Марцин Виха

Как я разлюбил дизайн

Jak przestałem kochać design © by Marcin Wicha, 2015.

All rights reserved. Published by arrangement with Wydawnictwo Karakter, Poland

© П. С. Козеренко, О. В. Чехова, перевод, 2021

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2021

© Издательство Ивана Лимбаха, 2021

I. Иллюзии

Урна

– Наберите в тональном режиме внутренний номер сотрудника или ждите ответа опера-тора, – и в трубке раздается голос Луи Армстронга:

And I think to myself

What a wonderful world![1]

Интересно, кто выбрал эту мелодию. Директор крематория? Продавец автоответчиков («У меня есть то, что соответствует профилю вашей компании»)? Не исключено, что хрипло-сладкий стандарт – номер один в каком-нибудь траурном хит-параде, самый популярный музыкальный фон на церемонии сожжения.

В американских комедиях часто повторяется этот сюжет. Прах в сумке, в коробочке, в банке из-под печенья. Бренные останки в вазе над камином, в кухонном шкафчике, на подоконнике. «Что это ты здесь держишь?» – «Бабулю». И начинается круговерть забавных перипетий. Взрываются очередные гэги. Кошка сталкивает урну. Пьяный гость путает пепел с кокаином. И наконец кульминация: церемония развевания праха – обязательно в ветреную погоду, чтобы легкий бриз мог пустить серое облако прямо в лица собравшихся. Затем – оргия чихания, прокашливания и отряхивания.

Мы с вами видели много глупых фильмов.

* * *

Я пришел в квартиру, где его уже не было. Сбежались подруги моей матери, все суетились.

– В варшавских газетах или общепольских?

– Можно оставить себе фотографию из паспорта?

– А у вас не найдется немножко сливок? Обычное молоко тоже сойдет, если сливок нет.

Администрация кладбища. Крематорий. Жизнь превратилась в череду заданий. Чувство беспомощности настигло меня через несколько дней, когда в бюро ритуальных услуг я просматривал глянцевый каталог с урнами.

Все модели походили на гибрид греческой вазы и китайского термоса. Переливались парчой. Отливали хромом. Были золотые, бело-золотые, малахитовые и черные. С затейливыми ручками всевозможных форм. Некоторые выглядели как старомодные банки с металлическим зажимом. Другие напоминали горшочки Винни-Пуха. Преобладал пластик, но в каталоге также имелись варианты из натурального камня (видимо, и у природы бывают неудачные дни).

Ну и конечно кресты. Высеченные. Нарисованные. Приклеенные сбоку. Торчащие сверху (как миниатюрный Гевонт (1)). Разумеется, не обошлось без тернового венца, Мадонны в полупрофиль и Иисуса Скорбящего. Бедный отец. Неверующий еврей, совершенно не интересовавшийся религиозными вопросами, оказался за бортом целевой аудитории.

В качестве альтернативы предлагался цветок – белая лилия или увядшая роза. По мнению погребальной индустрии, Польшу населяет два типа людей: христиане и представители секты флористов.

Я листал страницы, директриса начинала нервничать. Под ее взглядом я в итоге выбрал какой-то образец – поменьше украшений, форма попроще, и даже белая роза смотрелась вполне скромно.

Затем несколько часов я обманывал сам себя, что всё в порядке. Но это было не так. Отец никогда бы не согласился на подобную посудину. Свинство – пренебрегать чьими-то эстетическими чувствами только потому, что этот кто-то умер.

* * *

Вкус отца долгие годы определял нашу жизнь. Его вердикты выносились стремительно и не подлежали обсуждению. Мы жили на эстетическом минном поле. Со временем я научился обходить ловушки, и по мере того, как протаптывал безопасные тропинки, во мне росло чувство солидарности. Мы стали товарищами по оружию в этой войне со всем миром.

Дело в том, что отец не пускал уродство на порог.

Мы жили на осадном положении, как визуальные амиши (2). Против нас была политическая система. Экономика. Климат. Стоит только открыть дверь, а там – покрытые масляной краской стены, полы в крапинку. Лифт с сожженными кнопками, панельный дом, пейзаж позднего социализма.

Когда речь заходит о тех, кого мы любили, лаконичные диагнозы неуместны. То, что касается наших близких, должно быть сложным и неповторимым. В действительности же все оказывалось незамысловатым и типичным. Просто есть такие люди, которым не тот цвет штепселя может испортить полдня. Которые предпочитают сидеть дома, а не отдыхать в пансионате в окружении ужасного цвета ковров, зато с видом на море. Несчастные мученики реклам шпаклевочной смеси.

Да, да, знаю. Вкус – категория классовая. Он устанавливает иерархию и границы. Отражает наши стремления и фобии. Позволяет упиваться своим превосходством, создавать иллюзию, вводить в заблуждение. И так далее.

* * *

По крайней мере, в случае с урной я настоял на своем. Нашел в осиротевшем ежедневнике телефон скульптора, с которым отец когда-то сотрудничал. Позвонил. Объяснил, в чем дело. До похорон оставалось два дня. Скульптор выслушал меня без удивления. Немного подумал.

– Я делал цветники для костела в Урсынуве (3). Достаточно убрать ножки и будет то, что надо…

И так я похоронил прах отца в черном гранитном кубе. На одной из его граней были высечены имя и фамилия. Шрифт – Футура. Маюскул. Дважды по пять букв, элегантно выровненные по ширине, – так, как он любил. Меня распирала гордость. Урна была красивой. Проблема состояла в том, что единственный человек, который мог это оценить, единственный человек, чье мнение имело для меня значение, – умер.

Что я узнал о дизайне, не выходя из дома

БАШМАКИ НА ДЕРЕВЯННОЙ ПОДОШВЕ

Эмбарго распространялось на:

• мебельные гарнитуры,

• стаканы на блюдцах и тем более – в резных металлических подстаканниках.

Сейчас, написав об этом, я вспомнил, что существовало два вида стаканов: выпуклые (трефные) и граненые, в разрезе напоминавшие трапецию – такие могли получить сертификат семейного раввината.

В немецком центре (4) можно было добыть стеклянные чашки, в которых угадывалось далекое родство с Баухаусом. Там же продавались гэдээровские блюзовые пластинки. Сомневаюсь, что власти демократической Германии задумывались об авторских правах, поэтому не исключено, что мы штамповали пиратского Мадди Уотерса еще до появления интернета.

В домашнем черном списке также фигурировали:

• стеллажи (само слово кажется мне отталкивающим),

• мебельные стенки (см. выше),

• пуфики (см. выше),

• тапочки (см. выше),

• как, впрочем, и хождение в носках.

Два последних запрета выступали в паре, что создавало некоторые затруднения. К счастью, в семидесятые годы польская обувная промышленность производила башмаки на деревянных подошвах. Оклеенные этикетками на английском языке (шведский флаг быстро стирался на пятке), они шли на экспорт, куда-то в Западную Европу. Вероятно, периодически происходили колебания конъюнктуры или ужесточения контроля качества, поскольку некоторые партии попадали на внутренний рынок в статусе так называемого бракованного экспорта.

Обувь с мелким дефектом, эмалированные кастрюли с орфографической ошибкой в слове «salt», полки системы ИВАР со следами древесной сини, недостаточно хорошие, чтобы попасть в заграничный магазин «Икеа», – такой «брак» в польских магазинах шел нарасхват.

Виктор Папанек в книге «Дизайн для реального мира» (5) расхваливал: «Деревянные сабо, которые до сих пор делают в Ангельхольме, – превосходный пример рационального дизайна».

Фотография на странице 282 не вызывает сомнений. Это они! Дизайн местный, но производство стало глобальным (причем еще до того, как мы научились произносить слово «глобализация»).

На закате эпохи Герека (6) моя семья стучала каблуками, будто компашка веселых голландских (или скандинавских) крестьян. Это превращало жизнь соседей в ад, и не было недели, чтобы мужик снизу (в фильме его мог бы сыграть Луи де Фюнес) не устраивал скандала. Тонкий потолок и диалог, ведущийся при помощи азбуки Морзе: на провокационное цоканье каблуков отвечали посланиями, выстукиваемыми палкой от швабры.

В той квартире я познал много истин о проектировании, дизайне и жизни. Например, что верность эстетическим пристрастиям – отвращение к тапочкам, тапкам, шлепкам и шлепанцам – может привести к серьезному конфликту с обществом.

* * *

В конце жизни отец полюбил пластиковые кроксы. Кто-то их привез ему из Израиля еще до того, как разноцветные турботапки появились в каждом торговом центре. Это ближневосточное изобретение обеспечило нам прочный мир с соседями (что в определенном смысле парадоксально).

ШАХТА

В детском саду существовал свой литургический календарь. Сначала подготовка ко Дню учителя, потом ко Дню шахтера. Затем годовщина освобождения Варшавы… и вот уже Красавица-Весна звала на первомайскую демонстрацию.

Во всем этом наборе Барбурка (7) (совершенно светская и лишенная ассоциаций со святой покровительницей) особенно нас привлекала. Дни напролет мы клеили под чутким руководством пани Ули шахтерские шляпы из черного картона. Рисовали углем. Временно черный цвет был разрешен, что, однако, составляло исключение из правил. Когда весной я нарисовал черной тушью открытку ко Дню матери, то навлек на себя серьезные неприятности вплоть до угрозы вызвать психолога.

– Антрацит! Черное золото! – скандировала воспитательница. – До! Бы! Ча!

Бедные горняки. У них еще есть свое лобби, пенсионные льготы и пивные заведения. Раз в году они переодевают какого-нибудь вице-премьера в парадную форму и заставляют участвовать в хоровом исполнении традиционных песенок. Они больше не владеют умами масс. Ни один писатель не завещает похоронить себя в парадном шахтерском мундире (8). Никто уже не расскажет дошкольникам о черном золоте.

А жаль, это вдохновляло на творчество. Под влиянием горнодобывающей индоктринации я изобразил на стене своей комнаты фреску под названием «Шахта» (техника: восковой мелок на штукатурке). Соцреализм в чистом виде. Широкая панорама промышленного предприятия с бесчисленными лебедками и трубами. Времена были доэкологические, а лозунг «Дым труб – дыхание Советской России» никто еще не отменял. Следует подчеркнуть, что к индустриальной фантазии я прибавил документальный элемент: у самого пола тянулся ряд телег. Это крестьяне стояли в очереди за углем.

Конечно, не прошло и года, как фреска мне разонравилась. Когда я пошел в школу, она начала меня по-настоящему раздражать. Особенно если учесть, что эпоха сменилась и пропаганда успеха отошла в прошлое. Самое простое решение – взять краску и закрасить эту мазню – как-то не пришло мне в голову. Не припомню, чтобы мы хоть раз делали в квартире ремонт.

Зато однажды мама купила мне настенную карту Африки с немецкими названиями. Почему Африки? Почему немецкими? Потому что такие выбросили в книжном «Универсус». В результате я до сих пор могу показать, где находилась Zentralafrikanische Republik. Рад помочь, если кто-то ищет реку Ebola. Годами, засыпая, я смотрел на Herz der Finsternis[2] (9).

Отсюда следует несколько выводов. Когда художник не стыдится своих работ годичной давности, это знак, что он остановился в развитии. Да и вообще лучше не окружать себя собственными картинами и проектами. Как сказал бы Адриан Моул, даже Рембрандт не жил в Сикстинской капелле в Венеции (10).

ТЕПЛАЯ ВОДА В БАНКЕ

Вопреки тому, что сегодня утверждает реклама – «Кока-кола – вкус свободы», – напиток производили и продавали в Польше уже в семидесятых. Каким-то таинственным и нелегальным образом у нас дома оказались две пустые банки, в которых привозили концентрат из Голландии.

На белых закручивающихся крышках красовался зеленый логотип. Банки с водой стояли на кухонном подоконнике – на случай, если отключат воду. Разумеется, все забывали менять содержимое. Место было солнечным, поэтому спустя какое-то время с жидкостью стали происходить метаморфозы. Сначала она помутнела и приобрела слегка зеленоватый оттенок. Затем в ней появились какие-то нитчатые и бахромчатые формы жизни. И в конце концов толстый слой органики на поверхности. Кто знает? Возможно, если бы мы оттуда не съехали, то какие-то живые организмы как раз выходили бы сейчас на берег?

ПОЛКИ

Рано или поздно где-то это произойдет, но пока я не слышал, чтобы кто-то погиб от удара электронной книги. А вот смерть под лавиной бумажных изданий представлялась вполне реальной. И каждый день мы смотрели ей в глаза.

Отец сам спроектировал полки. Проект был безупречный, а за выявленные в ходе эксплуатации недостатки отвечал исключительно производитель – столяр-алкоголик. Я ни разу того мужика не видел, но делирическая дрожь его рук передалась всей конструкции. И она сохранила эту дрожь, как раковина хранит шум океана.

Доски, державшиеся на соплях, прогибались под тяжестью книг. Некоторые стояли в два ряда. Часть лежала стопками. Достань один том и – как сегодня говорят – случится коллапс.

Кажется, всю систему удерживал в равновесии солидный оранжевый том с корешком, украшенным узором из фиолетовых пятен. Лишь спустя много лет я обнаружил, что из этих амеб складывается слово «Сказки». Я никогда их не читал. Риск был слишком велик.

Много раз я слышал, как мама объясняла: «После переезда Пётрек рассовал их только на время, чтобы не валялись на полу». Предполагаемому порядку так и не суждено было воцариться.

Вывод, в принципе, довольно очевидный: первоначальные версии – самые долговечные. А в неудачах дизайнера виновата пагубная страсть исполнителя.

СТЕНА

Раз уж зашел такой разговор – по нашему потолку проходил длинный узкий желобок.

«А здесь Пётрек планировал передвижную стену», – сообщала мама, если кто-то спрашивал. Что происходило с завидным постоянством. По всей видимости, гостям нравилось изучать потолки.

Проект с передвижной стеной так и не осуществился (вполне возможно, из-за усугубляющегося алкоголизма столяра). Что ж, чего не сделаешь сразу – не сделаешь уже никогда.

СТОЙКА ДЛЯ ВЕРСТАКА

Зато у нас скопилась куча кульманов и целые стада деревянных стоек для верстаков. Они служили нам верой и правдой. Особенно самые старые, в форме буквы А, уже слегка расшатанные.

Одну стойку я храню до сих пор. Она якобы принадлежала когда-то Бюро восстановления столицы (11), так что ответственность за современное состояние Варшавы лежит и на ее плечах. Видно, стойка часто переходила из рук в руки, о чем говорят инвентарные номера и печати канувших в Лету учреждений. Некоторые цифры нарисованы по шаблону. Другие каллиграфически выведены на кусочке бумаги. Последние намалеваны масляной краской:

D. 25 – 861

C. PROZOR Gr VI / 420 Nr 655 1940

7p XIV 19

X – 509

L.O.R.

(Впрочем, не исключено, что это зашифрованные координаты местонахождения Янтарной комнаты.)

СТОЛ

«От дома моих родителей ничего не осталось, – слышу за кадром голос матери, ее комментарии стали частью предметов. – Они успели выбежать на улицу, прежде чем на дом упала бомба. Сохранился только один столик».

Кофейный столик, единственный родственник безвозвратно утраченных столов, стоял в большой комнате. Отец увеличил его поверхность, положив на круглую столешницу прямоугольный кульман. Прибивать его гвоздями не стал – он же не варвар какой-то. У этой системы нашлось одно слабое место. Оказалось, что наш стол превратился в сейсмоопасную зону. Стоило кому-нибудь чуть сильнее на него облокотиться – и противоположный край вздымался на дыбы, чашки, тарелки и приборы двигались на врага, а тортница со шведским яблочным пирогом (рецепт из журнала «Ты и Я», 1967) становилась расплатой за нахождение локтей на столе.

Мой отец держался как производители самолетов. Когда случалась катастрофа, он все-гда утверждал, что с технологией все в порядке, виноват человеческий фактор.

Мы выбрали для вас

Легендарный журнал «Ты и Я» перестал выходить в 1974 году, но его потрепанные и запылившиеся номера еще долго лежали у нас на шкафу. В них не хватало страниц – мама повырезала кулинарные рецепты. Все остальное было на месте. Кадры из американских фильмов, обложки Чеслевича (12), стихи Хлебникова, мода Гражины Хасе (13), польская школа плаката во всевозможных проявлениях и вариациях. В этой череде красот, где-то ближе к концу, примостилась рубрика «Мы выбрали для вас». Одна страница с клеточками фотографий и короткими описаниями товаров, доступных в польских магазинах, впрочем, в основном – варшавских.

Мне думается, что составление этих рекомендаций было кошмаром. Спустя годы, уже в новом столетии, когда о феномене журнала вспомнили современные хипстеры и поклонники дизайна, редактор «Ты и Я» призналась:

Ну да, мы делали это по очереди, я и другие журналистки – Фелиция Унеховская, Иоанна Драц, – потому что это была безумно сложная и неблагодарная работа, бессмысленная, эти вещи были такие топорные…

Действительно. Если вчитаться, в этих описаниях можно уловить оттенок драматизма:

Январь 1967:

Керамическая емкость под названием «бигосница» – сразу понятно, для чего ее использовать. Изготовлена Трудовым обществом художественных промыслов в Болеславце, стоимость – 60 зл<отых>. Магазины «Цепелия», универмаг – Воля.

Любители старопольской медовухи и оригинальных бутылок могут встретить Новый год рюмкой «Бабули», предназначенной, правда, для поляков, живущих за границей. «Бабуля», появившаяся в магазинах «Деликатесы», не из дешевых – 175,30 зл. – зато большого объема.

Март 1971:

Полезная мелочь – ролик, помогающий до конца выдавить пасту из тюбика. Цена – 5 зл., магазин хозтоваров в Варшаве на Кручей улице.

Шорты «тирольские», замшевые. Великолепно сшиты. Цена – 350 зл. Болгарский магазин на Кручей улице.

Июнь 1972:

Ажурная фоторамка, ручная работа, серебро, импорт из Албании. Цена – 300 зл. Магазин с сувенирами из стран народной демократии (…).

Большинство сидений в современных автомобилях обито дерматином, который летом, когда нагреется, становится весьма неприятным. Поэтому мы рекомендуем великолепные чехлы из мягкой рогожи, максимально гигиеничные, износостойкие и даже красивые. Цена – 160 зл. за штуку. Магазин с плетеными товарами на Кручей улице в Варшаве.

Сколько раз наш отпуск в деревне портили тучи мух! Сегодня можно легко этого избежать, захватив с собой «Мухозол» (…).

* * *

Кстати, расхваливаемый в 1967 году «Бабулин мед» – легенда польского маркетинга. Название придумала Агнешка Осецкая (14), а бутылку спроектировал дизайнер Кшиштоф Мейснер (15). Спустя годы он так описывал творческий процесс:

Вопреки мнению, что не следует вторгаться в интимную сферу секса, я поддался искушению и решил проверить, как формы, заимствованные из мира эротики, действуют на подсознание (…) Бутылка представляла собой сплющенное полушарие, на котором мы разместили наш эротический опытный объект.

Другими словами, у бутылки было длинное горлышко со стеклянными кантиками. Автор явно любуется своим детищем – и действительно, результат впечатлял. Название пленяло польских эмигрантов, напоминая о доброй бабушке (и ее пчелках), зато форма определенно навевала мысли о фаллосе.

Чем дальше – тем удивительнее.

Бутылка «пошла» в производство. Сначала на стекольном заводе укоротили «опытное» горлышко почти на два сантиметра, что нарушило пропорции, не говоря уже о «фрейдовском» бесчестье. Шелкографию заменили бумажными наклейками с вертикальными каракулями, которые в теории должны были имитировать НЕМЕЦКУЮ (?) готику (?). Затем директор кооператива поменял золотистые пчелиные волоски на серые. (…) Название переделал на «Бабуля». С тех пор вместо бабулиного меда стали пить просто саму бабулю.

В общем, показательная история для польского дизайна. И все же, несмотря на все разочарования и недостатки, появление эротическо-патриотическо-германской бабули на внутреннем рынке стало событием, достойным рубрики, посвященной покупкам. Но каким глубоким должно было быть отчаяние, вынудившее редакторов воспевать «Мухозол» и тирольские портки из Болгарии? Не говоря уже о штуковине для выдавливания остатков зубной пасты «Неопоморин»?

* * *

Сегодня колонки о шопинге цветут пышным цветом. Читатель журнала о дизайне рассматривает фотографии чьего-то дома в Тоскане (кошка на керамической плитке, выцветшие жалюзи, хозяин – банкир, но на досуге любит отжать немного оливкового масла в семейной давильне). После шести полос фотографий следует страница с заголовком «Интерьер в рустикальном стиле»: цветочный горшок из «Икеа», набор недорогих мисок и непременно – «деревянный ящик с этническим орнаментом». Этнический, как известно, означает то же, что и народный, но звучит солиднее.

Родство современных идей с рубрикой «Мы выбрали для вас» – весьма отдаленное. В 1974 году чехлы из рогожи для автомобильных сидений расхваливали такими словами: «Гигиеничные, износостойкие и даже красивые». Суть тогдашних рекомендаций сводилась к слову «даже».

Даже красиво. Даже сносно. Даже неплохо. Предметы, которые спасала простота. Тщательность исполнения. Чуть более качественный материал. Практичность (как «ножик для вырезания косточек из яблок, который так ищут хозяйки»).

На пятидесяти полосах журнал «Ты и Я» рассказывал о мировой культуре, моде, дизайне, обозначал предел интеллигентских стремлений и запросов. На предпоследней странице редакция проводила непреодолимую границу эстетического компромисса, последний оборонительный рубеж.

Сенаторская

В лучшем – ну или, по крайней мере, в самом обаятельном – польском сериале предметы играют ключевую роль.

«Домашняя война» – наш аналог «Малыша Николя» (16). Польская история о чудесных годах, эпохе первых джинсов, первых телевизоров, первых автомобилей. Реквизит состоит в основном из мелочей: перочинных ножиков и гитар, адаптеров и приборов для удаления косточек из вишни. Шестидесятые были эпохой предметов.

Как видно из названия, сериал рассказывает о конфликте поколений, недоразумениях между взрослыми и детьми, но при этом преисполнен нежности, обожания, восхищения молодежью. Ее чудачества, прически и музыкальные предпочтения раздражают старших и наполняют сюжет мнимым конфликтом. В действительности же все это заставляет любить детей еще больше. Потому что они послевоенные. Послевоенные, как мои родители.

Они не понимают предков? Тем лучше. И пускай не понимают. Они же послевоенные. Они должны не понимать. Пожимать плечами. Смотреть вперед. Ничего не знать о преступлениях, трагедиях, отчаянии, которые пережили старшие. Не спрашивать. Или спрашивать и не слушать ответы. Довольствоваться общими фразами. Байками.

Это стало важнейшей задачей. Самым серьезным требованием, которое дедушки и бабушки предъявляли нашим родителям. Быть чистым листом. Выполнить план, как в песне Агнешки Осецкой:

Новые дети родятся у нас.

И будет смешно им, что мы

вновь вспоминаем… (17)

Принимая все это во внимание – нет, не удалось.

* * *

Действие сериала происходит в доме № 24 по Сенаторской улице. Все вокруг кажется новым. Особенно панельный дом, построенный несколькими годами ранее. Легкий, четырехэтажный, внизу магазины, фасад опоясан балконами. Деревья еще не выросли, так что солнечный свет заливает скромные квартиры.

Соцмодернизм: образ стабилизации, простоты и даже некой специфической элегантности.

Это сердце Варшавы шестидесятых. Чуть дальше жил Лешек Колаковский (18) (сегодня там памятная доска). Выдуманные персонажи могли видеть его характерный силуэт. Достаточно посмотреть на даты, чтобы сделать вывод: в 1968 году они учились в университете… Хотя нет. Ануля в университете, а Павел – в политехническом институте.

Сенаторская улица приглашала прогуляться по маршруту эпохи, совершить короткую экскурсию, полную исторических и символических отсылок, среди восстановленных дворцов и костелов. Рядом с гигантским театром и первыми панельными домами, втиснутыми в исторический центр. В каких-то ста метрах от дома Павла и Анули раскинулась площадь Дзержинского. Памятник Железному Феликсу обозревал окрестности с цоколя, установленного перед бывшим зданием биржи.

Подумать только – всего три минуты, и ты уже на том месте, где когда-то стояла Большая синагога. Немцы взорвали ее 16 мая 1943 года. Всего двадцать с лишним лет назад.

Мешки с цементом (и дуло от шампанского)

Город – бесплатный букварь. Мои дети научились читать по рекламным щитам, скандируя по слогам «рекламное место сдается» и «традиционный польский вкус». У предыдущего поколения тоже были свои пособия. Перечисляю в порядке усложнения:

• Неоновая вывеска «МАРС» (первый урок: не читать с конца).

• Закрашенные окна с процарапанным изнутри ТНОМЕР (второй урок: читать с конца).

• Прицепы, на которых писали «Бе / з стоп си / гнала» (третий урок: постичь искусство переноса слов).

• Бежевые манекены с отломанными руками и табличкой «Товар с витрины доступен после смены экспозиции» (экзамен по сюрреализму, что-то вроде «контрольного чтения»).

Почему все было таким невероятно уродливым? Наверное, потому, что всегда находились более важные дела и более срочные вопросы. Всегда горел какой-нибудь лес. К тому же главенствовал принцип парадного и черного ходов; мы же упорно смотрели не туда. Ведь варшавский Старый город восхищал иностранцев, росли Королевский дворец, Центральный вокзал и Металлургический комбинат Катовице, а инженер Карвовский (19) не знал, за что хвататься.

* * *

Порой где-нибудь в крапиве мелькало нечто выпуклое. Гладкая поверхность, пористый разрез. Литой выпяченный живот. Обычная картина моего детства – окаменевшие мешки с цементом. Они росли по одному или целыми стадами. Водились в окрестностях стройплощадок. Разбросанный то тут, то там стройматериал свидетельствовал о благих намерениях: когда-нибудь мы это сделаем, построим, исправим. Только пока что-то не выходит. Потому что осень, потому что опять ожидаются дожди, потому что зима на носу…

Почему этот цемент не могли упаковать в непромокаемые мешки? Вероятно, не было пленки. Почему не хранили под крышей или тентом? Это останется одной из загадок двадцатого века. Впрочем, работы все равно остановились из-за – кто его знает? – дефицита толя, нехватки дегтя или отсутствия досок.

Таков был мир. Полный начатых и неоконченных дел. Оставленных намерений и брошенных деталей. Нас окружала окаменевшая временность.

* * *

В 1975 году Сигэо Фукуда (20) нарисовал плакат к годовщине окончания войны. Надпись гласила: «Victory 1945» (в более поздних версиях дата исчезла, и победа стала универсальной).

Пиктограмма была проста. Черное дуло и перевернутый снаряд. Патрон, возвращающийся в ствол. Последний залп, нацеленный на победителей. Что-то вроде позднего Херберта, только забавнее:

Снаряд который я выпустил

из малокалиберного орудия

наперекор законам гравитации

облетел земной шар

и попал мне в спину…

Или же это был тост. Рисованный стоп-кадр: пробка от шампанского, застывшая в воздухе, неуверенная, лететь ли ей вверх или вернуться, чтобы навсегда заткнуть дуло.

Можно было увидеть в этом простодушный пацифизм или затейливую сатиру. «Это его самый известный сатирический плакат», – писала «Нью-Йорк таймс» и, кажется, небезосновательно: с какой стати японцу праздновать победу союзников?

Желто-черный плакат показывал абсурд послевоенного времени. Мы висели в воздухе, как пробка.

* * *

Я прочитал лекцию российского эксперта по вопросам обороны. Он говорил, что уже в тридцатых советские заводы приспособили для производства военной продукции. В любую минуту вместо колясок они готовы были извергать ружья и снаряды.

Папиросы (до появления сигарет) и макароны были калибра 7,62, чтобы в случае войны можно было легко начать клепать гильзы. Пробки от «Советского шампанского» имеют диаметр боеприпасов для авиапушек.

Фукуда попал в яблочко: у шампанского, которым жители Восточного блока отмечали наступление очередного года, был калибр дула. Одно таки подходило к другому: макароны – к гильзам, миксер – к карабину, река – к понтонному мосту.

Мы жили среди трансформеров. Тракторы ждали момента, чтобы превратиться в танки. Больницы готовились к приему первых раненых. Даже вокзалы строили таким образом, чтобы после ночной бомбежки быстро убрать обломки с путей. Кажется, именно поэтому железнодорожная архитектура отличается такой модернистской легкостью.

Мы походили на маскирующие веточки на шлеме (утром по телевизору передавали программу «Полигон»). А раз уж мы жили в условиях хрупкого перемирия, то какое значение имел дизайн, форма будильника или цвет фасада? Не говоря уже о паре-тройке мешков с цементом.

* * *

В «Проекте» (21) шестидесятых годов – единственном польском журнале такого рода – можно было увидеть репродукции плакатов, множество гобеленов и художественного стекла. Стефан Киселевский (22) писал о разных типах нотной записи. Оскар Хансен (23) убеждал, что общество необходимо загнать в казармы змеевидного мегагорода под названием «Линейная непрерывная система». Кроме того, обсуждались технический прогресс и роль дизайна, например в таком духе:

Инициатива повышения эстетического уровня изготовления промышленной керамики находит все более благосклонный отклик как у производителей, так и у покупателей.

Если речь заходила о дизайне, на фотографиях доминировали системы управления станков, торсионные оси и мебельные гарнитуры для офиса. Электропривод домашней швейной машинки «Тур» походил на подводную лодку в миниатюре. А о советском дорожном катке можно было прочитать:

Кажется, конструкторы руководствовались принципом Миса ван дер Роэ (24) «less is more»[3]. Исключение всех лишних элементов помогло свести к минимуму элементы функциональные.

В номере от 1969 года я нашел список премий председателя Совета министров. Вот некоторые из отмеченных проектов:

• любительский кинопроектор «Поллюкс»,

• кукла «Реня»,

• деревянные обучающие игрушки-зверушки,

• электрические часы с батарейкой «Метрон»,

• газовая духовка с грилем,

• набор салатниц,

• набор бутылок (уксус, соус «Кабул», моторное масло «Селектол»).

Думаю, этот скромный перечень напоминает нам, чем был дизайн. Что объясняло, почему мы так относились к предметам. Кукла «Реня» вселяла надежду: «Однажды мы выскользнем из-под катка less is more». Кинопроектор «Поллюкс» сулил: «Ты еще поживешь, еще покажешь детям видео со свадебной церемонии и из отпуска в Болгарии». Даже газовая духовка, будто трава, проросшая сквозь асфальт, олицетворяла стремление к жизни – причем до того, как спустя тридцать лет гриль стал символом политической стабилизации и гражданской пассивности.

Дизайн был ключом к сегодняшнему дню. Доказательством, что «сейчас» обладает какой-то ценностью (и, может, даже немного продлится).

* * *

В нашей школе был кабинет начальной военной подготовки, полный восхитительных экспонатов и плакатов («зона полных разрушений, зона средних разрушений, виды бомб»). Больше всего радости доставлял нам американский полевой телефон. Судя по табличкам, он приплыл в Мурманск в качестве союзнической помощи Красной армии, потом отслужил свое в Народном Войске Польском, чтобы после демобилизации стать учебным экспонатом.

На переменах мы пытались запустить аппарат, крутя ручку динамо, и даже частично в этом преуспели. Дозвониться в штаб так и не удалось, зато одноклассник Дамиан получил серию ударов током. Позже я прочитал, что пытки при помощи телефонного аппарата составляли неотъемлемую часть репертуара американской армии.

Тем не менее, если не считать случайного успеха в сфере нарушения прав человека, учились мы довольно паршиво.

Не то чтобы это имело какое-то значение. Учителя НВП традиционно служили объектом шуток, принадлежали к излюбленным персонажам школьного и студенческого фольклора, наш же педагог идеально вписывался в схему «брошенный на съедение недотепа в мятом пиджачке». Он входил в класс, неуверенно озирался, вытаскивал из дешевого портфеля бумажки и надиктовывал:

– Двойной, так сказать, длинный гудок означает, так сказать, химическое заражение с северо-так-сказать-южного направления…

Весной 1990 года мы встретились с ним в последний раз. Хотелось бы написать, что мы растрогались или ощутили хотя бы нечто похожее на жалость. Ничего подобного. Мы выходили на свободу. Нас ждали университеты, затем карьера и бесконечные возможности в чудесном новом мире. Учителю НВП вход туда был заказан.

Он поставил всем пятерки. Обвел нас взглядом и, кажется, почувствовал, что должен подвести какой-то итог совместным годам.

– Многому я вас, так сказать, тут не научил, но войны, пожалуй, уже не будет. Так сказать.

Странно. У меня было много хороших и мудрых учителей – в любом случае лучше и мудрее энвэпэшника. Я даже не помню, как его звали, но именно ему я поверил безоглядно и двадцать пять лет повторял:

– Войны, пожалуй, уже не будет. Так сказать.

Поводок

Я помню восторг отца, когда кто-то прислал нам заграничные витамины с защитной крышкой, которую не могут открыть дети. Отец всем демонстрировал пластиковый флакончик.

– Конечно, это всего лишь витамины, – объяснял он, – но даже передозировка витаминов может быть опасна!

Потом крутил крышку в доказательство того, что ни один ребенок с ней не справится, нажимал в нужном месте и – вуаля! – она поддавалась. Довольный фокусом, он высыпал на ладонь несколько таблеток. Затем ссыпал их обратно и закрывал баночку. У меня так не получалось (честно говоря, я и сегодня не в состоянии прорвать эту блокаду).

У трюка был политический смысл. Он позволял на простом примере показать превосходство капитализма над этим непонятно чем, что нас окружало. В нашем мире – подчеркивал отец – достаточно написать «не давайте детям» и заняться более важными делами. Ну, может, еще раздать в медицинских учреждениях миллион листовок, информирующих о страшных последствиях чрезмерного употребления витамина C. Или разместить соответствующее предостережение на спичечных коробках. Издать брошюру «Берегите детей от витамина». Осудить беспечность родителей. Как раз для таких задач в Польше существовала целая армия плакатистов.

Тем временем по ту сторону железного занавеса люди тоже могли вовремя не убрать флакончики с лекарствами. Там тоже встречались рассеянные матери и безответственные отцы. Однако их, судя по всему, не пытались перевоспитать. Кто-то признал неизменность человеческой натуры, а потом посвятил немного времени, чтобы найти решение – крышку только для взрослых.

Именно в этом и заключался дизайн, по крайней мере, в глазах моего отца. Мир, который подстроился под пользователя. Вместо того чтобы сгибать человеку позвоночник и прижимать голову к груди, предупреждая: «Осторожно, низкий потолок» (черно-желтые полоски и табличка «Помни о каске»), дизайн обещал если не толерантность, то хотя бы снисхождение.

* * *

У меня тоже был любимый предмет: пластмассовый йо-йо. Зеленый снаружи и темно-синий внутри. Сегодня такой даже в «Киндер-сюрприз» бы не положили. Веревочка постоянно путалась, диск совершал несколько нервных подергиваний, после чего замирал. Иногда получалось добиться от игрушки ритмичного вращения – и тогда быстро становилось скучно. Несмотря на это, я берег йо-йо, как сокровище. Отчасти из-за его красивой заграничной расцветки и надписи «Made in Japan». Но прежде всего из-за искреннего удивления, что кто-то создал столь прекрасную, элегантную – и абсолютно бесполезную вещь. Судя по рисункам на греческих амфорах, человечеству уже более двух тысяч лет известен этот способ бесцельного времяпрепровождения. И все же по-настоящему популярным йо-йо стал в годы Великой депрессии и, так же как депрессия, пришел к нам из Америки. В 1932 году Адам Астон (25) записал фокстрот «Знакома ль пани с этой модой на йо-йо?»:

Давай же, милая, хоть раз в йо-йо сыграем,

игра такая

тебе понравится, полюбишь ты ее,

йо-йо, йо-йо, йо-йо, йо-йо, йо-йо.

Йо-йо, знакома ль пани с этой модой на йо-йо?

Играть в йо-йо вас научу без проволочек —

я днем и ночью

в йо-йо играю,

как все вокруг.

Шарик вверх и шарик вниз – считай!

Это лучше бриджа, так и знай (26).

Кстати, ни один эксперт не объяснял, что благодаря йо-йо растет мышечная масса или улучшается реакция. Что он предотвращает болезни пародонта или освежает дыхание. Бессмысленность этой игрушки не нуждалась ни в оправданиях, ни в объяснениях.

В какой-то послевоенной книге йо-йо определили как бездумную забаву, при помощи которой буржуазия отупляла рабочий класс. Впрочем, уже в 1934 году поэт левых взглядов Эдвард Шиманский (27) написал бескомпромиссное стихотворение:

Каждый без дела сидящий

вытуренный с завода

бесплатно получит блестящий

йо-йо производства родного

лихая настанет година

лишит вас деньков беззаботных

но знайте: не будет отныне

в нашей стране безработных

(…)

Туда-сюда

Туда-сюда

Крутится шарик у игрока

Лишь бы набить руку,

Движенья ловки и просты.

Йо-йо снимет скуку

Только закройте рты!

Дальше в стихотворении говорится о голоде, насилии, а также о военно-полевом суде и виселице («тянем, на крюк айда. Йо-йо! Да»). Жаль, что никто не положил этих слов на музыку.

Мода на йо-йо переживала в двадцатом веке взлеты и падения и прошла вместе с самим столетием – пожалуй, уже навсегда. А может, и нет. Как знать.

И все-таки йо-йо победил. Уже давным-давно я не слышал, чтобы какую-нибудь игрушку называли бессмысленной. Очередные волны паники захлестывают современных родителей. Компьютерные игры вызывают агрессию. Цветные резиновые браслеты вредны и радиоактивны. Даже о кошечке Hello Kitty написали, будто она – исчадие ада. Однако среди всех предостережений и упреков нет ни одного, обвиняющего игрушку в бессмысленности.

* * *

Во второй половине восьмидесятых произошло нечто неслыханное: отец поехал с группой архитекторов в Западную Германию. Отправляясь за границу, взяв с собой разрешенную горстку марок и еще сто нелегальных, следовало хорошенько задуматься о том, какие товары там купить. Очередного случая могло не подвернуться. Мы понятия не имели, что светлое будущее не за горами. Оно настанет совсем скоро – не успеет даже пройти мода на электронные часы.

Отец вернулся через неделю, полный впечатлений. Привез плеер, часы Casio и зеленый поводок. Прекрасный и абсурдный гаджет – регулируемая веревка, которая в зависимости от ситуации позволяла собаке бегать по газону или держала зверя рядом. Поводок-рулетка, наглядно демонстрирующий лозунг «каждому по потребностям». Символ заботы и понимания. Воплощение дизайна.

К сожалению, механизм слегка заедал. К тому же наш пес, неблагодарный эротоман, так и не оценил предложенной ему свободы. Чем длиннее становился поводок, тем больше он вырывался, подтверждая известное высказывание Алексиса де Токвиля о революции (28). Самое ужасное, что, когда такса бегала по кругу, зеленый шнур превращался в подвижную ловушку, обвивал щиколотки ничего не подозревавших прохожих и валил их с ног.

Отец ужасно обижался на собаку, что та бойкотирует столь умное устройство. Я помню скандал, разразившийся, когда поводок был окончательно испорчен в результате совместной операции двух саботажников – бабушки и пса (она повела его на прогулку, потому что он выглядел таким грустным).

* * *

Ошибкой, как всегда, были мы. Человеческий фактор и собачий. Упрямые пользователи, которые не читают инструкций и не понимают простейших схематических рисунков. Варвары, дергающие ручки, ломающие защелки, портящие, срывающие и гнущие, склонные все решать силой и слишком глупые, чтобы угадать намерения дизайнера.

Я до сих пор чувствую себя виноватым, когда в очередной раз рву в клочья упаковку хлопьев, хотя производитель черным по белому написал: «Hier öffnen»[4].

Рапидографы

Ностальгия – само собой. Думаю, у нас есть проблема поважнее. Когда-то, чтобы сделать рисунок, набросать проект, нужно было пре-одолеть сопротивление материи. Подчинить себе мир, пусть и в границах альбомного листа. Ломающийся грифель, выходящую из берегов акварель, разлитую тушь.

У слов «дизайн» и «disegno» («рисунок») – общий корень. Латинский. Проектировать – значит намечать. Проектирование начинается тогда, когда идея становится предметом. Следом на бумаге, обрывком салфетки, макетом.

Идея, записанная в компьютере, так и остается мыслью. Мы храним ее на диске и не спешим отпускать в материальный мир. Мы – сверхзаботливые родители идей.

А потом нас окружают предметы и дома, созданные абстракционистами. Трехмерные визуализации. Объекты, сотворенные вопреки реальности. Даже построенные, они все равно кажутся ненастоящими. Фантомными и бесплотными, словно голограммы, установленные в центре города.

* * *

Мне хочется вспомнить капризные инструменты отца. Рейсшину – длинную линейку, ездящую по рельсам из тонкого шнура. Карандаши с тонким, как волосок, грифелем. Покупались эти грифели в комиссионных магазинах, в небольших бежевых коробочках с надписью «Made in Japan». Триумфальная точность из страны Годзиллы.

Самыми важными были рапидографы. Корпус из вишневой пластмассы, увенчанный серебряной иглой, которая могла уколоть и – как меня предостерегали – оставить след на всю жизнь. Тогда я думал, что это очень долго.

Даже странно, что компания Rotring не переквалифицировалась в производителя инструментов для татуировок. Все-таки на немцев можно положиться – своему профилю они остались верны. Они и сейчас продают рапидографы, а самой серьезной уступкой современности стал гибридный карандаш с мягким наконечником для рисования на всех видах планшетов.

* * *

Когда мне пришлось ликвидировать мастерскую отца, я избавился от плоттера. Некогда дорогой, теперь он стоит дешевле металла, из которого был сделан. Фирма «Эко-что-то-там» (утилизация электрооборудования) забрала прибор и бросила в грузовик. Взамен я получил соответствующую справку.

Бесполезные рапидографы я сохранил. Они занимают меньше места, и в них еще осталась капля засохших чернил.

Фломастеры

– Любезная госпожа, – жалобно произнес я, указывая на свое строение на песке. – Вот таким я задумал мой дом. Перила на веранде украшает резной узор из сосновых шишек. Вернее, если вы одолжите мне лобзик… – Я совершенно запутался.

Понимаете ли, дорогие читатели, я так увлекся строительством, что и вправду поверил, будто дом готов!

Туве Янссон. Мемуары Муми-папы (29)

Каменщик строит жилища, платье – работа портного (30), не боги горшки обжигают, а на ярмарке ремесел можно было увидеть, как народный художник вырезает петушков из дерева. Но что же делал архитектор?

Ходил в контору. «В конторушку», – говорил он ласково. Или на «арбайт» (последствия обязательного чтения Налковской (31) и Боровско-го (32)). Контора была серьезной социалистической организацией. С табельными карточками, которые следовало каждое утро штамповать при входе, выговорами за опоздание, премиями за заслуги.

Отец часто брал работу на дом, так что я привык к виду мутно-прозрачных калек, оклеенных по краям каймой. Постиг разницу между проекцией и разрезом. Уяснил, что такое фасад – единственная более-менее понятная из всех этих схем.

Как-то раз отец даже одолжил у меня фломастеры и принялся старательно раскрашивать какие-то слесарные элементы. Подпорные консоли для крыши. Я воображал, как однажды незнакомые люди будут ходить по мифическому Урсынуву и восхищаться зелено-красной крышей, нарисованной моими фломастерами.

Проходили годы, прежде чем схемы и чертежи превращались в настоящий дом. Долгие годы, особенно если сравнить их с моим тогдашним возрастом. Со временем до меня стало доходить: плод творчества моего отца – в отличие от портного или каменщика – это исключительно идея. Нечто нематериальное. Профессия такая.

* * *

Хуже всего – когда наконец удавалось что-то осуществить, нас поджидали очередные разочарования. Автор размывался в понятии «рабочей группы» (к тому же из-за чертовой фамилии на W всегда стоял в самом конце списка).

Вдобавок оказывалось, что в действительности все получается не так. Слишком низко. Слишком высоко. Другого цвета. Из другого материала. Чего-то не хватало. На чем-то сэкономили. Вина ложилась на исполнителя (родственника столяра-алкоголика). Мне особенно запомнилась история с панельным домом, который вследствие повсеместного пьянства построили в зеркальном отражении, будто декорацию к «Алисе в Зазеркалье» или ворота в антимир.

* * *

И всегда это был лишь какой-то фрагмент, край, обрывок. Вместо плавной линии фасадов – один торчащий зуб. Спальный район без центра. Пустое поле там, где должны быть магазины и кафе.

Мы жили в каком-то фрагменте целого. В первом томе незавершенного цикла. Со временем я открыл, что город напоминает нашу квартиру. Он полон благих намерений и брошенных идей.

Как-то раз отец показал мне здание, стоящее под странным углом, наискось – будто в знак протеста против прямого угла и сетки улиц.

– Его должны были построить на проспекте Пилсудского, – объяснил он.

Дома вставали вдоль линии незастроенных улиц. Собаки бегали там, где полвека назад уже почти было возвели храм Провидения Божия. Мы жили среди глаголов несовершенного вида. В промежутке между замыслом и реализацией.

* * *

Самое забавное – эти крыши в итоге построили. Спустя годы, но все же. С зелеными и красными консолями, окружавшими дом, как строгий ошейник. Я часто проходил мимо и всякий раз вспоминал фломастеры, кульман, лампу.

С годами консоли поблекли, заржавели, и в конце концов их демонтировали. Вскоре нашелся застройщик, желающий возвести на этом месте что-нибудь побольше и подоходнее, чем дом культуры.

Отца уже не было в живых. Жители немного попротестовали… Коллега-архитектор заявил в газете, что дом культуры он защищать не станет, поскольку здание довольно паршивое.

– Это первый проект Петра Вихи. У него было мало времени и ограниченные материально-технические возможности, – пояснил он.

Испанские замки

Согласно «Толковому словарю польского языка» издательства PWN (33):

ДИЗАЙНЕР – разработчик прикладных предметов.

Раньше, чтобы узнать значение этого слова, нужно было взять «Подробный польско-английский и англо-польский словарь» Александра Ходзько, «черпавшего из лучших отечественных и иностранных источников». В 1929 году это слово имело следующее значение:

ДИЗАЙН (…) цель, намерение, замысел.

ДИЗАЙНЕР (…) рисовальщик, живописец; обдумывающий что-л., замышляющий какой-л. план.

Художник, замышляющий план. Мне очень нравится такое определение.

* * *

Шеститомный словарь Линде (34) выходил в 1808–1815 годах. Слова «дизайнер» там, разумеется, нет. Зато есть «злоумышленник», то есть тот, кто «замышляет зло». Может, таким должно быть определение нашей профессии?

* * *

Слово «проект» («прожект») в значении «эскиз, набросок, план, модель, общие контуры какого-л. предмета, предлагаемого к производству» появляется в «Варшавском словаре» 1900 года. Для полной ясности авторы добавили пример употребления: «На строительный конкурс было прислано мало проектов».

ПРОЕКТ можно:

• иметь,

• лелеять,

• строить,

• выдвигать,

• выполнять,

• приводить в жизнь,

• доводить до конца,

• осуществлять.

Такая последовательность глаголов складывается в довольно оптимистичный сценарий. Однако оптимизм улетучивается, как только словарь приводит пример употребления. Звучит он так:

Бо́льшую часть жизни человек тратит, строя прожекты, а понастроив испанских замков, у склона дней своих довольствуется бедной хатой, где и суждено ему доживать свои дни.

На случай, если этого предостережения окажется недостаточно, следовало язвительное:

Желание твое прожекты загубят.

и меланхоличное:

Разные прожекты приходили ему на ум.

* * *

Виленский словарь 1861 года более лаконичен. «Проект» («прожект») он определяет как «намерение и замысел», а затем перечисляет:

Иметь прожект, находиться в прожекте совершения чего-л. Это пока лишь в прожекте. Тратить время на прожекты.

В такой ситуации не удивляет предупреждение относительно значения слова «прожектер»:

Многие, доверившись вертопрахам и прожектерам, разорились.

Впрочем, ту же мысль находим и в словаре Линде. Так же, как и упоминание о загубленных желаниях и мрачную фразу об испанских замках и бедной хате, только записанную в старой орфографии: «…у склона дней своихъ довольствуется бѣдной хатой» и так далее.

* * *

В наши дни мы привыкли отделять идею от исполнения. Создали профессию выдумщика. В намерении разглядели самостоятельное произведение. К сожалению, дизайнерам в качестве определения их рода деятельности досталось слово, бывшее в употреблении. Старое, затертое, отягощенное грузом мрачных коннотаций.

А может, это и к лучшему? Каждый, решивший заняться дизайном, может взять словарь Линде и прочитать:

Прожектеры пустые плоды воображенiя своего преподносятъ какъ легкодоступные.

* * *

Как говорил Вуди Аллен: «Хочешь рассмешить Господа Бога, расскажи ему о своих проектах».

(Или что-то вроде того.)

Человеческие фигурки

Две стрелки, нацеленные в землю. На них солидная трапеция – расширяющаяся кверху (мужчина) или книзу (женщина). Руки опущены вдоль тела, иногда они держат сумку или чемоданчик.

Еще – бесценная капитель: голова (35). Самое интересное – шея, которая соединяла бы ее с телом, отсутствовала. Голова висела в воздухе, как шарик с гелием. Иногда улетала прочь. В раннем детстве я был уверен, что логотип Варшавской биеннале плаката – красная точка в толстой раме – это чья-то голова, сбежавшая от владельца и самостоятельно путешествующая по миру.

Иногда человечек вел собаку на поводке (отец любил пошутить). Собачья голова всегда соединялась с туловищем.

В отцовских рисунках мне больше всего нравились человеческие фигурки. Они появлялись в самом конце, когда все уже было начерчено. Разбегались по кальке. Семенили поодиночке или останавливались, погруженные в беседу. В их свободе было нечто вынужденное: никогда-никогда они не заслоняли существенные элементы проекта.

* * *

С годами я пришел к заключению, что в проектах всегда сентябрь или начало октября. Ранний вечер. Лучшая пора и лучшая часть суток. Родители уже пришли с работы. Обеды съедены. Уроки сделаны. Настало время: «Можно я пойду на велике покатаюсь?» Время: «Выведи собаку» и «Как дела, сосед?».

В этом таился некий парадокс модернистского градостроения. Модернисты со своим Ле Корбюзье и Афинской хартией (36) разобрали город на части, а потом принялись собирать заново. Обозначили зоны и функции. Здесь работа, там отдых и сон. Здесь административный центр, там фабрика, а на окраинах – квартиры, тысячи квартир в окружении зелени. Все соединено дорогами, по которым должны были мчать счастливые рабочие в своих автомобилях.

Получилось, как получилось. По утрам жилые районы пустели. Человеческие фигурки ехали на работу, втиснутые в автобус. По вечерам между многоэтажками гулял ветер, а уставшие фигурки сидели перед телевизором.

Только на рисунках всегда был ранний вечер. Время отдыха и развлечений.

Такое вот wishful thinking[5]. В общем-то, мелочь, если подумать о сегодняшних компьютерных визуализациях, где все утопает в зелени, люди подобны кинозвездам и африканское солнце отражается в стеклянных фасадах.

«Лего» Гутенберга

Андреа и Стефани из набора «Пляжный домик»

Я не поступил в академию, поэтому слушал всех художников, которые были готовы мне что-нибудь рассказать. Знакомый типограф и книжный дизайнер отправил меня в типографию, в которой еще практиковался ручной набор с помощью металлических литер. Сам-то он уже редко там бывал – мир вступил в эпоху desktop publishing, настольной издательской системы, – однако при виде наборных касс впадал в эйфорию.

– Знаешь, что самое лучшее в типографии? – спрашивал он. – Что все ко всему подходит. Можно взять любую литеру и вставить в любое место. С этого началась стандартизация. Раньше был только хаос. Пока не пришел Гутенберг и не придумал подвижные литеры. Понимаешь? Именно благодаря ему лампочки подходят к патронам, крышки к банкам, шины к колесам. Именно печатники стали упорядочивать мир.

Эти слова претендовали на непогрешимость. Упорядочивание хаоса – прерогатива Бога и Европейской комиссии, и все же речь, произнесенная среди ящиков с литерами, отпечаталась в моей памяти. Я поверил, что в этом-то и состоит задача дизайнеров – в наведении порядка.

* * *

«Проект – он как „Лего“». На презентации нового лейаута или логотипа, как только появлялись модули, сетки, постоянные элементы, я не упускал возможности ввернуть свою любимую фразу. В ключевой момент я объяснял клиенту: «Проект – он как „Лего“».

Довольно быстро я обнаружил, что мои собеседники не любят порядок. Никого не интересует упорядочивание мира и рассказы о формальной дисциплине. Зато все обожают конструкторы. «Лего» оказалось идеальной метафорой ненавязчивой гармонии.

* * *

Мой отец тоже любил конструктор «Лего». Особенно его базовые элементы: прямоугольные «восьмерки» с двумя рядами выступов, квадратные «четверки». Желтые и красные, черные и белые кирпичики. Ему также нравились тонкие рейки и платформы, из которых делались перекрытия. Зеленые газоны. Он не возражал против окошек в красных рамах, зато спокойно мог обойтись без колючих зеленых деревьев (шаро- и конусообразных).

– В «Лего», – говорил он, – все ко всему подходит.

В Народной Польше производили сотни копий этого конструктора. В магазинах встречался грязно-серый продукт социалистической промышленности, но отечественные кирпичики то болтались, то их было не разъединить. Сцеплялись мертвой хваткой или тут же рассыпались на части.

Зато настоящее «Лего» олицетворяло мечту о мире продуманном, рациональном, построенном из идентичных модулей.

В этом фантастическом мире был и свой житель. А на самом деле – два: среднестатистический Адам и такая же среднестатистическая Ева. Мужчину можно было узнать по кепке. Для женщин предусмотрели парички с торчащими пластмассовыми косичками.

Безликие, не обремененные никакими чувствами, вытянувшиеся по стойке смирно – они не делали ничего особенного. Попросту были. Пластиковое воплощение человеческих фигурок с рисунков отца.

* * *

В тридцатые годы Герд Арнц (37) придумал систему пиктограмм для оформления статистических данных. Арнц был социалистом, гражданином красной Вены, позднее – политэмигрантом в Голландии. В начале тридцатых он какое-то время проработал в Москве, способствовав популяризации методов визуальной статистики в нашей части Европы.

Я ужасно любил графики, созданные подражателями Арнца. Неважно, на какую тему – доступности прививок, количества жилых помещений, уровня образования, отпусков, каникул или социального страхования… Принцип был один и тот же. На первой картинке изображалась кучка фигурок в шляпах или шапках. Несколько целых граждан и какой-то бедолага, прищемленный дверью (скрупулезный рисовальщик учитывал дроби). Это до войны. Потом пробел, тишина с подписью «нет данных», освобождение – и вот мы уже восхищаемся, как с каждым годом пополняются ряды отдохнувших, привитых, осчастливленных бесплатным образованием… Как множатся баррели нефти. Вагончики с углем. Колосья пшеницы, какао-бобы, стиральные машинки и автомобили.

Трудолюбивый Арнц оставил после себя архив с сотней пиктограмм. Там есть статистические нацисты со свастиками, статистические большевики в буденовках. Статистические семьи за столом. Статистические отцы с газетами. Продавцы. Крестьяне. Директора, диктующие текст статистическим секретаршам (платья клеш, узкие талии, в руках блокнот для стенографирования). Все эти одноцветные человечки лишены лиц. Из их широких плеч растут черные или белые овалы. Иногда обрамленные волосами, заключенные в ремешок от шлема или просто обведенные черным контуром. Встречаются варианты с нарисованным ртом. Черточкой усов. Изображение в профиль – редкость.

* * *

Сначала «лего»-человечки были трехмерной версией таких универсальных фигур. Ноги вместе. Руки по швам. Желтый шар головы. Конструктивист, вытянувшийся по стойке смирно, – ни дать ни взять крестьянин с ранних картин Малевича.

В 1978 году в «Лего» появился новый тип фигурок. Помню свое изумление, когда увидел их впервые (где-то после военного положения). У них двигались ноги и руки, а из рукавов вырастали цепкие желтые лапки. Ну и наконец им нарисовали лица: две точки и улыбающуюся скобку.

Это был переворот. Человечек перестал быть дисциплинированным рабочим, готовым встать в любое место социальной конструкции. В игре началась эпоха специализации. Желтые лица улыбались из-под фуражки полицейского или каски пожарного. На выбор также предлагался шлем космонавта или рыцарский шишак с пластиковым плюмажем на макушке.

Космонавты были шикарные. В восьмидесятых освоение космоса все еще будоражило воображение. Шаттлы возили на орбиту американские телескопы и спутники. Русские строили ракеты и космические станции… В следующем десятилетии всему этому суждено будет только стареть, разваливаться и ветшать.

У рыцарей были лошади и пики. А также мини-мечи из серой пластмассы. Мой отец – ортодоксальный пацифист – возмущался, видя, как ловко компания «Лего» вошла в мир военных игрушек. Раньше, чтобы построить танк, приходилось переделывать бульдозер или самосвал. Теперь средневековые орудия убийства лежали в готовых наборах. А вскоре к ним добавили аркебузы, пушки и световые мечи.

В 1989 году появился пират с перевязанным глазом и щетиной. Губы женщин покраснели. Из черной полоски превратились в красное пятно – как след от поцелуя или логотип группы «Роллинг Стоунз». Лица перестали быть ярко-желтыми и приобрели более естественный оттенок. В продаже появилась первая фигурка с именем и фамилией – некий Джонни Гром, датский Индиана Джонс. В одежде песочного цвета, в шляпе и с кнутом, он уподобился Харрисону Форду настолько, насколько это позволяло патентное право.

В 1999 году компания предприняла следующий шаг. Купила лицензию и выпустила на рынок миниатюрного Люка Скайуокера из «Звездных войн». В скором времени мир «Лего» заселили киборги, роботы, джедаи, не говоря уже о джа-джа бинксах.

Больше всего мне нравились пилоты-повстанцы. В своих оранжевых комбинезонах они выглядели как работники коммунальных служб. Воспоминание об ином мире, населенном поварами, сотрудниками бензоколонок и пожарными.

* * *

В 1996 году Збигнев Либера (38) представил свое «Лего. Концентрационный лагерь». На коробке была надпись: «This work of Zbigniew Libera has been sponsored by Lego»[6]. Жизнерадостные охранники (из набора «Полицейский участок») вели колонну скелетов (из набора «Пираты»). Были бараки, аппельплац, колючая проволока под напряжением.

В дизайне, в архитектуре, в систематизации действительности, в упорядочивании мира скрывалось что-то тревожное. Герои рисунков Арнца с пустотой вместо лица, улыбающиеся пластмассовые фигурки – вот кто был идеальным жителем фашистского или коммунистического государства.

* * *

После падения Берлинской стены в мире «Лего» возобладал индивидуализм.

Универсального рабочего сменила кинозвезда. Множились рок-гитаристы. Мутанты. Супергерои. Ученики Хогвартса. Дементоры. Среднестатистический обыватель обзавелся чертами героя реклам и комиксов.

Это был урок капитализма: ты можешь стать кем захочешь. А хочешь ты стать знаменитостью или героем сериала.

Реклама объясняла: «Стефани и ее подружки проводят время в пляжном домике. Отправься с Андреа во фреш-бар в Хартлейк Сити и насладись вкусными напитками!» (в наборе блендер и кассовый аппарат!).

* * *

Параллельно с этой развивалась другая тенденция, начавшаяся с появления лошади, катапульты и кареты для перевозки рыцарей. Классические кирпичики уходили на второй план. Новые наборы включали все больше специальных элементов, предназначение которых определялось раз и навсегда. Спидер повстанцев, «Звезда Смерти», тропический остров с пальмой и баром требовали все меньше сборки. Для приличия производитель оставлял возможность окончательного монтажа. Соединения нескольких готовых частей.

Для равновесия создали серию «Техник», предназначенную для будущих инженеров НАСА, а также аскетичную коллекцию «Архитектура», предлагавшую построить Виллу Савой Ле Корбюзье.

И все же главная идея была безнадежно искажена. Дна достигли, выпустив серию с диснеевскими принцессами. А потом еще и «Лего „Подружки“».

Это невозможно простить.

* * *

Поразительно, но всю эту историю – эволюцию от простого конструктора до коллекции киногаджетов, мрачный рассказ о своем предательстве и падении – компания превратила в чистое золото, сняв в 2014 году мультик «Лего. Фильм».

Главный герой – пластмассовый человечек в оранжевой одежде, вкалывающий на стройке простой парень, несчастный обладатель славянской фамилии. Каждое утро Эммет Блоковски ходит на работу, не подозревая о грядущей катастрофе. Тем временем демонический Лорд Бизнес решает склеить все кирпичики. Раз и навсегда зафиксировать дома. Обездвижить фигурки. Заморозить мир в единственно возможной форме, предусмотренной сопроводительной инструкцией. Эммет Блоковски поднимает восстание. Его соратники – группа фигурок-мастеров: Бэтмен, Супермен, Чудо-женщина и так далее. Проводник и духовный наставник всей компании – некий (а как же) Витрувиус.

Сценарий похож на плод воображения десятилетнего ребенка, поручившего главные роли всем своим любимым героям: Супермен встречает розовую кошечку-единорога, Гэндальф размахивает посохом, а «Тысячелетний сокол» принимает на борт Бэтмена.

Гимн безудержной детской фантазии соткан исключительно из заимствованных сюжетов и разыгран героями кино и комиксов.

В этом суть современного «Лего». Кирпичиками стали отрывки историй, фрагменты игр и фильмов. Происходит стандартизация воображения. Все подходит ко всему.

«Джип»

В ящике с карандашами, в котором я тайком рылся, отец хранил маленький «джип». Зеленый автомобиль с белой звездой на капоте. Вообще-то, ни отец, ни я не были поклонниками пластмассовых машинок. Мы предпочитали солидные металлические автомобили производства Lesney. Особенно – конца шестидесятых, до того, как появились рессоры, а с ними название «рессорки». Но «джип» был исключением. Бо́льшую часть своих сокровищ отец давно отдал мне. А его – нет, и то, что игрушка мне не принадлежала, делало ее особенно привлекательной. Собственно говоря, «игрушкой» его никогда не называли.

– Это модель. Ее детали очень хрупкие, – на всякий случай уточнял отец.

Я помню каждую из этих хрупких деталей. Боковые зеркала. Дополнительную фару размером с клеща. Тонкую антенну полевой радиостанции. Канистру для бензина, прикрепленную сзади.

Все коварные элементы, которые только и ждали, чтобы сломаться, едва к ним прикоснешься. До сих пор, когда я вижу «Виллис МБ», не могу отделаться от впечатления, что он очень хрупкий и недолговечный.

* * *

В то время я обожал книгу «Авто-архитектура» Кшиштофа Мейснера.

В ней были черно-белые фотографии, сдержанные рисунки и цветистые описания. Некоторые фрагменты до сих пор впечатляют (к примеру, об «Остине-А40», английском тумане и «утонченном контрасте малого поворотника»). В главе «Инстинкт понимания» я прочитал следующий отрывок, касающийся времен Второй мировой войны:

Американцы на удивление быстро смогли отложить мечту о «дримкарах» до окончания войны, отказаться от хвостатых лимузинов и в короткое время запустили производство автомобилей-«сундуков», которые можно весьма компактно расположить на борту корабля.

Рядом помещался рисунок, изображающий судно в разрезе. Корпус наполняли шестьдесят прямоугольных кузовов, «автомобилей-„сундуков“», отправлявшихся в Европу спасать мир.

Я не мог оторваться от рисунка. Он напоминал загадку с простым, но неожиданным ответом. Головоломку для сообразительных. Какой формы должен быть карандаш, чтобы он не катался по столу? Каким образом разместить в трюме как можно больше грузовиков? Как спасти мир?

Скорее всего, американцы победили не потому, что в них больше героизма. Не потому, что Бог встал на их сторону. Не потому, что за ними – историческая правда, и не потому, что у них было больше людей, сырья и снаряжения. Они победили потому, что в тестах на определение уровня IQ показали лучшие результаты.

«Джип» являл собой доказательство того, что войну, шрамы от которой до сих пор не сошли с наших домов и (тогда я этого не понимал) с наших жизней, – что ту войну выиграл интеллект. И дизайн.

Разумеется, это только иллюзия. С тем же успехом в ящике можно хранить модель «Фольксвагена-82 кюбельвагена» (образца 1940 года).

* * *

Война стала триумфом функционального дизайна. Его очищением. Скорее всего, когда дело доходит до взаимного истребления, люди становятся рациональными. Функциональность побеждает. Дизайнер и критик, суровый Виктор Папанек написал:

«Легко-матическое переключение передач» и «автоматический механизм подачи гильз» были бы неуместны в танке Шермана. (…) Необходимость честного дизайна (дизайн для пользования, а не для продажи) требовала более высокой ответственности, чем в условиях рынка.

* * *

В 1942 году производитель армейских грузовиков заказал рекламный каталог. Текст написал Билл Бернбах, тот самый, который через двадцать лет прославится рекламой «Фольксвагена». Художественным оформлением занялся Пол Рэнд (39). Книжка называлась «Механические ишаки победы». Она напоминала инструкцию по эксплуатации или бортовой журнал.

Зеленая тисненая обложка. Страницы скреплены металлической пружиной. Отпечатанные на машинке тексты (сегодня шрифт Американ Тайпрайтер принадлежит к числу банальных решений, но семьдесят лет назад его строгость, наверное, смотрелась эффектно). Внутри – коллаж из фотографий, слов и геометрических фигур. Рэнд использовал только два цвета. Черный и желтый то соседствовали друг с другом, то смешивались в грязно-зеленый, армейский цвет хаки.

Так авангардная графика мстила нацистам. За сожженные книги, за разогнанный Баухаус, за вынужденную эмиграцию и за вытесненную готикой Футуру (40). Когда Гитлер пришел к власти, новая типография сбежала в Америку. Теперь она возвращалась на танках. И уж точно на грузовиках производства компании AutoCar.

Другое дело, что новый дизайн оказался лишь временным товарищем по оружию. Второстепенным союзником, которого выпроводят с парада победы. «Это мы придумали!» – говорят, воскликнул наивный Пикассо (41), увидев корабль в военном камуфляже.

* * *

В начале девяностых в Варшаве распродавали то, что осталось от какого-то лондонского букинистического. Из штампов на книгах складывалась невеселая история. Сперва печати полевых библиотек 2-го корпуса (42), потом читальных залов караульных рот в Германии, наконец, перечеркнутый штамп какого-то кружка ветеранов – то ли в Эдинбурге, то ли в Лондоне.

Я купил пачку журналов National Geographic начала сороковых годов. В них было несколько репортажей из экзотических стран (немногочисленные экзотические груди продолжали традицию журнала), но большинство страниц заполняли сводки с театра военных действий. На тщательно отобранных фотографиях морские конвои шли в Мурманск. Союзники сражались в Крыму. Китайские дети приветствовали американских солдат. Адмирал Нимиц мчался на «джипе». «Джип» и ослики на Сицилии. Флоренция свободна. «Джип». Брюссель снова улыбается. «Джип». Кофейни. Парижанки. «Джип».

Еще была реклама. Крупные концерны заверяли, что внесли вклад в производство оружия, представляя фотографии заводских цехов, оборудования и женщин в рабочих комбинезонах.

В объявлениях «Боинга» самолеты походили на скульптуры. Они изображались в полете или на производственной линии; часто внимание заострялось на деталях. Шина, фрагмент шасси, вертикальный стабилизатор (копирайтер остроумно назвал его «тучерез» в подписи).

По мере освобождения новых территорий «Кока-кола» развивала свою кампанию «The American Way»[7]. Живописные руины домов, берег моря, корабль. Солдат протягивает бутылку маленькой девочке. Мать (крестик, кувшин на голове) растроганно наблюдает эту сцену. На капот «джипа» присел рядовой с гитарой.

Немного позже, в мартовском номере 1945 года, появилась реклама «Форда». Несколько мужчин в штатском с изумлением и восторгом рассматривали что-то в стеклянном шаре (предмет восторга оставался за кадром). «В твоем будущем есть „Форд“», – гласила подпись. Мелким шрифтом описывалось, как мягко будет работать двигатель. Затем несколько предложений об изящной форме кузова, удовольствии от езды, комфортности салона. В конце пояснение: сегодня «Форд» отдает все силы ради победы, но как только ему дадут зеленый свет, запустит производство гражданской продукции.

Другие рекламные объявления из этой серии сообщали больше подробностей. Восхищенная семья (родители с ребенком и седая бабушка) с любовью глядела на фрагмент переднего крыла. Солдат с девочкой несли корзину для пикника, а из-за живой изгороди выглядывал кусок кузова. Наконец наступил день, когда все персонажи исчезли, а в стеклянном шаре появилась новая модель – «Форд-1946».

На самом деле это была модель 1942 года, производству которой помешала война. Теперь модель вернулась. А вместе с ней вернулись обтекаемые формы. Огромные колесные арки. Хромированные буфера, зеркала, фары. Наступал мир. У автомобилей снова отрастали крылья и хвосты.

Комфорт означал забвение.

* * *

Наверное, главный недостаток функционального дизайна заключается в его честности. Чтобы отделить важное от второстепенного, требуется известная доля жестокости. Зачем заставлять людей смотреть на вещи, лишенные украшений, на шасси, арматуру, каркасы? Ведь мы и так знаем, что они есть. Или догадываемся и хотим забыть.

Грязный «джип» где-то на Сицилии и «форд» из-под иглы аэрографа – эти две картинки напоминают о том, что с помощью дизайна скрывают правду.

Фотоаппарат с колесиком

В мемуарах о Ежи Солтане (43) его коллега Кшиштоф Мейснер писал:

Когда-то я спроектировал для Варшавского фотооптического завода фотоаппарат – самый дешевый. На радость тем, у кого нет денег на камеру подороже, я максимально увеличил корпус, а функциональным элементам придал видимость очень сложных и важных. Солтан раскритиковал меня за непорядочность и лживость.

Обе точки зрения и оба участника диалога заслуживают внимания.

Ежи Солтан был превосходным художником, одним из лучших архитекторов послевоенных лет. К сожалению, сегодня в этом непросто убедиться: немногочисленные варшавские здания, которые он спроектировал, снесли в начале девяностых. Погибли интерьеры вокзала «Варшава-Средместье». Бар «Венеция» превратился в обшарпанный районный павильон. Инвесторы застроили территорию спортклуба «Варшавянка», некогда представлявшего собой уникальное сочетание архитектуры, ландшафта и живописи. Что поделать, наступали новые времена. Кампании по защите современных памятников начались только в двадцать первом веке. Другое дело, что не все они оказываются успешными.

Солтан получил довоенное образование, в 1939 году пошел на фронт в звании младшего лейтенанта запаса. Попал в немецкий лагерь для военнопленных. Находясь в Мурнау (44), начал переписываться с Ле Корбюзье («Kriegsgefangenenpost[8] – твоя улица, город и дом» (45)). Сразу после освобождения Солтан поехал в Париж и несколько лет работал под руководством мастера. В 1948 году он вернулся в Польшу, где как раз начинался соцреализм – эпоха канделябров, сталинского рококо, народной формы и социалистического содержания. Модернист Солтан поступил на работу в Академию изящных искусств. Вокруг него объединились архитекторы, живописцы, дизайнеры и графики, образовался круг, в котором создавались самые интересные польские проекты того времени. В середине шестидесятых Солтан переехал в Америку, стал преподавать в Гарварде и возглавил кафедру, предназначавшуюся, как говорят, самому Ле Корбюзье.

В истории Солтана можно обнаружить мрачную симметрию. Он был слишком выдающимся, чтобы полностью исчезнуть, и слишком принципиальным, чтобы влиться в основное течение. В Польше и Америке он занимался в основном преподаванием. Для социализма Солтан построил не много, но капитализм и это уничтожил. Осталось небольшое количество рисунков, фотографий, текстов. Проекты памятников и выставочных павильонов, да еще байопик «Человек, не построивший Польшу».

* * *

Его собеседник много ездил по миру, но эмигрировать не решился. Он прожил бурную жизнь отечественного промышленного дизайнера. Полную взлетов, падений, неизбежных компромиссов и разочарований. В числе его нереализованных проектов – малолитражный автомобиль «Бескид». Описание этого транспортного средства можно без труда найти в реестре интересных разработок нашего автомобилестроения, идей, опередивших время и погребенных бюрократами и историей. На соседних полках покоятся удручающие напоминания о том времени: прототип «Сирены-Спорт» (46), мировая слава Чеслава Немена (47), компьютеры инженера Карпинского (48), Нобелевская премия Ярослава Ивашкевича (49).

В 2014 году на посмертной выставке можно было увидеть архитектурные проекты Мейснера – кураторы развернули эскизы космических городов и деревень, уносимых ввысь дирижаблями. Вывод: в эпоху коммунизма концепция автомобиля для рабочих оказалась столь же утопической, как и парящий в облаках город.

* * *

В варшавской Академии изящных искусств были созданы два проекта для Фотооптического завода (оба авторства Кшиштофа Мейснера и Ольгерда Рутковского).

Первый – новая, так и не выпущенная версия аппарата «Друг», предназначенная, как сообщало название, для веселой компании фотолюбителей.

Вторая модель, более сложная, получила название «Альфа». Вертикальная конструкция делала ее похожей на классический «Роллейфлекс», а заодно побуждала кадрировать снимки вертикально. Металлический корпус был довольно тяжелым. Однако благодаря разноцветному обрамлению – розовому, зеленому, голубому или желтому – аппарат немного походил на детскую игрушку: плиту, телефон или кассовый аппарат. Сбоку торчало здоровенное колесико (несомненно, метафора откручивания и закручивания гаек в соцреализме активно использовалась). Предмет сообщал:

– Каждый свое ярмо тянет. Нужно помогать друг другу. Радоваться тому, что имеем.

В этом было что-то подкупающее, хотя и слышался раздражающий протекционизм:

– Поиграйтесь, козявки. Покрутите вдоволь гайку. Можете ненадолго вообразить себя Ричардом Аведоном (50). Побыть Войцехом Плевинским (51) и пофотографировать котиков на обложку «Пшекруя» (разумеется, в вертикальном кадре).

Внушения подействовали не только на внутренний рынок. Модель «Альфа» собрала хвалебные отзывы в зарубежной прессе, а часть из пятнадцати тысяч изготовленных аппаратов отправилась на экспорт.

* * *

Разговор Солтана с Мейснером состоялся, вероятно, в начале шестидесятых. На заднем плане еще маячил недавний соцреализм. В ироничном стихотворении Херберта (опубликованном в 1957 году) художники сравниваются с орнаментистами:

Благослови вас Бог, орнаментисты,

когда б не ваши золотые кисти

нам не видать парящих ангелков

В действительности же мы читаем об орнаментистах, которые расписывают стену тюрьмы и…

даже спины сидящих по ту сторону розовым

В стихотворении еще говорится о купи-донах и гирляндах, ленточках и музыкальных композициях. Классицизм классицизмом, а в голосе поэта слышится ярость, достойная Адольфа Лооса (52): орнамент – это преступление. Уж во всяком случае – соучастие в преступлении, уничтожение следов злодеяния.

* * *

Существует ли благочестивый обман, сотворенный руками дизайнеров? Например, дома Старого города или Мариенштата (53), восстановленная рыночная площадь Казимежа (54). Домики из детской книжки. Декорации, заверя-ющие пешеходов: «Все будет хорошо. Все уже хорошо. Вы станете такими же счастливыми, как герои „Приключения на Мариенштате“ (55). Только делайте что должно. А мы со всем разберемся».

Как в песне о Жолибоже (56) 1950 года:

приходит вечер, зажигая свет огней,

и я так счастлива, как в юности моей.

Искусственное освещение… Искусственность, которая позволяет убежать от реализма, вернуться в детство. Точнее, в некую фантазию о детстве – фальшивую, но лелеемую взрослыми. О детстве, которое дает чувство безопасности. Позволяет не знать, не понимать, не обращать внимания (взрослые со всем разберутся).

Несколько лет спустя лирический герой «оттепельной» поэмы Важика (57) будет сыт по горло детским балом:

Они пьют морскую воду

и кричат:

лимонад!

Незаметно уходят домой

блевать,

блевать.

* * *

В споре о колесиках Ежи Солтан добивался, чтобы к фотолюбителю, обладателю фотоаппарата, относились серьезно, как ко взрослому. Чтобы ему показывали вещи такими, какие они есть. Солтаном двигала не жестокость, а надежда. Авангардный оптимизм по отношению к предметам и миру. Все не настолько плохо, чтобы усыплять нашу бдительность. Мы можем посмотреть в глаза реальности. Пусть даже если это будет единственный глаз фотоаппарата «Друг» или «Альфа».

* * *

Дела давно минувших лет. В конце концов Мейснер хотел только подкрутить колесико регулировки резкости. Обман – одна из вечных задач архитектуры и дизайна. Первые автомобили напоминали дрожки (лошадь взяла выходной, завтра наверняка снова будет). Первый телевизор затаился в деревянной коробке и прикидывался шкафом.

Глядя на них сегодня, мы пожимаем плечами, но если речь идет о компьютерном интерфейсе, нас это не смущает. Это скевоморфизм – подражание прежней форме, имитация старых материалов в новых технологиях и среде.

Все эти кнопки и клавиши, на которые мы нажимаем. Электронные книги, изображающие бумагу. Конверты, обозначающие имейл. Виртуальные папки, почтовые ящики, мусорные корзины. Иконки, на которых у телефонов до сих пор есть дисковый номеронабиратель. Печати, чернильницы, кисти. Мы общаемся с техникой при помощи старых образов. Архаичные формы должны нас успокоить.

– Ничего не изменилось. Это по-прежнему ваш мир, вы можете себя в нем найти. Только делайте что должно. Мы позаботимся об остальном.

* * *

Сегодня мы наверняка услышали бы, что фотоаппараты «Друг» и «Альфа» имеют дружественный интерфейс. Впрочем, в мемориальной книге варшавской Академии изящных искусств «Долг и бунт» так и написано:

«Альфа» производила впечатление дружественного и несложного в использовании фотоаппарата.

На протяжении десяти с лишним лет я встречаю это определение в описании разных продуктов и проектов и не перестаю удивляться. Мы больше не говорим, что предмет удобный, функциональный и красивый. Допуская, что он может быть «дружественным», мы меняем порядок вещей. Когда-то человек любил свои предметы и инструменты. Теперь же предметы решают, проявить ли к нам благосклонность. Или хотя бы терпимость. Не слишком усложнять нам жизнь. То же касается учреждений, мест, действий:

• Дружественный город.

• Дружественное государство.

• Дружественный отель.

• Дружественная бухгалтерская фирма.

• Дружественные покупки.

И – сияющие улыбки с каждого сантиметра экрана. Словно мы умоляли жидкокристаллическую матрицу удостоить нас улыбки.

– Полюби меня, полюби! Или хотя бы сделай вид, что любишь.

* * *

«Дизайн должен быть честным», – говорил Солтан. Тот же принцип провозглашал Дитер Рамс, дизайнер фирмы Braun. Когда мы вспоминаем эти слова, у нас перед глазами возникают образы солидных и дорогих предметов для дома. Радиоприемников, адаптеров, наушников. Знающих себе цену и достаточно самоуверенных, чтобы не притворяться.

Игра в искренность бывает забавной, когда в ней участвуют солидные, дорогостоящие предметы. Вилла в частном секторе. Легкоатлетический стадион. Беговые дорожки. Бассейны. И она перестает быть приятной, когда касается спального района, больницы, лагеря.

* * *

Один из проектировщиков Аушвиц-Биркенау был выпускником Баухауса – Хогвартса архитектуры двадцатого века.

Парень проводил время в просторных, залитых солнцем аудиториях, которые мы знаем по тысячам фотографий. Сидел на мебели из гнутых труб. В столовой Баухауса ел с квадратных тарелок. Прилежно выполнял студенческие проекты. Изучал теорию современной урбанистики. А позже применял ее, планируя расположение бараков и объектов, которые обозначил на чертежах как «душевые специального назначения».

В 1972 году против него даже возбудили процесс, но венский суд его оправдал (какая неожиданность).

* * *

Когда дизайн начинает быть с нами искренним, это означает, что мир уже поставил на нас крест. Он больше не хочет нас убеждать. Не верит в нашу покупательную способность. Не нуждается в нашем голосе. Нашей совести и нашем мнении. Это называется жестокостью, не так ли? Момент, когда мы начинаем бояться.

* * *

Больница, в которой лежит моя мама, напоминает панельный дом. Я постоянно теряюсь. В коридорах между отделениями образовались небольшие базары. Магазины и ларьки. Банкоматы и автоматы с кофе. Серый пол. Серые двери. Запах обеззараживающих средств.

– Добро пожаловать, пациент. Код твоей болезни не предвещает ничего хорошего, однако мы проведем необходимые процедуры – в пределах указанной в контракте суммы.

Самый гуманный акцент во всем этом – листок бумаги с надписью «Лифт не работает». Он висит на двери кабины. Кто-то написал текст ручкой, букву Е – в форме перевернутой тройки.

Свежый

Всякий раз, когда мне приходится писать это прилагательное, мои пальцы замирают над клавиатурой. Помню, как отец сделал ошибку в этом слове на пробном выпускном экзамене. Секунда замешательства, а потом я вижу разноцветные кляксы.

На афише к какой-то выставке Свежый написал автопортрет. Грудь покрывали разноцветные брызги. Очевидная отсылка к его динамичному стилю и не менее очевидная аллюзия на позолоченную грудь Брежнева. «Свежий укроп» – «и», как надо. Брызги и пятна, «Вальдемар Свежый» – «ы». Кризис миновал.

* * *

Я любил его больше всех на свете. Он не играл в головоломки. Его не интересовали интеллектуальные ребусы. Он был любителем внешних эффектов. Фокусник, который умел произвести впечатление. Шел своим путем. Раз-два. Здесь припорох, там шлепок кистью, пара бликов – и вот уже Фернандель улыбался как живой. Лучше всего у него получались джазовые трубачи (черные лица и взрывающиеся фейерверком трубы). Джимми Хендрикс тоже вышел недурно.

Больше всего мне нравились суперобложки «черной серии» PIW (58). Свежый нарисовал для нее десятки маленьких плакатов. Другое дело, что он не тратил время на чтение книг, которые иллюстрировал. Профессора Пнина наделил седой шевелюрой, комплектом бакенбард и кустистых бровей. Это несколько ошарашивало, учитывая, что во втором предложении романа мы читаем о смуглом черепе и черепаховых очках, скрывавших «младенческое безбровие». Самое забавное, что неточная обложка, которую нарисовал Свежый, лучше американской. Притом что в 1957 году Милтон Глейзер работал под пристальным надзором самого Набокова.

* * *

Свежый махал кистью с невероятной скоростью, никто и ничто не могло за ним угнаться. Убедительность его картинок не оставляла места спорам о деталях. Кроме того, он не стремился выпендриться, его отличала абсолютная прямолинейность.

Когда в 1966 году Генрих Томашевский (59) рисовал «Битлз» (для обложки майского номера «Ты и Я»), он предложил сотрудничество сыну, тогда еще совсем малышу. Пол и Ринго изображены в забавной детской манере.

Когда за ту же тему взялся Свежый, у него получился не просто плакат, а мечта фаната – словно только что доставленный из Ливерпуля. Заграничное качество и ни капли высокомерия. Ребята выглядели как живые. Поэтому многие годы плакат с «Битлз» казался мне шедевром.

* * *

Мои детство и молодость прошли впустую. Я не слушал «Роллинг Стоунз» и «Депеш Мод». Моими рокерами были графики.

Ни одного из них я не знал. Понятия не имел, как они выглядят. Иногда в каком-нибудь альбоме WAG (60) или в журнале «Проект» я натыкался на черно-белую, давно потерявшую актуальность фотографию. А вообще там были только плакаты.

Список возглавляет Генрих Томашевский. Заставляющий робеть всезнайка. Помню плакат на тему мира – карандашная закорючка, зеленый клевер и четыре мазка краски. «Значит, так можно?» – думал я. Видимо, можно. В конце концов, этот безумный плакат годами висел на всех заборах от Буга до Одры. Он проник даже в нашу школу – чудовищное гнездо консерватизма, скуки и безвкусицы. Томашевский обладал безоговорочным правом на развязность. Разрешением на сарказм. Лицензией на юмор. Он мог шутить над заказчиками. Мог смеяться над публикой. Мог в 1983 году нарисовать зеленую ногу, показывающую знак «виктория».

Единственная проблема – он, конечно, указывал новые пути, но никого не пропускал вперед. Шагал прямо к цели, а потом приколачивал табличку: «Я здесь был». Устанавливал новые законы, но только сам мог им следовать. Трудно назвать учителей Томашевского, но и последователи в сравнении с ним меркнут. Название посмертной выставки – «Я был, чего и вам желаю» – прозвучало несколько насмешливо.

Есть у меня сомнения относительно его пресловутых педагогических успехов. Кажется, больше всего он услужил своим студентам и последователям во Франции. Они были в более выгодном положении: оригинал находился на безопасном расстоянии.

* * *

На противоположном полюсе стоял Роман Чеслевич.

Томашевский был импрессионистом. Чеслевич имел открытую кредитную линию у Родченко.

Томашевский иронизировал. Чеслевич пылал, шумел, ударялся в пафос (открытые рты, худые дети, броненосец «Потемкин» и «Che si!»).

Томашевский рисовал. Чеслевич вырезал и растеризовал.

Томашевский остался в Польше. Чеслевич уехал во Францию и в каком-то интервью пробурчал что-то нелестное о тех, кто довольствуется в работе заслюнявленным карандашом.

* * *

Были и другие. Млодоженец (61). Рассматривая иллюстрации к «Хоббиту», я представлял его дружелюбным гномом, шлифующим буквы и формы. Замечник (62), который манипулировал фотографиями без компьютера. Хильшер (63), Гурка (64), Урбанец (65)… Поразительно, какими разными они были. Это потом живые интеллигентные люди стали частью искусственного образования, именуемого польской школой плаката. Определенное сходство, второстепенные черты их творчества объединились в набор приемов, характеризующих наш национальный стиль.

* * *

Они расцвели в середине пятидесятых. Следующее десятилетие стало графическим летом любви. После шестьдесят восьмого года ничто уже не было прежним. Семидесятые как-то прошли… В восьмидесятых было совсем плохо. Художественным стилем польского плаката маскировали окончательный упадок полиграфии, экономический кризис, политическое насилие и крах культуры. В восьмидесятых польские типографии уже были не в состоянии отпечатать хотя бы один чистый цвет. А серо-зеленые крылья, когти, глаза и карандаши служили дежурным набором реквизитов, позволяющих построить элегантную, пустую визуальную метафору. Настоящий дизайн спустился в подземные переходы и подпольные издательства. Или его вовсе не было.

* * *

После 1989 года польский плакат постигла участь рудника или колхоза. Оставшийся без государственной поддержки, изнуренный, ассоциирующийся с ушедшей эпохой, он оказался никому не нужным. К тому же появились компьютеры. Новые возможности, навыки и направления. Возраст тоже сделал свое дело. Плакатисты остались в прошлом, словно звезды немого кино. Или фабричные рабочие, которым сказали, что никто больше не хочет покупать их продукцию. Они были хороши, пока отсутствовала конкуренция. Теперь можно купить вещи покрасивее.

Ирония плакатов

На польском плакате к фильму «День шакала» мы видим историю в картинках. Последовательность из трех кадров. На первых двух изображен силуэт де Голля навытяжку (огромный носище, кепи, на заднем плане – французский флаг). На третьем рисунке голова генерала опущена, а за спиной государственного мужа разрываются четыре черные кляксы. Это отсылка к кульминационной сцене фильма: Эдвард Фокс нажимает на курок в тот момент, когда генерал (цитирую по литературному первоисточнику):

торжественно приложился губами к щеке ветерана (66).

Чтобы дотянуться до щеки, ему приходится наклониться. Чмок! Пуля не достигает цели, потому что Шакал не предвидел этого жеста, «так популярного у французов и других народов, исключая англосаксов». Французский президент избегает смерти благодаря культурным различиям.

В середине семидесятых годов общественность не могла не знать, что покушение OAS (67) провалилось, а де Голль умер в своей постели. Тем не менее плакат Эрика Липинского (68) – чистый, настоящий спойлер. К тому же вводящий в заблуждение, потому что… (посчитайте следы от пуль).

Однако в моем рейтинге он занимает лишь второе место в своей категории. Первое досталось дешевому изданию Агаты Кристи, где на обложке изображено решение детективной загадки (револьвер был в цветочном горшке! в горшке!).

* * *

Еще плакаты играли роль смехойлеров. Намеренно или случайно высмеивали свою тему.

Только в Польше на афише, рекламирующей выезд на охоту, можно было нарисовать оленя, триумфально поставившего копыто на грудь поверженного стрелка («Hunting in Poland» Виктора Гурки, 1961).

«Осторожно – голова не резиновая», – предупреждал Мацей Урбанец и рисовал сплющенную резиновую голову, от которой отскочил молоток. Траектория полета обозначалась пунктиром.

Вальдемар Свежый, которому заказали цирковой плакат, с готовностью нарисовал бородатую женщину. Синюю и совершенно голую (в общем-то, это было смелое предвосхищение появления Кончиты Вурст).

Иногда тема обыгрывалась более изощренно. Во всем мире с плаката к фильму «Челюсти» скалила зубы акула. Наш Анджей Дудзинский (69) предложил полную обаяния парафразу «Падения Икара» Брейгеля. Море, небо, спинной плавник. И только розовый кильватер свидетельствует о драме, которая здесь произошла.

* * *

Юмор всегда составлял неотъемлемую часть польского дизайна. Еще в двадцатые годы графики обращались к абсурдным ассоциациям и каверзным метафорам, но, пожалуй, самые благоприятные условия для духа противоречия сложились после 1956 года. Не сказать, что государственный заказчик позволял над собой смеяться. Однако разрешал определенную дистанцию, иронию, подмигивание.

Это висело в воздухе.

Рекламу в условиях дефицита, цирк, пропаганду безопасности и гигиены труда, официальную идеологию трудно было воспринимать всерьез. Никто не изучал эффективность пиар-кампаний. Никто не подсчитывал рейтинги продаж. Зачем? Все равно ни один плакат не побудил бы людей купить билеты на болгарский вестерн или облачиться в спецовки. Государство и партия (представленная концерном рабочего издательского кооператива «Пресса-Книга-Печать») любезно субсидировали развитие изобразительного искусства. А бенефицианты иногда платили им добродушной насмешкой.

Что ж. Это был соцреализм. Никто не тратил деньги из своего кармана. Даже заработанные, они казались ненастоящими. Я помню байку о двух выдающихся плакатистах начала шестидесятых. Они получали баснословные суммы и исповедовали принцип «work hard, play hard»[9]. При Гомулке (70) возможности художников вести разгульный образ жизни были ограничены. Самая большая экстравагантность, которую они могли себе позволить, состояла в том, чтобы не стирать рубашки, а каждый день перед выходом в кабак покупать новые в универмаге.

* * *

Позже, в начале девяностых, первый клиент – бизнесмен из издательской сферы – преподал мне важный урок:

– Ничего не говори о польской школе плаката! – кричал он. – Людей от этого тошнит. Сорок лет они не могли купить два ботинка зараз, зато у них были лучшие в мире плакаты. Думаешь, рабочему из Жераня (71) нравились эти метафоры? Я тебе скажу, чего хотят люди. Они хотят наконец получить приличную печать, чтобы лист пестрел красками и блестел. Никаких метафор. И чтобы было видно, что художник поработал на совесть.

Причем тирада была уже не совсем актуальна, поскольку рабочий как раз исчез. Вместе с предприятиями в Жеране и большей частью промышленности.

* * *

Капитализм – штука немудреная, ну, может, за исключением дериватов, курсов и облигаций. И все же в начале девяностых я чувствовал себя так, как будто разгуливаю в футболке с принтом «ОБЪЯСНИТЕ МНЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ЧТО ТАКОЕ СВОБОДНЫЙ РЫНОК». Всех вокруг обуяло желание растолковать, что же это за новое время наступило. В каждом проснулся Джеффри Сакс (72). Начальник, глядя на мои первые проекты, принимался увещевать:

– Никто этого не поймет. Лучше я тебе это скажу, а не какой-нибудь отъевшийся босс.

Чувак, который не хотел платить за дизайн логотипа, тоже не ограничился отказом. Он поведал мне весь свой жизненный путь, начиная с тех времен, когда вставал на рассвете, чтобы продавать помидоры на рынке. А сейчас, смотрите-ка, он заказывает лагати-и-ип, за который, однако, не заплатит, потому что не поднялся бы так высоко, если бы бросал деньги на ветер.

Это было невыносимо. Как сказал судья, аргументируя приговор одному выродку:

– Суд понимает, что можно убить, но чтобы так измываться?

* * *

За дидактикой, бесконечными наставлениями, избиениями друг друга невидимой рукой рынка скрывались страх и беспомощность. Чего хотят люди? Что их занимает? Что им действительно нравится? Ни диплом о высшем образовании, ни опыт не давали ответов на эти вопросы.

В редакции первого, робкого, деликатного и социально чувствительного таблоида использовали «тест уборщицы». Редактор вызывал пани Стасю и давал ей прочитать тексты. Если паня Стася тексты не понимала, их возвращали авторам на доработку. Знакомый жаловался, что один из тогдашних литературных журналов не принял его рецензию, аргументируя отказ тем, что она не прошла «проверку сторожа» (автор употребил слово «онтология»).

* * *

Это было начало: снисходительная убежденность, что умные авторы снизойдут до пани Стаси и подготовят для нее незамысловатое чтиво – умное и написанное доступным языком. Вскоре стали возникать настоящие компании, занимавшиеся исследованиями мнения. На рынке появились настоящие деньги. Потребитель не ждал, когда кто-нибудь поинтересуется его мнением. Он покупал что хотел.

В рекламе «Годзиллы» должен был присутствовать Годзилла. В рекламе фильма об акуле-людоеде – свирепая акула-людоед. Хищник с острыми зубами. С окровавленной мордой размером со шкаф и комплектом окровавленных зубов, окупающим каждый злотый, потраченный на билет.

* * *

У клиентов девяностых горели глаза.

– Я – бренд-менеджер овсяного печенья, – представилась дама.

– Всегда хотел с вами познакомиться, – заверил я.

Никогда не забуду ее взгляд. Дело было не в том, что я повел себя невежливо. Скорее в том, что я покусился на святое. Энтузиасты свободного рынка не позволяли проявлять неуважение к брендам. Несколькими годами ранее, на закате ПНР, можно было издеваться над кем угодно и чем угодно. Как вдруг наступил капитализм, и все посерьезнели. Был объявлен конец иронии. Ирония считалась матерью отступничества. Синонимом превосходства. Высокомерия. Зазнайства. Никто не собирался платить зазнайкам.

Поздний социализм выдохся. Ранний капитализм искрил энергией и требовал всеобщей вовлеченности.

Я видел, как один знакомый, бренд-менеджер чая в пакетиках, шествовал в желтой куртке, окруженный небольшой свитой хостес. Видел лучшие умы поколения, ломавшие голову над тем, как эффективнее разложить товар на заправочной станции, над хитрой системой психологических рычагов и ловушек, рассчитанной на то, чтобы ни один водитель не смог устоять перед покупкой орешков.

* * *

Можно выразить это короче. История польской школы плаката началась в сороковых годах, еще в Лодзи (Варшава лежала в руинах). Эрик Липинский так вспоминал свой первый заказ:

Киноафиши тогда считались продукцией второго сорта, и уважающий себя график счел бы такую работу унижением.

Но вскоре Генриху [Томашевскому] пришла идея, что можно согласиться на предложение «Польского фильма» при условии, что мы не будем штамповать типичные плакаты с огромными лицами и фигурами актеров и что наши афиши будут представлять собой графическую композицию, где источником вдохновения станет сюжет фильма. Мне очень понравилась эта идея, понравилась она и начальнице (…) Марине Сокорской, которая приняла ее безоговорочно, несмотря на протесты профессиональных кинематографистов.

Графики выиграли у свободного рынка (в не совсем честной борьбе). Они торжествовали несколько десятилетий, не подозревая, что где-то в глубине зреет сопротивление.

Великолепный плакатист рассказывал, как в семидесятых работал на Главное управление кинопроката. Когда чиновницы, занимавшиеся заказами, уже прониклись к нему симпатией, они вытащили из-за шкафа свое самое главное сокровище – настоящий американский плакат с огромными лицами, фигурами актеров и закатом. Развернули рулон и спросили:

– Как вы думаете, мы в Польше когда-нибудь доживем до такого?

Ну вот, мы дожили.

Рапорт

У них были геликоптеры, а у нас – вертолеты.

Они отправляли в космос астронавтов, а мы – космонавтов.

У них были шпионы. У нас – разведчики или офицеры разведки (интересно, существуют ли рядовые разведки) и Станислав Микульский (73).

Ну и у них был секс. «А у нас секса нет!» (74) – заявила 17 июля 1986 года советская участница телемоста Ленинград – Бостон, чем, очевидно, сделала упадок СССР неизбежным. Заметим в скобках, что вопрос касался секса в рекламе, и какой-то находчивый ленинградец быстро добавил: «Секс у нас есть, у нас рекламы нет». Но в историю вошел первый ответ.

Помимо секса, у них еще был дизайн. У нас – художественное конструирование.

Несмотря ни на какие усилия, инновации, успехи, при словах «художественное конструирование» в воображении возникают картины резных стульев, глиняной посуды, плетеной мебели, а также фигура впечатляющей во всех отношениях Ванды Теляковской (75).

Дизайн появлялся лишь эпизодически. В потрепанном английском журнале. На выставке достижений французской или финской промышленности. На фотографиях, перепечатанных из заграничной газеты. Поэтому само слово «дизайн» обладало подрывным потенциалом.

* * *

В хронике независимого книжного издательства «Нова» – крупнейшего подпольного издательства – можно прочитать:

Декабрь 1983 – «НоваДизайн» выпускает на подпольный рынок «оруэлловский» календарь с иллюстрациями Зыгмунта Янушевского и комментариями Яна Зелинского.

От множества нелегальных публикаций календарь-билингва отличался продуманным дизайном и великолепной печатью. Не знаю точно, появился ли логотип «НоваДизайн» еще на каких-нибудь изданиях; но именно он выражал образ мышления Томаша Кучборского (76), арт-директора «Нова».

Дизайн был на правильной стороне.

* * *

Пример другого издания того же года.

Одноцветная обложка. Отпечатанная самыми простыми средствами. С массивным заглавием и контрастной иллюстрацией. На белом фоне – фигуры трех милиционеров в боевом снаряжении. Оригинальный снимок (77) сделан во время демонстрации 31 августа 1982 года, где-то среди панельных домов на улице Багно в Варшаве. Но это не так уж важно.

Милиционеры идут вперед. Оглядываются по сторонам. Один из них топчет буквы (эффект, которого трудно было достичь в докомпьютерные времена). Лица почти не видны, они не выражают никаких особенных эмоций. И тем не менее чувствуется напряжение. Вот выхваченная сцена из уличных боев в какой-то стране.

Автор:

Марек Новаковский (написано Гельветикой).

Заглавие:

Рапорт о военном положении. Продолжение

И еще:

© Независимое книжное издательство, 1983

Стоит обратить внимание на новаторское для нашей страны использование символа ©. Подчеркивание права на интеллектуальную собственность нелегальным – что уж тут – издательством становилось однобуквенной демонстрацией. Закон на нашей стороне. А государство его нарушает!

* * *

В заглавии – буквы, отпечатанные шрифтом Стенсил, американский стиль тридцатых годов. Массивная антиква имитирует надписи, сделанные через трафарет. Это шрифт армии, дальних путешествий и приключений настоящих мужчин. Сегодня он ассоциируется с заставкой сериала M.A.S.H. или с каталогами туристического снаряжения. В восьмидесятых годах он обладал дополнительной ценностью – от него веяло заграничностью.

Я рассматривал каталог шрифтов государственной типографии середины восьмидесятых: Таймс, Плантен, Гарамон, Эксцельсиор и Гельветика с Оптимой. Неприкосновенный запас, постоянный репертуар того времени. Нужно признать, не самый плохой набор, хотя даже спустя тридцать лет от него веет скукой. Особенно от Оптимы.

Печально, но польская типографская традиция довольно убога. Дизайнерам просто-напросто не хватало польских шрифтов. Причина в истории, слабой полиграфии и нескольких буквах – Ą, Ę, Ć, Ł. Неудивительно, что польские графики с довоенного времени были мастерами ручного набора. Дефицит шрифтов побуждал или вынуждал их рисовать буквы и тем самым предопределял эмоциональный характер дизайна. «Ну и рука у него, – говорили, – ну и линия». Личность художника наполняла плакаты. Отпечатывалась в каждой букве, запятой, диакритическом знаке. Польский дизайн был очень личным бизнесом.

И, может быть, поэтому самые интересные послевоенные проекты сделали художники, которые не умели рисовать. Или не любили. Они не убегали в уютный мир утонченности рисунков и графического мастерства.

Для них в семидесятые годы открылся третий путь. Привозившиеся с Запада летрасеты, чудесные типографские деколи – тонкие листы с рядами букв и символов, которые прикладывали к странице и аккуратно втирали карандашом или ручкой, знак за знаком перенося на бумагу.

Это был прорыв. Благодаря пленке «Летрасета» буква оторвалась от свинцовой литеры. Она стала дешевой, доступной, вездесущей. Она не нуждалась в наборщике. Новые шрифты немедленно попадали к пользователям. С лег-костью проникали даже за железный занавес. В определенном смысле распространение компьютерных шрифтов стало лишь следствием того первого шага.

Честно говоря, из всех утраченных технологий об этой я жалею больше всего.

* * *

Подбор буквы для Кучборского первостепенен. Что ставит его в оппозицию к польской графике того времени.

Сейчас это легко упустить из виду, но в начале восьмидесятых сам шрифт заглавия сообщал, что книжка издана подпольно, за пределами сферы государственной монополии Эксцельсиора и Оптимы. Вместе с тем дизайн «Рапорта…» был не похож на обычные рукодельные творения польских плакатистов. Он не выражал личное мнение его величества художника (впрочем, кто бы стал к нему прислушиваться). Он был вне индивидуальности. Поражал отсутствием эмоций. Репортерской отстраненностью. Графическая форма соответствовала лаконичному стилю Новаковского и отвечала заглавию, сообщавшему, что мы имеем дело не с художественной литературой, а с отчетом, рапортом, беспристрастным изложением.

Все, что отсутствует на этой обложке, – самое интересное. Мы не видим демонстрантов, национальных флагов, транспарантов. Водных струй, облаков газа. Нет здесь и орла, решеток, стиснутых кулаков. Нет местного колорита, истории и истерии. Мессианства. Честно говоря, такой же кадр можно было сделать во время демонстрации в Германии или Португалии. Международный язык дизайна позволял сказать:

– Эй, мы нормальные. Такие же, как вы.

Как в песне Яна Кшиштофа Келюса (78): «Как будто мы в Европе – без крови и без масок». Сегодня, следуя тем же правилам, демонстранты в Стамбуле, Тегеране или Киеве выходят на площади с транспарантами, на которых лозунги написаны по-английски.

* * *

Если назвать дизайнерские проекты частями речи, то обложка «Рапорта…» будет существительным. Врагом прилагательных. Это отличительная черта лучших проектов «Нова». На обложках магнитофонных кассет – тогдашних аудиокниг – арт-директор помещал коллажи из фотографий реквизитов: телевизионных прожекторов, наручников, замко́в. Получалось что-то вроде иллюстрированного букваря военного положения, который без труда переводился на иностранные языки.

Существительное выражает доверие к читателям. Прилагательное шагает рядом как тень или конвоир. Дополняет, давит, определяет. Заботится о том, чтобы мы не совершили ошибку, давая оценку. Не упустили из виду черты человека или предмета.

– Фу! – предостерегает оно. – Не трогай, не прикасайся, смотри, как это отвратительно.

Официальная пропаганда всегда бурлила прилагательными. Читая статьи, в которых (внимание, прилагательное) сталинская пресса давала характеристику плану Шумана, я пытался подсчитать эпитеты: «антисоветский», «бандитский», «циничный», «диверсионный», «грабительский», «лживый», «гегемонисский». После двадцатого я сбился со счета.

Язык оппозиции семидесятых служил противоядием. Сухой. Деловой. Лаконичный. Он отделял информацию от оценки. Обложка «Рапорта…» – его визуальный эквивалент.

* * *

Этот стиль письма сохранялся до начала девяностых. Еще в 1991 году я стал невольным свидетелем скандала, который разгорелся в «Газете Выборчей» (79), когда новый журналист употребил в тексте затасканное определение «легкая атлетика – царица спорта».

– Мы не «Трибуна люду» (80)! – кричала легендарная редактор.

Но, конечно, эмоции взяли верх. Сухой стиль сводок и подпольных газет вскоре испарился. Таблоиды показали, что эмоции опережают факты. Они важнее. Быстрее. Они заставляют открывать ссылки. Они продают.

Сдержанность – не добродетель, поэтому никто ее больше не отстаивает. Не стискивает зубы. Мы живем в эпоху необузданной эмоциональности. Даже если факты говорят сами за себя, они делают это слишком медленно. Графические дизайнеры и журналисты предпочитают не рисковать.

Два плюс два

Весной 1989 года все изменилось. Как в анекдоте про льва – человек поднял зонт, крикнул: «Пиф-паф», – и лев упал замертво. Так ли важно, кто стрелял из-за спины охотника? И что послужило спусковым крючком: Афганистан? Звездные войны? Падение цен на нефть или божественное заступничество? Все равно. Пиф-паф. Лев убит.

Может, так работает история: одно и то же действие неожиданно дает совершенно иной эффект. Бессмысленные жесты приносят результат. Вечному неудачнику достается главный приз, а какой-то человек в саванне свято верит, что застрелил льва из зонтика. И что это уже последняя часть его приключений.

* * *

С июньских выборов (81) нам всем запомнился плакат с ковбоем. Он стал эталоном. Вошел в учебники. И с тех пор возвращается в очередную годовщину, набирает силу и увеличивается в размерах. Баннер на Дворце культуры достиг размеров Кинг-Конга.

В одном из мемуарных текстов я прочитал, как все начиналось:

– Приходит ко мне студент Академии изящных искусств и приносит макет плаката: идет Гэри Купер в образе шерифа, но вместо пистолета у него избирательный бюллетень с надписью «Солидарность», – рассказывает Хенрик Вуец (82). – «Ну, не знаю, – говорю я этому парню, – пойди спроси в нашем рекламном отделе». Через минуту он возвращается и говорит, что им не понравилось, они не возьмут. Тогда я сам решил, что мы не будем никого спрашивать, и отправил макет в типографию в Италии. В то время вестерны были лучшими фильмами, которые показывало польское телевидение. С четкой границей между добром и злом. Автора плаката зовут Томаш Сарнецкий.

В этих словах слышится гордость человека, который проявил интуицию. Сделал по-своему, вопреки мнению рекламных профи. Ирония заключалась в том, что он распознал раскручивающийся механизм польской политики. Избиратели хотели, чтобы с ними говорили понятным языком и чтобы четко обозначали, где добро, а где зло. Лучше всего, если это сделает чувак с пушкой, который придет неизвестно откуда и прекратит весь этот бардак. Кастинг на роль хорошего шерифа был открыт… Несколько лет спустя граждане сделали с партией Хенрика Вуеца то же, что Вуец сделал с польским плакатом.

Можно придраться к тому, что выбранная картинка с самого начала предвещала падение «Солидарности», что вместо коллективного действия она показывала одинокого воина. Что провозглашала культ индивидуализма, а ассоциация с вестерном «Ровно в полдень» грешила поверхностностью, учитывая горький и, в сущности, пессимистичный финал фильма.

А хуже всего был значок на лацкане и карточка с надписью «выборы», которую Гэри Купер держит в руке. Что ж, в любую эпоху над усилиями карикатуристов нависает заклятие Нины Симон: «Oh Lord, please don’t let me be misunderstood / Don’t let me be misunderstood / I’ll try so hard, so please don’t let me be misunderstood»[10].

Но этот разжевывающий все детали, буквальный, не-оставляющий-зрителю-возможности-интерпретации-проект работал. В июне 1989 года избиратели чувствовали, будто ведут поединок, озаренные солнечными лучами. Пиф-паф!

* * *

Был еще один плакат, который вывесили той весной. Его автор – художник семидесяти пяти лет, родившийся еще подданным царя Николая II, за два месяца до начала Первой мировой войны. Проект для «Солидарности» – одна из последних работ Генриха Томашевского. Он представлял собой – по крайней мере, на первый взгляд – скорее жест поддержки, чем художественное произведение. Что-то вроде концерта Ива Монтана, который приехал тогда в Польшу и старческим голосом затянул «Мертвые листья».

Томашевский не искал знак или визуальную метафору. На сей раз он ничего не нарисовал. Он выбрал самый прямой способ обратиться к зрителю.

Он старательно вывел: «Чтобы».

Слова: «Польша была Польшей».

Ниже две двойки – гогочущие птицы с вытянутыми шеями.

Черно-красное «должно быть всегда».

И результат.

Чтобы ПОЛЬША была ПОЛЬШЕЙ, 2 + 2 должно быть всегда четыре.

Школьный шрифт сообщал о простодушной наивности. И текст был наивный. Он объединял в себе две банальности. Сперва упражнение в патриотическом склонении, припев популярной в годы военного положения песни Яна Петшака (83) о Норвиде (84), Джимале (85), вере, а также о матерях, женах, знаменах, очагах и так далее.

А еще урок счета. Интересно, как часто «2 + 2» становилось политической декларацией. Даже в «1984» Оруэлла арифметика играла ключевую роль. Бедный Уинстон Смит записал (с чувством, что это «важная аксиома») следующие слова:

Свобода – это возможность сказать, что дважды два – четыре. Если дозволено это, все остальное отсюда следует (86).

Эти размышления вскоре привели его в камеру пыток, где разыгралась ужасная сцена с электрошоком и счетом пальцев:

– Сколько пальцев, Уинстон?

– Четыре! Перестаньте, перестаньте! Как вы можете? Четыре! Четыре!

– Сколько пальцев, Уинстон?

– Пять! Пять! Пять!

– Нет, напрасно, Уинстон. Вы лжете. Вы все равно думаете, что их четыре. Так сколько пальцев? – Четыре! Пять! Четыре! Сколько вам нужно. Только перестаньте, перестаньте делать больно!

Томашевский в одном предложении соединил пафос и арифметику. Местный колорит (кто за пределами Польши слышал о ксендзе Сцегенном? (87)) и универсальный посыл, понятный даже в Брно и Сан-Паулу.

Он пытался соединить два языка, две традиции. Показать, что одна невозможна без другой. Найти между ними равновесие. Что ж… Прошла четверть века, а у нас по-прежнему с этим проблема. Пиф-паф!

* * *

Самое интересное, что красной чертой он подчеркнул слово «всегда»… График может выделить слово шрифтом, размером букв, светом, цветом. Подчеркивающая линия – это провал, признание собственной беспомощности, это как повышение голоса, стук по столу – всегда, повторяю, всегда! Или двойной восклицательный знак в прозе.

Весной 1989 года политические изменения казались зыбкими. Можно было опасаться, что они долго не продержатся. Плакат Томашевского заклинал: «На этот раз всегда должно быть навсегда». То есть – вне цикла очередных «оттепелей» и «заморозков». Ослабления и закручивания гаек.

В семидесятые годы в написанной для кабаре поэме Януша Вайса (88) новый, либеральный правитель объявлял, что два и два равняется пяти. Кто-то из подданных поставил под сомнение этот результат, поэтому далее следует глубокая мысль:

Вам разве плохо?

Есть, что пить и что есть?

Вы хотите, чтоб снова

Два и два было шесть?

* * *

Спустя годы я понял кое-что другое. Подчеркнутое «всегда» касается и дизайна.

Разум любит правила. Эмоции питаются исключениями.

Разум уже знает, что произойдет. Надежда шепчет:

– На этот раз будет по-другому.

– Может, это ошибка.

– Нужно еще раз проверить.

«Всегда» – это статистика. «Всегда» – это правила игры. «Всегда» – это план, сеть модулей, железные принципы модернистской графики. «Всегда» – это для всех.

Девяностые годы не хотели подчиняться правилам. Они объявили войну «всегда». Тем более что «всегда» оказалось слабым и недолговечным.

Видимо, мы так устали от планирования, что решили строить страну из одних исключений. Это подтверждали архитектура, урбанистика и дизайн. Наружная реклама и законодательство… Моя правота. Моя собственность. Моя реклама.

Забавно, что именно Томашевский со своей живописностью, индивидуализмом и свободой выступил в защиту слова «всегда». Предположением, что оно еще может нам пригодиться.

Мир модернистского дизайна держался на иллюзии, что есть какое-то «всегда».

План города

Само так получилось? Как-то так вышло?

Я помню, как это было. Помню два десятилетия, год за годом.

Помню, что в то время, когда такие вещи еще обсуждали, отец (всегда принципиальный) возмущался коллегами-архитекторами, которые строили жилой дом в каком-то заповеднике или в охранной зоне заповедника, попирая, как он утверждал, закон и обычаи.

– Они хорошие специалисты, – признавал отец, – и считают, что им можно. Они способны сделать хороший проект, не спорю. Но в следующий раз за следующий заповедник возьмется кто-то другой, менее способный, и что тогда?

В другой раз он обвинил коллегу в том, что тот уничтожил старую фабрику, чтобы перестроить ее под офис своего концерна.

– У меня на всё есть разрешения, – возмутился коллега.

О да, разрешения у него были. Само собой.

* * *

Потом становилось все хуже и хуже.

Земельные планы, которые утверждали, чтобы впоследствии отрезать от них по кусочку, выделяя участки, на которые нашелся покупатель (пусть строит, что хочет). Или планы, которые вовсе не утверждали, что, в общем, было проще.

А раз не утверждали, то не заказывали проекты. А когда требовалось заказать, объявляли тендер. Заявитель должен был представить три утвержденных плана собственного авторства за последние два года. А планы не утверждались, потому что (смотри выше).

Безличные формы: сделано, поставлено, просрано… Никто никого никогда не ловил на глаголе. Никто не показал: это тот, это та. У людей, которые губили город – а заодно и отца, – нет лиц. Только процедуры.

И конечно, все тонуло в соусе свободного рынка. Алчность – прекрасно. Либерализм – супер. Нам больше никто не станет указывать, где и что строить.

* * *

… и ко всему прочему opus magnum – площадь Европы. Хитроумное название не помогло. Нет плана – нет площади. Из всего проекта был построен один-единственный дом. Никто уже не помнит, что это фрагмент чего-то большего, нереализованного целого. Он стоит в странном месте под странным углом. Загроможденный офисными многоэтажками. Покинутый. Недавно на крыше проросли молодые березки (хорошо, что ты этого не видишь).

– Я удивляюсь… – начал отец во время какой-то рабочей встречи. И произнес это самым саркастическим тоном, на какой был способен. Тоном, заставлявшим меня дрожать. Я до сих пор не могу поверить, что его сарказм на кого-то не действовал.

– А вы не удивляйтесь, пан инженер, – дал ему добрый совет собеседник, – потому что вас стали бы считать самодуром. А будь вы женщиной – самодурой.

* * *

Вот и всё.

II. Справочник плохого дизайнера

Актер

Понятия не имею, кто и зачем в середине восьмидесятых решил скрасить вручение аттестатов речью знаменитости. Совершенно так, будто бы это был американский college, а не обыкновенная общеобразовательная школа.

Нас собрали в спортзале. Каждый получил свой табель. Директриса, наложившая более обильный, чем обычно, слой голубой пудры, объявила гостя. Вскоре, приветствуемый взрывами энтузиазма, бодрым шагом вошел мужик средних лет.

В то время найти актера популярнее было невозможно. Его амплуа – мужчина, много повидавший на своем веку, язвительный, ироничный и сдержанный. Польский Хамфри Богарт. Только в морщинах Богарта можно было разглядеть бурные приключения контрабандиста, участника Гражданской войны в Испании или гангстера. В лысине же нашего героя отсвечивали надежды и разочарования позднего совка. Женщинам хотелось его обнять. Мужчинам – выпить с ним водки (он казался идеальным компаньоном для меланхолической попойки).

Он был вездесущ. Теплым баритоном пел поэтические баллады. На дискотеках гремела попса в его исполнении (шуточный проект, превратившийся в серию хитов). Он дурачился в кабаре, вышибал слезу в телеспектаклях. Играл главную роль в нескольких необычайно популярных фильмах для детей и юношества.

– Зырь, какие у него кроссовки, – восхищенно шепнул одноклассник.

– Офигеть, он жвачку жует.

Есть такой тип ораторов, которые любят изображать растерянность. В первой же фразе они заявляют, что совершенно не готовы и крайне изумлены столь теплым приемом.

– Это школа, да? – манерничал актер. – У вас тут, поди, торжественная линейка?

Ну да, линейка. Несколько человек шло учиться дальше. Большинство – в техникумы и профучилища. Кто-то оставался на второй год. Перспективы были безрадостными: обувной магазин или какая-нибудь контора. Мама одноклассника работала уборщицей за границей и вытащила сына к себе (он исчез, не попрощавшись, кажется, зимой). Пара пацанов начинала карьеру в преступном мире, и за последний год полиция несколько раз приходила к нашей классной руководительнице.

Актер попросил прощения, что не подготовился. Затем произнес короткий спич, обращаясь к нам и нашим родителям, столпившимся сзади. Речь шла об актерском мастерстве, но содержала более глобальный посыл.

– В этой профессии, – объяснил он, – нужно быть лучшим. Если ты не лучший, то тебя, считай, нет. Запомните. Жаль тратить время на что-то, если ты в этом не самый лучший. Быть вторым нет смысла.

И так далее.

Потом пришла очередь вопросов из зала. Молчание. Напряжение. Только челюсть актера мерно двигалась.

– А вы любите играть… – чувак из восьмого «Б» назвал имя бородатого героя детского суперхита.

– Не люблю, когда мне что-то лепят на лицо! – очередное движение челюсти.

– А можете что-нибудь спеть? – раздался чей-то голос.

– А денежки у тебя, сынок, есть? – ответила вопросом на вопрос звезда.

После чего попрощалась и покинула зал тем же бодрым шагом. За ним бежала директриса с «Хроникой школьной жизни» в руках.

* * *

Мы возвращались домой.

– Что за шут! – повторял отец. – Каких глупостей он вам наговорил! Он должен был объяснить, что у каждой роли есть свой смысл. Актеры второго плана тоже нужны. Следует уважать их труд. Без них нет фильма.

И так далее – мой отец был хорошим и мудрым человеком. Был добродушным, когда слово «добродушный» еще можно было произнести без иронии. И поэтому он ошибался.

В тот день, еще до наступления капитализма, мы получили короткий и содержательный урок о правилах, которые уже вскоре станут обязательными. Нужно быть на самом верху. Торчать во втором ряду нет смысла. Жаль труда, если другие его не заметят.

Кстати, великий актер и не подозревал, что его карьера как раз миновала свой пик. В этой новой эпохе, которую он так метко предвидел и охарактеризовал, сам он как-то потускнел и сник. Его стали ассоциировать в основном с семейным сериалом, где он сыграл слегка нервного, но симпатичного представителя среднего класса.

Ассорти

Кто-нибудь еще это опишет, разложит по полочкам и введет в широкий социальный контекст. В девяностых произошла революция образного мира. Визуальный ancien régime[11] был сметен – без переговоров, без болтовни, без самоограничения. Не было никаких круглых столов и раздела власти. Исчезали графические знаки и шапки газет. Обложки и издательские серии. Упаковки, марки, продукты.

Куда-то делись художники. Никто больше не слушал архитекторов, урбанистов, специалистов по городской эстетике.

Это была революция. Мы хотели всего и сразу. И чтобы много!

* * *

И тогда родился «Принцип „Ассорти“» кондитерской фабрики «Ведель». С тех пор он стал влиять на все сферы жизни. В том числе и на дизайн.

Раньше под названием «Ассорти» продавали пакетик или коробочку с девятью видами конфет. Каждый польский ребенок знал, что самые лучшие – это «Пьеро» и «Сказочные». Шли годы. Пронеслась война. Сменился политический строй, фабрику национализировали и переименовали, а очередные поколения поляков продолжали вылавливать единичные «Пьеро» из шуршащей разноименной массы.

В 1991 году фабрика перешла в руки иностранных инвесторов. Вскоре какого-то гения из маркетингового отдела осенило:

– Посмотрите на график. Чего хотят люди? «Пьеро»? Так дадим им «Пьеро». Много «Пьеро». А «Кофейные» и «Рекорды» – в отставку.

Вскоре на рынок выпустили батончики «Пьеро» – полугодовая порция конфет, завернутая в один фантик. Потом появилось ассорти, состоящее только из «Пьеро», что в некотором смысле посягало на смысл слова «ассорти» и отменяло теорию вероятностей.

Теперь «Пьеро» можно было покупать на развес. Хоть тонну. Правда, следует признать, что ассорти – в традиционном значении – продолжали производить.

* * *

«Вы заслуживаете лучшего, – говорил капитализм. – Все остальное – ерунда. Зато лучшее бесконечно. Его может быть все больше и больше. Все удачное нужно повторять. А потом снова повторять. И снова. Пока не надоест. Без конца. Если что-то кончается – значит, это что-то было недостаточно хорошим».

Бургер изобилия

В начале девяностых на Маршалковской – а может, на Познаньской (89) – открылась небольшая закусочная под названием «Максибургер», «Амербургер» или что-то в этом духе.

Вокруг бушевала инфляция, и за каждой цифрой тянулся шлейф нулей. Стопку банкнот можно было поменять на, кажется, первый в Варшаве гамбургер. И даже больше чем гамбургер. Это была мечта, завернутая в салфетку. Культ. Воображаемый мир. Материализация тоски и надежды.

Из-под огромных булок вываливались кольца лука, помидоров, ломтики сладкого перца, листья салата и капусты, маринованные огурцы. Не говоря уже о котлете. Даже кунжутные зерна были неестественно огромных размеров. Те первые гамбургеры напоминали уменьшенные рога изобилия.

* * *

Ну а потом в Польшу пришла сеть «Макдоналдс».

Интернет помнит, так что к вящей радости молодежи можно еще найти фотографии, снятые во время торжественного открытия первого ресторана на Маршалковской. Зеленые фартуки, новенькие рубашки персонала, а за столиками – весь цвет политики, спорта и искусства тех лет.

Легко смеяться над выражением счастья на лицах собравшихся гостей. Однако стоит вспомнить исторический контекст: в 1992 году Польша еще не вступила ни в НАТО, ни в Евросоюз. Наличие «Макдоналдса» ярче всего подтверждало, что мы – часть западного мира, служило гарантией безопасности и охранной грамотой. Бумажные коробочки с картошкой фри и малюсенькие пакетики с кетчупом символизировали политический и цивилизационный успех. Да, знаю, все это – ерунда, хотя подозреваю, что национальные гарантии безопасности, которые мы получили в последующие годы, столь же сомнительны.

Сами же чизбургеры оказались так себе. Котлета, засунутая в губчатую булку, пара кусочков сыра, жухлый салат – бледный отголосок пышного амербургера. Но несмотря ни на что, перед американской мечтой толпились очереди, а отечественный умелец-идеалист вскоре свернул бизнес.

* * *

Думаю, мы склонны идеализировать новую эпоху. Как дети в начале учебного года, с комплектом учебников и чистыми тетрадями, пытаемся угадать, чего от нас хочет учительница. И верим, что наши усилия будут вознаграждены.

Поэтому лучшие произведения – гамбургеры и графические проекты – у нас получаются тогда, в начале, пока мы еще не открыли истинные правила игры и не научились экономить силы. Пока эпоха не объяснила, чего же она на самом деле от нас ждет. А ждет она совсем немногого.

Тема уродства (или мастер и подмастерье)

В 1991 году один режиссер придумал цикл программ под оригинальным названием «Беседы мастера и подмастерья». В мастера должен был перевоплотиться писатель и парламентарий, считавшийся тогда железным кандидатом на Нобелевскую премию. На роль подмастерьев выбрали несколько старшеклассников. Нас специально освободили от уроков.

Авторитет проживал в варшавском районе Нижний Мокотув, в темной квартире с кучей приблудных собак. Стоило камере включиться – и литератор заводился, как мотор. Разгонялся медленно, набирал высокие обороты, слегка при этом плюясь. Наконец он достигал апогея и начинал громыхать. В тот же миг просыпались собаки и принимались лаять. Съемки останавливали, свора успокаивалась, писатель замирал. По знаку начинал сначала – и все повторялось в той же последовательности.

Беседа выглядела так:

– Год назад рухнул коммунизм, – заводил одноклассник, – у нас теперь свободная Польша, свободный рынок и все такое. Так почему же вокруг сплошное уродство?

Ответа я не помню. Впрочем, что авторитет мог ответить? Наверняка то же, что и обычно. Что прошел только год, что трудные реформы, что годы халтуры. Вскоре все заглушил неистовый собачий лай. Оператор вытер пот с камеры. Псы задремали. Некоторых после непродолжительных переговоров удалось вытолкнуть в коридор.

– Так вот, я спрашивал, – продолжал одноклассник, – почему…

– Без «я спрашивал», – попросил режиссер, – и без «так вот».

– Ну, я же спрашивал, почему в Польше все такое уродское? Например, едешь на электричке, – одноклассник ездил в школу на электричке, – везде сплошная грязь и, извините за выражение, свинарник…

Писатель наморщил бровь, дав понять, что внимательно слушает вопросы молодежи (с каждым дублем этот жест выходил у него все лучше). Стал задумчиво цедить слова. Медленно, затем все быстрее… Сигнал подала одноглазая дворняга, прикорнувшая на диване. На этот раз все было еще хуже – часть стаи, оказавшаяся в коридоре, пыталась вышибить дверь. Лай сопровождался скрежетом когтей. Овчарка пробовала сожрать ручку. Мопс делал подкоп. Режиссер размышлял, не поехать ли ему в Нагорный Карабах.

Дверь поддалась. Воссоединившаяся стая окружила хозяина, чему сопутствовали многочисленные подпрыгивания и виляния хвостами. Затем собаки заняли свои места. Угомонились и задремали. Режиссер подал знак.

– Я говорил об остановках, – напомнил одноклассник. – Вы вообще видели, какой там…

И тут произошло нечто неожиданное. Великий писатель сорвался с места и взревел:

– Что за дрянь! Прицепился же к этим остановкам, дрянь такая!

Собаки оцепенели от удивления.

Прошло четверть века («лучшая четверть века в нашей истории»). Одноклассник выучился на архитектора. Когда я недавно с ним разговаривал, он казался подавленным. Писатель умер, а вскоре после этого был разоблачен как агент и графоман. Остановки сейчас значительно чище. Тема уродства остается нераскрытой.

Краткий курс антидизайна

Войлочные коврики в народном стиле. Национальный павильон в народном стиле. Деревянные игрушки в народном стиле. Надувная мебель в стиле… Все равно, в каком стиле.

Нам есть чем гордиться. Правда, шансы, что наша пятая точка соприкоснется с дизайнерской мебелью, невелики. Уж скорее мы прочтем в газете статью под названием «Польские дизайнеры возглавляют мировые рейтинги» или – что более вероятно – скользнем взглядом по заголовку на одном из сайтов: «Мировые иконы польского дизайна. Перейти в галерею». Кто-то пишет такие тексты. Может быть, даже в них верит. Может быть, он даже прав.

Однако все это – гималаи дизайна. Мы же обитаем в низинах. Сидим в трамваях. Вступаем в неравный бой с калитками, чтобы пройти к себе в охраняемый двор, отправляем посылки и письма. Качество нашей жизни определяют не выдающиеся достижения дизайнерской мысли. Честно говоря, они вообще ничего не определяют. О польском дизайне свидетельствуют:

• бланк заказного письма, который легко заполнить, только если вас зовут Ян Бык и ваше зрение столь же остро, как у пилота истребителя F-16 с базы в Кшесинах;

• формуляр налоговой с серо-серыми полями и мутными формулировками, основной посыл которых сводится к следующему: «Найдите бухгалтера, который эту муть заполнит, а потом молитесь и скрестите пальцы»;

• школьный букварь – пестрый до тошноты, хаотичный и украшенный портретами улыбающихся жертв генетических экспериментов;

• дорожные знаки на автострадах, в особенности – на съезде в Гродзиск-Мазовецкий (я правда не хотел ехать в Познань).

Нерадивый врач остается врачом по крайней мере до тех пор, пока не лишится права заниматься профессиональной деятельностью. То же с учителем или журналистом. Никто не утверждает, что статьи в таблоидах пишутся сами. А вот слово «дизайн» относится исключительно к высококачественной продукции. В идеале – от ста злотых и выше. Остальное – в массовом сознании – возникло из воздуха. Никто не придумывал бланков на почте. Они просто-напросто есть. Неизбежные, как погода. Неизменные, как климат. Даже постояннее климата, прочнее политической системы, старше самой истории.

* * *

В один прекрасный день проходят выборы в местное самоуправление. У муниципальных властей сложная структура, поэтому избиратели получают целых четыре бюллетеня. Стопка разноцветных бумажек с фамилиями кандидатов и названиями комитетов. При этом одна из бумажек – вообще-то, целая брошюра формата А4.

И каков итог? Количество недействительных голосов перевалило за двадцать процентов. К тому же партия, которая значилась первой в списке, достигла на удивление высоких результатов. Закрадывается подозрение, что растерявшиеся избиратели поставили галочку на первой странице брошюры (голосуя за список под номером один) или на всех страницах (голос недействителен). В штабе случайных победителей – триумф. Улыбающийся лидер объявляет об успехе своей программы. Конкурирующие партии в бешенстве. В стране нарастают всеобщий конфуз и политический кризис. Кто-то высказывает мнение, что скандала можно было бы избежать, будь у брошюры обложка или титульный лист. Кто-то обращает внимание, что инструкцию о порядке голосования напечатали слишком мелким шрифтом. «Поляки провалили тест на уровень интеллекта», – заключает известный публицист. И в каком-то смысле он прав. Государство тестирует наш интеллект. Это вам не супермаркет – общаясь с администрацией, человек обязан свое отстрадать.

Любопытно, что в спорах по поводу бюллетеней не звучат слова «графический проект», «дизайн» или «верстка». Дизайн явно не имеет с этим мероприятием ничего общего. В Польше «дизайн» относится к сфере человеческой деятельности, состоящей в том, чтобы Повалить Весь Мир На Колени С Помощью Войлочного Коврика в Народном Стиле.

Я видел, как делают пакетики для чипсов. Наблюдал, как рождается проект пачки соленой соломки. Кое-что знаю об упаковке для жевательной резинки. Поэтому могу поклясться, что каждой луковице, каждому хрустящему ломтику бекона и каждой стремительной волне мятной свежести уделяется больше внимания, чем образцу избирательного бюллетеня.

* * *

Чиновники не умеют заказывать, оценивать и принимать продукты дизайна. Государство не видит необходимости спонсировать эту отрасль. И если здесь поставить точку, все было бы еще не так плохо.

К сожалению, Министерство финансов, которое годами не меняет бланков налоговой отчетности, поскребло по сусекам и заказало себе логотип – стилизованные буквы М и Ф. Серый, красный плюс эффект наложения цветов.

Министерство спорта разместило на своих бланках цветного человечка. Одинокая фигурка могла вызывать удивление, особенно учитывая последние успехи в командных видах спорта, поэтому очередной министр решил внести изменения: вместо человечка появились два скрещенных бумеранга.

Министерство здравоохранения наваляло монограмму в виде прерывающейся линии электрокардиограммы. Министерство культуры – скромную надпись, украшенную квадратной точкой (живое свидетельство интеллигентского минимализма). Но всех переплюнуло Министерство природных ресурсов с лирическим пейзажем: зеленая горка и синяя речка (или озеро). В предыдущей версии было даже солнышко.

Избирательные бюллетени уже пошли в печать, когда по стране прокатилась волна дискуссий о новом бренде для Польши. Обсуждалось, какая из комбинаций красных линий лучше всего передает энергию и динамизм, характеризующие граждан страны. Именно для этого и нужны дизайнеры.

* * *

Бывший вице-премьер дает интервью. Сей государственный муж уже давно не играет никакой политической роли, поэтому его авторитет постепенно растет. Возникает смутное ощущение, что когда он стоял у кормила власти, все шло как-то лучше. А если даже и не шло, то сейчас это уже неважно. Поражения на практике придают вес теории. В беседе муж в правильных выражениях расхваливает завод по производству трамваев:

Люди из PESA (90) (…) ринулись в художественные академии и начали привлекать свежеиспеченных дизайнеров. Они задумали производить вагоны красивее итальянских и продавать их по всему миру.

К сожалению, ключевое слово здесь – «красивее». Указующий перст эксперта тычет в задание. Спецы из художественной академии должны позаботиться о том, чтобы трамвай выглядел красиво. Бывший вице-премьер не ожидает, что они изобретут более эргономичную форму. Поместят внутрь больше пассажиров. Удобнее их рассадят. Безопаснее отвезут. Сэкономят немного энергии или материала. Их задача – сделать так, чтобы трамваи были красивее, чем итальянские. Самые красивые в Европе. В идеале прилепить где-нибудь гуральскую паженицу (91) и пантограф в форме курпёвского древа счастья (92), – и весь мир падет ниц. А может, даже The Economist черканет пару строк.

Над польским дизайном нависает проклятие красоты.

– Сделайте так, чтобы было красиво.

– Из шрифтов я предпочитаю Антикву, – заявляет председатель.

– И, будьте добры, какие-нибудь цвета поинтереснее.

* * *

С дизайном – как с полицией. Его никогда нет там, где он больше всего нужен. Объекты, о которых мы упоминали выше, – избирательные бюллетени, бланки и учебники – не служат примерами плохого дизайна. Они – явления другого порядка. Плод антипроектирования, антидизайна. Дизайн – это процесс. Антидизайн – состояние. Болото, в котором увязают клиенты, исполнители и заказчики. Антидизайн – образ жизни, мировоззрение. Равнодушие, лень, пробирающая до костей изморось, бактериальная инфекция, чиновничий аппарат. У него свои порядки – глупые и противоречащие друг другу, как и сам антидизайн.

– Нам нужен логотип и брендбук. Ну сами понимаете, чтобы была версия простая и красивая, охранные поля, минимальный размер, колористика, – сказала одна клиентка.

– А недопустимые модификации?

– Недопустимые модификации мы придумаем сами!

* * *

Вот вам одиннадцать правил. Небрежных, глупых, взаимоисключающих и ненужных – как весь антидизайн.

• Привычка – эргономика для бедных. Люди ко всему привыкают. Повторяйте слова Дэн Сяопина: «Неважно, какого цвета кошка, – главное, чтобы она ловила мышей». Помните – цвет не так важен. Кошка не так важна. Мыши не так важны. Даже их ловля не так важна. «Неважно» и «все равно» – девиз антидизайна. Пипл схавает.

• И вообще, есть дела и поважнее (вовсе не обязательно перечислять, какие именно).

• Не заботьтесь о деталях.

• Думайте исключительно о деталях. В идеале – о какой-нибудь одной детали.

• Удивляйтесь проблемам. Они за этим и нужны.

• Не исправляйте ошибки. Придумывайте новые.

• Нарушайте правила. Вводите их только затем, чтобы нарушить. Нарушайте их исключительно затем, чтобы показать, что вам закон не писан.

• Цените интуицию. Говоря о проекте, используйте формулу «я в этом не разбираюсь, но…». Ваше невежество – золотой ключик к дверям во власть.

• Руководствуйтесь вкусом, не разумом. Лучше всего – чужим вкусом. При каждом удобном случае ссылайтесь на мнение третьих лиц. Если вы демонстрируете проект жене и трем коллегам в офисе, называйте это «фокус-группой».

• Требуйте, «чтобы было красиво». Требуйте вау-эффекта. Упоминайте о вау-эффекте при каждом удобном случае. Говорите «с ног не сшибает» и «башку не сносит». Вообще создавайте впечатление, что целью проекта – если уж его у вас заказали – должно быть нанесение тяжких телесных повреждений.

• Заботьтесь только о том, что на виду. Каждый злотый и евро, потраченный на проект, должен быть виден издалека. Все, что спрятано в глубине, не имеет значения (мы называем это «принцип „Титаника“»).

* * *

А если вы – дизайнер, то соглашайтесь на все это. И желательно с улыбкой. Путь к творческому поражению устлан успехами, как говорил… (не знаю кто, но кто-то точно так сказал).

Логотипчики

Лого. Логотипчики. Польский язык вобрал в себя слово «лого». Приголубил, наделил сотней нежных уменьшительно-ласкательных форм и хулиганских кличек.

– Где же наши логотипчики? – пишут клиенты.

– Наше лого должно быть больше!

– Намного больше.

– Намного больше и размещено в левом верхнем углу.

А иногда пишут так:

По поводу логотипов медиапартнеров. Поскольку наш еженедельник «Навыворот» в шесть раз крупнее ежемесячника «Эрго», прошу увеличить логотип «Навыворот». В шесть раз. И чтобы он был в верхнем левом углу.

* * *

На рубеже тысячелетий мне привелось участвовать в конференции. Было много персон в костюмах, термосы с кофе и заграничный гость. Гуру. Человек, придумавший бренд Orange и лого в виде оранжевого квадрата.

Малевич брендинга носил очки в роговой оправе и огромную бабочку (тщательно продуманный имидж подсмотрел у Ле Корбюзье). Он ездил по миру и создавал национальные бренды. Помню, что Португалии он предложил слоган «Там, где Атлантический океан встречает Европу», и достаточно было беглого взгляда на карту, чтобы оценить, с какой точностью выражен национальный посыл.

В Варшаве он показывал презентацию и объяснял, почему страна должна инвестировать в его услуги. Много говорил о польской креативности, энергии перемен и творческом напряжении, которое следует продемонстрировать миру при помощи соответствующего знака, месседжа и дискурса.

Он вещал страстно. С харизмой. Извергал из себя потоки слов, и даже начинающему синестетику было видно, что все слова переливаются оранжевым и красным.

Я почувствовал, что на моих глазах творится магия… Под влиянием энергетических вибраций незнакомые люди, собравшиеся в зрительном зале, сплотились в единое целое. В молчании, не глядя друг на друга, не моргая, мы достигли полного, глубокого, всеохватного понимания. Чиновники, активисты, рекламщики – теперь мы слились в единый организм. Как на церковной службе за отчизну. Или на демонстрации во время военного положения.

Многое нас разделяло. Возраст. Образование. Размеры будущего выходного пособия и политические взгляды. Однако есть некий уровень позитивного мышления, на который ни один поляк не согласится. Мы сидели в наушниках или без наушников, с приклеенными улыбками. Затаившись, как многоголовый хищник. Смотрели, как ничего не подозревающая антилопа приближается к водопою, поправляет бабочку, склоняется, отхлебывает глоток воды «Наленчовянка». Браво, браво, блеск очков…

И наконец:

– Есть ли у собравшихся вопросы?

И тут пошла атака. Нет. Мы не задавали вопросы. Скорее делились мнениями и дополняли сказанное. Я даже не помню, что мы говорили этому несчастному. Возможно, что-то о политике, о проблемах при взаимодействии с госадминистрацией, о кривых тротуарах, о погоде? Оранжевые пузыри лопались. Антилопа взвыла. Удаляясь с презентации, гуру бросил, что нам следовало бы изменить подход:

– Иначе вам будет трудно здесь жить!

Как будто мы сами не знали.

* * *

Чувак в конце концов получил этот заказ, и его фирма заработала свои сколько-то там евро. Однако из-за споров, дискуссий, меняющихся концепций и политических расстановок процесс создания бренда растянулся на годы. Прошло десять лет, прежде чем общественности представили готовый логотип в виде красной пружинки. Гуру до этого момента не дожил, поэтому его миновал всенародный троллинг, который начался, когда поляки узрели свой знак в интернете. Что ж, с тех пор как распространились мемы, дизайн перестал быть безопасным.

* * *

Визуальная идентификация – элегантный способ пометить территорию. Правительства поддерживают экспорт, туризм и культурный обмен, поэтому хотят иметь логотип, которым смогли бы обозначить границы своего участка. Однако польский национальный логотип рождался слишком долго. Когда же наконец он появился на свет, его встретили как Рипа ван Винкля (93). Пришельца из прошлого. Напоминание о девяностых.

До кризиса, когда политические перемены еще сулили надежду, можно было верить, что бизнес – идеальная форма человеческой деятельности. Рационализма. Организации и управления. Корпорация казалась недосягаемым образцом для институций, вузов, учреждений. Стань профессионалом! Сделай это businesslike, – звучали призывы (а словарь объяснял: «эффективно и действенно»).

Я подозреваю, что сюда уходит корнями то чувство, которое мы испытывали к логотипу. Цветной значок оказался пропуском в капитализм. Каждое министерство, департамент, сельсовет и школа хотели иметь свое лого. На наших глазах молоко перестало быть белой жидкостью в стеклянных бутылках. Теперь мы просили «Млековиту», «Валио». С желтенькой крышечкой. С красненькой крышечкой. На упаковках с рисом появился пожилой афроамериканец. Пачки с мукой покрылись изображениями мельниц. «Всё бренд», – писали специалисты. Сахар. Мука. Мыло. Бутилированная вода, город и страна.

Повсюду были логотипчики, лого. Наши любимые. Холеные. Родные.

– Наше лого должно быть больше!

– Намного больше и в левом углу.

* * *

Отделы маркетинга с трогательным усердием следят, чтобы логотипы бросались в глаза. В результате плакаты напоминают акт Люблинской унии (94), обвешанный снизу кисточками сургучных печатей. Может, в этом-то и дело. Логотипы стали выражением шляхетской традиции. Заменили собой герб. Иначе говоря: они нашиты на наших ливреях.

Пол Рэнд, наш соотечественник

В свое время Стив Джобс велел напечатать плакат с портретом Пола Рэнда и надписью «Think different»[12]. На других плакатах из этой серии красовались Махатма Ганди, Томас Эдисон, Пабло Пикассо и Джим Хенсон.

Пол Рэнд появился на свет в Бруклине. Если бы его родители не уехали в Америку, если бы он родился в Европе, если бы уцелел в Холокосте и если бы… Многовато этих «если», но в каком-то альтернативном мире Рэнд мог бы стать польским плакатистом.

У него были все данные: ирония, чувство буквы, техника. Легко представить, как он проектирует авангардные обложки для издательства «Праса Войскова». Декор к Первому мая. Иллюстрации для «Нашей ксенгарни» (95), плакаты для WAG, «Орбиса» (96) и Главного управления кинопроката. И конечно же, ни на миг не прекращает соревноваться с Генрихом Томашевским.

* * *

В Америке он стал символом создания символов. Повелителем логотипов. Любимцем крупных корпораций – IBM, UPS, Westinghouse, ABC… Из его знаков, годовых отчетов и плакатов складывается история золотых лет корпоративной Америки. Та история, которую хочется помнить. Акции, растущие в цене. Белые домики среднего класса. Новые «форды» у крыльца. Кукурузные хлопья на столе.

Есть версия, что на параллельные полоски в логотипе IBM Рэнда вдохновил чек. А именно самая приятная его часть – поле, где пишут сумму.

Рэнд умел придать товарным знакам современный лоск в те времена, когда современность была еще новой, свежей, отличалась простотой выражения. Использовала Гельветику или Футуру. Базовые цвета. Простые линии.

И все же у самого знаменитого графическо-го дизайнера Америки было что-то централь-ноевропейское. Он умел протащить молекулу юмора и скептицизма. Конечно, в проектах для крупных концернов нет места скептицизму… Максимум, что там может быть, – еле заметный налет иронии. Ровно столько, чтобы сохранить здравомыслие и не впасть в гигантоманию. Посмотрите на посылку с бантиком в знаке UPS или на трех уточек в букве T у «Типтон Лейкс» (97).

Пол Рэнд любил простые формы. Детские рисунки. Аппликации. Он давал бизнесу фирменные знаки, но заботился о том, чтобы в корпоративной идентификации оставалось нечто человеческое. Заверял, что реальность можно понять.

И был при этом невероятно уверен в себе. Представляя проект, он вручал клиентам специальные брошюрки, описывающие ход творческого процесса. Никаких сомнений, альтернатив, версий. Никаких «концепций на выбор». На десятке страниц при помощи картинок и скупого текста он демонстрировал свой – великого Пола Рэнда – путь к цели.

* * *

С его смертью в 1996 году закончилась эпоха оптимизма. Вскоре все стало портиться. Один из последних знаков Рэнд спроектировал для корпорации Enron.

В 2001 году Enron обанкротилась. Выяснилось, что бухгалтерия и аудиторы скрывали гигантские растраты. Разразился скандал, по телевидению без конца показывали вход в разбойничий притон, офисное здание и скульптуру в виде логотипа компании – изящное рубленое Е, наклоненное под углом в сорок пять градусов.

Сом

Поскольку времени мало, а забавных котиков так много, поскольку мы получаем имейлы, слушаем радио, зависаем в фейсбуке, разговариваем по телефону, поскольку наш мозг еще не полностью перешел в режим многозадачности, постольку… – о чем это, собственно, я? Ах да, о проблемах с концентрацией. А также о том, что лучшая форма передачи мысли – список. Еще Моисей это понимал.

Мне всегда хотелось собрать умные и полезные замечания на тему дизайна, которые приходилось слышать в разных местах и при разных обстоятельствах.

Вот некоторые из них:

1

«Все сложно» – это девиз моей фирмы, известный также как «проклятие сантехника».

Есть такая городская легенда – если однажды сантехник посмотрит на смеситель и скажет: «Ерунда, сейчас починим!» – то вострубят архангелы на небесех и настанет неминуемый конец света.

К счастью, слова эти мы услышим нескоро. Сантехники и дизайнеры знают, что все не так просто. Даже дизайн визитки требует внимания и умственного напряжения. Если кто-то утверждает иначе, то он

• мастер дзен;

• не углубился в суть проблемы.

2

«Все не так просто» и «Все гораздо сложнее» – это также названия двух альбомов художника Жан-Жака Семпе (того, кто придумал «Малыша Николя»). Один из следующих томов назывался «Большая паника».

3

«Странная у нас профессия».

Так сказал начальник на моей первой работе. Мы делали проект для телекоммуникационной компании. После четырнадцати часов за компьютером и бог знает скольких поправок представители отдела маркетинга продолжали названивать и твердить, что солнышко недостаточно веселое, что у него ироническая ухмылка, что оно презрительно кривит губы и так далее. Четырнадцать часов мы исправляли улыбку солнышка. Странная профессия.

С тех пор я обогатился серьезным опытом. Я участвовал в дискуссиях на тему выражения морды носорога («он должен выглядеть как повелитель, но добрый и справедливый») и характера ящериц. Я разглаживал морщины. Стройнил фигуры. Убирал с фотографий расстрелянных членов политбюро… А, нет, это же не я. Зато не моргнув глазом я отвечал на письма такого содержания:

Ноутбук должен мило улыбаться. Сейчас его улыбка похожа на железнодорожную колею и вызывает у нас ассоциации с фильмами ужасов.

Я знаю одно: к этой профессии не стоит относиться слишком серьезно.

4

А кроме того, к дизайнерам можно отнести слова ветеринара Зигфрида Фарнона, героя цикла «О всех созданиях – больших и малых»:

У нас с вами, знаете ли, профессия очень своеобразная. И предлагает огромный выбор возможностей попасть в дурацкое положение. (…) Конечно, хорошему специалисту в этом отношении полегче, но даже заведомого гения все время подстерегают всякие нелепые и унизительные случайности (98).

Вот именно.

5

«Исписанные фломастеры нужно выбрасывать» – этой золотой мыслью я обязан одному типографу. Его ужасно бесило, что люди не выбрасывают исписанные ручки и фломастеры. Хранят на столах целые горы бесполезного хлама, а записать номер телефона им все равно нечем.

Исписался? Вон в мусорную корзину.

Я думаю, что этот принцип можно понимать метафорически.

6

[Е]сли вы используете молотый кофе в банке, советую покупать его в небольших количествах и часто менять сорта. Говорят, первая чашка нового сорта кофе – как для курильщика первая затяжка дымом свежераскуренной сигары.

Так писала Неля Рубинштейн (99) в своей поваренной книге. То же самое говорит мой компаньон. В дизайне необходимо менять. Инструменты, техники, стили.

7

«Даже в самом заезженном жанре можно сказать что-то новое», – говаривал мой приятель Анджей Й. И это правда. Ничто не заканчивается. Из самых что ни на есть заезженных, намозоливших глаза и банальных средств может получиться новый оригинальный проект.

8

Конечно, пункт 7 противоречит пункту 5 и 6. И в этом противоречии заключена важная мысль на тему дизайна.

9

По-хорошему, нужно учиться. Всегда и у всех. У тех, кто знает. У тех, кто не знает. У тех, кто понятия не имеет, но, как назло, прав.

Учиться у друзей и у врагов (пусть и от них будет какой-то толк). У молодых. У старых. У клиентов, коллег, случайных прохожих.

10

«Мы все учились понемногу / Чему-нибудь и как-нибудь…» Лучший урок дизайна я получил от одной графини.

Дело было так. Где-то в Польше, среди лугов и болот, неспешно несла свои воды ленивая река. Было тихо, чисто, редкие виды птиц бродили в траве. Тогда местные самоуправленцы решили сделать ставку на туризм и заказали логотип.

Так я оказался на самой необычной презентации в жизни. Зал заполняла толпа войтов (100). На столах лежали продукты региональной кухни.

Проекты мы отправляли заранее, по почте, а теперь демонстрировали собравшимся. Я толкнул речь. Воцарилась тишина. Войты переглядывались, пихали друг друга локтями, перешептывались.

– Может, пани графиня? – предложил кто-то.

– Именно, – подхватили другие. – Пани графиня, просим, скажите нам что-нибудь.

Графиня подняла глаза. Это была пожилая дама с суровым выражением лица. Позже я узнал, что бо́льшую часть жизни она провела в эмиграции, но после падения коммунизма приехала на родину и вернула семейное имущество.

– Пани графиня, что вы об этом думаете?

– Тсс, пани графиня сейчас нам скажет.

– Ничего я не скажу, – отрезала она. – Я не разбираюсь, я не интересуюсь. Но я это показала мой муш. Мой муш, он есть англичанин. И мой муш, англичанин, посмотрел и сказал: «Это есть фиш. Риба. Риба – это есть море. Тут нет море. Нет море, нет риба, нет смысл!»

– Пани графиня, но это же сом, то есть такая наша местная рыба.

– Нет местная риба! Риба живет в вотер.

– В смысле пресноводная.

– Речная рыба, пани графиня… У нас тут такие водятся. Самые крупные были сразу после войны, на трупах отъелись… Дед рассказывал, что ловили…

– И что? – возразил кто-то. – Будешь рассказывать туристам, что сомы разожрались на трупах?

– Но рыбакам?

– Дед раз поймал такого сома, что…

– Господа, прошу вас, без дискуссий, – прервала графиня. – Сом есть фиш, риба. Риба – это есть море. Тут нет море. Нет море, нет риба, нет смысл.

– А тот второй проект, пани графиня? Тот, с подсолнухом?

– Я не разбираюсь, я не есть дизайнер, – изрекла графиня. – Но я это показала мой муш. Мой муш, он есть англичанин. И мой муш, англичанин, посмотрел и сказал: «Сонце – то есть сан. Сонце – то есть пляш. Пляш – это море. Тут нет море. Нет море, нет сонце, нет смысл!»

– А как насчет воздушного змея?

– Да что вам от меня нужно? Я не разбираюсь, я не интересуюсь. Повторяю, я не есть дизайнер… Но я это показала мой муш. Мой муш, англичанин, посмотрел и сказал: «Воздушный змей есть пляш. Пляш есть море. Тут нет море. Нет море, нет сонце, нет смысл».

– А мяч? Мне вот даже нравится, такой яркий… – прощупывал почву кто-то из войтов.

– Мой муш, англичанин, сказал: «Мяч есть пляш. Пляш есть море. Тут нет море. Нет море, нет сонце, нет смысл».

– А вот этот с медведем?

– Мой муш, англичанин, посмотрел и сказал: «Тут нет Раша».

* * *

Я часто повторяю эти слова:

Нет море.

Нет риба.

Нет смысл.

Девять штук флагов

– Сколько лет вы работаете в этой школе?

– Двадцать два года.

– Чем отличается сегодняшнее здание школы от того, в котором вы начинали работать?

– Оно не было таким ярким, как теперь, нам приходилось делать много разноцветных украшений.

Интервью с заместительницей директора.

Школьная газета «Циприанек» (2014. № 1)

Вопрос цвета – глубоко политический. Бурый цвет ПНР и Коммунистическая Серость – постоянно повторяющееся точное определение минувшей эпохи. Когда-то в этой роли выступало словосочетание «кошмарные времена санации (101)».

Недавно я нашел образец цветов «Сухие краски» 1958 года. На титульном листе колышется целая лестница учреждений:

Издатель: Министерство химической промышленности.

Центральное управление сбытом.

Отдел сбыта лакокрасочных изделий.

Представляю себе совещание в ЦК, во время которого товарищ Гомулка, прихлебывая кофе из стакана, тычет пожелтевшим от сигарет ногтем в соответствующий оттенок… Что бы такого выбрать?

• Утро серое S/18

• Умбра сырая, желтая F/13

• Охра светлая, масляная F/5 (для внутренних работ, для известковых растворов, для изготовления искусственных материалов и изделий из цемента), светостойкая и устойчивая к атмосферным явлениям.

Ноготь пыряет образец. И вот от моря до Татр соответствующие службы перекрашивают стены, крыши, грузовики «стар» и остовы кораблей на стапелях.

* * *

Серость была разной интенсивности. У нее были свои круги. Об одном из последних рассказал Арсений Рогинский, российский историк, руководитель «Мемориала», диссидент. Рассказывая о лагерях (он сидел в семидесятых и восьмидесятых), он вспоминал:

Лагерь – это кошмар, все там – цвета твоего бушлата. Серое. С каким упоением я вырезал из «Огонька» отвратительного качества, зато цветные иллюстрации! Я умолял, чтобы с воли мне присылали цветные открытки. (…) Приходили зэки – дикие, суровые люди – и с тоской смотрели на эти картинки (102).

* * *

Первый класс, плакатные краски «Астра». «Смешайте желтую и синюю, – говорила учительница. – Смешайте желтую и красную. Красную и синюю. Смотрите, что произойдет». И действительно, на наших глазах грязно-желтый превращался в грязно-зеленый.

Воодушевленные успехом, мы пытались добиться чего-то более эффектного. Если рассуждать логически, большее количество красок должно принести лучший результат, и мы добавляли все, что было под рукой. Увы. Независимо от последовательности смешивания и количества компонентов, в итоге мы каждый раз получали темную массу, и вскоре класс стал утопать в серой грязи. Ее потоки стекали с парт на пол. Размякшие листы бумаги скручивались в рулоны.

А потом раздавался звонок на перемену.

– На следующей неделе принесите мелки, – вздыхала учительница.

Отсюда вытекала цветовая мораль: серость – это сумма всех принятых решений. На палитре красок она занимает место, называемое «та же фигня» («те же яйца, только в профиль»).

Серость безнадежна и безопасна. Она гарантирует, что мы ни на что не можем повлиять.

Краски таят в себе риск, в их мире мы словно заключенные, отсидевшие долгий срок, – свободные и неприспособленные.

* * *

Всем известно, что реальность обрела краски сразу после экспозе премьера Мазовецкого (103)… Как в фильме со спецэффектами: премьер говорил, а серые улицы озарялись радугой (еще не ассоциировавшейся с гендером).

Поэтому сегодня журналист, вынужденный писать статью к годовщине, строчит текст о том, как улицы запестрели красками. Заодно подчеркивает предприимчивость поляков, которые привозили эти красивые цвета из Берлина, закладывая основы свободного рынка и нового среднего класса.

У меня иные воспоминания. Первый этап капитализма – раскладушки, на которых продавали мясо без карточек. Летом 1989 года центр Варшавы походил на огромный лазарет. Над окровавленной говядиной склонялись милосердные продавцы, отгоняя стаи мух с помощью зеленых прутиков, срезанных в парках и скверах.

Нашествие красок произошло позже, когда были удовлетворены элементарные потребности. Оно началось с фасада отеля «Собеский». И рекламы, в которой использовали старый хит «Раскрась мой мир» (104).

* * *

Несколько лет назад у меня произошла незабываемая встреча. Мы с коллегой пошли послушать бриф («Зачем столько писать, лучше один раз встретиться» – один из любимых лозунгов клиентов).

– Концепция проекта? – начал директор чего-то там государственного. – Господа, это вы – художники, меня не спрашивайте. Должно быть красиво.

Мы спросили о деталях. Он вздохнул и покачал головой. Мол, приходится людям растолковывать простейшие вещи.

– Ну, раз вы просите, могу вам набросать в общих чертах. Во-первых, красиво не то, что красиво, а кому что нравится. Мне лично нравится живопись маслом, особенно лошадь в галопе… Другие вещи тоже, но лучше, когда художник рисует лошадь в галопе. На день рождения жена подарила мне такую лошадь.

– С днем рождения.

– Зато, если говорить о цвете, то не знаю, как вы, но настоящий мужчина различает только три цвета. Я лично знаю основные: красный, зеленый и – более-менее – синий.

Мнение, что мужчины не разбираются в цветах, я слышал еще не один раз.

* * *

В 1958 году Ольгерд Будревич (105) процитировал рассказ Генриха Томашевского:

[До] войны один из производителей зубной пасты заказал мне проект рекламы его продукции. Я сделал и отнес на Жабью улицу. Охранник открыл, директор подал руку – и смотрит. В его глазах читается абсолютное отсутствие интереса. Он показывает секретарше, которая печатает на машинке, и спрашивает, что она думает. Панна Зося морщится и заявляет, что замысел художника кажется ей неубедительным. Я спрашиваю, не может ли она объяснить почему. «А потому, что я не люблю зеленый цвет…» Ну я тогда взял эскизы, извинился за то, что отнял драгоценное время, заявил, что они могут меня поцеловать в известное место, и ушел.

Похожий анекдот, почти слово в слово, рассказал один из героев «Ванны с колоннадой» Филипа Спрингера (106). Секретарша, шеф, дизайнер. За восемьдесят лет мало что изменилось, вот только дверью больше никто не хлопает.

Председатель жилищного кооператива говорит Спрингеру:

– В районном совете у нас есть несколько человек, которые чувствуют цвет. В основном это женщины. Мы им доверяем и вполне довольны.

Очевидно, выбор цветов – одно из тех дел, которые патриархат всегда охотно доверяет женщинам.

* * *

Художник-график, который вступает в дискуссию на тему цветов, находится в заведомо проигрышной позиции. Двадцать лет моих разговоров с клиентами всех полов можно кратко изложить следующим образом:

• Зеленый – мы не экологи.

• Желтый – ничего не видно.

• Розовый – хи-хи.

• Красный – долой коммунизм.

• Фиолетовый – а это не темно-розовый?

• Бежевый – грязный.

• Серый – серый.

• Коричневый – говно.

• Черный – мрачный. Хотя, нужно сказать, он выглядит элегантно. Особенно в сочетании с золотым. Но все же немного печально. Может, лучше взять темно-зеленый?

Еще есть сочетания, которые вызывают немедленный протест:

• Желто-красный – скидки в супермаркете.

• Черно-красный – наступление украинских националистов.

• Желто-зеленый – яичница с зеленым луком!

• Все разом? – радуга? Чур меня!

Издательница учебников на полном серьезе утверждала, что черные буквы действуют на детей угнетающе. Она требовала, чтобы в ее книгах маму и ее раму описывали зеленым шрифтом (нестандартное решение, которое, как предполагалось, станет колоссальным преимуществом на рынке).

В конечном счете спастись удается только оранжевому (потому что он такой современный и энергетический), бургундскому и пастельным тонам. Поэтому при разработке дизайна ключевой момент – дать хитроумные названия цветам. Маленькая подсказка – если вы хотите, чтобы клиент согласился на что-то красное, всегда говорите: «Бургундский».

Вот почему на производителей красок работают лучшие поэты. Краткая подборка, иллюстрирующая полет мысли, из каталога компании «Дулюкс»:

• Шелест трав.

• Тайна гейши.

• Атлантическое приключение (кажется, тут есть некая связь с нашей зарубежной политикой?).

• Свита фараона (свита в жилетах дорожных работников).

• Невинная роза.

• Розовая безмятежность (безмятежность как будто слегка замутнена).

• Кофе с другом (очевидно, цвет кофе без друга существенно отличается. Не говоря уже о кофе с врагом).

* * *

Суть пастелёза (107) – описанного Филипом Спрингером кошмара польских городов – не сделанный выбор, а страх перед необходимостью сделать выбор. Администрация района Тридцатилетия понтификата не может решиться на один вид штукатурки. Риск слишком велик. Безопаснее нарисовать полоски, треугольники и ромбы пастельных тонов, которые будут настолько бледными, что никто не придерется.

Поэтому стенания эстетов, нотации, жалобы дают результат, противоположный желаемому. Усиливают страх общества и вызывают защитную реакцию инвесторов. Больше оттенков. Больше полосок. Больше пастельных тонов. Я бы назвал это порочным цветовым кругом.

* * *

Друг-художник живет в доме старой постройки в районе Воля. Некоторое время назад жильцы решили отремонтировать лестничную клетку. Пожилых и несовершеннолетних освободили от участия. Остальные разделили между собой задачи. Чистили, драили, сдирали старую краску. Долго скребли. Соскоблили ПНР и военную гарь и наконец дошли до слоев времен промышленной революции. Потом, при слабом свете лампочки, балансируя на коротконогих стремянках, клали новый грунт. Работали плечом к плечу. Никто не смотрел на часы. Не требовал вознаграждения.

И вот пришло время выбрать новый цвет. Впрочем, выбор был довольно ограниченный, поскольку специалист из департамента культурного наследия рекомендовал что-то между бежевым и сарептской горчицей. Поэтому рассматривался оттенок, который производитель назвал «Фокстротом в лунном свете», или «Карамельным свингом». И, похоже, карамельный свинг задел за живое соседку со второго этажа.

– На дерьмо похоже, – объявила она.

– Постойте, – ответил мой друг-художник. – Напомню, что мы выбираем краску, которая подходила бы к кафелю. Это охра.

– Ничего подобного! – стояла на своем пани со второго этажа.

– А вы Рембрандта когда-нибудь видели? – вскричал друг-художник.

– А вы говно видели?

– Тогда, может, «Щепотку корицы»? – кто-то примирительно помахал палитрой.

– Я не позволю оскорблять Рембрандта!

В этот момент сосед с четвертого этажа совершил камингаут.

– Я – дальтоник, – заявил он, – и считаю, что тут нужен зеленый или вишневый.

– Но цвет должен подходить к кафелю, – напомнил охранник с третьего этажа.

– Вот именно! – обрадовался дальтоник.

Люди, которые только что дружно работали вместе, превратились в злейших врагов. Разгорелся ожесточенный спор, без шансов на компромисс или взаимопонимание. Так всегда бывает, когда речь заходит о цветах.

* * *

Много раз я пытался проверить, какие официальные цвета у польского флага. В отчете Верховной контрольной палаты цитируется соответствующий закон:

Оттенок белого и красного цвета определен законом при помощи современных трихроматических координат, а также допустимой разницы белого и красного цветов. Оценка соответствия этому требованию возможна исключительно в лабораторных условиях.

В том же документе Верховной контрольной палаты читаем:

Экспертизе подвергнуты также приобретенные с данной целью в разных пунктах продажи (…) девять штук флагов. Ни один из них не соответствовал требованиям закона относительно пропорций и оттенков цветов (трихроматических координат), описанных в законе о государственных знаках.

В Википедии сказано – здесь я ей как-то верю, – что не удалось также установить, какое значение CMYK необходимо при красно-белой печати (жаль, потому что это легче, чем сравнивать с образцом в лабораторных условиях). Похоже, комиссия, которая должна была определить составные значения CMYK, начала работу, но так и не пришла к заключению.

Можно считать это доказательством несостоятельности или равнодушия государства. С другой стороны, история лестничной клетки – это предостережение. Так называемая Серьезная и Углубленная Дискуссия о национальных цветах положила бы конец нашей государственности.

Ну если только мы не вдарим по пастели.

Раскрашенные

Еще недавно говорили «цветная пресса», чтобы отличать иллюстрированные журналы от серьезных газет. Это разделение больше неактуально. Вся пресса стала цветной, иллюстрированной и несерьезной.

В эпоху черно-белой печати, когда кто-то умирал, публиковали размытую фотографию в черной рамке. До сих пор наши клиенты, увидев в макете рамку толще волоска, жалуются, что «как-то траурно это выглядит».

Цвет появлялся постепенно. Сперва в приложениях. Потом на некоторых страницах, печатавшихся на бумаге повыше качеством и щедро усыпанных рекламой. И лишь со временем эта роскошь распространилась на всю газету. Тем самым траурные рамки потеряли смысл.

Сегодня черно-белый портрет сообщает о смерти. Объявляет, что кто-то ушел в Серую Страну Умерших Заслуживающих Уважения. Покойник, его не заслуживающий – вроде Каддафи или аль-Асада, – не может на это рассчитывать. Он навсегда останется с цветом, приклеенным к лицу и мундиру.

В случае достойных людей цвета испаряются вместе с жизнью. Достаточно одного черно-белого снимка, чтобы тот, кто еще вчера ходил среди нас, отступил в прошлое. Покрылся благородной патиной. По телевизору это подчеркивают соответствующей музычкой и замедленным движением. Таким образом определение «сбросить темп» стало удобным эвфемизмом:

– У него случился второй инфаркт, и он сбросил темп.

– Пусть земля ему будет пухом.

Или:

– Слышала, наш директор на прошлой неделе потерял цвет?

В случае более масштабного траура серость охватывает всю газету или сайт. Появляется черный заголовок, логотип с траурной ленточкой, даже карта погоды погружается в ахроматическую скорбь. В знак того, что области пониженного и повышенного давления, кроссворд и раздел спорта тоже немного умерли: «Everytime we say goodbye, I die a little»[13] (108).

* * *

Одновременно продолжается восхищение ранними примерами цветной фотографии. Интернет кишит заголовками:

Руины Варшавы в цвете. Посмотри фото разрушенной столицы!

Невероятные цветные фотографии сороковых годов. Жми сюда.

Красивые и душераздирающие цветные фотографии, сделанные в Кутненском гетто в 1939 году.

Почему цветные фотографии сороковых годов кажутся интереснее черно-белых? О чем нам говорит поблекший зеленый цвет мундиров? Телесный оттенок щек? Желтый цвет заплаты и чуть голубоватое небо?

Когда польские продюсеры подкрасили хроники Варшавского восстания, кинокритик написал, что благодаря цвету

мы увидели молодых героев как живых, в том числе прекрасных девушек в цветастых блузках. Они шли умирать с улыбкой на устах.

Узор на блузках и возраст героев можно разглядеть и на черно-белом снимке.

Но черно-белый – все равно что мертвый. Поэтому интернет верит (хотя это не вполне согласуется с логикой), что цветные фотографии оживляют своих героев. Сайт одного из мастеров фотошопа так и называется: «Coloured back to life»[14].

При этом цветные портреты варшавских повстанцев и солдат, участвовавших в битве при Вердене, вовсе не выглядят современными. Они не похожи на кадры «Рейтер» или «Ассошиэйтед пресс». Они не похожи даже на фотки, которые мы снимаем на телефон. Они бледные, посеревшие, тусклые. Продюсеры фильма «Варшавское восстание» (109) уверяют, что это не стилизация. Мир так выглядел. Ведь:

[они] отсмотрели кадр за кадром шесть часов хроник восстания. С использованием новейших технологий раскрасили кадры. Проверили, какие использовались красители для тканей и какие использовались продукты на кухне, чтобы даже цвет супа был аутентичным. (…)

– В фильме есть сцена, в которой женщина на кухне наливает суп из большого котла. Возникает вопрос, что это за суп. Если томатный, он должен быть красным. Внимание уделялось каждой детали.

Действительно ли мир был других цветов, или это мы хотим его видеть в гамме фотопленки AGFA? Одной рукой мы осовремениваем фотографию, другой – патинируем ее. Таким образом умершие возвращаются, но сохраняют дистанцию. В конце концов, они лучше нас, правда?

* * *

У желания раскрашивать фотографии есть аналог – потребность состаривать новые снимки.

В телефонах, компьютерах и фотоаппаратах куча фильтров, позволяющих добиться этого эффекта. В приложении Hipstamatic можно сымитировать несовершенство старых фотопленок. В других программах достаточно выбрать опцию «good old day», «old photo»[15] чтобы испортить нашу фотку, поцарапать эмульсию, обесцветить и убрать резкость.

Это ностальгия? Возвращение к выцветшим альбомам детства? Или попытка выделиться: я был цветным, когда это еще что-то значило.

Черная спираль

Не то. Опять не получилось. Может, в другой раз. Дизайну сопутствует надежда. Воплощение приносит разочарование. Иногда разочарование может быть больше, иногда меньше. Иногда оно – лишь тень, ложка дегтя, побуждение к следующей работе.

В сытые годы мы печатали много работ, пользуясь помощью пана Мирослава. Технолога печати. Посредника. Эксперта и большого оригинала. В хорошие времена мы вели долгие беседы, стоившие каждого злотого его маржи.

– Пан Мирослав, где календари?

– Плакаты готовы, сложены, доставлены клиенту…

– Я спрашивал о календарях.

– Вкладки для Тшебятува (110) в Пиле (111)…

– Знаю. Что с календарем?

– Пан Марцин, правду говоря, календарь тоже уже как бы вроде и готов. Мелованный глянец, матовая пленка, все собрано.

– И?

– Только, правду говоря, есть проблема под названием «человек с черной спиралькой».

– Пан Мирослав, у вас еще нет календарей?

– Пан Марцин, я не могу их переплести, потому что у меня нет черной спиральки, а в это время года человек с черной спиралькой – все равно что бог. Я ему ничего не могу… Вы ему ничего не можете… Даже президент ему ничего не может… Скажите спасибо, что он вообще согласился нам эти спиральки, так сказать, устроить.

– Но, пан Мирослав, все должно было быть готово в сентябре. Это же школьный календарь, боже мой!

– Пан Марцин, все месяцы уже отпечатаны. Все семь.

– А конверты?

– С конвертами все в порядке. Штанцовка – загляденье. Как раз сейчас штанцуются. Завтра их еще штанцуют, а послезавтра я заберу их с клеильного станка. Или в четверг.

– Господи!

– Радуйтесь, вполне возможно, кто знает, может, в конце концов конверты все-таки будут. Знаете, какая ситуация в стране? Меня тут как раз другой клиент по телефону умоляет, чтобы я отпечатал ему картонные папки… А я не могу, потому что во всей стране нет картона с белой оборотной стороной. Пан Марцин, в нашей любимой Республике Польше не осталось картона с белой оборотной стороной! И его не будет до декабря. Человек с белым картоном – еще больший бог, чем человек с черной спиралькой.

– Ладно, когда конверты наконец будут, и календари, и черная спираль, вложите календари в конверты…

– Ну…

– Что значит «ну»? – спрашиваю с подозрением.

– Вложить, извиняюсь, не так просто.

– Они не подходят?!

– Раз уж вы спрашиваете, то я отвечу: один параметр нам чуть-чуть не удался. Зато другой – идеальный.

– (мой стон).

– Пан Марцин, не волнуйтесь. По длине календарь входит идеально. А вот по ширине он уже так идеально не входит. Но мы все сделаем, лишь бы только человек с черными спиральками не подвел.

«Я уже видел такие фильмы»

Над нашими усилиями несется скучающий голос режиссера Бурского.

Это моя любимая сцена из «Человека из мрамора» (112). Режиссер Бурский только что прилетел с какого-то фестиваля (аэропорт, красный БМВ, Лазенковская трасса). Вскоре он едет в Прагу. В жолибожской вилле Агнешка рассказывает ему о своем фильме. Бурский не в восторге:

– Такие разговоры перед камерами… Такое cinéma verité[16]… Но это уже было…

Потом добавляет:

– Ну, любопытно; но я уже видел такие фильмы.

На первый взгляд, он дважды повторяет одно и то же. Но между «уже было» и «я уже видел» – огромная разница.

Проблема не в том, что все уже было. Это ведь очевидно. Хуже, что мы это всё видели. А если нет, то скоро увидим.

В двадцать первом веке все происходит одновременно. Перестали работать правила перспективы. Ни время, ни расстояние не стирают воспоминания. Мы похожи на измученных мнемоников. Нас тяготит слишком большое знание, оно парализует все, что мы не можем забыть или проглядеть.

Интернет приносит плакаты из Ганы. Коллажи российских конструктивистов. Болгарские почтовые марки. Швейцарскую типографику. Польские плакаты. Новые шрифты. Старые литеры.

Каждый стиль уже использован, каждая манера – выжата до последней капли.

В каждой специальности, в каждой нише есть те, кто лучше нас.

Это немного угнетает.

* * *

Как-то я слушал ужасного типа, заграничного эксперта и консультанта. Он заявлял, что больше всего кайфует от разработки дизайна газет на языках, которые не понимает. А один польский арт-директор говаривал: «Журналисты влезают в наши картинки – мы будем влезать в их тексты».

Думаю, второй был прав. Нужно влезать. Дизайн – это слова. Связь слов с изображением. Если можно их разделить, то графический дизайн немногого стоил.

В Академии изящных искусств об этом не рассказывают, но художники-графики работают с языком.

Поэтому мы вовсе не беспомощны. Ибо мы здесь. Именно в этом месте. В этом времени и с этими людьми. Пока нам есть что сказать о вопросах, которые нас интересуют, мы – самобытны.

И мы – нужны.

Конфетти

Несколько лет назад я побывал в современной типографии.

– Мы заказали исследования, – сказала директриса, – из которых следует, что книги читают только девочки в возрасте от девяти до тринадцати лет.

– И что вы будете делать? – поинтересовался я.

– Мы покупаем конфетти-машину.

Швейцарский сыр

Нужно взять глыбу мрамора и отсечь все лишнее. В известном изречении примерно столько же смысла, что и в загадке времен моего детства: «Как засунуть слона в холодильник?» Ответ, если кто не помнит, звучал так: «Открыть холодильник, положить слона, закрыть холодильник».

Нетрудно представить, какое выражение лица было у Микеланджело, когда он объяснял зануде: «Ведь это так просто, мой дорогой, нужно только…»

С тех пор как я прочитал эту цитату в какой-то книге по искусству для юношества, я начал представлять себе рисунки, запертые в белых листах. Картины в негрунтованном холсте. Статуи святых в стволе грушевого дерева. Котлеты в поросенке.

Как у Галчинского:

А как ночь бледнела над лесом,

в ту надбрежную мастерскую

снова мастер входил и резал

руки, души, и плоть людскую… (113)

* * *

Мы стучим по клавиатуре. Вбиваем буквы и смотрим, как на экране появляется призрачный Таймс Нью Роман. Когда пишешь таким способом, несложно забыть, как тесно были когда-то связаны типографика и скульптура.

А ведь на протяжении столетий буквы высекали в камне. Отливали в металле. Вырезали из дерева. Потом делали оттиски, вальцевали, закладывали под пресс. Печатали. Прибивали. В слове «печать» и сейчас слышится эта тяжесть.

Современный офсет приучил нас к страницам, гладким, как стекло. Но достаточно взять с полки книгу старше сорока лет и провести пальцем по строчкам. Мы почувствуем, что знаки – объемные, углубленные, втиснутые в бумагу, наполненные жирной краской. Материальные.

Сегодня это уже только воспоминание. Но если внимательно присмотреться, даже в засечках Таймс Нью Роман можно различить следы римского резца.

* * *

Связь зодчества и буквы показал Генрих Томашевский на плакате к выставке Генри Мура (1959 год).

Надпись «Moore» состоит из белых букв на темно-синем фоне. Из-за неправильной формы кажется, что они впопыхах вырезаны из бумаги. Второе «о» больше остальных знаков, у него форма прямоугольника с овальной дыркой посередине. На нем, как на постаменте, стоит полуабстрактная скульптура. Это «Мать и дитя», один из ранних вариантов темы, к которой английский скульптор возвращался всю жизнь. Овал напоминает кулак. Скульптура выглядит так, будто только что покинула сердцевину буквы. Выскочила оттуда, рожденная белым прямоугольником.

Плакат Томашевского – пример гениального использования негативного пространства. Мы не знаем, что здесь объект, а что – фон. Что произведение искусства, а что – мусор, стружка, отход. Все кажется нужным.

* * *

Швейцарский художник-шрифтовик Адриан Фрутигер писал:

Проблема пространства внутри знака – один из важнейших факторов, квалифицирующих шрифт. Объективный читатель не замечает, какой тонкости требует от наборщика и типографа определение внутрибуквенного и межбуквенного просветов, чтобы образ печатного слова или предложения не мешал чтению.

Межбуквенные просветы Фрутигер сравнивал со скульптурой. Называл их фигурами, определяющими «сущность ритма и стиля шрифта».

Графическое оформление книги – это искусство построения негативного пространства, полей, межстрочных интервалов, пробелов между словами и просветов между буквами. Хорошо скомпонованная надпись – это гармонично соединенные пространства, а не буквы. Озера, заливы и ручьи, соединенные в одну акваторию. Возможно, в этом и состоит дизайнерское искусство – в управлении пустотой.

Что как-то объясняет успехи гельветов. На родине дырявого сыра некоторые вещи должны быть очевидными.

* * *

Петер Цумтор, архитектор из Базеля, описывает свои ощущения:

Существует магия живописи и стихотворения, слов и образов (…). Существует также магия того, что реально, материально, телесно, магия вещей, которые меня окружают, которые я вижу и нюхаю, до которых дотрагиваюсь и которые слушаю. Бывают минуты, когда это волшебство (…) подобно постепенному взрослению души: поначалу его просто не замечаешь.

Великий четверг. Я сижу в длинной галерее суконных рядов. (…) За спиной у меня стена кафе. Людей – ровно столько, сколько должно быть. Цветочный рынок, залитый солнцем. Одиннадцать утра. Фасады на противоположной стороне площади в тени, кажется, будто они выкрашены в приятный голубоватый оттенок. Чудесные звуки…

И так далее, он перечисляет все по очереди, включая «софу с бархатной спинкой бледно-зеленого цвета». Я задумываюсь, что меня так раздражает в этом фрагменте. Помимо слова «магия» (вне контекста «Гарри Поттера»).

* * *

Хороший дизайн вызывает реакцию: «Вот оно как!»

Дизайн – это решение головоломки. Момент, когда гроссмейстер объявляет мат, Микеланджело извлекает скульптуру из мрамора, а Шелдон Купер (114) ставит знак равенства в последнем уравнении (БУМ!).

Контакт с хорошо спроектированным предметом, зданием или текстом дает ощущение гармонии. Как у Цумтора: наше негативное пространство чудесно сочетается с негативным пространством стола, кресла, площади. Последняя деталь пазла встала на место.

Архитектура дает ощущение, что мы находимся на своем месте. А раз так, то мир хорошо организован. Во всех смыслах этого слова.

Что, разумеется, неправда. Мир организован довольно паршиво. Кто-то торопился. Небрежно извлекал вещи из их глыб. Раз за разом вылезал за контуры. Неточно подбирал цвета, как уставший дошкольник, которого пытаются занять раскраской из интернета.

* * *

Вторник неизвестно какой по счету обычной недели. Ни малейшего шанса на солнце в ближайшие полгода. Никаких видов на Швейцарию, галереи, суконные ряды, мраморные столешницы, брусчатку под ногами и «панораму рыночной площади с рядом домов, церковью и памятниками».

Мороз. Кособокий тротуар подставляет ножку. Билетный автомат сжирает десятизлотовую купюру, со скрежетом выдавливает из себя билет, вынуждая покупателя наклониться и с трудом выковыривать сдачу.

Не может быть, чтобы кто-то соорудил такое непреднамеренно. Если только представитель чужой цивилизации – инопланетянин, которого наняли в проектное бюро городского транспорта. Я пытаюсь его вообразить. Судя по расположению экрана, его рост – не больше метра сорока сантиметров, у него очень длинные руки с кривыми когтями, приспособленными для того, чтобы вылущивать мелочь. Судя по всему, он состоит в родстве с инопланетянином, ведающим билетами для оплаты парковки.

Мы не вписываемся в это пространство.

Мы еще живы.

III. Магазин с дизайном

Выставка

Выставка Тересы Жарновер (115) оказалась безбрежной печалью. Из музейного окна открывался вид на пустой дом напротив. Пустую улицу. Может, все это из-за погоды и тумана, но в опускающихся сумерках Лодзь походила на декорации к «Кабинету доктора Калигари».

Это была выставка печального авангарда. Плохих времен. Неприятных мест.

Почти все в залах Музея искусства было неприятным.

Неприятные заголовки коммунистических газет. Горилла, пожирающая Европу на обложке поэмы Анатоля Стерна (116). Молодой Сталин, растущий из толпы на обложке журнала «Червоны штандар» (117). И тюрьмы эпохи санации. И плакат «Мы требуем амнистии». Корявые буквы «За единство рабочих и крестьян! Список 13».

Война. Кадры бомбардировки Варшавы. Фотографии вспоротых домов. Перины. Кирпичи. Мебель. Коллаж авторства люфтваффе.

Затем ночь в Лиссабоне. Ожидание визы. И целая стена, оклеенная корреспонденцией. Приписки «SOS, SOS, SOS» на ее письмах. «УМОЛЯЮ», написанное печатными буквами. И ответы на элегантных фирменных бланках с названиями американских галерей в шапке. Нет, она мне неизвестна. Я никогда о такой не слышал. Не видел никаких работ. По большому счету, я полагаю, мы должны помогать даже тем, с кем незнакомы, но на данный момент у меня слишком много обязательств.

(«Найдите ее, черт бы вас побрал, в гугле, – думаем мы, рассматривая эти письма. – А ты отправь же им наконец этот имейл с фотографиями».)

Очередные снимки. Мрачный дом в Лиссабоне. Лайнер, который перевез ее через Атлантический океан. Список лиц, допрошенных иммиграционными службами. Приписка «Polish Hebrew» рядом с фамилией (не впустили).

Очередной дом, на сей раз – в Канаде.

И все-таки Америка. Одна-единственная выставка. Чиновник благотворительной организации отчитывается: художница просила какую-нибудь одежду.

Гуаши. Фото скульптур. Случайные заработки. И еще вот что: после самоубийства в ее мастерской обнаружили одиннадцать изображений Богоматери. Она пыталась продавать их в окрестных костелах («Довольно удручающе, что именно таким образом ей приходилось зарабатывать на жизнь», – читаем в каталоге).

* * *

Работы Жарновер лишены обаяния. Это самое большое достоинство выставки: она напоминает о мучительном, уродливом и неприятном авангарде.

Ну потому что вообще-то авангард прикольный. Приятный. Элегантный. Эстетичный, как надпись шрифтом Футура. Чистый, как швейцарская типография. Как белый фарфор в любимом кафе.

Как виллы в районе Саска Кемпа в Варшаве и роскошные каменные дома в центре. Авангард стал основой мещанского хорошего вкуса.

Влюбитесь в дизайн

Однажды утром я прочитал в трамвае: «Влюбитесь в дизайн».

С тех пор как установили мониторы, я не могу оторвать глаз от спешно наштампованных реклам, объявлений и новостей со всего мира.

«Следующая остановка: Гроховская площадь. Новость дня. Актриса во второй раз станет мамой…» Рядом кто-то кричит: «Биржа труда – бандиты!» Бомж заснул и вряд ли проснется до конечной. Бегущая строка на экране информирует: «Животик звезды заметно округлился». Дальше что-то о рассеянном склерозе. Афиша комедии «Шпанская мушка» и рубрика «Этот день в истории» – «…семьдесят лет назад погиб от ран». Размытое фото. Логотип Института национальной памяти.

И вдруг: «Влюбитесь в дизайн». Уже в ближайшие выходные, с 10:00 до 16:00.

Любопытно. Нас постоянно призывают во что-то влюбиться. Мэрия предлагает влюбиться в Варшаву. Харцеры (118) – влюбиться в харцерство. Импортеры алкоголя – в текилу. Даже на брошюре о раздельном сборе мусора напечатали логотип «Влюбись в зеленую Варшаву». Нельзя сортировать мусор на «мокрый», «сухой» и «стекло», если нас не переполняют чувства.

Мы любим Польшу. Любим выпечку. Любим обувь. Идет процесс любовного маркетинга, бесконечная романтическая комедия.

Но влюбиться в дизайн?

* * *

Festиваль (разумеется, полслова по-английски) проходит на территории бывшей фабрики.

За столетие производство менялось несколько раз. Сначала текстиль. Потом моторы, станки, арматура. После войны – легендарные скутеры «оса». Потом уже ничего. Остались только кирпичные цеха, разбросанные по огромному пространству, рельсы узкоколейки и лакомый участок для застройщика.

Новые апартаменты рекламирует слоган: «Авангардная площадка для культуры и бизнеса». А также: «Креативный квартал ждет вас». Чтобы название соответствовало действительности, бывшие цеха превратили в редакции модных журналов, киностудии, архитектурные бюро и рестораны.

* * *

Мы пошли в субботний вечер.

Между зданиями – на время праздника – припарковали фургончики с гамбургерами и рикши, с которых торговали мороженым со вкусом манго и лимонадом из Берлина. Хипстерский аналог сахарной ваты и леденцов на палочке.

Мне нравился вид пустынных офисов. Я с завистью заглядывал в фабричные окна.

В двадцать первом веке мы достигли прогресса – почти у всех нас сидячая работа. Социальные различия проявляются в том, насколько удобно мы сидим.

У представителей креативного класса были навороченные кресла. Они выглядели как трон Дарта Вейдера. С металлическим каркасом, множеством элементов из нержавеющей стали и сиденьем, обтянутым футуристическими тканями. Их владелец никогда не узнает, что такое боль в позвоночнике.

Только у прекариата ломит поясницу.

* * *

А выставка?

Был студенческий проект будки. На сопроводительной фотографии улыбалась собака-жилец. Вместо ошейника на ней красовалась бандана с надписью «Я из приюта».

Рядом – инновационный проект будки для детей. Двухэтажный домик из фанеры, с лежачим местом наверху и рабочим внизу. Автор этой концепции, судя по всему, в жизни не видел ребенка, поэтому поверил, что активность шестилетнего сорванца можно ограничить тремя квадратными метрами, а вокруг будет царить первозданный покой. У этого экспоната мы с женой задержались подольше, мечтательно любуясь.

Прототип стола – отполированный взглядами бдительных ассистентов из Академии. Вымученный результат целого семестра исправлений.

Жалкие гаджеты, рекламирующие город (плод какого-то конкурса).

И еще куча других вещей.

Все эти идеи – одни лучше, другие хуже – не имели ничего общего с промышленностью или ширпотребом. Они даже не смотрели в ту сторону. Доминировали уникальные проекты. Ручная работа. Арт.

Спонсором экспозиции выступал немецкий производитель письменных принадлежностей, так что можно было испробовать перьевые и шариковые ручки, прикрепленные к столешнице супернадежной стальной леской. Единственный за весь день контакт с практикой и, кажется, единственный выставочный предмет, который можно было купить в магазине.

* * *

Мое внимание привлек гарнитур пээнэровской мебели, оклеенный чем-то разноцветно-геометрическим. Описание гласило, что узор повторяет рисунок свитера, в котором выступает звезда какого-то юмористического шоу.

Это характерный концепт. Наше отношение к прошлому дизайна – смесь гордости и смущения. С одной стороны, тяга к скромности и аскетизму. Уважение к прежним достижениям. А с другой – дурачество, издевка, юмор из серии «мужчина, вас тут не стояло» и атмосфера комедий Станислава Бареи (119).

Так мы рассказываем о своем скромном прошлом. Вроде с гордостью (как-никак, наши корни), но и с опаской. Рассказываем, всегда готовые обернуть признание в шутку. Съязвить первыми, пока над нами не посмеются другие.

Мы не чувствуем в себе достаточно сил, чтобы спокойно посмотреть назад. Волны ностальгии заливают прошлое, перемешивая истинные достижения с дешевкой.

Глядя на узорчатую мебельную стенку, я почувствовал, что совершенно не тоскую по социалистическому дизайну. Я тоскую по тоске. По значению, которым когда-то наделял слово «дизайн». По вере в предметы.

Неловкое молчание

В девяностых я работал в дизайнерской компании, торговавшей компьютерами. Идея была новаторской: наш клиент мог купить одновременно и горшок, и гончарный круг.

Мы сидели на четвертом этаже бывшей типографии и продавали технику нишевого производителя из Калифорнии. В те времена еще не было ни айсторов, ни айпадов. Приставка «ай» только начинала карьеру в маркетинге, а символом современности оставалось слово «онлайн» и цифра 2000.

Джонатан Айв (120) как раз расправлял крылья. Новые ноутбуки Apple были похожи на цветные пластиковые мыльницы – райские птицы среди офисной техники. Не говоря уже о высоком качестве исполнения, прочных материалах, надежности и чем-то там еще.

К сожалению, в Польше их упорно не хотели покупать. Их приобретали в основном знакомые дизайнеры, переводчики и журналисты (медиарынок был на подъеме, и издатели порой проявляли щедрость). Владелец не терял надежды, что вскоре судьба повернется к нам лицом, поэтому мы высматривали знаки грядущих перемен.

И перемены настали. В один прекрасный день скрипнул грузовой лифт (другого не было) и порог офиса переступил клиент мечты. Он отвечал всем требованиям:

Одет в костюм.

Никто из нас его не знал.

Он не был дизайнером. Не переводил Филипа Рота. Не ставил мультимедийных спектаклей.

Самое важное – он желал приобрести лазурный айбук. Мне кажется, его манил цвет «мандарин» или даже «клубника», но он еще не отваживался на столь экстравагантный шаг.

В то время с клиентами вели длинные разговоры, посему вскоре мы узнали, что наш новый друг работает рекрутером – специалистом в новой сфере, называемой «эйчар». Свою покупку он рассматривал как инвестицию:

– Я встречаюсь с разными людьми. Тестирую, кого удастся выцепить и за сколько. Часто встречи проходят в публичных местах, в основном в кафе. Сами понимаете. Парень нервничает, боится, что кто-то его увидит. Бывает, ему трудно начать разговор. Тогда я достаю компьютер. И тут же вопросы: «А что это? А почему цветной? А сколько стоит?» Попался!

* * *

Пару лет спустя я прочитал репортаж о человеке, который похожим образом объяснял расходы в фирменном магазине «Краковский буфет» (121). Семейное торжество, напряженное молчание, и тут на столе появляется ветчина. Всеобщее оживление: «Что? Где? Сколько дал?! Сколько-сколько?!» Конечно, в случае кризиса такие дискуссии можно вести и о товарах из ближайшего супермаркета.

Я задумался: не наш ли это клиент, этот любитель деликатесов? Вполне возможно.

Точно можно сказать одно: дизайн – средство от неловкого молчания.

На рубеже веков все шло хорошо. Отныне должно было стать супер. Лучше и лучше. Дизайну не требовалось спасать народы и людей. Достаточно того, что он помогал постичь но-вое искусство разговоров ни о чем, предшествующих сути беседы. То есть денег.

Магазин с дизайном

За забором виднеются надгробия. Кресты и крылья ангелов со следами пуль. Рядом постройка для сжигания медицинских отходов, переделанная под новое здание Академии художеств. И еще магазин.

Просторное помещение. В стратегических пунктах сняли штукатурку, а кирпич покрасили белой краской. На полу из гладкого бетона совершенно ненужные стрелки из скотча.

Мы заходим – и в тот же миг появляется куратор в черном платье. У нее черные волосы и скромная бижутерия (это не скромность, это минимализм). В другом месте она была бы продавщицей, здесь же носит бейдж «Сильвия, консультант».

– Чем могу помочь? – спрашивает девушка. Но, разумеется, она не поможет, да, собственно, и чем? Есть только то, что перед вами. Остальное можно заказать в интернете. Срок доставки – двадцать рабочих дней.

Забавно. Когда-то окно послужило прообразом оконного интерфейса. Теперь реальный магазин стал лишь виртуальным окном, приглашением в настоящий мир, ждущий вас в сети. Впрочем, консультант Сильвия больше не может с нами говорить. В магазин зашла пара с двумя мальчиками (Armani Junior). Фарфоровые пингвины в опасности.

* * *

Заповедник дизайна. Музей и сувенирная лавка одновременно. Рядом с более ценными экспонатами размещены информационные таблички. Можно также воспользоваться интернетом – специально для этого на стенах висят экраны. «Столовые приборы Caccia – одна из самых популярных коллекций итальянской „фабрики грез“ Alessi», – читаю я.

И еще:

«Приготовьтесь испытать бесконечность вкуса».

«Минималистичная форма и небанальная конструкция».

«Ваза, которая сразит вас наповал».

С потолка свисает лампа в виде взрывающейся планеты. Рядом стул со сложной геометрией реактивного самолета, невидимого для радаров. И по такой же цене. Консультант Сильвия оценила нас еще до того, как прозвучало «чем-могу-помочь». Видно же, что у нас при себе нет оборонного бюджета страны. Ничего страшного, мы посмотрим на кофемашины, солонки, мельницы для перца и терку в форме ежика.

Элегантные предметы, произведенные из лучших материалов, обещают, что прослужат долгие годы. Рядом – пластиковый ширпотреб, желающий, чтобы его забыли, прежде чем он состарится. На полках можно также найти нечто из разряда «просто»: оловянное ведро. Глиняный горшок. Щетку.

Но все эти вещи – в отличие от хлама, которым мы заполняем корзины в супермаркетах, – не анонимны. Это высшее общество предметов. Пассажиры с верхней палубы. Старая аристократия и строптивые телезвезды. Художники, знаменитости, эксцентрики.

Кстати, интересно, что, живописуя компанию Alessi, авторы представляют ее как фабрику грез (грез о столовых приборах? о вафельнице?). Сравнение с Голливудом пришлось кстати. Предметы – не декорация, а актеры. Звезды.

* * *

Что мы здесь делаем?

Мы пришли купить подарок. Нас привела слабая надежда, что у молодоженов каким-то чудом еще нет штопора в виде девочки-качка.

Мы хотим купить им талисман. Чтобы вы всегда были так же счастливы, как сейчас. Чтобы у вас всегда было время на созерцание подставки под салфетки в форме собаки. Чтобы ваши чашки всегда были полны капучино, а уцененные часы в виде медузы отсчитывали только счастливые мгновения.

Не будем пока уходить. Останемся еще ненадолго среди мисочек, мыльниц и аромасвечей. Тем временем стемнело. Идет дождь, мокнут надгробия.

Сумка в самолет

Когда падает самолет, репортеры отправляют содержимое карт памяти в фотоагентства. Агентства забрасывают редакции изображениями, и уже там редакторы выбирают наиболее приемлемые. Вершина зловещего айсберга в версии «лайт».

Так что теперь мы видим поле с подсолнухами. Стерню. Бетонный забор, выкрашенный масляной краской. Желтые балясины. Коричневые филенки с мелким узором, неубедительно имитирующим камень. Рядом – тело, накрытое полиэтиленом. И чемоданы. Множество фотографий чемоданов и одежды – их показывают, чтобы уберечь наши чувства.

Я не могу на них смотреть. Не хочу видеть футболки «I love Amsterdam», красные сумки Samsonite. Фрагменты кабины.

Их не должно там быть, на этом поле, у забора. В них не должны копаться мужики с автоматами Калашникова (штаны защитного цвета, футболки с двуглавым орлом). Эти вещи – из другого мира. Мира, который перемещается по воздушному коридору на полетной высоте десять тысяч метров.

Дизайн обещает нас защитить. Тщательно продуманные предметы, чемоданы с удобными ручками, сумки, сделанные из легких и прочных материалов, чтобы лучше помещались в багажных отсеках, талисманы рациональности и порядка… Они призваны защитить нас от хаоса и насилия.

* * *

Мой отец обожал самолеты. Это было совершенно бескорыстное чувство, поскольку он не любил путешествовать. Просто они ужасно ему нравились. Иногда мы ездили на горку в конце взлетно-посадочной полосы – там было гораздо лучше, чем на официальной смотровой площадке. Мы глазели на взлетающие самолеты и махали пилотам. У нас была несбыточная мечта: мы хотели увидеть самый большой «боинг» – 747.

Впрочем, прошли годы, и случилось, что какой-то приблудный 747-й приземлился в варшавском аэропорту Окенце, но нам было уже все равно.

В 2001 году отец не мог смириться с тем, что террористы, эти троглодиты, использовали именно самолеты, чтобы уничтожить Всемирный торговый центр. Его это как-то особенно задело. И огорчило.

Немецкая мебель «куплю-продам»

Тяжелый буфет, когда-то привезенный из Гливице (122), должен был прослужить тысячу лет. Он выглядел как крепость, бункер, волчье логово. Если в нем и просматривались черты какого-то стиля, то – согласно концепции – это был последний стиль. Доказательство того, что мебель достигла вершины эволюции, а время остановилось.

Псевдоантиквариат обещал, что просуществует вечно. Поэтому он должен был делать вид, что существовал всегда. С незапамятных времен.

Мебель, оставшаяся от немцев, казалась мегаломанской. У нее была причина для высокомерия, ведь в конечном счете она оказалась могущественнее государства, в котором ее создали. Пережила войну. Изменение границ.

Она переходила из рук в руки. Ее загружали на какие-то грузовики, платформы, вагонные площадки. Поднимали по лестницам. Втискивали в квартиры, значительно меньшие, чем те, для которых она предназначалась. И ее путь еще не завершен. Она отправится в какой-нибудь антикварный магазин, попадет в интернет. Кто-нибудь продаст ее на Ebay. И где-нибудь она снова начнет всё сначала. С новыми людьми, без воспоминаний. Будет по-прежнему провозглашать, что мир стоит на месте. Что жизнь опирается на мощные и стабильные основы.

* * *

Продаю старую довоенную немецкую мебель на территории Варминско-Мазурского воеводства: – туалетный столик с подвижными боковыми зеркалами – буфетный шкаф из двух частей – раздвижной стол – диван – 2 стула – маленький столик – ночной столик – зеркало в раме большое и среднее – шкаф… (Из объявления)

Интересно, что никто не покупает и не продает еврейское имущество. Конечно, в интернете можно купить предметы иудейского культа, сувениры, еврейские вещи. Но приписка «оставшиеся после» исчезла.

У еврейских вещей нет никакого «после». У них нет «до». Они упали с неба. Прилетели из космоса.

* * *

С предметами происходит что-то странное. Вещи потеряли веру в себя. Потеряли надежду. Их не интересует вечность. Они не пытаются даже делать вид.

Ребенку трудно поверить в то, что его когда-то не было. Осознав, что мир существовал до нашего рождения, мы начинаем смутно догадываться, что он справится и без нас (у него есть такой опыт).

Предмет, который хочет быть современным, признает существование времени. Поэтому он должен проиграть и проигрывает уже на старте. Проигрывает в минуту величайшего триумфа. Проигрывает, когда он еще новый, оригинальный, охраняется патентами. Когда перед магазином выстраиваются очереди, чтобы в день премьеры купить новейшую модель.

Столик

«Газета Выборча» написала об одном человеке, который в поисках подставки под компьютер обзавелся старинным столиком и взялся укорачивать ножки. Когда он принялся за работу, то обнаружил секретный ящик, а в нем – отпечатанный на машинке рапорт, который шеф разведки Армии Крайовой (123) подал в 1943 году своим командирам.

Под текстом какой-то пользователь разместил комментарий: «А в объявлении наверняка писали, что столик только после реставрации».

Соковыжималка

Важнейшая и самая популярная польская книжка о дизайне адресована детям.

На обложке изображена огромная соковыжималка Старка. Прибор стоит в центре с половинкой огромного апельсина, насаженного на его верхушку. По серебряным ребрам стекает сок, а многодетная семья, собравшись у подножия соковыжималки, наблюдает за этим непостижимым явлением. Заинтригованные родители обнимают мощные ножки соковыжималки. Дети смело тянут стаканы, ловят гигантские капли сока.

На картинке внутри еще забавней. Серебряные соковыжималки атакуют город – Нью-Йорк или окрестности Эмилии Плятер (124) в Варшаве. Жители дают яростный отпор. Всполохи, взрывы, вертолеты с десантниками. А в верхнем левом углу помещен короткий текст. Из него можно узнать, что на дизайнера снизошло озарение, когда он ел в ресторане морепродукты. Он набросал концепцию на бумажной салфетке.

После чего схватил эту засаленную, измазанную кетчупом и бог знает чем еще салфетку и сразу отправился к владельцу компании Alessi.

Мы получаем интригующую информацию о том, что Старк (125) ел морепродукты с кетчупом. Но дама, написавшая текст, делает акцент на другом:

Прямо с салфетки соковыжималка поступила в производство. И разве кого-то еще удивляет, что Старк – звезда?

Нет, чему уж тут удивляться. Даже если замечание о звезде в определенном смысле противоречит высказанному ранее мнению о том, что дизайн – «самое недооцененное из искусств».

Все детали этого пазла имеют значение. Морепродукты, натуральный апельсин (вместо апельсинового напитка), салфетка, компания Alessi, даже бог («бог знает чем»). The best of всего. Звезда создает эталон.

* * *

Месседж прост. Дизайн не имеет ничего общего с партами, за которыми сидит восьмилетка. Ничего общего с ранцем и десятью килограммами учебников, которые он несет в школу. Дизайн не занимается артритом бабушки, лекарствами дедушки, СДВГ приятеля.

Если ребенок сломает руку и попадет в травмопункт, никакой дизайнер не покажет родителям дорогу на рентген. Не позаботится о стрелках и табличках. Они будут скитаться по больничным коридорам, плутать, спрашивать медсестер и других родителей. Никакой суперСтарк не подумает о безопасных игрушках и приспособлениях для реабилитации.

Все это не заслуживает внимания. У дизайна одна задача – обосновывать цену.

* * *

Другая книжка, написанная той же дамой, называется «Азбука дизайна, или 100 вещей, нарисованных 25 иллюстраторами». Ее задача – открывать глаза, повышать восприимчивость к предметам и вызывать у ребенка желание обнаруживать вокруг себя произведения дизайна. На сей раз издание более демократично. Как в настоящем букваре, несовершеннолетний читатель учит новые буквы. А – аппарат. Б – буфет. В – ваза.

Я встречаю старые добрые предметы из повседневной жизни, такие как стиральная машина, скрепка, замок Yeti, скутер, вешалка. Но – внимание – если стул, то не какой-то там безымянный стул. Никаких анонимных масляных ламп или граблей. Никаких глиняных горшков, вылепленных тридцать тысяч лет назад.

К каждому существительному добавлены имя дизайнера, изготовителя и бренд. Если горшок, то дизайн Джаспера Моррисона для компании Alessi («Джаспер Моррисон считает, что лучше проектировать обычные вещи или, как он сам говорит, „суперобычные“. И эти горшки – именно такие»).

И еще:

• Флакон = Chanel № 5

• Лейка = VÅLLÖ, производитель: «ИКЕА»

• Стул = 1006 Navy, производитель: Emeco

• Кран = HV1, производитель: Vola

• Ведро = H_2O Bucket, производитель: Authentics

Игра «Мемори» современного дошкольника. Океан сведений, поддерживающих силу бренда. Плюс обезоруживающие подробности, например, что компания «Фискарс» закрепила за собой оранжевый цвет ножниц, а цветные конверсы появились в 1966 году.

* * *

Можно немного повозмущаться – если кому-то хочется – из-за потребительской пропаганды, из-за продажи детям культа бренда и логотипа, из-за всего этого капитализма.

Или не возмущаться. Собственно – зачем?

* * *

Когда-то детям покупали книжки про изобретателей. Славных аналоговых гениях промышленной эпохи. Рассказы о братьях Монгольфье, склеивающих воздушный шар из бумаги. О Стефенсоне, приводящем в движение первый локомотив. О братьях Райт, отрывающихся от земли, и о Белле, вызывающем сотрудника по только что изобретенному телефону.

На картинках катился первый автомобиль в форме огромного утюга с топкой в передней части. Первый велосипед. Первая подводная лодка и первый водолаз в отполированном до блеска костюме. Но все это уже быльем поросло. Сегодня у нас стартапы, Марк Цукерберг и знаменитые дизайнеры.

* * *

Утилитарный, скучный, общественно сознательный дизайн, о котором Деян Суджич (126) писал, что он ассоциируется у людей с «дефицитом, нищетой и снисходительным навязыванием низшему социальному классу понимания хорошего вкуса привилегированными элитами», – такой дизайн не может стать темой детских книжек.

Так же, как и утилитарный, скучный дизайн Дитера Рамса, «сухая поэма моралиста» катушечных магнитофонов и радиоприемников.

Но даже Филипп Старк не должен спать спокойно со своими осьминогами в кетчупе. Что-то изменилось. Двадцатый век принадлежал предметам. В двадцать первом материальный мир перестал быть интересным. Вещи теряют значение. Перестают быть секси. Становятся периферийными устройствами, подключенными к интернету. Вскоре они будут выныривать из 3D-принтера, как мороженое из автомата.

Поэтому бренд – самое интересное. Он заменяет нам осязание, запах и форму предметов.

Форум соковыжималки (Сценка)

На сцене стоит ПРОДУКТ.

Рассказчик представляет ОПИСАНИЕ ПРОДУКТА. Приводит уже известный нам анекдот, как на Филиппа Старка снизошло озарение, когда тот ел гребешки (то есть «проводил время за тарелкой frutti di mare[17]»), и что он сделал наброски на заляпанной салфетке.

Далее речь идет об «отражении образа бренда Alessi», о «широком эстетическом пространстве», красоте, функциональности, креативности, искусстве, эмоциях, музеях дизайна. Текст описания звучит как преамбула к конституции, и потому он должен произноситься с соответствующим пафосом.

На сцену выходят интернет-пользователи: Бася из Челядзи, Агата Троеградье (127) и другие.

Они смотрят на ПРОДУКТ и высказывают МНЕНИЕ.

БАСЯ ИЗ ЧЕЛЯДЗИ:

Уникальная, функциональная, великолепный подарок.

НИНА (с энтузиазмом):

Супер, супер, супер.

АГАТА ТРОЕГРАДЬЕ (энергично, деловито, во множественном числе):

Суперсоковыжималка, быстрая доставка, нет проблем дозвониться, мы очень довольны.

М из Варшавы (показывая пальцами кавычки):

Это предмет, о котором «говорят» на кухне.

АЛЬДОНА ИЗ СЕДЛЬЦЕ (с нажимом):

Дизайнерский продукт, функциональный, идеально вписывается в современную кухню, необходим в каждом доме.

ТОМАШ из П-НЯ (с некоторой дистанцией, переходящей в снисходительную нежность):

Salif не нуждается в оценках, его оценивают (положительно) уже 30 лет. Я бы ее покупать не стал, так как считаю ее очередным пылесборником, но девушка увлекается историей дизайна, а это так называемый эталон…

БАСЯ (робко, оправдываясь):

(…) Старк и его соковыжималка не подвели. Возможно, в этом есть некоторый снобизм, но ведь человеку даже в повседневной жизни необходимо немного красоты… (пауза). Спасибо за большой профессионализм, если говорить о качестве обслуживания клиентов.

БАСЯ Д. из Кракова (с улыбкой):

Человек, получивший ее в подарок, сказал, что продукт прекрасный и волшебный:))) От себя добавлю, что она стоит своих денег, вещь со вкусом и стилем, идеальный подарок! (…)

МАЦЕЙ (рассудительно):

(…) большего размера подошла бы для апельсинов, а эта идеальна для лимонов и неплохо справляется с апельсинами – рекомендую.

ЭВА из БЫДГОЩА (кокетливо):

ALESSI – этим все сказано: о) жалею, что не купила ее раньше, кухня на фоне соковыжималки выглядит современной и модной: о))) заодно хочу сказать спасибо за оооооочень быструю доставку.

ЭЛЬЖБЕТА ИЗ ТОРУНЯ (с благодарностью):

Я поставила ее на кухонный стол… она дополняет современно оборудованную кухню:))) Выглядит замечательно… я наслаждаюсь ее видом, изящностью исполнения… ее практичностью. ну и дизайн:)))

Вот чего мне не хватало на кухне!!!

Полный восторг:)))

Это будет моя кухонная скульптура… чудесный эталон стиля!!!

Спасибо!!!!!

ПЕТР (кричит):

В МИРЕ ЕСТЬ РАЗНЫЕ СОКОВЫЖИМАЛКИ И… ЕСТЬ СОКОВЫЖИМАЛКА, СПРОЕКТИРОВАННАЯ ФИЛИППОМ СТАРКОМ – НЕВЕРОЯТНОЕ СОЧЕТАНИЕ ПОЛЬЗОВАТЕЛЬСКОГО ФУНКЦИОНАЛА И… ЭКСПОНАТА… ВСЕГДА ГОТОВОГО К НОВОМУ ЦИТРУСУ (…) У МЕНЯ ОНА ЕСТЬ! А У ТЕБЯ?!

* * *

Разумеется, звучат и критические отзывы. Магдалена из Катовице ожидала лучшего качества исполнения. Некто под инициалом Р. обращает внимание на «недоработанные края». KML критикует внешний вид корпуса: «Настоящая драма – графика, как у техники, купленной на рынке в 90».

Упоминание рынка – удар ниже пояса, ничего более уничижительного на форуме не найти.

Заодно можно обнаружить один из второстепенных принципов проектирования: предыдущее десятилетие всегда становится синонимом отстоя. Сколько проектов было уничтожено одной фразой: «Этот шрифт (цвет, узор) выглядит как из семидесятых / восьмидесятых / девяностых». При этом правило не распространяется на начало нового столетия, поскольку определение «нулевые годы» как-то не прижилось.

Наконец, даже монограммистка MML признает, что упаковку соковыжималки нужно просто плотно обмотать подарочной бумагой. На форуме воцаряется гармония.

* * *

Где-то в темных уголках разума зарождается мысль, что таких людей не существует. Никто не садится за компьютер, чтобы добровольно набрать слова «эталон», «классика», «от себя добавлю».

Кому-то приказали. Кто-то ответил на объявление («В месяц мы заказываем от 10 000 до 30 000 комментариев / постов»). Потом выдумал Монику, Агату и всех остальных. Их энтузиазм, увлеченность, эмоциональность, с которыми они пишут о щетках, губках, миксерах и комплектах столовых приборов.

Я в это не верю. Они существуют. Они говорят искренне и бескорыстно. Потому что Форум Соковыжималки – это счастливый остров. Магическое место. Волшебное приспособление, которое выжимает и собирает позитивные эмоции со всего польского интернета.

Однажды мы все туда попадем. (Все цитаты взяты из комментариев на сайте интернет-магазина, орфография сохранена.)

Скамейка имени Гражины Кульчик

Мне должны за это платить. Я – как канарейка в шахте (128). Живой тестер соответствия трендам. Когда концентрация дизайна достигает определенного уровня, без разницы, где – в квартире, культовом кафе-клубе, дорогом магазине, – мой организм впадает в панику. Возникает чувство беспокойства. Робость, которую я прячу за нервным смехом. Нарастающие соматические симптомы – учащенное сердцебиение. Потливость. Одна мысль – бежать. Я боюсь белой мебели (по крайней мере, до тех пор, пока она не покроется грязью). Нержавеющей стали. Просторных квартир, которые выглядят так, будто их хозяева рассортировали и раздали все имущество, читают исключительно электронные книги и постановили никогда не покупать ребенку миниатюру маяка в Лебе.

Короче говоря, у меня дизайнофобия. Я испытываю сильное отвращение к некоторым интерьерам, цветам, материалам и даже рисункам шрифта. Симптомы уходят, когда помещение начинает стареть. Мебель покрывается пылью. Прибыль уменьшается, а публика переключает свой интерес на новые места.

Когда-то я думал, что эта проблема только у меня. Потом прочитал интервью с Гражиной Кульчик, разведенной женой олигарха и меценаткой искусства. Я понял, что это не какой-то личный бзик, а естественная реакция, соответствующая замыслу дизайнера и заказчика. Самая Богатая Женщина Центральной Европы (не считая Украины) рассказывает о своем торговом центре в Познани:

Это общественное пространство с богатым выбором, но и определенными требованиями. Среди посетивших нас в первые дни клиентов встречались, например, такие, которые (…) успели выпить пива и пришли посмотреть новое место. Но удивительно, как они реагировали на «Пивоварню» (129), как себя «дисциплинировали». Им даже никто не говорил: «Господа, хорошо бы вы приходили сюда трезвыми». Нет. Они сами, переступив порог «Пивоварни» и видя публичную роскошь, прятали за спину бутылки, испытывали смущение. А в следующий раз приходили уже без бутылок.

Вот о чем речь. Дизайн должен обескураживать. Дисциплинировать. Указывать человеку его место. Блюсти иерархию. Люстры, ковры и мягкая мебель действуют как door selection[18]. Напоминают, что мы не дома. Надзирают за гостем (вынь руки из карманов, не сутулься, спрячь бутылку). Как в стихотворении, которое всегда цитируют в «Зешитах литерацких» (130):

…теперь тебя он видит каждой складкой.

Сумей себя пересоздать и ты (131).

Потому что каждая дверная ручка и каждая мраморная плитка говорит: «Давай приведи себя в порядок. Оденься как человек. Следи за своими манерами». Я уж молчу о камерах и охране на сегвеях. Гражина Кульчик достаточно богата, чтобы говорить искренне. Ничто не ограничивает ее экспрессию, поэтому она смело развивает мысль:

Я считаю, если бы сюда пришли чиновники, которые занимаются социальными вопросами, они бы увидели, как можно совместными усилиями создавать общественные нормы. Вовсе не при помощи полиции, приказов, запретов, а именно благодаря эстетике. Нельзя всем занижать планку, нужно всем ее повышать. Уважение за уважение.

Интервью было озаглавлено: «Потребность в публичной роскоши».

* * *

– Что такое социальный дом? – спросил ребенок.

– Ты имеешь в виду дом социальной опеки? – ответила жена.

– Наверное.

– Ну, знаешь, если кто-то очень болен, или стар, или несамостоятелен, он может жить в таком доме, его будут опекать…

Ребенок посмотрел на нас с сомнением.

– И туда ходят?

– Да. Например, чтобы кого-то навестить.

– А пространство?

– Что пространство?

– Что значит «социальное пространство»?

– Не знаю, – сдалась жена. – Может, публичное пространство?

– Да, публичное! – просиял ребенок. – Так что такое публичный дом?

* * *

Публичное пространство.

Например, площадь. Когда я поселился в районе Грохув, здесь колосилась трава, валялись окурки, а еще были тополя и алкоголики. В первый день один из них вскочил при виде меня. Может, не столько вскочил, сколько осторожно изменил положение. Сделал несколько шагов и о чем-то спросил. Я не понял ни слова, а мужик с напряжением ждал ответа.

– Без пятнадцати четыре, – предпринял попытку я.

– А день, блядь, какой, день? – простонал тот.

Прошло несколько лет, и в этом месте устроили районный променад. То есть:

• срубили тополя,

• выложили камнем газоны (на полях заметим: гранит не впитывает мочу),

• поставили стрельчатые скамейки.

Вогнутое сиденье из деревянных реек и чуть откинутая назад спинка. Все вместе – высотой около двух метров. Форма скамейки на-поминает стиль расположенного неподалеку костела – модернизм, скрещенный с готикой.

Стоит отметить, что тех, кто за «променад», полнее всего характеризует спор о скамейках. Как известно, место для сидения притягивает алкашей. Молодежь. Безработных. Люмпенов. Одним словом, людей, которым некуда торопиться.

Поэтому жильцы требуют убрать скамейки во время очередных реновационных и ремонтных работ.

Но нет. Ведь так нельзя. Потому что есть еще матери с детьми. Родителям надо куда-то присесть, пока их чадо гоняет на скейте по новой тротуарной плитке. И даже старичок из возрастной группы 50+ хотел бы присесть и посмотреть на новый фонтан, сделав покупки в аптеке «Здоровые скидки».

Скамейки никто не хочет, но они нужны. Решение этого фундаментального противоречия – задача дизайнеров и архитекторов. Здесь необходим сделанный с умом предмет городской мебели для добропорядочных граждан.

Поэтому скамейка весит пять тонн – никто ее не переставит. Она есть, но только посидеть на ней не получится. Во всяком случае, не дольше пяти минут. Потом – марш заниматься делами. Или искать место в ночлежке.

* * *

В Щецине, как сообщила «Газета Выборча», остановки возле железнодорожного вокзала оккупировали (так было написано в газете) бездомные. Они спали на скамейках и распивали алкоголь.

Транспортное управление и владелец остановок, компания AMS, нашли компромиссное решение – опоры вместо скамеек. Они вмонтированы под углом на соответствующей высоте.

– Мы подсмотрели данное решение в Германии, в городе Касселе, – поясняет Дариуш Волощук, пресс-секретарь Управления. – Такие конструкции удобны для пассажиров, но не привлекают людей, которые решили спать на остановке.

Цирюльник из городка

Пани аристократка искала художника-графика.

Пани аристократка была аристократкой, как другие бывают пожарными или юрисконсультами. У нее был муж в корпорации, куча детей, и она пожелала издать историю о детстве своей прабабушки. Такая публикация – утверждала она – будет чрезвычайно интересна современным детям. Сохранились альбомы. Усадьба, пони, мама с зонтиком, папа с охотничьим ружьем. Охота для мальчиков. Красивые наряды для девочек. Это привлечет внимание к таким ценностям, как патриотизм и память о корнях. И разумеется, все фотографии в сепии.

– Мы назовем книгу «Как жили наши прабабушки». Например, покажем, как сто лет назад делали стрижку. Современным детям это будет очень интересно. Итак, из ближайшего городка приходил цирюльник. В саду устанавливали плетеный стул…

И действительно – у нее была фотография. Белокурые локоны, солнце в ветвях липы, тени на белой накидке. Мне еще было не поздно проявить заинтересованность полезной публикацией и обещать красиво ее оформить. К сожалению, меня затянул вихрь социальных рефлексий.

Самым интересным мне показался цирюльник. Он приходил пешком или, может, за ним посылали подводу? Он входил в усадьбу смело? Развлекал детей шутками? А может, оробев, бормотал что-то себе под нос и мял шапку в руках? Ерунда, трудно представить себе парикмахера в шапке. А когда заварилась каша, грабил ли он вместе с другими? Взял что-нибудь на память? Запустил камнем в зеркало?

* * *

Кончилось тем, что я не стал оформителем этой книги.

В действительности, я перепутал время и опоздал на встречу. Пани аристократка с самого начала сочла меня безответственным.

Шкаф и стена

Я работал в газете, где в мои обязанности входил отбор иллюстраций. Задача была не слишком сложной. Шла война. Фотоагентства каждый день поставляли сотни мегабайтов снимков. Вертолеты поднимали облака пыли, вседорожники «хамви» мчались по улицам Багдада. Полосы зарубежной хроники походили на афиши к фильму Ридли Скотта.

В спортивных колонках мы давали фотографии пловцов в лазоревых бассейнах или футболистов в полете (перекошенные лица, разноцветные футболки, зеленая трава внизу). Отдел науки предоставлял инфографику. В культуре как-то удавалось обойтись кадрами с кинопремьер или портретами Мишеля Уэльбека.

Только колонки, посвященные ситуации в Польше, оставались серым пятном. Лишаем на теле газеты. Особенно с октября по май, когда стояла полярная ночь и страна расплывалась в тумане, дыме и желтом офисном свете.

Шеф-редакторы хотели европейскую, современную газету, интересную и привлекательную. Тем временем важнейшие колонки заполняли фотографии катастроф, преступлений и пресс-конференций. Со снимков смотрели бледные мужчины в костюмах и сутанах. Политики, прокуроры, таможенники, работники госгортехнадзора и пресс-секретари курий. За их спинами виднелись удлинители, выключатели, а также:

• композиции из засушенных растений,

• кубки за участие и третье место,

• почетные грамоты,

• зеленые и красные скоросшиватели,

• настенные коврики,

• святые образа,

• календари центра семян и удобрений.

Страшные офисы. Кошмарные квартиры. И все выдержано в цветовой гамме овощного супа.

* * *

Я сидел в наспех построенном офисном здании. Под ногами у меня лежало ковровое покрытие, из окна открывался вид на паркинг, склад и билборд с рекламой застройщика («Ваша квартира с видом на парк»). Я существовал между курилкой и автоматом с батончиками, злой из-за того, что мир снаружи недостаточно живописен, а фотографии не похожи на кадры из сериалов.

Когда время позволяло – а герой текста охотно сотрудничал, – можно было организовать фотосессию на крыше университетской библиотеки (#модернизация), на Гданьском мосту (#брутализм) или возле Дворца культуры (#грязныйпесчаник, #сталинизм).

Под капотом

Часто нас выручал сейм. Я мысленно благодарил Богдана Пневского (132) за элегантный, белостенный интерьер здания парламента. А также неизвестного мебельщика, обившего кресла в зале пленарных заседаний. Зеленый плюш, от которого исходил какой-то особый свет, я считал одним из величайших достоинств польской политической системы. Кроме того, шанс получить чистый кадр и интересные цвета давали телевизионные конкурсы талантов или мессы с епископами в золотых одеяниях. Только телевидение и Церковь способны позаботиться о заднем плане (что как-то объясняет состояние общественной жизни в Польше).

Во всяком случае, я понял проблему фигуры и фона. К черту фигуру. Дайте мне только какой-нибудь приличный фон… Я бы тогда все отдал за кусок ровной стены! Или за огромный апокалиптический пылесос.

Вж-ж-ж-ж-ж-ж!

* * *

В Польше шкаф ассоциировался с Фрейдом (из-за афоризма Слонимского (133)). Не то. Он должен быть символом модернизма. В 1923 году Ле Корбюзье писал:

Требуйте гладкие стены в спальне, гостиной и столовой. (…) Покупайте только практичную мебель, ни в коем случае не декоративную. (…) Храните свою коллекцию в ящиках или шкафчиках. (…) Чтобы держать паркет в чистоте, уберите мебель и восточные ковры.

Вж-ж-ж-ж-ж-ж! Заодно Корбюзье перечислял дозволенный инвентарь:

Комната: открытая поверхность, кровать для отдыха, стул для свободной работы, шкафчики, чтобы быстро уложить все in its right place[19].

По всей видимости, современная архитектура началась с желания иметь стену и шкаф. Одно следует из другого. Чтобы иметь чистую стену, тебе нужно куда-то упаковать весь бардак. Ле Корбюзье хотел научить человечество складывать вещи на свои места. In its right place!

* * *

В первом номере ежеквартального журнала польских модернистов Praesens Шимон Сыркус (134) воодушевленно писал:

В гардеробной важнейшая мебель – шкаф (а не шкаф-коробка деревянная). Грамотно встроенный, сконструированный специально как аппарат для хранения вещей самых разных категорий, современный шкаф отличается тем, что занимает мало места и при этом очень вместителен. Под каждую разновидность одежды отведена соответствующей формы часть шкафа, тогда каждую вещь можно легко убрать и так же легко достать. Шкафы сейчас изготавливаются фабричным способом как из металла, так и из дерева. С каждым днем появляются новые усовершенствования: другая система перегородок, еще один тип дверных петель, изменения в системе жалюзийных дверей и т. д. и т. п. Все инновации просто невозможно перечислить (…).

На той же странице была еще выдержка, выделенная курсивом: «Промышленность помогает архитектору достичь одну из целей архитектуры – порядка и следующей из него красоты».

* * *

Через два года после публикации Сыркуса почтенная пани Мария Морозович-Щепковская (135) писала:

(…) мы уничтожили бесславные для нас символы несвободы, православные церкви, обелиски, памятники царей и кайзеров – из интерьеров наших домов мы также должны устранить безапелляционные венский сецессион, плюш, берлинские ковры, барахло разного рода и происхождения (…). [В]едь у нас есть собственный язык – польское декоративное искусство.

Сторонники национального стиля боролись с космополитизмом (грязным, злым, беспорядочным). Они собирались выкинуть вражеские диваны и обставить дома древнепольскими скамьями и табуретами. Повесить на стены килимы (136) с народными узорами.

Последователи интернационального стиля требовали форм, очищенных от локального влияния. Хотели стекло и гнутые трубы. Планшири и иллюминаторы. Они разбрасывали функциональные скорлупки от Москвы до Аддис-Абебы и Тель-Авива (некоторые выстояли и в пришедших в упадок городах теперь напоминают памятники чужой цивилизации).

Все хотели наводить порядок. «Гармония!» – говорили они. Предметы должны передавать стиль и дух эпохи. Подходить друг к другу, как столовые приборы из одного набора. Они кричали:

– Марш в свою комнату! Наведи порядок, или тебя ждет наказание.

Все впустую. Не могло ничего из этого выйти. Прошло сто лет, а мы по-прежнему устраиваем бардак… Разбрасываем носки, рубашки и ботинки, старые газеты и новые книги. Вешаем фотографии, репродукции, плакаты и уродливые картины. Подчиняемся порывам. Покупаем барахло. Погружаемся в хаос. Позволяем случаю решать, как должны выглядеть наши квартиры и города.

* * *

Если что-то появилось в двадцатые или тридцатые годы, мы непроизвольно высчитываем даты. Еще десять, еще семь, еще три года. Рассказы о чистоте и порядке уже не звучат так складно. Мысленный калькулятор напоминает, что вскоре люди стали искать укрытия в шкафах, тайниках, подвалах, на чердаках, в подполе. Исчезать, лишь бы не попадаться на глаза упорядочивающей современности.

* * *

Стив Джобс, как известно, всегда выступал в одной и той же одежде – голубых джинсах и черной водолазке. Представляю себе его гардероб – огромный шкаф, где ровными стопками лежат аккуратно сложенные одинаковые брюки и свитера.

Человек, который победил носки. Как персонаж из научной фантастики. Парень в скафандре или коричневом плаще рыцаря-джедая. Пришелец из будущего, из эпохи, когда человечество, избавленное от других забот, больше не тратит время на раздумья, что сегодня надеть. Наверное, Ле Корбюзье был бы в восторге. И Шимон Сыркус.

В конце двадцатого века из Кремниевой долины пришла подмога. Ею оказался «аппарат для хранения вещей различных категорий». Компьютеры превратились в наши шкафы. Смартфоны – в обещанную машину с множеством перегородок (просматриваемых бдительным оком Агентства национальной безопасности). Интернет высасывает из наших квартир книги и пластинки. Поглощает газеты. Забирает альбомы с фотографиями. Пожирает даже целлофановые файлы для негативов, которые выдавали в фотолабораториях (кто теперь печатает фотографии, ну, может, иногда для бабушки). В трубе также исчезают:

• телефонные книжки,

• будильники,

• калькуляторы,

• радиоприемники,

• CD-проигрыватели…

И появляется шанс на то, что порядок в наших домах будет наведен (и мы им, разумеется, не воспользуемся).

– Дай-ка сюда свои часы, я их открою перочинным ножом. Я умею, я уже видел, как открывали папины часы.

Жан-Жак Семпе и Рене Госинни.

Малыш Николя на переменках (137)

Оживает, начинает трещать. Экран уже светится, а внутри что-то крутится, тарахтит, скрежещет. Еще минута – компьютер проснется и весь мир вернется к жизни. Вернутся фотографии из отпуска, письмо от нигерийского министра, приглашения, файлы в Ворде, таблицы с расчетами. Все работы – начатые, заброшенные, раскиданные по столу, запрятанные в забытые ящики. С приятным плеском посыплются новые имейлы, предложения и приглашения. Прибудут мишки коала, маленькие вомбаты и бомбовые удары.

Когда-то на экране появлялись логотип улыбающегося «макинтоша» и полоса загрузки… Я любил на это смотреть: узкий прямоугольник наполнялся цветом по мере того, как машина пробуждалась к жизни. Позже полосу заменили вращающимся колесом. Наверное, оно лучше отражает природу времени. Анимированная ветряная мельница может вращаться бесконечно. Процента загрузки не видно, и никогда не знаешь, сколько осталось до финиша.

Итак, еще один оборот двигателя – и машина наверняка заработает. На сей раз все тянется слишком долго. Почему он никак не включится? Мотор покашливает.

Однажды он и правда не включился.

* * *

Диск сдох (фразеологический оборот предполагает, что диски умирают, как животные). Я ничем не мог ему помочь. День перешел в бессонную ночь, а утром, испробовав к тому моменту все домашние средства (включение, выключение, звонки друзьям), я обратился за помощью в специальную фирму. Кто-то мне ее посоветовал, она называлась «В тревогу (138). Христианская служба ремонта компьютеров».

Я поехал на другой конец города и не прогадал. Добрые христиане воскресили труп. После чего выставили счет. Иногда чудеса обходятся дорого.

– Откуда такая сумма? – неблагодарно спросил я.

– Двадцать семь, – пояснил христианин.

– Двадцать семь чего?

– Винтов, брат мой. В этой модели нужно открутить двадцать семь винтов, чтобы добраться до диска.

Я заплатил без дальнейших разговоров.

* * *

На определенном этапе компьютеризации существовала каста посвященных.

– Уж он-то разбирается в компьютерах, – говорили о таких.

Компьютеры походили на выпотрошенные старые радиоприемники, накрытые серым листовым железом. Настоящие специалисты без устали ковырялись во внутренностях своих машин. Собирали их из кусков. Что-то покупали на рынке. Что-то подкручивали, случалось, даже использовали паяльную лампу.

Мой предыдущий… нет, мой предпредыдущий «макинтош» был еще из того времени. Он имел форму квадратной подушки из бирюзового и белого пластика. Сбоку на корпусе находилось выпуклое яблоко, а над ним – элегантная ручка. Она предлагала: «Загляни под капот». Одно движение – и «мак» открывался, словно сундук, являя взору просторное и изящное нутро. Это была лебединая песня Эпохи Ковыряния.

* * *

В годы моего детства развинчивание предметов принадлежало к числу мальчишеских и мужских ритуалов. Начиналось с часов, телефонов, радиоприемников.

Конечно, мой отец был серийным развинчивателем. Когда-то, движимый любопытством, он разобрал на части и не смог собрать телефон «Братек». Он не опустил руки и взял другой аппарат. Для надежности разобрал и его тоже, но история повторилась, так что нужно было найти еще один экземпляр, а потом… Однако мама велела ему прекратить и остановила цепную реакцию. Если бы не это, в городе не уцелел бы ни один телефон.

Я так не умел. Мне был не по зубам даже гэдээровский конструктор. Отец – придерживаясь принципов мягкой педагогики – давал мне поиграть со сломанными радиоприем-никами в надежде, что во мне проснется зов крови, пробудится любопытство, заговорит скрытый инженерный инстинкт. Ничего подобного. Отвертка скользила по винту, а когда наконечник все же находил опору, я всегда крутил ее не в ту сторону и, вместо того чтобы развинтить, затягивал так сильно, что детали начинали трещать.

* * *

Настоящим мастером был наш сосед. Чиновник без шансов на повышение, брюзга, чья семейная жизнь превратилась в мрачную череду взаимных претензий (благодаря тонким стенам весь дом знал подробности). Но достаточно было одного теплого дня, чтобы мужик ожил. Тогда он снимал пиджак, выходил в свет. В тренировочных штанах, вооруженный комплектом щеток и губок, прихватив пластмассовое ведро, средство для мытья «Людвик» и клетчатое одеяло, он шел на парковку.

Начинал с невинных игр в пене. С первых легких прикосновений. Лил воду, намыливал спину, полировал эрогенные зоны «сирены». Затем, войдя во вкус, нырял под капот, вползал под раму, проникал в потайные места двигателя, где созревал – как писали в книгах для школьников – «пламенный, горячий, дарящий тихую и чувственную радость плод его исступленного наслаждения». Из-под автомобиля торчали дрожащие ноги. Слышалось пыхтение и покашливание.

Эхо разносилось над парковкой. Смешивалось со стонами других мужчин, слившихся со своими «вартбургами» и «заставами». Дж. Г. Балларду (139) не под силу описать эту оргию.

Отсюда следует: автомобили в те времена не отличались надежностью, а по телевизору смотреть было нечего. Сегодня у нас есть кабельные каналы. Но чтобы прикоснуться к двигателю, сперва нужно защитить диссертацию по запчастям.

* * *

Когда в наших домах появились компьютеры, мы отнеслись к ним как к чему-то вроде новой разновидности радио. «Эппл-1», тот самый, собранный в гараже, выглядел вполне безобидно. Деревянный ящик с какими-то сборочными узлами, кабелями и лентами. Что-то для любителя мастерить (жаль, что в «Юном технике» я читал только научно-фантастические рассказы).

Еще мой ноутбук – спасенный христианами – весил довольно прилично. Он был толстенным, как бутерброд, приготовленный для школьного завтрака. И хотя доступ внутрь охранялся взводом винтов, человек с отверткой сумел его преодолеть (сказал слово и исцелил диск мой).

Дальше было хуже. Каждая новая модель становилась тоньше. Как в мультфильме «Микки и бобовый стебель», когда изголодавшийся Микки режет остаток хлеба, а прозрачный ломтик колышется в воздухе, словно муслин, и, вычерчивая арабески, медленно опускается на тарелку Гуфи.

В январе 2008 года Стив Джобс – аскетичный отец-пустынник – представил миру самый тонкий ноутбук в мире. Это был «Макбук Эйр» (в самом важном месте оструганный до четырех миллиметров). Слово «воздух» указывало направление дальнейшего развития.

Во время последующих презентаций корпорация Apple сообщала, до скольких миллиметров удалось раскатать тесто… Через несколько лет Стива Джобса не стало, а интернет вовсю издевался над дефектными гнущимися айфонами. Зря. Даже если это был несчастный случай на производстве, рекордно тонкий гаджет выражал суть эволюции. Смартфон стал почти таким же бестелесным, как воздушные ломти в фильме Диснея.

И почти никто не видел, что у него внутри, – кроме затюканного рабочего какого-то завода в Китае.

* * *

Когда-то у меня был дешевый будильник Braun, спроектированный в середине восьмидесятых под контролем знаменитого Дитера Рамса в соответствии со всеми заповедями «брауновского» функционализма.

Если бы дизайн придерживался составленного Рамсом декалога, он был бы тем еще занудой… Инновационный, практичный, честный, красивый, деликатный, совершенно простой и неравнодушный к проблемам окружающей среды – ОК, парень, я могу за тебя проголосовать. Ты из какого списка?

Мой будильник тоже был красивым, простым и до боли честным. Особенно в семь утра – высказывал всю правду прямо в лицо.

Но его ни при каких обстоятельствах не следовало отдавать в руки часовщика. После ремонта на мягком пластике появлялись следы рысьих когтей – глубокие, непроходящие шрамы. Я злился на варвара с увеличительным стеклом в глазу и на себя за то, что отдал на растерзание такой красивый, утонченный и минималистичный предмет. Пусть бы он не ходил. Лучше бы показывал точное время два раза в сутки, чем изо дня в день демонстрировал раны.

Я считал, что будильник нарушил седьмую заповедь Рамса («будь постоянным»). Теперь я думаю, что мои часы просто не хотели, чтобы их открывали.

* * *

В разработках для Apple дизайнер Джонатан Айв шел по проторенной дорожке. Он создавал все более монолитные объекты, непроницаемые, единственные в своем роде. Доказывая, что дизайн электронных гаджетов не опускается до незамысловатости и простоты обслуживания. Гаджеты – лишь средства. Самое главное – чтобы мы не запускали внутрь свои пальцы.

Лысеющий мужик с четвертого этажа мог рыться внутри своей «сирены». Гик с перхотью, айтишник, амбициозный читатель журнала «Байтек» (140) бесстыдно добирались до жесткого диска компьютера.

С этим покончено. Хватит. Больше никаких заглядываний под капот. Никакого стука по клавишам. Мы можем только водить пальцем по экрану. Прижимать нос к стеклу и смотреть, что там, по другую сторону.

Наши сокровища теперь находятся где-то в другом месте. Неизвестно даже, кому они принадлежат. Зависли в облаке. Планшет – не коробка для наших вещей, а компьютер перестал быть ящиком. Он превратился в стекло.

Размещенные на рабочем столе фотографии пейзажей, облаков, галактик создают иллюзию, будто смотришь в окно или иллюминатор.

С помощью камеры мы можем превратить телефон и планшет в видоискатель, через который смотрим на окружающий мир. Особенно на обед. Кофе. Милые выходки наших малышей.

Рамки становятся все тоньше. Компьютер превращается в разноцветный витраж.

В конце пути электронные приборы должны исчезнуть, раствориться, дематериализоваться. Стать воздухом, которым мы дышим. Дизайн бросает вещи и устремляется к бестелесности. Обещает нам вознесение. Материальный мир остался в Шэньчжэне (141).

«Гэлакси-500»

Действие рассказа «Легенда о прекрасной Юлинке» (142) происходит в шестидесятых годах. Это материал на скромный и не слишком длинный фильм в жанре роуд-муви: главная героиня приезжает в Чехию, чтобы вернуть остатки семейного имущества, и встречается с людьми, которые знали ее мать и отчима. Она вынуждена – как пишет Грабал – ходить по собственным коврам и выслушивать объяснения:

(…) адвокат нахмурил щеточки бровей (…) и сказал, что его руки чисты, что, конечно, все эти вещи ему приносила моя мать, все эти персидские ковры, этот мейсенский и севрский фарфор, эти голландские оригиналы и эти столовые приборы и сервизы (…) но все это он, семейный адвокат, использовал лишь затем, чтобы поначалу отсрочивать депортацию семьи Кримов, а потом чтобы в войну отправлять всей семье посылки в концлагеря (143).

В тексте Грабала несколько десятков раз звучит название автомобиля, на котором путешествует Юлинка:

Двенадцать часов назад колеса моего «Гэлакси-500» пересекли государственную границу.

(…) я, Юлинка Кримова, приехала на «Гэлакси-500» в страну впервые с тех пор, как…

Я вышла, юркнула в «Гэлакси-500», положила руки и голову на руль.

А «Гэлакси-500» подчинялся моим уверенным рукам, я ехала по пражским улицам…

И так далее.

Героиня приезжает из Лондона. В тексте проскальзывает упоминание о Париже. Можно ожидать, что она будет путешествовать на одной из европейских марок. На «Остине», на одной из моделей «Форда-Англия», на «Симке», «Ситроене» или «Пежо».

Начало шестидесятых – это эпоха маленьких европейских автомобилей. Круглые фары придавали им удивленное выражение, характерное для персонажей мультфильмов. Они прекрасно подходили для юмористических картинок: достаточно было представить, как семья буржуев из четырех человек – папы, мамы и вечно недовольных подростков – запихивает в машину багаж, чтобы отправиться на каникулы (первое поколение, которое пользовалось благами оплачиваемых отпусков и массового туризма). Как забавно!

«Форд-Гэлакси» был другим. Он приехал из Америки. Даже на западноевропейских дорогах он должен был бросаться в глаза, что уж говорить о Чехословакии. Огромная яркая молния со множеством острых углов. Угловатый оммаж герру Брауну (144) и другим конструкторам ракет. Потому что своим названием «гэлакси» он был обязан космической гонке. В 1961 году Гагарин совершил первый полет вокруг Земли, а президент Кеннеди пообещал, что до конца десятилетия нога американца ступит на поверхность Луны. Вскоре мода на космос охватила все сферы жизни. Даже Том и Джерри изменились: кот похудел, вытянулся, его угловатые уши теперь напоминали крылья ракеты.

* * *

Благодаря «гэлакси» героиня перемещается как комета. Или Маргарита на метле. Юлинка летит над землей в американской ракете.

(…) ибо я уже не в состоянии отличить: вознесение Христа для меня то же самое, что запуск и старт ракеты «Атлас», двигатели которой работают с силой тяги, равной ста шестидесяти тоннам, – говорит она.

Сильные эмоции она наблюдает из окна автомобиля. Описывает свои переживания, словно они касаются кого-то другого. Это создает настроение рассказа, подчеркивает нарочитую сказочность.

Я прочитал «Легенду…» в те годы, когда редко говорили о Холокосте. А тем более – о еврейской собственности. Поэтому, помимо богатства символов, интенсивности описаний, отсылок к Томасу Траэрну (145), несмотря на оглушительную красоту этой прозы, для меня она всегда будет рассказом об имуществе, оставшемся после евреев.

Позже я узнал много других историй. Позже мне показали пожилого человека, который сдавал евреев за мешок сахара. Я услышал об убийствах, совершенных из-за серебряной ложечки, последнего доллара, коровы, квартиры, простыней или скатертей.

Позже. Сперва я прочитал эту сказку, герои которой были прямо-таки стереотипно богаты. Даже Юлинка, которую вывезли в тендере локомотива, возвращалась на огромном роскошном автомобиле. Прозу Грабала украшал изысканный реквизит, мебель, произведения искусства и ковры, но это неважно. Здесь меня впервые настигло чувство, что предметы – это все, что остается после нас. Единственная форма бессмертия, на которую мы можем претендовать.

* * *

В конце происходит чудо. Портье в отеле возвращает Юлинке незаконченный свитер, «проткнутый двумя спицами, как Христово сердце»:

(…) развернула недовязанный свитер. И в нем засияли мамины серьги и мамины перстни, мамины бриллиантовые и инкрустированные драгоценными камнями броши и бусы, такие же, какими я их знала и сама меряла перед зеркалом (…)

А потом, через несколько страниц, еще один симметричный проблеск, финальная сцена:

Мне казалось, что несколько девочек и мальчиков, копошащихся во дворе, играют с драгоценными камнями. Я совершенно не хотела знать, что эти дети родились и что они умрут, ибо в тот момент все оставалось таким, каким было и где было. Вечность явилась предо мной в свете этого клонящегося к закату дня, за каждой вещью и человеком я видела нечто бесконечное.

Дети на мгновение окаменевают – и в эту секунду они не подчиняются смерти. Мать воскресает из мертвых в сиянии бриллиантов.

* * *

Может, поэтому всегда брезжит надежда, что с помощью предметов можно что-то защитить, спасти, восстановить.

Венский стул

Недавно кто-то построил там конный завод. С конюшнями и резиденцией в усадебном стиле. Все выглядит так, будто выскочило из 3D-принтера.

Лет десять-пятнадцать назад в этом месте стоял дом, крытый асбошифером. Он состоял из одной комнаты. Издалека светились беленые стены и лампочка, когда провели электричество. Здесь я впервые увидел глиняный пол и людей, которые не умели ни читать, ни писать. Он был большой и добродушный. Общался с помощью покашливаний и бормотания. Она – энергичная, беззубая и болтливая. Хотя ей редко представлялся случай с кем-то поговорить.

Я запомнил две истории. Первая – о том, что неподалеку похоронены немецкие солдаты. Кажется, они выходили из могил, когда она собирала ежевику. Поднимались в плащах, наброшенных на головы, и выли. Старушка с наслаждением воспроизводила это «ау-у-у», и даже при свете дня оно звучало довольно жутко. «Много лет так пугали, – рассказывала она, – но в конце концов перестали».

– Они ушли. Видно, их души вернулись в Германию, – заканчивала старушка деловым тоном.

Вторая история была про единственное в жизни путешествие. Это случилось сразу после войны. Все ездили мародерствовать. Вот и она отправилась на возвращенные земли (146). Много дней болталась в каких-то поездах. Они останавливались в чистом поле и снова трогались, ехали через разрушенную страну, через какие-то города и деревни, о которых она слыхом не слыхивала.

Когда добралась до места, оказалось, что уже слишком поздно. Все растащили. Но кое-что она нашла и привезла домой. Поездами, через разрушенную страну и так далее.

Это был сломанный венский стул. Из гнутого дерева, имитация Тонета (147). Спустя сорок лет после войны она показывала этот стул как доказательство, что жизнь улыбнулась и ей.

В какой-то год я увидел, что ее дом пустует. Двор зарос сорняками. Видно, оба умерли. Видно, семья продала землю. Потом кто-то купил участок. Построил дом и конный завод. Судьба стула неизвестна.

Примечания

(1) Горный массив в Западных Татрах, одна из вершин которого увенчана пятнадцатиметровым железным крестом.

(2) Консервативное протестантское движение, сторонники которого ведут традиционный сельский образ жизни и отрицают многие современные технологии и удобства.

(3) Район на юге Варшавы.

(4) Культурно-информационный центр ГДР в Польской Народной Республике.

(5) Виктор Папанек. «Дизайн для реального мира». Здесь и далее перевод Галины Северской.

(6) Эдвард Герек (1913–2001) – первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии в 1970–1980 гг.

(7) День святой Варвары (Барбары), профессиональный праздник шахтеров. Отмечается 4 декабря.

(8) Так поступил писатель и поэт Ярослав Ивашкевич (1894–1980).

(9) Речь идет об Африке, которой посвящена одноименная приключенческая повесть (1902) английского писателя польского происхождения Джозефа Конрада.

(10) Отсылка к роману «Тайный дневник Адриана Моула» Сью Таунсенд: «Суббота, 30 мая 23.25. Закрасил последний колокольчик. Теперь знаю, что чувствовал Рембрандт, когда закончил расписывать Сикстинскую капеллу в Венеции». Перевод Елены Полецкой.

(11) Бюро восстановления столицы – организация, созданная в 1945 г. для реконструкции разрушенной в ходе Второй мировой войны Варшавы.

(12) Роман Чеслевич (1930–1996) – выдающийся художник-график, плакатист, один из ярких представителей польской школы плаката. В 1959–1962 гг. – художник-оформитель журнала «Ты и Я» («Ty i Ja»).

(13) Гражина Хасе (р. 1939) – модельер. Пик ее популярности пришелся на 1970-е гг.

(14) Агнешка Осецкая (1936–1997) – поэтесса, на ее стихи написано множество песен. На русский язык их переводил Булат Окуджава, с которым Осецкая была дружна.

(15) Ян Кшиштоф Мейснер (1928–2011) – промышленный дизайнер, график, фотограф, теоретик дизайна; педагог.

(16) Детская серия книг Рене Госинни и Жан-Жака Семпе про мальчика Николя и его друзей. Действие происходит во Франции в 1960-е гг., одна из основных тем – взаимоотношения детей и взрослых.

(17) Перевод Игоря Белова.

(18) Лешек Колаковский (1927–2009) – философ, критик тоталитаризма; политический эмигрант; деятель «Солидарности»; профессор Оксфордского университета.

(19) Стефан Карвовский – главный герой польских комедийных телесериалов «Сорокалетний» (1975–1978), «Сорокалетний. Двадцать лет спустя» (1993–1994) и др.

(20) Сигэо Фукуда (1932–2009) – художник, скульптор, графический дизайнер. В своем творчестве использовал прием оптической иллюзии.

(21) «Проект» («Projekt») – культовый журнал, посвященный дизайну и архитектуре, издававшийся в 1956–1989 гг.

(22) Стефан Киселевский (1911–1991) – композитор, музыкальный критик; писатель и публицист.

(23) Оскар Хансен (1922–2005) – архитектор-визионер, автор теории Открытой формы и Линейной непрерывной системы – урбанистической концепции развития городов будущего.

(24) Людвиг Мис ван дер Роэ (1886–1969) – архитектор-модернист, ведущий представитель «интернационального стиля», во многом определившего городскую архитектуру XX в. С 1987 г. Европейская комиссия присуждает архитектурную премию Мис ван дер Роэ (Mies van der Rohe Award), считающуюся самой престижной в Европе.

(25) Адам Астон (настоящее имя Адольф Левинсон, 1902–1993) – исполнитель популярных шлягеров в межвоенной Польше.

(26) Перевод Игоря Белова.

(27) Эдвард Шиманский (1907–1943) – поэт и переводчик, деятель Польской социалистической партии, во время гитлеровской оккупации – участник подпольного движения. Автор перевода поэмы Лукреция «О природе вещей», сатирических и политических стихотворений, рабочих песен и стихотворений для детей. Погиб в концентрационном лагере Аушвиц.

(28) Алексис де Токвиль (1805–1859) – политический деятель, министр иностранных дел Франции, автор многочисленных трудов, в том числе «Демократия в Америке» (1835, 1840) и «Старый порядок и революция» (1856). Известно его высказывание: «Не всегда на пути от плохого к худшему приходят к революции. Чаще всего случается, что народ, безропотно и словно не замечая самые тягостные законы, яростно отбрасывает их, едва только бремя становится легче. Режим, разрушенный революцией, почти всегда бывает лучше того, который непосредственно ему предшествовал…» (Алексис де Токвиль. «Старый порядок и революция». Перевод Леонида Ефимова).

(29) Перевод Марии Людковской.

(30) Цитата из стихотворения Юлиана Тувима «Всё для всех» (перевод Елены Благининой).

(31) Зофья Налковская (1884–1954) – писательница, журналистка, общественный и политический деятель. После окончания Второй мировой войны участвовала в работе Главной комиссии по расследованию гитлеровских преступлений в Польше, присутствовала на допросах. Впечатления от работы в комиссии легли в основу сборника рассказов «Медальоны» (1945) – эмоционально сдержанных, объективных свидетельств ужасов войны и оккупации под лозунгом «Люди людям уготовили эту судьбу».

(32) Тадеуш Боровский (1922–1951) – поэт, прозаик, публицист. Узник немецких концлагерей Аушвиц и Дахау. Автор двух сборников рассказов – «Прощание с Марией» и «Каменный мир» (оба 1948).

(33) Государственное научное издательство (Państwowe Wydawnictwo Naukowe).

(34) Самуил Богумил Линде (1771–1847) – языковед, славист, лексикограф, переводчик, составитель шеститомного «Словаря польского языка» (1807–1814).

(35) Неточная цитата из стихотворения Збигнева Херберта «Могущество вкуса»:

(…) но в сущности то было дело вкуса

Да вкуса

который велит нам выйти с брезгливой

гримасой с усмешкой

пусть даже за это упадет голова бесценная

капитель тела

(перевод Владимира Британишского).

(36) Градостроительный манифест, составленный Ле Корбюзье и принятый Международным конгрессом современной архитектуры в Афинах в 1933 г.

(37) Герд Арнц (1900–1988) – немецкий художник-модернист и график, работавший в стилях «новая вещественность» и фигуративный конструктивизм.

(38) Збигнев Либера (р. 1959) – художник, автор инсталляций, перформер, один из основных представителей критического искусства. Арт-проект 1996 г. «Лего. Концентрационный лагерь» стал наиболее известной его работой.

(39) Пол Рэнд (1914–1996) – американский дизайнер и арт-директор, создатель фирменного стиля IBM, «Форд», NeXT и др.

(40) В 1920-х гг. немецкий дизайнер Пауль Реннер под влиянием Баухауса и английского движения «Искусство и ремесло» разработал шрифт Фу-тура. Когда в 1933 г. нацисты пришли к власти, они объявили готический шрифт Фрактура (впоследствии запрещенный Гитлером) истинно немецким шрифтом.

(41) Так называемый ослепляющий камуфляж был разработан английским художником и морским офицером Норманом Уилкинсоном и широко использовался в годы Первой мировой войны. В его основу легли новомодные направления искусства того времени, прежде всего – кубизм. Кроме Уилкинсона, к созданию камуфляжа были привлечены и другие художники, среди них – Эббот Тайер, Джордж де Форест Браш, Эдвард Уодсворт и др.

(42) 2-й Польский армейский корпус под руководством генерала Владислава Андерса принимал участие в европейских сражениях в годы Второй мировой войны.

(43) Ежи Солтан (1913–2005) – архитектор; профессор и декан архитектурного факультета Гарвардского университета в 1967–1974 гг. Занимался также скульптурой, графикой и декоративно-прикладным искусством.

(44) Офлаг VII-A Мурнау – немецкий лагерь для военнопленных, где содержались польские офицеры во время Второй мировой войны, был расположен в Баварии.

(45) Строка из польской песни «Kriegsgefangenenpost» (автор текста – Анджей Новицкий, музыки – Анджей Марковский), написанной в 1939 г.

(46) «Сирена-Спорт» – прототип спортивного автомобиля, спроектированного в конце 1950-х гг. на заводе легковых автомобилей в Варшаве. Он предназначался для изучения дизайнерских и технических возможностей завода, налаживать производство таких машин не планировалось. Считается одной из главных легенд польского автомобилестроения.

(47) Чеслав Немен (настоящее имя Чеслав Юлиуш Выджицкий, 1939–2004) – певец, композитор, мультиинструменталист и автор текстов. С середины 1970-х гг. много выступал за рубежом, однако вопреки всеобщим ожиданиям его заграничная карьера не сложилась.

(48) Яцек Карпинский (1927–2010) – инженер, изобретатель. В 1970-е гг. создал компьютер К-202, который был способен производить миллион операций в секунду и при этом помещался в чемодане. Несмотря на громкий успех, изобретателя выпроводила с завода вооруженная охрана, а запущенные в производство компьютеры были выброшены на свалку. Это произошло из-за вмешательства более лояльных к власти конкурентов, желания СССР снабжать страны соцлагеря ЭВМ собственного производства, а также из-за использования при сборке устройства деталей, поставлявшихся Западом, что вызывало у коммунистических властей недоверие к прибору, предназначенному для работы с информацией.

(49) В 1965 г. Ярослав Ивашкевич вошел в число претендентов на Нобелевскую премию по литературе наряду с Владимиром Набоковым, Анной Ахматовой, Хорхе Луисом Борхесом, Пабло Нерудой, Уильямом Сомерсетом Моэмом и др. Премию в тот год присудили Михаилу Шолохову.

(50) Ричард Аведон (1923–2004) – американский фотограф, мастер модной и документальной фотографии. Среди его моделей были Мэрилин Монро, Чарли Чаплин, Дуайт Эйзенхауэр и др.

(51) Войцех Плевинский (р. 1928) – фотограф, автор более пятисот обложек еженедельника «Пшекруй» («Przekrо́j»), с которым сотрудничал на протяжении многих лет.

(52) Адольф Лоос (1870–1933) – архитектор, теоретик архитектуры, сыгравший значительную роль в становлении интернационального стиля. Прославился эссе «Орнамент и преступление» (1908), в котором подверг суровой критике орнаментализм в искусстве.

(53) Мариенштат – микрорайон в центре Варшавы, построенный в 1948–1949 гг. на месте района, существовавшего с середины XVIII в. и разрушенного во время Второй мировой войны. Жизнь в этом районе, который по замыслу архитекторов Зигмунта Стемпинского и Юзефа Сигалина должен был стать образцом социалистической застройки «человеческих размеров» (то есть комфортной для проживания), превратилась в привилегию, доступную далеко не каждому горожанину.

(54) Казимеж – исторический район Кракова в Старом городе, с момента основания в XIV в. и до рубежа XVIII–XIX вв. – отдельный город, северо-восточную часть которого с XVI в. населяли евреи. Во время Второй мировой войны нацисты переселили часть жителей Казимежа в Люблинское воеводство, остальных поместили в Краковское гетто. Впоследствии в результате уничтожения гетто было истреблено почти все еврейское население Кракова. Те немногие, кому удалось спастись, эмигрировали. Жителей Казимежа в Кракове не осталось.

(55) «Приключения на Мариенштате» – польская музыкальная кинокомедия (1953, реж. Леонард Бучковский) в жанре соцреализма.

(56) Жолибож – район Варшавы, расположенный в северо-западной части города на левом берегу Вислы.

(57) Адам Важик (настоящая фамилия Вагман, 1905–1982) – поэт, прозаик и переводчик. Цитируется поэма «Для взрослых» (1955).

(58) Государственный издательский институт (Państwowy Instytut Wydawniczy).

(59) Генрих Томашевский (1914–2005) – выдающий-ся дизайнер, художник-плакатист, иллюстратор, один из основоположников польской школы плаката.

(60) Художественно-графическое издательство (Wydawnictwo Artystyczno-Graficzne).

(61) Ян Млодоженец (1929–2000) – графический дизайнер, живописец, один из создателей и самых выдающихся мастеров польской школы плаката, член Международного графического альянса (с 1974). Автор более 400 плакатов, книжных обложек, иллюстраций, рисунков.

(62) Войцех Замечник (1923–1967) – плакатист, фотохудожник, близкий по духу советским конструктивистам Эль Лисицкому и Александру Родченко. Автор более 200 плакатов.

(63) Хуберт Хильшер (Hubert Hilscher; 1924–1999) – художник-график, один из ярких представителей польской школы плаката, обладатель нескольких наград за лучший плакат от Польской ассоциации книжных издателей. В 1961–1970 гг. занимал должность арт-директора в WAG, позднее – арт-директор в журнале «Проект» (до 1983).

(64) Виктор Гурка (1922–2004) – графический дизайнер, один из создателей польской школы плаката. С начала 1970-х жил в Мексике, где до 1990-х гг. преподавал рисунок и дизайн плаката в престижных художественных учебных заведениях. На Международной биеннале плаката в 2000 г. получил высшую награду за вклад в развитие графического дизайна. Самая известная его работа – плакат к культовому фильму «Кабаре» (1972, реж. Боб Фосс).

(65) Мацей Урбанец (Maciej Urbaniec; 1925–2004) – графический дизайнер, плакатист, один из ярких мастеров польской школы плаката, профессор Академии изящных искусств, член Международного графического альянса (с 1974). С 1970-х гг. сотрудничал с американским издателем Джеком Реннертом и варшавскими театрами.

(66) Фредерик Форсайт. «День шакала». Здесь и далее перевод Евгения Синельщикова.

(67) Секретная вооруженная организация (фр. Organisation de l’armée secrète).

(68) Эрик Липинский (Eryk Lipiński; 1908–1991) – художник, карикатурист; эссеист, один из важнейших представителей польской школы плаката. Сотрудничал со многими газетами и журналами, в том числе «Трибуна люду» и «Пшекруй». В 1978 г. основал Музей карикатуры в Варшаве, а в 1987 г. – Ассоциацию польских художников-карикатуристов (Stowarzyszenie Polskich Artystо́w Karykatury, SPAK).

(69) Анджей Дудзинский (Andrzej Dudziński; р. 1945) – рисовальщик, график, карикатурист, фотограф. В 1977 г. эмигрировал в США, сотрудничал со многими американскими изданиями, в том числе «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост».

(70) Владислав Гомулка (1905–1982) – первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии в 1956–1970 гг.

(71) Район Варшавы на правом берегу Вислы.

(72) Джеффри Сакс (р. 1954) – американский экономист, один из разработчиков «шоковой терапии» в ряде стран, в том числе в Польше.

(73) Станислав Микульский (1929–2014) – актер театра и кино, прославившийся в 1960-е гг. после сериала «Ставка больше, чем жизнь» (1967–1968, реж. Януш Моргенштерн), в котором исполнил роль разведчика Станислава Колицкого.

(74) Здесь и далее курсивом выделены слова и фразы, приведенные автором в русской транслитерации.

(75) Ванда Теляковская (1905–1985) – художница, после войны основавшая в Варшаве Институт промышленного дизайна. Выступала за использование народного творчества для создания нового, подлинно «польского» дизайна.

(76) Томаш Кучборский (Tomasz Kuczborski; р. 1947) – плакатист, художник и дизайнер. С 1977 г. сотрудничал с независимым книжным издательством «Нова», для которого разработал логотип и около 200 обложек книг.

(77) Фото: Анджей Андрыховский и Марк Карро. Авт.

(78) Ян Кшиштоф Келюс (р. 1942) – знаменитый бард, композитор и автор песен, пионер польского музыкального самиздата. Его самая известная баллада – «Папиросы „Беломорканал“» (1985). В 1969 г. проходил по так называемому «делу альпинистов», когда несколько молодых людей были осуждены за контрабандную доставку в Польшу парижского журнала «Культура» и книг «Литературного института» (Instytut Literacki). «Альпинистами» участников группы называли потому, что запрещенные в ПНР издания они переправляли через польско-чехословацкую границу в Татрах.

(79) «Газета Выборча»(«Gazeta Wyborcza») – ежедневная общественно-политическая газета, первая легальная газета, представляющая оппозиционные правительству взгляды. Издается с 1989 г.

(80) «Трибуна люду»(«Trybuna Ludu») – печатный орган ЦК Польской объединенной рабочей партии, издававшийся в 1948–1990 гг.

(81) Имеются в виду парламентские выборы в Польше в 1989 г.

(82) Хенрик Вуец (р. 1940) – политик и общественный деятель, во времена ПНР бывший членом демократической оппозиции.

(83) Ян Петшак (р. 1937) – актер; автор и исполнитель эстрадных песен; офицер запаса Войска Польского.

(84) Циприан Камиль Норвид (1821–1883) – выдающийся поэт-романтик, прозаик, драматург, скульптор и художник.

(85) Михал Джимала (1857–1937) – крестьянин из-под Познани (в то время находившейся в прусской части разделенной Польши), прославившийся оригинальным решением многолетнего спора с прусскими властями о разрешении на строительство дома. По прусскому законодательству того времени строительство жилого объекта, даже на частной территории, требовало разрешения властей. Власти, проводя политику германизации оккупированных территорий, часто игнорировали просьбы местного польского населения. Джимала, не получив такого разрешения, купил цирковую повозку, поставил ее на своем участке и поселился в ней, ежедневно ее передвигая (благодаря чему недвижимое имущество превращалось в движимое и не подчинялось этому закону). Так повозка Джималы стала символом борьбы поляков против германского засилья и борьбы за независимость.

(86) Джордж Оруэлл. «1984». Здесь и далее перевод Виктора Голышева.

(87) Петр Сцегенный (1801–1890) – католический священник, борец за независимость Польши.

(88) Януш Вайс (Janusz Weiss; р. 1948) – журналист, телеведущий; артист кабаре. В конце 1960-х гг. выступал в кабаре «Салон независимых» («Salon Niezależnych»). Речь идет о поэме «Два и два».

(89) Маршалковская, Познаньская – центральные улицы Варшавы.

(90) Польский концерн по производству и модернизации поездов, вагонов и трамваев (Pojazdy Szynowe Pesa Bydgoszcz SA).

(91) Вышитый сердцеобразный орнамент, характерный для декоративно-прикладного искусства гуралей, этнокультурной группы поляков, населяющей горные области на юге Польши.

(92) Традиционный узор в декоративно-прикладном искусстве курпов, населяющих северо-восточную часть Мазовецкой равнины.

(93) Герой одноименной фантастической новеллы (1819) американского писателя Вашингтона Ирвинга, проспавший двадцать лет в Каатскильских горах и спустившийся оттуда, когда мир вокруг него изменился. Стал символом отставшего от времени человека.

(94) Этот нормативный акт (1569), который положил начало Речи Посполитой, украшают 77 печатей на шелковых шнурках.

(95) Польск. «Nasza Księgarnia» – одно из старейших польских издательств детской и юношеской литературы, основанное в 1921 г.

(96) Польское туристическое агентство, открытое в 1920 г. во Львове и существующее до сих пор.

(97) Жилой квартал в Колумбусе (штат Индиана).

(98) Джеймс Хэрриот. «О всех созданиях – больших и малых». Перевод Ирины Гуровой и Павла Гурова.

(99) Анеля (Неля) Рубинштейн (1908–2001) – классическая балерина, автор кулинарной книги «Кухня Нели» («Nela’s Cookbook»; 1983). Жена знаменитого пианиста Артура Рубинштейна.

(100) Войт – глава гмины, наименьшей административно-территориальной единицы в Польше.

(101) Санация (от лат. sanatio – оздоровление) – режим, установившийся в Польше после военного переворота Юзефа Пилсудского (май 1926), проходившего под лозунгом «оздоровления политической системы и общественной жизни» в стране, и продержавшийся до 1939 г.

(102) Цитируется интервью «За ваше и наше прошлое», взятое Петром Мицнером; см.: Roginski A. Za naszą i waszą przeszłość / P. Mitzner // Karta. 1996. № 20.

(103) Тадеуш Мазовецкий (1927–2013) – политик, один из лидеров движения «Солидарность»; первый премьер-министр посткоммунистического польского правительства (1989–1991).

(104) Имеется в виду песня «Chodź, pomaluj mо́j świat» (1972) польской группы 2 Plus 1.

(105) Ольгерд Будревич (1923–2011) – журналист, писатель, краевед и путешественник.

(106) Филип Спрингер (р. 1982) – журналист и фоторепортер; автор нескольких книг репортажей, в том числе об архитектуре и градостроительстве.

(107) Чрезмерное увлечение поляков пастельными тонами при капитальном ремонте фасадов старых панельных домов.

(108) Цитата из популярной в конце 1950-х – начале 1960-х гг. джазовой песни «Every Time We Say Goodbye» (1944, автор слов и музыки – Коул Портер).

(109) Художественный фильм режиссера Яна Комасы, снятый в 2014 г.

(110) Город на реке Рега в северо-западной части Польши.

(111) Город на северо-западе Польши.

(112) Фильм режиссера Анджея Вайды, вышедший на экраны в 1977 г.

(113) Из поэмы Константы Ильдефонса Галчинского «Вит Ствош» (1952). Перевод Давида Самойлова.

(114) Один из главных героев американского ситкома «Теория Большого взрыва» (2007–2019), гениальный физик-теоретик.

(115) Тереса Жарновер (1897–1949) – художница-авангардистка, скульптор, сценограф и архитектор еврейского происхождения. В 1940 г. была вынуждена бежать из охваченной войной Европы в Лиссабон. Хотя в Португалии не преследовались евреи, Жарновер не чувствовала себя в безопасности и опасалась, что в любой момент ее депортируют как гражданку Польши. В Лиссабоне она провела четырнадцать месяцев в ожидании американской визы. Ее оформление сильно затягивалось, в том числе из-за неоднозначного отношения США к еврейской иммиграции, вызванного серьезным экономическим давлением, высоким уровнем безработицы и распространяющимся антисемитизмом. Труднее всего оказалось получить гарантийный аффидевит – заявление гражданина США, который подтвердил бы безупречную репутацию человека, приезжающего в страну, и свою готовность содержать его. Нью-йоркские галеристы никогда не слышали о Жарновер и не смогли выступить в роли таких поручителей. Благодаря друзьям и Международному комитету помощи (Emergency Rescue Committee, ERC) ей все же удалось получить визу, однако на границе Жарновер была задержана и впоследствии выслана в Канаду. Приехать в Америку она смогла только в 1943 г.

(116) Анатоль Стерн (1899–1968) – поэт, прозаик, литературный критик, один из авторов манифеста польского футуризма «Нош в жывоте» («Nuż w bżuhu»).

(117) «Червоны штандар» («Czerwony Sztandar») – печатный орган Коммунистической партии Польши, выходивший с 1919 по 1938 г.

(118) Скауты.

(119) Станислав Барея (1929–1987) – кинорежиссер, сценарист, актер. Автор культовой комедии «Мишка» (1980), сатирически изображающей абсурд социалистической действительности.

(120) Джонатан Айв (р. 1967) – промышленный дизайнер; директор по дизайну компании Apple (до 2019).

(121) Сеть довольно дорогих продовольственных лавок («Krakowski Kredens»).

(122) Город на юге Польши (до 1945 – немецкий город Глайвиц).

(123) Армия Крайова – организация польского Сопротивления во время Второй мировой войны, подчинявшаяся польскому правительству в изгнании.

(124) Одна из улиц варшавского Средместья, названная в честь графини, революционерки, участницы ноябрьского восстания 1830 г.

(125) Филипп Старк (р. 1949) – французский промышленный дизайнер.

(126) Деян Суджич (р. 1952) – историк и теоретик дизайна; автор книг «Язык вещей» (2008), «B как Bauhaus. Азбука современного мира» (2014) и др.

(127) Городская агломерация на севере Польши. Состоит из Гданьска, Сопота и Гдыни, а также нескольких меньших городов и предместий.

(128) Один из самых ранних способов обнаружения в шахтах рудничного газа заключался в использовании в качестве газоанализаторов канареек.

(129) «Старая пивоварня» («Stary Browar») – торговый центр в Познани, открытый на месте бывшего пивоваренного завода.

(130) «Зешиты Литерацке» («Zeszyty Literackie») – литературный ежеквартальник, выходивший в 1982–2018 гг. сначала в Париже, затем в Варшаве. Среди авторов, печатавшихся в журнале, были нобелевские лауреаты Чеслав Милош, Вислава Шимборская, Иосиф Бродский.

(131) Стихотворение Райнера Марии Рильке «Архаический торс Аполлона» (1908). Перевод Владимира Летучего.

(132) Богдан Пневский (1897–1965) – архитектор-модернист; профессор Варшавского политехнического университета. По его проектам построено множество зданий в Варшаве, в том числе здания Сейма, Министерства путей сообщения, Национального польского банка и др.

(133) Антоний Слонимский (1895–1976) – поэт, драматург, литературный критик; председатель Союза польских писателей (1956–1959). Речь идет о следующем высказывании: «Мне снится шкаф, Фрейд говорит, что это жопа, то есть, если мне снится жопа, это значит, что мне снится шкаф?»

(134) Шимон Сыркус (1893–1964) – архитектор, профессор Варшавского политехнического университета, сооснователь творческой группы Praesens, существовавшей в 1926–1930 гг., выступающей за разрыв с традиционными формами в архитектуре и делающей ставку на функциональность.

(135) Мария Морозович-Щепковская (1885–1968) – актриса и писательница.

(136) Шерстяной безворсовый двусторонний ковер ручной работы.

(137) Перевод Ирины Прессман.

(138) Первая часть пословицы «В тревогу – мы к Богу».

(139) Джеймс Грэм Баллард (1930–2009) – британский писатель, автор психопатологических трилле-ров («Автокатастрофа» (1973), «Бетонный остров» (1974) и др.).

(140) «Байтек» («Bajtek») – один из первых популярных журналов о компьютерах, издаваемый в Польше в 1985–1996 гг.

(141) Один из крупнейших центров электронной и электротехнической промышленности. Именно здесь производится большая часть продукции Apple.

(142) Рассказ чешского писателя Богумила Грабала (1914–1997).

(143) Здесь и далее перевод Полины Козеренко.

(144) Вернер фон Браун (1912–1977) – германский, а с 1955 г. – американский конструктор ракетно-космической техники, один из основоположников современного ракетостроения, создатель первых баллистических ракет.

(145) Томас Траэрн (также Трэхерн; 1636 или 1637–1674) – английский поэт и религиозный писатель.

(146) Территории на западе и на севере современной Польши (бывшие восточные территории Германии), включенные в состав страны по решению Ялтинской и Потсдамской конференций 1945 г.

(147) Михаэль Тонет (1796–1871) – немецкий и австрийский мастер-мебельщик, изобретатель венской мебели.

Список иллюстраций

с. 35: Сигэо Фукуда. Плакат «Victory 1945»; с. 68: фото: Томек Фрыч; с. 91: фото: Topory. Лицензия CC BY-SA 3.0; с. 98: Вальдемар Свежый. Плакат «Гиллеспи»; с. 199: Генрих Томашевский. Плакат «Выставка скульптур Генри Мура»; с. 208: фото: Петр Рипсон; с. 217: фото: Карл Беркли. Лицензия CC BY-ND 2.0; с. 238: фото: Никлас Морберг. Лицензия CC BY-SA 2.0; с. 272: фото: Грег Гьердинген. Лицензия CC BY-SA 2.0.

Ivan Limbakh publishers made every effort to trace copyright holders and to obtain their permission for the use of copyright material by Tomek Frycz, Waldemar Świerzy, Henryk Tomaszewski. If the copyright holders are found, the publisher is ready to settle all issues related to the license.

Примечания

1

И я думаю: / Как прекрасен мир! (англ.). Здесь и далее примечания переводчиков. Примечания, помеченные цифрами, см. в конце книги.

2

Сердце тьмы (нем.).

3

«Меньше – значит больше» (англ.).

4

«Открывать здесь» (нем.).

5

Желаемое за действительное (англ.).

6

«Эта работа Збигнева Либеры выполнена при поддержке компании „Лего“» (англ.).

7

«Американский путь» (англ.).

8

Почта военнопленных (нем.).

9

«Трудись усердно, играй жестко» (англ.).

10

«Господи, не дай мне быть непонятым / Не дай мне быть непонятым / Я так стараюсь, не дай же мне быть непонятым» (англ.).

11

Старый порядок (фр.).

12

«Думай иначе» (англ.).

13

«Каждый раз, когда мы прощаемся, я немного умираю» (англ.).

14

«Цветное возвращение к жизни» (англ.).

15

«Ностальгия», «винтажное фото» (англ.).

16

Правдивое кино (фр.).

17

Морепродукты (итал.).

18

Фейсконтроль (англ.).

19

На свои места (англ.).

Content

Марцин Виха
Как я разлюбил дизайн

I. Иллюзии

Урна

Что я узнал о дизайне, не выходя из дома

Мы выбрали для вас

Сенаторская

Мешки с цементом (и дуло от шампанского)

Поводок

Рапидографы

Фломастеры

Испанские замки

Человеческие фигурки

«Лего» Гутенберга

«Джип»

Фотоаппарат с колесиком

Свежый

Ирония плакатов

Рапорт

Два плюс два

План города

II. Справочник плохого дизайнера

Актер

Ассорти

Бургер изобилия

Тема уродства (или мастер и подмастерье)

Краткий курс антидизайна

Логотипчики

Пол Рэнд, наш соотечественник

Сом

Девять штук флагов

Раскрашенные

Черная спираль

«Я уже видел такие фильмы»

Конфетти

Швейцарский сыр

III. Магазин с дизайном

Выставка

Влюбитесь в дизайн

Неловкое молчание

Магазин с дизайном

Сумка в самолет

Немецкая мебель «куплю-продам»

Столик

Соковыжималка

Форум соковыжималки (Сценка)

Скамейка имени Гражины Кульчик

Цирюльник из городка

Шкаф и стена

Под капотом

«Гэлакси-500»

Венский стул

Примечания

Список иллюстраций

Примечания