста, посреди, в стеклянных шариках и мишуре, стояла елка. В воздухе пахло горячим воском, смолой и ладаном. Прихожане перебрасывались шутками, пока преподобный Миллар, властитель дум и сердец, не всходил на амвон. Он приветственно вздевал руки и начинал рождественскую проповедь.

Флоренс, пришедшая в церковь вместе с родными, елозила на скамье и не отрывала глаз от скамьи по другую сторону прохода, где в модных пальто, изысканных мехах и праздничных шляпах сидели восхитительные Даши. Селия красовалась в алой шляпе с задорным ярким пером от самой Мадам Агнес – последнем писке парижской моды. Синтия – в щегольском шерстяном берете. По традиции Дашей сопровождала толпа бабушек и дедушек, теть и дядьев, двоюродных сестер и братьев. Создавалось впечатление, что церковь заполнена исключительно семейным кланом Даш – многочисленным и оттого могущественным и влиятельным.

Слова викария не достигали слуха Флоренс: все ее внимание было сосредоточено исключительно на Руперте. А он время от времени оборачивался и кривил губы в еле заметной улыбке. На сей раз локоть Уинифред не тревожил бок Флоренс. Родные давно поняли, что чем больше они ее дисциплинируют, тем свободнее ведет себя Флоренс, и оставили ее в покое. Взметнулись в купол голоса певчих, исполнявших рождественские гимны, и напоенная любовью душа Флоренс понеслась вдогонку за ними.

Преподобный Миллар, как обычно, блистал, волнуя сердца прихожан глубоким духовным посланием, сдобренным порцией искрометного, присущего викарию юмора. Флоренс, не желая оскорбить викария пренебрежением, подняла на него глаза и вдруг почувствовала взгляд Руперта. Пять минут она честно боролась с соблазном посмотреть на любимого, но не выдержала и обернулась. И чуть не подпрыгнула на скамейке. Оказалось, ее обжигал взгляд вовсе не Руперта, а Обри! Несколько долгих минут он глядел прямо на нее, затем отвернулся. Флоренс окаменела. На лице Обри читались следы безотчетной грусти и сумеречных забот. Бедняга. Она не вспоминала о нем уже полгода, с выпускного бала в «Гранд-отеле» в Истборне. Случается же так: думаешь о ком-то днем и ночью, а потом – бах! – в одночасье выкидываешь его из головы, и больше он для тебя не существует. Флоренс повернулась к Руперту. Он ответил ей озабоченным взглядом.

Служба окончилась, и прихожане высыпали на улицу. Зима за церковными воротами встретила их морозным солнцем и хрустящим снегом. Руперт собственнически приобнял Флоренс и шепнул ей на ухо:

– Для Обри наше счастье не в радость.

– Почему? – искренне удивилась она.

– Потому что он хочет, чтобы ты принадлежала ему.

– Тебе кажется, – не поверила ему Флоренс. – Он никогда мной особо не интересовался.

– Боюсь, ты ошибаешься, дорогая моя. – Руперт нежно сжал ее руку. – Впервые в жизни мне жаль младшего брата. Он всегда получал все, что хотел, но не смог заполучить тебя.

Флоренс коварно усмехнулась.

– И это говорит человек, который прошлым летом горько плакался мне в жилетку, сетуя на брата-везунчика, вечно переходящего ему дорогу. Что-то я не узнаю тебя, Руперт. С чего вдруг ты проникся к нему состраданием?

– С того, что я изменился. Ты изменила меня, – серьезно произнес Руперт.

– Я?

– Да, ты научила меня с благодарностью принимать то, что у меня есть.

Растроганная, Флоренс вытянула руку и погладила Руперта по щеке.

– Ох, Ру, ничего прекраснее я никогда ни от кого не слышала.

Руперт робко улыбнулся.

– Но это правда. Не проходит и дня, чтобы я не благодарил Господа, подарившего мне тебя. – Руперт взял ее ладонь и поцеловал. – Господа, внушившего тебе любовь ко мне.

* * *

В январе Флоренс возобновила занятия в Школе танцевального мастерства и драматического искусства, а Руперт – работу в конторе на Сент-Джеймс. Слухи о войне наводнили Лондон, и горожане, стараясь развеять гнетущий страх, веселились не переставая. Флоренс пригласили на свадьбу, и она вместе с Рупертом очутилась в Сити, в царственной, обитой деревянными панелями резиденции «Почтенной компании драпировщиков», где официанты в ливреях и белых перчатках подавали блюда на тарелках из чистого золота и серебра. Музыка и танцы отвлекли их на время от заголовков газет, кричавших о нарастающей агрессии Германии и усилении национал-социалистической партии Гитлера, и они провальсировали всю ночь.

31 марта Невилл Чемберлен пообещал оказать польскому правительству необходимую поддержку, если Германия вздумает угрожать независимости Польши. Весна в том году выдалась на удивление теплой, и Руперт с Флоренс решили провести выходные в честь Дня святой Троицы в заливе Гулливера. Всю дорогу от Лондона до Корнуолла они ехали в «астон мартине» Руперта с открытым верхом. Волосы влюбленных развевались по ветру, а они самозабвенно орали любимые песни. В груди их росли напряжение и тревога, словно где-то глубоко-глубоко в душе они знали, что это их последнее путешествие и вот-вот разразится война. И они драли глотки, не стесняясь, делились друг с другом самым сокровенным и целовались, как целуются люди перед неотвратимой разлукой.

Флоренс оказалась единственной гостьей Дашей. Педреван-парк, обычно полный кузенов и родственников, встретил ее зловещей тишиной и пустотой огромных комнат, по которым потерянно бродили Уильям и Селия, похожие на сдувшиеся после вечеринки воздушные шарики. Дом, некогда сотрясавшийся от людского гомона, музыки и хохота, теперь напоминал безмолвный склеп: даже каменные стены, казалось, чувствовали неминуемые изменения и холодели, ощущая в порывах весеннего ветерка стылое дыхание надвигающейся стужи. Но солнце палило нещадно, цветы на деревьях и изгородях распускались пышным цветом, и Руперт и Флоренс купались в море, гуляли взад-вперед по пляжу, сидели под вишней на садовой скамеечке и говорили. И чем больше они говорили, тем сильнее поражались тому, насколько они, двое, похожи. Одурманенные весенним воздухом и нежностью влюбленных сердец, они открывали такие глубины друг в друге, о которых не подозревали.

Наступил ранний вечер. На бледно-голубом небе горел огненно-рыжий закат. Волны мягко набегали на берег, и легкий ветерок, дувший с моря, приносил запах сероводорода. Куря одну сигарету на двоих, Флоренс и Руперт сидели на верхушке дюны и завороженно следили за водной феерией теней и света. Руперт снял пальто и накинул его на плечи Флоренс.

– Смотри, первая звездочка! – воскликнула Флоренс, вытягивая руку.

– Это не звездочка, – усмехнулся Руперт. – Это Венера.

– Ты уверен? Вот это поворот! Я ведь всегда загадывала желания, глядя на нее.

– И что ты загадывала? – весело блеснул глазами Руперт.

Флоренс мечтательно вздохнула и улыбнулась.

– Встречу с тобой. Нет, тогда я и не представляла, что это будешь именно ты. Я просто хотела любви. Ведь все мы, в принципе, хотим одного, верно? Любить и быть любимыми.

– Думаю, да. Хотя большинство людей, по-моему, не осознают глубинного смысла любви. Любовь – это стремление души к воссоединению с ее создателем. И когда мы любуемся величественным закатом, прекрасным цветком или наслаждаемся сладкозвучной трелью птиц на заре, в глубине нашей души пробуждается тоска по неведомому, и нас захлестывает шквал чувств. Бог есть любовь, и природа вокруг нас – выражение этой божественной любви. Красота окружающего мира вызывает у нас слезы, потому что наши души по своей природе тоже прекрасны и тянутся к божественной гармонии.

– Ты так красиво это сказал, Ру! Почему религии разделяют людей, когда все люди ищут только одного – любви? Глупо, правда? Если бы люди поняли это, на земле не осталось бы места для предрассудков и религиозных войн. Все мы – цветы на полях Господа, и на всех нас, без разбора, Он изливает божественный свет. По крайней мере, так утверждает дядя Реймонд.

– Твоему дяде Реймонду мудрости не занимать, – сказал Руперт. – Религия играет важную роль в духовной жизни людей. Но если люди ищут Бога вовне, они не смогут его отыскать, ибо Бог – внутри каждого из нас. Во всяком случае, я в это верю. – Руперт смущенно улыбнулся. – Звучит безумно?

– Нисколечко, мой любимый, – тряхнула головой Флоренс. – Ты говоришь очень разумно. В школе я ненавидела церковные службы, и преподобный Минчин вгонял меня в сон. Но твои рассуждения о религии я слушала бы вечно.

Руперт глубоко затянулся и передал сигарету Флоренс.

– Я ни с кем это не обсуждал. С детства меня одолевало ненасытное любопытство, я задавался тысячами вопросов, но ни с кем не делился своими мыслями, боясь, что меня побьют камнями. У меня довольно необычные взгляды.

– Рада, что ты доверился мне.

– И я рад. Уверен: ты меня поймешь. Мы с тобой оба не в меру любознательные. – Руперт ласково посмотрел на Флоренс. – Я всегда знал, что жизнь не ограничивается окружающим нас материальным миром, что есть нечто большее.

– А я верю, что после смерти мы уходим в иную реальность, – запальчиво воскликнула Флоренс. – Не знаю, куда именно, но уходим. Смерти не существует. И часть нас остается жить вечно. В общем, мне хотелось бы, чтобы так было.

– Жизнь – это тренировка. Мы появляемся на свет, чтобы обрести знания. Напитаться мудростью, как дядя Реймонд.

Руперт засмеялся.

– Ты веришь в свое духовное предназначение, Ру?

– Я верю, что у каждого из нас есть духовное предназначение, но что предназначено мне, я не знаю. Мне кажется, наше предназначение определяется задолго до нашего рождения согласно некоему плану или, если угодно, схематичному наброску. Этот план включает в себя действия, которые мы должны совершить, чтобы набраться опыта, необходимого для последующей эволюции души.

– Но, когда приходим в этот мир, мы забываем о предначертанном нам. Это ведь нивелирует божественный замысел?

– Ничуть. Чтобы мы не забыли о предначертанном, нас наделили внутренней системой навигации.

– И что это за система?

– Наша совесть, наша интуиция. Если ты, сотворив добро, испытываешь радость, – это знак от внутренней системы навигации, что ты поступил правильно. Мы предаем себя, когда игнорируем ее указания. – Руперт лукаво усмехнулся. – Кстати, моя внутренняя система навигации подсказывает, что ты – девушка моей мечты.

Флоренс смущенно ткнулась носом в его плечо.

– Ты полагаешь, мы созданы друг для друга?

– Я верю, что вместе мы прожили не одну жизнь.

– Так вот что ты имел в виду, когда говорил «я тебя знаю»? – На лице Флоренс засияла улыбка. – Да ты еретик, Ру. Преподобный Миллар ужаснулся бы, услышав подобное.

– Поэтому мы сохраним это в секрете. – Руперт забрал у Флоренс сигарету и потушил о песок. – Я не верю в совпадения и случайности. Некоторые события происходят потому, что обязаны произойти. И наша встреча с тобой – именно такое событие.

На землю опустились сумерки. Руперт повернулся и любовно оглядел Флоренс. Его глаза полыхали огнем.

– Если родственные души и вправду существуют, то ты, милая Флосси, – моя родственная душа.

– Как здорово, что я так скоро тебя обнаружила. Иначе бы искать мне тебя до скончания века.

Руперт нежно повалил ее на песок и погладил по щеке.

– Родственные души обладают не столько физическим, сколько духовным притяжением. Они понимают друг друга без слов, ибо досконально узнали друг друга в бесконечной череде перерождений.

Солнце село, поднялся сильный ветер, и Флоренс прикрыла уши Руперта ладонями, чтобы защитить их от холода.

– Повтори-ка, что ты сказал о физическом притяжении, – усмехнулась она. – А то есть риск, что мы с тобой настолько одухотворимся, что потеряем всякую связь с землей.

Руперт засмеялся и коснулся ее рта губами. Флоренс зажмурилась: какая нега – ощущать его ласковые пальцы на коже, какое упоение – слышать его прерывистое дыхание. Она разомкнула губы, и они слились в страстном поцелуе.

Накануне возвращения в Лондон Руперт отвел Флоренс в грот, где впервые поцеловал ее. Был отлив, и только кулики да чайки бродили по мокрому песку, выискивая не поспевших за уходящей водой рачков.

– Не соблаговолишь ли потанцевать со мной? – спросил он, обнимая ее за талию.

– С удовольствием!

Вспомнив праздничную ночь и танец на песке под звуки слабо долетавшей с берега музыки, Флоренс рассмеялась и протянула Руперту руку.

Руперт крепко прижал Флоренс к себе, и она услышала громоподобное биение его сердца. Его волнение передалось ей, и она задрожала. Они медленно кружили по пещере, и на сей раз Флоренс не наступала Руперту на ноги, а танцевала легко и грациозно, как ее учили в Школе танцевального мастерства и драматического искусства. О войне они не упоминали. Они гнали мысли о ней, но мрачная тень войны – грозовое облако, затмевавшее ясное небо, – неотступно преследовала их, смущала их разум, внушала нечеловеческий ужас.

Руперт замер и вдруг опустился на одно колено. У Флоренс радостно екнуло сердце, по спине побежали мурашки.

– Милая Флосси! – Руперт взял ее ладонь, выудил из кармана кольцо, сплетенное из морских водорослей, и надел ей на палец. – Носи его, пока я не подарю тебе настоящее. Я люблю тебя, Флоренс, и хочу провести с тобой всю свою жизнь. Ты сделала из меня настоящего человека.

Он задохнулся и вскинул голову. Глаза Флоренс затуманили слезы, и она с трудом различила силуэт Руперта.

– До встречи с тобой я блуждал в потемках, – продолжал Руперт. – Стрелка моего внутреннего компаса сбилась с курса и бестолково металась в поисках Севера. Но затем, два лета назад, ты беззаботным лучом солнца озарила мою жизнь, и я тотчас же понял, что ты – мой указующий Север. Ты всегда была моим Севером, задолго до нашей встречи. Возможно, кому-то покажется, что я тороплю события, прося тебя выйти за меня, но я не желаю тратить вдали от тебя и секунды. Я знаю себя и верю в судьбу. Любые ненастья, уготованные нам в будущем, мы благополучно перенесем вместе и вместе же состаримся здесь, в Педреване, в окружении детей и внуков.

Флоренс упала на колени и обхватила ладонями его лицо.

– Мой милый Ру, если я – твой Север, то ты – моя путеводная звезда. Я вручаю себя тебе. Вручаю тебе свое тело и душу. Ты – мой единственный, единственно мною любимый. Я знаю тебя, мы с тобой всегда любили друг друга и прожили вместе не одну жизнь. Так давай проживем еще и эту.

И они скрепили клятвы верности поцелуем.

Руперту не терпелось официально попросить руки Флоренс у дедушки Генри, и влюбленные бросились из грота прямиком к «Мореходам». Джоан и Генри были в саду. Бабушка и дедушка разглядывали поникшую гортензию и спорили, выкорчевать ее или нет. Однако, заметив раскрасневшиеся, возбужденные и нетерпеливые лица молодых людей, они тут же позабыли о своих разногласиях.

– Генри! – радостно вскричал Руперт. – Не будете ли вы столь любезны уделить мне толику вашего внимания?

Джоан вскинула глаза на внучку. Та ответила ей сияющей улыбкой. Джоан стянула садовые перчатки. Руки ее тряслись.

– Солнышко, пойдем на кухню, мне нужна твоя помощь, – позвала она Флоренс и быстро засеменила к дому. – Я пеку яблочный пирог с корицей и хочу, чтобы ты его попробовала и сказала свое мнение.

Флоренс поспешила за бабушкой, но, дойдя до стеклянной двери, кинула на Руперта ободряющий взгляд и лишь затем скрылась в доме. На кухне Джоан обернулась к Флоренс.

– Смею ли я надеяться… – замялась она, боясь спугнуть призрак померещившегося ей счастья.

Флоренс прижалась к бабушке и восторженно завопила:

– Я выхожу замуж!

Джоан засмеялась и горячо обняла внучку.

– Ах, я так рада – слов нет. Какая чудесная новость! Руперт – великолепная партия. Я бы сказала, великолепнейшая! Твоя мама будет несказанно счастлива.

Флоренс с нежностью поглядела на разлезшееся кольцо из водорослей и горделиво выставила палец, показывая его бабушке.

– Смотри, какое кольцо! Ну, пока он не купит мне настоящего.

– Очаровательно, – похвалила Джоан. – Руперт – большой оригинал.

– Романтик.

– О да. Ваша встреча – огромная удача. Желаю тебе бесконечного счастья, дорогая.

Флоренс восприняла это пожелание как должное – в конце концов, почему бы ему и не сбыться? Они вышли в сад. Мужчины по-прежнему толковали друг с другом над кустом несчастной гортензии. При виде Флоренс дедушка улыбнулся.

– Руперт оказал тебе великую честь, согласившись сделать тебя своей женой. Отважный молодой человек.

– Генри, – всплеснула руками Джоан, – ты принес в наш дом благую весть!

– Разумеется. – Дедушка наклонился и, щекоча лицо внучки усами, запечатлел на ее щеке поцелуй. – Напрасно я боялся, что ты сгинешь в театре.

– Дедушка, – укорила его Флоренс, – можно выйти замуж и остаться актрисой.

– Очень даже можно, – поддержал ее Руперт, обнимая за талию.

Дедушка Генри скептически поднял бровь.

– Ты забываешь о детях, дорогуша, и о Педреване. Рано или поздно тебе придется взять на себя все хозяйство. А это, должен заметить, непростая работа. Так что, думаю, твои дни в театре сочтены.

– Когда вы намерены сыграть свадьбу? – прервала его Джоан, уводя разговор в более приятное русло.

– В октябре, здесь, в заливе Гулливера, – ответил Руперт.

– Изумительно! – воскликнула Джоан и повернулась к внучке. – Солнышко, позвони маме и Уинни. Лучше, если они услышат эту новость из первых уст, а не от всяких там сплетников. А уж от сплетников отбоя не будет, я этот городок знаю.

– Не выпить ли нам шампанского, а, Руперт? – предложил Генри, когда женщины вновь скрылись в доме. – Хочу поднять бокал за свою внучку. Не каждый день приходится выдавать ее замуж. Давай отметим столь знаменательное событие. Фло всегда ставила меня в тупик. Так что вручаю тебе эту норовистую лошадку с чувством глубокого облегчения. Теперь эта ходячая катастрофа – твоя головная боль.

Руперт расхохотался.

– Охотно приму у вас эстафету, Генри. Но хотел бы отметить, что горячий нрав Флоренс – ее второе «Я». К тому же мы с ней одного поля ягоды, и никакие катастрофы не смогут омрачить нашу жизнь. Мы справимся с ними вместе.

Внезапно лицо Генри заволокла туча, и он серьезно посмотрел на Руперта.

– Война – вот самая страшная катастрофа, Руперт, а она грядет, помяни мое слово, и справиться с ней будет очень непросто. Давай-ка выпьем за удачу. Мне кажется, в ближайшие месяцы она понадобится всем нам.

Помолвку Руперта и Флоренс семейство Даш отметило с присущим ему размахом, организовав в июне в Педреване изысканную вечеринку. Руперт свозил Флоренс в элитный ювелирный магазин на Бонд-стрит, и взамен кольца, сплетенного из морских водорослей, подобранных на пляже, Флоренс получила кольцо с изумрудом и бриллиантами, которое сама же и выбрала. Синтия радовалась, как дитя: ее лучшая подруга Флоренс выходит замуж за ее родного брата! Что может быть чудесней? Обри с неподдельной сердечностью поздравил Руперта и тепло обнял Флоренс, но Уинифред, перехватив его взгляд, полный затаенной боли, посоветовала сестренке не обманываться его напускным спокойствием.

– Ясно как день: он безумно разочарован, – заявила Уинифред. – У него сердце кровью обливается из-за того, что он не сумел удержать тебя.

– Сам виноват, нечего было ушами хлопать, – напомнила сестре Флоренс. Они прохаживались по лужайке Педреван-парка в ожидании приглашенных на вечеринку гостей. – Тебе ли не знать, как я сходила по нему с ума.

– В то время ты была самой заурядной девчонкой, безо всякой изюминки, – возразила Уинифред, – да и Обри увлекался Элиз.

– А вот Руперт влюбился в меня раньше, чем я начала проявлять незаурядность. Он уже тогда разглядел во мне изюминку. – Флоренс мечтательно улыбнулась. – Представляешь, он поцеловал меня в тот вечер, когда я устроила вечеринку на пляже.

– Как он посмел? – ужаснулась Уинифред.

– Посмел, и все, – пожала плечами Флоренс. – Это был мой первый поцелуй, и я его никогда не забуду.

– А я вот никогда не забуду, как ты страдала из-за Обри и Элиз. Ты казалась убитой горем.

– Но поцелуй Руперта сотворил чудо. Я словно прозрела. С тех пор я ни о ком другом не могла и думать. Понимаешь, Руперт был предназначен мне судьбой. Мы провели с ним целое лето, а он ничем не намекнул о своей влюбленности. Я была ослеплена тем, что думала, что хочу.

– Вот темная лошадка.

– Я не рассказала просто потому, что запуталась в своих чувствах, растерялась. Любовь к Руперту вспыхнула так внезапно. Я-то воображала, что всегда буду любить только Обри.

Уинифред заправила сестренке выбившийся локон и внимательно поглядела на нее.

– Обри упустил свой шанс, это правда. И все же не умаляй его страданий. Я вижу, как он смотрит на тебя, и его взгляд разбивает мне сердце. Он, конечно, баловень судьбы, но душа у него ранимая и чуткая. Он ужасно переживает. Будь с ним помягче.

– Уинни, я – сама доброта, но что тут поделаешь – все случилось так, как случилось.

– Я понимаю. Сердцу не прикажешь. За все лето, проведенное нами в заливе Гулливера, Руперт не выиграл ни одного спортивного состязания, но обскакал всех на финишной прямой и получил самый восхитительный приз из возможных. – Уинифред нежно улыбнулась и поцеловала Флоренс. – Вы созданы друг для друга, Фло, и будете счастливы. Я знаю. А теперь ступай к Руперту. Этот вечер – твой и только твой. Так наслаждайся каждым мигом.

И Флоренс наслаждалась. Гости ели и танцевали, звенели хрустальными бокалами, провозглашая тосты и желали Флоренс и Руперту здоровья и счастья в жизни – той самой жизни, что расстилалась перед ними океаном безграничных возможностей. С Обри Флоренс вела себя очень любезно: благожелательно улыбалась и даже позволила ему пригласить ее на вальс. Однако глаза ее непременно возвращались к Руперту, статному и неотразимому Руперту. Поймав ее взгляд, Руперт загадочно улыбался, словно посвященный в некую тайну, и сердце ее расширялось и млело.

Устав от музыки и радостной суеты, Руперт и Флоренс, рука в руке, вышли в сад и направились к искусственному озерцу, где над водной гладью кружили светлячки и статуя богини морей Амфитриты блистала в лунном свете, как начищенное серебро. Лишь редкие крики сов, шуршание травы да скрип деревьев нарушали тишину ночи. Руперт и Флоренс остановились у кустов лавра и кизила, за которыми, любовно охраняемая могучим старым дубом, загородившим узловатыми сучьями проход, скрывалась каменная ротонда. Охваченные романтическим порывом молодые люди взбежали по ступенькам и уставились на воду. Внезапно их объяла грусть: ощутив преходящую красоту мира, они открыли для себя горькую истину: ничто не вечно под луной, и, как бы горячо они ни пытались остановить прекрасное мгновение, оно все равно пройдет и безвозвратно канет в лету. Представив, что когда-нибудь, хотя бы и через семь десятков лет, смерть неизбежно разлучит их, Флоренс покачнулась, как от удара, и боль утраты остро кольнула ее в сердце.

– Я не хочу расставаться с тобой, – произнесла она, с тревогой глядя на Руперта.

Руперт приподнял бровь.

– Мы всегда будем вместе, любимая.

– Но какой бы прекрасной и волшебной ни была эта ночь, утром от нее не останется и следа.

– Но будут другие прекрасные и волшебные ночи, которыми мы насладимся.

– Знаю, знаю, разумеется, будут, но… но наступит день, когда все прекратится. И мы… мы умрем.

Руперт засмеялся и крепко обнял ее.

– Даже когда умираем, милая Флосси, – а умирать приходится всем, – мы не расстаемся со своими любимыми. Смерть – лишь новый отрезок пути в нашем странствии, и мы просто перемещаемся с одного берега на другой. Да ты и сама это знаешь. Обещаю, что никогда не оставлю тебя. Мы всегда будем вместе.

Руперт обхватил ее лицо ладонями и впился губами в ее губы. Его нежный поцелуй длился долго, бесконечно долго – руки его налились жаром, сердце бешено заколотилось о ребра. Поцелуй Руперта разогнал ее страхи, и только слабая тревога, похожая на дрожание скрипичной струны, замирающей в воздухе после исполнения музыкальной пьесы, точила ее подсознание – тревога, порожденная собственнической природой любви.

1 сентября вооруженные силы Германии перешли границы Польши. Два дня спустя Флоренс, гостившая в Педреване, вместе с Рупертом и его семьей услышала по радио замогильный голос Невилла Чемберлена, объявившего войну Гитлеру. Воцарилась мертвая тишина. Флоренс стиснула ладонь Руперта. Видения запланированной на октябрь свадьбы лопнули как мыльный пузырь, затерявшийся в пороховом дыме пушек. Страх, что она потеряет Руперта, ледяной рукой сжал ее сердце. Нет, это невозможно, мысленно твердила она: сама судьба свела их вместе, значит, сама судьба о них позаботится и не позволит расстаться.

Глава одиннадцатая

Очень быстро Педреван-парк заполонили ребятишки: их эвакуировали из Лондона на поезде. Бледные и потерянные, они робко жались друг к дружке, теребя перекинутые через худенькие плечи сумки с детскими противогазами. За веселые сине-красные цвета противогазы в народе окрестили «микки-маусами». Селия Даш, засучив рукава, сразу взялась за дело и приказала вытащить в сад огромные чаны с водой. «Гениально!» – восхитилась Флоренс, наблюдая, как оторванные от родных и близких детишки, позабыв про горести, радостно плещутся в воде, играя в свои незатейливые игры.

Вся семья Флоренс: дедушка, бабушка, примчавшиеся из Кента Маргарет и Уинифред, а также вернувшийся из Лондона дядя Реймонд – собрались в «Мореходах». Именно дядя Реймонд натолкнул Флоренс на мысль присоединиться к ДОСМ, Добровольческой организации сестер милосердия, благотворительному женскому сообществу, основанному в 1907 году и занимавшемуся помимо лечебной деятельности разведывательной работой.

– В Первую мировую они были притчей во языцех, – заметил дядя Реймонд. – Будешь ухаживать за ранеными, шпионить и крутить баранку.

Флоренс запрыгала от удовольствия: если она действительно хочет помочь родине победить в этой войне, лучшего нельзя и представить.

Руперта зачислили в линейный пехотный полк и без промедлений отправили в Бедфорд, на подготовительные офицерские курсы. Флоренс, не откладывая в долгий ящик, вступила в ДОСМ и уехала в графство Суррей, в Кемберли, на интенсивную учебу. Ей не хотелось отдаляться от Руперта, но долг был превыше всего, а тяжелые времена требовали непростых решений. Перво-наперво ее научили водить санитарную машину. Навыки вождения давались ей со скрипом: нелегко было заставить машину плавно скользить по дороге, избегая рытвин, причинявших раненым невыносимую боль. Из-за малого роста Флоренс не доверили огромный полноприводный грузовик, а усадили за руль небольшого фургончика. Когда-то фургончик доверху набивали грязным бельем для прачечной, но армейское командование реквизировало его и превратило в карету скорой помощи. Флоренс упивалась и новой работой, и новой, с иголочки пошитой формой защитного цвета. Форма в точности повторяла мужское военное обмундирование, только вместо брюк женщины носили юбки, а на фуражках и кителях у них красовалась эмблема ДОСМ – крест, вписанный в круг. Талию Флоренс перетянула широким офицерским ремнем. Она начистила его, сдирая кожу, техническим спиртом, отполировала коричневым кремом для обуви «Киви» и воском, и ремень, в лучших армейских традициях, приобрел насыщенный коричнево-красный оттенок. Военную экипировку Флоренс носила с особым шиком: форма идеально подчеркивала ее длинные ноги и изящную фигуру.

В конце сентября Флоренс отослали в военный лагерь Шорнклифф, раскинувшийся в Фолкстоне, пригороде графства Кент. Для нужд ДОСМ армейское командование экспроприировало в Энкомбе особняк в испанском стиле, благо его владельцы удрали в Америку. Они прихватили с собой всю мебель, оставив под охраной пожилого дворецкого лишь чугунную ванну да фамильное серебро. Старичок-дворецкий, всей душой привязавшийся к Флоренс, подарил ей серебряный шейкер. Не зная, что делать с непомерно дорогим и экстравагантным подношением, Флоренс пожертвовала его в благотворительный фонд «Спитфайр», вкладывавший средства в создание британских истребителей.

Первые недели, пока не прибыли раскладушки, девушки спали на полу, укрывшись одеялами, но Флоренс, измученная учебой, скоблением полов и стен, не обращала внимания на бытовые неудобства – в конце дня она просто валилась с ног от усталости. Вторжение ожидалось со дня на день, и девушки, не жалея сил, готовили машины для перевозки раненых. Сержант из Инженерно-транспортного королевского корпуса, объяснявший основы автомеханики, орал на них благим матом, когда они, припарковавшись, забывали поставить машину на ручник. Прежде на Флоренс никто не повышал голоса, и сказать, что она была шокирована, – значит не сказать ничего. Но даже в грубости сержанта Флоренс находила повод для смеха, представляя выпученные от негодования глаза мисс Рандалл, учившей своих воспитанниц управлять внушительными поместьями, а не военными автомобилями.

Только добровольцы ДОСМ обосновались в Энкомбе, как начальство Шорнклиффа направило к ним молоденького и желторотого лейтенанта – проверить их готовность к воздушным налетам. В обширных угодьях спрятаться было негде, кроме того, девушкам надлежало водить машины даже во время бомбежек, так что бедному лейтенанту пришлось напрячь фантазию и найти им убежища внутри особняка. Он облазил весь дом, выискивая подходящие тайники: в подвале, в чулане под лестницей, в кухне под столом – одним словом, везде, где только возможно. Когда подошла очередь Флоренс, все до единого укромные уголки были заняты. Озадаченно моргая, лейтенант поскреб не знавший бритвы подбородок и вдруг, осененный идеей, схватил Флоренс за руку и потащил во двор.

– Вот, – указал он на заросли буйно разросшегося ревеня, – то что надо. Куст – лучшая защита от врага, верно?

Правда, он не учел, что с наступлением зимы листья с кустов облетят и Флоренс останется перед врагом совершенно беззащитной.

На смену теплой золотой осени пришла зима, и девушки-новобранцы ДОСМ, поднаторев в науках, стали хорошо организованной и слаженной командой профессионалов. На каретах скорой помощи они доставляли захворавших военных из лагеря в госпиталь и обратно и подменяли шоферов-мужчин на служебных развозках. На этих развозках Флоренс частенько попадались знакомые по довоенной жизни. При виде Флоренс в военной форме глаза у всех вылезали из орбит, и Флоренс внутренне ликовала, вытягиваясь во фрунт и открывая дверцы. Порой, когда на нее нападало игровое настроение, она задорно подмигивала знакомым или одаривала их улыбкой.

Но водительская карьера Флоренс закончилась, не успев толком начаться. Никого не предупредив, сбежала повариха, и начальство, припомнив, что Флоренс изучала домоводство в «Школе семьи и быта» мисс Рандалл, отправила ее на кухню, стряпать еду для всего госпиталя. Флоренс, которая домоводства не выносила и на уроках втихомолку от учителя валяла дурака, играя с Синтией в «веревочки на пальцах», судорожно рылась в памяти, ища зачаточные основы этой науки и проклиная свою беспечность и невнимательность. Впрочем, личный состав ДОСМ был не особо привередлив, и в свободное от дежурств время девушки весело общались друг с другом, невзирая на чины и звания. А когда осень сдалась под напором холодной и непреклонной зимы, кухня превратилась в место всеобщего притяжения. Девушки собирались у старинной печи с болтающейся на веревке заслонкой, заводили граммофон и под звуки заезженных пластинок помогали Флоренс чистить овощи и мыть посуду.

В декабре землю укутало плотной снежной шубой. Флоренс орудовала лопатой, разгребая дорожки для проезда машин, и надраивала картофельными очистками окна, чтобы они не покрылись ледяной изморозью. Теперь крутившие баранки девушки вызывали у нее не зависть, а жалость: вставая ни свет ни заря, они с риском для жизни наматывали мили и мили по бездорожью. Флоренс же благоденствовала в тепле на кухне и в кои-то веки чувствовала себя при деле.

И ужасно скучала по Руперту. Ночами она свертывалась в постели клубком и рыдала – отчасти от изнеможения, отчасти от неутоленного желания. Бог знает, когда им предстоит сочетаться браком! Она больше не хотела грандиозной свадьбы. Она просто хотела выйти замуж за Руперта и ради этого согласилась бы даже на скучную официальную церемонию в бюро регистрации актов гражданского состояния в Челси.

Рождественский отпуск она провела вместе с семьей в заливе Гулливера. Руперт тоже приехал в Педреван, и влюбленные наконец-то воссоединились. Им редко удавалось побыть с глазу на глаз: эвакуированные, наводнившие Педреван-парк, беспрестанно требовали помощи и внимания, и Руперт и Флоренс улучали каждую свободную минутку, чтобы уединиться. Они прохаживались вокруг озерца и, как и прошлым летом, когда праздновали помолвку, целовались на ступеньках ротонды. Луна, выглядывая из снежных облаков, озаряла закованное льдом озеро, и преходящая красота мира еще сильнее поражала и уязвляла их. Увидятся ли они снова – бог весть. Руперт, отчаянно цепляясь за каждую секунду, проведенную с Флоренс, безостановочно фотографировал ее, щелкая затвором «лейки».

В апреле 1940 года нацистская Германия вторглась в Данию и Норвегию, и Флоренс впервые изведала терпкий привкус утраты. Несколько пехотинцев Ирландской гвардии, размещавшейся в Шорнклиффе, погибли в битве за Нарвик. Для юной девушки, грезившей о полной трагедий жизни наяву и на сцене, это был страшный удар – она постигла цену подобным желаниям. Война, еще вчера овеянная чарующим флером и приятно будоражившая воображение, оскалила багровые от крови клыки и показала свою мерзкую пасть. Флоренс осознала, какой опасности подвергла себя, вступив в ДОСМ, и какой опасности подверг себя Руперт. Осознала реальность угрозы, которую не отразишь борцовыми приемами, отработанными на тренировках в Шорнклиффе. Миловидная брюнетка в звании адъютанта, невеста одного из ирландских храбрецов, павших в Норвегии, убивалась от горя, и Флоренс чуть не плакала, видя ее терзания. Мыслями же она неизменно возвращалась к Руперту. Она молилась, чтобы они оба выжили в этой бойне и вместе, как Руперт и мечтал, состарились в Педреване, в окружении детей и внуков.

Вскоре руководство ДОСМ вдрызг разругалось с начальством Женского вспомогательного территориального корпуса, и жизнь Флоренс затрещала по швам. Ей предложили несколько вариантов. Первый – перевестись в ЖВТК в качестве солдата-добровольца. Ее не послали бы на фронт, но обязали бы выполнять боевые задачи. Второй – вступить в Независимую ДОСМ – отпочковавшееся от ДОСМ особое подразделение, готовившее разведчиков для работы на вражеских территориях. Третий – уйти на все четыре стороны. Тщательно взвесив все «за» и «против», Флоренс решила уйти или, по меткому выражению Руперта, «оставить ДОСМ с носом». Не желая зарывать в землю свои новоиспеченные водительские таланты, она подыскала хорошую, на ее взгляд, вакансию, но стоило ей заикнуться, что придется работать в доках, принадлежавших «Ост-Индской компании», как дедушка Генри чуть не расплескал бокал с виски.

– Бог мой! – возопил он и покраснел, как налитый соком помидор. – Нога моей внучки не ступит в это сосредоточие беззакония и разврата! Доки не место для целомудренной и невинной девушки! Это рассадник мерзости и пороков! О чем только думает Руперт?

Руперт думал о том же. Он не желал отпускать Флоренс в доки, но совсем по иным причинам, чем дедушка Генри. Руперт боялся, что в случае немецкого вторжения Флоренс, находясь в Лондоне, окажется в самом эпицентре событий. Чтобы ублажить и дедушку, и жениха, Флоренс поступила на курсы медсестер.

До окончания курсов оставалось несколько недель, а Флоренс уже распределили в госпиталь «Кент и Сассекс», находившийся в городке Роял-Танбридж-Уэллс. Выкроив блаженную минутку свободы, они с Рупертом рванули в Сассекс побродить по холмам, посидеть на скалистом мысу, разложив корзинки с едой, и полюбоваться сверкающим морем. По пути они заехали в имение Глайндборн, где с 1934 года в стенах пятисотлетнего особняка капитан Джон Кристи проводил ежегодные оперные фестивали. Особняк встретил их закрытыми воротами, а театр – тишиной запустения. Тогда они взобрались на сцену и принялись разыгрывать интермедии из любимых пьес и петь песни перед воображаемой аудиторией. Они хохотали как помешанные и целовались как безумные, позабыв стыд и страх.

– Я хочу тебя, – прохрипел Руперт. Его пальцы скользнули Флоренс под блузку, нежно лаская обнаженную кожу. – Я просто схожу с ума. Если мы не поженимся, я окажу тебе великое бесчестие и овладею тобой раньше, чем сделаю своей женой.

– Тогда давай поженимся, Ру, без лишних проволочек. Я тоже не могу больше ждать. Мне не нужна роскошная свадьба. Мне нужен только ты.

Руперт и Флоренс поженились в начале мая в церкви залива Гулливера, в тесном семейном кругу. Многочисленные родственники приехать не смогли: одни – из-за отсутствия талонов на бензин, другие – из-за трудовых повинностей, наложенных военным временем. На церемонии присутствовали Генри и Джоан, Маргарет, дядя Реймонд и Уинифред. Несколько месяцев назад Уинифред сделал предложение вдовствующий полковник, человек гораздо старше ее. Узнав о помолвке, дедушка Генри скабрезно ухмыльнулся: с отцом жениха Уинифред он когда-то делил школьную скамью. От Дашей были только родители Руперта и Синтия, скопившая несколько талонов на бензин, чтобы вырваться из Брайтона, где она работала медсестрой в составе Добровольческого медицинского отряда. Что же до Обри, служившего в военной разведке, то ему в отпуске отказали.

Свадьбу организовала Селия: от разволновавшейся Маргарет не было ровно никакого толка. Радио Сью сколотила из малышей хор и научила их парочке гимнов. Ребята постарше под чутким руководством Селии украсили церковь зонтичным дягилем, сорванным с живых изгородей, и луговыми цветами. Флоренс нарядилась в свадебное платье, сшитое почти год назад, и выпросила у Синтии атласные туфельки. Радио Сью доверили играть на органе, и она, раздуваясь от гордости, уже предвкушала, как растрезвонит по всей округе об этом сугубо домашнем мероприятии, на котором она, Радио Сью, была единственным не связанным с семьей кровными узами гостем.

Под взглядом Руперта, не желавшего ничего упустить, Генри торжественно повел Флоренс к алтарю. Лицо Руперта светилось улыбкой, в глазах стояли слезы. Девочкой Флоренс мечтала о традиционной и пышной свадьбе, по всем классическим канонам: с невестой в белом и битком набитой гостями церковью. Но сегодняшняя скромная церемония превзошла все ее ожидания. Было что-то несказанно волшебное и интимное в полупустой церкви, в высоких, срывающихся голосах эвакуированных детишек и в красоте непритязательных полевых цветов. Когда Руперт взял ее за руку, она слабо улыбнулась: глаза ее застили слезы, и все плыло перед ней в туманной дымке.

Обвенчав их, преподобный Миллар добавил от себя несколько мудрых слов, к которым Флоренс прислушалась с несвойственным ей прежде вниманием. После службы в Педреване накрыли праздничный стол, а ближе к вечеру Руперт и Флоренс укатили в маленькую, но очаровательную придорожную гостиницу, укрывшуюся в долине реки, рядом с заливом Гулливера. Они случайно наткнулись на нее три года назад, когда «охотились за сокровищами». Ветхая и покосившаяся, с деревянными, изъеденными червями балками и осевшей крышей, гостиница напоминала избушку из детских страшилок. Хозяева предоставили им лучшую комнату на чердаке, под коньком, с видом на топкую, поросшую мхом долину, заботливо баюкающую между склонами протекающую реку. Заходящее солнце окрасило небо в розовый цвет, и вверху, приглашая Флоренс загадать желание, воссияла Венера. Но Флоренс не смотрела на небо, она не отрывала глаз от Руперта, который целовал ее в шею и осторожно спускал с ее плеч бретельки ночной рубашки. Миг – и рубашка упала к ее ногам, растекшись у лодыжек мерцающей лужицей. Флоренс впервые предстала обнаженной перед Рупертом, но на ее лице не мелькнуло ни тени смущения или испуга. Наоборот, она хотела, чтобы он восхищался ею, упивался совершенством ее тела. И Руперт, скользнув взглядом по ее роскошным формам, налитым грудям и пышным бедрам, улыбнулся и прошептал: «Ты прекрасна». Флоренс радостно засмеялась.

Она потянулась к пуговицам на его рубашке, но неуклюжие пальцы не слушались, путаясь в петлях, и тогда Руперт рывком стянул рубашку через голову и швырнул на пол. Прижал к себе Флоренс и страстно поцеловал. Смех застыл на ее губах, низ живота опалило огнем. Нетерпеливо переступив через брюки, Руперт схватил Флоренс в охапку и поволок к большущей кровати. Они упали на простыни и потерялись во времени и пространстве – щека к щеке, сердце к сердцу. Они растворились друг в друге на чердаке сказочного убежища корнуолльской долины. Они любили друг друга, позабыв о войне и своем долге перед отчизной, ибо единственное, что сейчас имело значение, – это их чудесное, головокружительное превращение в жену и мужа.

Блаженство их длилось недолго. Руперт вернулся в часть, чтобы принять командование взводом второго батальона линейного пехотного полка, а Флоренс уехала в госпиталь «Танбридж-Уэллс» и приступила к работе. Будь их воля, они ни за что не расстались бы, но война диктовала свои условия, и ее приказы не обсуждались. «А вот когда война кончится, – утешала себя Флоренс, – наша семейная жизнь с Рупертом войдет в нормальную колею».

К ее огорчению, в госпитале «Кент и Сассекс» царил хаос. В палатах лежали солдаты, получившие ранения в битве за Дюнкерк, и у измотанных медсестер не было времени посвящать Флоренс в тайны ее ремесла: ей все пришлось постигать методом проб и ошибок. Первые несколько недель она провела в санитарной комнате, стирая окровавленные бинты и дезинфицируя подкладные судна и мочеприемники. Бинтов не хватало, и Флоренс старалась поддерживать их в рабочем состоянии всеми доступными ей средствами. В палатах мучились и кричали от боли тридцать, а то и сорок человек, и эта мрачная картина страданий ужасала Флоренс, никогда ранее не переступавшей порога больницы и с отвращением глядевшей на кровь. Но самое страшное ждало ее на последнем этаже, в ожоговом отделении, где для лечения раненых применяли дубильную кислоту. Впервые зайдя в палату, Флоренс чуть не лишилась чувств, увидев почерневшие конечности на белых одеялах и чудовищно гноящиеся лица на белоснежных подушках. Зловещая тишина оглушила ее. Ожоговое отделение напоминало морг, а не больничный покой, и Флоренс при первой же возможности и с невыразимым облегчением сбежала оттуда. Потом ее долго изъедала совесть: как она посмела брезгливо отвернуться от этих бедняг, испытывавших нечеловеческие муки? Укоряя себя, она мысленно взывала за помощью к Руперту – ей так не хватало его в эти тяжелые мгновения.

Через месяц ее перевели на постоянное место работы в городок Кентербери, окруженный четырьмя авиабазами: Биггин-Хилл, Детлинг, Хокиндж и Манстон. Массированное воздушное наступление на Британию началось 13 августа с бомбежки аэродрома в Истчерче. Запрокинув голову, Флоренс наблюдала, как маленькие серебристые точки, словно церемониальные танцоры, ловко маневрируя, кружат в небе. Однако клубы дыма, объятые пламенем самолеты и парашюты, доставлявшие на землю изуродованные и обожженные тела, ежеминутно напоминали ей, что это не танец, а смертоносная война пятнает гарью синеву мирного неба.

Иногда Флоренс запрыгивала в автомобиль и мчалась подбирать сбитых летчиков. И никто не мог заранее предугадать, кого она сегодня спасет: врага или друга. Однажды карета скорой помощи остановилась посреди поля, и Флоренс ринулась по траве к вороху скомканного шелка. Она рванула ткань, и два бездонно-голубых глаза с благодарностью уставились на нее.

– Я попал в рай? – болезненно застонал молодой англичанин. – Ты фата-моргана или же ангел?

Флоренс, чье сердце разрывалось от жалости и сострадания, с одинаковой заботой относилась и к союзникам, и к противникам, постоянно держа в уме, что для кого-то Руперт может оказаться либо тем, либо другим. Она свято верила, что если будет нежна со всеми ранеными без разбора, то какая-нибудь сердобольная женщина по другую сторону Ла-Манша не откажет в помощи и Руперту, доведись ему сражаться в Европе и попасть в руки неприятеля.

Флоренс понимала, что играет с огнем, но старалась не думать об этом. Гоня прочь гнетущие мысли, она переносилась в будущее, представляя, как они с Рупертом будут валяться на пледе на лугу в Педреван-парке и смотреть на резвящихся в траве сынишек и дочек. Она очень надеялась, что, воображая их с Рупертом счастье, она тем самым постепенно воплощает его в реальность. А смерть не дремала и подстерегала ее на каждом шагу. При воздушном налете на Кентербери под бомбами погибли две медсестры, соратницы Флоренс. Флоренс и безутешно скорбела о покинувших этот мир, и страшилась за собственную жизнь. Ничем не выдавая себя днем, как и подобало истинной англичанке, ночью она стенала от горя и, уткнувшись в подушку, обливалась слезами по Руперту.

Однажды утром Флоренс катила на велосипеде по безлюдной тропинке, восторгаясь английскими деревенскими просторами и зонтичным дягилем на живых изгородях. Над ее головой пролетел самолет. Действуя по инструкции, Флоренс натянула каску и продолжала беззаботно крутить педали. О том, что жизнь ее повисла на волоске, она и не подозревала: уж сколько раз она проезжала по этой тропинке – не сосчитать, и всегда самолеты проносились мимо. Воскресив в памяти образ Руперта, она мысленно залюбовалась его лицом. Вдруг позади нее в землю ударила пулеметная очередь. Треск пулемета оглушил ее, у заднего колеса велосипеда взвихрился фонтанчик пыли. «Да он же стреляет в меня!» – озарило Флоренс. Суматошно развернув руль, она въехала в канаву и завалилась в траву. В нескольких дюймах от ее лица просвистели пули. Самолет скрылся. Ошеломленно потирая разбитые коленки, Флоренс вскарабкалась на велосипед и помчалась к госпиталю, кидая на небо панические взгляды: вдруг летчик вернется, чтобы прикончить ее? Только во дворе госпиталя, окруженная встревоженными соратницами, она дала волю чувствам и разревелась.

С Рупертом Флоренс старалась увидеться при каждом удобном случае. Разведенные по разным уголкам страны, они договорились встречаться посередине, в Лондоне. На вокзале Кентербери Флоренс садилась в поезд и несколько часов тряслась в вагоне, освещенном тусклой голубоватой лампочкой. Окна в вагоне были закрашены черной краской. Предвосхищение встречи наполняло Флоренс радостью, но встреча пролетала как одно мгновение, и радость сменялась отчаянием: не успев насладиться друг другом, Флоренс и Руперт расставались и возвращались к местам службы. Дорога в Лондон длилась дольше, чем их свидания! Узнав, что полк Руперта вот-вот отошлют за море, Флоренс чуть не умерла от горя. Воспоминания о раненых, страдающих на больничных койках, всколыхнули в ней глубоко запрятанный страх, который она до сих пор старательно держала в узде: страх, что Руперта ранят или, хуже того, убьют. Теперь этот страх вырвался на свободу и ледяной рукой сдавил ее сердце. И тогда она взмолилась Богу, ибо только Бог мог спасти Руперта.

По правилам безопасности Руперту запрещалось раскрывать Флоренс место своей дислокации. Вся Англия пестрела плакатами «Болтун – находка для шпиона», и люди всерьез относились к подобным предупреждениям: каждая английская семья отдала фронту сына, отца, брата или друга, и все понимали, к каким необратимым последствиям может привести разглашение секретной информации. Письма Руперта подвергались цензуре. Даты безжалостно вымарывались, некоторые предложения полностью зачеркивались. Флоренс не знала, куда перебросили Руперта, хотя в его словах, ускользнувших от внимания цензоров, содержались прозрачные намеки.

На море качка, и утренняя зарядка превратилась в балаган. Я сделал парочку невообразимых кульбитов и до слез рассмешил рядовых. Рядовые быстро нашли общий язык и сбились в тесную кучку. Для них это, конечно, хорошо, а вот для остальных – не очень. Трудно быть «отцом солдатам», очень трудно… Прошлой ночью, когда все улеглись, я три часа нес караульную вахту, чтобы никому не вздумалось проснуться и втихаря покурить. Я присел на носу корабля, и меня осенило: подумать только, я впервые в жизни остался один.

Сердце Флоренс щемило от жалости к Руперту. Его, завзятого мизантропа, забросили в самую гущу людей! А ведь Руперт мечтал об ином: о коттедже посреди поля с лютиками и безмятежных днях, проводимых в чтении книг Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. «Пусть только окончится война, – думала Флоренс, – и мы поселимся в уютном домике на берегу моря и будем валяться среди лютиков, обмениваясь цитатами из “Великого Гэтсби”». Она прочла подаренную Рупертом бесценную книгу и жаждала поделиться с ним впечатлениями.

Позднее, в 1942 году, она получила от Руперта письмо из пустыни.

Вчера, заглянув в походную палатку рядовых, я застукал там сержанта Харриса. Харрис «перерождался», то есть заваривал чай. Разумеется, готовить чай в палатке категорически запрещено, поэтому на будущее мы условились заниматься «перерождением» снаружи. В пустыне мы «перерождаемся» на каждой остановке. Ты не поверишь, но каждый экипаж в каждом батальоне моторизованной пехоты каждый день готовит себе еду, и наш батальон ничем не хуже. Еда получается отменной. Для розжига огня мы используем отслужившие канистры бензина, смешиваем в них бензин – да-да, именно бензин – и песок. Робертс готовит мне чашку чая за десять минут, другие – и того быстрее, но факт в том, что за десять минут мы успеваем проглотить чай, сосиски, помидоры и копченую свиную грудинку и снова тронуться в путь. Кто-то пошутил, что, если бы Восьмую британскую армию вдоволь не поили чаем, она не добралась бы до Египта.

Руперт никогда не пугал Флоренс ужасами войны. Все переживания и страхи он держал при себе. Ей же он писал исключительно про еду и смешные случаи, а в конце письма обещал долгожданную встречу в Педреване.

В июне 1943 года он сообщил, что перевелся в парашютно-десантный батальон. «Прыжки с парашютом совершенно безопасны. То есть – АБСОЛЮТНО», – написал он.

Не стану врать, что обожаю выбрасываться из самолета, – ничего подобного, однако прыгать с парашютом не так страшно, как ты, наверное, воображаешь, и отнюдь не столь чарующе и невыразимо, как представляют себе многие люди. В принципе, парашютисты и пехотинцы похожи, только первые выпрыгивают из самолетов, а вторые – из грузовиков. По крайней мере, на мой взгляд. Смотри сама: мы приходим на аэродром, надеваем парашюты, садимся в самолет и взлетаем. Звучит команда «Готовьсь!», потом – команда «Пошли!». В самолет, гудя, врывается воздух и выталкивает нас наружу, словно пробки из шампанского. Ветер подхватывает меня, и я парю в вышине. Затем раскрывшийся парашют легонько дергает меня за плечи, и я медленно опускаюсь на землю. Мне кажется, на некоторых прыжок с парашютом действует сродни наркотику – они становятся беспредельно смелыми и способными на такие подвиги, которые ни за что не совершили бы, находясь в обычном состоянии. Приземлившись, люди иногда теряют голову, а их мозг пронзают безумные мысли.

«Надеюсь, ты меня не осуждаешь?» – добавил он, чем немало рассмешил Флоренс. Да, многие считали этих бравых парней чуть ли не самоубийцами, плюющими на чувства родных и близких, но только не Флоренс. Флоренс гордилась Рупертом. Она не забыла удрученного и мрачного юного брюзгу, открывшего ей сердце на тесовых воротах в заливе Гулливера, и приветствовала его волшебное преображение: наконец он нашел свое призвание и смысл жизни. Она переживала из-за него и в то же время радовалась, что он примирился с миром и отыскал в нем подобающее ему место.

В декабре 1943 года Руперт вернулся в Англию. Флоренс тогда работала медсестрой в Сассексе, в особняке Суонборо, историческом памятнике двенадцатого века, реквизированном армией под госпиталь. Испросив отпуск по семейным обстоятельствам, она, не теряя ни минуты, вскочила в поезд и отправилась в сельскую глухомань Восточного Мидленда – там, в графстве Ратленд, в городке Окем, незаметно для посторонних глаз расположился парашютно-десантный полк прославленного Десятого батальона, более известного как «Десяточка». Сойдя с поезда, она сразу увидела своего обожаемого и несравненного Руперта. В шинели и форменном берете, он мерил платформу нетерпеливыми шагами. Из глаз Флоренс брызнули слезы, заструились, мутя взор, по щекам, и она, отшвырнув чемодан, устремилась к возлюбленному и бросилась в его объятия. Поднялся ветер и занес их искрящимся снегом.

Друзья дедушки Генри, жившие на задворках Окема, приютили Флоренс у себя. Их поместье, на высоких чердачных балках которого прижились совы, окружали развесистые дубы. Руперт нес дежурство на базе и забегал к жене только урывками, поэтому виделись они нечасто. Добрые старики хозяева им не докучали и, чтобы они могли побыть наедине, предоставили в их распоряжение весь верхний этаж. Изнывавшие от долгой разлуки Руперт и Флоренс заново открыли для себя восторги наслаждения и заново обрели друг друга.

– Я не могу без тебя, Руперт, – застонала Флоренс, уткнувшись носом в шею мужа.

Руперт притянул ее и поцеловал в макушку.

– Научись смотреть вдаль, Флосси. Не отрывай глаз от горизонта. Представь, что ты – кораблик, плывущий к земле обетованной. Приглядись – и ты увидишь ее манящий свет там, где зыбкая голубая полоска моря сливается с небом. Там наш дом, Флосси. Твой и мой. Даже если судьба разбросает нас по противоположным уголкам мира, мы взойдем на наши корабли, поплывем к этой земле и обязательно встретимся вновь. Главное – не упускай ее из виду, Флосси, потому что она – твой маяк, твоя звезда морехода.

– Но эта земля так далеко, – вздохнула Флоренс. – Она – лишь крошечная точка на горизонте, а море такое бескрайнее.

– Чему быть, того не миновать, моя дорогая, – назидательно произнес Руперт. – На свете всякое случается: и хорошее, и дурное. Но война рано или поздно закончится, а мы, Бог даст, выживем, и вот тогда, вот тогда нас ждут упоительные времена. Мы с тобой нарожаем кучу детишек, и они будут такими же отвратительно прекраснодушными, как Обри, Синтия и Джулиан. Впрочем, надеюсь, среди них затешется парочка мелких негодников, которые теннисной ракетке предпочтут валяние в тени и чтение книжек. – Руперт хихикнул, и глаза Флоренс наполнились слезами. – Иногда мы будем цапаться с тобой как кошка с собакой. Особенно когда ты станешь выпрашивать у меня разрешение устроить званый ужин. Я откажу тебе, ты надуешься, но вскоре простишь меня, и мы помиримся. И наше примирение будет сладчайшим на свете. И никуда ты не денешься, обязательно мне уступишь. Уж такая ты есть, сама доброта.

Руперт погладил ее по голове.

– Ах, Руперт, без твоего согласия я никого не приглашу на ужин.

Он рассмеялся.

– Ловлю на слове.

Флоренс приподняла голову и нежно посмотрела на мужа. Лицо ее осветилось любовью.

– Ну ты и проныра! Сколько детей ты хочешь, а?

– Пятеро. Пять маленьких негодников. – Он схватил ее и перекатил на спину. В глазах его зажглась страсть. – Может, сварганим одного? Зачем зря время терять? Оно ведь не ждет!

Пришла пора расстаться, и Флоренс в невыносимой тоске вернулась в госпиталь. Вскоре, однако, настроение ее улучшилось: она поняла, что носит под сердцем одного из маленьких негодников Руперта, и воспарила от счастья. Опасаясь, как бы тяжелая работа Флоренс не сказалась пагубно на здоровье ребенка, Руперт, дернув за все доступные ему ниточки, выхлопотал для жены увольнение в запас. Ниточки оказались на удивление действенными, и, к радости Флоренс, ее отстранили от выполнения обязанностей и разрешили покинуть госпиталь.

Как-то, дорабатывая последние дни, Флоренс помогала санитарке раскладывать по тарелкам еду и весело тараторила о Руперте и беременности. По утрам ее тошнило, по вечерам мучила ломота во всем теле.

– Когда лежишь, ноги клади повыше, Фло, – наставляла ее санитарка, – иначе лодыжки отекут и…

Ее прервал пронзительный визг. Флоренс в панике обернулась. На нее, зажав в кулаке хлебный нож, неслась медсестра. Глаза ее застила ярость, лицо перекосилось от убийственной ненависти. Флоренс задеревенела, санитарка же оказалась ловчее: кинувшись наперерез нападавшей, она ударила ее по руке, и нож, едва коснувшись живота Флоренс, отлетел прочь. Подоспела еще одна медсестра, злодейку скрутили и сбили с ног. Поваленная на пол, она сжалась в калачик и истерически запричитала.

Флоренс заколотило. Она посмотрела вниз, на рассеченный китель, боясь, что на нем вот-вот выступят пятна крови, но крови не было. Нож не проткнул живот, а всего-навсего распорол ткань. Борясь с накатившей тошнотой, Флоренс скрючилась над раковиной, и ее вырвало. Позднее выяснилось, что медсестра помешалась от горя: она забеременела от женатого мужчины, который ее бросил. Жизнерадостная болтовня Флоренс довела ту до белого каления и лишила последних остатков разума и самообладания.

Через пару дней Руперт увез Флоренс прочь. В радужных надеждах ехали они по холмистому Сассексу. Не отрывая глаз, смотрели вдаль, туда, где зыбкая голубая полоска моря сливалась с небом, и преисполнялись уверенностью, что мало-помалу все трое: Руперт, Флоренс и пока не рожденный малыш – приблизятся к заветной мечте, к их земле обетованной.

Переночевав в отеле «Метрополь» в Брайтоне, утром они двинулись в Ратленд, к секретному военному учебно-тренировочному лагерю «Десяточки». Им повезло урвать маленький кусочек счастья, и несколько благословенных недель они прожили почти нормальной жизнью. Их определили на постой в причудливый старенький паб с двумя спаленками: в одной обитали хозяин с супругой, в другой – Руперт и Флоренс. Утром Руперт отправлялся на базу, а вечером возвращался домой, словно обычный муж с обычной работы. Заслышав тарахтение джипа, Флоренс выскакивала из дому и, проваливаясь по колено в сугробы, торопилась навстречу Руперту. Это были золотые деньки, но длились они недолго. Война шла своим чередом, и «Десяточке» еще предстояло вписать имена своих героев в историю.

Весной, когда холмы пожелтели от лютиков, а в гнезда под карнизами вернулись ласточки, непревзойденный Десятый батальон перевели в деревушку Рингуэй графства Чешир и расквартировали рядом с аэродромом Королевских военно-воздушных сил. Флоренс уехала в родной Кент. Маргарет не могла на нее надышаться. С тех пор как ее дом опустел и дочери отправились исполнять долг перед родиной, Маргарет изнывала от одиночества. Новость о беременности Флоренс наполнила ее жизнь смыслом. Она носилась с Флоренс, как курица с яйцом, не разрешала дочери заниматься домашней работой и все время уговаривала ее лечь отдохнуть. Однако Флоренс, купавшейся в океане материнской любви, не сиделось на месте, и она уходила в поля и бродила там допоздна, предоставленная самой себе. «Руперт просил меня больше двигаться», – уверяла она мать. Маргарет, не умевшая прекословить мужчинам, лишь удрученно взмахивала руками, но не осмеливалась чинить Флоренс препятствия.

«Десяточка» со дня на день ожидала переброски за море, и один магнат, чья дочь была помолвлена с офицером Десятого батальона, устроил в честь доблестных бойцов прощальный бал. В разгар войны, когда продовольствия не хватало, закатывать шикарные вечеринки было довольно неосмотрительно и опасно, но магнат пригласил на бал в свой роскошный дворец весь батальон без исключения, от рядовых до командиров, и не поскупился на угощение и танцы. Флоренс нарядилась в материнское платье, удачно скрывавшее ее растущий живот, а красавец Руперт щеголял в военной форме. Оркестр играл весь вечер без устали, и после сытного обеда Руперт с Флоренс закружили в танце по залу. Они танцевали только друг с другом.

– Как наш юный Даш? – спросил Руперт, осторожно вальсируя с Флоренс. – Ему нравится музыка?

– О, он или она вырастет отличным танцором. Я чувствую, как маленькая пяточка отбивает такт в стенку моего живота.

Руперт улыбнулся и восторженно поцеловал жену в темя.

– Как же я люблю тебя, моя Солнечная ласточка, – пробормотал он. – Ты ведь никогда не забудешь об этом, Флосси, верно? Что бы ни стряслось, ты всегда будешь частью меня.

– Мы – две половинки одного целого, мой милый Орел-скоморох, – прошептала Флоренс, тесно прижимаясь к Руперту. – Мы всегда были и всегда будем частями друг друга, до самого конца.

На глазах ее заблестели слезы.

– Руперт, обещай мне не лезть на рожон. Пожалуйста, береги себя. Я умру, если потеряю тебя.

– Милая, ты меня не потеряешь. У меня есть ради чего жить.

Флоренс посмотрела на мужа, и по ее коже пробежал легкий озноб. Утонув в его глазах, она потеряла всякое представление о времени: внезапно перед ней распахнулась вечность, бескрайняя даль без конца и начала, и она увидела проторенную дорогу, по которой две души, ее и Руперта, совершали бесконечное странствие.

Глава двенадцатая

Флоренс привалилась к стенке пещеры и закрыла глаза. Ручейки слез бороздили ее щеки, собирались на подбородке и увесистыми каплями падали на шерстяной свитер. Когда у нее перехватывало горло, она всхлипывала, глотая воздух, и на нее вновь обрушивалось цунами рыданий. Только что она получила телеграмму: «Пропал без вести. Предположительно, убит».

«Дочь офицера никогда не плачет!» – всплыли перед ее глазами слова отца. Всплыли и тут же размылись водопадом слез: жена офицера плакала навзрыд.

На календаре было 29 сентября 1944 года. С моря дул сбивающий с ног соленый пронизывающий ветер. В небе собирались тучи и грозно надвигались на залив Гулливера, подобно вражеской армии, жаждущей боя. Флоренс выглянула из грота. Моросил дождь, серело море, прибывала вода. Начинался прилив.

А ведь каких-то семь лет назад, летом 1937 года, они с Рупертом танцевали в этом гроте. И в этом же гроте Руперт впервые ее поцеловал, всколыхнув неведомые ей доселе чувства, пробудив ее, словно Спящую красавицу. До его поцелуя она свято верила, что любит Обри. Но Уинифред оказалась права: то была не любовь, а замок из песка, рухнувший под напором неистового урагана – Руперта. Глубокий и неоднозначный Руперт воспринимал этот мир гораздо тоньше и острее, чем его неунывающий брат-счастливчик. Если Руперт горевал, то безмерно, если радовался, то бескрайне. Он не распахивал всем подряд свое сердце. Обри был идеалом для первой влюбленности девушки, Руперт – идеалом для непреходящей любви женщины. Заскочив в пещеру, чтобы выплакаться из-за любви Обри к Элиз, Флоренс и не догадывалась, что она нежданно там обретет. Поцелуй Руперта все изменил. Она вошла в грот незрелой девчонкой, а вышла из него умудренной женщиной. Но Руперт опять все переиграл. И теперь, перед лицом его вероятной смерти, она была растеряна и смята. Без Руперта она не мыслила жизни. Что делать ей одной, половинке от целого? Меньшей из двух половинок?

Неужели ей, как и матери, до конца дней суждено оплакивать мужчину, который идеально дополнял ее?

Флоренс завыла. Искорка надежды, слабо мелькнувшая во фразе «пропал без вести», вспыхнула и погасла во мраке слова «убит». «Убит» ослепило ее, как разорвавшаяся бомба. Перечеркнуло все.

А вода прибывала, плескалась вровень с ее лодыжками и устремлялась дальше, в глубину пещеры. Флоренс положила ладонь на живот. Она носит ребенка, их общего ребенка, живую частичку Руперта. Неужели Руперт никогда не увидит созданное ими дитя? Неужели ребенок никогда не увидит Руперта? Только не это. Только не это! Флоренс качнулась, как от удара, и, словно утопающий за соломинку, ухватилась за фразу «пропал без вести». «Пропал без вести» – спасительный свет, лучик надежды. Возможно, Руперту повезло: он не погиб, только ранен и лежит без сознания в полевом госпитале. Тогда ей не стоит зря убиваться. Руперт не одобрил бы ее поведения. Он хотел бы, чтобы она не сдавалась и не опускала рук. Ради ребенка. Их ребенка. Продрогшими пальцами она досуха вытерла глаза и зашлепала по воде к каменному выступу – входу в тоннель контрабандистов. Тщательно смотря под ноги, чтобы ненароком не поскользнуться и не повредить бесценный груз в животе, Флоренс медленно и тихо побрела к дому.

Открыв дверь чулана, она оказалась в малой гостиной, где преподобный Миллар и бабушка Джоан пили чай. Они тотчас прервали беседу. Преподобный Миллар отставил чашку и вскочил на ноги. Он был само участие, и Флоренс вновь разревелась. Викарий сочувственно протянул ей руки, и она с благодарностью их пожала. Его ободряющие ладони были теплые и мягкие, как губка.

– Не отчаивайся, Флоренс, – ласково сказал он. – Давайте лучше помолимся о его возвращении.

Флоренс села за стол, и все трое склонили головы и прикрыли глаза.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молим тебя во спасение души возлюбленного нашего Руперта. Ежели ранен он, залечи его раны. Ежели потерян он, даруй ему приют. Ежели измучен он, облегчи его страдания. И пока не приспело ему время восхода во Царствие Небесное, охрани и утешь его и придай ему сил. Будь же заступником и покровителем семье его, особенно Флоренс. Окружи заботой ее, пролей свет на душу ее и даруй ей мужество спокойно встретить все, что принесут ей дни грядущие, неизведанные. Помилуй нас, Господи, и преклони слух к нашим молитвам.

Джоан протянула внучке чашку с чаем.

– Солнышко, не теряй надежды. Пока мы ничего не знаем наверняка.

– Каких только чудес не случается, – кивнул преподобный Миллар. – Верьте – и вам воздастся; молитесь – и вас услышат.

– Я не сдамся, – пообещала Флоренс, вдохновленная их поддержкой. – Знаю: Руперт никогда меня не покинет.

Следующим утром она отправилась в Педреван проведать свекровь. Ночью не переставая лил дождь, и теперь по вымытому до белизны небу ползли угрюмые тучи. Селия в теплице высаживала салат-латук в поддоны с компостом. Даже в перчатках и садовом фартуке она выглядела по-королевски. Заметив Флоренс, она стянула перчатки и обняла ее.

– Держись, – твердо сказала она. – Не раскисай и не разводи сырость. Руперт терпеть не мог все эти охи-вздохи. Он хотел бы, чтобы мы верили и надеялись. Он ведь еще не умер, Флоренс! Он всего лишь пропал без вести. Узнаю своего сына – вечно он все усложняет.

Флоренс кивнула и проглотила слезы.

– Я могу вам помочь?

– Только если хочешь.

– Хочу. Мне надо проветрить голову.

– Хорошо, тогда возьми перчатки из той корзинки и – за дело. Можешь посадить шпинат. Надо позаботиться о бедных крошках, – добавила Селия, подразумевая эвакуированных детишек, – насытить их витаминами.

– Как они? Наверное, ужасно скучают по родным? – спросила Флоренс, натягивая пару здоровенных, не по размеру, перчаток.

– О, да они у нас благоденствуют, – гордо заявила Селия. – Представляешь, некоторые ребятишки никогда не видели ни огородов, ни скотных дворов со зверушками, и почти все поголовно не пробовали овощей. – Селия рассмеялась. – Я чуть ли не колесом перед ними ходила, убеждая, что морковка и капуста – это не отрава. Конечно, они страдают от разлуки и неопределенности будущего, но, надеюсь, им у нас нравится. Я с радостью усыновила бы их всех. Когда мы покончим с этой войной – а я верю, что окончание войны не за горами, – они разъедутся по домам, и я останусь одна. Совсем одна… Детишки наделяют мою жизнь смыслом. А что может радовать больше, чем осмысленная жизнь? В войне мне отведена второстепенная роль, но я благодарна и этому. Все мы мало-помалу вносим свой вклад, а капля, знаешь ли, камень точит. И мне не стыдно смотреть в глаза собственным детям: они выполняют свой долг, я выполняю свой. Сидеть сложа руки – это не по мне.

Селия нахмурилась и яростно переворошила землю.

– Скотская война. Надеюсь, черти как следует поджарят Гитлера на сковороде за все горести, что он причинил миру.

Внезапно над садом пронеслось мелодичное «ча-ао-кака-ао!», и Флоренс испуганно вскинула на Селию глаза.

– Ужасная женщина! – передернула плечами Селия, и в тот же миг на садовой дорожке, помахивая корзинкой, возникла миссис Уорбуртон, она же – Радио Сью.

– А, вот вы где! – пропела она. – И Флоренс с вами!

Согнав с лица улыбку, Радио Сью состроила преувеличенно грустную и жалостливую гримасу.

– Ах, услышав про бедняжку Руперта, я немедленно заторопилась к вам. Страшный удар. Немыслимая трагедия! Я этого не перенесу.

Селия и Флоренс открыли было рты, чтобы осадить незваную гостью, нарушившую их уединение, как Радио Сью, поставив корзинку, бросилась к Флоренс и сграбастала ее в неуклюжем объятии.

– Сейчас не до формальностей, – всхлипнула она. – Мы должны сплотиться, дабы нести утешение страждущим и протягивать им руку помощи. Я испекла вам пирог. – Радио Сью обернулась и устремилась к Селии. – Селия! Примите мои глубочайшие соболезнования!

Селия отпрянула, и Радио Сью ухватила лишь край ее фартука.

– Не знаю, что вы там слышали, Сью, но Руперт не умер.

– Не умер? Нет? – Радио Сью окоченела и беспомощно захлопала глазами. – А я думала, он пропал без вести, предположительно, мертв…

– Пока не удостоверимся в его смерти, мы не оставим надежд.

– Ох, какая же я дура! Простите, Селия, умоляю! Я буду молиться за его скорейшее возвращение.

– Благодарю вас. – Голос Селии потеплел. – Спасибо за пирог.

Селия приподняла кисейную накидку и заглянула в корзинку.

– Яйца от наших курочек, мед от наших пчелок, – похвалилась Радио Сью. – По счастью, карточная система нас почти не затронула. Не будь талонов на бензин, мы бы ни в чем себя не стесняли. На нашей ферме, «На Мызу», всего вдоволь. – Радио Сью глянула на часы и тихонько вздохнула. – Ну, мне пора. Верчусь как белка в колесе, ни сна, ни покоя. Через двадцать минут у меня хоровая спевка, надо разучить с детишками псалмы к воскресенью.

Радио Сью засеменила прочь, и Флоренс проводила ее задумчивым взглядом.

– Она всегда врывается к вам без приглашения? – спросила она Селию.

– К сожалению, да. Она же у нас привилегированная особа: учит эвакуированных ребятишек петь. К тому же – самоназванная духовная глава общины. Преподобный Миллар опрометчиво дал ей вкусить власти, и теперь ее не остановить. И теперь он горько в этом раскаивается. – Селия хихикнула. – Одно хорошо: Сью оказала нам великую честь – испекла пирог. Бьюсь об заклад, он превосходен. Уж в пирогах Радио Сью знает толк.

Закончив возиться со шпинатом, Флоренс помогла Селии выкопать несколько ведер картошки.

– Да не надрывайся ты так! Спокойнее! – прикрикнула Селия, глядя, с каким рвением Флоренс ползает на четвереньках по грядкам. – Не забудь о моем драгоценном внуке! Кстати, как ты себя чувствуешь? С каждым днем становится все тягостнее, верно?

– Ох, это не ребенок, а маленький воитель. Пинается ночи напролет, не дает мне сомкнуть глаз.

– А имя вы ему придумали?

– Никак не сойдемся во мнениях, вот в чем беда. Я хочу назвать малышку Мэри, а Руперт – Элис.

– В честь бабушки?

– Да.

– Руперт носил бабушку на руках. Она единственная в нашей семье воспринимала его чудачества как признак гениальности.

– Именно гениальности, а не угрюмой мизантропии? – расхохоталась Флоренс.

– Именно. Угрюмая мизантропия Руперта свидетельствовала о его неподражаемом артистическом темпераменте. А если у вас родится мальчик?

– Тогда мы назовем его Александром. В этом мы с Рупертом единодушны.

– О, мне тоже нравится имя Александр. Будем надеяться, что родится мальчик и вам с Рупертом не придется ссориться из-за имени.

Недели сменялись неделями, а о Руперте не было ни слуху ни духу. В октябре Флоренс родила девочку. Роды проходили тяжело, но физическая боль меркла на фоне испытываемых ею душевных мук. Взяв наконец дочку на руки, она залилась слезами. Она плакала, но не от боли и морального истощения, а от гнетущей тоски по Руперту, который не мог взглянуть на свою дочь. Который – кололо ее в миг бессильного отчаяния – возможно, никогда ее не увидит.

Прадедушка Генри, раздуваясь от гордости, зарегистрировал правнучку. Так как Флоренс колебалась в выборе, Генри совместил оба предложенных имени, успокоив внучку, что окончательное решение примет Руперт, когда вернется. Его слова целительным бальзамом пролились на душу Флоренс. Она приободрилась, в ней снова зажглась надежда: они примут окончательное решение, когда Руперт вернется! И девочку временно окрестили Мэри-Элис.

Маргарет приехала поездом, и Генри, не пожалев бесценных талонов на бензин, встретил ее на станции. Маргарет восторгалась внучкой и страшно переживала за Руперта. Уж она-то знала, сколь горька вдовья доля.

Все вокруг пытались разузнать о судьбе Руперта. Генри даже справлялся о нем в Красном Кресте, но в списках военнопленных имени Руперта не значилось. Флоренс маялась от тревоги. Сон бежал от ее глаз, когда она кормила ночами малышку Мэри-Элис. Однажды она спустилась в кухню и скоротала ночь с ушедшим на покой старым Роули, доживавшим свой век в хозяйском доме. Роули, поднявшийся от чистильщика обуви до дворецкого, тоже страдал бессонницей. В ту ночь он вскипятил огромный заварочный чайник и проговорил с хозяйской внучкой до рассвета. Вскоре Флоренс и Роули стали просиживать на кухне чуть ли не еженощно. Роули, не привыкший к панибратским отношениям с хозяевами, поначалу стеснялся Флоренс, но затем нашел с ней общий язык и с превеликим удовольствием развлекал малютку Мэри-Элис, когда Флоренс ровно в шесть утра приносила ее на кухню. Не прошло и нескольких недель, как Флоренс и Роули крепко сдружились.

Рождество не принесло Флоренс ни утешения, ни радости. Флоренс просила Небеса лишь об одном: чтобы Руперт был жив. Пусть в плену у немцев, пусть где-то в бегах, но – жив. А еще она всем сердцем просила, чтобы те, кто находился с ним рядом, обращались с ним милосердно и милостиво. После рождественского богослужения викарий попросил собравшихся вознести молитву о пропавших без вести, и Флоренс беззвучно зарыдала, уткнувшись в платок. Людское сострадание растрогало ее до глубины души.

8 мая Англия праздновала окончание войны в Европе. С каменным сердцем Флоренс пошла в местный паб и, чтобы не портить окружающим веселья, присоединилась к счастливым землякам. Найдя утешение в бутылке, она выпила столько, сколько никогда в своей жизни не пила, и боль утраты немного отступила. Каким-то чудом она добралась до дома и повалилась на руки Роули. Он втащил ее по лестнице наверх, уложил в кровать, снял с нее туфли и накрыл ее одеялом.

– Я сумасшедшая, да? – прошептала она, впиваясь в него блестящими от слез глазами. – Только дура будет продолжать верить.

Роули нежно погладил ее по плечу.

– Любовь питается надеждой. Такова уж человеческая натура. Сердце влюбленного не желает страдать от потери возлюбленного и гораздо на выдумки всяких уловок. – Роули вздохнул и грустно покачал головой. – Но приходит время, когда надежда обращается в обузу: она больше не поддерживает тебя, а медленно пожирает заживо.

– И что же мне делать, Роули?

– Смириться с тем, что Руперт погиб, миссис Даш.

Флоренс крепко-крепко зажмурилась.

– Боюсь, я не смогу, – прохрипела она и с головой спряталась под одеяло.

Глава тринадцатая

Хэмпшир, 1988 год

Похолодев, Макс в изумлении уставился на квадратик с именем. В битве за Арнем, военно-воздушной операции союзников, участвовали и парашютисты, и планеры – точь-в-точь как в его сне! Макс не на шутку разволновался. Его охватило возбуждение, кровь стремительно побежала по венам. «Спокойно, – приструнил он себя. – Возможно, это чистой воды случайность. Умерь свой пыл, чтобы не разочароваться в дальнейшем». Если его сон – действительно воспоминание о прошлой жизни, тогда он, надо полагать, – воплощение Руперта Даша. Но не слишком ли просто? Какова вероятность такого перерождения? А вдруг его сон – просто сон, ничего более? Если реинкарнация не миф, то Руперт Даш мог перевоплотиться в кого угодно. Один шанс на миллион, что Руперт Даш перевоплотился именно в него, Макса! Перед внутренним взором Макса всплыло лицо Элизабет: бывшая невеста покатывалась от хохота. Произойди это наяву, у Макса язык не повернулся бы ее осуждать, настолько нелепыми казались ему собственные рассуждения. И все же интуиция настойчиво твердила ему, что случайностей не случается, что его повторяющийся сон – ключ к разгадке, что сама судьба свела его с Ольгой и что эта же самая судьба поместила имя Руперта Даша на родословном древе. Неожиданно лицо Элизабет сменило улыбающееся лицо Робин, и у Макса потеплело в груди. Странно, что он вспомнил о ней именно сейчас. Робин, несомненно, уговорила бы его довериться чувствам и немного покопаться в истории семьи. В конце концов, ему нечего терять.

Макс решил навестить дедушку. Наверняка тот помнит Руперта Даша: как-никак они были близкими родственниками, к тому же ровесниками. Хартли Шелбурн, дедушка Макса по отцовской линии, и его супруга жили в ветхозаветной деревеньке в Оксфордшире, в часе езды от Хэмпшира. Чтобы не застать их врасплох, Макс позвонил и сообщил о своих намерениях. Трубку взяла бабушка Диана.

– Как это мило с твоей стороны, Макс! – воскликнула она. – Подъезжай к обеду. Вот дедушка обрадуется. Он сейчас на крыше, ищет треснувшую плитку.

– Ему нельзя лазать по крышам! – ужаснулся Макс. – У него руки трясутся.

– Вот приедешь и поучишь его уму-разуму. Меня он не слушается.

Макс сочувственно хмыкнул: дедушка никого не слушался, и внук ему был не указ.

* * *

Когда Макс подъехал к миленькому каменному коттеджу, дедушка все еще обследовал крышу, стоя на лестнице. Точнее, на двух лестницах, представлявших собой довольно хитроумную и одновременно хлипкую конструкцию. К первой лестнице, достававшей до карниза, веревкой была примотана другая лестница – она лежала на черепице на стареньких подушках и вела прямиком к коньку крыши и дымоходу. Макс выбрался из машины, глянул на это жуткое приспособление и покрылся липким потом. Дедушка Хартли в синем комбинезоне и кепке стискивал зубами ручку от ведерка с кровельным битумом и махал огромной малярной кистью, зажатой в трясущейся руке.

– Дедуль! Помощь нужна? – заорал Макс.

– Привет, Макс! – прошамкал дедушка, так как ручка от ведерка мешала ему говорить внятно. – Нет, я спущусь через минуту. Похоже, я нашел эту негодницу.

– У тебя там все хорошо?

– Лучше не бывает, внучек! – самодовольно ухмыльнулся Хартли.

Дверь коттеджа распахнулась, и на пороге появилась бабушка Диана: маленькая, пышногрудая, с ореолом седых волос и живыми глазами цвета утренней зари. На ней был цветочный передник.

– Макс, дорогой, наконец-то! Сколько лет, сколько зим! – Приподнявшись на цыпочки, бабушка чмокнула внука в щеку, затем встревоженно оглядела его с головы до ног. – Рада, что ты не раскис.

– И я рад, – хмыкнул Макс, – хотя потрясло меня изрядно. Считай, прокатился на американских горках.

– Да уж, лучше и не скажешь. Бедняжка. А исхудал как!

Диана вскинула глаза на мужа.

– Хартли! Заканчивай ты эту возню! Потом доделаешь! Спускайся и поговори с Максом, он ведь для того и приехал.

– Сейчас, сейчас. Одну секундочку.

Бабушка недовольно прищелкнула языком и скрылась в доме. Макс пошел за ней в кухню. В углу, в уютной корзинке, свернулся калачиком старенький светло-коричневый лабрадор. При появлении Макса он и ухом не повел. Макс наклонился и потрепал его по голове.

– Совсем постарел, – мягко вздохнула бабушка. – Тринадцать лет – чай, не мальчик. Лучшего друга у нас за все эти годы и не было. А теперь вот спит дни и ночи напролет. Иной раз ему и прогуляться лень.

Пес сонно зевнул, потянулся, но глаз не открыл.

– Выпьешь чего-нибудь?

– Колу, если можно.

– Что бы мы там ни думали про Элизабет, – сказала Диана, открывая холодильник, – мы сочувствуем вам обоим. Чистая правда. Как Элизабет поживает?

– Не знаю, – пожал плечами Макс и уселся на стул. – Я с ней еще не виделся.

– Возможно, не стоит напоминать ей о себе какое-то время.

– Но мне нужно забрать вещи и обручальное кольцо.

– Это все подождет. Уверена: она ничего не выбросит. Она же не мстительна, верно?

– Надеюсь, что нет.

Диана протянула внуку баночку кока-колы и бокал.

– Как там говорится? «В самом аду нет фурии страшнее, чем женщина, которую отвергли»[5]…

– Этого я и боюсь.

– Она не годилась для тебя, Макс.

– Жаль, что я не понял этого раньше.

– Чтобы найти принцессу, надо перецеловать несметное количество лягушек.

– Если бы только перецеловать, бабушка! Я чуть не повел лягушку к алтарю!

– Но не повел же. В этом-то и суть.

Дверь распахнулась, и в кухню шагнул Хартли с ведерком битума и кисточкой в руках.

– Всё в порядке, – триумфально провозгласил он, выпячивая колесом грудь.

Диана засмеялась.

– Погоди, вот пройдет дождик, тогда и посмотрим.

– Здорово, Макс! – не обращая внимания на шпильку жены, вскричал Хартли. – Смотрю, один к нам пожаловал?

– Милый, ты ведь не забыл, что они разорвали помолвку? – напомнила Диана.

– Подумаешь! – Хартли лукаво подмигнул внуку. – Такой парень, как Макс, вскоре найдет новую подругу.

– Не торопи события, дедушка, – тряхнул головой Макс. – Один раз обжегшись, начинаешь думать дважды.

– Оставь мальчика в покое, дай ему свободно вздохнуть! Не хватало еще, чтобы, выскочив из огня, он снова угодил в полымя! – Диана сняла фартук. – Пойдемте в сад. Сегодня чудный день.

Вся веранда была заставлена птичьими кормушками. Хартли ежедневно насыпал в них семечки и арахис, хотя стояло лето и птицы в саду питались вдоволь. Диана, Хартли и Макс удобно устроились среди подушек, разложенных на скамейках из тикового дерева, и, не сговариваясь, посмотрели на свежескошенный луг и дивный цветочный бордюр.

– Дедушка постоянно возится в саду, – улыбнулась Диана.

– Душа обязана трудиться, – просто ответил Хартли, – иначе она умирает.

– Верно. Макс, помнишь Иэна Холмса? Выйдя на пенсию, он не знал, куда себя деть: жизнь без работы в офисе казалась ему пресной. Тогда он начал играть в гольф. Убивал время, махая клюшкой, да так и скончался на четвертой лунке.

– Жаль, – скорбно кивнул Макс, хотя не помнил никакого Иэна Холмса.

– Душа обязана трудиться, – настойчиво повторил Хартли и обернулся к Максу: – Как тебе Южная Африка?

– Словами не передать.

– Гиеновидных собак видел? Мои любимцы.

– Видел. И гиеновидных собак, и гепардов. А вот носорогов, к сожалению, не встречал.

– Зато, наверное, встречал уйму слонов, – улыбнулась Диана. – Слоны – моя слабость. До женитьбы я работала в лондонском зоопарке и кормила малюток-слоников из бутылочек. Они были такие милашки.

Макс подумал о Робин и ее любви к слонам.

– Уверена: ты привез оттуда множество фотографий, – добавила Диана. – У тебя зоркий глаз, ты подмечаешь любую мелочь.

– Прости, бабушка, но я их с собою не захватил.

– Захватишь в следующий раз, – подбодрил его Хартли. – Может, заодно и гиеновидную собаку привезешь, а?

Пообедали они в кухне. Диана прекрасно готовила и не пожалела усилий, чтобы испечь на десерт любимое лакомство Макса – пирог с патокой.

– Итак, Макс, – добродушно прогудел Хартли, когда Диана отправилась мыть тарелки, – насколько я понимаю, работы у тебя нет? И что ты намереваешься с этим делать?

– Понятия не имею, – тяжело вздохнул Макс.

– Для начала неплохо, – хмыкнул дедушка.

– Да уж, – язвительно расхохотался Макс, – раз ниже падать некуда, значит, у меня одна дорога – на самый верх. Слушай, дедушка, а ты знал Дашей?

– Само собой! Я был с ними не разлей вода.

– Я тут увлекся нашей семейной историей…

Хартли сощурился, и его маленькие глазки превратились в узкие прорези.

– Уильям Даш был двоюродным братом моего отца. У, какой был человечище! Колосс и потрясающий теннисист. Я наведывался к ним в Педреван время от времени.

– Это где-то в Корнуолле?

– Да, на северо-востоке, прямо в заливе Гулливера, неподалеку от Уэйдбриджа. Педреван – большой и очень красивый особняк. Его наследовал Обри, младший брат. Старший брат погиб во Вторую мировую.

– Руперт?

– Верно, Руперт. Трагическая судьба. Он был немного старше меня и порой не в меру задирал нос, но обладал непревзойденным чувством юмора и любил ввязываться во всякие авантюры. Моя мама души в нем не чаяла, хотя всеобщим любимцем по праву считался Обри. Зато в Руперте скрывалась загадка, и его сложная и причудливая натура притягивала к себе неординарных людей. Он демонстрировал чудеса храбрости. Воевал в парашютно-десантном батальоне и погиб в битве за Арнем. Помню, когда война закончилась, в церквушке залива Гулливера по Руперту отслужили панихиду. Веришь – нет, в церкви яблоку негде было упасть. Все рыдали. Боюсь, Обри так и не оправился от этой потери. Если не ошибаюсь, он до сих пор живет в Педреване. Слоняется, должно быть, как призрак, по старинным огромным залам.

Диана внесла пирог с патокой.

– А я знала Флоренс Лайтфут, – сообщила она, подавая Максу нож. – Мы с ней учились в Школе танцевального мастерства и драматического искусства.

– Флоренс – это жена Руперта? – уточнил Макс, разрезая пирог.

– Да. Они поженились в разгар войны. Мы с ней не были особо близки, так что потеряли друг друга из виду. По правде сказать, я потеряла из виду всех девочек из Школы искусства. Началась война, школу закрыли, и мы разлетелись кто куда. Моя мечта стать актрисой так и осталась мечтой, и все-таки одну звездную роль я сыграла: была Паком в шекспировской комедии «Сон в летнюю ночь».

При воспоминании об этом Диана хихикнула.

– А с Рупертом ты встречалась? – спросил Макс.

– О да. В то время он постоянно мелькал в Лондоне. Вместе с Флоренс. Они были изумительной парой. – погрузилась в воспоминания бабушка.

– Какой он был, Руперт?

– Высоким красавцем, как ты, – улыбнулась Диана. – И немного пугающим, если начистоту. Он плевать хотел на общественное мнение и говорил то, что думал. А людям это не всегда нравилось, сам понимаешь. Но те, кто смотрел на мир его глазами, искренне любили его. Ты не представляешь, как дорого я ценила его внимание. Завоевать его расположение было непросто, но, если он снисходил до тебя, ты возносился на вершину блаженства.

Макс откусил кусок пирога и облизнулся.

– Бесподобно, бабуль. Спасибо большое.

– С чего вдруг ты заинтересовался Дашами? – удивилась она.

– Мама показала нашу родословную, и у меня возникла куча вопросов.

– Понятно. Жаль, я потеряла всякую связь с Флоренс. Если разыщешь какие-нибудь упоминания о ней, дай мне, пожалуйста, знать. Она была такой озорницей…

* * *

Макс, не теряя времени, отправился бы в залив Гулливера, если бы непонятно откуда взявшийся шапочный знакомый не позвонил ему и не предложил работу на мебельной фабрике. Не предел мечтаний, конечно, но Максу требовались деньги, да и располагалась фабрика весьма удачно: в овеянном легендами графстве Уилтшир. Кроме того, Максу хотелось как можно скорее убраться из Лондона. Какие бы вопросы ни роились в его голове, одно он знал точно: в Лондоне ему ответов не отыскать. И потому он снял домик в Уайли, крохотной деревушке, раскинувшей возле автострады А303 – прямой дороги на Корнуолл.

Однако прокатиться по этой дороге до залива Гулливера ему удалось только в июле. Кэролайн, секретарь фабрики, посоветовала ему забронировать номер с панорамным видом на море в роскошном бутик-отеле «Мореходы».

– Мы отрывались там на девичнике, – сообщила Кэролайн. – Ох и налакались же мы на пляже – красотища.

Так как отель находился в заливе Гулливера – а большего от него и не требовалось, – Макс заказал в нем комнату, кинул в рюкзак пару футболок и рванул на выходные в Корнуолл.

Дорога казалась бесконечной, и Макс, подняв крышу автомобиля и нацепив очки-авиаторы, сунул в уши наушники от кассетного плеера и отдался музыке. «Полис» сменили «Дайер Стрейтс», а Макс упорно думал о Руперте Даше. Разум долбил ему, что все это – бред и нелепые фантазии, но сердце увещевало, что он на верном пути.

Проехав Окхамптон, он залюбовался дикой, суровой и невообразимо прекрасной природой Девона. Дороги здесь были узкими и извилистыми, живые изгороди – густыми и разросшимися, как джунгли. Повсюду виднелись кусты зонтичного дягиля, россыпи одуванчиков и цветки смолевки. Под раскидистым высоким небом простирались необозримые поля. Серые зубчатые гряды вывороченных из земли камней, омытых дождями и штормами и обласканных солнечных светом, пестрели розовым вереском. Вскоре Макс въехал в Корнуолл. Заметив дорожный указатель с надписью «Залив Гулливера», он возликовал, словно белые буквы на огромном зеленом знаке сказали ему намного больше, чем обычному путешественнику. Смешно! Макс весело тряхнул головой: он зациклился на идее и теперь гнался за ней, как пес за ускользающим мячиком, везде находя скрытые смыслы.

Залив Гулливера оказался тем, чем и должен был оказаться, – типичным в своем очаровании корнуолльским рыбачьим городком, раскинувшимся в подковообразной бухте с гаванью, голубыми пузатыми лодчонками и белыми домишками, облепившими склоны холмов, выступы скалистых утесов и нежно-зеленые косогоры. Отыскав «Мореходов» на карте, Макс не спеша проехал по улицам мимо древней церковки и местного паба и вырулил на узкую тропинку, скрытую балдахином сочной листвы деревьев-великанов. Где-то здесь располагался Педреван-парк. Незадолго до отъезда Макс написал Обри Дашу, сообщив, что изучает семейную историю и хотел бы осмотреть родовое гнездо, но ответа не получил.

По подъездной дорожке он подкатил к «Мореходам». Припарковал машину напротив дома, классического корнуолльского особняка с серой черепичной крышей, сунул очки-«авиаторы» в карман пиджака и огляделся. Кэролайн сказала чистую правду: вид на море открывался потрясающий. Вынув из багажника рюкзак, Макс поднялся по ступеням и толкнул незапертую парадную дверь. Вошел в холл и застыл перед круглым столиком с объемной хрустальной вазой, украшенной белыми лилиями и розами. Стойка администратора отсутствовала, и вся окружавшая его обстановка напоминала скорее жилой дом, чем отель. Макс растерялся: неужели он ошибся адресом?

– Здравствуйте! – послышалось у него за спиной.

Он обернулся. Навстречу ему шла стройная девушка в бриджах для верховой езды и белой рубашке-поло. Ее светлые волосы были забраны в хвост. Эту девушку он узнал бы из тысячи.

– Робин? – потрясенно воскликнул он.

Робин нахмурилась, припоминая, а вспомнив, оглушительно расхохоталась, подбежала и дружески клюнула его в щеку.

– Макс! Что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь заселиться в отель. Если это, разумеется, отель.

– Разумеется, отель. Ты заказывал комнату?

– Спрашиваешь.

– Тогда добро пожаловать. Отелем заправляют мои родители, я просто помогаю им сегодня из-за нехватки рабочих рук.

Робин направилась к комоду и достала толстенный гроссбух. Открыла, отыскала нужную дату и ткнула пальцем в фамилию из списка.

– Ты – мистер Трент?

– Мимо.

– Ты не мистер и миссис Бридж и точно не леди Элмсуорт. Значит, ты – мистер Шелбурн. Угадала?

– На все сто.

– Позволь мне сопроводить тебя в номер, мистер Шелбурн, – ухмыльнулась Робин, и Макс растаял от ее заразительной улыбки. Улыбки, которая часто снилась ему по ночам. – Я дам тебе другой номер, – таинственно прошептала Робин, – в конечном счете ты не обычный постоялец, а можно сказать, друг семьи.

– Вот уж повезло так повезло, – заметил он, поднимаясь по лестнице вслед за Робин. – Не иначе как счастливый случай.

– Ты же знаешь, случайностей не случается.

– Знаю, но все равно не могу поверить в закономерность нашей встречи.

– Разве я не говорила тебе, что живу в заливе Гулливера?

– Если и говорила, то у меня выветрилось из памяти.

– Но что тебя сюда привело?

– Провожу расследование.

– Ух ты, обожаю расследования. А какое?

– Разматываю одну очень запутанную историю. Может, выпьем и поболтаем?

– С удовольствием. – Робин остановилась в глубине коридора возле обитой белыми панелями дверью и повернула ключ в замке. – Ну вот, располагайся. Самый шикарный номер в твоем распоряжении.

– Шикарный – не то слово, – отозвался Макс.

Он зашел внутрь, положил рюкзак на огромное ложе и завертел головой. Сочные, в пышных цветах обои и такие же занавески радовали глаз. Макс выглянул в окно и зажмурился от восхищения: море.

– А тебе не влетит за подобное самоуправство?

– Не-а, для леди Элмсуорт сойдет и комната на задах дома, – коварно усмехнулась Робин. – Этой привереде, как ни старайся, не угодишь.

– Номер просто сказочный. Ты очень добра, Робин. Спасибо.

– На здоровье. Рада тебя видеть.

Макс уже позабыл, какая Робин красавица.

– Как Даниэль? – поинтересовался он, надеясь, что она погрустнеет и признается, что рассталась с ним.

– Отлично, спасибо. Жду не дождусь, когда расскажу ему о нашей встрече. Он будет прыгать до потолка! Может, как-нибудь вместе поужинаем или сходим выпить в паб?

– Несомненно. Но о моем расследовании Даниэлю – ни слова, хорошо? Оно только для твоих ушей.

Робин кивнула.

– Наверное, поэтому наши дороги и пересеклись вновь. Я должна помочь тебе в этом расследовании, ведь живу в заливе Гулливера всю жизнь и знаю здесь каждую собаку.

– Твоя помощь будет бесценна.

Робин направилась к двери.

– Ну все, отдыхай. Увидимся позже, часиков в шесть, внизу. Идет? Тогда и откроешь мне свои тайны. Учти: я жутко заинтригована.

– В шесть так в шесть, – согласился он.

Робин ушла, закрыв за собой дверь, и Макс уставился в окно. Да о чем эта Вселенная только думает? Если она действительно решила облагодетельствовать его, пусть для начала уберет с его дороги Даниэля!

Макс решил прогуляться – осмотреться на местности и пропитаться деревенской атмосферой. Тем более что погода располагала. Солнце жарило вовсю, и лишь когда оно заходило за тучки, играя с ними в прятки, с моря дул бодрящий ветерок. Прохаживаясь по городку, вмещавшему никак не более тысячи жителей, Макс думал, что со времен Руперта Даша здесь ничего не изменилось. Всё те же старенькие и кривобокие домишки беспорядочно теснились на холмах и смотрели на море все теми же маленькими глазницами-окнами – свидетелями многовековой истории залива Гулливера с его контрабандистами, рыбаками и даже, возможно, кораблекрушениями. «Жаль только, что они немы», – вздохнул про себя Макс.

У церкви, где Даши отслужили панихиду по Руперту, он остановился, кинул взгляд на древние стены и башенки и направился к идиллическому, согретому летним солнцем погосту. В надежде отыскать могилу Руперта он бродил меж надгробий, читая выбитые на граните эпитафии. Макса всегда необъяснимо притягивали кладбища, особенно военные. Внезапно его бросило в дрожь: что, если он подсознательно ищет собственную могилу, могилу, где упокоилось его прошлое «Я»? В мозгу, словно отражения в воде, возникли образы преследовавшего его сна – такие живые, такие реальные, и на миг, краткий и мимолетный миг, он ощутил странное дежавю, словно уже бывал на этом кладбище прежде. Усилием воли он отогнал эту мысль. Он знал, на какие уловки способен вероломный разум. Все это – вздор. Вероятно, залив Гулливера просто-напросто отвечал его потаенной и страстной мечте жить у моря, в такой вот рыбачьей деревушке.

Дверь была отрыта, и Макс зашел в церковный придел. Здесь – Макс мог бы в этом поклясться – время остановилось, и одна из скамеек до сих пор хранила тепло сидевшего на ней когда-то Руперта. Макс усмехнулся: в детстве он тоже, как и Руперт, посещал церковь и, как и Руперт, восседал на скамье вместе со своей семьей. Одинокий в пустующем храме Божием, Макс двинулся по каменным плитам, истертым до вмятин подошвами прихожан, веками топтавших церковный проход. Темные деревянные скамьи казались ему реликтовыми окаменелостями, сводчатый потолок и испещренные пятнами стены текстурой напоминали пергамент. В воздухе, напоенном псалмами, молитвами и священнодействиями, витали благодать и животворная энергия. Макс присел на скамью и глубоко вздохнул. Как хорошо, что вокруг никого нет. Иногда человеку требуется уединение.

Церковь он покинул в тягостных размышлениях. Именно здесь он впервые ощутил присутствие Руперта и впервые осознал, что Руперт – человек из плоти и крови, а не просто имя на ветви семейного древа. И все же Макс не хотел уподоблять себя Руперту. Что, если он забил голову пустопорожними фантазиями и он вовсе не Руперт Даш? Что, если его дежавю и якобы духовное и телесное сродство с троюродным братом деда – полный бред? Нет, пока он не получит весомых доказательств своей правоты, он должен подавлять чувства, как бы сильно они его ни раздирали.

На береговой линии он заглянул в кафе, съел сэндвич, взбодрился чашечкой кофе и затем заглянул в магазины. Погруженный в раздумья, он вышел на городскую площадь и наткнулся на скромный каменный обелиск – памятник Неизвестному солдату. Макс, бывший военный, встал по стойке смирно и минутой молчания почтил память тех, кто сражался и погиб за родину. Горестная это была минута, но даже по прошествии ее Макс не отправился своей дорогой: обелиск возымел над ним удивительнейшую власть. На стеле, воздвигнутой в честь героев Первой и Второй мировых войн, не были высечены имена, в противном случае Макс, несомненно, отыскал бы среди них имя Руперта Даша, но и сам монумент, и развевавшийся перед ним флаг Англии – белое полотнище с красным крестом Святого Георгия – отозвались в его сердце щемящей горечью и еще теснее привязали его к троюродному брату деда.

Макс вернулся в отель, чтобы помыться и переодеться. Подошло время чаепития, и дремавший отель превратился в улей растревоженных пчел. Высунувшись из окна спальни, Макс увидел террасу и сидящих за столиками людей, с аппетитом уплетающих пшеничные булочки с корнуолльскими топлеными сливками и вареньем. Рядом с террасой пролегала усыпанная гравием дорожка, ведущая к морю. Макс, очарованный игрой света и тени на водной глади, задержался у окна. Его захлестнуло необоримое желание сбежать по дорожке вниз и поплескаться в море. Возможно, Робин составит ему компанию? Предвкушая встречу с ней, он расстегнул рубашку и зашел в душ.

Глава четырнадцатая

В шесть вечера, натянув джинсы и голубую рубашку, Макс сбежал по лестнице. В холле дорогу ему преградила женщина в джинсовом комбинезоне, белой футболке и кроссовках «грин флеш», убиравшая пожухлые листья с цветочных композиций на стенах. На голове ее курчавилась копна темно-русых волос, обрамленная свернутой в жгут вокруг лба шелковой повязкой. Макс принял ее за садовницу и ошибся.

– Вы, должно быть, Макс Шелбурн. – Женщина расплылась в улыбке и протянула ему руку. Макс пожал ее. – А я Эдвина, мама Робин. Рада познакомиться. Робин только о вас и говорит. – Эдвина оглянулась и заговорщически прошептала: – Хорошо, что она поселила вас в лучшем номере. Вы все-таки друг семьи.

– Это просто необычайное совпадение, – смутился Макс.

Эдвина махнула рукой, словно отгоняя комара.

– Чушь. Случайностей не бывает. Робин ждет вас в гостиной. Пойдемте, я провожу вас.

Эдвина быстро зашагала по коридору.

– У вас замечательный отель, – признался Макс.

– Когда-то этот особняк принадлежал одному родственному клану.

– Могу себе представить. Здесь так уютно, по-семейному.

– В этом-то и изюминка, – рассмеялась Эдвина. – Хочу, чтобы мои гости чувствовали себя как дома. Хотите – общайтесь с другими постояльцами, не хотите – замкнитесь в одиночестве, никто вас не потревожит.

– Идеально.

Эдвина впустила его в большую квадратную комнату, походившую скорее на домашнюю гостиную, чем на отельный салон. Возле ломберного столика, наблюдая за квартетом престарелых леди, игравших в бридж, переминалась с ноги на ногу Робин в пляжных шлепанцах и белом платьице с нарисованными клубничинами. Заметив вошедших, она широко улыбнулась и поспешила к ним. У Макса сладко запело сердце: в последний раз он слышал его пение очень давно, три года назад, когда встретил Элизабет.

– Хорошо провел время?

– Ага, прогулялся по городу.

– Своеобразный городок, не правда ли?

– Да, безумно милый, – согласился Макс, не в силах оторваться от лица Робин: свежего румянца ее щек, ярко горящих глаз и насмешливо изогнутых нежных губ.

– Ну, развлекайтесь, а я пошла, – сказала Эдвина. – Если что-нибудь понадобится, обращайтесь. Пару недель назад один из наших гостей попросил подушку-обнимашку для тела. Слышали о такой? Вот и я не слышала и все же каким-то чудом ее откопала. Что делать: желание клиента – закон.

– У тебя феноменальная мама, – заявил Макс, провожая взглядом Эдвину.

– Это еще что. Видел бы ты, как она очищает комнаты дымом шалфея или ворожит на картах таро. Правда, с гостями мы ведем себя осторожно, а то некоторые пугаются чуть не до обмороков. Я всегда прошу маму сдерживать свои ведьминские порывы.

– Ну, со мной сдерживаться не надо.

– Знаю. Я ей так и сказала. Пойдем на воздух. Что будешь пить?

– «Негрони», – усмехнулся Макс, уверенный, что в такой глуши, как залив Гулливера, о подобных коктейлях не слышали.

– Отлично, – ничуть не смутившись, кивнула Робин, – а я закажу «Маргариту». Устроимся на террасе. Там благодать.

Терраса была полна народу: гости пили, курили и жевали орешки, подаваемые в стеклянных вазочках. Выбрав находившийся в отдалении столик, Робин и Макс утонули в мягких креслах и заказали подошедшему официанту напитки. Порыв ветра донес до Макса аромат пачулей и амбры. Этими же духами Робин пользовалась в Южной Африке.

– Отсюда открывается самый впечатляющий вид на залив Гулливера, – пояснила Робин, и они надолго замолчали, созерцая убаюкивающую красоту моря, блистающего в лучах вечернего солнца.

– А внизу у вас пляж, – заметил Макс.

– На самом деле это общественный пляж, но к нему ведет только тропинка от нашего отеля, так что если ты не наш гость, то до пляжа не доберешься. Хотя некоторые сорвиголовы порой ухитряются. Ночью мама зажигает на тропинке фонари, и гости спускаются к пляжу, чтобы полюбоваться звездами. Романтика. От молодоженов у нас отбоя нет.

– И от девиц, устраивающих девичники, – хмыкнул Макс, припомнив Кэролайн, секретаря фабрики.

– О, эти слетаются к нам как мухи на мед, – рассмеялась Робин. – Напиваются на пляже и лезут в воду посреди ночи. Идиоты.

– Я тоже не прочь искупаться в море посреди ночи.

– Жутко холодно, – поежилась Робин.

– Жутко весело, – многозначительно посмотрел на нее Макс.

– А ты не так прост, как кажешься, – вновь засмеялась Робин и кокетливо улыбнулась. Как и тогда, в Южной Африке.

– Что с твоей книжкой? – спросил Макс.

– Продвигается. Медленно, но верно. Леди Каслмейн – необыкновенная женщина, я растягиваю удовольствие, собирая о ней информацию. Ну да мы здесь не за тем, чтобы толковать о моей книге. Выкладывай, что ты расследуешь!

Официант поставил перед ними заказанные коктейли.

– Твое здоровье! – провозгласила Робин, поднимая бокал.

– За нашу неслучайно случайную встречу!

– Отличный тост, – обрадовалась Робин и пригубила напиток. – У, наслаждение. Малькольм готовит сногсшибательную «Маргариту».

Макс отпил «Негрони» и чуть не поперхнулся от изумления.

– Черт, да такого коктейля не смешивают даже «У Дьюка»!

– Понятия не имею, кто такой Дьюк, – пожала плечами Робин, – но восприму это как комплимент.

– «У Дьюка» – крышесносный паб в Лондоне. Ну да кому нужен этот Лондон?!

– Ладно, не мути воду. Я сгораю от любопытства. Что привело тебя в залив Гулливера?

– Хорошо… – Макс поставил бокал на столешницу. – Ты единственный человек, с которым я могу поделиться.

Макс наклонился и уперся локтями в колени. Робин ободряюще улыбнулась.

– Так и чуяла, что здесь пахнет чем-то необычным.

– Необычным до безумия. Я боюсь открыться даже тебе, хотя ты придерживаешься широких взглядов, особенно когда речь заходит о духовных явлениях. Короче, я исследую прошлую жизнь.

Глаза Робин засияли.

– Свою прошлую жизнь? Вот это да! Хочу услышать все, от начала до конца. Как ты выяснил, что жил раньше? Подвергся регрессивному гипнозу?

– Нет, мне стал сниться один и тот же сон…

Макс рассказал Робин все: и про сны, и про встречу с Ольгой Грут, и про семейное дерево, и про то, что Руперт Даш жил в заливе Гулливера.

Робин слушала его с неподдельным интересом, а в позабытой ею «Маргарите» таял лед и засыхал кусочек лайма. Она сосредоточенно молчала, и воодушевленный ее молчанием Макс растекался мыслью по древу, не упуская ни единой подробности. Давно у него не было столь благодарного слушателя. Элизабет вечно обрывала его на полуслове или переводила разговор на себя. Но Робин история увлекла. Она не сводила с Макса восторженных глаз, а когда он закончил, тряхнула головой и восхищенно ахнула: «Невероятно!»

– И я про то же, – вздохнул Макс и поднял бокал. – Не знаю, боюсь, я принимаю желаемое за действительное. Легко как-то все складывается, не находишь? Разве может первое имя, найденное мной в родословной отца, принадлежать человеку, которым я, вероятнее всего, был в прошлой жизни? Почему я не переродился в какого-нибудь родственника по материнской линии или в совершенно постороннего человека? Что, если это не воспоминания о прошлой жизни, а всего лишь обычный сон?

Робин досадливо нахмурилась, словно он сморозил глупость.

– Макс, это же потрясающе. Разумеется, ты – Руперт Даш, иначе с чего вдруг ветер наполнил твои паруса и помчал твой корабль прямиком к Ольге Грут, к твоей матери за родословной, к твоему деду за информацией и, наконец, сюда, в залив Гулливера? Как думаешь, с чего вдруг мы встретились в Южной Африке? Поверь мне: на все есть причины. В любой момент ты мог сам поднять якорь и отправиться на поиски, но ты этого не сделал. Ты предпочел, чтобы тебя вели.

– В таком случае мои проводники взялись за меня всерьез.

– Именно, они хотят, чтобы ты нашел ответ на вопрос.

– Во имя чего?

– Во имя твоего развития. Развитие – часть плана. Плана твоей жизни, Макс. Твою жизнь распланировали задолго до того, как ты коснулся земной тверди. До того как переродился, ты, грубо говоря, уже существовал в виде некоего схематического наброска, черновика. К сожалению, появляясь на свет, мы часто не следуем заложенному в нас плану, забываем про него, ошарашенные и сбитые с толку материальными благами этого мира. Происходит осечка, и Божественный замысел летит в тартарары. Но, мне кажется, ты сумел вывернуть на нужную дорогу.

– Надеюсь, ты права, Робин, и я не витаю в облаках.

– Гляжу, твоя бывшая девушка все-таки тебя подпортила, – сочувственно улыбнулась Робин.

– Элизабет?

– Она заставила тебя сомневаться. Возможно, однако, что все так и задумывалось и ты не зря потратил три года жизни на Элизабет. Вероятно, из-за нее ты и начал искать доказательства, которые укрепили бы твою веру. Элизабет научила тебя не принимать все за чистую монету, особенно слова всяких там стерв. Почему нет?

– Да, я ищу доказательства своей веры, но что мне с ними делать, когда я их найду?

– На твоем месте я, не откладывая в долгий ящик, подверглась бы регрессивному гипнозу. Это техника, помогающая вспомнить прошлые жизни.

– Слава богу, нас никто не слышит, – хихикнул Макс, обегая глазами террасу, – иначе приняли бы за сумасшедших.

– А вот и нет. – Робин потянулась за бокалом. – Ты удивишься, но многие нас поддержали бы. Тебе промыли мозги, и теперь ты думаешь, что мир полон одних Элизабет. Но ты ошибаешься. Я, например, – ведьма, и моя мама – тоже ведьма. Нет, мы не архаические колдуньи с котами и бурлящими чанами, мы – медиумы, ловцы ауры. Мы различаем тончайшие вибрации души, недоступные слуху большинства человечества. И вот что я тебе скажу: я постоянно встречаю людей, склонных к мистике, тянущихся к познанию неведомого. Люди хотят верить, что после смерти они продолжат жить в той или иной форме. Им претят воззрения, согласно которым после смерти они вечность будут гнить под землей. Часто на поиски истины их толкает потеря любимых. Невыносимо думать, что ты никогда не воссоединишься с теми, кого любил, правда? Мы с тобой понимаем, что наше теперешнее существование – лишь краткий отрезок пути и что, когда прекратим земные скитания, полностью выполнив возложенную на нас миссию, возвратимся домой, в небесную сферу, и встретимся с теми, кого знали не только в этой, но и во всех наших прошлых жизнях. Что же касается регрессивного гипноза, то он помогает людям, страдающим от травматических переживаний прошлых воплощений, а также искателям наподобие тебя, которые хотят разузнать, кем они были ранее.

– И все кончится тем, что я окажусь Генрихом Восьмым.

– Снова слышу голос Элизабет. – Робин одним глотком осушила бокал. – Я никогда не видела ее, но, мне кажется, знаю ее «от» и «до». Нет, ты не окажешься Генрихом Восьмым, хотя непременно отыщется человек, являющийся его воплощением. После пыток и мук, которые Генрих причинил несчастным людям, его душа переселялась не раз и не два, учась доброте и милосердию. Вероятно, она перерождается до сих пор. Что же до регрессивного гипноза, то он вернет тебя в сон, отправит в прошлое. Уверена: твои небесные проводники хотели бы, чтобы ты увидел все своими глазами. Кстати, у меня есть подходящий для этого человек.

– Ты подвергалась гипнозу?

– Да, я его проходила.

– И кем ты оказалась?

– Бедной домохозяйкой из Йоркшира, жившей в начале восемнадцатого столетия вместе с мужем-фермером, а еще грустной богатой донной из Испании девятнадцатого века, замужем за бессердечным распутником. Самое интересное – что в обеих реинкарнациях я не разлучалась с папой. В Йоркшире он был моим мужем, в Испании – братом. Видишь, мы перерождаемся вместе с одними и теми же людьми. Наши души общаются в течение нескольких веков, становясь ближе друг другу. Мы также меняем нашу гендерную принадлежность. Ты ведь в курсе, что гендер – понятие, имеющее хождение только в физическом мире? В детстве мне часто снился сон: я мальчик и охочусь на бизонов в Америке. Я не уверена, что перерождаются все люди без исключения. Но мне кажется, многие выбирают именно этот путь, потому что жизнь – лучший учитель. А мы так страстно ищем знаний, что готовы перевоплощаться вновь и вновь.

– И тебя никогда не одолевали сомнения, что прошлые жизни – миф?

– Никогда. В противном случае наша жизнь показалась бы мне ужасно печальной: встречаться с людьми в первый и последний раз так безотрадно. Нет, мы притягиваем к себе людей именно потому, что знаем их и общались с ними прежде. – Робин с нежностью взглянула на Макса. – Думаю, у нас с тобой была очень занимательная жизнь, Макс. Не знаю, кем мы приходились друг другу, да оно и неважно. Главное – что в первую нашу встречу я поняла, что знаю тебя.

Макс прикончил «Негрони».

– В таком случае рад снова видеть тебя, Робин.

Она засмеялась.

– Может, еще по одной?

– Само собой!

– Заметано!

Официант принес им по второму коктейлю, и Робин рассказала Максу про Педреван-парк.

– С Дашами я незнакома, а вот мимо их особняка проезжаю постоянно.

– Я написал Обри, младшему брату Руперта, представился дальним родственником, который занимается семейной историей и особо интересуется Рупертом, но Обри мне не ответил.

– А почему бы тебе не нагрянуть к нему без приглашения, а? – плутовато взглянула на него Робин.

– Возможно, после третьего «Негрони» я так и поступил бы, а поутру корил бы себя за безрассудство, – усмехнулся Макс и подумал, не предложить ли Робин искупаться в ночи. – Есть много причин, по которым он не желает беседовать со мной, и еще больше – по которым я не желаю нарушать его покой. Руперт погиб на войне. Его семья была убита горем. Наверняка Обри не хочет воскрешать в памяти эти жуткие воспоминания.

– Да, ты, разумеется, прав. Это во мне говорит «Маргарита».

– Как полагаешь, когда твой гипнотерапевт сможет меня принять?

– Она живет в Бате. Я дам тебе ее телефон. Скажешь, что ты мой друг, и она отыщет для тебя свободное окошко. У нее безумный график, сеансы расписаны на месяцы вперед. Ты ведь приехал на два дня?

– Да. В воскресенье уезжаю.

– Отлично. Завтра покажу тебе окрестности. Даниэль помогает матери с переездом, так что обойдемся пока без него. Умеешь держаться в седле?

– Я в нем вырос!

– Тогда одолжу тебе сапоги и шляпу, а завтра вечером мы втроем поужинаем в местном пабе. Готовят там изумительно.

– У меня уже слюнки текут, – соврал Макс. На самом деле он предпочел бы поужинать наедине с Робин.

– В сам Педреван-парк нас не пустят, но мимо особняка пролегает верховая тропа, и можно полюбоваться на дом, укрывшись за деревьями. Он просто сказочный.

Той ночью, лежа в постели, Макс грезил о Робин. Он приметил Робин еще в Южной Африке, но, глубоко переживая из-за Элизабет, не догадался выказать ей интерес. Тогда ему было не до женщин. Теперь же он оправился от удара и не на шутку увлекся новой знакомой. Робин очаровала его. Красивая, интеллигентная, умная, желанная. Не девушка – мечта! Идеал во всех отношениях. Пожелав ей спокойной ночи, он поцеловал ее в щеку и до сих пор чувствовал на коже запах ее духов. Он с удовольствием затащил бы ее в постель, но понимал, что это неосуществимо. Робин была для него запретным плодом, охраняемым Даниэлем. И, как ни старался, он не мог до нее дотянуться. Макс огорченно вздохнул. От «Негрони» он немного потерял голову и опрометчиво предложил Робин искупаться при луне. Решив, что он шутит, Робин расхохоталась. Но он не шутил. Если бы она согласилась, он поцеловал бы ее прямо в море.

Проснулся Макс спозаранку. Робин наполнила его неуемной энергией. Он был взвинчен, исступлен и беспокоен. При мысли о Робин его начинало трясти от возбуждения. Луч бледного солнца растекся блеклой кляксой по горизонту, и сонное, рябившее от мелких барашков море соблазнительно блеснуло. «Поплескаться, что ли» – подумал Макс. Жаль, спокойное море лишало его возможности взять доску и оседлать морскую волну. В подростковом возрасте он увлекся серфингом и избороздил все побережье северного Девона. Он ловко держал равновесие и достиг в серфинге таких же вершин мастерства, как и в лыжном спорте. Заменив доску банным полотенцем, Макс переоделся в плавки, накинул халат и в таком виде спустился по тропинке к пляжу. Солнце еще не взошло, и с моря дул холодный, пробиравший до костей ветер. Сбросив полотенце и халат на песок, Макс ринулся в воду, задохнулся на миг, когда она ледяными иголками впилась в его ноги, и с головой погрузился в нее. Вынырнул глотнуть воздуха и испустил торжествующий крик. Какое счастье, что он приехал в залив Гулливера. Какое счастье, что он повстречал Робин.

После завтрака Эдвина принесла ему ботинки для верховой езды и шляпу и проводила до конюшен, где две сотрудницы умело взнуздывали лошадей.

– Сама я на лошадях не езжу, – призналась Эдвина. – Боюсь их. Но мой муж Гриффин и Робин без ума от этих животных. Гриф обычно возит гостей по холмам и устраивает там пикники. Гости в бурном восторге. В следующий раз приезжайте на подольше. Сложно проникнуться Корнуоллом за два дня.

– Да, ни с Корнуоллом, ни с вами не хочется расставаться. В следующий раз приеду на неделю. А где Гриффин?

– Катает гостей на лодке. Познакомитесь с ним позже. А вот и Робин…

Макс оглянулся и увидел спешившую к ним Робин: с широкой улыбкой, волосами, забранными в длинную косу, в элегантных обтягивающих бриджах, кожаных сапогах и шляпе.

– С добрым утром, Макс! – задорно вскричала она.

«Робин никогда не унывает, от нее всегда исходит радость», – с нежностью подумал он и приободрился. Настроение его улучшилось.

– Привет, Робин!

– День сегодня – на загляденье. Мы отлично повеселимся.

Макс легко взлетел на коня. Тот фыркнул и тряхнул головой. Эдвина попятилась. Робин вдела ногу в стремя и одним движением поднялась в седло.

– Даниэль приносит извинения, что не может к нам присоединиться. Щелчок пальцами его матушки – и он потерян для общества.

Макс, который и не ожидал появления Даниэля, был приятно удивлен этим известием и вознес Небесам беззвучную хвалу. Даниэль совершенно не вписывался в картину его прогулки с Робин. Макс мечтал полностью завладеть вниманием девушки, насладиться общением с ней, откровенно поговорить. Незваный страж Даниэль разрушил бы воображаемую им идиллию одним только своим присутствием.

– К обеду вернемся, – пообещала Робин матери и сжала бока лошади.

– Отлично. Макс может пообедать с нами на кухне. Ну, не скучайте там!

И Эдвина махнула им на прощание рукой.

По узкой стежке они поднялись на холмы, откуда виднелось море и раскинувшиеся внизу поля. Солнце забежало за тучу, и солнечные зайчики на лугах сменились темными лужицами мрака. Подул ветер, разнеся по равнинам аромат диких трав, прятавшихся среди посевов, и нива склонилась к земле. От великолепия окружающего пейзажа у Макса потеплело в груди. Он расправил плечи, будто сбросил с них груз повседневных забот, и глубоко вздохнул, смакуя красоту и изумительное совершенство природы.

– Живописное зрелище, нет слов… – прошептал он.

Робин подставила лицо ветру и зажмурилась.

– Хорошо здесь, правда? На этих холмах я забываю о горестях и печалях.

– Мне кажется, тебе не о чем горевать и печалиться.

Робин засмеялась.

– У каждого есть печали и горести, Макс. Человек и горести – две стороны одной медали. Печалятся даже те, у кого, по нашему мнению, все есть для счастья: деньги, успех, здоровье, друзья. Возможно, их горести для нас с тобой – пустой звук, но эти люди тоже страдают. Страдают по-настоящему. Человеческая жизнь – сплошная проблема, и каждый из нас решает ее по-своему. Ладно, поехали, глянем на Педреван.

– О многомудрая душа! – поддразнил ее Макс.

– Нет уж, зови меня «о многомудрая сова», – не полезла за словом в карман Робин и шаловливо ухмыльнулась.

Проехав через луга, они выбрались на проселочную дорогу. На лугах, среди смолевки и лютиков, паслись овцы, в полях, сгибаясь волнами под дуновением ветра, колосился ячмень. Перед межевыми столбами с забором и высокой буковой изгородью Робин придержала коня.

– Здесь начинается Педреван, – сообщила она. – Если двинемся вдоль изгороди, наверняка отыщем просвет между деревьями и поглазеем на особняк.

Макс с трудом сдержал нахлынувшее на него радостное возбуждение. В отличие от Робин, мгновенно поверившей, что в прошлой жизни он был Рупертом Дашем, Макс мучился сомнениями. Он не полагался безоглядно на интуицию, хотел все досконально исследовать. Однако особняк манил его. Он всегда питал слабость к старинным домам, да и дедушка описал ему Педреван-парк как нечто выдающееся.

Кони рысили по тропинке, пока деревья в ограде не расступились настолько, что Макс и Робин смогли заглянуть внутрь. Макс приметил угол дома из корнуолльского камня, выбеленного непогодой до нежного сизовато-серого цвета, высокие стройные печные трубы и замысловатые коньки на крыше. Бесподобный особняк. Изумительный образчик елизаветинского стиля. «Интересно, дома ли Обри?» – подумал Макс. Его так и подмывало подскакать к крыльцу и забарабанить в дверь. Но он умерил свой пыл. Он понимал, как глупо являться нежданно-негаданно. Никто не любит, чтобы к нему в дом бесцеремонно вламывались незнакомцы, особенно в выходной день.

– Чудесный дом, как по-твоему? – спросила Робин.

– Невероятно, что он до сих пор находится в частном владении. Сколько подобных особняков превратили в государственные заповедники или отели.

– Похоже, Даши купаются в деньгах.

– Не знаю. Дедушка на этот счет не распространялся. Он только сказал, что Уильям Даш, отец Руперта и Обри, был настоящим богачом.

– Думаю, после того как ты продвинешься в расследовании, тебе следует еще разок написать Обри. Найдя неопровержимые доказательства своей связи с Рупертом, ты наверняка возбудишь в нем интерес.

– Ой, да он решит, что я брежу, и высмеет меня, как высмеивала Элизабет.

– Ну, попытка не пытка. Я бы с удовольствием побывала в этом доме. Наверняка там обалденно.

К обеду они вернулись в «Мореходы». Завершивший морской вояж Гриффин, высокий и стройный, с лохматой шевелюрой седых волос, щетиной на подбородке и кроткими, как у дочери, серыми глазами, крепко пожал руку Максу и ухмыльнулся.

– Неплохо провели утро? – спросил он, когда все уселись за круглый кухонный стол в хозяйской половине отеля.

– Я показала Максу Педреван, – ответила Робин. – Мы посмотрели на особняк через дырку в заборе.

– Мой отец – дальний родственник Дашей, – объяснил Макс.

Гриффин приподнял брови.

– Педреван-парк – незабываемое место, – сказал он.

– Как и ваш отель, – добавил Макс, и Эдвина признательно ему улыбнулась.

– Наш отель тоже был частным особняком, когда мы приобрели его в шестидесятых. Знаете, что подтолкнуло меня к покупке?

– Никогда не угадаете! – вклинилась Эдвина.

Макс покачал головой.

– Секретный подземный ход! Он ведет из чулана к гроту на морском берегу. Когда-то его использовали контрабандисты. Как только я увидел его, сразу решил, что особняк должен принадлежать мне. – Гриффин кривовато усмехнулся. – Много вы знаете домов с тайными тоннелями, а?

– Немного, – заинтересованно кивнул Макс. – Я бы тоже не отказался на него посмотреть.

– Ну так и посмотрите. Вот пообедаем, и Робин вас отведет. Прилив еще нескоро. Я показал бы его вам самолично, да в два часа у меня встреча.

– Когда у нас селятся молодожены, я зажигаю в пещере свечи, – сказала Эдвина. – Создаю романтическую атмосферу. В этой пещере особая аура. Понимаете, грот состоит из природных минералов и горного хрусталя, и, когда на стены падает свет, пещера полыхает волшебными красками.

К удивлению Макса, Гриффин не закатил глаза, а довольно кивнул.

– Да, – крякнул он, – пещера действительно очень необычная.

– Мы даже венчали в ней язычников, помнишь, Гриф?

– Да кого мы там только не венчали и не венчаем. Вот только в рекламном буклете об этом не пишем, а то повадятся к пещере всякие оккультные мистики из окрестных городов – как потом от них избавляться. Пляж теперь общий, посещают все кому вздумается, но… – Гриф по-мальчишески улыбнулся. – Но мы предпочитаем это не афишировать и придерживать пляж для себя.

После обеда Робин и Макс спустились в подвал, к чуланам и винному погребку. В полу у дальней стены, рядом с аккуратно сложенной поленницей дров, виднелся деревянный люк наподобие тех, что до сих пор встречаются в старых пабах. Робин наклонилась, чтобы поднять крышку, но Макс, вежливо отодвинув ее, открыл люк сам и, заглянув в чрево, похожее на зев прожорливой глотки, с трудом различил контуры ведущей во тьму лестницы. Робин, сняв со стены факел, зажгла его и осветила мрачное нутро.

– Идешь? – спросила она.

– Только после тебя, – ответил Макс, отвесив ей легкий поклон.

– Ого, какой джентльмен! – расхохоталась Робин.

– Странно, что ты не пишешь книгу про этот особняк.

– А ты прав. Как-то в голову не приходило. Но раз уж ты об этом упомянул, может, и воспользуюсь твоей идеей.

Робин осторожно шла по ступеням. Макс не отставал. Проход был достаточно свободным для Робин, но высоченному Максу приходилось сутулиться и втягивать голову в плечи. Корявые ступени выдолбленной в земле лестницы перемежались ровными плитами и вели все ниже и ниже. Явственно пахло сыростью и плесенью.

– Мы почти у цели, – приободрила его Робин. – Прикольно тут, да?

– Незабываемо! – в порыве чувств воскликнул Макс. – Я словно попал в роман Дафны дю Морье.

– Обожаю ее. Впрочем, чего еще можно ожидать от корнуолльской девушки, верно? Ну, вот мы и пришли.

Лестница кончилась, и они оказались в пещере. Повеяло морским бризом. Макс расправил грудь, с наслаждением вдохнул свежий воздух, спрыгнул на песок и в немом восхищении обвел глазами стены. Эдвина и Гриффин сказали правду: в гроте действительно чувствовалась особая аура. Испещренные прожилками каменные стены перемигивались разноцветными огоньками, словно кто-то взял и выплеснул сверху ведерко с красками. По углам прятались укромные ниши и расщелины, из полутьмы выступали острые кряжи и гладкие валуны. В лужицах воды, карауля прилив, который отнес бы их обратно в море, хоронились морские ежи и креветки.

– Фантастика, – выдохнул Макс.

– Ага, – подхватила Робин и мечтательно улыбнулась. – Здесь так романтично. Если мы с Даниэлем когда-нибудь поженимся, то именно тут.

Волна бешеной ревности чуть не сбила Макса с ног, на мгновение ослепив его. Но какое право он имел злиться? Он видел Робин второй раз в жизни! Он погладил ладонью влажную стену.

– Вы собираетесь пожениться? – прохрипел он, обмирая от ужаса.

– Надеюсь. Впрочем, не все мужчины готовы брать на себя обязательства. По-моему, Даниэль из их числа. Его надо постепенно подводить к этой мысли.

– А как давно вы вместе?

– Два года.

– Полагаю, он тоже местный?

– Да. Вначале мы просто дружили, а затем начали встречаться. – Робин зарделась и исподлобья посмотрела на Макса. – Долгое время я сходила по нему с ума, а он меня не замечал. Можно сказать, я сама ему навязалась.

Макс оторопел.

– Поверить не могу, что кто-то может тебя не замечать!

Робин смущенно хихикнула.

– Давай считать, что я расцвела довольно поздно.

Макс едва не выложил ей все, что о ней думает, но вовремя спохватился. Незачем портить такой приятный день. Робин по уши влюблена в Даниэля, и несколько комплиментов от Макса не растопят ее сердце и ничего не изменят.

– Посмотрим, что Даниэль запоет, когда он тебя потеряет. – И Макс усмехнулся в тайной надежде.

– О, Даниэль меня не потеряет, – разуверила его Робин. – Я у него на крючке.

К отелю они возвращались по пляжу. Взрослые постояльцы принимали солнечные ванны, возлежа на шезлонгах или расстеленных на песке полотенцах, детишки же с сачками наперевес рыскали между скал, гоняясь за мелкой рыбешкой. В другое время Макс умилился бы столь типичной для Англии сцене, но сейчас дух его был сломлен. И, шагая бок о бок со взволнованной и очаровательной Робин, он морщился, досадуя на все портившего ему Даниэля: если бы не он, Макс непременно поцеловал бы Робин в волшебном гроте.

Вечером они втроем поужинали в местном пабе. Даниэль, душа компании, все время шутил. Похоже, его ничуть не беспокоило, что его девушка все свободное время тратит на Макса, совершает с ним конные прогулки по холмам и исследует пещеры. Впрочем, Робин не сводила с Даниэля глаз, и со стороны эти двое казались идеальной парой. Они на лету ловили мысли друг друга, таскали друг у друга еду с тарелок и отпивали друг у друга напитки. Возможно, они вели себя точно так же и в Южной Африке, но тогда Макс этого не замечал. Он обратил внимание на это только сейчас, потому что страстно желал подобных отношений и нашел девушку мечты, но не мог заполучить ее.

После ужина Макс забрался в машину и долго смотрел вслед Робин и Даниэлю, рука в руке удалявшимся по улице. Внутри него все кипело от возмущения. Он ничего не мог поделать с собой, хотя понимал, что неправ. Робин ни разу не поощрила его, не намекнула, что заинтересована им. Она постоянно говорила о Даниэле, а если и флиртовала, то совсем по-ребячески. Возможно, она кокетничала с ним бессознательно, чисто по-женски, как делала бы это с любым другим мужчиной. Однако Макса невообразимо тянуло к ней. Хорошо, что завтра он тронется в обратный путь и уедет в Уилтшир. Оставаться здесь дольше невыносимо. Того и гляди, он ударится в меланхолию или сглупит после пары «Негрони».

На следующее утро не успел он забросить в багажник рюкзак, как на дорожку на велосипеде вкатила Робин. Она приветственно махнула ему, затормозила и прислонила велосипед к стене.

– Как здорово, что я тебя застала! – обрадовалась она. – Боялась, что уже уехал.

– Спасибо, что нянчилась со мною все выходные. Дни пролетели как сладкий сон. И с Даниэлем я был рад свидеться, – добавил он сквозь зубы.

– Дэн тоже в восторге. Обязательно наведайся к нам еще разок.

– Наведаюсь.

– И сообщи, как на тебя подействовал регрессивный гипноз. – Робин протянула ему конверт. – Здесь номер Дафны и наш телефон. Так что звони мне. Надеюсь, все пройдет на ура.

Робин прижалась к нему. Макс обнял ее и, помедлив мгновение, поцеловал в щеку. Ноздри его защекотал аромат пачули. Робин отстранилась, и Макс неохотно разжал объятия.

– Я дам тебе знать.

– Надеюсь, ты действительно окажешься воплощением Руперта Даша, и тогда у тебя появится повод снова нас навестить. – Робин засмеялась. – А вообще приезжай, как только захочешь, в любое время!

На крыльцо проводить Макса вышла Эдвина. Так они и стояли вдвоем, мать и дочь, и махали ему на прощание, пока он разворачивался и выезжал за ворота. Пытаясь запечатлеть Робин в памяти, Макс до боли в глазах таращился в зеркало заднего вида на ее футболку и шорты, на струившиеся по плечам волосы. Жаль, что он ее не сфотографировал.

Глава пятнадцатая

Макс завел дневник наблюдений. Исследования прошлой жизни затянули его, и он боялся упустить что-нибудь важное: замечательное совпадение или нелепую случайность. Он предчувствовал, что со временем его дневник превратится в увлекательнейшее чтиво.

Из Уилтшира он, следуя наставлениям Робин, позвонил Дафне, гипнотерапевту. Та участливо выслушала его и, как и предсказывала Робин, записала вне очереди. Правда, найти свободное окошко оказалось все равно непросто, и Дафна пригласила Макса на сеанс только в октябре, то есть через три месяца. А до тех пор он погрузился в работу. В офисе сложился идеальный коллектив, и, хотя Макс не собирался долго в нем задерживаться, ему нравилось жить на природе и заниматься делом. В выходные он летал на сверхлегком самолете, играл в теннис с друзьями или ездил домой, к родителям. Мысли о Робин не покидали его. Если бы не Даниэль, он давно бы ей позвонил.

В сентябре он понял, что настала пора забрать вещи из Баттерси, и набрал номер Элизабет. Услышав его голос, Элизабет с минуту молчала, словно не находя слов, затем, нечленораздельно буркнув «привет», отрывисто бросила:

– Знаешь, разрыв с тобой – лучшее, что случилось в моей жизни. Я влюбилась в потрясающего человека.

– Отлично, – сказал Макс. – Рад за тебя.

– Да, все, что ни делается, – к лучшему. Мне, конечно, пришлось нелегко, но, останься я с тобой, никогда не встретила бы Перегрина. Он работает в Сити и гребет деньги лопатой. Мамуля с папулей от него просто в восторге.

– Замечательно.

– А ты как? Познакомился с кем-нибудь?

– Нет, – отрезал Макс. С их расставания прошло всего-навсего полгода.

Элизабет вздохнула.

– Ну, уверена, у тебя все впереди, Макс. – Голос ее изменился: пропала колкая язвительность, появилось высокомерие. – Хотя, полагаю, в Уилтшире с молодыми девушками особо не разбежишься, верно? Захолустье, что с него взять.

Элизабет рассмеялась, но как-то безрадостно. Макс вздернул бровь: он не упоминал при Элизабет, что перебрался в Уилтшир.

– А мне нравится, – сказал он. – Я здесь по-настоящему счастлив. Тружусь день и ночь и…

– Ах, да, ты же у нас теперь мастеровой, слышала, слышала. Зря ты бросил работу в Сити. Будешь еще волосы на голове рвать.

– Элизабет, мне надо заскочить к тебе за вещами. Когда я могу это сделать?

– Разумеется, а иначе зачем бы ты мне позвонил? Не затем же, чтобы справиться, как я поживаю. В выходные мы с Перегрином летим на Капри, так что загляни в следующую субботу, часов этак в пять.

– Супер. Благодарю! – Повисло тягостное молчание, и Макс с усилием выдавил из себя: – Элизабет, извини, но я должен забрать кольцо.

– Ах, это, – рассмеялась Элизабет. – Само собой. Оно в коробочке. По сравнению с тем кольцом, что мне купил Перегрин, твое – просто мелочь. Щедрость Перегрина не знает границ. Это, конечно, неважно, главное – чувства, но, повторюсь, его кольцо изумительно.

– Хорошо вам повеселиться на Капри, – буркнул Макс. Разговор начинал действовать ему на нервы.

– О, насчет этого не беспокойся. С Перегрином не соскучишься.

Макс повесил трубку и болезненно скривился. Элизабет опять лишила его душевного покоя. Вогнала в беспросветное уныние! Словно вампир, присосавшийся через телефонный провод, она выпила его бодрость. Надо прогуляться, иначе у него сорвет крышу. Чем скорее он заберет вещи у Элизабет и покончит с этими отношениями, тем лучше.

К счастью, когда две недели спустя он наведался к Элизабет, дверь ему открыла молоденькая девушка-уборщица. Сама Элизабет благоразумно испарилась, предварительно запаковав его книги, одежду и бритвенные принадлежности в коробки и выставив их в коридор. Побросав коробки на заднее сиденье автомобиля, Макс поблагодарил уборщицу и уехал в надежде больше никогда не встречаться с бывшей возлюбленной.

В октябре с севера задули холодные ветра. Над сельскими просторами сгустились тяжелые серые тучи, полил мелкий надоедливо-бесконечный дождь. Траву засыпало оранжево-бурыми листьями, земля раскисла, превратившись в топкую грязь. Макс не общался с Робин с тех самых пор, как покинул Корнуолл. Сотню раз брался за телефонную трубку и сотню раз отдергивал руку. У него не было ни малейшего повода звонить Робин, он просто хотел услышать ее голос. Но признаться в этом не осмеливался даже себе. Он считал дни до встречи с Дафной. Как только он пройдет курс гипнотерапии, у него появится оправдание для звонка Робин. Она ведь сама его об этом просила! Пока же он маялся и изнывал от нетерпения.

Дафна жила на окраине Бата, в доме с верандой. Максу всегда нравился этот город: и старинные дома из серого камня, и гармоничный стиль, погружающий человека в эпоху Средневековья, и знаменитый архитектурный ансамбль «Королевский полумесяц», и аббатство. Бат сохранил атмосферу добропорядочности и галантности, атмосферу, которая, вероятно, была присуща и довоенному Лондону, некогда благородному и утонченно красивому.

Отыскав нужный дом, Макс припарковал машину и позвонил. Дафна широко распахнула дверь, тепло улыбнулась и не моргая уставилась на Макса серыми глазами. «Настоящими зеркалами доброй, честной и мудрой души», – восхитился Макс.

– Добро пожаловать, – сказала Дафна и узким коридором повела гостя в маленькую гостиную, окрашенную в пастельные розовато-серые тона.

Мягкой и обволакивающей аурой комната напоминала грот в заливе Гулливера. Макс заметил хрустальные шары на каминной полке, огромную аметистовую жеоду в углу и вспомнил Эдвину – вот уж кто одобрил бы подобное убранство.

Он снял пальто, выпил предложенный Дафной стакан воды и немного поболтал с ней о Робин. Волнение его улеглось. Дафна располагала к себе, внушала доверие. При ее работе это было необходимо, ведь ее клиенты отправлялись не куда-нибудь, а в странствие по глубинам подсознания.

– Вы готовы? – спросила Дафна спустя некоторое время. – Пора трогаться в путь. Посмотрим, с чем вы возвратитесь.

Дафна пригласила Макса в крошечную комнатку в глубине дома, в которой посреди стоял раскладной массажный стол. Женщина потушила свет и зажгла свечи. Макс сбросил ботинки, лег навзничь на столик и закрыл глаза. По просьбе Дафны он три раза глубоко вдохнул через нос и не спеша выдохнул через рот. Гипноз начался. Под чутким руководством женщины Макс медленно погружался в транс, в бездонный омут подкорки мозга, хранившей воспоминания о его прошлой жизни.

Перед его смеженными веками всплыли картинки ясного, солнечного дня, заросшего травой поля и каменной, застывшей на гребне склона башни.

– Подойдите к башне и отворите дверь, – сказала Дафна.

Он послушался. За крепкой деревянной дверью скрывалась убегавшая в подземелье лестница. Дафна попросила спуститься по ней так, как он спускался бы в реальном мире: ощупывая подошвой каждую ступеньку. Он повиновался. Женщина, уводя его все глубже и глубже в потаенные недра разума, считала вслух от двадцати до единицы. Лестница уперлась в еще одну дверь. Макс с силой толкнул ее.

Дафна задавала вопросы, он отвечал. Жаловался на одуряющую скуку и безысходность военной жизни в Англии, на то, что высадку воздушного десанта постоянно откладывают, тем самым вгоняя их батальон в тоску и уныние. Пока другие воинские части сражались на фронте, они били баклуши и всей душой рвались в бой, но погода была нелетная, объяснял Макс. Из-за мглы и тумана они прохлаждались около четырех-пяти часов и от досады лезли на стены. Когда же Макс наконец очутился на борту самолета, его разрозненные чувства мало-помалу пришли в соответствие с наблюдаемыми образами. Теперь он воспринимал окружающую действительность не как отстраненный зритель, пялящийся на экран кинозала, а как живой, непосредственный участник происходящих событий. Он вспоминал. Вспоминал свою прошлую жизнь!

От рева двигателей закладывало уши. От всепоглощающего ужаса и самозабвенного восторга бешено колотилось сердце. Макс и его братья по оружию готовились к прыжку. Сослуживцы, возбужденные предстоящим полетом в неизвестность, в разгар битвы, обменивались ободряющими взглядами, растягивая мгновения сердечной приязни с боевыми товарищами. Обмирая от страха, Макс вместе с тем испытывал гордость и несравненное счастье – он честно исполнял долг перед Отечеством. Он не зря прошел военную подготовку.

Медлить и любоваться землей с птичьего полета было некогда. Он шагнул за борт и бултыхнулся в небесную синь. Раскрывшийся парашют легонько дернул его за плечи. Он огляделся. Сотни десантников рядом с ним болтались на стропах шелковых парашютов, словно мошкара, тучей заволокшая небо. Над их головами проносились штурмовики. Внизу, на земле, дымились сбитые планеры и захлебывались стрекотом пулеметы. Шквальный огонь вражеских батарей косил все вокруг. Парашютистов отстреливали влет, как фазанов. Их высадка не застала противника врасплох.

Макс приземлился на вересковую пустошь, в самое пекло, в огонь и дым, в хаотичную круговерть смерти и бросился под спасительную защиту леса. Зайцем петляя среди деревьев, уклоняясь от свистевших пуль, он мчался, подстегиваемый ослепляющей яростью и неистовой отвагой, положившись на звериный инстинкт. Инстинкт самосохранения. Вскоре он и его однополчанин наткнулись на раненого, бившегося в агонии на земле. Макс встал на колени, чтобы оказать ему первую помощь. Их глаза встретились, и Макс, даже посреди разверзнувшегося ада, нашел силы улыбнуться и передать боевому товарищу частицу своей храбрости.

Оставить раненого в руках неприятеля им не позволила воинская честь, и после короткого обсуждения они, подхватив обездвиженного товарища, понесли его через вересковую пустошь к санитарам. Внезапно образы померкли, и на глаза Макса упала черная пелена.

– Где вы, Макс? – донесся до него голос Дафны.

– В земле обетованной, – глухо ответил Макс. – В царствии мира и беспредельного спокойствия. В прекрасном, напоенном любовью месте…

Максу нестерпимо захотелось остаться в этой обители пустоты и парить в ней, наслаждаясь невыразимой благодатью, для которой невозможно было найти подходящих слов, но Дафна заставила его приблизиться к двери, подняться по ступеням лестницы и выйти из башни. Шаг за шагом сбрасывал он путы гипнотического транса, избавляясь от воспоминаний, пока не обнаружил себя лежащим на массажном столе. Грохот битвы умолк, Макс вернулся в реальность и несколько раз глубоко вздохнул. Итак, он выяснил, что жил около полувека назад, участвовал во Второй мировой войне и, вероятно, сражался за Арнем. Но был ли он при этом Рупертом Дашем, оставалось загадкой. Только тщательные исследования и весомые доказательства могли развеять сомнения, и Макс очень надеялся, что небесные проводники, о которых упоминала Робин, наполнят ветром его паруса и проложат за него верный маршрут.

Явный успех гипноза обрадовал Дафну, и она долго обсуждала его результаты с Максом, все еще не оправившимся от потрясения. Его трясло от пробудившихся воспоминаний: живых, неподдельных, ошеломляющих.

Распрощавшись с Дафной, он поехал в центр города и заскочил в кафе, выпить чашечку кофе и занести в дневник впечатления о регрессивном гипнозе, пока те не выветрились у него из памяти. Находясь в трансе, он видел все тот же преследующий его сон, только в самых мельчайших подробностях. Теперь он знал, как погиб. Если он установит, каким образом погиб Руперт Даш, то поймет, следует ли он правильным курсом или сбился с дороги.

Вернувшись домой, он позвонил Робин. Трубку взял Даниэль.

– Привет, Даниэль, это Макс. Макс Шелбурн.

В трубке послышалось напряженное сопение: Даниэль сканировал файловую систему мозга, отыскивая в ней прозвучавшее имя. Макс, дабы облегчить его труд, хотел намекнуть про Южную Африку, но Даниэль справился и без его подсказок:

– А, Макс, дружище, привет! Как ты?

– Отлично, спасибо. А вы там как поживаете?

– Да все по-старому.

Наступило молчание. Им с Даниэлем нечего было сказать друг другу, и Макс решил не ходить вокруг да около.

– А Робин дома? – спросил он.

– Ага. Повиси минутку, я ее позову.

Макс «повисел», слушая, как Даниэль выкрикивает имя Робин. Через несколько минут Робин подошла к телефону.

– Прости, Макс, я принимала ванну.

Макс поглядел на часы: восемь вечера.

– Это ты прости, я не уследил за временем. – Он сладострастно зажмурился, представив ее в ванне. – Давай я перезвоню.

– Не выдумывай. Что у тебя случилось?

– Я только что был у Дафны.

– Ух ты. Погоди, я сяду. А теперь расскажи мне все с самого начала. И не вздумай ничего упустить! Ни единой подробности! Сейчас что-то может показаться тебе несущественным, но в дальнейшем, когда приступишь к расследованию, любая мелочь может сыграть важную роль.

И Макс рассказал ей все без обиняков. Когда он закончил, Робин мечтательно выдохнула:

– Фантастика.

– Ага. Я словно в огне. Во что бы то ни стало надо разузнать о судьбе Руперта Даша.

– Потрясающе. Жаль, не могу помочь тебе в исследованиях. Я так люблю тайны! Обожаю докапываться до истины.

С каким удовольствием Макс взял бы ее в команду!

– Как дела у леди Каслмейн? – спросил он.

– Я почти дописала черновик, – похвасталась Робин.

– Молодчина!

– Когда разнюхаешь что-нибудь про Руперта, звякнешь мне? Умираю от любопытства.

– Мне льстит твой интерес, Робин. Ты такая милая…

– Никакая я не милая! Просто я очарована твоей историей. Это так здорово – увидеть сон-воспоминание о прошлой жизни, а затем удостовериться в его реальности после сеанса регрессивного гипноза. Повторяющиеся сны, преследовавшие меня в детстве, были такими смутными и обрывочными, что мне о них и сказать нечего. До сих пор теряюсь в догадках, были они или не были. Твоя же история – совсем другое дело. Она замечательная! Надеюсь, ты добудешь непреложные доказательства и снова попробуешь встретиться с Обри Дашем. И приедешь в залив Гулливера! Впрочем, ты здесь всегда желанный гость. Рада видеть тебя в любое время.

Они немного поболтали. Робин весело тараторила, и Макс готов был чесать языком с ней целую ночь. Но Даниэль потребовал ужина, и Робин, чирикнув «пока», повесила трубку. «С Робин у меня нет ни единого шанса, – убеждал себя Макс. – Робин по уши влюблена в Даниэля, они наверняка поженятся, обзаведутся детишками и доживут до глубокой старости в заливе Гулливера». Будь Даниэль неотесанным грубияном, Макс попытался бы втихаря увести у него Робин, но Даниэль был хорошим человеком. Макс ничего не мог поставить ему в вину, кроме того, что он похитил сердце девушки, которую Макс хотел завоевать сам.

В Уилтшире Макс занимался только работой. Рождественские каникулы он встретил с родителями в Хэмпшире, а канун Нового года – на вечеринке у знакомых, где, к своему ужасу, столкнулся с Элизабет и Перегрином. Схватив нового ухажера за руку, Элизабет протащила его через всю комнату, чтобы познакомить с Максом.

– Макс! – завопила она, перекрывая грохот музыки и людской ор. – Это Перегрин. Мы с ним помолвлены.

Макс изумился: до него не долетали слухи о предстоящем замужестве Элизабет. Перегрин, высокий, лощеный, с чистым румяным лицом и прилизанными каштановыми волосами, широко улыбнулся и тряхнул Максу руку.

– Рад познакомиться, – прогудел он и громко расхохотался: – Примите мою искреннюю благодарность. Если бы вы не разорвали помолвку, я не смог бы просить руки и сердца Зайки.

– Как все удачно сложилось, – усмехнулся Макс, вознося благодарственную молитву Небесам, избавившим его от Элизабет.

– Прости, что не пригласила тебя в ноябре на ужин в честь нашей помолвки. – Элизабет сморщила прелестный носик. – Но я решила, что твое появление будет неуместным.

– Вполне тебя понимаю, – торопливо успокоил ее Макс. Покровительственный тон Элизабет начал его слегка бесить. – Где состоится свадьба?

– В доме моих родителей, в Саффолке, – ответил Перегрин. – Места там предостаточно.

Глаза Элизабет сверкнули.

– У нас будет грандиозная свадьба. Пятьсот гостей! Огромный шатер на лугу. Ужин и танцы. Мы будем танцевать и веселиться всю ночь напролет.

– Круто, – одобрил Макс, не зная, как ему выпутаться из этой беседы.

Элизабет вцепилась ему в рукав и болезненно скривилась.

– Мне так стыдно, что я не внесла тебя в список гостей, но надеюсь, ты не затаишь на меня обиду. Просто не хочу осложнений.

– Мы с Зайкой договорились: никаких бывших, – сказал Перегрин, обвивая рукой талию невесты.

– Именно. У Перегрина тоже найдется парочка особ, которые прольют крокодиловы слезы, не получив приглашений. – Элизабет вздохнула и тихонечко шмыгнула носом. – Но уговор есть уговор. Дал слово – держись, как говорится. Ты ведь не очень расстроишься, правда?

– Все нормально, – кивнул Макс, пятясь, словно краб. – Уверен, ваша свадьба пройдет отлично.

– Думаю, лучше, чем ваша несостоявшаяся, – загоготал Перегрин.

– Надеюсь, ты найдешь девушку по душе, – произнесла Элизабет. – Ты заслуживаешь кого-то особенного.

– Спасибо, Элизабет, – сказал Макс и с чистой совестью ретировался.

Подошел к столу с напитками, налил себе бокал шампанского и остаток вечера старательно избегал и Элизабет, и ее нового кавалера.

* * *

Только весной Макс вплотную занялся судьбой Руперта Даша и битвой за Арнем. Так как Макс не мыслил жизни без сверхлегких самолетов, он предположил, что Руперт Даш тоже был летчиком, и решил поискать сведения о нем в Музее армейской военной авиации, расположенном в хэмпширской деревушке Мидл-Уоллоп, в получасе езды от дома Кэтрин и Джорджа. По прикидкам Макса, Руперт, возможно, управлял планером и служил в подразделении воздушно-десантных войск. Воспользовавшись близостью родительского дома к музею, Макс переночевал у отца с матерью и утром двинулся в Мидл-Уоллоп. Узнав, куда он направляется, родители нисколько не удивились: вполне естественно, что бывший армейский офицер интересуется военной историей.

Ранним утром понедельника Макс тронулся в путь. Ослепительно сияло солнце. По чистому небосклону, изредка заслоняя палящее светило, лениво плыли курчавые облака. Кусты бузины и терновника утопали в цвету, оживленные пташки суетливо порхали между ветвей, строя гнезда. От радости Максу хотелось петь. Давно он не чувствовал себя таким веселым. Он снова нашел правильную дорогу, вновь отыскал цель жизни – это ли не счастье?! Он не знал, что готовит ему будущее, и пока довольствовался малым: арендованным коттеджем и временной работой. Но он ни о чем не тревожился. Его обуревала жажда приключений.

В музее он направился к стойке администратора и спросил девушку в очках, может ли кто-нибудь предоставить ему данные о родственнике, убитом в сражении за Арнем. Девушка, горя желанием помочь, тотчас бросилась на поиски нужного сотрудника и спустя несколько минут подвела к Максу пожилого мужчину в военной форме. Макс объяснил цель визита. Мужчина нахмурился и задумчиво почесал подбородок.

– Боюсь, здесь вам ловить нечего, – сообщил он. – Попытайте счастья в музее в Олдершоте.

Олдершот находился примерно в семидесяти километрах от Мидл-Уоллопа. Макс сел в машину и завел двигатель. Музей воздушно-десантных войск в Олдершоте оправдал его ожидания. Сотрудники музея рассказали ему, что Руперт Даш в чине капитана служил в парашютно-десантном полку Десятого батальона и был похоронен в Нидерландах, на кладбище в Остербеке. Однако ответить, как именно Руперт погиб, они затруднялись и посоветовали Максу обратиться в Имперский военный музей в Лондоне, в котором хранился подробный журнал боевых действий Десятого батальона.

– Журнал даст вам ясное представление о том, что происходило во время битвы за Арнем, – заверили его в Олдершоте.

Ликуя, Макс едва не пустился в пляс. Он запрыгнул в машину и рванул в Лондон, пообещав родителям вскоре вернуться.

Имперский военный музей на Ламбет-роуд внушал трепет и страх. Две чудовищные корабельные пушки на величественном портике и шесть массивных колонн, поддерживающих антаблемент с внушительным треугольным фронтоном, с торжественной холодностью взирали на посетителей, с порога напоминая им, какую цену человечество платит за кровопролитные войны. В восемнадцатом столетии здесь размещалась лечебница для душевнобольных, а когда она переехала в Кент, здание отдали под музейные нужды. Только зайдя внутрь, Макс осознал, что допустил промах, заранее не позвонив и не договорившись о встрече. Похоже, в эту цитадель не принято заявляться без приглашения, просто чтобы порыться в документах.

Он не ошибся.

– Вы записывались на прием? – строго спросил администратор.

Однако бюрократические препоны не могли остановить Макса. Вдохновленный возложенной на него миссией, он готов был сворачивать горы. Он вытащил военный билет, обольстительно улыбнулся и честно признался, зачем явился. Не прошло и десяти минут, как его провели в библиотеку и вложили ему в руки вожделенный журнал боевых действий прославленной «Десяточки». Администратор ушел, и Макс, оставшись в полном одиночестве, погрузился в чтение. Библиотечный зал померк, мир вокруг перестал существовать. Сердце его громко забилось, когда он обнаружил первое упоминание о Руперте Даше, но он не услышал его боя. Он ничего не видел: взор его застили быстро перелистываемые страницы и образы, запечатленные памятью после регрессивного гипноза.

В 1943 году Руперт Даш, приписанный к линейному пехотному полку, перевелся во вновь сформированный парашютно-десантный батальон, прозванный «Десяточкой». В сентябре 1944 года Руперт, уже в чине капитана, стал офицером разведки. Битва за Арнем была описана в мельчайших подробностях, но Макс нетерпеливо переворачивал страницы: его интересовало только одно – каким образом погиб Руперт. Глаза его жадно вчитывались в слова…

Глава шестнадцатая

В сентябре 1944 года фельдмаршал Монтгомери с одобрения Черчилля и Рузвельта провел военную операцию под кодовым названием «Маркет-Гарден». Главной целью операции являлся захват девяти основных мостов, перекинутых через крупнейшие реки Нидерландов. Предполагалось, что 1-я союзная воздушно-десантная армия, включавшая 1-ю британскую воздушно-десантную дивизию и 82-ю и 101-ю воздушно-десантные дивизии США, отобьет у противника водные преграды и расчистит стокилометровый коридор от бельгийских границ до низовий Рейна, а сухопутные войска под предводительством 30-го британского корпуса пройдут по этому коридору через оккупированную немецко-фашистскими захватчиками страну и начнут наступление на Берлин. План Монтгомери поражал размахом и грандиозностью. В случае успеха союзные войска отрезали бы Нидерланды от Германии, обошли бы с флангов «Линию Зигфрида», прорвались бы на открытые пространства севера Германии и при благоприятно сложившихся обстоятельствах покончили бы с войной к Рождеству. Но самое важное (по крайней мере, для Монтгомери и Черчилля) – опередили бы советские войска и первыми вступили бы в Берлин.

Однако план Монтгомери сокрушительно провалился.

Макс лихорадочно перелистывал страницы, пока не наткнулся на интересующий его отрывок, имевший непосредственное отношение к Десятому батальону и Руперту Дашу.

Меж тем в Англии военнослужащие «Десяточки» и других авиационных частей изнывали от безделья на аэродромах Селби, Спанхо и Коттесмора, ожидая, когда ветер разгонит низко висящие облака и устилающий землю туман.

Макс вспомнил, что жаловался под гипнозом Дафне на одуряющую скуку и туман, из-за которого вылет «Десяточки» бесконечно откладывался, и с еще большим рвением накинулся на дневник. К полудню туман рассеялся, и самолеты взмыли в небо. В «Десяточке» все как один рвались в бой: они не нюхали пороха уже целый год, с итальянской кампании. Два дня назад пилоты-разведчики сфотографировали немецкие танки и прочую, затянутую маскировочной сеткой бронетехнику на краю леса к северу от Арнема. Однако отложить операцию не представлялось возможным: высшие военные чины теряли терпение, любой ценой желая видеть британские и американские войска в Берлине к Рождеству, и потому операции «Маркет-Гарден», крупнейшей за всю историю высадке воздушного десанта, дали зеленый свет.

Руперт Даш, упомянутый среди прочих военнослужащих батальона, вылетел в Арнем на вторые сутки сражения, 18 сентября 1944 года. Десант приземлялся под шквальным огнем 9-й и 10-й танковых дивизий СС, находившихся под командованием майора Зеппа Крафта. Обе дивизии недавно перебросили из Франции, где их заново сформировали, укомплектовали новобранцами и основательно подготовили к защите интересов Рейха. Разведслужба Британии закрыла глаза на фотографические доказательства, и британские легковооруженные парашютно-десантные батальоны стали для танковых дивизий СС отличной мишенью. Наступление союзников потеряло внезапность, и атака британцев захлебнулась.

После приземления Десятый батальон Руперта обеспечивал прикрытие для медиков, торопившихся к раненым. Около пяти часов дня раненых благополучно вынесли с поля боя, и «Десяточка» окольными лесными тропами двинулась на восток, к гостинице «Бюндеркамп», в штаб-квартиру 4-й бригады. Проведя спокойную ночь, Десятый батальон в половине пятого утра промаршировал по Амстердамсевег к железнодорожному узлу, чтобы занять оборону на левом фланге. Солдаты довольно быстро продвигались по намеченному маршруту и к десяти утра сделали не менее пяти километров. Подгоняемые бригадным командиром, они прошли еще около полутора километров и возле Дрейенсевега нарвались на блокпост немцев. Разгорелась ожесточенная схватка. Пять часов хорошо вооруженный неприятель поливал «Десяточку» свинцовым дождем гаубиц, минометов и пулеметов бронемашин. Пять часов солдаты «Десяточки», прижатые огнем артиллерии к земле, слабо отстреливались. Около трех часов дня солдаты Десятого батальона получили приказ отступать и начали пробираться на юго-запад, к спасительному каналу под железнодорожным мостом, ведшему к деревушке Вольфхезе. Тем временем на выручку Десятому батальону, теснимому превосходящими силами противника, бросилась до сих пор остававшаяся в резерве парашютная бригада поляков.

И в этом светопреставлении Руперт лишился жизни.

Макс пробежал глазами запись беседы с Хартвиком, старшиной роты Десятого батальона.

«Капралу Рэдклиффу прострелили колено. Мы с капитаном Дашем наткнулись на него и немедленно оказали ему первую помощь, перевязав рану. Бедняга корчился от боли. Но пережидать рядом с ним у нас возможности не было. Поначалу мы хотели оставить его, но затем передумали. На милосердие немцев рассчитывать не приходилось. Тогда мы с капитаном Дашем понесли его через вересковое поле к самолету американцев. Мы двигались черепашьим шагом и прошли не более пятидесяти метров, когда попали под перекрестный огонь. Капитан Даш пробежал метров двадцать и упал. Рэдклифф рухнул на месте. Меня скосило метра через три. Когда я очнулся и понял, что жив, я похромал к капитану Дашу, но он был мертв. Рэдклифф дышал, но еле-еле. Я заковылял к нашим за подмогой».

Макса прошиб холодный пот. Слово за словом он перечитал показания Хартвика, которые один в один напоминали сон и образы, пробужденные в его памяти регрессивным гипнозом. Уму непостижимо! Раскрыв от изумления рот, Макс таращился на страницу с неопровержимыми доказательствами своей предыдущей жизни, пока у него не заслезились глаза. Его била дрожь: найти подтверждение прошлому воплощению в теле Руперта Даша – несомненно, волнующее событие, однако прочитать о собственной смерти – удовольствие малоприятное. Веря и не веря, Макс еще долго сидел в одиночестве в тишине библиотеки, собираясь с мыслями.

Когда же с размышлениями было покончено, он выскочил из музея на улицу, забежал в первую попавшуюся телефонную будку и позвонил Робин.

– И что ты почувствовал, узнав о своей гибели? – в лоб спросила она. – Держу пари: тебе поплохело.

Макс с трудом сглотнул застрявший в горле комок, воскрешая в памяти жуткие картины боя. Как хорошо, что он мог поделиться наболевшим с Робин. Робин понимала его.

– Меня до сих пор колотит, – честно признался он. – Голова кругом. Увидеть отпечатанные в словах образы, которые посещали меня во сне и в состоянии регрессивного транса, – это нечто из ряда вон. Я ведь понятия не имел ни о какой битве за Арнем! Знал только, что это была военно-воздушная операция, и всё. Иначе как реинкарнацией мои сны объяснить невозможно.

– Неужели ты опять сомневаешься, Макс? – засмеялась Робин.

– Сердце с готовностью принимает теорию переселения душ, но голова постоянно ищет изъяны в рассуждениях.

– Никогда не слушай голову, правдиво одно лишь сердце.

Сердце Макса затрепетало от любви к Робин. Сердце Макса заныло от боли. Да, его сердце всегда говорило правду, но что с того, если он не может поделиться этой правдой с Робин и признаться ей в своих чувствах?! Он ощущал с Робин незримую связь. А вот связи между ней и Даниэлем не чувствовал вовсе.

– К слову о сердце. Как там Даниэль? – спросил он. Настроение его резко упало.

– Чудесно, спасибо. Я передам ему, что ты звонил.

– Он не рассердится?

– Ничуть.

Макса немного раздражало, что Даниэль не воспринимает его, даже гипотетически, как соперника.

– Хорошо. Огромный ему привет. Думаю нагрянуть к вам этим летом.

– Давай. Мы будем рады, – с искренним воодушевлением откликнулась жизнерадостная Робин. От ее выбора местоимения «мы» волосы на загривке у Макса встали дыбом. – Мама с папой тоже не прочь тебя повидать.

– Как твоя книжка? Есть новости? – спросил Макс, не желая заканчивать разговор.

– Вот-вот заключу договор с издателем!

– Вот это да! С каким?

– Не знаю пока. Я нашла литературного агента, и он выставил мой роман на издательский аукцион. Кто предложит большую цену, тот его и получит. Я безумно счастлива. Вскоре стану настоящим автором и буду похваляться этим везде, где смогу.

– Супер! Отпразднуем при первой же возможности! Приглашаю тебя на ужин!

– По рукам!

Макс сознательно сказал «тебя», а не «вас с Даниэлем». На их с Робин празднике жизни Даниэль – третий лишний.

* * *

Изначально Макс не собирался посвящать родителей в историю с Рупертом Дашем. Язвительная Элизабет отбила у него всякую охоту делиться мистическими тайнами с теми, кто не питал явного пристрастия к эзотерике, как Ольга, Робин или Дафна. Однако что-то побудило его открыться – возможно, тот же ветер, что раздувал паруса его корабля и не давал сбиться с намеченного пути. Макс заскочил к родителям по дороге в Уилтшир. Недавние испытания пламенели в его груди и требовали выхода, так что лучшее время, чтобы облегчить душу, сложно было и представить.

Вся семья собралась на кухне и потягивала вино перед ужином. Мать стряпала у плиты, отец сидел за столом и пил мерло из внушительного бокала. Макс не знал, как приступить к разговору, но отец невольно помог ему, спросив, удачно ли прошла поездка в Имперский военный музей. Макс вобрал в себя воздух и признался родителям во всем, начиная с преследовавшего его ночного кошмара и заканчивая смертью Руперта Даша.

Кэтрин, сняв фартук, тихонечко опустилась на стул. Джордж, пытаясь ухватить логику в повествовании сына, озадаченно нахмурился, и вертикальные складки между его бровями углубились. Родители слушали, и слушали внимательно. Приободренный Макс оживился. Родители никогда не заклеймили бы его мечтателем или лжецом, однако идеи реинкарнации могли оказаться для них слишком непостижимыми.

– Если вы решите, что я сбрендил, я не буду вас осуждать, – подытожил Макс и тотчас подумал о Робин. Ох, и задала бы она ему жару за неверие в себя и потакание Элизабет. – Но я могу объяснить случившееся только одним – перерождением.

Последнее его заявление Робин одобрила бы.

– Не знаю, что и сказать, Макс… – Кэтрин подняла брови и тряхнула головой. – История чрезвычайно странная. Я не особо верю в переселение душ, но соглашусь: ничем, кроме как реинкарнацией, произошедшее с тобой объяснить невозможно. Какое замечательное совпадение – найти описание своего сна в журнале боевых действий!

– Это не просто замечательное совпадение. Это воспоминание о прошлой жизни. Однозначно, – постановил Джордж, к немалому изумлению Макса.

Макс и не подозревал, что его отцу близка мысль о перерождении. Джордж долил до краев свой бокал и плеснул остатки вина в бокал сына.

– С возрастом меня все больше привлекает идея реинкарнации, – признался он. – Сказать по правде, я не горю особым желанием перерождаться. Хорошего понемножку, сам знаешь. Я славно пожил, зачем мне сюда возвращаться?! Хотя меня можно и уломать. Но я уверен: жизнь в том или ином виде существует и после смерти. Реинкарнация – не совсем то, во что я безоговорочно готов поверить, но твоя история, Макс, действительно невероятна.

– Жаль, у нас нет фотографии Руперта, – вздохнул Макс. – Вряд ли я на него похож, но мне очень хотелось бы взглянуть на его лицо.

– Жуть берет, как представлю, что ты был кем-то другим, – задумчиво произнесла Кэтрин. – И у тебя была другая мать.

– Понимаю твое замешательство, мам, – сочувственно кивнул Макс. – С таким нелегко примириться. Но помнишь, Шекспир сказал: «Весь мир – театр. В нем женщины, мужчины – все актеры»? Пока мы на сцене, мы знаем только тех актеров, вместе с которыми разыгрываем пьесу, то есть нашу жизнь. Когда же покидаем сцену, мы воссоединяемся с людьми-актерами из предыдущих пьес, из прошлых жизней. Что наша жизнь? Лишь миг бытия, растянутый во времени.

– О, Шекспир – тот еще мудрец! – рассмеялась Кэтрин. – Если хочешь раздобыть фотографию Руперта, обратись к Берте.

– Женщине, которая составила родословную?

– Именно. Наверняка у нее есть все снимки наших родственников. Она пишет книгу о нашей семье. Пишет и пишет, никак не закончит. Впрочем, кто станет ее читать?

– Я, если в книге будет упоминаться Руперт.

– Позвони ей. Она, конечно, немного чудаковата, но, в принципе, безвредная и милая старушка. Я и сама не отказалась бы поглядеть на фотографию Руперта.

– И что ты собираешься делать с полученной информацией? – поинтересовался Джордж.

– Не знаю, – пожал плечами Макс. – Пока я лишь удовлетворяю свое любопытство.

– А до каких пределов простирается твое любопытство? – не унимался Джордж.

– И этого не знаю. Я отправил письмо Обри Дашу, брату Руперта, но он мне не ответил.

– Немыслимо! – скорбно покачала головой Кэтрин. – Как-никак ты – его дальний родственник. Странно, что он тебя проигнорировал.

– А о чем шла речь в твоем послании?

– О том, что я изучаю семейную историю, особенно жизнь Руперта…

– Возможно, то же самое ему говорила Берта, тем самым вызвав у Обри стойкое отвращение к подобным исследованиям, – хмыкнула Кэтрин. – На твоем месте я оставила бы его в покое.

– Я и оставлю, но жаль, конечно. Мне так хочется прогуляться по Педреван-парку. Я видел его в просвет между деревьями, когда посещал Корнуолл. Роскошный особняк. В елизаветинском стиле.

– А дежавю ты тогда испытал?

– Нет.

– Думаю, тебе следует наведаться в Арнем, – встрял Джордж. – Там тебя точно накроет дежавю.

– О, это будет ужасно, – содрогнулась Кэтрин.

– Я чувствую себя обязанным исследовать жизнь Руперта Даша, – вздохнул Макс. – Сам не знаю почему. Может, груз прошлых лет давит на человека и в его нынешней ипостаси? Но хорошо ли цепляться за прошлое, за детские воспоминания или предыдущие перерождения? Я верю, что был когда-то Рупертом Дашем и погиб в битве за Арнем. На этом мне бы и успокоиться, да? Но куда там! Я хочу узнать больше. Но насколько больше – вопрос, на который у меня нет ответа.

Кэтрин одарила его знакомой улыбкой, и он догадался, что она сейчас скажет.

– Познакомься лучше с хорошей девушкой и угомонись.

– Угомониться, как Элизабет и Перегрин? – спросил Макс.

– Элизабет подцепила себе подходящую партию, – расхохотался Джордж. – Даю их браку от силы пять лет.

– Попридержи свой язык, – цыкнула на него Кэтрин. – Я уверена: Элизабет и Перегрин будут счастливы вместе. Нам же надо подобрать пару для Макса.

Макс улыбнулся, и мать не заметила его печальных глаз. Он нашел себе пару. Идеальную пару. Но не сумел ее удержать.

Задвинув мысли о Берте Клэрмонт в самые отдаленные закоулки памяти, Макс вернулся к работе и ежедневным рутинным обязанностям. Он часто думал о Робин, поднимал телефонную трубку и клал ее обратно на рычаг. Что сказать ей или Даниэлю, если тот подойдет к телефону? Макс опасался, что если будет постоянно названивать Робин, то терпение Даниэля лопнет и он закатит Робин сцену ревности. Разве нормальный человек позволит своей девушке непрерывно болтать с посторонним мужчиной? В июне Робин позвонила ему сама.

Макс несказанно обрадовался, но радость его сменилась отчаянием, когда Робин сообщила ему о помолвке.

– Хотела сама тебе рассказать, не откладывая, – пояснила она. – А то пока прочтешь об этом в газете…

Невидимая рука сдавила горло Макса, и он жалобно просипел:

– Поздравляю.

– Свадьба состоится в конце августа, как раз в государственные выходные. Надеюсь, ты приедешь?

– Думаю, да, – ответил Макс. Веской причины не приезжать у него не нашлось.

– Мы обвенчаемся в церкви залива Гулливера, а затем устроим вечеринку на пляже.

Воспоминания о морском гроте кинжалом ударили в сердце Макса.

– Потрясающе, – вяло пробормотал он.

Интересно, уловила ли Робин непривычную сухость и безжизненность его голоса или ей все равно?

– Обязательно запиши в календаре, чтобы не забыть. Отказа я не приму, – беззаботно, словно ей все было нипочем, рассмеялась Робин.

Но ее обычно такой заразительный смех причинил Максу нестерпимую боль.

– Мои наилучшие пожелания Даниэлю, – прохрипел он.

– Спасибо, передам. Не верится, что он наконец-то созрел. Если начистоту, я думала, он будет тянуть бесконечно.

– Некоторые мужчины откладывают до последнего.

– Ты из их числа, Макс?

– Нет. Если бы я отыскал свою вторую половинку, то немедленно сделал бы ей предложение.

– Повезет же кому-то, – вновь рассмеялась Робин, но тише и не так беззаботно.

Макс повесил трубку и сжал руками голову.

Внутри Макса образовалась сосущая пустота. Разговор с Робин лишил его жизнь цели и смысла. Он чувствовал себя кораблем без капитана, дрейфующим по бескрайнему морю. За что ему было держаться? За работу, которая не приносила ему удовольствия? За чужой дом, который сдавали ему внаем? За любимую девушку, которая выходила замуж за другого? Он оставался на плаву только благодаря неунывающему ветру, наполнявшему его паруса вопреки всему остальному. Даже когда Макс забрасывал фотографию, не находя в ней успокоения, этот ветер продолжал дуть и направлять его корабль к заветной гавани. Сдавшись на его милость, Макс обнаружил себя на крыльце Берты Клэрмонт.

Берта, перевалившая за восьмой десяток, делила маленькую квартирку в Фулхэме с норфолк-терьером Тоби. К старости Берта потеряла всякий интерес к уборке и гигиене, и в ее квартире царил удручающий кавардак: повсюду валялись груды газет и журналов, углы изобиловали комьями пыли и собачьей шерсти. Сама Берта напоминала моль или, точнее, некогда белое кухонное полотенце, полинявшее от стирки с черным носком. Все в ней было тускло и серо: и седые, жесткие, как проволока, волосы, и морщинистая кожа, и налитые кровью глаза, и руки, испещренные пигментными пятнами. Единственное разнообразие в эту монохромную палитру вносили ее пальцы, пожелтевшие от постоянно дымящейся в них сигареты. В спертом воздухе плавали клубы сигаретного дыма, и Берта вдыхала его с каждой затяжкой. Не успел Макс переступить порог ее квартиры, как ему захотелось уйти.

– Входи, Макс, – проскрипела хозяйка. – Чая не предлагаю, у меня закончились чайные пакетики. Но, может, дерябнешь водки или джина? Если хорошенько поискать, уверена, у меня и тоник найдется.

– Нет-нет, спасибо, не беспокойтесь, – замахал руками Макс и, отодвинув драное пальто и газету, присел на диван.

Тоби обнюхал его туфли и заскреб лапками по брюкам, просясь на колени.

– На Тоби внимания не обращай, – приказала Берта, – иначе потом не отлипнет. Фу, Тоби, сидеть! Хороший мальчик. – Берта хихикнула. – И в глаза ему не смотри, а то ногу оттяпает. Вот так, лежать, Тоби, лежать. Молодец.

Коренастая Берта с достоинством опустилась в кресло. Ее пышные телеса скрывались под серым широким балахоном, доходившим ей до лодыжек.

– Как поживает твоя мама? – спросила она.

– Хорошо, спасибо.

– А твой отец так и сажает деревья? – Берта улыбнулась, обнажив кривые желтые зубы. – Когда я навестила его в Хэмпшире несколько лет назад, он высаживал липовую аллею.

– Да, деревья – его слабость. – Глаза Макса защипало от дыма. Бедный Тоби, как он все это терпит? – Вы не возражаете, если я открою окно?

– Не возражаю. Люблю свежий воздух. – Берта сдавленно фыркнула и астматически закашлялась. – Но на улицу почти не выхожу. Работаю как проклятая над книгой.

Макс поднялся и распахнул окно. Высунулся наружу и жадно вдохнул лондонский смог.

– Над вашей семейной историей?

– И над твоей тоже, Макс. У нас с тобой одна история.

– Да, верно.

Берта оглядела его из-под приспущенных век.

– Ты сказал, тебя интересует Руперт Даш.

– Да, я…

Берта выпустила дым уголками губ.

– Я знала его. Дьявольский сердцеед. Погиб в войну. Трагедия. Его семья была раздавлена горем. Они все были как на подбор, эти бесподобные Даши. Мы так ими гордились. Никто из нас не шел с ними ни в какое сравнение. На их фоне мы казались жалкими пигмеями. Обри Даш, средний брат, был само очарование. Он женился на Эллен Чадвик. Неудачный выбор. Они родили троих детей и развелись. Затем он снова женился. На какой-то мышке. Знаешь, как ее звали? Минни! Смех, да и только. – Берта сипло расхохоталась. – Я потеряла с ним всякую связь. Такое случается в жизни, верно? Он до сих пор живет в Педреване. Ах, какие летние каникулы мы проводили там в юности. Незабываемые. Сказочные. Веселились от души. Сейчас все по-другому. Тоскливо и грустно. Ты там бывал?

– Нет, ни разу.

– Наверное, и к лучшему. От былого счастья не осталось и следа. Я писала Обри, хотела приехать, порыться в бумагах. В нашей семейной истории полно белых пятен. Но Обри мне отказал, и довольно резко. Ответил, что в гробу видал нашу семейную историю. Ужасно печально, скажу тебе. Просто катастрофа, если уж честно. Никак в толк не возьму, что сталось с Обри, он был таким славным парнем.

– А у вас случайно нет фото Руперта?

– Есть, почему нет. Видишь ту коробку? – Берта скрюченным пальцем указала на стол, придвинутый к стене. – Принеси ее, и я найду тебе фотографию. У меня здесь собраны все снимки нашего рода. Храню их для своей книги.

Макс поднялся. Песик подпрыгнул, как на пружине, и проводил его недоверчивым взглядом. Макс взял коробку и поставил ее Берте на колени. Старушка положила сигарету на край пепельницы, нащупала очки, свисавшие с ее шеи на бисерной цепочке, водрузила их на нос и принялась тасовать фотографии. Макс примостился рядом с ней и нечаянно перехватил взгляд Тоби. Пес взвился стрелой и вцепился в голень Макса.

– Я же тебя предупреждала, – укоризненно покачала головой Берта и шикнула: – Фу, Тоби, нельзя!

Макс неуверенно брыкнул ногой и замахал руками, отгоняя пса.

– Лежать, Тоби! – скомандовала Берта. – Хороший мальчик!

Тоби вытянулся на полу и вздохнул, уткнув морду в лапы.

– Это Обри, – провозгласила Берта, выуживая фотографию и протягивая ее Максу. – Просто ангелочек, правда? А это их мать, Селия. Ослепительная красавица.

Макс с жадностью уставился на черно-белые снимки: наконец-то он воочию увидит героев своих исследований! Селия, в вечернем платье, с короткими черными волосами, раскосыми глазами дикой кошки и очаровательной улыбкой, захватила его воображение. Также его восхитило и качество снимка, сделанного настоящим профессионалом на каком-то, по-видимому, официальном приеме: званом ужине, юбилее или ином торжестве.

– А это Руперт. – Берта покосилась на Макса. – Надо же, он просто вылитый ты.

Сердце Макса упало, руки задрожали в нервическом предчувствии некоего откровения. С черно-белой фотографии на него смотрел широко улыбающийся Руперт, в военной форме и берете. Берта не ошиблась: глазами и изгибом бровей Руперт действительно напоминал Макса. Однако Макс не сказал бы, что они походили друг на друга как две капли воды: между ними проглядывало лишь отдаленное сходство, как проглядывает оно порой между братьями или близкими родственниками.

– А это Флоренс, – сообщила Берта, вручая Максу очередную карточку.

На миловидном и нежном лице Флоренс застыло мечтательное выражение, хотя, возможно, налет мечтательности придала ему потускневшая со временем фотографическая бумага. Длинные волнистые волосы Флоренс были забраны шпильками по моде тридцатых годов, на губах играла шаловливая улыбка. Странно, но эта улыбка растревожила Макса.

– После гибели Руперта Флоренс вместе с дочкой Мэри-Элис эмигрировала в Австралию. – Берта глубоко затянулась сигаретой. – Ума не приложу, что на нее нашло. Разумнее было бы остаться в кругу родных, которые могли о ней позаботиться. Ведь и ее семья, и семья Руперта жили в заливе Гулливера. Но нет, ей пришло в голову сбежать на край земли. Абсурд.

– Я правильно вас понял: семья Флоренс жила в заливе Гулливера? – уточнил Макс.

– Да, ее дедушка с бабушкой – Пинфолды. У них был чудесный особняк с секретным тоннелем, ведущим на пляж. Когда-то этим тоннелем пользовались контрабандисты. Романтично, не правда ли?

Макс раскрыл рот и в изумлении уставился на Берту. Берта сощурилась и метнула на него проницательный взгляд из-под приспущенных век.

– Знаешь этот дом?

– Знаю. Останавливался в нем, когда приезжал в Корнуолл. Он называется «Мореходы».

– Точно, именно так он и назывался. «Мореходы». Припоминаю. Как-то Флоренс устроила грандиозную пляжную вечеринку. В последний наш год веселья и радости. Потом разразилась война, и все покатилось под откос. Флоренс тогда развесила на жердях флажки-ленточки и звезды. Вроде бы просто, но получилось очень необычно и празднично. Флоренс была девушкой с характером и такой проказницей. Интересно, что с ней сталось?

Выйдя от Берты, Макс почувствовал прилив сил и бодрости. Он понял, что ему следует предпринять – отправиться в залив Гулливера, показать Робин одолженную Бертой фотографию Руперта, рассказать, что Флоренс жила в «Мореходах», и убедить Робин расторгнуть помолвку. И почему он не додумался до этого раньше?

Глава семнадцатая

Когда Макс вторично наведался в «Мореходы», все вокруг заиграло иными красками. Он глядел из окна спальни на сад и море, а думал о Флоренс и Руперте. Возможно, они тоже стояли возле этого самого окна и, как и он, созерцали изумрудные волны. От этой мысли его зазнобило, спину покрыло гусиной кожей. Он отдал бы все на свете, лишь бы подвести к окну Робин и вместе с ней полюбоваться видом. Макс вздохнул и скрестил руки.

Он позвонил Робин и, сообщив, что откопал потрясающую информацию, которой невозможно поделиться по телефону, напросился в Корнуолл. Еще немного – и он увидит ее. Макс взволнованно мерил шагами комнату. Робин была помолвлена с Даниэлем и в конце августа собиралась выйти за него замуж. На дворе было начало июля. Макс уже расстроил одну помолвку и намеревался расстроить другую. Последствия своих действий он боялся даже представить. Робин ни разу не намекнула, что он ей нравится или что она готова считать его не только другом. Она флиртовала с ним, в этом он ни капли не сомневался, но делала это бездумно, по-детски, просто потому что не могла не флиртовать. При встрече с непосредственной и игривой Робин любому мужчине казалось, что он для нее многое значит. По крайней мере, так казалось Максу. Но точно так же, вероятно, казалось и почтальону, и мяснику, и продавцу за кассой супермаркета. Действительно ли Макс многое для нее значит? Ответа на этот вопрос он не знал.

Но хотел узнать и не томиться в дальнейшем вопросами, что было бы, если бы… Хотел признаться Робин и услышать от нее «да» или «нет», прежде чем отдать ее Даниэлю. Он понимал, насколько высоки ставки. Если Робин отвергнет его, он потеряет ее навсегда. Но если он вызовет у Робин взаимные чувства, то сорвет банк. Игра стоила свеч.

Они условились с Робин выпить перед ужином, часов в шесть вечера. Ужинать они планировали в хозяйской части дома вместе с родителями Робин и Даниэлем, так что интимный разговор тет-а-тет, грезившийся Максу, когда он приглашал Робин отпраздновать заключение договора с издательством, полетела к черту. Следующий день также был расписан поминутно: вначале морская прогулка на лодке с Гриффином и пикник на пляже, затем субботний ужин в доме Робин и Даниэля. Робин не терпелось показать Максу их с Даниэлем семейное гнездышко. А воскресным утром Макс по устоявшейся традиции отбывал в Уилтшир. Выбора не было: либо он объяснится с Робин сегодня, либо не объяснится уже никогда. Время поджимало, и приходилось действовать с ходу.

На террасе, в белых джинсах и розовой футболке, появилась Робин: загорелая, с распущенными по плечам волосами, пышущая здоровьем и излучающая радость. Макс невольно залюбовался ее сияющими глазами, неотразимой улыбкой и прелестным лицом, в каждой черточке которого проглядывал ее ангельский характер. Они обнялись.

– Ты вся светишься, – изумился он.

– Это от счастья, – засмеялась она. – Ты тоже неплохо выглядишь. Надеюсь, дела идут в гору?

Они сели за столик, и Макс заказал «Негрони» и «Маргариту». Заметив у него фотокамеру, Робин восхищенно ахнула:

– Это же «лейка». Самый классный фотоаппарат!

– Он мне очень дорог, – сказал Макс, любовно поглаживая камеру. – Я купил его на деньги, которые бабушка подарила мне на восемнадцатилетие. Я очень долго мечтал о профессиональном фотоаппарате, но не мог позволить его себе. И вот свершилось. О «лейке» я не думал, но, увидев ее в магазине, понял, что мы созданы друг для друга. С тех пор она мой верный компаньон и товарищ.

– И что ты собираешься здесь снимать?

– Тебя, – ухмыльнулся он.

Робин покраснела и засмеялась.

– Я не очень фотогенична.

– Неправда. Фотокамера никогда не лжет. Ты красавица, и снимки это лишний раз подтвердят.

– Наверняка ты говоришь это всем девушкам, – потупилась Робин.

– Нет, только тебе.

Официант принес напитки, они подняли бокалы и чокнулись.

– За нас и наше взаимопонимание, – провозгласила Робин.

Ее слова пришлись Максу по вкусу.

– За наше особенное взаимопонимание, – с нажимом произнес он и отпил коктейль.

– Итак, какими секретами ты хотел со мной поделиться? – затормошила его Робин. – Умираю от нетерпения.

Макс сунул руку в карман пиджака, достал конверт и протянул Робин. Робин нахмурилась.

– Открывай, – улыбнулся Макс.

– Ну ладно. – Робин достала фотографию, и глаза ее удивленно расширились. – Бог мой! – воскликнула она, всматриваясь в фотокарточку. – Это же Руперт Даш, верно? Он – копия тебя.

– Не копия, но сходство определенно есть, соглашусь. В конце концов, мы с ним родственники, хотя и дальние.

– Где ты ее достал?

Макс рассказал ей про Берту Клэрмонт.

– И вот еще что…

– Что?

– Флоренс, жена Руперта, выросла здесь.

– В заливе Гулливера?

– Здесь, в «Мореходах».

– Правда?

– Особняк принадлежал ее бабушке с дедушкой, и она постоянно сюда приезжала.

– Чудеса, да и только.

– И я про то же. Еще одно случайное совпадение. Хотя, как ты прозорливо заметила, случайностей не бывает.

Робин пристально посмотрела на него.

– Макс, ты должен написать об этом книгу.

– Ты так считаешь?

– Да. Эта невероятнейшая история так и просится на страницы.

– Но я в жизни ничего не писал. Для меня простейшую записку составить – и то мука.

– Я ее напишу. А ты поможешь мне ее сочинить.

– А материала достаточно?

– Более чем. Возьмем крупинку правды и завернем ее в роскошную мантию вымысла. Много ты знаешь художественных романов о реинкарнации?

– Художественных? Ни одного. Только научно-популярные.

– Именно. Наша история вызовет сенсацию и привлечет к себе внимание широкой общественности. Подумай об этом.

– Хорошо, я согласен.

Макс воодушевился. Робин не прочь написать вместе с ним книгу! Это же добрый знак, верно?

– Полагаешь, Флоренс еще жива? – спросила Робин, возвращая ему снимок.

– Не знаю. И Берта не знает.

– Попробуй ее отыскать. Вдруг твоя жена из прошлой жизни до сих пор здравствует? Вы могли бы с ней встретиться.

– Это было бы странно.

– Почему? Единственная странность, что ты в курсе, что она – твоя жена. Наверняка мы окружены людьми, с которыми были знакомы по прошлым жизням. – Робин засмеялась. – В одной из них Дэн, например, мог быть моим отцом или дочерью. Здорово, что я ничего об этом не знаю.

– Теперь и я хотел бы ничего об этом не знать, – уныло проговорил Макс. При упоминании о Даниэле на него напало уныние.

– Не говори глупостей! Ты просто обязан досконально исследовать свою прошлую жизнь. Зачем, спросишь ты? А затем, чтобы написать книгу. Чтобы люди, прочитав ее, поняли: смерти нет. Жизнь продолжается, и наше существование – бесконечный цикл перерождений. Мы живем, переносимся в небесные сферы, затем снова возвращаемся на землю, чтобы учиться, набираться мудрости, требуемой нашей душе для перехода на следующий уровень развития, каким бы он ни был. Мы смотрим на Небеса обетованные как на конечную цель нашего земного бытия, но я уверена: Небеса – очередной отрезок пути нашего бесконечного путешествия. И подобных Небес – бессчетное множество. Почему нет?

Макс одним глотком прикончил коктейль.

– Прогуляемся по пляжу?

– С удовольствием. – Робин вскочила со стула. – Сегодня изумительный вечер.

Макс окинул взглядом бескрайнюю ширь моря и оранжевый диск солнца, медленно сползающий к горизонту.

– Представляешь, Флоренс и Руперт тоже когда-то глядели на это чудо.

– Очень даже представляю, – отозвалась Робин, подходя к нему и с наслаждением оглядывая красоту морского побережья. – Выясни непременно, что произошло с Флоренс.

– Постараюсь. Берта сказала, что Флоренс вместе с дочкой эмигрировала в Австралию спустя пару лет после гибели Руперта. Необычно, если подумать. Здесь ее окружали родные и родственники Руперта, а она взяла и сорвалась в неизвестность. Почему она не захотела воспитывать дочку в кругу любящей семьи?

– Возможно, стряслось что-то непредвиденное.

– Да, возможно.

– Вот тебе еще одна затравка для книги, – усмехнулась Робин.

Всю дорогу к пляжу Макс воображал Руперта и Флоренс, бредущих тем же маршрутом, ступающих по той же земле, видящих те же море и скалы. Вряд ли окрестный пейзаж сильно изменился с тридцатых годов. Просто теперь вдоль кромки моря шагали Робин и Макс, и Макс собирался признаться Робин в любви. Сердце его билось с тревогой и надеждой.

Низкое солнце окрашивало небеса в розовато-молочный цвет. На мокром песке после отлива суетились маленькие рачки, из-за которых горласто ссорились птицы. Благодушные волны одна за другой лениво наползали на берег. Легкий соленый ветер ласково гладил лица Макса и Робин. Макс не отрывал глаз от линии горизонта. Природное великолепие захлестнуло его романтическую душу, наполнив ее любовью. Он знал, что Робин создана для него, что только он может сделать ее счастливой. Надо лишь отговорить ее от брака с Даниэлем, что – он был в этом глубоко убежден – закончится полным фиаско.

Он безостановочно щелкал объективом фотоаппарата, снимал все подряд: море, птиц, заходящее солнце и на фоне их Робин, но как бы мимоходом, случайно, чтобы Робин не догадалась, кто на самом деле является целью его фотосъемок, и вела себя естественно. Робин посмеивалась, робко улыбалась и заправляла за ухо выбившиеся пряди волос. Проклиная свои трясущиеся руки, Макс сделал с ней всего два-три кадра. Большее количество могло ее смутить.

Прогуливаясь, они непринужденно болтали, как и положено двум близким приятелям. Но под покровом дружбы в их сердцах бурлила, зарождаясь, взаимная приязнь. Изнывавший от любви Макс был уверен, что Робин испытывает схожие чувства. А как же иначе? Их разговор – бесспорное тому подтверждение. Что есть их беспечные разговоры, как не завуалированная попытка замолчать очевидное, уклониться от животрепещущей темы?

Внезапно Макса, одурманенного нежностью розовеющего заката и грустными криками чаек, объяла тоска. Он испугался, что вот-вот потеряет Робин, и с тяжелым сердцем направился к устью пещеры. Колдовской грот, веками слышавший романтические клятвы влюбленных, заманил его, призрачными голосами нашептав ему в ухо обольстительные слова. Он вошел внутрь. Робин – за ним. Макс понял, что сейчас решится его судьба. Робин наверняка поняла то же. Иначе зачем она последовала за ним? Зачем позволила завлечь себя в это сказочное место, где не было никого, кроме их двоих?

– Робин, я хочу тебе кое-что сказать…

Макс обернулся. Робин испуганно вскинула на него глаза.

– Звучит зловеще, – нервно хихикнула она и замолчала.

Макс шагнул к ней. Проникновенная речь, заготовленная в автомобиле по дороге в Корнуолл, вылетела у него из головы. Вся, до последнего слова. Он протянул руку, погладил Робин по волосам, прижал ладонь к ее шее. Робин не шелохнулась, не попятилась, не сбросила его руку, не крикнула ему: «С ума сошел?» Лишь посмотрела на него задумчиво, взволнованно и серьезно.

Он поцеловал ее. Сильно, страстно. Прижал к груди и крепко-крепко обнял. Тело Робин обмякло. Она застонала, разжала губы и поцеловала его в ответ. Провела рукой по его щеке и закрыла глаза, отдавшись секундному наслаждению.

На них обрушилась тишина. Только дальний рокот океана и слабый свист ветра нарушали священное безмолвие грота. И только сдавленное дыхание Робин и Макса мешалось с дыханием тысяч влюбленных, когда-либо целовавшихся в этой пещере. Макс горячо, неистово, вдохновенно впился в ее губы, словно все предшествующие поцелуи его юности были не чем иным, как разминкой перед этим финальным, победным и самым важным. Наконец он нашел девушку, которую так долго искал. Наконец целовал ту, которую желал целовать всю оставшуюся жизнь.

Робин отпрянула, ткнулась лбом ему в плечо и вздохнула.

– Ох, Макс…

– Я люблю тебя, Робин. Полюбил с первого взгляда. Мне кажется, я всегда любил тебя, просто не всегда об этом знал.

– Нам не суждено быть вместе, – грустно произнесла Робин. – Я помолвлена с Даниэлем.

Макс обхватил лицо Робин ладонями и посмотрел ей прямо в глаза.

– Разорви помолвку! Прекрати эти отношения!

– Я люблю Дэна и хочу выйти за него замуж.

– Но ты же поцеловала меня! – воскликнул Макс, ища в ее глазах искорку любви к нему. – Если бы ты и вправду любила Дэна, ты ни за что меня не поцеловала бы!

Робин оторвала его руки от лица и сконфуженно замотала головой.

– Ты мне очень нравишься, Макс. И да, я ответила на твой поцелуй. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, я на секунду лишилась рассудка. – Робин хмыкнула. – Опьянела от этого фантастического вечера, волшебного грота, от «Маргариты». Бог его знает. Ты нравишься мне, но люблю я Даниэля. И точка!

– Ты почти не знаешь меня, Робин. Умоляю: дай мне шанс. Ты же не будешь отрицать, что нас тянет друг к другу?

– Буду, и еще как, Макс! Прости. – Она высвободилась из его объятий и отступила на шаг. – Нам пора возвращаться.

Земля ушла из-под ног Макса, унося с собой Робин. Отбросив со лба волосы, он разочарованно вздохнул.

– Я все испортил.

Робин ласково улыбнулась и на миг прижалась к нему, положив голову ему на плечо. У Макса защипало в глазах. Двадцатишестилетний мужчина, он готов был разреветься, как девочка. Он зажмурился.

– Мы портим только то, что хотим испортить. А я не желаю портить нашу дружбу. Она слишком ценный подарок, и я не намерена отказываться от нее только потому, что ты признался мне в любви. Мне льстит твое признание, Макс. Такими чувствами не разбрасываются, а берегут.

Робин отстранилась. В глазах ее плескалась сострадательная нежность.

– Ты одна на миллион, Робин, – прохрипел Макс, осторожно проводя пальцем по ее щеке. – Ты умная и добрая. Уверен: не я один буду горько сожалеть о твоей свадьбе. Надеюсь, Даниэль понимает, насколько ты уникальна.

– Надеюсь, да. Он очень хороший, Макс.

Она взяла его под руку и потащила прочь из грота. На Макса обрушилась какофония звуков: угрожающе взревел океан, засвистел холодный, пронизанный морской влагой ветер, брызнули первые капли дождя.

– Давай обсудим нашу книгу, – предложила Робин, чтобы отвлечь его от гнетущих мыслей.

Но Макс был безутешен – он знал, что потерял ее навсегда.

Рано утром он покинул залив Гулливера. Придумал какую-то отговорку, удовлетворившую Эдвину и Гриффина, но не обманувшую Робин. То, что Робин раскусила его ложь, Макса не беспокотло. После того как он признался Робин в любви и Робин его отвергла, он не мог оставаться в Корнуолле, особенно рядом с Даниэлем, от которого его буквально тошнило.

Возвратившись в Уилтшир, он первым делом проявил фотопленку. Снимки с Робин превзошли его ожидания. Он сумел ухватить ее кроткую натуру, мудрость и очарование и запечатлеть именно ту Робин, которую видел всякий раз, закрывая глаза.

* * *

Макс не хотел ехать на свадьбу Робин. Однако ни одно выдуманное им извинение: болезнь, недомогание мамы, похороны тети, командировка, лопнувшая шина – не удовлетворило его, и он плюнул, упаковал парадно-выходной костюм и рванул в Корнуолл. Не стоило расстраивать Робин в знаменательный для нее день, да и Робин все равно не поверила бы его высосанным из пальца отговоркам. Он стиснул зубы и прибыл накануне свадьбы.

«Мореходов» взяли в осаду родственники Даниэля и Робин, и Макс забронировал номер в отеле на окраине залива Гулливера. Окна его комнаты упирались в стену дома напротив, но Макса это не волновало. Нет вида на море, и ладно. Главное – чтобы эти выходные прошли как можно быстрее.

Погода стояла на загляденье. Дул слабый бриз, по голубому небу плыли белоснежные облака. Но Макс ничего не замечал, сердце его было отравлено тоской и горечью. Желчной горечью. Почему, задавался он вопросом, Робин выходит замуж за Даниэля? Куда смотрит Вселенная? Почему Вселенная одобрила этот брак – брак, который нельзя было допустить ни при каких обстоятельствах?

Следующим утром, спустившись к завтраку, он наткнулся на Мэнди Франклин, подругу детства. Мэнди всегда была дикой, из породы девчонок-оторв, с которыми Макс развлекался во время службы в армии. О таких девицах его мать высказывалась кратко: «Проб ставить негде». Они разговорились. Выяснилось, что Мэнди училась с Даниэлем в университете и хорошо его знает. Макс немного воспрял духом – слава богу, что он встретил Мэнди, с ней не соскучишься. Мэнди, владелица белого кабриолета, предложила подвезти его в церковь: зачем тратиться на две машины, если они направляются на одну и ту же свадьбу?! Видная, с густыми темно-русыми кудряшками, живыми карими глазами и вульгарнейшим смехом, неунывающая Мэнди быстро его уболтала. Макс сдался: когда не знаешь никого из приглашенных на торжество, старинный друг под боком не помешает.

Они подкатили к церкви, где более сорока лет назад отпевали Руперта Даша, и заняли места на скамье. Мэнди махала знакомым, крутила головой и чесала языком с приятелями, сидевшими позади них. Макс хранил гробовое молчание. Он хотел осмотреть церковь, погрузиться в атмосферу полувековой давности, когда на этих скамьях сидели Руперт и Флоренс. Но Мэнди беспрестанно теребила его, вызывая на разговор или представляя своим друзьям.

– Что ты хмуришься, как сыч? – шипела она сквозь растянутые в улыбке губы. – Можно подумать, ты на поминках, а не на свадьбе.

– Прости, я недавно похоронил родственника, – соврал он. – Очутился в церкви, и накрыло воспоминаниями.

Мэнди сжала его колено.

– Бедняжка. Мои соболезнования. Сочувствую. Cкоро начнется вечеринка, и твои печали как рукой снимет.

Грянувший хор заглушил Мэнди. Гости поднялись и с любопытством уставились на арочный свод двери, где возникло какое-то движение. Макс глянул поверх людей, выстроившихся перед ним, и заметил Гриффина, в смокинге, непривычно выбритого и с тщательно приглаженной шевелюрой лохматых волос. Рядом с Гриффином стояла невеста. Чудеснейшая невеста в белоснежном платье. Макс задохнулся, словно его ударили в солнечное сплетение. Невеста с высокой прической и вуалью, скрывавшей лицо, была невероятно красива. Отец медленно вел ее по проходу. На крошечных блестках вуали вспыхивал отраженный свет. Макс вопреки голосу разума, советовавшему ему отвернуться, не сводил с Робин глаз и внутренне корчился от боли. Почему Робин шествует не к нему, а к поджидающему в нефе Даниэлю, надменно улыбающемуся своей бесподобной невесте? Может, это кошмар, привидевшийся ему ночью? Вдруг он проснется и обнаружит, что в действительности все наоборот: это он помолвлен с Робин, а происходящее сейчас – просто дурной сон?

Священник, не ведавший о смуте, происходившей в сердце Макса, приступил к обряду венчания. При словах викария: «Если кто-то из здесь присутствующих знает причину, по которой эта пара не может вступить в законный брак, пусть скажет сейчас или молчит вечно» – Макс еле удержался, чтобы не вскочить на ноги и не заорать: «Я знаю!» Снимай они здесь кино – его крик, несомненно, возымел бы действие: викарий прервал бы церемонию, Макс объявил бы о своей любви к Робин, Робин сдернула бы вуаль, схватила Макса за руку, и они бросились бы бегом по проходу к огромной церковной двери, распахнутой навстречу их счастливому будущему. К сожалению, фильм они не снимали, а жили обычной жизнью, и в этой жизни Макс, поставив на кон все, что имел, проиграл. Венчание продолжалось, и викарий объявил Даниэля и Робин мужем и женой. У Макса подкосились ноги.

В холле «Мореходов», где накрыли фуршетный стол, он, собравшись с силами, поздравил новобрачных, налил в бокал шампанского и одним глотком осушил его. Налил снова. Лучший друг Даниэля провозгласил тост, который Макс, привалившись к двери, выслушал вполуха. Если бы не предстоящая вечеринка, он бы отправился в гостиницу и завалился спать. Невыносимо. Когда все это закончится?

Народ начал расходиться, чтобы отдохнуть перед ужином и танцами. Словно из ниоткуда материализовалась Мэнди.

– Погнали в гостиницу? – спросила она, и Макс радостно закивал.

В гостинице он принял душ, закутался в банный халат, включил телевизор и улегся на кровать, раздумывая, как избежать свадебного ужина. Если гостей будут рассаживать по желанию, а не согласно белеющим на столах табличкам с именами, никто, за исключением Мэнди и Робин, не заметит его отсутствия. Хмель испарился, и Макс снова впал в меланхолию. Робин полагала, что его чувства не повредят их дружбе. Наивная. О какой дружбе может идти речь, когда он загибается от боли при виде Робин? О какой дружбе может идти речь, когда любовь к Робин гноящейся занозой точит его сердце?

В дверь постучали, и на пороге, в белом отельном халате, возникла Мэнди.

– Макс, у меня ванна засорилась, можно твоей воспользоваться? – Не дожидаясь ответа, Мэнди вплыла в комнату и огляделась. – А твой номер намного больше моего. С чего вдруг такие привилегии, а?

Она хихикнула и подошла к окну.

– Зато вида на море нет, – резюмировала она и улыбнулась, прикусив губу. – Я страшно рада, что мы встретились, Макс. Ты так возмужал.

– Спасибо, – ухмыльнулся он.

– Что ж, пойду приму ванну. Если тебе что-нибудь понадобится, входи без стеснений. Я напущу в ванну пену.

Мэнди гортанно расхохоталась и стремительно скрылась в ванной, оставив дверь открытой. Послышались гул ринувшейся из крана воды и легкий всплеск. Макс почувствовал нарастающее возбуждение и чуть не скатился от удивления с кровати. Подумать только, мысль о голой Мэнди Франклин, барахтающейся в ванне, заставила его вожделеть ее! Его разбитое отчаянием сердце и тело были явно не в ладах друг с другом.

Мэнди завернулась в полотенце и вышла из ванной. Ее мокрая кожа блестела от капелек пены. Непослушные влажные завитушки, выбившиеся из забранной вверх прически, вольготно кудрявились по плечам. Макс сладострастно оглядел ее и усмехнулся.

– Включим телевизор? – спросил он, шлепая ладонью по простыне.

– А что ты там смотришь? – усмехнулась в ответ Мэнди.

– Там – ничего. Я смотрю на тебя.

– Интересно… И как же я выгляжу?

– Потрясающе, – заверил он, шаря по ее телу беззастенчивым взглядом. – Вот только полотенце тебе не к лицу.

Мэнди поняла его с полуслова.

– Так лучше?

Она сбросила полотенце на пол и, нагая, вытянулась перед Максом.

– Гораздо лучше.

Мэнди пантерой кинулась ему на грудь и вмиг оседлала его.

– Макс Шелбурн, не верится, что ты стал таким симпатичным. – Мэнди лизнула его в губы. – Таким сладким красавчиком.

Они поцеловались, и Макс, сокрушенный плотским желанием, единственной могущественной силой, способной отвлечь его от всего мирского, напрочь забыл о Робин.

Когда Макс вместе с Мэнди заявился на вечеринку, он чувствовал себя немного лучше. Взбодрившись, он решил покончить с хандрой. Нечего распускать нюни, надо брать от жизни все. На Робин свет клином не сошелся. В мире полно красивых женщин, и одна из них предназначена для него. Схватив с подноса бокал вина, он смешался с толпой гостей.

Свадебное пиршество проходило в огромном белом шатре, растянутом на лугу «Мореходов». После того как гости насытились, они поднялись из-за круглых столов, украшенных вазами с длинными цветами и свечами, и спустились по озаренной гирляндами тропинке на пляж, чтобы танцевать всю ночь на песке под луной. Макс основательно набрался, и Мэнди, сняв с него пиджак, повела его за руку к танцполу. И сцена, и танцпол вокруг нее утопали в свете факелов и китайских фонариков. Твистующие тела, мерцающие огоньки – все плыло перед глазами одурманенного алкоголем Макса. Он восхвалял темноту. В темноте он не различал лиц и не мог видеть Робин, танцующую щека к щеке с Даниэлем.

Макс дергался, извивался и неистовствовал в танце, освобождаясь от уныния и печали. Когда же полились звуки вальса, он схватил Мэнди, прижал ее к груди и страстно, жадно поцеловал, ощутив на губах привкус жевательной резинки и табака. Он долго не отпускал ее. Его истосковавшееся сердце жаждало любви – хотя бы такой… хотя бы от Мэнди.

При первых лучах розоватой зари он отвел Мэнди в пещеру. Сотня свечей, зажженных Робин, догорели до фитиля, и только слабое трепетание огоньков нескольких оставшихся гореть свечек отбрасывало на стены грота причудливые, волшебные тени. Макс и Мэнди в полном одиночестве шлепали по щиколотку в воде. Сказочная атмосфера протрезвила Макса, он вспомнил, как целовал Робин, и неслышно застонал от нестерпимой, пронзившей грудь тоски. Робин вышла замуж. Он лишился ее и, возможно, больше никогда ее не увидит.

Полупьяная Мэнди танцевала, фальшиво напевая какую-то мелодию, и ее голос жутковатым эхом разносился по каменистому гроту. Макс скрипнул зубами. Эхо всколыхнуло в его душе неведомые ему ранее чувства, разбудило память о давным-давно ушедших временах. Он оперся ладонью о стену и закрыл глаза.

Глава восемнадцатая

Залив Гулливера, 1945 год

Флоренс оперлась ладонью о стену пещеры и закрыла глаза. Наконец после месяцев бесплодных расследований Грин, старшина роты «Десяточки», сообщил ей, что Руперта настигла вражеская пуля, когда он выносил с поля боя раненого товарища. Однако официального извещения о смерти Руперта за этим не последовало, и Флоренс продолжала цепляться за тонюсенькую ниточку надежды. Пока военные власти не поставят ее должным образом в известность о гибели Руперта, она будет верить, что он каким-то чудом выжил в кровавом месиве.

Через год в «Мореходы», где Флоренс жила с матерью, бабушкой и дедушкой, приехала Уинифред со своим полковником – они поженились в Лондоне во время войны. Полковник с пышными рыжими усами и редеющей шевелюрой был на пятнадцать лет старше жены и имел пристрастие к сигарам и портвейну. Флоренс не понимала, что Уинифред нашла в этом человеке, выглядевшем, по ее мнению, на все шестьдесят, но сестра казалась вполне довольной и счастливой. Она курила, играла в бридж и иногда позволяла Мэри-Элис подержаться за свой мизинец. Особой любви к детям Уинифред не питала.

– Я исполню свой долг, надумай Джеральд обзаводиться наследниками, – разглагольствовала она перед Флоренс, – но, честно говоря, предпочла бы обойтись без детей. Дети – это такая обуза.

Вскоре к домочадцам присоединился и дядя Реймонд, постаревший, но не утративший жизнелюбия и добродушия. Войну он провел в отрядах местной самообороны. Если Уинифред вскользь упомянула Руперта, принеся соболезнования, то дядя Реймонд прогулялся с Флоренс за руку по берегу моря, посидел с ней на дюнах и тихо, но сердечно и искренне сказал:

– Я знаю, как сильно ты его любила, Фло.

Флоренс разрыдалась и бросилась ему в объятия.

Война закончилась, но еды и ресурсов в стране катастрофически не хватало. Согласно правительственному указу, ванны наполнялись только на высоту лодыжек, продовольственные товары, кроме мяса, нормировались по весу, мясо же нормировалось по цене. В неделю каждому жителю дозволялось покупать не более шестидесяти граммов масла или маргарина и не более шестидесяти граммов сыра. Младенцы получали дополнительные двести пятьдесят граммов молока в день и бесплатную бутылочку отвара шиповника или апельсинового сока в месяц. Чаще всего содержимое этой бесценной бутылочки мистическим образом исчезало в недрах потягиваемого Уинифред джина.

Уильям и Селия Даш не разделяли иллюзий Флоренс и с достойным уважения мужеством приняли смерть Руперта. В Педреван меж тем потянулись младшие члены семейства: Обри вернулся из Греции, где работал в разведывательном управлении, Джулиан – из Италии, Синтия – из Брайтона. К сожалению, их воссоединение было не столь радостным, как им когда-то мечталось. Совсем по-другому надеялись они встретиться под отчим кровом. Потрясенные гибелью брата, они с трепетом ждали знакомства с восьмимесячной Мэри-Элис, единственным живым и осязаемым воспоминанием об ушедшем Руперте.

С не меньшим трепетом ждала этого и Флоренс. Все военные годы она поддерживала тесную связь с Уильямом и Селией, но с Обри и Джулианом не виделась уже много лет, да и с Синтией в последний раз общалась на своей свадьбе. Предстоящие смотрины внушали ей неподдельный ужас. Она боялась, что не выдержит столь тяжелого испытания, и попросила дядю Реймонда сопроводить ее.

Дядя завел «ленд ровер» и отвез Флоренс и Мэри-Элис в Педреван. Стоило Флоренс с малышкой на руках появиться на веранде, как Даши прервали разговор. Вскочили в волнении, забыв про приветствия, и гуськом двинулись к дочери Руперта – взглянуть на нее, найти в ней черты отца.

– Вылитая папина дочка, – всхлипнула Синтия и поцеловала Флоренс. – Фло, милая, мне так жаль, просто нет слов.

Джулиан посмотрел в голубые, отливающие сталью глаза черноволосой племянницы и одобрительно кивнул.

– Какая же она красивая, Фло. Руперт гордился бы ею.

– Мне безумно жаль Флоренс, прости, – выдохнул подошедший Обри, погладил ее по руке и поцеловал в щеку.

Он не отрывал глаз от Флоренс. Война наложила на Обри свой отпечаток: от былого легкомысленного юнца не осталось и следа, теперь перед Флоренс стоял опаленный невзгодами воин, мужчина.

Когда страсти улеглись, все уселись за круглый стол и предались воспоминаниям о старых добрых временах, умиляясь игривостью очаровательной Мэри-Элис.

В конце июня Уильям заказал панихиду по Руперту. Селия украсила церковь цветами и поместила на обложках молитвенников фотографию сына в военной форме. На молебен собрался чуть ли не весь город, и, чтобы вместить всех желающих почтить память Руперта, перед церковным входом разбили огромный шатер. Флоренс сидела на передней скамье вместе с Дашами. Сбылись мечты ее беззаботного лета, того самого лета, когда они с Рупертом, беспечные и задорные, строили планы на будущее. Мечты сбылись, но совсем не так, как она предполагала. Разве могла она предвидеть, что будет сидеть на этой скамье, оплакивая смерть любимого мужа и одновременно надеясь, что он жив, несмотря ни на что?

Вечером в спальню к Флоренс заглянула Маргарет. Мэри-Элис уснула в соседней комнате, и две женщины могли без помех побеседовать с глазу на глаз.

– Слава богу, все кончилось, – процедила Флоренс.

Сидя за туалетным столиком, она расчесывала волосы и разглядывала в зеркале свое бледное, осунувшееся лицо.

– Не верю, что он мертв. Нелепо восхвалять его неземное существование, когда мы не предали его тело земле!

Маргарет присела на край кровати и положила руку на колено дочери.

– Девочка моя, пора бы тебе признать, что Руперт покинул нас навсегда.

Флоренс отшвырнула расческу и резко обернулась.

– Ни за что! Пока живу – надеюсь! Надеюсь, что он жив!

– Надежда не вернет его тебе, моя дорогая.

– И это, по-твоему, я должна сказать нашей дочери? – набросилась на нее Флоренс. – Это, по-твоему, я должна сказать Руперту, когда он вернется, да? Так, по-твоему, должна поступить верная жена?

Маргарет вздохнула и опасливо покосилась на дочь, словно сомневаясь в ее вменяемости.

– Но ведь старшина роты написал тебе, что «Руперта настигла вражеская пуля»! Это означает только одно, Флоренс: Руперт мертв.

Флоренс упрямо сжала зубы.

– Пока не увижу его тела, я не отпущу его. Я его не предам. Я – его жена до гроба, пока смерть не разлучит нас. А смерть нас еще не разлучила.

– Подумай о Мэри-Элис. Тебе нужен дом, дом, который Мэри-Элис могла бы назвать своим, тебе нужно какое-нибудь занятие. Нельзя впустую растрачивать жизнь на бессмысленные ожидания, Флоренс. Так и с ума своротить недолго.

– Ты ничего не понимаешь! – запальчиво крикнула Флоренс.

Настала очередь Маргарет стиснуть зубы.

– Я потеряла мужа в тридцать семь лет. И я любила его не меньше, чем ты любишь Руперта! Я осталась одна с двумя маленькими дочерями. Как хорошо было бы спрятать голову в песок и предаться фантазиям, что мой муж вернется! Но я знала, что надо взять себя в руки и бороться. Ради тебя, Флоренс! Ради Уинифред! Я не желала повторно выходить замуж, потому что никто и никогда не смог бы сравниться с твоим отцом. Но я должна была найти вам обеим хороший дом, воспитать вас и быть с вами рядом. Жить ради вас, а не витать в облаках, мечтая о невозможном! Руперт не вернется, Флоренс. Прости, но он мертв. Он погиб в той страшной битве. Он ушел навсегда. Отпусти же его.

Флоренс схватила расческу и вонзила ее в волосы, уткнувшись немигающим взглядом в лицо непримиримой девчонки, таращившейся на нее из зеркала. Маргарет, не пожалевшая для дочери безжалостных слов, встала и направилась к двери. Сейчас Флоренс лучше побыть одной.

– Мы всегда готовы поддержать тебя, милая, – спокойно произнесла Маргарет, поворачивая ручку двери. – Сделать все, что в наших силах. Но кто-то должен был сказать тебе правду.

Маргарет ушла. Флоренс отложила расческу, уронила голову на руки и зарыдала.

Красноречие Маргарет пропало втуне. Флоренс ничего не желала слушать. Когда Маргарет уехала в Кент, Флоренс осталась жить в «Мореходах», помогая бабушке по хозяйству и развлекая стариков беседами по вечерам. Лето сменила дождливая осень. 2 сентября 1945 года Япония капитулировала, и Вторая мировая война окончилась. Пришло и ушло Рождество. Дни слились для Флоренс в неразличимый поток. Она чувствовала, что попала в лимбо – зависла между землей и небом, закуклившись в коконе ожидания, и превратилась в отшельницу. Она порвала всякие связи с подругами из Школы танцевального мастерства и драматического искусства и коллегами из многочисленных госпиталей, в которых ей довелось поработать во время войны. Бросила писать Синтии, перебравшейся в Лондон, и заживо похоронила себя в «Мореходах», отдавшись воспоминаниям о Руперте. Она часто бродила по пляжу, сидела в гроте или глазела на море, словно надеясь увидеть на горизонте корабль, а на его борту – Руперта.

В феврале ее неожиданно навестил Обри. Стояло на удивление яркое утро, надрывно кричали чайки, ветер остервенело сдувал ледяную крошку, засыпавшую побережье, и солнце напрасно тщилось согреть мерзлую землю. Роули провел Обри в малую гостиную, превращенную в детскую для Мэри-Элис. Флоренс лежала на полу и расставляла перед дочерью вырезанных из дерева домашних зверушек – подарок от Джоан на Рождество. Заметив Обри, Флоренс смущенно вскочила и поздоровалась.

– Есть новости, – сообщил Обри, когда они сели на диван.

Надежда вспыхнула в сердце Флоренс. Вспыхнула и тут же угасла, когда Обри прохрипел:

– Руперт похоронен в Остербеке, в Нидерландах…

Флоренс побледнела. Обри сжал ее руку обеими ладонями.

– Я собираюсь поехать туда, отдать Руперту последнюю дань, и хотел бы, чтобы ты поехала со мной. – Обри грустно улыбнулся. – Думаю, настало время с ним попрощаться.

Глава девятнадцатая

– Руперт похоронен в Остербеке, в Нидерландах…

Руперт умер. Надежда умерла. «Всему приходит конец, – осознала Флоренс. – Обри прав: настало время прощаться».

Доверив Мэри-Элис, которой исполнилось полтора года, попечению Джоан, Генри и молоденькой, недавно взятой в дом няни, Флоренс и Обри туманным весенним утром покинули Англию. Франция приветствовала их чистым голубым небом и ослепительным солнцем. На поезде они добрались до Парижа. Перед их отъездом Уильям, волновавшийся за еврейских друзей, неизвестно где скрывавшихся всю оккупацию, попросил Обри разузнать о них хоть что-нибудь. Обри, последний раз посещавший Париж накануне войны, изумленно вертел головой, но Флоренс его восторгов не разделяла. Руперт умер, а вместе с ним умерла и часть Флоренс. А та часть, что еще не умерла, больше не испытывала радости.

Париж не оправился от фашистского вторжения. Люди жили впроголодь, испытывая нужду в самых элементарных вещах. Скудные продукты питания выдавались строго по карточкам, о сигаретах, бензине и мыле не приходилось даже мечтать. В кафешках, к разочарованию Флоренс, предлагали ненавистный ей желудевый кофе. Зато благоденствовал черный рынок, и подпольные рестораны плодились как грибы после дождя. В одно из таких злачных мест Обри пригласил Флоренс на ужин. Обступив английского офицера, гарсоны на все лады восхваляли союзников, проклинали бошей и жаловались на дороговизну, закрывавшую вход в их заведение простым солдатам.

– Извини, но собеседник из меня никудышный, – криво улыбнулась Флоренс.

Обри распечатал захваченную в Лондоне пачку сигарет и прикурил.

– Брось, я все понимаю. Возможно, после прощания с Рупертом ты найдешь в себе силы жить дальше.

«Жить дальше? – внутренне возмутилась Флоренс. – Зачем?» Что ждало ее в будущем, кроме неохватной черной дыры вместо Руперта?

– Спасибо, что взял меня с собой, – прошептала она.

– Мы обязаны почтить его память. Надеюсь, мама, папа и близнецы тоже когда-нибудь посетят Арнем. Только стоя на краю могилы, чувствуешь величие смерти. Чувствуешь и принимаешь ее.

– Мне немного тревожно, – призналась Флоренс.

– Не бойся, я с тобой. Я о тебе позабочусь. – Обри взял ее за руку. – Ты очень дорога мне, Флоренс. Ты всегда была мне дорога. Нам пришлось нелегко, мы пережили войну, потеряли дорогих нам людей. А когда теряешь верных товарищей, еще крепче привязываешься к старым друзьям, к тем, кто остался.

Флоренс благодарно улыбнулась, хотя рука Обри, сжимавшая ее ладонь, начинала действовать ей на нервы.

– Верно, – сказала она. – Мне тоже хочется тепла родных и близких. Но война все исковеркала, и не так-то легко вернуться к прежнему мирному существованию.

– Мы должны научиться жить заново. Примириться с утратами и начать все сначала. Я не просто твой деверь, я твой друг. Руперт хотел бы, чтобы я о тебе заботился, но я и сам, сам, от всего сердца хочу заботиться о тебе. Наверное, мои слова звучат сумбурно, но я хочу, чтобы ты знала, Флоренс: я всегда здесь, рядом.

Флоренс не терпелось освободиться от хватки Обри, но после его признания она сочла это грубым и решила потерпеть. Пусть баюкает ее вялую ладонь, ей безразлично.

– Спасибо, Обри. Никогда не сомневалась в твоей доброте. Мне повезло стать частью вашей семьи. Знаю, что и я, и Мэри-Элис всегда найдем приют в Педреване.

Она замолчала. Перед ее мысленным взором возникла картина: она играет в крокет, а Руперт горделиво улыбается, наблюдая за ней из окна. «А я заделаюсь сварливым брюзгой, запрусь в мансарде и буду шпионить оттуда за игроками в крокет или теннис, мечтая, чтобы они убрались поскорее с лужайки и вернули мне мою очаровательную жену. И когда моя мечта осуществится, мы уединимся с ней вдвоем, выпьем по бокалу хереса и будем наслаждаться закатом». Глаза Флоренс увлажнились, и она скрипнула зубами, сдерживая слезы. Руперт никогда не заделается сварливым брюзгой, никогда не запрется в мансарде и никогда не будет наслаждаться закатом вместе с ней. Руперт умер и унес в могилу их мечты о безоблачном счастье.

По мощенным булыжниками улицам они двинулись к маленькому пансиону, где Обри заказал комнаты. Несмотря на разруху, Париж был прекрасен. Уродство войны не смогло зачернить красоту элегантных зданий, построенных по проекту барона Османа, и охладить теплый свет фонарей, золотивших покрытые листвой аллеи и площади. Они шли и вспоминали довоенную юность. Долгие, лениво тянувшиеся летние дни, беззаботные игры, пикники и теннисные турниры на корте Педревана.

– Помнится, ты был влюблен в Элиз, – усмехнулась Флоренс. В прохладе ночи она чувствовала себя раскованно и легко.

– О да, в то лето я совсем потерял голову, – расхохотался Обри. – Молодость, глупость.

– Ну почему же глупость? Элиз была хороша. Правда, ее неповторимость открывалась не с первого взгляда.

– В ней была некая притягательность. А ее французский акцент сводил меня с ума.

– Я думала, ты на ней женишься.

– Что? – Обри недоверчиво вытаращился на нее. – С какой стати?

– Ну да, ты был слишком юн.

– Я просто втюрился.

– Все мы, – многозначительно ответила Флоренс.

Обри грустно усмехнулся.

– Я был ослеплен и не заметил сокровища у себя под носом. А когда заметил, было уже поздно. Та девушка влюбилась в другого.

Внезапно Флоренс бросило в дрожь, и она обхватила себя руками.

– Замерзла? – спросил Обри.

– Немного, – солгала она.

Обри снял пиджак и набросил ей на плечи.

– А что сталось с Элиз?

– Понятия не имею, – махнул рукой Обри. – Она вернулась в Париж, и я потерял ее из виду. Надеюсь, и она, и ее семья выжили в этой войне. Наверное, стоит ее отыскать, как полагаешь?

– Не знаю. Возможно, она так и не вышла замуж…

– Угольки нашей влюбленности давным-давно потухли, – покачал головой Обри.

Он наклонился и задумчиво посмотрел Флоренс в глаза, словно намереваясь открыть ей некую тайну. Флоренс потупилась: она не желала слышать от Обри никаких признаний. Секундное молчание растянулось для Флоренс в вечность. Благоприятный момент был упущен, Обри распрямился и досадливо вздохнул.

– Нет ничего приятнее, чем разгуливать с тобой по Парижу, – сказал он. – Жаль, что обстоятельства, приведшие нас сюда, столь безрадостны.

Следующим утром они завернули в узкий переулок на Монмартре, где когда-то жило семейство Шаб, друзья Уильяма, и позвонили в дверь одного из домов. Дверь распахнулась. На пороге стояла пожилая женщина в поношенном платье и башмаках на деревянной подошве. Истинная парижанка, она и в жалком наряде выглядела утонченно. Ее седые волосы были собраны в пучок на затылке, глубоко посаженные карие глаза светились умом и любопытством. Обри объяснил, кто они такие, и лицо старушки мгновенно расцвело на диво красивой улыбкой. Она горячо обняла Обри и заключила в пылкие объятия Флоренс, видимо, приняв их за супружескую чету. Из рук вон плохой французский не позволил Флоренс указать женщине на ошибку.

Парижанка пригласила их внутрь. Ее звали Сильвией, дочь, жившую с ней, – Эстер, а внучку – Николь. У изящной, как Сильвия, Эстер были длинные черные волосы и большие колдовские глаза. Десятилетняя Николь пугливо жалась к матери и упорно молчала. У Флоренс при взгляде на нее тоскливо сжималось сердце: бедное дитя, что ей пришлось вынести во время войны!

Семья, влачившая нищенское существование, закатила гостям настоящий пир, выставив на стол тарелки с маленькими рачками, политыми вкуснейшим соусом, и достав из погреба старинную, обросшую паутиной бутылку вина. «Такую радостную встречу необходимо отметить», – заявила Сильвия. Она рассказала, что всю войну их семья пряталась на чердаке в Нормандии. Мужчины погибли, а они втроем: Сильвия, Эстер и Николь – спаслись и теперь каждый день благодарят Небеса, сохранившие им жизни. Их веселость и оптимизм поразили Флоренс. Пройдя через ад, потеряв близких, эти женщины не утратили способности радоваться и смеяться. Неужели, размышляла Флоренс, даже в кромешной тьме страданий можно отыскать лучик надежды и отдаться ничем не замутненной радости? Неужели для этого достаточно одного – захотеть радоваться? Сильвия и Эстер, ярчайшие примеры силы духа и неистребимой тяги человечества к жизни, представлялись ей нежными зелеными ростками, неумолимо пробивающими себе путь сквозь выжженную землю. Их воля к жизни казалась неискоренимой. Бурлившие в них жизненные соки смело и безоглядно рвались ввысь, к солнцу. Они не замуровывали себя в прошлом, а жили настоящим и в настоящем находили излучающий надежду свет.

Провожая гостей, Сильвия стиснула руки Флоренс и, с трудом подбирая английские слова, проговорила:

– Я очень счастлива познакомиться с вами. Вам повезло сохранить мужа. Берегите его.

И такая нежность лилась из ее глаз, что у Флоренс не повернулся язык сказать ей правду. Она поблагодарила хозяйку за гостеприимство и ушла. Зачем Сильвии знать, что она никогда не выходила замуж за Обри и сейчас едет на могилу мужа?

На поезде через Брюссель Обри и Флоренс добрались до Арнема и взяли такси до Остербека. В Остербеке, маленькой деревушке в паре миль от Арнема, проходили самые ожесточенные сражения. В бакалейном магазинчике Флоренс купила скромный букет ландышей. Ей не хотелось идти на кладбище с пустыми руками.

В такси они молча смотрели в окно: пятнавшие местность следы кровавых баталий, унесших полтора года назад столько молодых жизней, к разговорам не располагали. Флоренс тоскливо созерцала лежавшие в руинах дома, землю, изрытую, словно оспинами, воронками от снарядов, суровые кресты, отмечавшие могилы павших бойцов. Глядеть на этот ужас из уютного чрева такси было невыносимо. Флоренс мысленно перенеслась в 1944 год. Она попыталась нарисовать в воображении парашютистов, заполонивших небо, горящие самолеты, леса и равнины, содрогавшиеся от взрывов, но у нее ничего не вышло. Она видела только Руперта, бегущего сквозь дымную завесу.

Выбравшись из такси, они пошли к кладбищу, и только тут Флоренс полностью и бесповоротно осознала, что Руперт мертв. Дыхание ее оборвалось, и она застыла, парализованная горем, озирая необъятное поле с небольшими металлическими крестами. «Вот она, смерть, – подумала Флоренс. – Мемориал павших, где в мертвенной и ледяной тишине, под охраной задумчивых деревьев-стражей, упокоились тела двух тысяч солдат, отдавших жизни в беспощадной и ненужной бойне. Вот она, цена войны, ненасытно поглощающей людские жизни». Чудовищная бессмысленность войны еще больше поразила Флоренс, когда она вместе с Обри бродила по рядам, отыскивая могилу Руперта. Под одними крестами лежали цветы, под другими – сложенные курганом камни. На нескольких крестах висели фотографии погибших, и при взгляде на юные, совсем мальчишеские лица к горлу Флоренс подкатывал комок. Сколько любящих сердец разбила война. Сколько любящих сердец разлучила она безвозвратно. Сколько невыносимых мук и трагедий принесла человечеству.

Но самую невыносимую и самую страшную трагедию она уготовила Флоренс.

Могила Руперта ничем не отличалась от остальных: холмик и металлический крест с именем, номером полка и датой смерти. Обри взял Флоренс за руку.

– Господи, почему все закончилось именно так? – прохрипел он, и голос его сорвался.

Опустошенная страданиями Флоренс онемела. Слова не шли ей на язык. В голове ее роился туман, кирпичные стены одиночества давили на нее, заслоняя солнце, заставляя оглядываться назад и лить слезы о том, кого она потеряла. Мелькнувший на горизонте крошечный островок надежды вспыхнул последний раз в лучах заходящего солнца и погрузился в морскую пучину. «Его жизнь закончилась, не успев толком начаться, – подумала она. – Одна жизнь из многих…» Почему счастье, которым наградил их Господь, оборвалось столь внезапно? Почему радость была столь мимолетна? Какой в этом смысл? Руперт ответил бы на эти вопросы. Он прекрасно разбирался в метафизике. И если бы он мог говорить, то наверняка сказал бы ей, что полностью завершил предначертанный ему путь и упокоился с миром, чтобы Флоренс и любящие его родственники и друзья поднялись на новую ступень духовного развития. Но Флоренс не желала развиваться духовно. По крайней мере, не таким способом. Слишком много боли принес ей этот духовный опыт, слишком дорого ей пришлось заплатить за него. Неоправданно дорого. Она вскинула глаза к небу. Нет, Руперт лежал не в земле у нее под ногами в этой забытой Богом стране. Он находился где-то там, в обители любви и лучезарного света. Она зажмурилась и попросила Руперта снизойти до нее: «Если ты Дух, милый Руперт, подай мне знак. Любой, какой сможешь. Убеди меня в том, что ты жив. В сей миг тревог и сомнений успокой меня обещанием, что мы обязательно встретимся снова».

Она нагнулась и возложила букетик к подножию креста.

Флоренс вернулась в залив Гулливера, и Уильям предложил ей поселиться в одном из принадлежащих ему коттеджей, так как арендовавшая его пожилая леди удалилась на покой в дом престарелых. Флоренс с удовольствием переехала в чудесный белый домик с соломенной крышей и садом и, не теряя даром времени, разбила грядки с овощами и цветочные клумбы. В холле местной администрации она повесила объявление о найме помощника по хозяйству, и на объявление откликнулся Джо Браун, бывший пилот Королевских воздушных сил. Молодой да ранний Джо обладал недюжинной хваткой и, основав садоводческую компанию, искал халтуру на неполный рабочий день. Донельзя обрадованная Флоренс немедленно взяла его в оборот. И тогда Джо подкинул ей идею начать собственное дело – например, заняться флористикой. Ухватившись за эту мысль, Флоренс с благодарностью припомнила уроки мисс Рандалл, которые они с Синтией во время учебы ни во что не ставили, и принялась украшать цветочными композициями сельские клубы, гостиницы и постоялые дворы. Работа держала ее в тонусе, заставляла думать о настоящем и оставаться в здравом рассудке.

Взамен ваз и кашпо, достать которые было невозможно, ибо все, что производилось в Англии, немедленно экспортировалось в Америку в обмен на бесценные доллары, Джо предложил ей использовать плетеные корзинки. Обычные корзинки из ивовых прутьев для переноски овощей, хранившиеся в каждом доме. Они стоили гроши и продавались повсюду. Сообразительная Флоренс оцинковывала их, чтобы не просачивалась вода, и придавала им простенький деревенский вид. Корзинки пользовались успехом. Мало-помалу молва о Флоренс разлетелась по всей округе, и к ней потянулись клиенты.

Когда местных цветов не хватало, Флоренс отправлялась на цветочный рынок в Уэйдбридж. На заре она садилась в машину и катила по сонным дорожкам, любуясь цветущими деревьями и порхающими в кустах пташками. Постепенно к ней возвращался вкус к жизни. Посещение могилы Руперта – страшный удар – как ни странно, оказало на нее благотворное воздействие. Она примирилась с его смертью. Нашла силы жить дальше. Ни на секунду не забывая о муже, она вдруг увидела свет, тускло замерцавший сквозь тьму обступившей ее непролазной чащи. Ее сердце оттаяло, она вновь стала замечать притягательное очарование улыбки дочери, распустившиеся цветы, вдохновенно чирикающих птиц. Надломленная и сокрушенная, она медленно, очень медленно, заново училась радости.

Тем ранним утром по дороге в Уэйдбридж у Флоренс учащенно забилось сердце. «Сегодня меня ждет необычный день», – промелькнуло у нее в голове. По ее рукам забегали тревожные мурашки, мозг запаниковал, мышцы живота испуганно сжались. Что-то непременно случится, нечто важное и значимое, но что? Она не знала. Возможно, интуиция предупреждала о грозящей опасности, но Флоренс не хотела разворачиваться и мчаться обратно к дому. Наоборот, она лишь сильнее нажимала на педаль газа и гнала машину вперед.

На всех парах въехав в Уэйдбридж, она бросила машину возле цветочного рынка и ринулась в павильоны, чтобы прицениться к инструментам и цветам, необходимым для выполнения заказов. Восторженной пчелой сновала она между прилавками, упиваясь нежными ароматами и пышным разноцветьем представленных там товаров, сотворенных, несомненно, неким изобретательным божеством.

Она завернула за угол и в стороне от проторенных дорог покупателей увидела незнакомый ей павильон, заваленный подержанными вещами. Лилии и гвоздики мешались с елочными игрушками (это в июле!), гнутыми лейками, садовым инвентарем и книгами. Одним словом, хлам. Но Флоренс потянуло к этому хламу с любопытством ребенка, нацелившегося разыскать в куче мусора сокровище.

Хозяин павильона, курчавый шатен с черной повязкой на глазу, посмотрел на нее поверх раскрытой газеты и улыбнулся.

– Доброе утро, – поздоровался он, поднимаясь.

– Доброе утро, – вежливо ответила Флоренс. – Прежде я ваш прилавок не замечала.

– Я поставил его не больше года назад. Да и в глаза он не бросается – спрятан за углом, вдали от покупательских дорожек. Мой непритязательный ассортимент не очень-то подходит для цветочного рынка, но вы удивитесь, сколько у меня клиентов.

– Мы не в том положении, чтобы воротить носы от бывших в употреблении вещей, да? – усмехнулась Флоренс, взвешивая на руке тяпку.

– Что одному – бесполезное стеклышко, другому – алмаз.

– Откуда вы все это берете?

– Мир не без добрых людей, а благодаря сарафанному радио у меня отбоя нет от продавцов. Если желаете что-то продать, особенно из садового оборудования, обращайтесь. Я заплачу вам хорошую цену. Я разъезжаю по всей стране.

Флоренс положила тяпку обратно.

– А откуда вы родом?

– Из Норфолка. Здесь я обосновался после войны. Моя жена, знаете ли, из этих мест.

Предчувствие кольнуло сердце Флоренс. Она задрожала. Что-то в этом мужчине интуитивно притягивало ее, заставляя вести с ним беседу.

– Не сочтите меня назойливой, но где вы служили во время войны? – спросила она.

– В воздушном десанте. Был вторым пилотом.

– Господи Боже, – потрясенно выдохнула Флоренс и прошептала: – Мой муж погиб в битве за Арнем.

– Сочувствую. А где служил он?

– В «Десяточке».

– Знаю, знаю, прославленные храбрецы, – степенно кивнул продавец.

– Вы тоже сражались за Арнем?

– Сражался.

– Значит, вы тоже прославленный храбрец.

– За что и поплатился. – Мужчина ткнул пальцем в повязку. – Однако я выжил. – Он печально усмехнулся. – Как звали вашего мужа?

– Руперт Даш.

– К сожалению, о нем я не слышал. – Мужчина покачал головой. – Но ребята «Десяточки» были настоящими героями.

– Да, были.

Флоренс, охваченная внезапным порывом что-нибудь купить, обернулась. Взгляд ее упал на корзинку с захватанными, облезлыми книжками. Она присела, пробежала пальцами по корешкам. Тоска смертная. Вот если только… Она выудила обтерханную книжку в мягкой обложке с рисунком маяка. Имя писателя, Руперта Клинча, ничего ей не говорило, и она повернула книжку, надеясь прочитать краткие биографические сведения об авторе на задней стороне обложки, как заметила выглядывающий из книги листок. Потянув за край, она вытащила сложенную записку. Развернула. Сердце ее учащенно забилось. Голова закружилась от волнения и упоительного восторга. В записке содержались стихи, точнее, перевод на английский стихотворения советского поэта Константина Симонова. Глаза Флоренс скользнули по строкам, а потусторонний, но знакомый голос, голос, донесшийся из сфер, презревших и победивших смерть, нараспев произнес слова:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: – Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, –

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Глава двадцатая

Англия, 1993 год

Прошло четыре года, а Робин ни разу не позвонила. Макс бесился и в то же время понимал, что любая девушка на ее месте поступила бы так же. Он признался Робин в любви, Робин его отвергла. Значит, все кончено и забыто, в том числе и дружба. Безумно грустно, но ничего не попишешь. Макс переехал. Теперь он жил в арендованном домике в Сомерсете, работал агентом у старого армейского друга, открывшего свою фирму, и продавал недвижимость, которую его матушка называла «достойным обиталищем». «Достойным обиталищем» и пределом желаний, по ее мнению, служили древние громоздкие особняки в стиле барокко или в георгианском стиле. Макс разделял ее взгляды, его тоже привлекали старинные поместья и замковая архитектура. В детстве отец частенько совершал с ним «замковые вылазки». Однажды он повез сына в Ирландию, чтобы показать руины величественных замков графства Корк, сожженных дотла в разгар гражданской войны. Увиденное запало в душу Макса. Он уловил незримый дух быстротечности и преходящности всего земного, витавший над историческими развалинами, хранившими отпечаток минувших столетий. Сложно представить, размышлял Макс, что когда-то здесь жили такие же, как он, люди, из плоти и крови. Жили, и вдруг их не стало. Оглядывая выщербленные и разрушенные стены, Макс впервые задумался о смерти и о том, что же она значит. Ничто не вечно на земле, сообразил он. Всё: и каменные стены, и кости – со временем обращается в прах. Однако – Макс знал это твердо даже в столь юном возрасте – некая часть в человеке не принадлежит материальному миру и продолжает жить вечно, только в иной форме. Часть, дарованная кем-то свыше, часть, лишь на краткий миг переселяющаяся в тело. Но что вынуждает эту бессмертную и вечную сущность скитаться по жизни, полной печалей и радостей, Макс не понимал. Да и как было понять это маленькому мальчику, не испытавшему ни любви, ни страданий, ни горечи утрат. Только потеряв дорогое нашему сердцу сокровище, осознаем мы его истинную ценность.

Новая работа позволяла Максу вдоволь разъезжать по великолепным поместьям и любоваться красивыми пейзажами. Общение с богатыми клиентами проходило на удивление гладко, и Макс с невыразимым наслаждением склонял богачей к покупке. Ему нравилось встречаться с людьми и работать на незлобного и веселого приятеля. Увлеченный новизной происходящего Макс постепенно избавлялся от уныния. Жизнь больше не казалась ему бесцельной и пресной. Он нашел, куда приложить нерастраченные силы. Загадки реинкарнации отошли на второй план. Светское общество Сомерсета закружило его в бурном водовороте, и Макс начал ухаживать за местной красоткой. Он забросил дневник и расследование и целиком отдался настоящему, пока телефонный звонок Дафны не вернул его в прошлое.

Дафна писала книгу о самых необычных случаях регрессивного гипноза в своей практике и хотела упомянуть историю Макса.

– Вы позволите? – поинтересовалась она.

Макс вспомнил Ольгу, предрекавшую, что однажды ему, вероятно, суждено написать книгу, и подумал, не о книге ли Дафны шла тогда речь. Конечно, ему хотелось написать книгу не с Дафной, а с Робин, но, к его величайшему сожалению, о книге вместе с Робин приходилось забыть навсегда. Макс дал согласие при условии, что Дафна позволит ему прочесть рукопись до того, как отошлет ее в редакцию, и поделился своими открытиями. Дафна посоветовала ему снестись с однополчанами Руперта и расспросить их о Руперте и «Десяточке». Вполне вероятно, он узнает от них много интересного.

Слова Дафны воспламенили Макса. Паруса его корабля, несколько лет тряпками свисавшие из-за мертвейшего штиля, вновь наполнились ветром.

Объятый вдохновением, он приобрел книгу Мартина Миддлбрука «Арнем, 1944: бой воздушного десанта» и решил написать упомянутому в ней Нику Хэнмеру, адъютанту «Десяточки» и другу Руперта. В Музее воздушно-десантных войск в Олдершоте Максу продиктовали контакты секретаря «Союза ветеранов», однако секретарь «Союза» не нашел адреса Хэнмера. Вместо этого он снабдил Макса адресами Чарли Шоу и Оливера Джайлза, бывших армейских товарищей Руперта, которые могли оказаться полезными. Оба служили под началом капитана Руперта Даша в разведывательном отделении «Десяточки», и обоим Миддлбрук посвятил несколько абзацев книги. Чарли Шоу обретался в Кенте, Оливер Джайлз – на острове Мэн. И тот и другой были живы и, как надеялся Макс, находились в здравом уме и трезвой памяти.

Макс написал им, что является родственником Руперта Даша и хотел бы поподробнее узнать о его гибели в Арнеме. Чарли и Оливер ответили ему почти сразу.

Остров Мэн, 3 июня 1993 года

Уважаемый капитан Шелбурн!

Был рад получить от вас весточку и узнать, что вы расследуете гибель вашего родственника Руперта Даша, под началом которого я проходил службу.

Сам я не видел, как он умер, но после Арнема я как солдат его отделения расспрашивал очевидцев о происходивших боях, особенно когда находился в госпитале для военнопленных.

Что же до журнала боевых действий… У меня хранился оригинал, но я зарыл его в землю, опасаясь, что он попадет в руки немцев.

Журнал, на который ссылаетесь вы, был написан, точнее, «собран по кусочкам» уже после войны. Я рекомендовал бы вам обратиться к книге Р. Браммелла «Десяточка», опубликованной в 1965 году. В ней содержится то, что я назвал бы достоверным описанием событий. Так, согласно показаниям старшины роты Хартвика, он вместе с капитаном Дашем обнаружил раненного в колено капрала Рэдклиффа. Подхватив Рэдклиффа, они понесли его через вересковую пустошь, но, не успев пройти и пятидесяти метров, попали под перекрестный огонь. Капитан Даш скончался мгновенно и был захоронен немцами на месте своей гибели.

Иными подробностями я, к сожалению, не располагаю, но, надеюсь, сообщенные мной сведения хоть как-то вас утешат.

С Рупертом Дашем я приятельствовал. Он был славным офицером. Солдаты любили его. Он не придирался по мелочам и обладал редким для высших чинов талантом не лезть не в свое дело.

С уважением, Оливер Джайлз

Капрал Джайлз вложил в конверт копии фотографий зоны высадки десанта и лесов, снятых пилотами-разведчиками в сентябре 1944 года, и указал на них приблизительное место захоронения Руперта Даша. По мнению Джайлза, могила Руперта находилась к северу от фермы Йоханнахуве – где-то между лесом, из которого выбежали Руперт, Хартвик и Рэдклифф, и самой фермой. На ферме квартировала штаб-квартира 6-го батальона Собственного Его Величества шотландского пограничного полка, и раненому капралу Рэдклиффу там, несомненно, оказали бы требуемую помощь. Джайлз написал, что по обычаям войны тела неприятелей солдаты вражеских армий хоронили в неглубоких могилах, втыкая в изножья ружья с висевшими на них касками и военными жетонами, чтобы впоследствии погибших могли найти, опознать и перезахоронить надлежащим образом.

Через неделю после письма Джайлза прилетело письмо Чарли Шоу.

Кент, 10 июня 1993 года

Уважаемый капитан Шелбурн!

Простите, что не ответил сразу, как только получил ваше письмо от 22 мая. Я очень хотел бы помочь вам, но, боюсь, у меня слишком мало интересующих вас сведений.

В отношении гибели Руперта Даша мне сказать нечего. Меня ранили через несколько часов после приземления. Санитары положили меня на носилки и отнесли в медсанчасть для оказания первой помощи. Руперт был последним, с кем я успел перекинуться парой слов, прежде чем лишился сознания. Верный боевой товарищ, он протянул мне фляжку с бренди. Я выпил и отключился.

Я точно не помню, когда он присоединился к Десятому батальону или когда он возглавил отдел разведки. Но мы с ним отлично ладили, а в последние сорок восемь часов до битвы, набрасывая на песке план местности и район выброски десанта, так и вовсе сдружились. Руперт мне нравился.

Кстати, у меня есть фотография, сделанная во время учебно-тренировочного полета. На снимке Руперт, Питер Килдэр и я на заднем плане. Посылаю ее вам. Возможно, вам будет любопытно взглянуть на нее или вы захотите снять с нее копию, перед тем как вернуть мне.

С искренним уважением, Чарли Шоу

Макс бросился к телефону, чтобы немедленно позвонить Робин и сообщить ей о письмах и фотографии. Вот она обрадуется! Он схватил телефонную трубку и замер. Мимолетный порыв угас. Робин замужем за Даниэлем, а Даниэль не придет в восторг, услышав его голос. Привычная тоска сдавила его грудь. Как все-таки больно терять близких людей, разочаровываться в жизни, страдать. Неужели он никогда не встретится с Робин и всю оставшуюся жизнь обречен биться головой о выросшую между ними стену? Как жаль… Как жаль, что в пещере он поцеловал Робин всего один раз.

Макс набрал номер Чарли Шоу.

– Подруливай в Севенокс, в западную часть Кента, – благодушно рассмеялся в трубку Чарли Шоу, приглашая Макса в гости. – Пообщаемся с глазу на глаз!

Макс «подрулил». Не успел он выбраться из машины, как из дома, тяжело опираясь на трость, появился Чарли. При виде Макса его обветренное, сморщенное лицо расплылось в широкой приветственной улыбке. Чарли исполнилось семьдесят девять лет. Седой как лунь, сухощавый и сгорбленный, он смотрел на Макса поразительно живыми и ясными глазами постаревшего, но не утратившего зоркость орла, исправно примечающего схоронившуюся в высокой траве добычу.

– Добро пожаловать, мой мальчик! – воскликнул старик, и Макс мгновенно ощутил в нем родную душу. Мгновенно признал Чарли за своего. За своего старинного закадычного друга.

На ум Максу пришли слова Робин о реинкарнации: «В противном случае наша жизнь показалась бы мне ужасно печальной: встречаться с людьми в первый и последний раз так безотрадно», и он задумался, а не потому ли ему приглянулся Чарли, что где-то глубоко, на уровне подсознания, он помнит Чарли по своим прошлым жизням? Что образ Чарли давным-давно запечатлен в его сердце? Он улыбнулся и представил, как бы отреагировала на его размышления Робин: вначале отчихвостила бы его за сомнения и обрушилась бы с критикой на Элизабет, посеявшей сорняки неверия в его душе, а затем… А затем убедила бы его довериться интуиции и доказательствам, подтверждение которым он находил на каждом новом витке своего расследования.

Макс и Чарли пожали друг другу руки. Костлявая ладонь Чарли была шершавой, как наждачная бумага.

– Хорошо, что приехал, – сказал Чарли, с любопытством разглядывая Макса. – Господи, да ты с Рупертом – одно лицо. Смотрю на тебя и словно возвращаюсь в прошлое.

Чарли повел Макса в дом. Когда Макс закрыл дверь, из кухни показалась пожилая женщина.

– Уилла, моя жена, – представил ее Чарли.

– Рада познакомиться, – улыбнулась Уилла. – Чарли только о тебе и говорит.

Пройдя по коридору, все трое вышли в сад на заднем дворе и уселись на солнцепеке за круглым столом. Чарли качался, как тростник на ветру. Уилла помогла ему опуститься в кресло и прислонила к столешнице его трость.

– Макс, не желаешь выпить домашнего ликера? – спросила она. – Я настаиваю его на бузине. У нас к нему есть ассорти из орешков и сухофруктов.

– Спасибо, с удовольствием.

– Вижу, Чарли не терпится поболтать с тобой о былых временах. – Уилла положила руку на плечо мужа. – Не часто ему выпадает подобная радость, столько его друзей переселились в мир иной. Твой приезд для него – настоящий праздник.

Макс покосился на Чарли. Тот, предавшись воспоминаниям, беспокойно жевал губами. На его возбужденном лице пылали красные пятна.

– В этой кровавой бане, в Арнеме, тьма-тьмущая народу полегла, – выпалил он. – Не поле боя, а котел ада. Сплошная неразбериха и хаос. Немцы знали о нашем наступлении. Что творилось в головах наших офицеров, когда они планировали высадку десанта, сам черт, похоже, не разобрал бы. Куда уж мне, зеленому капралу!

Чарли уставился на Макса.

– В тебе определенно есть что-то от Руперта Даша. Изгиб бровей, глаза… Кем он тебе приходится? Троюродным братом деда, я правильно понял?

– Да, троюродным братом деда.

– Далековато, – покачал головой Чарли, – а все-таки чувствуется, что вы с ним родня. Руперт был спокойным и бесстрастным, я бы даже сказал, флегматичным. Но это не значит, что он исполнял армейские обязанности спустя рукава. Ничего подобного. Он был бравый офицер, настоящий воин. Никогда не мешал нам делать нашу работу, и мы старались изо всех сил, лишь бы оправдать его доверие. Он всегда был заодно с нами. Помню, в 1944 году мы базировались в Сомерби-холле, старинном, знаешь ли, особняке. Только-только вернулись из Италии, и группа парней уломала пожарную бригаду снести стену, чтобы проникнуть в винный погребок. Ух и напились мы тогда – до поросячьего визга. И Руперт от нас не отставал. Громче всех песни горланил, до хрипоты.

– Наверное, вам здорово влетело потом?

– Нет, нам все сошло с рук. Никого не привлекли к суду. – Чарли хулиганисто усмехнулся. – Мы боялись, что следующим утром скончаемся от жуткого похмелья, но похмелья не было и в помине – вино оказалось просто отменным. Правда, мне до сих пор немного стыдно.

О трагедии в Арнеме Чарли рассказывал с горящими глазами. Порицая и кляня смертоубийственную бойню, он вместе с тем гордился своей ролью в историческом сражении. Уилла, не желая вмешиваться в мужской разговор, долго возилась на кухне и наконец появилась с бутылкой настойки и блюдом с закусками.

– Чарли сказал мне, что сражался в Арнеме плечом к плечу с твоим родственником, – грустно улыбнулась она, присаживаясь на стул.

То ли нежность в ее глазах, то ли материнская забота, с которой она относилась к Чарли, расположили Макса к откровенности, и он решил ничего от них не скрывать.

– Наверное, вы удивитесь, но у меня к Руперту Дашу не самый обычный интерес. Я верю, что жил раньше. И не просто жил, а был Рупертом Дашем.

К радости Макса, старики не подняли его на смех, не вздернули скептически брови. Они спокойно отнеслись к его признанию и попросили без утайки поделиться своими исследованиями. Макс выложил им все начистоту, как и родителям. Они внимательно, не перебивая выслушали его и согласились, что реинкарнация – единственное логическое объяснение происходящему. «Неужели Робин была права?» – екнуло у него сердце. До сих пор он воображал, что мир населен одними Элизабет, но он ошибался – мир полон любознательных и открытых к восприятию людей, разделяющих его, Макса, убеждения!

Потягивая ликер, хрустя орешками и горстями заглатывая изюм, Чарли рассказал Максу, что перед тем, как отправиться в Арнем в сентябре 1944 года, бойцы «Десяточки» располагались в Ратленде и Лестершире. Чарли понятия не имел о Флоренс, и все, что он поведал о Руперте, Макс и без того уже знал. Зато Чарли припомнил трогательную историю про фляжку.

– Руперт дорожил этой серебряной плоской фляжкой, мальчик мой. Страшно дорожил. Он сделал ее на заказ, так что ее изгибы повторяли изгибы его тела, и выгравировал на ней инициалы – Р. Дж. Д. Он заливал в нее бренди и пускал ее по кругу. Никогда не забуду, что он угостил меня бренди за секунду до того, как я вырубился. Бальзам на раны, лучше и не скажешь. Этот глоток никогда не изгладится из моей памяти.

– Чудесное воспоминание, – вздохнул Макс.

– Да, – кивнул Чарли. – Впрочем, ничего другого от Руперта ждать и не приходилось. Он не расставался с фляжкой и делился ее содержимым с каждым, кто нуждался в моральной поддержке. Таким уж он был, Руперт, заботливым и чутким.

– Полагаю, фляжку захоронили вместе с ним.

– Странно, что ты об этом спросил, потому что я и сам об этом думал. Понимаешь, серебряная фляжка – недешевая вещь, так что, по всем правилам, ее должны были передать жене Руперта, но, боюсь, ее просто украли. Все самое ценное обычно воруют… – Чарли усмехнулся. – Твоя история, Макс, очень воодушевляет. Спасибо, что доверился нам.

– Я до сих пор терзаюсь сомнениями. Перерождение кажется мне таким невероятным.

– Не такое уж оно и невероятное, – улыбнулась Уилла. – Просто многие его не понимают.

Она наклонилась и сорвала травинку.

– Как думаешь, если попробуешь убедить муравья, сидящего на этой травинке, что его окружает мир с огромными городами, деревьями, горами и озерами, муравей поймет тебя? Поверит твоим словам? Разумеется, нет. Большинство людей – те же муравьи, им бессмысленно объяснять, что за пределами нашей реальности существует другая, несравненно более обширная и великая Вселенная.

– Подумать только, как просто вы все объяснили! – изумился Макс.

– Нас снабжают информацией, необходимой и достаточной для жизни в текущих условиях, – продолжала Уилла. – Если бы мы помнили все наши прошлые жизни, то не смогли бы сконцентрироваться на жизни в настоящем.

– Но мысль о реинкарнации вселяет надежду, особенно в таких стариков, как мы, – задумчиво протянул Чарли, с любовью взглянул на жену и ласково погладил ее по руке. – Надежду, что мы, возможно, встретимся в следующей жизни.

– Или что мы провели вместе уже не одну жизнь, – засмеялась Уилла.

– Да-да-да, – одобрительно хмыкнул Чарли. – Надеюсь, ты всегда была моей девочкой.

Прежде чем отпустить Макса, Чарли расстелил на столе карту и скупыми словами набросал ему план сражения.

– Вот здесь, между железнодорожными путями и Амстердамсевег, «Десяточка» продвигалась, пока не нарвалась на оборонительный рубеж немцев. У фрицев были танки, бронемашины и пушки, а у британцев – ружья, автоматические пистолеты и ручные гранаты. В общем, британцы угодили в ловушку без единого шанса из нее выбраться. Солнце светило вовсю, и на голой вересковой пустоши британцы были видны как на ладони. Где им там было укрыться? Им приказали немедленно отступать, но отступление обернулось суицидом. Тогда им на выручку выслали планеры с польским десантом. Это была третья волна наступления, запланированная в тот день. На поле царил хаос, где враги, а где союзники, было не разобрать, и поляки палили по всем без разбору – и в своих, и в чужих. Начался страшный бедлам. Полыхали сбитые планеры, гремела артиллерия, пустошь заволакивало непроглядным дымом. Одним словом, все как в твоем сне. – Чарли ткнул указательным пальцем в карту. – Вот здесь Руперт упал. Фрицы, должно быть, похоронили его на пустоши, а после окончания войны его останки перенесли на кладбище в Остербеке. Забирай карту. Будет тебе подспорьем, когда решишь посетить могилу Руперта. Хотя бы на местности не заплутаешь. Уже неплохо.

По дороге в Сомерсет Макс думал о Робин. Ему нестерпимо хотелось позвонить ей, услышать ее голос, узнать, есть ли у нее дети, счастлива ли она… В последнее время он беспрестанно задавался подобными вопросами. Робин гвоздем засела в его голове.

Из дома он позвонил Дафне и отчитался о визите к Чарли. Затем набрал номер Робин. Его сердце, заглушив гудки телефона, забилось тревожным набатом. Он уже клал трубку на рычаг, когда услышал голос Даниэля: «Алло». Макс потерял дар речи. Он раскрыл было рот, чтобы поздороваться, но не смог произнести ни слова. Общаться с Даниэлем было выше его сил. Он швырнул трубку, сграбастал дневник и отправился в сад переносить на страницы дневника письма от Чарли Шоу и Оливера Джайлза и впечатления о посиделках с Чарли и Уиллой.

Ольга предрекала, что в нужное время в его жизни появятся нужные люди, которые протянут ему руку помощи. До сих пор ее предсказание сбывалось: он встретил столько интересных и полезных людей, что обычным совпадением эти встречи объяснить было невозможно. Однако он так и не отыскал ответа на главный вопрос: почему он вспомнил прошлую жизнь? Если людям полагалось забывать прошлые воплощения, чтобы дела минувших дней не мешали им вести нынешнее существование, то кто пробудил его память? И для каких целей? Робин наверняка растолковала бы ему суть, но он уклонялся от общения с ней. Уклонялся, хотя невыносимо тосковал по их былой дружбе.

Он снова написал Обри. Не раскрывая истинной подоплеки своего желания посетить Педреван, он сообщил, что интересуется семейной историей по просьбе дедушки. И снова Обри не удостоил его ответом.

И вдруг раздался звонок от Берты Клэрмонт.

– Слушай, мне на днях позвонила кузина, и я подумала, что тебе стоило бы с ней встретиться. Занимательная особа. Очень помогла с книгой, которую я пишу.

– И кто же она? – спросил Макс, теряясь в догадках.

– Синтия Даш, сестра Обри и Руперта.

– Ух ты! – Про Синтию Макс как-то совсем не подумал. – Я с огромным удовольствием поговорил бы с ней!

– А то. Они с Флоренс были лучшими подругами, так что, думаю, знает, что с ней произошло. К тому же она та еще болтушка. Час висела у меня на ушах. Я уже не знала, как от нее отделаться. Муж бросил ее ради девушки помоложе, и она перебралась обратно в Корнуолл. Разговаривать там особо не с кем, вот она и мается.

– А где она поселилась?

– В заливе Гулливера.

Перед глазами Макса тотчас появилось лицо Робин. Неужели всякий раз, когда он приезжал в залив Гулливера, Синтия была там? Он помолчал, переваривая услышанное.

– А где именно? – спросил он.

– В Педреване. Ее брат одолжил ей во временное пользование один из тамошних домиков.

– Вы полагаете, она захочет общаться со мной?

– Господи Иисусе, Макс, да она в тебя вцепится. На твоем месте я бы позвонила ей и напросилась в гости. Скажи, что хочешь ее повидать. Она будет в восторге. Разузнаешь о Руперте все «от» и «до» и на Педреван заодно полюбуешься. Там есть на что посмотреть. Если поедешь к ней, я с тобой. Помозолю глаза Обри, чтобы ему жизнь медом не казалась. – Берта хихикнула. – Поучу старика вежливости. В конце концов, нечего от родственников открещиваться. Записывай телефон Синтии!

Макс записал и, не медля ни минуты, позвонил Синтии. Душа его ликовала, когда он набирал номер. Переждав пару гудков, он услышал ее голос:

– Слушаю вас.

– Здравствуйте. Меня зовут Макс Шелбурн. Мой дедушка, Хартли Шелбурн, – ваш троюродный брат и…

– Хартли? – пронзительно взвизгнула Синтия. – Он что, еще жив?

– Да, живее всех живых.

– Вот это новость! Он был таким забавным когда-то! Таким эксцентричным! А вы, значит, его внук?

– Да, и я интересуюсь историей нашей семьи, особенно личностью Руперта Даша.

– Ах, Руперт, Руперт, – вздохнула Синтия, секунду помешкав. – Бедный милый Руперт.

– Ваш телефонный номер мне дала Берта Клэрмонт.

– Ну да, Берта, само собой. Мы с ней очаровательно побеседовали на днях. Боюсь, ей совсем не с кем поговорить, бедняжке. Я еле от нее отделалась. Такая болтушка!

Макс улыбнулся.

– Вы позволите посетить вас в Корнуолле? Я был бы вам несказанно признателен. Я несколько раз приезжал в залив Гулливера, и если бы я…

– Макс, да ты гений! – завопила Синтия, от восторга переходя на «ты». – Разумеется, приезжай! И непременно захвати с собой Хартли! Жду не дождусь взглянуть на него после всех этих лет!

Макс поморщился: мысль «захватить с собой Хартли» совершенно его не прельщала. Более того, он не собирался брать в поездку и Берту и очень надеялся, что Синтия не вспомнит о ней. Но Синтия вспомнила.

– И Берту не забудь! – зашлась она смехом, к полнейшему отчаянию Макса. – Обри нехорошо с ней обошелся. Нагрубил.

– Я тоже пытался связаться с Обри, но безуспешно.

– К сожалению, он замкнулся в своей скорлупе, – опечалилась Синтия. – Превратился в отшельника.

– А вы случайно не в курсе, что сталось с Флоренс, вдовой Руперта?

– Это я-то не в курсе? Не смеши. В общем, заскакивай в Педреван, и узнаешь все, что хочешь. С удовольствием с тобой познакомлюсь. И Берту привози! Ей надо развеяться. А то залегла там, в своей берлоге, небось уже вся мхом обросла!

Макс расхохотался.

– Я ей позвоню, – пообещал он.

Глава двадцать первая

Залив Гулливера, 1946 год

Прижав к груди листок со стихотворением, Флоренс закрыла глаза. «Жди меня, и я вернусь…» Флоренс ни капли не сомневалась, что это стихотворение – послание от Руперта. Руперт направил ее к цветочному павильону и помог ей отыскать книгу. Случайности не случаются. Разве не сказал он в тот вечер на пляже залива Гулливера: «Родственные души обладают не столько физическим, сколько духовным притяжением. Они понимают друг друга без слов, ибо досконально узнали друг друга в бесконечной череде перерождений»? Руперт обязательно вернется к ней. Надо только его дождаться.

Единственным, с кем она могла спокойно все обсудить, был преподобный Миллар. Откройся она матери или Уинифред, и те покрутили бы пальцами у виска. Откройся бабушке с дедушкой, и те перепугались бы, что горе помутило ей разум, вынудив предаться несбыточным грезам. Дядя Реймонд выслушал бы ее сочувственно и понимающе, но благоразумно заметил бы, что мертвые не возвращаются. Синтия убедила бы ее отпустить Руперта и найти себе достойного мужа, который взял бы на себя заботы о ней и Мэри-Элис. Никто из них не поверил бы, что Руперт попросил ее ждать. «Жди меня, и я вернусь…»

Дом преподобного Миллара, уютный и изящный особняк георгианского стиля, увитый палевыми розами, стоял на отшибе дороги, неподалеку от церкви. Флоренс никогда не переступала его порога, хотя частенько проходила мимо, любуясь цветами. Викарий жил в гармонии и с флорой, и с фауной.

Чтобы не обескуражить его внезапным визитом, Флоренс заранее договорилась о встрече по телефону. В это время года викарий работал не покладая рук, то венчая молодоженов, то крестя младенцев, и заявляться без приглашения было бы невежливо. Флоренс засунула книгу со стихотворением в корзинку с букетиком душистого горошка, который нарвала в собственном садике, оседлала велосипед и покатила по тропинке к пасторскому домику. Ветер бил ей в лицо, и она с наслаждением вдыхала свежесть и аромат моря, навевавшего ей мысли о Руперте. Она одновременно и ликовала, и печалилась. Все вокруг напоминало о Руперте: и шепот листьев на ветру, и птичье пенье, и горячий солнечный луч на щеке. Куда бы ни падал ее взгляд, везде она видела Руперта. Каждый укрывшийся в тени уголок залива Гулливера воскрешал в памяти места их излюбленных прогулок. Весь залив Гулливера, без остатка, был полон их с Рупертом любовью: потерянной, изломанной и неутолимой.

Добравшись до особняка викария, Флоренс прислонила велосипед к крыльцу и дернула за шнурок колокольчика. Через секунду дверь отворилась, и к Флоренс выплыла миссис Марли, миниатюрная старушка-экономка, опекавшая преподобного Миллара. Миссис Марли всячески подчеркивала свое высокое общественное положение: постное морщинистое лицо, изможденное горячечными молитвами и страстным обожанием, дышало благочестием, цыплячью грудь украшало огромное распятие. Старушка одинаково ревностно превозносила и Бога, и своего нанимателя, преподобного Миллара.

– Прошу, входите, миссис Даш, – произнесла экономка, вводя Флоренс в темный коридор. – Викарий вас ожидает.

Ослепленная солнечным светом Флоренс заморгала. Лишь через несколько секунд, когда глаза ее немного привыкли к полутьме, она различила массивную деревянную мебель, громоздившуюся вдоль обитых панелями стен. В нос ей нестерпимо ударило потянувшимся с кухни запахом тушеной капусты и брокколи, и Флоренс рассыпалась в благодарностях Небесам, надоумившим ее отклонить приглашение викария пообедать.

Преподобного Миллара она нашла в саду и была немало удивлена, застав его в панаме и расстегнутой у ворота синей рубашке. До сих пор она ни разу не видела его без церковного облачения. Преподобный Миллар рвал крапиву и бузину и швырял их побеги в тачку. Заметив Флоренс, он стянул перчатки и, приминая траву, бросился к ней. Лицо его расплылось в довольной и лукавой улыбке.

– Здравствуй, Флоренс, здравствуй, моя девочка. Не правда ли, сегодня чудесный денек?

– Да, великолепный, – согласилась Флоренс. – Поэтому я от самого Педревана ехала на велосипеде.

– Тогда ты, должно быть, не откажешься от чего-нибудь прохладительного. Боюсь, миссис Марли заварила нам чай, но, если хочешь, попрошу ее принести стакан воды.

– Нет-нет, спасибо, я с удовольствием выпью чаю, благодарю вас. – Она достала букетик и протянула викарию. – Это вам.

– Какая красота, Флоренс, спасибо. Ты так добра. Божественный запах… – Поднеся букет к носу, викарий понюхал душистый горошек. – Отдам букет миссис Марли, пусть поставит в вазу у меня в спальне. Спасибо за цветы, Флоренс. А теперь давай-ка присядем.

Миссис Марли унесла цветы в дом, а преподобный Миллар и Флоренс сели на дубовую скамью под арочным, оплетенным благоухающим жасмином сводом, вокруг которого суетливо жужжали пчелы.

– Ну, Флоренс, как поживаешь? – спросил викарий тоном, просящим Флоренс сразу перейти к делу, а не тратить время на болтовню.

– Прихожу в себя потихоньку. Поначалу я думала, что не справлюсь с обрушившимся на меня горем. Возможно, если бы не Мэри-Элис, я и не справилась бы. Но в этой малышке живет частичка Руперта, и с каждым днем она становится все больше похожей на него.

– Рад это слышать, – улыбнулся викарий. – Невинное дитя – лучший целитель душевных ран.

– Поездка в Арнем далась мне нелегко. Однако именно там, стоя у могилы Руперта, я примирилась с его уходом. Понимаете, я ведь не видела его тела, а не видя тела, сложно поверить в то, что человек никогда к тебе не вернется.

– Именно для этого и существует похоронный обряд. Похороны устраиваются не ради мертвых. Мертвые и без того покоятся с миром. Похороны устраиваются ради нас, чтобы мы попрощались с усопшими и продолжали жить дальше.

– По вашему мнению, мы возвращаемся? – робко спросила Флоренс.

Викарий нахмурился.

– В возвышенном плане, ты хочешь сказать? В виде бесплотных духов?

– Н-не знаю… – Подобную возможность Флоренс ранее не рассматривала. – А в виде бесплотных духов – возвращаемся?

Миссис Марли вышла из дома с подносом, на котором были чашки, кувшинчик молока и заварочный чайник, поставила его на раскладной столик возле дубовой скамьи и разлила чай по чашкам. Поблагодарив экономку, викарий подождал, когда она скроется в доме, и снова повернулся к Флоренс.

– Важно понимать, что тело – принадлежность материального мира, и, когда умираем, мы оставляем тела наши, избавляясь от них, как избавляемся от надоевшего, линялого пальто, неспособного больше греть. Иное дело – душа. Душа возвращается к Богу. Представь ее в виде света, Флоренс, вечного, никогда не гаснущего света. Свет возвращается домой, туда, где он зародился. Многие верующие со мной не согласятся, но я искренне верю, что наши возлюбленные приходят к нам после кончины, чтобы быть рядом. Разумеется, большинство нас их не видят, но ведь есть и те, кто видит и чувствует их близость! Я уверен, что Руперт всегда рядом с тобой, Флоренс, словно дух-хранитель. Вас связывают крепкие узы любви, и эта любовь позволяет Руперту вернуться к тебе.

Флоренс пригубила чай.

– А вы верите в реинкарнацию? – спросила она.

На минуту преподобный Миллар погрузился в задумчивость, затем ответил, медленно и осторожно подбирая слова:

– Христианское учение не одобряет подобных воззрений, Флоренс, считает их ересью. Однако идеи переселения душ стары как мир. Последователи буддизма, каббалы и индуизма считают, что душа человеческая на пути к просветлению переходит из тела в тело в постоянной череде воплощений. Такого же взгляда придерживались ессеи и фарисеи, полагая, что душа бесконечно перерождается. Честно говоря, во времена Иисуса многие увлекались учением о реинкарнации. – Викарий умолк, посмотрел на свои руки и вздохнул: – Все возможно, Флоренс. Дурак тот, кто уверен, что обладает непреложной истиной.

Флоренс опустила чашку на стол, вытащила книгу Руперта Клинча и достала листок со стихотворением, заложенный между страницами.

– Стоя у могилы Руперта, я просила его дать мне знак. Знак, что он жив. И вот на цветочном рынке в Уэйдбридже Руперт привел меня в павильон, где в коробке со старыми книгами я откопала это.

Флоренс протянула викарию листок. Преподобный Миллар развернул его и углубился в чтение. Флоренс обвела глазами сад. Неспроста викарий установил здесь скамейку, подумала она, – наверняка мирянам проще каяться в грехах среди прекрасных цветов и пышных клумб, чем в тесной и мрачной исповедальне.

– Изумительное стихотворение, – вздохнул викарий, отдавая листок Флоренс.

– Книгу написал человек по имени Руперт, поэтому она меня и привлекла. Да и рисунок маяка на обложке показался мне призывным. По-моему, это что-то невероятное – обнаружить послание в стихотворении! «Жди меня, и я вернусь…»

Преподобный Миллар неодобрительно свел брови на переносице.

– Флоренс, порой, когда мы теряем любимых, наше желание вернуть их столь сильно, что мы начинаем видеть знаки повсюду. Иногда знаки утешают нас, а порой вводят в заблуждение. Я не говорю, что это стихотворение – не весточка от Руперта. Зная Руперта, я готов согласиться, что это вполне в его стиле – отправить тебе стихотворное послание с того света. Но обольщаться призрачными надеждами, особенно в таком юном возрасте, как у тебя, – значит отрекаться от уготованного тебе счастья, отказываться от жизни! – Викарий взял руку Флоренс и сжал ее в теплой ладони. – Дух Руперта витает над нами. В этом я совершенно уверен. Иисус явил себя Марии Магдалине и ученикам своим, дабы возвестить миру, что смерти нет. Смертно одно лишь тело, но душа, истинная сущность человека, его «Я» бессмертны и вечны. Прими это сердцем своим и утешься. Руперт навсегда останется с тобой, но он хотел бы, чтобы ты жила полной жизнью, а не питалась ложными иллюзиями. Не трать попусту время на ожидание. Ты здесь, на земле, для того чтобы жить. Господь даровал тебе бесценную и уникальную жизнь. И Руперт огорчился бы, если бы ты пренебрегла сим божественным даром.

Флоренс улыбнулась и в упор посмотрела на викария.

– А теперь, – заговорщически прошептала она, – скажите, что вы, да-да, именно вы, Тобиас Миллар, думаете о реинкарнации.

Преподобный Миллар смущенно хихикнул.

– Ты всегда была умна не по годам, Флоренс Даш. – Викарий глубоко вздохнул. – Что ж, я не исключаю подобной возможности. Нам дано лицезреть лишь крохотный кусочек величественного полотна – картины, сотворенной Богом. И не мне воображать, что я постиг художественный замысел Господа.

– Спасибо, преподобный. Вы очень помогли мне, – кивнула Флоренс, засовывая листок со стихотворением в книгу.

– Я получаю истинное наслаждение от наших с тобой разговоров, Флоренс. Жизнь длинна, а у тебя достаточно сил, чтобы прожить ее с гордо поднятой головой. Ты подобна фениксу, возрождающемуся из пепла. Полагайся на Господа – он поддержит каждый твой шаг. Не забывай об этом.

Тем летом залив Гулливера вновь огласил веселый смех, и Педреван заполонили ищущие забав и развлечений родственники Дашей и Клэрмонтов. По воскресеньям в церкви снова было не протолкнуться, и преподобный Миллар, как и в прежние времена, блистал красноречием. После службы верующие опять собирались на церковном лужку и под надзором восседавших на карнизе чаек горячо обсуждали только что услышанную проповедь. Однако даже в разгар самой искрометной радости нет-нет да и проглядывала печаль, тоска по утраченному довоенному прошлому, когда все были живы и беззаботно проводили солнечные летние дни, закатывая вечеринки, «охотясь за сокровищами» или играя в теннис и крокет. Увы, дни, когда влюбленные невинно целовались в тени развесистых кустов или строили друг другу глазки на пляже, миновали. Жизнь стала более суровой, краски – гуще и контрастнее. Мрак превратился в кромешную тьму, свет – в ослепительное сияние. У людей, прошедших войну и потерявших близких, изменилось отношение к жизни. Они с благодарностью принимали то, что у них было, и довольствовались малым.

Уильям Даш возобновил теннисные турниры. Он не проводил их в годы войны, но теперь, когда она закончилась, воскресил славную традицию и с присущим ему азартом принялся составлять пары. Результаты своего труда – лист картона с расписанием игр – он, по обыкновению, выставил на мольберте перед шатром. В пару Флоренс он назначил Обри. «Что было бы, сделай он такой выбор летом 1937 года?» – промелькнуло в голове Флоренс, и она тотчас вспомнила Руперта, как он в день финала, сидя у оградительной сетки, советовал попридержать язык зарвавшемуся Джону Клэрмонту. Сердце Флоренс защемило от боли. Разве сможет она участвовать в турнире с присущей ей когда-то самоуверенной дерзостью, когда над кортом незримо парит дух ушедшего Руперта?

Синтия помолвилась с удалым лейтенантом Тарквинием Смит-Теддингтоном. Даши и Смит-Теддингтоны дружили с незапамятных времен, и Тарквиний казался идеальной парой для Синтии. Правда, Флоренс находила его чересчур самовлюбленным. Смазливый красавец с открытой белозубой улыбкой и пронзительными карими глазами, он походил на театрального героя-любовника. Изысканный и манерный, превозносимый матерями семейств, он очаровывал всех, кроме Флоренс, считавшей его недалеким болваном и в подметки не годившимся Обри, сиятельному и бесподобному Обри, глубокому, думающему и сердечному. Купавшийся в деньгах Тарквиний снисходил только до равных себе богачей. Он безукоризненно одевался, водил последней модели «алвис» и посещал самые новомодные вечеринки. Флоренс боялась, что Синтия для него – не более чем красивое и дорогостоящее украшение, но, видя жгучую влюбленность подруги в своего нареченного, не вмешивалась. Она не желала портить Синтии радость. Когда-то и ее обуревали столь же безумные чувства.

В «Мореходы» на лето приехала Маргарет вместе с Уинифред и ее мужем Джеральдом, а дядя Реймонд пригласил в гости на пару недель лондонского друга по прозвищу Монти. Настоящее имя друга Флоренс так никогда и не узнала. Мужчины бесконечно резались в нарды, курили на веранде с Генри и играли в бридж с Уинифред и Джоан. Монти, профессиональный фотограф, мог бы, наверное, заинтересовать Флоренс, если бы снимал кого-то или что-то еще кроме дяди Реймонда. Флоренс, счастливо жившая в коттедже в Педреване, частенько садилась на велосипед и ехала в «Мореходы», навестить родных.

Однажды вечером она прогуливалась с Уинифред по пляжу, и Уинифред сказала:

– Знаешь, у мамы появился воздыхатель.

– Да? – поразилась Флоренс. – Она же говорила, что никто не сравнится с папой!

– То было раньше. Но я за нее рада. Давно пора заняться собой и устроить свою жизнь.

В тоне Уинифред послышался укор. Сестра намекала, что Флоренс неплохо бы взять пример с матери и тоже устроить свою жизнь. Но Флоренс не могла: Руперт погиб только чуть более года назад.

– Кто ее воздыхатель? – спросила она.

– Один вдовец. Он гораздо старше ее.

– «Гораздо» – это насколько?

– Ну, ему, должно быть, лет шестьдесят пять, а то и больше.

– Он тебе нравится?

Уинифред уселась на дюну и прикурила сигарету.

– Понравится.

– Звучит не особо вдохновляюще, – хмыкнула Флоренс, присаживаясь рядом на песок.

– Да, признаю, он никогда не заменит папу, – вздохнула Уинифред. – Но он добрый человек, а это многое значит.

– Мама влюблена в него?

– Думаю, она к нему очень привязана. – Уинифред выдохнула облачко сигаретного дыма, который подхватил и развеял ветер. – Не все, знаешь ли, такие везунчики, как ты и Руперт. Не всем суждено испытать неземную страсть, Фло. Думаю, это удел избранных. Большинство людей довольствуются задушевной приязнью к своему избраннику. Мне хорошо с Джеральдом, но я не влюблена в него по уши. Маме хорошо с Оливером, а ему, думаю, хорошо с ней, но и в их случае я поостереглась бы употреблять слово «любовь». По крайней мере, в том смысле, в котором употребила бы его ты. Жизнь – это не сказка.

Флоренс нежно улыбнулась.

– Мы с Рупертом жили как в сказке. Больше такого не повторится. Я проведу в одиночестве все положенные мне годы.

– Сомневаюсь. Ты очень молода, Фло. Мама тоже думала, что будет прозябать в одиночестве всю оставшуюся жизнь, а теперь посмотри на нее. Она счастлива. Заметила, какое сияние от нее исходит? Оливер балует ее, словно ребенка, и она наслаждается каждым мгновением.

– Думаешь, они поженятся?

– Разумеется, в свое время. Мама не будет торопить события, но она устала жить сама по себе. Женитьба – гораздо больше, чем страсть и постельные утехи, – цинично усмехнулась Уинифред и уставилась в песок. – Впрочем, о постельных утехах я имею смутное представление… – Уинифред затянулась сигаретой и внезапно смущенно нахмурилась. – Полагаю, у вас с Рупертом все было иначе? Вы предавались настоящей страсти?

– Хочешь вызнать, был ли Руперт хорошим любовником? – улыбнулась Флоренс.

– Я всего лишь полюбопытствовала. Можешь не отвечать. Это личный вопрос, по большому счету меня не касающийся.

– Он был прекрасен, Уинифред. – Флоренс обняла колени и тяжело вздохнула. – Все бы отдала, чтобы вновь очутиться в его объятьях, прижаться к нему. Мне ужасно плохо без Руперта. Не только мое сердце тоскует в разлуке с ним, но и мое тело.

– Мне этого и не представить, Фло. Объятия Джеральда меня совершенно не радуют. От него разит табаком.

– Но ты счастлива с ним, Уинни?

– Да, мы с ним – добрые приятели, отличные товарищи и слаженная команда. Быть во всем заодно с мужем – вот секрет успешного брака. У нас одинаковые вкусы и взгляды. Ну а к супружескому долгу можно и притерпеться.

– О, Уинни, но это вовсе не долг! – сочувственно воскликнула Флоренс. – И не утомительная обязанность. Это радость и наслаждение.

– Наслаждение? – хмыкнула Уинифред. – Серьезно?

– Вполне.

– Что ж, нельзя иметь все и сразу. Жизнь – отнюдь не волшебный сон. Понимаю, как горько тебе без Руперта, но вы хотя бы искренне, глубоко и страстно любили друг друга. Мало кто испытал подобные чувства. Я, вероятнее всего, никогда их не испытаю. И вот что скажу тебе, Фло: я сочувствую тебе, ты потеряла Руперта, и в то же время завидую тебе – ты любила и была любима безумно и горячо.

– Ну, если так, то мне, наверное, действительно повезло. Наша любовь длилась шесть лет. Но даже если бы она длилась всю жизнь, мы все равно не насытились бы ею. Но мы с Рупертом еще встретимся. Обязательно. Я непоколебимо в это верю. Однажды мы вновь обретем друг друга. Может, в потусторонней обители, а может, здесь, на земле, в наших будущих воплощениях. Надо лишь набраться терпения и подождать. – Увидев в глазах сестры замешательство, Флоренс хихикнула. – Не дашь мне разок затянуться? – спросила она, протягивая руку к сигарете Уинифред. – Бывало, мы с Рупертом тоже сидели на этой дюне, деля одну сигарету на двоих.

Флоренс вздохнула.

– Еще одно лето без него. А сколько таких впереди. Пора мне что-то менять, учиться жить без Руперта.

– Время лечит, – произнесла Уинифред, всматриваясь в морскую даль, и добавила: – А море вдохновляет к новым свершениям.

– Да, – тихо пробормотала Флоренс и вслед за сестрой поглядела на горизонт.

Флоренс не горела желанием участвовать в теннисном турнире: ну что за детский сад – носиться по корту! Однако Обри очень воодушевился идее сыграть с ней в паре, и у Флоренс не хватило духу ему отказать. Синтия с Тарквинием играла против Джона Клэрмонта, партнера Флоренс по летней игре 1937 года, и его сестры, Берты Клэрмонт. К неописуемому восторгу Синтии, ее избранник мастерски владел теннисной ракеткой и мог дать фору Обри и Джону вместе взятым. Флоренс не держала ракетку с последнего довоенного года и чувствовала себя ужасно нерасторопной. Она жалась к сетке, предоставляя Обри возможность отбивать все посланные ей мячи, но это не помогло – во втором туре они проиграли Тарквинию и Синтии, и те в итоге дошли до финала и разгромили Джона и Берту. Когда они подняли над головами заветный приз, Флоренс наклонилась и шепнула на ухо Обри:

– Бьюсь об заклад, Тарквиний будет ликовать точно так же, после того как преподобный Миллар объявит их с Синтией мужем и женой.

– Верно подмечено, Фло, – засмеялся Обри. – Синтия станет его главным трофеем.

С недавних пор – Флоренс не заметила, с каких именно, – Обри стал называть ее Фло, именем, ходившим в кругу лишь самых ее близких друзей. Руперт предпочитал звать ее Флосси. Имя Флосси принадлежало только им двоим, и Флоренс не собиралась ни с кем им делиться. Однако она разрешила Обри звать ее Фло. Ей это даже нравилось. За послевоенные месяцы, особенно после поездки в Нидерланды, они настолько сблизились, что превратились в закадычных товарищей. Так что установившееся между ними панибратство было вполне естественным. Обри не вышел в отставку, а нес службу в воинской части, располагавшейся в гарнизоне Тидуорт, в графстве Уилтшир. В выходные он неизменно садился в поезд и мчался в залив Гулливера, чтобы провести время с Флоренс и понянчиться с малюткой Мэри-Элис. Днем они много гуляли, а тихие вечера проводили за карточным столом вместе с Уильямом и Селией.

* * *

Весной следующего года Синтия и Тарквиний обвенчались. Их пышная свадьба ничем не походила на свадьбу Флоренс и Руперта. Народу в церковь набилось так, что яблоку было некуда упасть, и гостям приходилось жаться в дверях и тесниться на церковных скамейках. После церемонии все двинулись в Педреван. Как в старые добрые времена, в огромном зале зажгли бесподобные хрустальные люстры и свечи и устроили бал. Флоренс танцевала с Обри, ибо Руперт, который мог бы отбить ее у брата, покинул физический мир. И все же, кружась в вальсе с Обри, Флоренс беспрестанно ощущала незримое присутствие мужа.

Флоренс наслаждалась жизнью в Педреване, однако воспоминания о Руперте угнетали ее. Она не отказывалась от посиделок в пабе с подругами и с удовольствием работала в саду, но счастливая улыбка на ее лице была лишь показной оболочкой, скрывавшей глубоко затаенное горе. Да и улыбалась Флоренс фальшиво, одними уголками губ. Единственным существом, заставлявшим трепетать ее сердце от чистейшего, блаженного восторга, была ее дочь Мэри-Элис, которой исполнилось два с половиной года. Но и этот восторг мерк, стоило Флоренс подумать, что Мэри-Элис никогда не узнает своего отца, а отец никогда не прижмет ее бережно к груди, не чмокнет в макушку, не взъерошит ей волосы. Печально расти без отцовской любви, даже если тебя окружает рой превозносящих тебя до небес родственников. И Даши, и Пинфолды, и Лайтфуты старались восполнить малышке потерю, однако заботливые руки дядьев, бабушек, дедушек, прабабушек и прадедушек не шли ни в какое сравнение с ласковыми руками отца.

Флоренс казалось, что она идет ко дну, когда Маргарет, сама того не ведая, бросила ей спасательный круг.

Глава двадцать вторая

Лето 1947 года выдалось на удивление жарким, хотя ни холодный и снежный февраль, ни ураганно-дождливый март не предвещали подобных катаклизмов. В мае температура подскочила до небывалых значений, а благоуханный июнь принес удушливый зной и засуху. В июне Маргарет позвала Оливера в «Мореходы». Оливер ухаживал за ней целый год, и настало время предъявить его Генри и Джоан. Флоренс познакомилась с Оливером еще прошлой осенью, когда гостила с Мэри-Элис у матери в Кенте. Оливер ей страшно понравился. Он вел колонку новостей культуры в «Таймс», обладал творческой жилкой, острым умом, тонким юмором и безграничным терпением, что при общении с импульсивной и беспокойной Маргарет было жизненно необходимо. Флоренс решила, что они прекрасная пара: не просто дополняют друг друга, но и раскрывают друг в друге лучшие качества. Рядом с Оливером Маргарет чувствовала себя спокойной и уравновешенной, а Оливер наслаждался ролью защитника и покровителя хрупкой женщины и бесконечно ее баловал. Эти два человека так долго были одиноки, что теперь упивались каждой проведенной вместе минутой.

К середине июня в «Мореходы» нагрянули Уинифред и Джеральд, и летний отдых вошел в привычную колею: пикники на пляже, коктейли на веранде, бридж, нарды и непрерывные трапезы. Потянулись ленивые дни безделья, тратившиеся исключительно на поиски развлечений. Флоренс не возражала против обычной каникулярной рутины, хотя и не получала от нее прежнего удовольствия. Что-то кануло в Лету, некая живительная искорка. Безостановочное веселье утомляло ее. Сердце ее не лежало к забавам, и она с трудом раздвигала губы в улыбке. У всех были вторые половинки. У всех, кроме нее.

Как-то вечером, когда семья в ожидании ужина попивала вино в саду, немного захмелевший Оливер постучал ножом по бокалу и выпалил без всяких предисловий:

– Позвольте сообщить вам радостную весть.

– Ах, дорогой, – вздрогнула Маргарет, – может, отложим сообщение на потом?

– Нет, нет, время пришло и нет смысла медлить! Ни единой минуты!

Оливер с обожанием взглянул на Маргарет. Маргарет затравленно покосилась на дочерей, встала и подала Оливеру руку.

– Маргарет согласилась стать моей женой! – провозгласил Оливер.

Все восторженно загомонили и чокнулись бокалами, поздравляя новоявленную чету. Джоан, счастливая оттого, что дочь наконец-то нашла крепкое мужское плечо и опору в жизни, тихонечко промокнула глаза платком. Дядя Реймонд незаметно и заговорщически подмигнул Монти: эти двое вообще любили секретничать. Генри от души хлопнул Оливера по спине, и тот чуть не поперхнулся вином. Джеральд закурил сигару и пустился в такой витиеватый и скучный монолог, прославляющий достоинства супружеской жизни, что Уинифред, схватив Мэри-Элис за руку, потащила ее в другой конец сада, якобы поглазеть на бабочку. Из погреба достали бутылки с шампанским, из буфета – тонкостенные узкие бокалы. Генри откупорил первую бутылку: хлопнула, вылетев, пробка, обильно полилась пена. Генри скрылся в гостиной и завел на полную громкость патефон. В сад полилась песня Джека Бьюкэнэна.

Оливер снова постучал ножом по бокалу.

– У меня для вас еще одна новость. Возможно, она шокирует вас, но мы с Маргарет переезжаем в Австралию.

Смех оборвался.

– Мы обвенчаемся в Англии, а затем отправимся в Мельбурн.

В воздухе застыла ошеломительная тишина. Никто не проронил ни слова. Никто не поднял бокала, чтобы произнести тост. Только Джек Бьюкэнэн весело напевал: «Мы с тобой слеплены из одного теста. Мы должны быть вместе». Джоан в ужасе вытаращилась на дочь. Генри побагровел. Уинифред, волоча за собой Мэри-Элис, подбежала к матери.

– Что он сказал? – срывающимся голосом закричала она. – Вы собираетесь в Австралию?

Впервые за много месяцев Маргарет запаниковала.

– Мы хотели бы начать все с чистого листа в Мельбурне, – заикаясь, произнесла она. – Там живет сестра Оливера. Мы подумали, что нам не мешает встряхнуться. Но мы уезжаем не навсегда, правда, Оливер? Просто поживем там, оглядимся, присмотримся. Оливер думает, что мне там понравится. Считайте нашу поездку затянувшимся медовым месяцем, хорошо? Мы говорим вам не «прощайте», а «до свидания»!

Маргарет нервно рассмеялась. Оливер обнял ее за талию и неловко хихикнул. Флоренс во все глаза смотрела на мать. Известие о переезде матери и Оливера не взволновало ее так сильно, как остальных домочадцев. Маргарет полжизни провела в Египте и Индии с первым мужем, так почему бы оставшуюся половину жизни ей не провести со вторым супругом в Австралии? Кроме семьи и близких, Маргарет в Англии ничего не держало. Вполне вероятно, солнечная и дружелюбная Австралия, где все вверх тормашками, станет для нее по-настоящему родным домом.

Вдруг словно гром среди ясного неба Флоренс пришла в голову мысль. «А почему бы и мне с Мэри-Элис не поехать с ними?» – озарило ее, и она чуть не свалилась со стула. Возможно, единственный способ для нее восстать из пепла – это вырваться из залива Гулливера и зажить новой жизнью в новой стране, вдали от теней прошлого, на каждом шагу напоминающих о смерти Руперта.

Бредовая мысль, неожиданная. До этой минуты она не думала покидать Англию. Примирившись с гибелью Руперта, она примирилась и со своей одинокой старостью в Педреване. Она не собиралась никуда уезжать. Хотя почему бы и нет? Переезд – это не бегство от Руперта. Переезд – всего лишь бегство от постоянных напоминаний о его смерти.

После ужина Флоренс прокралась в спальню к матери. Маргарет сидела за туалетным столиком и смывала макияж. Заметив застывшую на пороге дочь, она улыбнулась ей в зеркало.

– Входи, дорогая. Надеюсь, ты не расстроилась из-за того, что мы решили оставить Англию? Знай я, что сегодня вечером Оливер взбрыкнет и раскроет наши планы, я бы заранее предупредила и тебя, и Уинни. А так, боюсь, мы учинили светопреставление. Мама и папа, конечно, пытаются сохранить хорошую мину при плохой игре, но я-то знаю, что они чувствуют на самом деле. Я просто в отчаянии. Но мы ведь расстаемся не насовсем, а только на время. Да, Австралия – другой конец света, но мы же вернемся. Непременно.

Маргарет, тревожно прищурившись, всматривалась в лицо дочери, ища одобрения. Флоренс присела на кровать, скрестила ноги и выдохнула:

– Я бы тоже поехала с вами…

Маргарет развернулась вместе со стулом.

– Ты хочешь уехать из Педревана?

– Я хочу уехать из Англии.

– Фло… – растерянно протянула Маргарет.

Глаза Флоренс наполнились слезами.

– Я хочу начать новую жизнь как можно дальше от этих мест, где все напоминает о Руперте. Мне кажется, только так я смогу возродиться, зажить собственной жизнью. Я смертельно устала оплакивать Руперта.

– Милая моя…

Маргарет поспешно вытерла лицо бумажной салфеткой, удаляя остатки крема, поднялась, присела рядом с дочерью, обвила ее ласковыми материнскими руками и крепко прижала к груди.

– Я понимаю, каково тебе приходится, Фло. Горечь утраты невыносима. Сочувствую тебе всем сердцем.

– Ты единственный человек, способный меня понять. Ты тоже потеряла мужа.

– Боль потери никогда не отпустит тебя, но со временем она утихнет, смягчится. Я обещаю. И тогда ты снова вздохнешь полной грудью.

– Из-за этой боли ты и не хотела повторно выходить замуж?

– Я долго скорбела, Фло, ужасно долго. И вдруг я влюбилась в Оливера. Это совсем другая любовь, не та, что была у нас с твоим отцом, совершенно на нее непохожая. Это любовь-взаимопонимание, любовь-товарищество, любовь – дружеская приязнь. Но это тоже немало, Фло. Возможно, в один прекрасный день ты встретишь человека, который заполнит дыру, оставленную в твоем сердце Рупертом. Разумеется, он не заменит Руперта. И ты, возможно, никогда не полюбишь его так же горячо, как Руперта. Но в его лице ты обретешь друга, с которым можно смеяться. А смех – великая сила. Я этого не осознавала, пока Оливер не вернул мне способность смеяться.

– Ах, мама, я страшно за тебя рада. Оливер – прекрасный человек. Он мне безумно нравится. Он сама доброта и смотрит на тебя так, что я уверена: он любит тебя искренне и глубоко. – Флоренс приподняла голову, лежавшую на материнском плече. – Позволь мне с Мэри-Элис поехать с вами. Знаю: бабушка с дедушкой страшно огорчатся, да и Уинифред и дядя Реймонд придут в уныние, но человек не обязан подлаживаться под других, верно? Человек должен стремиться к счастью, туда, где он может это счастье найти. К тому же я не собираюсь покидать их навечно. Когда-нибудь я возвращусь.

– А ты не хочешь поселиться в другом графстве Англии?

– Нет, мама. Я хочу поехать с вами в Австралию. Я жажду приключений. – Флоренс задорно улыбнулась. – Без приключений мне и жизнь не мила.

Маргарет вздохнула.

– Я с радостью возьму вас обеих, но знай: ты разобьешь сердца Уильяма и Селии и их ребятишек. Хотя какие они теперь ребятишки! Все Даши взвоют от тоски по тебе и Мэри-Элис.

– Не взвоют. Я скажу им, что скоро вернусь. Наше путешествие не будет длиться вечность.

– Не будет, – решительно кивнула Маргарет. – Рано или поздно мы неизбежно вернемся. Не могу же я бросить на произвол судьбы родителей, дядюшку Реймонда и Уинни, согласна?

– Значит, едем? – воодушевленно воскликнула Флоренс.

– Вначале надо спросить Оливера, но я уверена: он не станет возражать. Думаю, даже обрадуется. Он понимает, как тяжело мне рвать семейные узы. А если вы с Мэри-Элис присоединитесь к нам, то я ничего особо и не порву.

Маргарет рассмеялась. Лицо ее просветлело, и давным-давно залегшая на переносице морщинка наконец-то разгладилась.

Затею с Австралией Уильям и Селия восприняли в штыки. Мысль, что Флоренс увезет в такую даль Мэри-Элис, воплощение их сына Руперта, живое существо, которое можно обнять, поцеловать и согреть, привела их в ужас. Вначале они пытались отговорить Флоренс, но, столкнувшись с ее непробиваемой решимостью, попросили не затягивать австралийское турне больше чем на год.

– Если в Австралии тебе придется туго, прилетай обратно. В коттедже все будет готово к твоему возвращению: огонь зажжен, постель убрана, картофель запечен в печке, – твердо сказала Селия, по обычаю мужественных англичан скрадывая печаль шуткой.

Синтия, носившая под сердцем первенца, зашлась в отчаянном плаче и, упав на грудь подруги, безутешно зарыдала.

– Прости, – всхлипнула она, вытирая слезы, – но у меня все внутри переворачивается, как представлю, что моя лучшая подруга и невестка – да-да, ты до сих пор моя невестка – отправится на край света! А вдруг ты не вернешься и я никогда больше тебя не увижу? Что станется с Мэри-Элис? Неужели она вырастет без Педревана, так и не узнав своих дядьев, теть, бабушек и дедушек? Неужели она вырастет, так и не узнав своего маленького братика или сестренку? – Синтия погладила выросший живот. – Подумай об этом, Флоренс! Неужели твоя дочка никогда не узнает своего братика или сестричку?

– Мы вернемся, – пообещала Флоренс. – И Мэри-Элис обязательно познакомится со своими братиком или сестренкой. И они непременно подружатся, как и их мамы. Я желаю этого всем сердцем. Мы вернемся через год, как только я снова обрету вкус к жизни. Мне невмоготу оставаться здесь одной, без Руперта, где все пронизано им!

Синтия не могла представить, какие чувства испытывает жена, потерявшая любимого мужа, зато она прекрасно знала, что ощущает сестра, лишившаяся брата.

– Мне тоже не хватает Руперта, Фло. Однако воспоминания о нем меня утешают. Ты права: все в Педреване пронизано воспоминаниями о Руперте, но от этого он становится мне только ближе.

– Руперт всегда со мной, где бы я ни находилась, – ответила Флоренс. – Он и в Австралии меня не покинет. Он будет здесь… – Флоренс приложила ладонь к сердцу. – Но Педреван напоминает мне не о Руперте, а о его кончине.

Узнав об отъезде Флоренс, Обри немедленно примчался в залив Гулливера и забарабанил в дверь ее коттеджа. Обнаружив, что ее нет дома, он ринулся к «Мореходам». Флоренс с дядей Реймондом и Монти играла в кегли в саду. При виде бледного лица Обри она, позабыв про игру и рисуя в воображении картины одна страшнее другой, поспешила к нему выяснить, что случилось.

– Надо поговорить, – отрывисто сказал Обри, и по безумному блеску в его глазах она поняла, что с Уильямом и Селией все хорошо, а единственная причина его лихорадочной спешки – это она, Флоренс.

– Прогуляемся по пляжу? – спросил Обри.

Они молча спустились по тропинке на берег. На пляже Обри обернулся к Флоренс и, едва владея собой, взял ее за руку.

– Ты уезжаешь в Австралию? – сдавленно прохрипел он.

Сердце Флоренс остановилось.

– Да, – прошептала она, – осенью.

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Я собиралась это сделать при первой же нашей встрече.

Обри скользнул взглядом по морю и снова уставился на Флоренс. Глаза его сощурились, под скулами заходили желваки.

– Ты никуда не поедешь! – бросил он.

– Но, Обри…

– Неужели ты ничего не видишь? Неужели не понимаешь, что я люблю тебя? Я признался бы тебе раньше, но ты носила траур по моему брату, и я счел подобное признание неуместным.

– Ты совсем запутал меня, Обри. Я думала, мы…

– …просто друзья? – прервал ее Обри. – Да, мы друзья, лучшие в мире друзья.

Обри с нежностью заглянул Флоренс в глаза и завладел ее второй рукой.

– Но мне мало твоей дружбы, Фло. Я люблю тебя.

Флоренс растерянно заморгала.

– Не притворяйся, что поражена, Фло! – Обри вымученно улыбнулся. – Почему, по-твоему, я не отходил от тебя ни на шаг?

– Потому что ты сочувствовал мне. Хотел меня утешить.

– Да, я сочувствовал тебе, хотел тебя утешить, залечить твои сердечные раны. Но я также надеялся, что со временем ты привыкнешь ко мне и забудешь о Руперте. Надеялся, что ты полюбишь меня… – Обри виновато усмехнулся. – Ты ведь когда-то меня любила.

– Да, Обри, любила. И не представляла без тебя жизни. Каждое лето я мечтала, что ты наконец обратишь на меня внимание. Один взгляд твоих глаз – и я растекалась как желе. Одна твоя улыбка – и я заливалась краской. Как я хотела играть в паре с тобой в теннис. Как я ревновала, когда ты ухаживал за Элиз. Да, я любила тебя, Обри. То есть мне так казалось до того дня, когда в Педреване объявился Руперт, до того лета, тридцать седьмого года…

– Если бы я мог повернуть время вспять, Флоренс, – застонал Обри.

– Но ты не можешь. И я не могу, а жаль. Передвинь мы стрелки часов назад – и Руперт остался бы жив. – Флоренс стиснула ладони Обри. – Я очень хотела бы ответить на твою любовь, Обри. Тогда бы я забыла о твоем брате и счастливо зажила в Педреване. Мэри-Элис выросла бы в доме, который по праву принадлежит ей, а мы с тобой состарились бы вместе, в окружении детей и внуков, в тепле домашнего очага, как когда-то мы с Рупертом мечтали. Но даже если бы я любила тебя, Обри, а я тебя не люблю, я не позволила бы этому сбыться. Никогда. Я ни за что не предала бы Руперта.

– Руперта невозможно предать, Руперт мертв, – процедил Обри.

– Я ни за что не предала бы память о нем, Обри. Руперт позволил бы мне влюбиться, но только не в тебя. В кого угодно, только не в тебя. – Флоренс грустно покачала головой. – Мне очень жаль, Обри, прости.

Напрасно Обри кусал губы, стараясь не выдать своих эмоций, – губы предательски дрожали.

– Значит, уговаривать тебя остаться бесполезно?

– Да.

– Я не вынесу разлуки с тобой. – Обри потер переносицу. – Просто не вынесу.

– Ох, Обри, Обри…

Флоренс обняла его. К ее огромному сожалению, она была не в силах облегчить его страдания. Он хотел того, что она не могла ему дать.

– Ты прекрасный человек, Обри. Я без ума от тебя, честно. Ты взял меня с собой в Остербек, утешил меня в горе. Ты добрый, щедрый, терпеливый. Ты просто чудо. Не знаю, что бы я без тебя делала. Но я не та женщина, которая тебе нужна. Я – жена твоего брата и навсегда ею останусь.

– Он не вернется, Фло, – грустно прошептал Обри. – Отпусти его и живи дальше.

Флоренс ничего не ответила, а склонила голову ему на плечо, закрыла глаза и подумала о Руперте. «Жди меня, и я вернусь…»

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой –

Просто ты умела ждать

Как никто другой.

Теперь, когда до отъезда Флоренс оставались считаные дни, Обри проводил в ее коттедже все свободное время. Он не возвращался к разговору на пляже, но Флоренс понимала, что своей докучливостью Обри надеется привязать ее к себе, убедить, что без его помощи она не продержится и нескольких месяцев, и вынудить ее позабыть про Австралию.

Сборы не отняли у нее много времени. Она взяла только самое необходимое да несколько вещиц Руперта, которые хранила из сентиментальности: военные жетоны, фотоаппарат «лейка», книги, письма, запонки, свадебные карточки и одну из фотографий, снятых Рупертом тем незабываемым летом тридцать седьмого года, когда они, сидя на воротах, впервые по-настоящему познакомились друг с другом. Оставшиеся вещи она закинула в коробки и перенесла их в подвал Педревана, где им надлежало ждать ее возвращения. Она не сомневалась, что вернется.

Накануне ее отъезда Обри пошел ва-банк.

– Выходи за меня замуж, – предложил он. – Неважно, что ты меня не любишь, как любила Руперта. Просто будь со мной. А я буду заботиться о тебе и Мэри-Элис и любить вас обеих.

Но Флоренс была непреклонна.

Она окинула прощальным взглядом коттедж, где на какое-то время обрела отдохновение и покой, и захлопнула дверь.

Глава двадцать третья

Залив Гулливера, 1993 год

– Шикарная тачка!

Колыхая телесами, Берта низринулась на переднее пассажирское сиденье автомобиля Макса и щелкнула пряжкой ремня безопасности. На старушке было платье в цветочек и кардиган, невыносимо пропахший сигаретами и дешевыми духами. Поставив на колени расшитую блестками сумочку, Берта запустила в нее руку и нашарила пачку «мальборо». Макс загрузил в багажник ее саквояж и напоследок полной грудью вдохнул свежий воздух. Шесть часов пути с курившей как паровоз Бертой представлялись ему сущей пыткой.

Макс сел за руль, и Тоби, лежавший в корзинке за его спиной, приветственно тявкнул.

– А ты ему нравишься. – Берта, обернувшись, улыбнулась песику и выпустила ему в нос струйку дыма. – Ты мой хороший.

Макс специально заехал за Бертой в Лондон, чтобы отвезти ее в Корнуолл. Воспользовавшись оказией, он переночевал у сестры, а накануне вечером встретился в пабе со старыми друзьями и всласть повеселился. И следующим утром без сожалений покинул столицу.

Всю дорогу Берта трещала без умолку и прерывала свой монолог лишь для того, чтобы основательно приложиться к оловянной, обтянутой кожей фляжке, клянясь, что в той вода. «По всей видимости, огненная», – усмехался про себя Макс. К счастью, август стоял теплый и солнечный, и Макс, не опасаясь, что Берта раскапризничается, жалуясь на сквозняк, опустил окно. Но даже с открытым окном горло его першило от удушливого смрада, и каждый глоток воздуха давался ему с огромным трудом.

– В нашем семействе много занятных личностей, – разглагольствовала Берта.

Они выехали за пределы Лондона и мчались по автостраде. Макс пропускал слова престарелой родственницы мимо ушей. Всеми забытые предки, увлекавшие Берту, его совершенно не интересовали. Его воображение будоражили только Руперт и Флоренс Даш. Он предпочел бы слушать радио или музыку в плеере, но Берта не унималась. Давно замкнувшаяся в одиночестве, она соскучилась по компании и не могла отказать себе в удовольствии как следует выговориться. Деваться Максу было некуда, разве что выскочить на заправочной станции, и старушка, до сих пор общавшаяся только с собакой, не устояла перед соблазном излить ему душу. Тоби, на зависть Макса, заснул, не успели они отъехать от тротуара, и Берта с горящими глазами приступила к семейной саге.

– Начну, пожалуй, с незапамятных времен, – распалилась она. – С 1845 года и Герберта Кларенса Винсента Клэрмонта…

Берта обстоятельно перечислила каждого родственника, подарившего свое имя генеалогическому древу. Когда они въехали в залив Гулливера, Макса трясло от усталости и раздражения. Тараторившая почти без остановок Берта в эпохальной истории Клэрмонтов – Дашей едва-едва добралась до начала двадцатого столетия!

– Хорошо, что нам еще в Лондон обратно пилить, – прохрипела Берта, озирая распахнутые ворота Педреван-парка. – Успею тебе все досказать. Эй, не гони прямо к дому, сверни на перекрестке налево.

Макс оживился. Все его чувства пришли в волнение. Наконец-то он получил доступ в заветный особняк, который прежде разглядывал с Робин лишь сквозь прореху в живой изгороди. Ему захотелось немедленно позвонить Робин, сообщить ей, что он рядом, в заливе Гулливера, и условиться о встрече. При мысли о Робин лицо его озарилось счастьем. Но оно тут же погасло, стоило уязвленной гордости напомнить, что Робин его отвергла. Наверное, лучше не ворошить прошлое, подумал он. Робин не звонила ему четыре года. Яснее ясного, что она не хочет его видеть.

Около трех часов дня они подъехали к одному из коттеджей Педреван-парка – белому домику с соломенной крышей, большим садом и высокой буковой изгородью. Тоби выпрыгнул из машины и задрал лапку у колеса. Макс выбрался из салона и с наслаждением вдохнул ароматы соснового леса и свежескошенной травы, вялившейся на солнце. Тоби залаял, дверь коттеджа отворилась, и на крыльцо вышла пожилая седовласая женщина с короткой, до плеч, стрижкой и ясными голубыми глазами.

– Рада познакомиться. – Синтия бодро тряхнула руку Макса. – Спасибо, что привез Берту из Лондона. Я очень тебе признательна.

Синтия, как и Берта, говорила на «королевском английском»: раздельно и четко, красиво артикулируя слова и правильно расставляя акценты. Она обернулась к двоюродной сестре и распахнула объятия.

– Берта! Давно не виделись!

Старушки расцеловались.

– А ты нисколько не изменилась, – заявила Берта, с восхищением оглядывая кузину.

– Ну что ты, я потолстела.

– Ах, кто бы говорил! Потолстела она! Кто потолстел, так это я. Правда, я уже полвека не слежу за своим весом. – Берта с одышкой хихикнула.

– Входите, прошу вас, – пригласила их в дом Синтия. – Полагаю, вы голодны. Но что мне делать с собакой, Берта?

– Да пусть носится где ему вздумается. Вольные просторы для него в новинку.

– А он не убежит?

– Никоим образом. Этот трусишка от меня ни на шаг не отходит. Знает, кто его кормит.

– Ну и отлично. – Синтия улыбнулась и закрыла дверь.

Оставив саквояж Берты и свой рюкзак в холле, Макс проследовал за Синтией в сад. В саду, возле арочной шпалеры, увитой фиолетовой глицинией, Синтия накрыла стол. Запоздавших к обеду путников ждали огромные миски с пастой и салатом и кувшин воды. Центр стола украшала ваза с розами. Синтия вынесла бутылку вина, и Берта охотно подставила под бутылку бокал. Макс отказался от спиртного и довольствовался водой. День выдался жаркий, и его мучила жажда. Обменявшись положенными любезностями, сестры ударились в воспоминания.

– Прошлое оживает на страницах моей книги, – патетически воскликнула Берта, – и мне не терпится узнать, что произошло со всеми нами. Жаль, я потеряла связь со многими родственниками.

– Действительно жаль, – кивнула Синтия. – А помнишь, как мы дружили когда-то? Как в Педреване было не продохнуть от теть, дядьев, сестер и братьев. Теперь же он опустел, и только Обри сиротливо скитается по его коридорам. Время от времени его навещают дети и внуки, но и они не в силах вдохнуть жизнь в этот склеп. От былого веселья не осталось и следа.

Макс слушал и налегал на пасту. Надо же, как он проголодался!

– Обри – бесчувственный эгоист, – возмутилась Берта. – Мог хотя бы для внуков расстараться и расшевелить это стоячее болото.

– У Обри много детей? – спросил Макс.

– Трое от Эллен и один от Минни, – ответила Синтия.

– А где Минни? – полюбопытствовал Макс.

– Скончалась от рака пять лет назад. Странная была женщина, неприметная. До сих пор удивляюсь, почему он на ней женился. Наверное, от безысходности. Между ними не было ничего общего. Ей больше подошла бы роль экономки, а не жены. – Синтия вздохнула. – Дети Обри живут собственной жизнью и далеко отсюда… А ведь когда-то в Педреване не умолкал смех. Мы играли в теннис, крокет и прочие дурацкие игры. Помнишь «охоту за сокровищами», Берта?

– Еще бы! Такое не забывается.

– Однажды мы искали всякий мусор, и Руперт катал нас по округе. Найти перо утки или початок кукурузы труда не составило, а вот с клоком овечьей шерсти нам пришлось повозиться. Руперт и Элиз чуть животы от смеха не надорвали! Только представь: мы с Флоренс как умалишенные гоняемся по полю за овцой, потрясая ножницами, а Руперт и Элиз наблюдают за нами из автомобиля. Элиз была слишком серьезна для подобных развлечений. Не то что мы с Флоренс. В тот год Руперт во Флоренс и влюбился. И никто из нас этого не заметил.

– А вы не могли бы рассказать мне про Руперта и Флоренс? – попросил Макс. – Меня очень занимает Руперт.

– Прежде всего должна тебе сообщить, что мой братец Руперт был словно пришелец с другой планеты, – усмехнулась Синтия. – Он ненавидел спорт, особенно теннис. Каждое лето отец нанимал тренера, который обучал нас теннисному мастерству. Так Руперт отказывался даже прикасаться к ракетке! Стоял в белом теннисном костюме, скрестив на груди руки и грозно сверкая глазами, и ни в какую не желал заниматься. Отец упрашивал его, да все без толку. Руперт понимал, что игрок из него никудышный, и не собирался попусту тратить время. Обри, напротив, был прирожденным спортсменом, чем немало раздражал Руперта: обидно, когда младший брат во всем тебя превосходит. Зато Руперт отличался недюжинным умом, хотя в школе дела у него шли неважно. Понимаешь, он не испытывал никакого уважения к авторитетам. Не выносил, когда его пытались учить жизни. А еще он обладал невероятным чувством юмора. Так и сыпал забавными остротами. Особенно он любил абсурд. А как он рассказывал анекдоты! Закачаешься. На твоих глазах он перевоплощался в героя шутки. Из него получился бы хороший актер или писатель. Руперт, несомненно, оставил бы заметный след в жизни, если бы ему суждено было ее прожить. Увы, он погиб в битве за Арнем. Флоренс чуть с ума не сошла от горя. У них была малютка-дочь, Мэри-Элис, которая так и не узнала своего отца. Ужасно, ужасно…

– Не отвлекайся, Синтия, – попеняла ей Берта, цедя вино. – Ты хотела рассказать Максу, как Руперт и Флоренс полюбили друг друга.

– Флоренс была моей самой близкой подругой, – улыбнулась Синтия, – однако она ни словом не обмолвилась мне о Руперте. Наша семья предполагала, что она влюблена в Обри. – Синтия закатила глаза. – Все были влюблены в Обри. Он был таким милашкой и не строил из себя невесть что. У него был ангельский характер. Фло, бедняжка, пунцовела всякий раз, как Обри с ней заговаривал. Мы над ней подтрунивали в семейном кругу. Бывало, я вслух читала ее письма. Она писала мне из школы-интерната, куда ее отослали. Думаю, ее родные не знали, что с ней делать. Она была совершенно неуправляема. Разумеется, не по современным меркам. В дни нашей юности мы не выходили за рамки приличия. И все-таки для своего времени Флоренс была чересчур своевольной и дерзкой. В общем, я читала ее письма, и Руперт с Обри на все лады ее восхваляли. Они считали ее забавной. Правда, Обри не испытывал к ней ни малейшего влечения. Для него Флоренс была всего лишь моей непослушной подругой. Думаю, он знал, что Флоренс души в нем не чает. Однако он никогда не смеялся над ее чувствами и не оскорблял. Обри был джентльменом до кончиков пальцев… Тем летом, тридцать седьмого года, за пару лет до войны, Руперт приехал в Педреван да там и остался. Обычно летом он мотался от Биаррица до Антиба или слонялся по Ривьере, наслаждаясь жизнью, как он это себе представлял: сидел в кафешках, курил, читал газеты или валялся в тени с книжкой в руках. Он не жаловал светское общество. Предпочитал задумчивое одиночество. И с людьми он особо не сближался, хотя люди к нему тянулись. В Руперте скрывалась загадка, мистическая тайна, и всем хотелось ее разгадать. Но Руперт мало кому открывался.

– И снова ты отклоняешься от темы! – Берта сурово посмотрела на двоюродную сестру.

– Правда? Простите, простите. Старость – не радость. – Синтия виновато улыбнулась. – Одним словом, в то лето Руперт остался в Педреване и заметил Флоренс. Я постоянно видела их вместе, однако поняла, что они влюбились друг в друга, намного позже, только когда они перестали скрывать свои отношения. Будь я повнимательнее, то, конечно, и раньше заметила бы возникшую между ними симпатию и сложила бы два плюс два, но в те дни меня закружили светские приемы, и я проворонила вспыхнувшую между ними искру. Да какую там искру! Настоящую пламенную любовь! И он и она за словом в карман не лезли, блистали остроумием и находчивостью. Руперт обычно молчал и держался особняком, но с Флоренс болтал без умолку. Они были друг другу под стать: задиристые, самоуверенные. Мне кажется, самоуверенность сродни красоте, она привлекает. И при всем при том и Руперт, и Флоренс были самыми добрейшими людьми, которых я знала. Прекрасно помню, когда пазл в моей голове сложился целиком и полностью. Это произошло в Истборне. Мы завершили обучение в пансионе благородных девиц, и директриса устроила выпускной бал. Руперт и Обри были нашими кавалерами. Тогда я еще думала, что Флоренс без ума от Обри. Обри пригласил Флоренс на танец. Но, как только он закончился, их пару разбил Руперт. Увел у брата Флоренс и закружил ее по залу. Они так смотрели друг на друга, что у меня дух перехватило. Это была страсть, которой я не видела ни у кого ни до, ни после. И тут до меня дошло, что я ошибаюсь. Флоренс больше не мечтала об Обри. Теперь ее сердце принадлежало Руперту.

– Романтика! – вскричала Берта, потянулась за бутылкой и налила вина в опустевший бокал. – Руперт был чертовски привлекателен.

– Думаю, Обри почувствовал себя уязвленным. Он привык ко всеобщему поклонению, воспринимал его как должное и считал, что может заполучить любую девушку, какую захочет. И когда девушка, которую он почти не замечал, влюбилась в его брата, он тотчас захотел влюбить ее в себя. Но он опоздал. Руперт и Флоренс поженились в начале войны. Печально, что они толком и пожить-то вместе не успели.

– А что сталось с Флоренс после гибели Руперта? – спросил Макс.

– Она себе места не находила. Даже узнав, что тело Руперта нашли и захоронили, она не потеряла надежды увидеть его вновь. Верила, что произошла ошибка и Руперт вернется. Бедняжка, она не желала примириться с его смертью. Тогда Обри отвез ее в Нидерланды, на могилу Руперта. По-моему, это очень ей помогло. Родители и мы с Джулианом, моим братом-близнецом, тоже ездили в Нидерланды, но позже. Для Флоренс та поездка была поистине судьбоносной. Обри, добрая душа, ходил за ней как приклеенный. Он никого не мог оставить в беде. Кроме того, он неровно дышал к Флоренс. Это точно. Я видела, с какой нежностью он глядел на нее, слышала, с какой теплотой отзывался о ней. К сожалению, Флоренс так до конца и не оправилась от потери Руперта. Она переехала сюда, – Синтия обвела глазами гостиную, – и правильно сделала. Здесь, под боком, у нее была и семья Руперта, и ее собственные бабушка с дедушкой, которые жили в «Мореходах». Сейчас их особняк превратили в отель.

– Да, я в нем останавливался, – произнес Макс.

– Потому что в нем бывал Руперт?

– Нет, я не знал, что Флоренс жила в «Мореходах», пока мне об этом не рассказала Берта.

– Жду не дождусь, когда открою написанную тобой книгу, – задумчиво протянула Синтия.

– Жду не дождусь, когда допишу ее. Она продвигается с таким скрипом, – пожаловалась Берта, едва ворочая языком. Она зашлась в кашле и припала к бокалу, с хлюпаньем всасывая вино.

– Однажды Фло объявила, что уезжает в Австралию, – продолжала Синтия. – Для нас это было громом посреди ясного неба. Мы и представить не могли, что она уедет и заберет с собой Мэри-Элис! Уедет и никогда не вернется! Но она уехала и не вернулась.

– Полагаете, ей невыносимо было жить здесь без Руперта? – нахмурился Макс.

Синтия вздохнула.

– Помню, она сказала мне как-то, что все в Педреване напоминает ей о кончине Руперта.

– Вы поддерживали с ней связь?

– Поначалу – да. А затем наша переписка увяла. Ее мама вернулась вместе с мужем… Как его звали?

– Оливер, – высокомерно хмыкнула Берта. – Они пробыли в Австралии пару лет.

– А Флоренс осталась? – уточнил Макс.

– Она снова вышла замуж. Написала мне, прислала фотографию вместе с новым супругом. Он был австралийцем, и она обосновалась на его родине. Печально, ибо мы так никогда и не увидели дочь Руперта. Разумеется, мы обменивались рождественскими открытками. Когда умерли мои родители, на короткое время мы возобновили сердечную переписку. Она сообщала мне о смене адреса всякий раз, когда переезжала. Насколько знаю, сейчас она живет вместе с дочерью и зятем. Ее второй муж давно скончался. Она не навещала нас в Англии, а я не летала к ней в Австралию: слишком далеко. Да и перелеты я ненавижу.

– Это у нас семейное, – проворчала Берта. – Пойду-ка прилягу. Что-то меня в сон клонит.

– Я покажу тебе комнату. – Синтия вскочила со стула. – А где твой песик?

– Тоби? Я что, взяла его с собой?

– Да, взяла.

– Я найду его, – сказал Макс и, насвистывая, двинулся на обход сада.

– В глаза ему только не смотри, – напомнила Берта.

Приминая траву, она дошаталась до двери и скрылась в доме.

В саду Тоби не было. По крайней мере, на свист Макса пес не отозвался: видимо, отправился самостоятельно исследовать Педреван-парк. Макс решил немного побродить по окрестностям и поискать его, а в случае неудачи отправиться в залив Гулливера. Возможно, там, в пабе, он случайно наткнется на Робин. Другой причины заявляться в город у него не было, а упускать шанс повидаться с Робин ему не хотелось. Вдруг фортуна улыбнется ему?

По подъездной дорожке Макс добрался до перекрестка и свернул к особняку. Если Обри застукает его и обвинит в нелегальном проникновении на территорию частной собственности, он объяснит, что приехал к Синтии и ищет потерявшегося пса по кличке Тоби.

Бредя по тропинке, Макс размышлял о Флоренс. Подумать только, жена Руперта до сих пор жива! Его поражало не столько ее долголетие – в конце концов, она разменяла всего лишь седьмой десяток, сколько сам факт ее существования. Ведь, по сути, она была его, Макса, супругой по прошлой жизни. И он когда-то любил ее. Любил и ничего об этой любви не помнил. Невероятно… Конечно, Робин, Ольга и Дафна не раз говорили ему, что реинкарнация подразумевает забвение и человек теряет воспоминания о предыдущих воплощениях, чтобы сосредоточиться на реальной жизни, а не отвлекаться на сожаления о прошлой. Но Макс знал, что в глубине души, на уровне подсознания, он до сих пор любит Флоренс. Возможно, они с Флоренс провели вместе не одну жизнь. Не исключено, что снова встретятся в будущем. Интересно, сколько людей в современном мире что-то значили для него в прошлых своих воплощениях? И почему его не посетило дежавю при знакомстве с Синтией, его предполагаемой сестрой? Будь он и вправду реинкарнацией Руперта, разве не ощутил бы он в ней родственную душу?

Забыв про Тоби, Макс размашисто шагал по дорожке. Из-за деревьев показался величественный особняк, и Макс застыл как вкопанный. Он узнал его! Когда-то он его уже видел! Макс тут же одернул себя: разумеется, когда-то он его уже видел – издалека, через прореху в заборе. И, конечно же, он его узнал, потому что хотел узнать, потому что не раз и не два любовался подобными особняками в елизаветинском стиле. Стиль есть стиль, он везде одинаковый. И все-таки Макса не покидало странное чувство, что между ним и особняком есть какая-то связь. Однако это ощущение было столь неуловимым, что он не сумел ни удержать его, ни осмыслить. Отголоском позабытого воспоминания, терпким ароматом, подхваченным и унесенным ветром, мелькнуло оно в его душе и рассеялось без остатка.

Макс спохватился, что без разрешения топчется по чужим владениям, и свистнул Тоби. Тоби не объявился. В саду не раздавалось ни звука, и только лениво чирикали в кустах птицы. Оставив собаку на произвол судьбы, Макс направился к коттеджу.

Он решил посвятить Синтию в историю с реинкарнацией и собрать дополнительный материал для книги Дафны. Благо уставшая Берта храпела наверху, и ему выпал удобный случай поговорить с Синтией наедине. Синтия заварила кофе, и они уселись на веранде, под лучами заходящего за деревьями солнца. Синтия выслушала его с интересом и, когда Макс закончил, скептически тряхнула головой.

– Грандиозная эпопея, Макс. Слов нет. В переселение душ я не верю, но викарий после отъезда Флоренс рассказал мне кое-что любопытное. Понимаешь, он считал, что перемена мест пойдет Флоренс на пользу. Что, покинув Педреван, она снова заживет нормальной жизнью. По его словам, Флоренс нашла какое-то стихотворение на цветочном рынке. Подробностей не помню, но вроде бы она решила, что это стихотворение – послание от Руперта. Стихотворение называлось «Жди меня», и в нем были такие строки: «Жди меня, и я вернусь». Флоренс вбила себе в голову, что Руперт вернется. Правда, в каком виде – в образе духа или в человеческом обличье, – я не поняла. Преподобный Миллар высказал догадку, что речь шла о духовном воссоединении, так как Флоренс к тому времени примирилась с гибелью Руперта. Но теперь, когда ты упомянул реинкарнацию, я начинаю подозревать, что Флоренс ждала возвращения Руперта во плоти.

Голубые глаза старушки сияли добротой.

– Мне бы очень хотелось, чтобы твоя история сбылась, Макс, и чтобы Руперт ожил. Но, согласись, в это трудно поверить. Перевоплощение в тело другого человека кажется мне довольно сомнительным. Знаю: идея реинкарнации не нова, – но меня подобные идеи не занимают. – Синтия нежно улыбнулась. – Я не фанатичная христианка, и реинкарнация не идет вразрез с моими религиозными убеждениями. Просто не верю в переселение душ. Оно кажется мне неправдоподобным, чем-то из области фантастики. Но я рада, что ты поделился своими воззрениями. Теперь понимаю, почему ты интересуешься Рупертом. Должна признаться: ты и в самом деле похож на него, хотя вы с ним родственники, так что в вашем сходстве нет ничего экстраординарного. Если встретишь Обри, о реинкарнации не заикайся, он на нее не клюнет. Он вообще не расположен говорить о Флоренс или о прошлом как таковом. Ее отъезд глубоко ранил его. В лице Флоренс он потерял близкого друга.

Синтия задумчиво прищурилась.

– Посмотрим, смогу ли я завтра уломать Обри, чтобы он разрешил вам осмотреть Педреван. Обри не желает видеть Берту, не хочет подвергаться допросам о прошлом нашей семьи. Поэтому и избегает нас. Но никто не лишит меня права водить экскурсии по отчему дому. Обидно проделать такой путь и вернуться, не заглянув в особняк.

– Спасибо, Синтия. Я с удовольствием осмотрел бы ваш дворец.

– Ну, поживем – увидим. А сейчас давай-ка отыщем этого блохастого проказника. – Синтия засмеялась и встала со стула. – Заодно отведу тебя в спальню.

– А затем я съезжу в город. Тут живет один мой знакомый. Надеюсь увидеться с ним в пабе.

– Чудесная задумка. Ужин я подам в восемь. Посидим по-простому.

– Я очень признателен вам за приглашение, – рассыпался в благодарностях Макс, поднимаясь за Синтией по ступенькам узенькой лестницы.

– Это я должна тебя благодарить. Ты оказал мне большую любезность. Грустно, знаешь ли, коротать свой век в одиночестве. Я похоронила мужа пять лет назад, но мне до сих пор не верится, что его нет. Я очень рада твоему обществу. Ты как-никак член семьи.

Спальня показалась Максу уютной: у стены стояла впечатляющих размеров двуспальная кровать, на комоде, в вазе, – заботливо собранный рукой Синтии букет душистого горошка. Макс бросил рюкзак на постель, и в ту же секунду из-под кровати выкатился Тоби.

– Ну слава богу, – воскликнула Синтия. – Не надо рыскать за ним по округе!

– Не смотрите ему в глаза! – предупредил Макс, но не успел он договорить последнее слово, как песик оседлал ногу Синтии.

– Вот черт! – выругался Макс, а Синтия, стряхнув пса, рассмеялась.

Макс въехал в город и припарковался возле паба. Сгущались сумерки. Улицы залил теплый, желто-красный, медовый свет летнего закатного солнца. Макс в надежде увидеть Робин заглянул в паб. Вероятность подобной встречи была крайне мала, но он положился на интуицию. До сих пор она его не подводила.

Макс направился к барной стойке, когда из-за столика, где сидела компания мужчин, поднялся Даниэль.

– Даниэль! – бросился к нему донельзя обрадованный Макс. – Привет!

– Макс? – изумленно вытаращился Даниэль. – Что ты здесь делаешь?

– Навещаю престарелую родственницу. Как поживает Робин?

Судя по кислому виду Даниэля, восторгов Макса от их случайной встречи он не разделял.

– Хорошо, – скривился он. – Робин поживает хорошо… Давненько мы с тобой не виделись.

– Четыре года! Со дня вашей свадьбы.

– А, ну да.

– И почему мы перестали общаться? Глупо, правда?

– Ты тут надолго?

– На выходные. Послезавтра уезжаю.

Даниэль задумчиво кивнул.

– Я скажу Робин, что ты приехал.

– И дай ей мой номер. – Макс кинулся к бармену, попросил у него клочок бумаги и ручку и нацарапал телефонный номер коттеджа Синтии. – Я остановился у родственницы. Может, поужинаем завтра вечером все вместе? Я так по вам соскучился.

– Да, конечно. Великолепная мысль. Робин созвонится с тобой, и вы обо всем договоритесь.

– Отлично, – расплылся в улыбке Макс. – Тогда до завтра!

Даниэль ушел, и Макс плюхнулся на стул перед барной стойкой.

– Будьте добры, пинту пива, – заказал он и блаженно вздохнул: завтра он увидит Робин.

Глава двадцать четвертая

Весь вечер Макс провел как на углях, ожидая звонка Робин, но Робин не позвонила. Поужинав с Синтией и Бертой, разочарованный Макс в половине одиннадцатого поднялся на второй этаж и отправился на боковую. Так поздно Робин звонить не станет. Возможно, он услышит ее завтра с утра.

Большая удобная кровать, шелест листьев и уханье совы, пролетавшей мимо распахнутого окна, навевали крепкий здоровый сон, но Макс спал плохо. Ворочался с боку на бок, снедаемый волнением и беспокойством, и гадал, что случилось. Почему Робин не позвонила? Они не виделись целых четыре года! Почему, узнав от Даниэля, что Макс приехал в залив Гулливера, она не ринулась к телефону, не сорвала с рычага трубку и не набрала его номер? В чем дело?

В половине шестого робко защебетали птахи, и рассветные лучи опасливо вползли в комнату сквозь неплотно задернутые портьеры. Макс проснулся весь разбитый: тревога не только не покинула его, но даже усилилась. Он очень надеялся, что Робин позвонит ему после завтрака.

Валяться в постели дальше не имело смысла. Макс оделся, схватил камеру и на цыпочках, чтобы Тоби не проснулся и лаем не всполошил Синтию, прокрался в холл. Берта за ужином выпила столько вина, что ее не разбудил бы и пушечный выстрел. В преддверии суеты наступающего дня сад упивался последними мгновениями тишины. Макс сфотографировал особняк и прогулялся вдоль живой изгороди, любуясь цветами и кустами, подернутыми росистой вуалью. Но и пробуждающаяся природа не утешила и не ободрила его. Похоже, Робин не стремилась увидеться с ним. Не зря она пропала на целых четыре года. Возможно, он действительно потерял ее навсегда.

С безысходной тоской он вспомнил, как поцеловал Робин в гроте. Этот поцелуй не стерся из его памяти, не потерял сиятельного блеска. Он не забыл ни ее тела, прильнувшего к его груди, ни нежности ладони на своей щеке, ни шелковистости губ. Он до сих пор ощущал губы Робин на своих губах. Как естественно все произошло между ними. Они явно были созданы друг для друга. Он знал это, знал наверняка, хотя терпеть не мог ходячих клише. Он нетерпеливо нарезал круги по саду, размышляя о своей бездонной любви к Робин. Она была красива и притягательна. Но Макса влекло к ней не только физически, но и духовно. Ни с одним человеком, ни с женщиной, ни с мужчиной, он никогда не испытывал ничего подобного. Робин была первой и единственной, с кем он мог поговорить по душам, ничего не скрывая, способной выслушать его и понять. Рядом с ней он чувствовал себя гармоничным и цельным, освобожденным от неуверенности и неприкаянности, несбыточных желаний и одиночества. И вдруг его осенило: какая разница, замужем Робин за Даниэлем или нет? Главное – чтобы она присутствовала в его жизни и он мог иногда позвонить ей и услышать ее голос. Голос верного друга. Странно, что она до сих пор не дала о себе знать. Не в ее характере поворачиваться к друзьям спиной. Возможно, Робин не позвонила ему вчера умышленно. Если она не позвонит и сегодня, значит, она вычеркнула его из своей жизни.

В восемь часов, когда Синтия спустилась в кухню, Макс сидел за столом и листал альманах корнуолльских пляжей, найденный им в гостиной. Рядом, на столе, покоилась «лейка». Синтия подняла ее и с любопытством повертела в руках.

– У Руперта была похожая камера, – сказала она. – Он любил фотографировать. Думаю, если бы он не погиб, мог бы стать профессиональным фотографом. Он был настоящим художником. Жаль, что его жизнь так рано оборвалась и он не проявил всех граней своей уникальной личности.

Синтия и не предполагала, какую бурю подняла в душе Макса.

– Руперт любил фотографировать? – ошеломленно вскричал он.

Глаза Синтии озадаченно расширились. Она улыбнулась и положила фотоаппарат на стол.

– Да. И очень гордился своей «лейкой». Он с ней почти не расставался. Что ты хочешь на завтрак?

Макс попросил кофе и тосты. Пока Макс завтракал, Синтия развлекала его беседой. Берта к завтраку не спустилась – спала наверху.

– Кстати о камерах, – сказала Синтия, поднимаясь. – Я кое-что вспомнила посреди ночи. У меня есть фотография, на которую, возможно, ты не откажешься взглянуть.

Сильвия исчезла в комнате и через минуту появилась с серебристой рамкой в руках.

– Это Руперт и Флоренс в день свадьбы. Единственный снимок, где они вместе. Я подумала, надо бы тебе его показать.

Старушка протянула фоторамку. Макс покопался в себе, отыскивая сполохи дежавю, но не нашел их. А нашел только восхищение и неприкрытый интерес. От улыбок Руперта и Флоренс исходил солнечный свет. Неотразимый голубоглазый Руперт, высокий и элегантный, с зачесанными назад темно-каштановыми волосами, мыском опускавшимися на лоб, как у кинозвезды, сражал наповал. Тоненькая Флоренс, едва достававшая ему до плеча, женственная и пленительная, в ниспадающем волнами платье, не уступала ему в красоте и изысканности. Вместе они смотрелись очень романтично. Реинкарнация реинкарнацией, но от мысли, что смерть разлучила эту молодую чету влюбленных, не дав им вкусить прелести совместной жизни, Макс опечалился. Он вглядывался в лицо Руперта, сравнивая себя сегодняшнего с человеком, которым был раньше, и грустил. Грустил, ибо не мог показать фотокарточку Робин.

В девять утра к Максу и Сильвии присоединились Берта и Тоби. Тоби очумело ринулся в сад и задрал лапку у первого же куста. Через час Синтия предложила наведаться в особняк. Все утро она пыталась дозвониться Обри, но безрезультатно.

– Давайте положимся на удачу и заявимся без приглашения.

Телефон молчал. Макс тешил себя надеждой, что Робин вот-вот объявится, но надежда умерла, как только он покинул коттедж. Все кончено – Робин поставила на нем крест.

Срезая дорогу, они прошли через сад, и путь до особняка, хотя они еле-еле плелись, занял у них меньше времени, чем вчера у Макса. Тоби семенил рядом и восторженно принюхивался. Берта, выкурившая за завтраком две сигареты, мужественно воздерживалась от вредной привычки. В воздухе витали ароматы сосны и скошенных трав. Дувший с моря ветер был густо пропитан солью.

– Под этим деревом меня поцеловал Фредди Лейкок, – хихикнула Берта, ткнув корявым, пожелтевшим от никотина пальцем в исполинский кедр, росший посреди луга.

– Ты позволила Фредди Лейкоку себя поцеловать? – расхохоталась Синтия.

– Это был смелый поступок. Джон задал ему хорошую трепку. Мне тогда было от силы пятнадцать. Бедный Фредди, сложил голову в Нормандии.

– Печально, – кивнула Синтия. – Столько мальчиков полегло. Гляжу вокруг, а они словно живые стоят перед глазами. Как же счастливы мы были здесь до войны! Помнишь эту эпоху невинности? Мы не верили в войну. Не верили, что после Первой мировой возможна очередная бойня. Умные взрослые смотрели на это иначе, они знали, до чего глупы могут быть люди, но мы беззаботно порхали по жизни в счастливом неведении, пока не разразилась катастрофа. И нам стало не до веселья. Не до веселья нам и сейчас.

Они приблизились к Педревану и несколько минут зачарованно созерцали его. Макс вскинул фотоаппарат и несколько раз клацнул затвором.

– Тоска за горло берет, как представлю Обри, бесцельно слоняющегося там в одиночестве. А ведь он был у нас заводилой. Не понимаю, что с ним стряслось, – задумчиво проговорила Синтия.

– Война стряслась, вот что, – проворчала Берта.

– Возможно, – согласилась Синтия, – но я не уверена. После гибели Руперта он так и не пришел в себя.

– А может, Педреван для него – обуза? – предположила Берта. – Может, Обри не хотел наследовать его? Ведь по традиции особняк должен был отойти Руперту. Владеть таким поместьем – огромная ответственность. С ним связано столько радостных воспоминаний. А у Обри кишка оказалась тонка поддерживать в Педреване дух веселья. Этот дом создан для шумных вечеринок и оравы гостей, а вместо этого чахнет в забвении. – Берта вздохнула. – И все же он прекрасен, верно?

– Верно, – откликнулась Синтия.

– Наверное, он дорого обходится своему владельцу? – подал голос Макс, намекая, что денежные затруднения могли вынудить Обри положить конец многолюдным сборищам и забавам.

– Педреван – гигантская черная дыра, сосущая деньги как пылесос. Обри не позавидуешь. Ну что ж, пройдемте внутрь.

Они поднялись на крыльцо и позвонили в звонок. Ждать пришлось долго. Но вот загремели засовы, и в приоткрывшуюся щель высунулось бледное и костлявое лицо.

– А, это вы, миссис Смит-Теддингтон, – пробасил голос.

– Утро доброе, Бракс. Обри дома?

– Нет, вышел.

– Ну и славно. Я хотела бы показать дом кузине. Нам можно войти?

Бракс распахнул дверь. Сгорбленный и дряхлый старик, он походил на вековечного стража царственных покоев.

– Я звонила ему, – обиженно фыркнула Синтия, переступая порог. – У вас тут вообще принято подходить к телефону?

– Дом очень большой, миссис. Иногда мы не слышим звонков.

– Ах, вот оно что. На вашем месте я посоветовала бы Обри установить по аппарату в каждой комнате или еще что-нибудь. С ним просто невозможно связаться. Это создает жуткие неудобства.

– Желаете чай или кофе? – спросил Бракс, закрывая и запирая на засовы дверь.

– Нет, благодарю. Мы только что позавтракали.

– Не возражаете, если я закурю? – Берта вытащила сигарету.

– Курить дозволяется только на кухне, – предостерег ее Бракс.

– Хм… – расстроенно протянула Берта. Желание затянуться сигаретой перевесило ее интерес к экскурсии по Педревану, и она со вздохом сказала: – Потопали на кухню, Тоби. Посидим там. В доме я была неоднократно, и за прошедшие пятьдесят лет он, по-моему, нисколько не изменился.

Синтия повела Макса по особняку. Максу, восхищенному величественным дворцом в елизаветинском стиле, стало вдруг безразлично, жил ли он в теле Руперта в этих обитых деревянными панелями залах, и он отдался чистейшей радости наблюдателя. Среди развешенных по стенам картин виднелись портреты основателей династии Даш. Синтия немного рассказывала о них, но Макса больше интересовала история ее взросления в Педреване. Каждый зал хранил для Сильвии незабываемую прелесть, и Сильвия с удовольствием оглядывалась в прошлое, воскрешая в памяти былые времена. На задней стене в гостиной на двух бронзовых цепях висел групповой портрет четырех детей Дашей: Синтии, Джулиана, Обри и Руперта. Макс так и впился в него глазами. Картина, изображавшая подростков Дашей, разительно отличалась от остальных классических портретов яркими, если не сказать – кричащими, тонами. Синтия и Джулиан сидели на поваленном дереве, читая книгу, раскрытую на коленях Синтии. Справа от них, с теннисной ракеткой в руках, возвышался Обри, в бежевых брюках и бежевой рубашке-поло. Лицо его светилось беспечной улыбкой, в позе сквозила беззаботность, о которой Макс так много слышал. Слева, в широких брюках и безрукавке с треугольным вырезом, стоял Руперт. Он не улыбался. Его глаза потемнели от злости, лицо смялось в презрительной гримасе. В руках он держал раскрытый серебряный портсигар, словно намереваясь вставить сигарету между своих недовольно надутых губ. Всем видом Руперт давал понять, что ненавидит позировать для портретов. Когда Макс обратил на это внимание Сильвии, та рассмеялась.

– Ты абсолютно прав. Все вместе мы позировали только для первоначального наброска, а после – по отдельности. Художник приглашал нас в мастерскую по одному. Руперт постоянно брюзжал. Он терпеть не мог фотографироваться или позировать художникам. Ему недоставало терпения. Но отец поднажал на Руперта, и тому волей-неволей пришлось подчиниться. Руперт сторонился увеселений. Другое дело – наш папа: тот был безукоризненным светским львом. Любил людей и хотел осчастливить всех и каждого. Поэтому он и создал из Педревана парк развлечений. Руперт не принимал участия в светских забавах, а вот общительный и спортивный Обри всегда и во всем был первым. И чем больше возвышался Обри, тем глубже в тень отодвигался Руперт.

В гостиную ворвались три веймарские легавые. За ними неспешно проследовал Обри. Очевидно, Бракс доложил ему, что Синтия привела в дом гостей, так как Обри не выказал ни малейшего удивления, застав их перед портретом.

– Здравствуй, Синтия, – вздохнул он.

Макс с подозрением уставился на хозяина Педревана, не отвечавшего на его письма. Он ожидал встретить сварливого затворника, а увидел сломленного невзгодами старика. Словно извиняясь за то, что до сих пор жив, Обри неловко сутулился. Макс протянул ему руку и представился внуком Хартли Шелбурна. При имени Хартли Обри улыбнулся. И его улыбка со следами поблекшей радости напомнила Максу о лучезарном юноше на портрете.

– Как Хартли? После войны мы с ним так и не виделись.

– Все такой же задира.

– Он всегда был бойким, – усмехнулся Обри. – Передайте ему привет от меня.

– Обязательно передам.

– Я показываю Максу дом, – пояснила Синтия. – Он интересуется историей нашей семьи, и я подумала, что ему полезно будет посетить Педреван.

– Да-да, вы писали мне, верно? – спросил Обри, глядя на Макса кроткими водянистыми глазами. – Простите, я, наверное, вам не ответил. В последнее время я совсем забросил корреспонденцию.

– Ничего страшного, – уверил его Макс. – Но я рад побывать здесь. Ваш дом – просто чудо.

– Да, чудо, правда, – рассеянно согласился Обри. Похоже, свалившееся на него богатство принесло ему одну головную боль.

Макс увел разговор в сторону и принялся расспрашивать Обри о саде. Когда беседа начала угасать, в зале появились Берта и Тоби. Три веймарские легавые кинулись к песику, чтобы обнюхать его, и малютка Тоби, испуганный их гигантскими размерами, смиренно повалился на спину.

– Привет, Обри, – хмыкнула Берта. – Вылез-таки на свет божий?

– Привет, Берта, – холодно приветствовал ее Обри.

– Расслабься, я не собираюсь расспрашивать тебя о нашей родне: уже владею всей необходимой мне информацией. Нашлись люди пообходительнее тебя.

– Прекрасно, – промямлил Обри, и Макс уловил в его тоне несказанное облегчение.

– Бог мой, вы только гляньте на этот портрет! – запричитала Берта. – Ну разве они не очаровательны, эти Даши? – Она сипло засмеялась. – Даже Руперт, и тот очарователен в своей угрюмости.

Макс покосился на Обри. Тело Обри свело судорогой: он был совершенно не расположен к погружению в прошлое. Полувековая давность не исцелила его душевных недугов. Но толстокожую Берту это не трогало, и она продолжила:

– Жаль, Руперт погиб. Интересно, во что бы он превратил Педреван? Из вас двоих я ставила на тебя, Обри. Думала, ты продолжишь славную традицию увеселений, а Руперт покончит с дурачествами и пирами. Правда, Флоренс могла убедить его не затворять ворота перед гостями. Флоренс как никто умела веселиться.

Лицо Синтии засияло.

– Помнишь вечеринку на пляже? – воскликнула она. – Последнее развлечение лета, когда Флоренс вовсю расстаралась? Это было что-то невероятное. – Синтия ностальгически закатила глаза. – Костер, мерцающие огоньки факелов и волшебный грот, пылающий, будто пещера сокровищ. Фантазия у Флоренс била ключом.

Макс вновь посмотрел на Обри. Лицо того выражало бесстрастность, и только уголки губ нервически дергались. А Берта не унималась.

– Странно, что она уехала безвозвратно, – прохрипела она. – Никогда не могла взять в толк, какая муха ее укусила. – Берта обернулась к хозяину Педревана. – Умыкнула Мэри-Элис в Австралию и пропала там навсегда. Кошмар. Чистой воды эгоизм. Грустно, что Мэри-Элис не знает своих корней. Почему, как думаешь, Флоренс так обошлась с вами?

– Ты обещала не расспрашивать меня о родне, – сказал как отрезал Обри.

Синтия нахмурилась.

– Фло поклялась, что наши дети вырастут лучшими друзьями, как мы с ней, но, видимо, жизнь рассудила иначе и развела нас по разные стороны океана. Никогда не прощу себе, что потеряла с ней связь. И почему я все пустила на самотек?

Макс кожей чувствовал, что Обри тихо закипает от раздражения и при имени Флоренс волосы на его теле становятся дыбом. Однако Сильвия и Берта увлеченно перемывали косточки подруге детства. Макс и сам задавался вопросом, почему Флоренс уехала. Возможно, решил он, она покинула Англию, чтобы очиститься от страданий и начать новую жизнь. К сожалению, он совсем не знал ее, по крайней мере в этой жизни, и не осмелился высказать свои догадки.

– Какой ужас – лишать дочь общения с семьей ее родного отца! Бедная крошка! Сколь много она потеряла! Сколько любви недополучила! – распиналась Берта.

– Ну, – утихомирила ее Сильвия, – не забывай, что Флоренс в Австралии снова вышла замуж. Долг приказал ей остаться на родине второго мужа.

Губы Обри трагически изогнулись, и Макса вдруг осенило: «А ведь Обри, похоже, без памяти любил Флоренс, – промелькнуло в его голове. – Любил безответно, несчастливо». Слишком уж узнаваема была печать страданий на лице старика. Эта печать – черная метка неразделенной любви – часто отражалась в зеркале самого Макса.

– Не хотите ли осмотреть сад? – спросил Обри, и Макс понял, что терпение старика на пределе.

Только желание прекратить дальнейшие расспросы, не прибегая к грубости, могло вынудить Обри искать спасения в обществе постороннего ему человека и пригласить того в сад.

– Спасибо, не откажусь, – ответил Макс.

– Замечательно, – повеселел Обри, и благодарная улыбка промелькнула у него на лице.

Он свистнул собак и быстро промаршировал из гостиной, оставив Синтию и Берту пялиться на портрет и обсуждать Флоренс и ее второго мужа.

Выбравшись из дома, Обри с упоением вздохнул, сбрасывая с плеч иго сестры и кузины, и медленно пошел по лугу. Макс не отставал. Обрадованные собаки самозабвенно шныряли по кустам.

– Вы впервые в заливе Гулливера? – спросил Обри.

– Нет, я бывал здесь несколько раз. Останавливался в «Мореходах». Знаете, где это?

Обри кивнул.

– Когда-то это был частный особняк. По-моему, он попал в хорошие руки. Эдвина и Гриф пылинки с него сдувают.

– Да, в их отеле чувствуешь себя как дома.

И Макс рассказал Обри о Робин. Его прорвало, снесло крышу, как у закипевшей на плите кастрюли, миг – и бурлящая вода вылилась через край. До этой секунды он не собирался признаваться: трагическая история его любви к Робин не предназначалась для чужих ушей. Но что-то подкупило его в Обри, внушило доверие. У Обри было доброе и благосклонное сердце. Обри не понаслышке знал о неразделенной любови.

– Я тупой идиот, – проскулил Макс, выговорившись. – Не следовало признаваться ей в своих чувствах. Я все испортил.

Обри нахмурился.

– Позвольте с вами не согласиться, – размеренно произнес он. – Если бы вы не признались ей в своих чувствах, всю оставшуюся жизнь терзались бы вопросом, что сталось бы, решись вы на подобную откровенность. – Обри пожал плечами. – Жизнь продолжается, Макс. Не докучайте Робин, и, возможно, она к вам вернется.

– Вряд ли. Теперь она замужем за Даниэлем. Она родит ему кучу детишек, и ей станет не до меня. Если бы она хотела увидеться со мной, то позвонила бы мне еще вчера. Я ее знаю. Она очень порывистая. Не в ее натуре откладывать. Она просто не желает общаться со мной. Думаю, я смутил ее… – Макс хмыкнул. – Но хоть режьте меня, а о поцелуе я ни капли не сожалею.

– Еще бы вы сожалели, – улыбнулся Обри. – Никто из нас не сожалеет о поцелуях.

По тенистой аллее они подошли к корту. Зеленая сетка-рабица покрылась бурой ржавчиной, теннисный корт, захламленный опавшими листьями и веточками, буйно зарос сорняками.

– Представляете, когда-то это была идеальная площадка для игр, – изумленно покачал головой Обри, словно впервые увидел корт в столь плачевном состоянии. – Жаль, что я его запустил.

– Синтия рассказывала: вы были отличным теннисистом.

– Был в свое время. Теперь уже и не вспомню, когда в последний раз брал в руки ракетку. – Обри провел пальцем по сетке и замолчал. Молчал он долго, а когда снова заговорил, голос его звучал уныло и глухо: – Забавно, какие фортели проделывает с возрастом память…

Он обернулся и посмотрел на Макса.

– Надеюсь, вы не сочиняете книгу о нашей семье?

– Нет. Я погрузился в историю семьи, когда узнал о гибели Руперта в битве за Арнем. Понимаете, я сам служил в армии, и мне стало любопытно.

– Не сдавайтесь, Макс, – внезапно перебил его Обри. – Жизнь коротка и дается нам только раз. Я сдался, смирился с потерей любимого для меня человека и потом всю жизнь горько в этом раскаивался. Ненавижу групповой портрет в гостиной. Он напоминает мне о том, что я потерял, о том, что у меня была возможность все изменить, но я ею не воспользовался. Если вы твердо решили порвать с вашей любимой – рвите без жалости. Рвите и идите без оглядки вперед, не позволяя прошлому отравить вам жизнь в настоящем.

Макс, потрясенный такой откровенностью, совершенно неожиданной от незнакомого человека, в немом обожании уставился на Обри. На ум ему вновь пришли слова Робин: «В противном случае наша жизнь показалась бы мне ужасно печальной: встречаться с людьми в первый и последний раз так безотрадно». Неужели они с Обри встречались в прошлых своих воплощениях и их души интуитивно признали друг друга?

– Вы чем-то напоминаете Руперта. – Губы Обри, перестав нервно дергаться, изогнулись в тонкой улыбке. – Оба предпочитаете «лейку». Удивительно, в каких немыслимых сочетаниях проявляются гены в последующих поколениях. Не откажетесь пройтись со мной до фермы? Мне не очень хочется возвращаться к Берте. Она назойливее комара.

Обри направился к утопающему в траве крокетному полю.

– Мне ее обратно в Лондон везти, – улыбнулся Макс, двинувшись за ним.

– Матерь Божья! Завидую вашему терпению!

– Все бы ничего, если бы она не курила.

– Вы не поверите, но в молодости нам внушали, что курение полезно для здоровья. А вы не хотите отправить Берту назад поездом?

– Увы, нет. Я обещал отвезти ее на машине, а я держу слово.

– Ах да, слово офицера и джентльмена, – засмеялся Обри. – Тогда у вас один выход – перенести невзгоды с гордо поднятой головой.

– И выслушивая ее бесконечные панегирики нашей семье, – подхватил Макс. – По-моему, она никогда не допишет книгу.

Обри недоуменно вскинул бровь, и Макс пояснил свою мысль:

– Мне кажется, она использует книгу как предлог, чтобы общаться с вами при каждом удобном и неудобном случае.

– Вероятно, вы правы. Все мы тем или иным способом боремся с одиночеством.

– А какой способ избрали вы, Обри?

– Пока – никакой, но, думаю, начну с того, что приведу в порядок теннисный корт и отполирую старые спортивные трофеи. – Обри улыбнулся. – Не желаете на них взглянуть?

Глава двадцать пятая

Робин не позвонила. Макса глубоко задело ее пренебрежение, однако беседа с Обри смягчила обиду: в самом деле, глупо позволять прошлому калечить жизнь в настоящем. Достаточно взглянуть на согбенного неудачами Обри, чтобы постичь эту нехитрую истину. Взяв в спальне с комода серебристую рамку с фотографией Робин, Макс убрал ее в буфет. Хватит унывать. С безответной любовью покончено. Надо двигаться дальше.

Прошло несколько месяцев. Макс вдохновенно работал, находя в работе спасение от бед. С девушкой он расстался и, свободный как ветер, флиртовал со всеми подряд. От желающих переспать с ним отбоя не было, но ни одной красотке не удавалось приворожить его надолго. Максу нравилось жить в Сомерсете. Он обзавелся внушительной группой друзей и подумывал о покупке дома. Пора было где-то укореняться. Робин и Руперта Даша он выкинул из головы. Вероятно, он поставил бы жирную точку и в своих исследованиях, если бы Дафна не прочистила ему мозги, напомнив о возложенной на него миссии.

Она дописала книгу и перед отправкой книги в издательство попросила Макса ознакомиться с посвященной ему главой. Макс в нетерпении ожидал курьера. Когда привезли рукопись, он уселся за кухонный стол и погрузился в чтение. Читал он не торопясь, смакуя каждое слово, каждую фразу, стремительным потоком возвращавшие его в прошлое: к позабытым мечтам и ясновидящей Ольге Грут, к регрессивному гипнозу и расследованию, к заливу Гулливера, Чарли Шоу, Берте Клэрмонт, Синтии и Обри Даш. Наконец душа его встрепенулась и наполнилась восторгом – его неизменным спутником на дороге самопознания. Паруса его корабля заполоскались на ветру, и жажда приключений вновь погнала его вперед, к новым открытиям. В приложенной к рукописи записке Дафна упоминала телевизионное интервью и интересовалась, не хочет ли Макс выступить перед широкой аудиторией. Оробевший Макс мгновенно представил брезгливо скривившуюся Элизабет. Робин убеждала его, что людей, подобных Элизабет немного, но Макс до сих пор чувствовал враждебное отношение окружающих к своим верованиям и не желал совать голову в петлю. По крайней мере сейчас, пока еще свежи рубцы от издевок и насмешек. Однако неугомонный ветер, рвавший его паруса, раздул в его сердце искру отваги, и Макс подумал, что если его история действительно важна для людей, то он, пожалуй, ее расскажет. И телевидение для этой цели подойдет как нельзя кстати.

Он набрал номер Дафны и поделился своими мыслями.

– Я понимаю вашу озабоченность, – ответила она. – Чтобы отстаивать свои убеждения, требуется мужество, дорогой мой. Разумеется, кто-то сочтет ваши признания нелепой чушью, однако другие – люди, которые ищут смысл жизни, – благодаря вашему выступлению поймут, для чего их послали на эту землю. Вам не просто так даровали возможность вспомнить прошлую реинкарнацию. Вам сделали бесценный подарок, и вы обязаны им поделиться. Не поддавайтесь сомнениям. Сомнения – голос вашего эго. Прислушайтесь к голосу сердца, высшего «Я», и доверьтесь ему.

Макс обсудил предложение Дафны с родителями, а также с бабушкой и дедушкой.

– Действуй по своему усмотрению, – сказали они.

Никто из них никогда не выступал по телевизору. Идея Дафны их немного пугала, но чинить препятствия Максу они не стали. Макс взвесил все «за» и «против». Настала пора, решил он, покончить с самоуправством Элизабет. Хватит уже ей командовать. Если Элизабет – олицетворение его потаенного страха, то выступление по национальному телевидению – лучший способ разделаться с этой навязчивой фобией. Интересно, как отреагирует Элизабет, когда он в прямом эфире заявит, что верит в реинкарнацию, и предоставит доказательства своей прошлой жизни?

И вот декабрьским утром Макс очутился в ярко освещенной зеленой комнатке телевизионной студии в Лондоне. Пока он таращился в большое зеркало, обрамленное круглыми горящими лампочками, девушка-ассистент с пуховкой и расческой колдовала над его внешностью. Дафна возбужденно тараторила о неминуемом взлете продаж ее книги, но Макс пребывал в смятении: что скажут люди, когда посмотрят шоу? Несмотря на увещевания Дафны, что зрительские симпатии не должны его волновать, они его волновали, и в глубине души он уже сожалел, что ввязался в эту авантюру. А еще эта огромная и мягкая пуховка, щекочущая нос! На это он точно не подписывался!

Он укоризненно смотрел в зеркало, а юная девушка-ассистент с пирсингом в носу и жирной черной подводкой вокруг глаз втирала в его шевелюру вкусно пахнущую помаду для волос. Макс думал о Робин. Если бы он не поцеловал ее в пещере, возможно, сегодня она пришла бы его поддержать. В конце концов, она ведь дружила с Дафной. Он задавался вопросом, который в течение этих лет мучил его бессчетное количество раз: остались бы они с Робин друзьями, если бы в тот разнесчастный день он не признался ей в своих чувствах, или замужество с Даниэлем в любом случае разлучило бы их? Макс проклинал Даниэля, каждое утро просыпавшегося с любимой им, Максом, женщиной.

– С вами все хорошо, Макс? – забеспокоилась девушка, заметив обиду и негодование на его лице.

– Да, все нормально, – очнулся Макс, забывая про Даниэля. – А что вы втираете мне в волосы?

Девушка улыбнулась.

– Нечто такое, что превратит вас в ярчайшую звезду телеэкрана.

Начались съемки. Макс, не обращая внимания на софиты и телекамеры, убедительно и кратко рассказал ведущим шоу о пережитом им откровении и реинкарнации. Он понимал, что времени у него в обрез, и уложился буквально в считаные минуты. Уверенность, что Робин смотрит программу, воодушевила его, и он постарался вести себя как профессиональный актер. Ради нее, Робин.

После съемок Макс с Дафной вышли на улицу, и он ошарашенно тряхнул головой:

– Не верится, что мы это сделали.

– Съемки пролетели в мгновение ока, – усмехнулась Дафна, – хотя на самом деле тянулись довольно долго. Спасибо, Макс! – Дафна обняла его. – Мы поведали миру вашу историю. Вы держались изумительно. Если мою книгу раскупят как горячие пирожки, то исключительно благодаря вам. Ваша история интригует.

Макс, вкусивший краткий миг славы, испытывал душевный подъем. Сердце его бешено стучало.

– Мне понравилось сниматься, – улыбнулся он.

Теперь, когда страсти поутихли, он не скрывал, что получил удовольствие, выступая перед телекамерами и впервые в жизни напрочь позабыв о мучивших его сомнениях.

– Думаю, вам стоит навестить могилу Руперта в Арнеме. – Дафна замахала рукой, подзывая такси. – Это единственное ваше упущение. Надо его исправить. Так мне подсказывает интуиция.

– Ваша интуиция никогда вас не обманывает, – засмеялся Макс.

– Если надумаете – дайте мне знать. Я, наверное, поеду с вами.

– Буду вам очень признателен. А то боюсь сыграть труса, оказавшись один на один со своей могилой.

Макс лицемерил: посетить собственную могилу он хотел с Робин.

В тот же день Макс вернулся в Сомерсет и проверил автоответчик. А тот разрывался от сообщений. Зазвонил телефон. Надеясь, что это Робин, Макс схватил трубку и чуть не бросил ее обратно на рычаг, услышав ненавистный голос:

– Привет, Макс, это Элизабет.

Макс содрогнулся. Элизабет была последней, от кого он ждал или хотел получить весточку. У него перевернулось сердце: какого черта он вообще подошел к телефону?!

– Видела тебя по телевизору, – покровительственно заявила Элизабет. – Так удивилась – едва не пролила травяной чай.

– Мило, что ты решила меня поздравить, – сухо ответил он, но сарказм не произвел на Элизабет желаемого действия. Она попросту его не заметила и сварливо бросила:

– Слово «поздравить» здесь неуместно.

Макс представил недовольно поджатые губы Элизабет и звучно вздохнул.

– Я так и понял.

– Твоя история показалась мне очень странной. Донельзя странной, если начистоту.

– Прости, что разочаровал тебя. Окажись я в прошлой жизни Генрихом Восьмым, ты, полагаю, проявила бы большую благосклонность, но я оказался солдатом, погибшим на поле брани Второй мировой войны.

Повисло молчание. Когда Элизабет заговорила вновь, в голос ее вкрались визгливые нотки:

– Господи, что подумают мои друзья! Поверить не могу: ты вылез на национальное телевидение и во всеуслышание объявил, что веришь в реинкарнацию и жил в теле другого человека! Безумие какое-то! Переселение душ! Ты в своем уме, Макс?

– Ты только за этим мне позвонила? Чтобы вправить мне мозги? – Макс схватил с полки чашку и кинул в нее пакетик чая.

– Но кто-то же должен позаботиться о тебе, Макс. Тот, кому на тебя не плевать. Тот, кому достанет отваги спасти тебе от тебя самого! И это я, Макс, одна только я. Сомневаюсь, что твои друзья осмелятся сказать тебе правду, но знай: они придерживаются такого же мнения, что и я. Они в ужасе от твоего выступления. У нас с тобой не сложилось, знаю, но ты мне небезразличен. Мы с Перегрином очень за тебя переживаем.

– Спасибо за заботу, Элизабет! И передай мою глубочайшую благодарность Перегрину. – Внезапно сердце Макса запело от радости: он понял, кем являлась его бывшая невеста. – И спасибо тебе за твой скептицизм. Ты стала краеугольным камнем моего духовного развития. Если бы не ты, я не начал бы докапываться до истины и никогда не поверил бы в себя. Ты, Зайка, послужила трамплином для моего духовного взлета. А теперь – брысь в свою норку и не смей мне больше звонить. Ясно?

Он швырнул трубку. Учтивость учтивостью, но наглеть тоже не нужно.

Друзья, оставившие послания на автоответчике, не поскупились на слова одобрения и поддержки. Не успел Макс прослушать и половину из них, как телефон зазвонил снова. Взбешенный, он схватил трубку и рявкнул:

– Я же сказал: не смей мне больше звонить!

Воцарилось молчание, затем тихий голос робко произнес:

– Макс? Это Робин…

У Макса перехватило дыхание, и он мешком повалился на стул.

– Робин? Привет! Прости, я думал, это Элизабет мне названивает.

Робин рассмеялась, и у Макса стеснило в груди. Как он любил ее смех. Как соскучился по нему.

– Элизабет позвонила тебе одной из первых, верно?

– А то.

– И восхитилась твоим блестящим выступлением по телевидению?

– О да, ее восхищение просто зашкаливает.

Робин захохотала, и четыре года разлуки, будто песочные замки, смыло океанской волной.

– И мое. Но мое восхищение, Макс, действительно зашкаливает. Поверь мне. Давно я не слышала такой убедительной, умной, вдохновенной и содержательной речи.

– Спасибо.

– Я горжусь тобой. И тобой, и Дафной. Молодец, что разрешил ей написать о себе. Люди должны узнать про реинкарнацию и понять, что жизнь – это намного больше, чем внешняя оболочка, которую они видят и осязают пятью органами чувств.

Робин запнулась, и Макс, не желая сбивать ее с мысли, терпеливо ждал, когда она заговорит снова.

– А что приключилось с нашей книгой, Макс? – грустно прошептала она.

– Жизнь и прочие неприятности, – быстро ответил он.

– Жизнь, верно. Но давай покончим с этим и не позволим всяким там неприятностям встать у нас на пути. Мы же старинные друзья, верно?

Макс знал, что в слово «старинные» Робин вкладывает совсем иной смысл, чем обычные люди.

– Спрашиваешь! Жаль, не удалось встретиться в прошлом году в заливе Гулливера. Но я сам виноват, надо было проявить настойчивость и позвонить тебе.

– Прости, Макс, – изумленно протянула Робин, – я не совсем поняла. Ты собирался приехать в залив Гулливера в прошлом году?

– Так я и приехал, – растерянно проговорил он. – Наткнулся в пабе на Даниэля, написал номер телефона, по которому со мной можно было связаться, и просил тебе передать. Мы договорились поужинать вместе, втроем.

По напряженному молчанию, повисшему в трубке, Макс догадался, что Робин впервые слышит эту историю. Получается, Даниэль утаил от Робин их случайную встречу.

– Ах, Макс, – жалобно всхлипнула Робин, – ты, должно быть, обиделся на меня до глубины души.

– Не до глубины.

Макс приободрился: возможно, Робин для него не потеряна.

– Я с удовольствием повидалась бы с тобою.

– И я. Ну да ладно. Я снова к вам нагряну.

– Прости, Макс.

– Тебе не за что извиняться.

– Я готова сквозь землю со стыда провалиться! Наверняка ты решил, что я не желаю тебя видеть. Дэн, похоже, именно на это и рассчитывал. – Робин душераздирающе вздохнула. – Не стану врать, Макс, в последнее время у нас с Дэном не ладится.

Макс еле сдержался, чтобы не заорать во всю глотку. Усилием воли он обуздал радость и смиренно произнес:

– Значит, тем более надо встретиться. Я подниму твой упавший дух.

Робин ласково засмеялась.

– Ты отличный друг, Макс. И почему мы так долго не виделись? Какая черная кошка пробежала между нами?

– Никакая кошка между нами не пробегала, Робин. Просто ты вышла замуж. Когда люди вступают в брак, подобное случается постоянно. Становится невыразимо трудно общаться с друзьями противоположного пола. Даниэль приревновал, и это понятно.

– Но до свадьбы он не был таким собственником!

– Люди меняются.

– К счастью, не все. – Макс воспринял этот комплимент на свой счет. – Ты подыскал хорошую девушку, чтобы разделить с ней оставшуюся жизнь?

«Ты, ты та девушка, с которой я хочу разделить жизнь», – чуть не выпалил Макс, но вовремя прикусил язык. Четыре года назад он сказал Робин нечто похожее, и ничего хорошего из этого не вышло. Больше он такой ошибки не повторит.

– Я все еще в активном поиске. Пока ничего серьезного, – развязно хихикнул он. – Похоже, я ветреный тип.

– Ты образумишься, когда познакомишься с подходящей девушкой.

Он с трудом сдержался, чтобы не завопить: «Я уже с ней познакомился!»

– У тебя есть время поделиться со мной результатами поисков? Наверняка за четыре года ты откопал много нового.

– Времени у меня вагон и маленькая тележка, – весело хмыкнул Макс.

Он готов был болтать с Робин день и ночь, вечность.

– Супер. Рассказывай, зачем ты ездил в залив Гулливера?

– Чтобы повидаться с Синтией Даш.

– Обалдеть! – взвизгнула потрясенная Робин.

– Она живет в коттедже Педреван-парка. Я даже встречался с Обри.

Наконец-то мечта Макса сбылась, и он мог рассказать Робин все, чем так долго хотел поделиться. Время потекло вспять. Все стерлось и улетучилось, как туман: и четыре бесплодных года, и признание Макса в любви, и женитьба Робин, и выросшая между ними стена неловкости и отчуждения. Остались только они – два старинных друга, обсуждающих еще не написанную ими книгу.

Не будь Даниэля, Макс тотчас бы запрыгнул в машину и помчался в залив Гулливера. Робин упомянула, что их отношения с Даниэлем забуксовали, но в подробности не вдавалась. Насколько все плохо? Настолько, что они вот-вот разведутся? Или это обычные семейные неурядицы? Без размолвок не обходятся даже самые счастливые браки, и далеко не всегда размолвки приводят к разводам. Милые бранятся – только тешатся. Макс с самого начала знал, что Даниэль не из тех мужчин, что позволяют женам общаться с друзьями противоположного пола, а Робин не из тех женщин, что бегают на свидания за спиной мужа. И хотя Макс не имел ничего против подобных свиданий, он предоставил Робин решать, что для нее лучше. Они договорились перезваниваться. Причем звонить могла только Робин. Если бы Макс позвонил ей, Даниэль попросту не позвал бы ее к телефону или не передал бы ей сообщение.

Робин не на шутку загорелась идеей написать книгу о духовном прозрении Макса.

– Это будет роман, где правда переплетается с вымыслом, – увлеченно объясняла она. – Сердцевину его составят реальные события: твои сны, прорицания Ольги, регрессивный гипноз и твои исследования. Остальное же я выдумаю, и у нас получится захватывающая эпопея.

В способностях Робин выдумывать захватывающие эпопеи Макс не сомневался. Он и сам рвался написать этот роман вместе с ней. Удостоившись единодушной похвалы от друзей и родственников, он наконец-то поверил, что мир населен людьми, желающими получить доказательства жизни после смерти, для которых его выступление послужило серьезным подспорьем.

Тем временем в закоулках его подсознания зрела мысль о посещении Остербека. Он и хотел взглянуть на могилу Руперта, и страшился: кто знает, как поездка в Остербек отразится на его самочувствии? Не каждый день навещаешь кладбище, где покоятся принадлежавшие тебе когда-то останки. И хотя его теперешнее существование наглядно свидетельствовало о торжестве вечного духа над бренной плотью, ехать в Остербек он не торопился. Отгремело празднование Нового года, и жизнь вошла в обычную колею.

Месяц следовал за месяцем безо всяких происшествий, когда в дело вмешалась судьба, причем настолько непредвиденным образом, что Максу ничего другого не оставалось, как подчиниться ее велению и отправиться на могилу Руперта. Грянул 1994 год, а вместе с ним – и полувековая годовщина битвы за Арнем, событие знаменательное само по себе. Паруса его корабля раздулись под мощнейшим порывом ветра, и Макс понял, что настало время завершать плавание.

Макс числился в запасе Королевского йоменского полка Уэссекса и свое свободное время частенько посвящал армейским мероприятиям. Сформированный из старинного кавалерийского эскадрона Королевский йоменский полк Уэссекса ежегодно участвовал в международном чемпионате по выездке, проводимом военной академией верховой езды Сомюра с 1970 года. В этом году чемпионат проходил в майские банковские выходные в Нидерландах, а точнее, в Роттердаме, неподалеку от Арнема. Максу, отличному наезднику полковой команды, предстояло побороться за приз с соперниками из Бельгии, Франции и Нидерландов. Состязания были важной, но не единственной целью чемпионата. Главная идея заключилась в том, чтобы собрать на пару дней представителей стран-союзниц, отдохнуть, помериться силами в конном кроссе и конкуре, а в ночь с субботы на воскресенье заморить червячка на званом ужине. Участники могли взять с собой жен или подружек, но у Макса не было ни той, ни другой. Он хотел пригласить Дафну, но та улетела в Канаду – встречаться с читателями и рекламировать свою книгу. И Макс поехал один.

На пароме через Ла-Манш он добрался до Кале, а затем на машине пересек Францию и Бельгию. Посещение Остербека он запланировал на воскресенье, после соревнований. Не стоило, наверное, отправляться на кладбище в одиночку, но выбирать Максу не приходилось – когда еще представится такой случай.

В отеле Роттердама он встретил товарищей по команде, кавалеристов из сухопутных и военно-морских резервных войск. Двух наездников он знал по прошлому году, третий был новичком. Вчетвером они допоздна проторчали в баре отеля, скрепляя узы дружбы и распивая пиво с соперниками. Ощущение праздника не покидало их, и они веселились до упаду.

На следующий день приступили к соревнованиям. Погода благоприятствовала, и все находились в чудесном расположении духа. Макс в форменном камзоле наездника поспешил к стойлам. На знакомство с лошадью, первосортной гнедой кобылой, ему отвели двадцать минут. Дали старт, и всадники пустили лошадей в галоп. Уверенный в себе Макс наслаждался азартной скачкой. Он с детства ездил на лошадях, можно сказать, вырос в седле. Кобыла повиновалась ему беспрекословно. Он скакал на ней, окрыленный надеждой выиграть состязание – ради команды и страны. Мчась через лес, перемахивая через канавы, он не думал о Робин. Но вспомнил о ней тем же вечером на банкете, когда, одетый в парадную офицерскую форму, обходил обеденный зал. У всех вокруг были спутницы. У всех, кроме него.

До этого момента одиночество не тяготило Макса, но то было раньше. Теперь же он не мог и вообразить себя без Робин. «Неужели я обречен жить как бедняга Обри? С неизбывной печатью страдания на лице? – вопрошал он. – Какой урок мне суждено извлечь из этих страданий? И если цель моего нынешнего существования в том, чтобы пройти жизненный путь в одиночку, то как мне вынести эту пытку, которая невыносима?»

Глава двадцать шестая

После ужина объявили победителей. Британцы заняли второе место, незначительно уступив команде Нидерландов. Однако Максу, унесшемуся в воображении в Арнем и Остербек, было не до соревнований. Его охватили возбуждение и страх. Он с удивлением обнаружил, что вот-вот достигнет цели, к которой стремился всю жизнь, и завершит возложенную на него миссию. Он догадывался, что посещение Арнема, хранившего память о кровопролитных боях, и могилы Руперта Даша станет поворотной вехой в его судьбе, но не догадывался – почему. Возможно, предполагал он, кусочки головоломки сойдутся, когда он очутится на месте. Не зря же в последние годы он повстречал множество нужных ему людей в нужное время. И не напрасно интуиция вела его от одного открытия к другому и он постоянно натыкался на важные открытия, будто некая высшая сила, в существование которой он, безусловно, верил, невольно – или вольно? – направляла его на пути. А значит, его поездка в Роттердам, от которого до Арнема рукой подать, тоже неслучайна.

Утром Макс тронулся в путь. Он не включал радио, не слушал плеера. Ехал в молчании, собираясь с мыслями. В Остербек он прибыл ближе к полудню и сразу направился в Музей воздушно-десантных войск «Хартенштейн», в дом, где во время битвы за Арнем квартировала 1-я воздушно-десантная дивизия. Кураторы музея не пожалели сил и развернули потрясающую в своей наглядности экспозицию. И снова, как и в случае с Педреваном, Макс испытал не дежавю, а неподдельное восхищение. Он бродил по залу боевой славы и вглядывался в лица погибших на поле брани безусых мальчишек. Английские и польские солдаты, смотревшие на него с черно-белых снимков, провожали его задумчивыми взглядами. Рядом с фотографиями висели полученные ими медали. И хотя от увиденного мороз шел по коже, Макс не спешил покидать помещение. Он хотел почтить память героев, осмотреть экспозицию в мельчайших подробностях, стремился проникнуть в прошлое, вспомнить себя среди павших бойцов, но тщетно: он оставался обычным бесстрастным наблюдателем, и только.

Наконец Макс дошел до стены с фотографиями солдат и офицеров Десятого батальона, отдавших жизни в бойне за Арнем, и подумал, знал ли Руперт кого-нибудь из них. «Надо же, до какой белизны стирается память, когда душа переселяется в новое тело», – вновь поразился он. Люди, которых он знал, пребывая в теле Руперта Даша, теперь ничего для него не значили. В теле Макса Шелбурна он лишился воспоминаний обо всех, кого любил прежде. Например, о той же Флоренс. Лишился, разумеется, не навечно. Он понимал, что как только сойдет со сцены, то сразу воссоединится с дорогими ему душами и обязательно вспомнит их всех, но, пока он на сцене, эти воспоминания будут только отвлекать его от предназначения, ради которого его душа начала новую жизнь в новом теле. Но он также понимал, что любимые в прошлом души не покидают товарищей в современных своих реинкарнациях. Эти души довольно просто узнать: интуитивно вас тянет к ним, словно к родственникам или Робин. Дружба с такими людьми, как по волшебству, завязывается с первых мгновений, и кажется, что вы обрели не нового друга, а встретили старого, с которым долгое время не виделись.

Экскурсия по музею навеяла на Макса тоску. Он бесцельно бродил по Остербеку, сыгравшему фатальную роль в битве, и думал о Руперте, который так и не добрался до этой деревни и последние двадцать четыре часа жизни провел, сражаясь в лесах и на вересковой пустоши. На Макса навалилось страшное одиночество, невыносимое и мрачное.

Покинув Остербек, он направился к пустоши Гинкеля. Подробно изучив карту Чарли Шоу, он сообразил, что ему следует прокатиться по Амстердамсевег и найти стоянку автомобилей. Сочтя кафе на противоположной стороне дороги подходящим для этого местом, он втиснул «альфа ромео» на парковку и выбрался из машины. Перед ним расстилалась вересковая пустошь, на которую днем 18 сентября 1944 года приземлился Руперт. Макс задрожал. По его телу прокатился волнительный трепет: он был на этой пустоши раньше. Он видел ее полвека назад и теперь вспоминал немного подзабытый, но знакомый пейзаж. Одинокий странник, Макс глубоко вздохнул, и его затрясло от макушки до пяток. Земля вздрогнула, словно при землетрясении, и ушла у него из-под ног. Он покачнулся, взмахнул руками, но не упал, а распахнул сердце, отворил ворота памяти, и кошмарные образы и видения, пробужденные когда-то регрессивным гипнозом, вырвались на свободу из глубин его подсознания. И он воочию узрел их – призраки давным-давно усопших бойцов.

Макс вернулся в кафе, заказал чашечку кофе и поколесил дальше. Сверяясь с картой, он медленно ехал по песчаной колее на юго-запад, к железнодорожному полотну, держа пустошь Гинкеля по правую руку. Руперт, должно быть, следовал этим же маршрутом, когда пешком пробирался к лесистому холму на севере Арнема. Максу хотелось ударить по газам, но его машина была не приспособлена для гонок по бездорожью, и он сдерживался. Через пару сотен метров показались проволочная изгородь и железнодорожная ветка Амстердам – Арнем. Колея свернула налево, Макс послушно крутанул руль и чертыхнулся, когда днище автомобиля заскрежетало по песку. 17 сентября 1944 года, перед началом сражения, здесь высадилась 1-я британская воздушно-десантная дивизия. За прошедшие пятьдесят лет местность нисколько не изменилась. Те же леса и ту же вересковую пустошь видел когда-то Руперт Даш в последний день жизни. Железнодорожная насыпь заслоняла обзор, и Макс, углядев протекавшую под насыпью сточную канаву, свернул с колеи и припарковался.

Выбрался из автомобиля и пешком двинулся на северо-восток через вересковую пустошь, повторяя путь трагически отступавшей «Десяточки». Воображение рисовало Максу творившийся на поле хаос: рассекающие небо планеры, высадку польской парашютной бригады, безжалостно теснимые немцами 10-й и 156-й батальоны. Сцены битвы, преследовавшие его по ночам и в состоянии гипнотического транса, оживали у него на глазах, и снова, как и полвека назад, здесь, на вересковой пустоши, разгоралось сражение. Отыскал Макс и ферму Йоханнахуве, куда в злополучный день 19 сентября стремился попасть Руперт. Ферма стояла на том же месте, что и в 1944 году. Если бы ее стены могли говорить, они рассказали бы Максу о последних мгновениях жизни Руперта. Макс пытался вспомнить себя в теле Руперта, увидеть прошлое его, Руперта, глазами, однако память о былом воплощении возвращалась к нему спутанными и бессмысленными обрывками, словно разорванные в клочья бесформенные облака.

Ближе к вечеру Макс снова очутился на окраинах Остербека, на военном кладбище. В озерно-голубых небесах полыхало багряно-оранжевое солнце. Дул пронизывающий ветер. Удлинялись тени, ползли по траве зловещими силуэтами. Макс знал, куда направляться. Чарли подробно объяснил ему, где похоронили Руперта: в четвертой могиле от могилы капитана Лайонела Керипеля, удостоенного Креста Виктории, высшей военной награды Великобритании за героизм. Капитан пожертвовал жизнью, прикрывая отступление роты, когда противник выбил их с занимаемых рубежей, удержать которые не представлялось возможным.

На кладбище, содержавшемся в образцовом порядке, царили мир и покой. Вдоль скошенной травы возвышались ровные ряды надгробных плит из портлендского известняка.

Макс почтительно пробирался между могильных камней, пока не нашел могилу Руперта. Остановился и, не веря своим глазам, прочел эпитафию.

КАПИТАН

Р. Дж. ДАШ

ПАРАШЮТНО-ДЕСАНТНЫЙ БАТАЛЬОН

КОРПУС АРМЕЙСКОЙ АВИАЦИИ

19 СЕНТЯБРЯ 1944 ГОДА, 28 ЛЕТ

БЛАЖЕННЫ

ЧИСТЫЕ СЕРДЦЕМ,

ИБО ОНИ БОГА УЗРЯТ.

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ МАТФЕЯ: ГЛАВА 5, СТИХ 8

Макс изумленно смотрел на надгробие. Неужели в земле, у него под ногами, покоятся останки его предыдущего воплощения? Неужели он действительно жил прежде и был кем-то другим? На него накатила слабость, и он почувствовал себя безвольным листком, гонимым ветром от одной жизни к другой, от одной смерти к следующей. Эмоции захлестнули его. Вдруг слабость исчезла, рассеялась, как туманная дымка под лучами жаркого солнца, и Макс понял, зачем явился на свет. Постиг смысл приключившегося с ним чуда, и душа его преисполнилась благодарности, спокойствия и умиротворения. «Жизнь, смерть, повторное рождение, – озарило его, – не что иное, как бесконечно повторяющийся цикл. Но раз за разом умирает одно только тело, душа же путешествует и возрождается вновь и вновь, надеясь достичь просветления».

Какое счастье, что он знает, кем был прежде. Какой подарок преподнесла ему судьба, убедительно доказав, что истинное «Я», душа, не исчезает вместе с разлагающимся в земле телом, а воспаряет, торжествуя, над материальным миром, где она – лишь временный гость. Ему позволили заглянуть в прошлую реинкарнацию и осторожно подвели к осознанию смысла жизни с одной целью – чтобы он написал вместе с Робин книгу. Книгу, благодаря которой читатели приобщились бы к его опыту и уверились бы так же горячо и искренне, как уверился он сам, что смерти не существует, а жизнь – вечна.

Он вскинул голову и вздохнул, глубоко и радостно. Божественный дух напитал его энергией и подарил ему крылья, и на краткий сказочный миг Макс взмыл ввысь и растворился в небытии, презрев границы пространства и времени.

Уголком глаза он заметил чью-то фигуру. С отдаленного конца кладбища к нему, приминая траву, быстро шла девушка. Макс прищурился, не понимая, кто это, хотя походка девушки показалась ему смутно знакомой. Девушка приближалась. Макс не отрываясь смотрел на нее: длинные белокурые волосы, серьезный, глубокомысленный взгляд, миловидное лицо… Робин!

Он заморгал. Невероятно. Обман зрения! Как она его отыскала? Ах да, он же звал с собой Дафну! Видимо, Дафна позвонила Робин и упомянула о поездке.

Разглядев его среди надгробий, Робин ускорила шаг. Глаза ее светились сочувствием и любовью, на губах блуждала приветливая, застенчивая и нежная улыбка. Подойдя вплотную, она, ни слова не говоря, взяла его за руку и посмотрела на могилу Руперта. Прочитала эпитафию и медленно покачала головой. Макс знал, о чем она думает, и, боясь потревожить ее сосредоточенное молчание, тихонько сжал ее руку. В ответ она сжала его ладонь. Так они и стояли, безмолвно, вдвоем, понимая, что это только начало и впереди их ждет трудная, но важная работа.

Наконец Макс не выдержал.

– А Даниэль? – спросил он.

– Мы расстались, – ответила Робин, не поднимая глаз.

– Понятно.

– Ничего не вышло. Мне не стоило выходить за него.

– Вот именно.

Робин повернулась, обняла его и уронила голову ему на грудь.

– Я пришла, – счастливо выдохнула она, – и больше никуда не уйду.

– Здорово, потому что я никуда больше тебя не отпущу, – улыбнулся Макс, обвил ее руками и притянул к себе.

Робин вскинула голову и улыбнулась.

– Я была глупой. Но впредь буду умнее.

С нежностью во взгляде Робин погладила его по щеке. Макса бросило в жар.

– Помнишь, как ты поцеловал меня в пещере?

– Разве я могу такое забыть?

– Не хочешь сделать это снова?

Макс расплылся в улыбке, обхватил ладонями ее лицо, посмотрел ей в глаза и впился губами в ее губы. На этот раз Робин не отстранилась.

* * *

Осталось только одно незавершенное дело – Флоренс. Полтора года после Арнема Макс искал и не находил слов, чтобы написать ей. Он постоянно хватался за ручку и листок бумаги и постоянно откладывал их в сторону. За кого она его примет, узнав, что он считает себя реинкарнацией ее мужа Руперта? За бестактное и бездушное чудовище? А вдруг она, как Элизабет, высмеет его или сочтет умалишенным? Оправданно ли подвергать женщину, которой далеко за семьдесят, подобному стрессу? Есть ли в этом какой-нибудь смысл?

Однако если Флоренс – не Элизабет, то его история могла бы ее заинтересовать. «Надо рискнуть», – подумал Макс и решил написать дочери Флоренс, Мэри-Элис. Мэри-Элис виднее, стоит ли ее матери получать подобные письма, – Макс ведь понятия не имел, насколько крепкое у Флоренс здоровье. Если Мэри-Элис не покажет матери письмо – значит, такова воля Вселенной, которая не желает, чтобы Флоренс его читала. Да будет так.

Узнав у Синтии австралийский адрес Флоренс, Макс взял ручку и вывел на листе бумаги: «Уважаемая миссис Левесон, позвольте представиться…»

Глава двадцать седьмая

Южная Австралия, декабрь 1995 года

Флоренс отставила бокал с вином, вылезла из ванны, насухо вытерлась полотенцем и завернулась в халат. Подошла к прикроватной тумбочке и вытащила из ящика картонную коробку. Присела на кровать, умостила коробку на коленях и откинула крышку. Внутри среди прочего хранились памятные для нее вещи: перехваченные лентой письма Руперта, его военные жетоны, любимые запонки и драгоценная «лейка», шелковый, пахнущий Рупертом шарф, потрепанный, в бумажной обложке экземпляр «Великого Гэтсби» Фицджеральда и стихотворение. Флоренс развернула листок со стихотворением и с волнительно бьющимся сердцем прочитала слова, которые знала почти наизусть и которые так много для нее значили. Слова надежды и веры.

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет…

Она ждала пятьдесят один год.

* * *

Посреди ночи Макса разбудил телефонный звонок. Несколько секунд он соображал, не почудилось ли ему это во сне, затем нащупал выключатель. Жмурясь от ударившего в глаза света, он неуклюже потянулся к телефону и поднял трубку.

– Да, – прохрипел он.

В трубке долго что-то щелкало и трещало, пока наконец издалека, сквозь помехи, не донесся незнакомый Максу голос. Макс обмер. Его охватило радостное предчувствие.

– Здравствуйте, Макс. Меня зовут Флоренс Левесон, я звоню вам из Австралии.

Макса подбросило на кровати. Сердце его бешено заколотилось в груди.

– Здравствуйте, миссис Левесон. Рад вас слышать.

– Не очень-то ждали моего звонка? – засмеялась она.

– Ждал, но почти не надеялся.

Флоренс замолчала. Сердце Макса заколотилось сильнее и громче.

– Не окажете ли вы мне любезность, Макс? – после долгой паузы спросила Флоренс.

– Разумеется, – поспешно заверил ее Макс. – Все что угодно.

– Поговорите со мной. О чем хотите. Я просто хочу послушать ваш голос.

Эпилог

Было холодное январское утро. Снег запорошил садик позади нового дома Макса. Перед Рождеством Макс отпраздновал в нем новоселье. Дом, точнее, видавший виды коттедж с деревянными балками под потолком и хлипкой лестницей, находился в заливе Гулливера, рядом с «Мореходами». Его не обновляли годов с шестидесятых, так что побелка, покраска и чистка ковров ему бы не повредили. Однако Максу он нравился и таким. В этом коттедже он обрел настоящий дом. И действительно, комнаты с огромными каминами и коренастыми книжными шкафами таили в себе бездну очарования. На стенах Макс развесил свои работы – фотографии в рамках. На карьере риелтора он поставил крест и теперь занимался исключительно фотографией. Кто сказал, что фотографы не умеют зарабатывать деньги?

Но главное – в этом доме с ним жила Робин…

Спустившись к завтраку, Макс застал ее за кухонным столом. В пижаме, взъерошенная, с небрежно распущенными по плечам волосами, Робин пила чай и хрумкала намазанным мармеладом тостом.

– Только что тебе принесли, – прочавкала она, указывая на посылку. – Будешь яичницу-болтунью и копченую семгу по моему секретному рецепту?

– Глупый вопрос! – фыркнул он, обнял ее со спины и поцеловал в щеку. Положил руку на ее живот и спросил: – Как малыш?

Робин тоненько рассмеялась. Она была на третьем месяце беременности, и живот не успел округлиться.

– Растет, – ответила она, накрывая своей ладонью его.

Макс втянул ноздрями исходивший от Робин запах и нежно вздохнул.

– Может, вернемся в постель? – пробормотал он и, приподняв Робин волосы, ткнулся носом ей в шею.

– Глупый вопрос, – хихикнула Робин, ежась от колючей щетины, и погладила Макса по лицу. – Но, может, сначала откроешь посылку?

Макс упал в кресло, взял посылку и удивленно приподнял бровь.

– Из Австралии!

Робин, забыв о тосте, посмотрела на Макса. Макс разрезал ножом коричневую упаковку и вытащил черную коробку, рассохшуюся и древнюю.

Макс сглотнул. Посылка была от Флоренс!

– Ну же, давай открывай! – подзадорила его Робин. – А то меня любопытство прикончит!

Макс поднял крышку, достал серебряную, потускневшую от времени фляжку с искусно высеченными инициалами «Р. Дж. Д.» и листок бумаги. Развернув его, Макс прочел…

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: – Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, –

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Константин Симонов

Авторское послесловие

«Помни мой голос» – роман, основанный на реальных событиях. О реальных событиях мне поведал Саймон Джейкобс, я же окутала правду покровами вымысла. Думаю, наши читатели захотят узнать, что из всего этого правда, а что – вымысел.

Мои родители и родители Саймона – старинные приятели, так что мы знаем друг друга с детства. Однако наше знакомство переросло в крепкую дружбу только в начале 90-х. Я тогда окончила университет и работала в магазине на Бонд-стрит. Саймона я не видела года четыре, как вдруг он возник передо мной словно из воздуха. Преисполненные радостью встречи, мы, не откладывая дела в долгий ящик, сразу отправились ужинать. Не успели мы сесть за столик, как завели разговор об эзотерике. Ни с кем прежде мы никогда так не откровенничали, обсуждая наши повторяющиеся сны-кошмары, призраков и приключавшиеся с нами мистические события. Это было что-то неописуемое. В тот вечер мы с Саймоном просто нашли друг друга! На одном дыхании, взахлеб мы проболтали с ним до полуночи. По-моему, официанты не могли дождаться, когда же мы наконец расплатимся и уберемся оттуда.

Точно не помню, когда именно Саймон упомянул, что исследует свою прошлую реинкарнацию, но помню, как меня восхитило его признание. Однако я и думать не думала, что напишу об этом книгу. И вдруг Саймон вместе с Джуди Холл появился в телепрограмме Ричарда и Джуди «Этим утром» и во всеуслышание рассказал свою потрясающую историю! Дело в том, что Джуди Холл включила историю Саймона в книгу «Дежавю: кто мы? Новый взгляд на наши прошлые жизни». Джуди активно рекламировала книгу в прессе и впоследствии сняла по ней документальный фильм для британского «Пятого канала». К тому времени я уже издавала по одному роману в год и с каждой новой книгой все глубже погружалась в мир сверхъестественного. Поначалу я касалась паранормальных явлений лишь слабыми мазками, боясь, что иначе поклонники моего творчества сочтут меня умалишенной. Однако в 2009 году я сбросила личину притворства и развернулась вовсю, написав «Пленники судьбы», свою первую по-настоящему мистическую новеллу. Оглядываясь назад, я словно воочию вижу, как с той минуты наши с Саймоном параллельные пути медленно, но верно движутся к точке пересечения.

Летом 2020 года, когда вышел мой двенадцатый роман, Саймон позвонил мне и сказал: «Мне пришла в голову мысль, и я хотел бы ее с тобой обсудить». Не успела я подкатить к дому, где он жил с женой и детишками, как меня охватило предчувствие судьбоносности этой встречи. Еженедельно я получаю электронные письма от людей, предлагающих написать истории их жизней, и всегда отвечаю отказом, так как предпочитаю творить по вдохновению, а не по чьей-то указке. Но от предложения Саймона я отказаться не смогла, особенно когда увидела коробку, содержавшую результаты его исследований: дневники, письма, памятные вещички, книги. Я не колебалась ни секунды. Хотите – верьте, хотите – нет, но я поняла, что должна написать книгу о Саймоне, что эта книга предопределена мне судьбой.

История Саймона – сердце романа. Она правдива от первого до последнего слова. Все произошло на самом деле. В детстве Саймона действительно мучили видения о кровопролитных боях с его, Саймоном, участием. Саймон действительно встречался с медиумом, и медиум не только объяснил ему, что подобные видения – воспоминания о прошлой жизни, но и предсказал, что Саймон напишет книгу о реинкарнации, ибо в этом и состоит цель его жизни. Саймон на самом деле подвергся регрессивному гипнозу и узнал от гипнотерапевта, что довольно часто переселения душ происходят среди членов одной семьи. И Саймон действительно провел значительные исследования. Все это было. И все это – правда.

Покопавшись в родословной, Саймон выяснил, что двоюродный брат его бабушки по отцовской линии, Майлс Генри, погиб в сентябре 1944 года в битве за Арнем. Все указывало на то, что именно Майлс связан с преследовавшими Саймона кошмарами. У Майлса остались жена Памела и единственная дочь Кэролин-Энн. Саймон отправился в Имперский военный музей и в книге майора Р. Браммалла «“Десяточка”, или Хроника парашютно-десантного полка Десятого батальона» наткнулся на воспоминания старшины роты Грейнджера, очевидца тех страшных событий, который подробно описал последние минуты жизни капитана Майлса Генри. Его описание точь-в-точь совпало с образами, виденными Саймоном в снах и под гипнозом.

Я согласилась написать книгу, но предупредила Саймона, что не умею писать книги о тех, кого знаю, и поэтому главными героями сделаю вымышленных персонажей. Саймон не возражал. Я сохранила в неприкосновенности скитания души Саймона и кристально ясный и недвусмысленный посыл, вытекающий из этих скитаний: мы не умираем, мы всего лишь переходим в иное измерение, а иногда, как Саймон, возвращаемся вновь. В то же время, не стесняя своего воображения, я приукрасила историю духовного прозрения Саймона художественной фантазией.

Памела написала мемуары, и ее воспоминания очень помогли мне в создании любовной линии главных героев романа, Руперта Даша и Флоренс Лайтфут, вобравших в себя черты Памелы и Майлса. Памела – бесподобный мастер рассказа. Она пишет настолько красиво и ярко, что дух захватывает. Узнав о гибели Майлса в битве за Арнем, Памела дополнила мемуары стихотворением «Жди меня». Когда я прочитала эти стихи, мороз побежал у меня по коже! Я скрупулезно придерживалась книги Памелы и все же повторюсь: и Флоренс, и остальные персонажи придуманы мной. Вы не найдете на карте ни залива Гулливера, ни «Мореходов», ни Педреван-парка. Весь этот мир существует исключительно в моей голове, в изобретенной мной вселенной, которая зиждется на правдивой истории Майлса Генри.

Мысль с серебряной фляжкой с бренди подбросил мне Саймон, когда мы с ним обсуждали канву романа. О том, что у Майлса была такая фляжка, упоминал, в частности, Гарри Дикен (Чарли Шоу в романе). Но я не просто ввела фляжку в повествование, я наделила ее особым смыслом. Памела не отправляла фляжку Саймону, как не отправляла она ему и стихотворение. Однако, получив от него письмо, она позвонила ему из Новой Зеландии и попросила поговорить с ней. Она хотела услышать его голос.

Обычно на сочинение книги у меня уходит полгода. Над романом «Помни мой голос» я работала два месяца. Охваченная вдохновением, я писала столь усердно, что мое перо не поспевало за моими мыслями. Ощущение блаженства ни на секунду не покидало меня, и я безумно признательна Саймону, доверившему мне рассказать о его духовных прозрениях всему свету.

Кто-то из вас, мои читатели, сочтет наш роман сплошной выдумкой. Что ж, просто насладитесь чтением! Но кто-то, сдернув художественную завесу, приобщится к новому опыту и задумается о целях, которые наши души преследуют в этом мире.

Напоследок хочу сказать, что получила ни с чем не сравнимое наслаждение, работая в соавторстве с Саймоном. С самого начала мы с ним были в одной упряжке. Оказалось, не надо забиваться в медвежий угол, чтобы написать роман! Сочинять с кем-то в паре и всегда чувствовать рядом дружеское плечо – огромнейшее удовольствие. Я звонила Саймону каждый день, бомбардируя его бесчисленными вопросами, и он никогда не бросал трубку. Спасибо ему! Не хватает слов, чтобы выразить ему всю мою благодарность. Я так горда, что он доверился мне, разделив со мной свой потрясающий духовный опыт. Надеюсь, я его не подвела.

Также я хотела бы поблагодарить жену Саймона, Лизу, и своего мужа Себага за поддержку, неподдельный интерес к нашей работе и вдохновляющие слова.

Слова признательности

Мои романы никогда не завоевали бы столь широкой популярности, если бы не самоотверженный труд множества прекрасных, деятельных и опытных людей, искренне преданных литературе. И в первую очередь я хотела бы отдать должное несравненной Шейле Кроули из лондонского литературного агентства «Кертис Браун». Без нее не было бы и меня. Шейла – краеугольный камень моего успеха, твердыня разума и оплот мудрости. Также я хотела бы поблагодарить всех ее коллег из «Кертис Браун», которые не покладая рук работали над моими книгами. Спасибо вам, Люк Спид, Анна Веглин, Эмили Харрис, Садб Каррен, Кэти Макгоуэн, Грейс Робинсон, Элис Лаченс и София Макаскилл! Спасибо и тебе, мой замечательный редактор! По-моему, чуткий и прозорливый редактор сродни канатоходцу. С одной стороны, он всегда должен помнить о повышенной чувствительности автора, а с другой – отважно править, сокращать и шлифовать его произведения, улучшая стиль и оттачивая слог. Хвала автору, который прислушивается к советам редактора! Сюзанна Бабонью, мой редактор из издательства «Саймон и Шустер», мудра и деликатна. За двенадцать лет совместной работы мы ни разу не разошлись с ней во мнениях. Я дорожу нашими отношениями и очень благодарна ей за терпение и время, которое она тратит на совершенствование моих романов. А еще я благодарю Яна Чапмана, генерального директора «Саймона и Шустера», и его выдающуюся команду: Сару-Джейд Вирту, Ричарда Влитстра, Джилл Ричардсон, Доминика Брендона, Полли Осборн, Сабах Хан, Мэтта Джонсона, Шан Уилсон, Луизу Дейвис и Франческу Сирони. Разумеется, не могу обойти благодарностями и бесподобный канадский офис издательства «Саймон и Шустер»! Большое спасибо моему редактору Ните Проновост, а также Кевину Хансону, Грегу Тилни, Маккензи Крофт, Шаре Алексе и Джиллиан Левик.

Огромнейшее спасибо от имени Саймона и себя лично хочу передать нашей общей драгоценной подруге и духовному учителю Сьюзен Даббз, целительнице, медиуму и экстрасенсу, и Джуди Холл, сыгравшей столь важную роль в жизни Саймона.

И, конечно же, я благодарю Саймона Джейкобса, поделившегося со мной этой удивительной историей, маму – читательницу и критика моих первых черновиков, папу – моего бессменного духовного наставника на протяжении всей жизни, моего мужа Себага и наших детей, Лилочку и Сашу, за ничем не передаваемую радость!

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Золотухина

Арт-директор Алексей Богомолов

Иллюстрация обложки Наталья Савиных

Корректоры Татьяна Чернова, Елена Бреге

В оформлении макета использовано изображение по лицензии Shutterstock.com.

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Пер. Владислава Некляева (литературный псевдоним – Вланес). Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

2

Новый Завет, Евангелие от Матфея, глава 8, стих 26.

3

Nouveauté – новизна, новинка (фр.).

4

Послания Апостола Павла. Послание к Колоссянам, глава 2, стих 11.

5

Отрывок из трагедии Уильяма Конгрива «Невеста в трауре» в пер. Натальи Ромодиной, Юлии Коровиной и Елены Карпухиной.

Content

Санта Монтефиоре
Помни мой голос

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Эпилог

Авторское послесловие

Слова признательности

Над книгой работали

Сноски