Ма Боюн

Зоопарк на краю света

Ma Boyong

The Zoo At The End Of The World

Published in agreement with CITIC Press Corporation in association with The Grayhawk Agency Ltd, through The Van Lear Agency.

Copyright © 2017 by Ma Boyong

© Ольга Кремлина, перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство «Лайвбук», 2023

Предисловие

Как ни крути, человеческая память наполовину правдива, наполовину обманчива, и подлиннейшие, точнейшие ее детали сосуществуют с вымыслом, порожденным фантазией, – тем, чего на самом деле никогда не было. Вымысел пробивается из почвы правды, тянет, как тополь, свои ветви и вновь врастает в землю. Правда и вымысел сплетаются, сплавляются, просачиваются в каждую клеточку друг друга. И вот наконец они сливаются воедино, да так, что даже самому рассказчику подчас не разобрать, где кончается правда и начинается выдумка.

Чифэн[1] – моя родина, здесь я вырос. Родина для меня – сказка, полная ностальгии и чудес. Я помню, как спускались на степь белые облака, превращаясь в овец, помню силуэты одинокого волка и антилопы, бредущих сквозь пыльную бурю. Среди бетонных высоток нет-нет да и спрячутся голубоватые обо[2]: стоит подойти к такому поближе – и он вдруг разверзнется, и изнутри вылетит ширококрылый орел, взмоет в небо.

Моя память вся из этих образов. Я и сам не знаю, какие из них видел собственными глазами, какие сочинил в детстве, а какие – грезы, принесенные ветрами былых времен.

Мне нравится это чувство, нравится сновать между правдой и иллюзией, соединять две реки, столь же непохожие, как Цзинхэ и Вэйхэ[3], в один общий поток.

История, которую я вам поведаю, той же природы. Быть может, это честный рассказ о событиях, всеми забытых, а может, химера из сновидений, что снятся чифэнцам из поколения в поколение. Я не творец, я лишь добросовестный летописец. А если кто-то спросит, верна ли моя история и откуда она взялась, я скажу, что она, как и я сам, родилась здесь, в Чифэне, здесь и выросла и мало-помалу стала одним целым с реальным миром.

И стало так.

Глава 1

Гуйхуа

Эта история берет начало не в Чифэне, а в Гуйхуа[4], городе в Суйюани.

В эпоху поздней Цин, во времена правления Гуансюя[5] в Гуйхуа прибыл из далекого Лондона миссионер. Звали его Джек Джордж, но в Китае он представлялся Хуа Госяном; будучи посланником «Внутрикитайской миссии»[6], он надеялся добиться успеха в этом оживленном уголке китайской Монголии[7], принести слово Божие на монгольскую землю.

Хуа Госян приехал вместе с женой. Они сняли дом у торговой компании «Юннин» в переулке Шуйцюй и превратили его в первую протестантскую церковь – «Обитель Иисуса». Сперва Хуа Госян действовал по старинке: читал проповеди, раздавал Библии. Увы, местное население оставалось к его стараниям равнодушно, и как он ни бился, тех, кто ходил в церковь и внимал его проповедям, было раз-два и обчелся, что уж говорить о желающих принять веру.

Жена Хуа отлично разбиралась в западной медицине. Пока муж проповедовал, она открыла в переулке Саньсинчэн, что рядом с улицей Шуньчэн, больницу, где лечила страждущих западными методами, отчего снискала большой почет. Выздоравливая, пациенты исполнялись к ней благодарности, и она, пользуясь случаем, убеждала их перейти в христианство. За несколько лет она привлекла больше последователей, чем сам Хуа Госян.

В Гуйхуа был храм бога богатства, построенный на второй год правления Юнчжэна[8]. Прямо перед храмом возвышались широкие двухъярусные театральные подмостки, так называемая Музыкальная башня. Каждый год в день поклонения божеству музыканты и актеры устраивали в Башне представления, развлекали публику, и народу набегало столько, что яблоку некуда было упасть, даже в Новый год не встретишь такого веселья – это было самое оживленное место во всем Гуйхуа. Как-то раз Хуа Госяну случилось проходить мимо. При виде толпы он невольно поднял глаза к небу и тяжело вздохнул:

– Я бы жизнь отдал за то, чтобы у моей церкви было столько прихожан!

Жена, услышав эти слова, попыталась его утешить, но ненароком задела Хуа Госяна за живое, и он не на шутку с ней поругался. Прежде между супругами царило взаимоуважение, но из-за пустячной размолвки они отдалились друг от друга. От переживаний жена разболелась, да так, что слегла. Хуа Госян страшно раскаивался. Он написал миссионерскому обществу письмо с просьбой отправить им несколько открыток с пейзажами Англии, надеясь, что они развеют женину тоску.

В британском управлении «Внутрикитайской миссии» у Хуа Госяна остался старый приятель. Он-то и рассказал ему в ответном письме занятную новость: в Европе изобрели недавно одну штуку – внешне она похожа на фотоаппарат, но если посветить и покрутить ручку, можно показывать движущиеся картинки. Называется этот прибор «синематограф». Приятель посоветовал Хуа Госяну раздобыть такой для жены и показать ей родные края, глядишь, она и отвлечется.

Обрадовавшись, Хуа Госян попросил разузнать, где можно найти синематограф. Наконец прибор был куплен и, пройдя через множество рук, доставлен в Гуйхуа. Жена с ним и вправду пошла на поправку. Выздоровев, она сказала Хуа Госяну: картинки у этой машины прямо как живые, чудеса, да и только, но стоило ли ради нее одной так тратиться, не лучше ли продать синематограф, чтобы покрыть расходы миссии?

Хуа Госяну жалко было расставаться с покупкой. Он подумал: раз вся эта история началась у храма бога богатства, пусть там она и закончится. Ему вдруг пришла в голову великолепная идея.

Через десять дней жители Гуйхуа стали замечать расклеенные по всему городу афиши: в такой-то день такого-то месяца в Музыкальной башне перед храмом бога богатства их ждет удивительное зрелище, представление состоится вечером, совершенно бесплатно и проч., и проч. Все решили, что это реклама новой театральной труппы. Повеселиться в Гуйхуа любили, поэтому в назначенный день у храма было не протолкнуться. В Музыкальной башне, однако, было тихо; на сцене стоял какой-то носатый иностранец с чудным ящиком. Стена у него за спиной была закрашена белой краской.

Иностранец этот был не кто иной, как Хуа Госян. Видя, что народу собралось достаточно, он запустил синематограф, и на белоснежной стене вдруг ожили кадры «Прибытия поезда», «Выхода рабочих с фабрики»[9] и фильмов с английскими пейзажами. Увидев, как на стене появляются из ниоткуда живые люди, живые лошади, зрители перепугались и чуть не разбежались. Но вскоре они поняли, что это всего лишь иллюзия, успокоились и смотрели как зачарованные.

Публика не расходилась до самой полуночи, снова и снова любуясь новинкой – электрическим театром, и только когда явились власти и всех разогнали, представление закончилось. Зажегся свет, миражи исчезли, и зрители неохотно разбрелись по домам. Так древнюю степь впервые озарил свет кино, и для многих очевидцев это стало самым невероятным событием в жизни, таким, о котором вспоминают даже спустя много-много лет.

Авторитет Хуа Госяна вырос всего за одну ночь. С тех пор каждый месяц, первого и пятнадцатого числа, он устраивал в Музыкальной башне киносеансы. Еще он показывал фильмы в «Обители Иисуса», обычно во время богослужений, и каждый раз церковь была битком набита, даже местный князь с ламой приезжали поглядеть. Кино прозвали «театром теней». Попутно Хуа Госян читал проповеди, и они имели большой успех. В «Суйюаньских хрониках» говорится: «…демонстрировал кинопроекции в Музыкальной башне у храма бога богатства, по вечерам, бесплатно, и как только собиралась толпа, рассказывал заодно о христианской религии, убеждал людей уверовать в Христа». Эффект, по всей видимости, был превосходный. Благодаря этой уловке Хуа Госян прославился на весь суйюаньский край, миссионерство стремительно набирало обороты.

История Хуа Госяна была записана журналистом и опубликована в «Китайском вестнике». Слух о чудесном «электрическом театре в степи» пересек океан, дошел до Запада, стал популярен в миссионерских кругах и вызвал большой ажиотаж. Увы, для большинства слушателей этот рассказ оставался лишь диковинной байкой из далеких земель. Со временем о нем позабыли, и он – как и древняя степь и люди, ее населявшие, – затерялся, безызвестный, на страницах ветхих книг.

Годы спустя, словно по велению судьбы, один американский священник-конгрегационалист пришел в публичную библиотеку Мемфиса, перелистал страницы пыльного «Китайского вестника» и совершенно случайно прочел о тех давних событиях. И вдруг его озарило; он поднял голову к небу, и на его лице мелькнула загадочная улыбка…

И стало так

Глава 2

Сад десяти тысяч зверей

Священник этот, по имени Морган Кэрроуэй, родился и вырос в Берлингтоне. Отец его был зубным врачом, а мать – известной в городе филантропкой. Оба были набожными христианами, и их сын еще в детстве твердо решил стать миссионером.

Судя по единственной сохранившейся фотографии, преподобный Кэрроуэй был невысок ростом, зато обладал весьма широкими плечами, между которыми покоилась маленькая, круглая, потешно напоминающая желудь голова. На «желуде» красовались грустные, опущенные книзу, как штрихи иероглифа «восьмерка», брови, концы которых тянулись чуть ли не до пышных бакенбард. Но прежде всего запоминались его миндалевидные лазоревые глаза с озорным детским блеском – казалось, его переполняет любопытство ко всему миру и он остается ребенком, которому никогда не наскучивает жизнь.

Друзья, отдавая должное набожности и доброте преподобного Кэрроуэя, подмечали в нем единственный недостаток: его считали чудаком и фантазером.

К примеру, он любил перед проповедью сыграть на церковном органе регтайм – афроамериканские мелодии, только-только покорившие Новый Орлеан, а еще мог вложить в Библии карикатурные открытки Томаса Наста и раздать прихожанам. Он даже выучился плясать джигу и чечетку. Словом, преподобный Кэрроуэй охотно знакомил церковь с веяниями светской моды. Многие говорили, что он чересчур эксцентричен, но преподобный Кэрроуэй упрямо пропускал критику мимо ушей и поступал по-своему.

– Я должен прислушиваться к своему сердцу, – настаивал он. – Никто не знает его так, как Бог, и никто не знает меня так, как оно.

На третий день своего сорокапятилетия преподобный Кэрроуэй получил от миссионерского общества письмо на бело-голубом бланке. Американское миссионерское общество конгрегационалистов заведовало делами внешней миссии и каждый год отправляло многочисленные группы проповедников в Восточную и Южную Азию, на Ближний Восток и в Африку – осваивать новые Божьи земли. На сей раз в списке священников, рекомендованных к миссионерской службе в Китае, торжественно значилось имя преподобного Кэрроуэя. Поручитель описал его как человека твердой веры, стойкого, смекалистого, идеального кандидата для миссии на Востоке.

Миссионерство в Китае было в то время делом отнюдь не простым. Ходили слухи, что там ужасная антисанитария, дурной климат, враждебное население и высокий процент смертности среди проповедников. Без твердой веры нелегко было отважиться ступить на эту «тернистую землю».

В детстве преподобный Кэрроуэй прочел в берлингтонской библиотеке «Путешествия Марко Поло». В памяти остались книжные описания монгольской степи – священной, таинственной и недосягаемой, как вечернее сияние, разлитое по краешку закатного солнца. Письмо вдруг пробудило в нем ребячью сторону его натуры, и внутренний ребенок запрыгал, закричал, протянул ручонку, пытаясь ухватить разноцветные облака на горизонте.

Уняв сердцебиение, преподобный Кэрроуэй взялся за перьевую ручку: он решил принять назначение. Загадочный Восток всегда вызывал в нем жгучее, наивное любопытство. Он и сам толком не знал, что влекло его в Китай – желание нести Благую весть или стремление удовлетворить это любопытство – быть может, и то и другое.

Он и не подозревал: самая что ни на есть настоящая степь приведет его сперва в ад, а затем в рай.

Вскоре пришло официальное извещение от миссионерского общества, и дело было решено.

Чтобы как следует подготовиться к предстоящему путешествию, преподобный Кэрроуэй снова нанес визит в библиотеку, где хранилась полная коллекция номеров «Китайского вестника» с самыми разнообразными заметками и историями об этой древней империи. Тогда-то он и прочел про Хуа Госяна, чья восхитительная выдумка потрясла его воображение.

Преподобный Кэрроуэй задумал пойти по стопам «мудреца ушедших лет» и на собственные средства купил эдисоновский аппарат последней модели и несколько кинопленок, решив увезти их с собой в Китай. Ему верилось, что они окажут миссии бесценную помощь и чудо, которое случилось с Хуа Госяном в Гуйхуа, свершится вновь.

Тем же летом преподобный Кэрроуэй, взяв с собой киноаппарат, вместе с девятью другими миссионерами пересек на пароходе Тихий океан. В пути он изучал книги и миссионерские журналы о Китае, письма проповедников, но обнаружил, что их описания восточной державы сумбурны и противоречивы, совершенно друг с другом не сходятся, как будто в одну коробку насыпали кусочки из разных пазлов и они никак не складываются в цельную картинку.

Каждый раз, когда преподобный Кэрроуэй убеждался в этом, он откладывал книгу, становился на носу парохода и всматривался в даль. Муссон перекатывал неторопливые величавые волны в белесой пене, темно-зеленое море походило на огромный прозрачный аквариум с жидкими изумрудами, и край его терялся в той точке, где взгляд касался изогнутой линии горизонта, – море до того широченное, что мощь его неописуема.

Прямо как степь?

Мысли преподобного Кэрроуэя вдруг приняли причудливый оборот. Безбрежный сине-зеленый океан перед глазами мало-помалу наложился на воображаемые картины степных просторов. Эта фантазия показалась ему куда реальнее и правдоподобнее всех книжных описаний.

Благородные пастыри прибыли в Шанхай, затем, после короткой передышки, направились в Пекин, где остановились в Конгрегационной церкви Северного Китая на Дэншикоу, в хутуне[10] Юфан. Во время Ихэтуаньского восстания[11] церковь сожгли и лишь недавно отстроили заново, и теперь четырехэтажный готический храм из кирпича и дерева – украшенный с четырех сторон великолепными витражами, со шпилем, увенчанным крестом, – возвышался среди приземистых сыхэюаней[12], как великан среди пигмеев. За выступающие по бокам серые мраморные пьедесталы, которые так полюбились местным жителям, церковь прозвали «восьмигранными яслями».

В церкви на Дэншикоу священники провели полгода: сражались с мандаринским наречием, разбирались в тонкостях сложных китайских церемоний и обычаев, пытались постичь эту древнюю империю. У преподобного Кэрроуэя обнаружился завидный талант к изучению языка, так что вскоре он уже мог худо-бедно общаться с пекинцами. А вот к чему он, увы, не смог приноровиться, так это к палочкам для еды. Этот столовый прибор, который местные называли «куайцзы», оставался для него столь же удивительным и мудреным, как китайская философия, управляться с ним было труднее, чем укрощать норовистого коня.

С киноаппаратом тоже вышла неувязка. Пекин оказался куда восприимчивее к новым веяниям, чем представлялось преподобному Кэрроуэю. По слухам, несколько лет назад, когда загадочная вдовствующая императрица Китая[13] праздновала семидесятилетний юбилей, англичане подарили ей кинопроектор. Правда, во время киносеанса из-за слишком быстрого вращения мотора пленка загорелась и случился пожар. Вдовствующая императрица сочла это дурным знамением и строжайше запретила приносить кинопроектор во дворец.

Но о чуде кино к тому времени знала уже вся столица. Вскоре в «Театре теней Дагуаньлоу» на улице Дашилань за воротами Цяньмэнь, в «Чайном саду Вэньминь» на Сиданьском рынке, в театре «Цзисян» на Дунъаньском базаре, в театре «Хэшэн» на Синьфэнском рынке в районе Сичэн начали проходить один за другим показы «западных картинок». Кино стало для пекинцев делом привычным.

Преподобный Кэрроуэй слегка приуныл: он-то думал, что столичные жители будут дивиться на новинку из далеких краев, точно на чудо света, а оказалось, что к ней уже успели остыть. Быть может, утешал себя преподобный, в глухой провинции киноаппарат по-прежнему редкость, уж там-то он придется людям по душе.

К слову, о вдовствующей императрице преподобный Кэрроуэй слышал немало: о ее бесчинствах, сумасбродстве и безумной идее объявить войну чуть ли не всему миру. Впрочем, она уже скончалась и лежала глубоко под землей, в усыпальнице, похороненная вместе с легендами и несметными сокровищами, оставившая после себя лишь опустошенный, мрачный город-призрак.

Как-то раз на рассвете преподобный Кэрроуэй проезжал на рикше мимо ворот Тяньаньмэнь. Он с любопытством вглядывался в очертания величественного, древнего Запретного города вдали. В этот час Запретный город кутался в голубоватую дымку, пряча силуэты своих дворцов, необычайно тихий, как дряхлый старик, уснувший в плетеном кресле. Он тоже был при смерти, а может, уже умер – точно как вдовствующая императрица.

Преподобный вовсе не подозревал, что с покойной императрицей будет связана, пусть и весьма отдаленно, его собственная судьба.

В те годы положение конгрегационалистов в Китае оставляло желать лучшего, прихожан не становилось больше, к тому же почти все они жили в провинциях Гуандун, Фуцзянь и кое-где на севере. Церковь надеялась, что новоприбывшие миссионеры отправятся в самую глубь страны, «освоят» новые земли.

Спустя полгода обучения сгоравшие от нетерпения наставники посчитали, что их подопечные уже овладели теорией и готовы приступить к практике.

Одним лунным вечером тринадцать священников, в числе которых был преподобный Кэрроуэй, собрали в церковной комнате отдыха. На стене висела карта Китая. Красные кнопки на карте отмечали места, где уже служили миссионеры; там, где кнопок не было, конгрегационалисты еще не проповедовали. Несколько красных точек было разбросано вдоль побережья, в остальном же карта зияла белой пустотой.

Миссионерам разрешили выбирать любые земли из тех, что не отмечены кнопками. Священники растерянно переглянулись. Ни об одном из этих краев у них не было ни малейшего представления.

Преподобный Кэрроуэй спокойно окинул взглядом карту. Провинции, горные хребты, реки и дороги были прочерчены на ней подробнейшим образом – в отличие от прямых границ на карте Америки, эти линии были затейливы, точно китайские иероглифы. Да и сам Китай казался на бумаге иероглифом из множества витых черт, замысловатым и изящным, словно загадочная и глубокая китайская поэзия.

Преподобный Кэрроуэй решил прислушаться к своему сердцу. Он закрыл глаза и молча помолился. Когда он снова посмотрел на карту, в глаза ему бросилось одно слово.

Одно слово из двух иероглифов: Чифэн.

Будучи прилежным учеником, он знал значение этих иероглифов: «красная вершина». Он тут же вообразил удивительную картину: пылающий алым горный пик тянулся ввысь, пронзал тучи и упирался в небосвод. Преподобный повторил слово про себя, смакуя оба слога – их звучание на китайском походило на далекий зов ангельских труб, и его вдруг охватил легкий трепет, и сердце разгорелось.

Почему же так откликнулось в нем незнакомое название? Пока разум искал ответ, чувства уже взяли верх: под влиянием порыва он поднял правую руку, перекрестился, коснулся пальцами губ и указал на Чифэн.

Судя по скупым церковным записям, Чифэн был «округом прямого подчинения» в Северной Чжили, рядом с владениями монгольских князей. Располагался он к северо-востоку от Пекина, там, где сходятся степи Чжили, Маньчжурии и Монголии, в двухстах пятидесяти с лишним милях от столицы; населяло его около ста тысяч человек. Земли Чифэна тянулись на семьдесят миль в ширину и сто пятьдесят в длину, вдоль просторной степи и пустыни.

Как это напоминало Гуйхуа, город Хуа Госяна! Преподобный Кэрроуэй пришел в полный восторг. Он верил, что его направляет само Небо.

Епископ предупредил его, что почва там неплодородная, климат скверный; то был суровый край за Великой стеной, где – почти наверняка – жили монгольские араты[14] – буддисты, которых не так-то легко обратить в христианскую веру.

– Где, как не в суровом краю, воссиять Божьей славе? – возразил преподобный Кэрроуэй. – И разве вера Моисея пошатнулась, когда он стоял перед Красным морем?

После таких слов епископ махнул на уговоры рукой, собрал священнослужителей, и все вместе они пожелали своему смелому и решительному брату удачи.

Преподобный Кэрроуэй с радостью погрузился в сборы. Ему удалось наскрести по крупицам кое-какие сведения о Чифэне – преподобному не терпелось разузнать, каков он – город, куда ему предстояло отправиться.

В отличие от многих других китайских городов, способных похвастать тысячелетней историей, Чифэн был основан не так давно. Чтобы сохранить свою власть в монгольских степях, цинский император разделил степные кочевья на несколько чуулганов и хошунов[15] и отдал их под управление местной знати. Монгольских аристократов избавили от налогов, возложив на них лишь две обязанности: церемониальную и воинскую. Каждый хошун – с его горами, реками, пастбищами и людьми – целиком принадлежал своему монгольскому господину.

Ближайшими к столице чуулганами были Джо́соту (что означало «почтовая станция») и Джу-Уд («сто ив»). От них шли дороги к Чжили, кроме того, они соединяли Монголию с северо-восточными провинциями; между городами тянулись караванные пути, торговля процветала. Монголы в Джосоту и Джу-Уде жили бок о бок с китайцами. Между двумя чуулганами – на берегу реки Инцзиньхэ, у подножия горы Хуншань – пролегала богатая природными ресурсами равнина Улан-Хад. Она так удачно располагалась, что лучшего места для привала и придумать было нельзя. Поэтому торговцы, следуя на север или юг, неизменно останавливались там, чтобы отдохнуть. Мало-помалу на равнине выросли китайские поселки, которые позже превратились в настоящий торговый городок – среди его жителей больше всего было китайцев, хотя монгольские купцы тоже частенько туда наведывались. Со временем город стал важнейшим торговым узлом Восточной Монголии.

Этот город, Улан-Хад, пересекал границы обоих чуулганов, к тому же туда стекался «свободный народ», те, кто не подчинялся дзасаку (так в Цинской империи называли правителей хошунов), что порождало немало проблем с наведением порядка, налогами, правосудием и обороной. Кончилось все тем, что император отделил Улан-Хад от чуулганов и учредил в нем бюро патрулирования. Город не раз менял имя и лишь пару лет назад, превратившись в округ под прямым подчинением Чэндэской управы, стал называться Чифэном.

Преподобному Кэрроуэю Чифэн представлялся необыкновенным местом. С самого основания в нем крылось что-то таинственное и противоречивое. Его возвели в степи, и все же он был частью Китая; вокруг него раскинулись владения степных дзасаков, но им самим, как и уездными городами равнины, напрямую управлял император; львиную долю его территории занимали истинно монгольские привольные пастбища, а на городских улицах выстроились ряды разномастных китайских лавок; по лугам брели пастухи, подгоняя быков и овец, по торговому пути днем и ночью колесили купцы, и краем уха слышно было, как ламы поют свои мантры. Чифэн вскормили непохожие культуры, и он остался где-то посередине, на границе этих культур, не склоняясь вполне ни к одной из них, – поэтому у него было два лица. И никак было не различить, какое лицо появилось раньше, с разных сторон каждому виделось свое.

В ту ночь, после чтения о Чифэне, преподобный Кэрроуэй увидел сон. Ему снилось, что он ступает по вершине красной горы, а над ним, на возвышении, стоит женщина. Стоит прямо-прямо, на самом пике, похожая на город у подошвы горы: она, как и город, двулика, одно лицо – жесткое, смелое, лицо той, что многое повидала и испытала; второе – с тонкими, изящными чертами, слегка печальное. Лица безостановочно мелькают, и преподобному все не удается уловить тот миг, когда одно лицо сменяет другое; он упорно карабкается к женщине, но не может дотянуться даже до краешка ее красной юбки.

Вдруг таинственный лунный свет нисходит с небосвода и обволакивает преподобного. Цвета стремительно блекнут, все вокруг становится ослепительно-белым. Женщина медленно идет к преподобному, шаги ее легки, невесомы, красные одежды посреди белоснежного света приковывают к себе взгляд. Преподобный протягивает руку, хочет к ней прикоснуться, а она рядом, близко-близко, и в то же время – где-то совсем в другой эпохе, ином пространстве.

Женщина начинает кружиться в причудливом, невиданном танце, и ее лица снова и снова сменяют друг друга, следуя за ритмом. Неожиданно преподобный Кэрроуэй слышит низкий мужской голос – незнакомец то ли читает сутру, то ли поет. Мало-помалу лунный свет заливает весь мир… Незаметно сон кончился, и преподобный, как ни старался, уже не мог припомнить до мельчайших подробностей все, что в нем видел, он даже не был уверен, правда ли ему приснились женщина с мужчиной.

Следующий месяц прошел в подготовке к путешествию. Преподобному Кэрроуэю предстояла немалая работа: упаковать множество книг, приборов, лекарств, пригодных в хозяйстве инструментов, найти, на чем он будет все это перевозить, раздобыть револьвер «Смит-Вессон» 586-й модели на случай опасности. Других конгрегационалистов в Монголии не было, преподобный мог рассчитывать лишь на себя самого.

К счастью, человек он был зажиточный, притом щедрый, денег на сборы не жалел.

Но тут случилось то, что простой смертный не в силах предвидеть, а деньги не способны исправить.

Каждые выходные в церкви на Дэншикоу служили вечернюю литургию. В тот день один прихожанин, по фамилии Би, привел на литургию сына. Старина Би, длинноногий малый с заскорузлыми руками, разгуливал в ветхой желтой шляпе из фетра; выпученные глаза под короткими широкими бровками создавали впечатление, что их обладатель неизменно чему-то удивлен. Его сыну, Сяоманю, было всего десять лет.

Большая голова Сяоманя болталась на тонкой шейке – казалось, шея вот-вот переломится. Его красивые раскосые глаза смотрели тускло, безжизненно, оставаясь равнодушными ко всему, что бы ни происходило вокруг.

К своим десяти годам ребенок так и не начал говорить. Старина Би обошел все окрестные храмы, а когда это не помогло, обратился к Христу, надеясь, что этот бог окажется чудотворнее бодхисаттв[16] и даосских святых и быстрее излечит сына. И хотя церковь не слишком-то одобряла его мотивы, с прихожанами как-никак было туго, так что отца с сыном приняли в общину.

Литургия началась, и взгляды паствы устремились вперед. Пользуясь тем, что взрослые отвлеклись, ребенок стащил со стола для причастия горящую свечу, улизнул через боковую дверь и выбежал на задний двор.

По вечернему небу плыли тонкие облака – ветер рвал их в длинные клочья, похожие на пеньковые тросы, и эти тросы обвивали шею лунного серпа, подвешивая его к небесному куполу. Неровный лунный свет погрузил задний двор в бледный сумрак, надгробия и углы домов растворились в темноте, словно отделившись от остального мира. Ребенок сел на ступеньку, пристроил на ладони свечу, не сводя глаз с дрожащего огонька – во всем дворе только на нем и можно было сфокусировать взгляд.

Вдруг в траве между надгробиями мелькнула серая мышка. Увидав чужака, она тут же бросилась наутек. У Сяоманя загорелись глаза, он вскочил и, подняв свечу, поспешил вдогонку. Мышь юркнула в сарай за дворовой оградой – в этом сарае под окном прогнили доски и образовалась дыра, которую не успели залатать.

Ребенок пролез через дыру. Внутри громоздилась хозяйственная утварь общины, хранились продукты и кое-какое оборудование для печати. Между ящиками высились стопки соломенных подстилок, превращая сарай в подобие лабиринта.

Зверек уже успел скрыться. Сяомань поднял свечу повыше и запищал точь-в-точь как мышка. Его губы двигались так уверенно, будто он и вправду знал мышиный язык. Мышь прислушалась к этому новому звуку, помедлила секунду и наконец показалась в проходе.

Не переставая пищать, Сяомань попытался ухватить зверька за серую шерстку. При этом он случайно разжал вторую ладонь, и свеча упала на пол.

Рисовая солома мгновенно вспыхнула – фш-ш-ш! – и Сяоманя вдруг опоясал огненный круг. С соломенных подстилок пламя перекинулось на пачки недавно купленного картона, набросилось на коробки с ситцем, мотки джутовой пряжи и тюки с одеждой. Весь этот скарб оказался прекрасным топливом, огонь разгорался все жарче. Сарай тотчас потонул в густом черном дыму.

Увы, свой киноаппарат преподобный Кэрроуэй тоже припрятал в сарае. Он держал его в большом, прочном деревянном ящике, а сам ящик окружали горки березовых дощечек размером с ладонь – из них собирались мастерить нательные крестики. Сперва занялась древесина на кресты, вокруг ящика взвилось пламя, взревело, заплясало. Из каждого уголка поползли внутрь ящика огненные язычки, с треском запылала пленка, кадры с чудесными картинками один за другим погибали в пожаре. Следом горячие языки принялись облизывать деревянный корпус, ручку и объектив аппарата, и те съежились, скорчились…

К тому времени, как на пожар сбежались люди, от сарая уже ничего не осталось. Среди развалин преподобный Кэрроуэй с грустью разглядел то, что когда-то было киноаппаратом, – огонь привел его в полную негодность, превратил в странную, обугленную резную деревяшку; починить его было невозможно, оставалось лишь выбросить.

Сяоманю удалось спастись. Разъяренный отец схватил его за шею, выволок на середину двора и свирепо выпорол кнутом. Ребенок не сопротивлялся, тощее тельце невольно вздрагивало под свистящими ударами, рот открывался и закрывался, но не раздавалось ни звука. Желтоватую кожу полосовали жуткие шрамы, и все это под отборную отцовскую брань, в которой священники не разбирали ни слова.

Преподобный Кэрроуэй не вынес такого зрелища, подошел, остановил руку старины Би, сочувственно погладил Сяоманя по голове: что ж, мол, на то, видно, Божья воля, ни к чему наказывать этого заблудшего ягненка.

Старина Би бухнулся на колени и разрыдался. Он был бедным кучером, денег на возмещение убытка у него не водилось, так что он совсем растерялся. Сын, вцепившись в краешек отцовой одежды, глядел равнодушно, без страха, без злобы, точно происходящее не имело к нему ни малейшего отношения.

Преподобному Кэрроуэю ничего не оставалось, кроме как объявить, что сам он на компенсацию не претендует. Пусть старина Би решает с общиной, как ему расплатиться за все остальное – преподобному и без того хватало хлопот.

«План Хуа Госяна» с треском провалился. Несколько дней преподобный Кэрроуэй обивал пороги увеселительных заведений столицы, надеясь купить кинопроектор, но так и не сыскал желающих его продать. Фирмы, в которые он обращался, заявляли: если заказать новый аппарат из Америки, в Китай его доставят не раньше, чем через полгода. Так долго преподобный Кэрроуэй ждать не мог.

В церкви удивлялись. «Да будьте вы уже как все, – твердили ему. – И без кино обойдетесь».

Преподобный Кэрроуэй лишь упрямо мотал головой, его переполняла странная уверенность: степной поход – часть великого Божьего промысла. Без кинопроектора ничего не выйдет.

Он подписался на множество газет и каждый день изучал объявления – вдруг кто-то решит сбыть подержанный аппарат. Семь дней спустя, когда преподобный Кэрроуэй открыл рано утром газету «Цзинхуа жибао», его внимание привлекла одна заметка.

Речь в ней шла про «Сад десяти тысяч зверей». «Сад», единственный в столице (да и во всем Китае) зоопарк, закрывался и распродавал животных, приглашая к себе всех заинтересованных, «чтобы обсудить условия покупки».

Преподобный Кэрроуэй слышал о «Саде». Его начали строить в западном пригороде Пекина на тридцать третий год правления Гуансюя. Когда-то на этом месте была экспериментальная ферма, а потом лянцзянский наместник Дуаньфан привез туда из Германии несколько зверей и птиц, после чего китайские губернаторы и иностранные дипломаты тоже поспешили принести новому зоопарку свои дары. Вскоре в «Саду» поселились диковинные существа со всех континентов: львы, тигры и бурые медведи, попугаи, лебеди, черепахи и тигровые лошади (зебры)[17] – словом, кого там только не водилось. В зоопарке часто и с удовольствием бывали вдовствующая императрица с императором.

В те дни, когда «Сад десяти тысяч зверей» не принимал у себя императорских особ, его двери были открыты для всех желающих – обычный билет стоил восемь медяков, детей и слуг пропускали за четыре. Удивительные, невиданные прежде обитатели «Сада» пользовались у пекинцев большой популярностью, что ни праздник, то в зоопарке толпился народ – можно сказать, «Сад» стал одной из главных городских достопримечательностей. Художники рисовали открытки с животными и продавали их у ворот, картинки были нарасхват.

Как ни прискорбно, к тому времени, как преподобный Кэрроуэй оказался в столице, «Сад десяти тысяч зверей» уже пришел в упадок. Вдовствующая императрица скончалась, новому императору с регентом зоопарк наскучил, средств на него выделялось все меньше и меньше, да и те нередко оседали по карманам, так что «Сад» вовсе перестал сводить концы с концами. Дела шли худо, животные, голодные и неухоженные, подыхали один за другим. Все реже заглядывали в «Сад» посетители.

Зоопарк держался на трех немцах, которые уже несколько месяцев сидели без зарплаты. Отчаявшись, они решили без спросу распродать зверей, тех, в ком каким-то чудом еще теплилась жизнь, – вдруг удастся скопить на билеты и уплыть в Европу.

Преподобный Кэрроуэй пробежал глазами заметку и замер: его сердце пронизал луч света, и все стало предельно ясно.

Для чего он вез с собой кинопроектор? Чтобы воссоздать чудо Хуа Госяна, чтобы любопытство привело жителей монгольской степи на его проповеди. Важен не сам проектор, важна цель – заинтересовать степной народ. В этом ему могло помочь не только кино…

«Да будет свет» – и свет зажегся в душе преподобного.

А следом мелькнула безумная мысль: что если купить экзотических зверей «Сада» и основать в Чифэне похожий зоопарк, чем не способ привлечь всеобщее внимание? Ведь местные, конечно, никогда не слыхали львиный рык, не разбегались в страхе от гигантского питона, знать не знают о таких чудных созданиях, как тигровые лошади. Вот бы взять и привезти им диких животных, показать как есть, скачущих, ревущих, да разве это не затмит любой кинопроектор?

Открыть в степном раздолье зоопарк! Нелепая, но такая заманчивая идея!

С тех пор как преподобный Кэрроуэй решил ехать в Чифэн, он все пытался понять, почему выбрал именно это место. Он не сомневался, что на то была Божья воля, но в чем же заключалось его предназначение? Он напоминал солдата, который со дня на день уйдет в поход, пожитки и снаряжение собраны, а генерал так и не отдал приказ, и до сих пор непонятно, с кем предстоит сражаться.

Преподобный Кэрроуэй верил, что Бог каким-то образом откроет ему Свой замысел. И наконец это свершилось.

Едва заметно задрожали руки, зашуршала газета. Преподобный Кэрроуэй попытался убедить себя, что все это вздор, но не нашел ни одной причины отказаться от своей затеи. Доводы разума нахлынули, точно прибой, и отступили сердитой волной. Новая идея, словно упрямое зернышко, засела глубоко в сердце, так просто не выкорчуешь. Всю ночь напролет звери не покидали мысли преподобного: неслись стремглав по воображаемой степи, до самого края горизонта и обратно, таранили его черепушку копытами, рогами и бивнями, так что у него голова раскалывалась от боли.

Промучившись ночь без сна, преподобный Кэрроуэй пришел наутро к воротам «Сада десяти тысяч зверей» с налитыми кровью глазами. Он решился.

Главный вход в «Сад» представлял собой изящную бордовую арку в традиционном китайском стиле. Железную ограду под ней обвивали кованые цветы, сверху, посередине, были высечены в камне слова «ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ ФЕРМА», по бокам растянулись четырехлапые драконы-горельефы. Справа и слева от арки стояли деревянные будки. В левой имелись окошки, красные и белые, в одних продавали мужские билеты, в других женские, правая же служила для хранения вещей, посетители оставляли в ней громоздкий багаж.

Еще совсем недавно здесь царило оживление, сюда стекались бессчетные толпы любопытных. Жаль, теперь это место совсем забросили, заперли окошки и двери, оставили на стенах обрывки старых объявлений, белые клочки вперемешку с голубыми – аж в глазах рябило. Щебневую дорожку перед входом никто не подметал, ее усеивала палая листва, тут и там валялся мусор. Бордовые кованые ворота были приоткрыты; «Сад» походил на чучело бенгальского тигра: пасть оскалена, словно для грозного рыка, вот только от зверя-то одна шкура и осталась. Смутно, но неотвязно воняло тухлятиной.

Преподобного Кэрроуэя встретил смотритель зоопарка, немец со слегка курчавыми волосами. На нем была магуа – короткая куртка китайского покроя, кожа лица отдавала желтизной, шрамы от ожогов между пальцами выдавали привычку покуривать опиум. Судя по его виду, жилось ему не слишком сладко.

Посетовав на безответственность власть имущих, немец выудил из-за пазухи лист бумаги – подробный список зверей на продажу, где на немецком, английском и китайском были указаны виды животных, количество, цена и состояние здоровья. Цену назначили честную, можно сказать, продавали практически за бесценок, а вот насколько честны были пометки о здоровье, одному Небу было известно.

Смотритель умоляюще взглянул на американца:

– Нам троим лишь бы на билеты домой собрать.

Ажиотажа объявление в газете явно не вызвало, о зоопарке мало кто справлялся, и вполне могло статься, что стоявший перед немцем священник был его единственной надеждой.

Преподобный Кэрроуэй внимательно прочел список и задумался. Ему предстояло решить научную, религиозную и коммерческую задачу.

Он не мог купить весь зоопарк – значит, нужно было выбирать. Преподобный ощутил себя Ноем: одних зверей он возьмет в свой ковчег, другим же останется лишь дожидаться великого потопа.

Выбор был не из простых: в конце концов, он отправлялся в незнакомый суровый край, где, по слухам, вечно царила непогода. Преподобному следовало учесть размеры, повадки животных, умение приспосабливаться к новым условиям, питание, физическую крепость и отобрать тех, кто не умрет в первую же зиму в степи.

Кроме того, с точки зрения коммерческой выгоды (преподобному претила эта мысль), покупать стоило только тех животных, которые больше всего приглянутся степному народу. Как ни крути, одни существа – хорьки или лебеди – людям нравятся, а другие, к примеру огромные бледно-зеленые игуаны, вызывают отвращение.

После долгих размышлений преподобный Кэрроуэй выбрал первого зверя – африканского льва по кличке Стражник[18]. Он слышал, что ко львам китайцы испытывают особый пиетет. Каменные львы стерегли ворота канцелярий и богатых усадьб, охраняли мосты; изображения львов украшали домашнюю утварь; танец льва[19] исполняли на праздниках от Пекина до Кантона – что самое удивительное, Китай вовсе не был родиной львов, поэтому представление о них по большей части основывалось на фантазиях, которым было уже несколько тысяч лет. И вот теперь появилась прекрасная возможность показать китайцам настоящего льва.

Затем преподобному Кэрроуэю захотелось купить двух тигровых лошадей, Талисмана и Везунчика[20]. Пусть это были те же лошади, зато выглядели они весьма необычно. Преподобный рассудил: коней в монгольских степях водится предостаточно, но этих чудо-зверей в черно-белую полоску с ними не спутаешь, аратам наверняка захочется на них полюбоваться. А главное, хоть на тигровых лошадях и не поездишь верхом, в случае необходимости их можно привязать к повозке, чтобы они следовали за обозом – значит, перевезти их не составит труда.

Последними преподобный Кэрроуэй выбрал пять павианов анубисов. Этих бестий поймали в саванне Восточной Африки; гривы у них были внушительные, а вот размеры скромные, и их легко было взять с собой.

Лев, тигровые лошади, павианы – все они были родом из африканской саванны. По крайней мере, думал преподобный, им будет проще, чем другим зверям, привыкнуть к монгольской степи.

Один лев, две лошади и пять павианов; преподобный подсчитал: денег у него было ровно столько, сколько нужно, чтобы увезти в Чифэн восемь животных.

Смотритель и мечтать не смел о такой сумме, он-то воображал, что священник в лучшем случае купит пару-тройку уточек. На радостях он в качестве бонуса подарил преподобному волнистого попугайчика и скального питона. Подумав, преподобный решил, что попугай с питоном много места не займут, и принял подарок.

Определившись с выбором, преподобный пожелал лично убедиться, что животные здоровы. Немец закивал и поспешил обратно в «Сад», с готовностью показывая дорогу и увлекая священника за собой.

«Сад десяти тысяч зверей» делился на три части: ботанический сад, экспериментальную ферму и зоопарк. Ботанический сад с зоопарком раскинулись ближе ко входу, ферма пряталась на задворках. Преподобный Кэрроуэй с немцем прошли через арку и зашагали по усыпанной белой галькой тропе. Эта извилистая тропка вела в глубь «Сада», между камешками всюду пробивались травинки – видно, по гальке давно никто не ступал.

Стоило им свернуть за угол, как они оказались в полной тишине. Бесшумно опустился плотный зеленый полог, оставляя все звуки снаружи. Оказалось, «зеленый полог» выглядывал из ботанического сада по соседству. Без должного ухода добрая половина ценных растений попросту засохла, зато те, что уцелели, демонстрировали завидную живучесть, яростно разрастаясь во все стороны.

Кисти сирени притулились среди цветущих ветвей форзиции, у подножия стен по обеим сторонам дороги простые сорные травы сплелись в схватке со знаменитым огненным вьюнком. Тут и там над дорогой высились, перекрещиваясь вверху, сухие бамбуковые стволы – раньше на них натягивали летом навесы от солнца, теперь же их увивали изумрудно-зеленые побеги девичьего винограда, так что из-за них было не видать неба, а между виноградными лозами беззастенчиво проклевывались белые цветки-свастики[21].

Лишившись надзора, мирные растения вдруг выказали свой грозный нрав, обернулись зелеными разбойниками. Они разрастались в этом забытом людьми уголке, безудержно, дико, раскидывали стебли куда вздумается, превращали сад в изумрудный первобытный лабиринт. Если бы не галечная тропинка, никто бы и не догадался, в каком направлении идти, – да и тропинка-то уже наполовину заросла сорняками, того и гляди вконец исчезнет.

Преподобный озирался с любопытством ребенка, исследовал чудеса, скрытые за каждым поворотом, у каждой развилки. Смотритель поминутно его подгонял – ему не терпелось поскорее заключить сделку.

Они быстро пересекли «джунгли» и наконец очутились в зоопарке. Справа и слева от дороги стояли большие и малые домики для животных, каждый был обнесен крашеной деревянной оградой разной высоты, рядом из травы торчали коричневые таблички с черными надписями на китайском и английском: обитатель домика принадлежит к такому-то виду, родом с такого-то континента.

Было заметно, что зоопарк давно не чистили, в воздухе стоял густой смрад. Воняло фекалиями и, вероятно, гниющими трупами зверей. Преподобный Кэрроуэй оглядывался по сторонам, и ему казалось, что он бродит среди экспонатов зоологического музея; его окружала мертвая тишина.

Большинство несчастных животных, иссохших, с тусклым мехом, дожидалось в клетках своего конца. Они так обессилили от скупой кормежки, что даже голос не могли подать. Они не рычали, не ржали, их взгляды застыли, на подошедших людей никто не обращал внимания. Все вокруг оцепенело от приближения смерти.

Боясь, как бы эта печальная картина не пошатнула решимость священника, немец поскорее отвел его к Стражнику. Лев был истинным королем зоопарка и в одиночку занимал самый широкий склон. Только благодаря ему и удавалось порой выручить какие-то крохи с билетов, правда, приличная часть дохода оседала в его же брюхе.

Безучастный ко всему, Стражник лежал, щурясь, на склоне, и хорошо было видно, как под шерстью проступают ребра. Он давно привык к любопытным взглядам посетителей, так что появление преподобного не вызвало в нем ни малейшей перемены, он лишь хвостом махнул, отгоняя мух.

Смотритель подобрал длинную бамбуковую жердь и попытался потыкать ею львиный нос, чтобы зверь зарычал или вцепился в жердь клыками. Но Стражник оставался так же равнодушен к его уловкам, как чопорный наставник – к глупым шуткам своих учеников.

Смотритель обозлился: он непременно должен был доказать священнику, что лев еще силен и живуч. Он согнул руку в локте и стал грубо пихать Стражника жердью в бок. Лев не вытерпел, легонько отвел жердь передней лапой, мотнул гривой. Немец думал, что теперь-то Стражник издаст свой фирменный рык, но тот лишь чихнул и неторопливо вернулся в клетку.

Немец хотел было снова подразнить льва, но священник его остановил. Преподобный Кэрроуэй вовсе не искал себе свирепого монстра, слабость и кротость зверя были ему только на руку. Хорошо бы льву, конечно, выказывать чуть больше дикого нрава, но преподобный решил, что когда они доберутся до степи, он что-нибудь придумает на этот счет.

Затем преподобному показали тигровых лошадей и павианов. Крепким здоровьем они не отличались, но, по крайней мере, были живы и, надо думать, способны перенести долгую дорогу. Что же касается питона, он лениво свернулся в клетке клубком, и если бы не мелькавший порой змеиный язычок, никто бы и не понял, жив он или мертв.

Самым «знатным» происхождением среди обитателей зоопарка мог похвастать волнистый попугайчик. Один иностранный дипломат подарил его вдовствующей императрице; попугай кричал на чистейшем китайском: «Долгих лет жизни!» Вдовствующая императрица любила его и всюду носила с собой. Но однажды он выучился где-то ругательству, и все переменилось: непростительно запятнав себя, он больше не мог оставаться во дворце. Вдовствующая императрица приказала отнести его в «Сад десяти тысяч зверей».

Едва завидев преподобного, красивый пестрокрылый попугайчик заверещал: «Паршивец!» и трижды энергично кивнул. Смотритель поспешно объяснил, что дурную привычку птица принесла из дворца – наверняка подслушала, как какой-нибудь евнух заигрывает со служанкой.

Преподобному стало любопытно, и он попробовал было разговорить пернатого, но немец смущенно признался, что больше попугай никаких слов не знает. С тех пор, мол, как этого гаденыша отдали в зоопарк, он даже «долгих лет жизни» разучился кричать. Попугая, однако, совесть не мучила – напротив, он важно захлопал крыльями. Преподобный рассмеялся и протянул руку, чтобы его погладить, но тот безо всяких церемоний больно клюнул его в палец.

Проведав зверей, преподобный остался доволен и согласился заплатить за них оговоренную сумму. Сгорая от нетерпения, немец потянул его подписывать договор. Преподобный печально огляделся и вдруг спросил:

– А что будет с другими животными?

Смотритель пожал плечами.

– Если никто на них в ближайшее время не польстится, придется оставить их здесь. Мы возьмем себе три билета на пароход и купим им еды на первое время. Ну а там уж… – Немец сделал жест. – Как Богу угодно.

Преподобный Кэрроуэй знал, что у моряков этот жест означает «бросай корабль и спасайся».

Преподобному снова вспомнились неподвижные взгляды зверей. Одно дело – видеть трупы, и совсем другое – наблюдать, как на твоих глазах медленно и беспомощно угасает чья-то жизнь. Он не знал, что чувствовал Ной, когда смотрел на покинутых животных; у него, преподобного, сердце сжималось, но он был бессилен. Он молча помолился, развернулся и ушел вместе с немцем. Теперь он шагал, не поднимая глаз, страшась, что взгляды животных вновь разбередят ему душу.

Зоопарк в «Саду» тянулся вдоль кольцевой тропы, так что посетители могли обойти его от начала до конца, ни разу не повернув обратно. Немец спешил вперед, ведя преподобного мимо унылых рядов крытых построек и птичьих вольеров, и вскоре справа от дороги показалась искусственная скала.

Эту скалу из камней озера Тайху[22] сложили так, чтобы ее очертания как можно точнее походили на изломы настоящих горных хребтов. Два крутых серых выступа, один побольше, другой поменьше, соединял длинный, как слоновий хобот, тонкий арочный мост, увитый изумрудными побегами глицинии. Посетители перебирались через гору по мосту и оказывались у выхода из «Сада».

Преподобный Кэрроуэй пересекал каменный мост и уже готовился покинуть зоопарк, как вдруг увидел Счастливицу.

Неподалеку, по правую сторону от моста, в горе была широкая впадина в форме полумесяца. Массивная деревянная ограда и нависшие по бокам каменные глыбы превращали впадину в закрытый дворик.

Проходя через мост, преподобный заметил, что у края дворика, под крупным горным выступом, одиноко стоит истощенная серая слониха. Она замерла напротив каменной стены – хобот низко опущен, взгляд глубоко посаженных глаз тусклый, равнодушный даже ко вьющимся вокруг зеленым мухам. Правую заднюю ногу опоясывала толстая, вся в пятнах ржавчины железная цепь; она так крепко впивалась в кожу, что заросла по краям грубыми мозолями. Другой конец цепи был намотан на деревянный кол.

Сердце преподобного словно рукой сжали. Он обернулся к смотрителю:

– А это еще кто? Почему ее не было в списке?

Немец не замедлил объяснить. Оказывается, в год, когда основали «Сад десяти тысяч зверей», заправлявший открытием сановник Дуаньфан решил задобрить вдовствующую императрицу и раздобыл для нее в Индии двух танцующих слонов. К несчастью, самец не смог привыкнуть к новому климату и вскоре умер, оставив беременную самку одну. Спустя некоторое время слониха родила малышку, которую назвали Счастливицей[23].

Когда Счастливице исполнилось три года, ее мать переела порченой пищи и померла от диареи. С тех пор и потекла одинокая жизнь юной Счастливицы, единственной слонихи в «Саду». С самого рождения ее взгляд был полон печали. Она ни разу не покидала свой «слоновий дворик» и уж конечно не умела угождать публике танцами. Большую часть дня она так и стояла напротив горы, неизвестно о чем думая. Однажды во дворик забрался мальчишка; Счастливица перепугалась и от страха принялась крушить все вокруг, так что работникам зоопарка пришлось заковать ее в железную цепь, чтобы она больше никогда не буянила.

Родись Счастливица на несколько лет раньше, она, возможно, стала бы звездой «Сада», но после смерти вдовствующей императрицы «Сад десяти тысяч зверей» столкнулся с серьезными финансовыми трудностями. Животные с нешуточным аппетитом, такие как Счастливица, превратились в тяжкую обузу. По словам смотрителя, зоопарку не хватало средств, чтобы кормить слониху досыта, поэтому ее суточный рацион урезали до самого минимума. Судя по ее виду, она со дня на день могла помереть с голоду, так что ее даже в список зверей на продажу не стали включать.

Преподобный долго стоял на краю дворика, долго глядел на слониху и наконец спросил немца, можно ли войти внутрь. После минутного колебания немец кивнул. Слониха была при последнем издыхании и вряд ли могла кому-то навредить, а ему не хотелось отказывать своему щедрому благодетелю.

Получив разрешение, преподобный отворил деревянную дверцу, через которую вносили еду, ступил в «слоновий дворик» и медленно приблизился к Счастливице. Та даже не шелохнулась: бушевать она давно разучилась, ее сил хватало лишь на то, чтобы не упасть, и она стояла, точно утратившее душу каменное изваяние.

Преподобный набрался храбрости, встал прямо перед Счастливицей и, сощурив глаза, начал внимательно ее разглядывать. Ему уже доводилось видеть слонов в берлингтонском зоопарке. По сравнению со своими сородичами Счастливица была невероятно худой, казалось, от нее остались лишь кожа да кости.

Словно по велению неведомого голоса преподобный Кэрроуэй протянул руку, погладил шершавую, испещренную трещинками слоновью кожу, отогнал проворными пальцами мух. Прошло не более минуты; вдруг крупная прозрачная слеза выкатилась из глаза Счастливицы и капнула на усеянный пометом песок. Преподобный несколько удивился, но руку не отнял, гладя вокруг глаз, гладя уголки рта, опущенный хобот и похожие на пальмовые веера уши.

Трудно сказать, сколько прошло времени, только огромное тело Счастливицы вдруг дважды пошатнулось, передние ноги подкосились, и слониха рухнула на колени. Был полдень, и из расщелины, которую Счастливица прежде загораживала, брызнул солнечный свет, пролился между слоновьей головой и преподобным, окутал животное и человека священным золотым сиянием.

Может быть, слониха упала на колени, потому что вконец обессилила, не устояла на ногах, и никаких потаенных смыслов в ее движении не крылось. Но преподобный Кэрроуэй тотчас залился слезами. Он не сомневался, что ему был послан знак – он услышал, как в последний раз взывает о помощи измученная душа.

Он похлопал Счастливицу по боку и решился на безумный поступок.

– Поехали-ка со мной в Чифэн, – пробормотал он. – Там наша с тобой земля обетованная.

Счастливица будто поняла его слова. Она с трудом согнула хобот и пальцеобразным отростком на его конце легонько коснулась лба своего нового хозяина – учитывая ее нынешнее состояние, этот жест поистине дорогого стоил. Пролитые слезы увлажнили темные глаза, и оттого в них словно бы робко заискрилась жизнь. Преподобный Кэрроуэй опустил голову: ему захотелось освободить несчастное создание от железных оков, но, присмотревшись, он обнаружил, что цепь слишком глубоко впилась в кожу, вросла в плоть, начнешь отстегивать – хлынет кровь. Пришлось ему отказаться от этой затеи.

Преподобный Кэрроуэй перекрестился и направился к выходу. Счастливица попыталась было преградить ему дорогу хоботом, точно ей не хотелось его отпускать. Но в конце концов она убрала хобот и проводила преподобного взглядом. Казалось, она понимала: этот человек еще вернется.

Смотритель весь иззевался, пока ждал у дверцы – видно, сказывалось пристрастие к опиуму[24]. Преподобный Кэрроуэй с ходу объявил ему, что желает внести слониху в список.

Просьба священника поставила немца в затруднительное положение. Он-то уже обо всем договорился: когда слониха подохнет, можно будет продать ее тушу одному столичному доктору[25].

– Прояви милосердие, брат мой, – взмолился преподобный Кэрроуэй, протягивая к нему руки. – Ее предки делили с нашими один ковчег.

Немцу неохота было уступать, но он боялся, что покупатель развернется и уйдет восвояси, и вся сделка сорвется. Поторговавшись, стороны пришли к соглашению: преподобный Кэрроуэй доплачивает за Счастливицу и отдает смотрителю нательный крест из чистого золота – и может увозить слониху куда вздумается.

Преподобный потребовал впредь кормить Счастливицу как следует (все расходы он брал на себя), а еще позвать к ней ветеринара и придумать, как избавиться от цепи. Бедняга страшно ослабла, ей нужно было поскорее набраться сил, чтобы одолеть долгий путь.

Деньги сделали немца сговорчивым. Правда, он так до конца и не понял, к чему преподобному все эти хлопоты.

– На что вам сдалась эта слониха? Неужто стоит так ради нее тратиться?

Преподобный Кэрроуэй слегка улыбнулся и вместо ответа указал пальцем на небо. Затем он снова взглянул на далекий силуэт Счастливицы. А слониха вдруг отвернулась от скалы и посмотрела в его сторону.

Встретив Счастливицу, преподобный Кэрроуэй осознал, что зоопарк в степи значит гораздо больше, чем ему представлялось. Он твердо верил: все в жизни случается по воле Божьей, каждое событие – часть великого плана. Он видел знамение, значит, нужно смело идти навстречу судьбе, даже если впереди его ждет поросший колючим терновником скалистый обрыв.

Преподобный покинул зоопарк, вернулся в церковь и начал собираться в путешествие. Вскоре он обнаружил, что далеко не все можно устроить одной лишь верой…

Пекин с Чифэном разделяло восемьсот с лишним ли, поезда в Чифэн не ходили, водных путей не было, а был один только казенный тракт – не слишком ровная дорога, по которой колесили торговые обозы. Если бы преподобный Кэрроуэй добирался до города в одиночку или вместе с торговцами, весь путь занял бы дней двадцать.

Но преподобный брал с собой животных, и эта прихоть сильно усложняла дело.

Чтобы перевезти льва, двух тигровых лошадей, пять павианов, попугая и питона, требовалось нанять по меньшей мере две большие телеги с оглоблями. А если учесть, что животных в дороге нужно чем-то кормить, что кому-то придется за ними ухаживать, да прибавить ко всей компании самого преподобного с его вещами, получится, что нужно брать целых четыре телеги с конями и кучерами.

Теперь же, благодаря знамению, к ним присоединилась слониха – и проделать путь от Пекина до Чифэна стало труднее, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко.

В Пекине в ходу были плоские двухколесные подводы, на таких много не увезешь. Самая большая грузовая телега, которую удалось сыскать, выдерживала пару сотен килограммов и худо-бедно годилась для отощавшего Стражника, но о том, чтобы взгромоздить на нее Счастливицу, и речи не шло – как бы юная слониха ни исхудала, она по-прежнему весила больше четырехсот кило, так что о конных повозках можно было забыть.

Преподобный совсем растерялся: но ведь родители Счастливицы были гораздо крупнее, как же их перевезли из Тяньцзиня в Пекин?

Он прошерстил официальные бумаги «Сада», расспросил смотрителя и выяснил, что сперва слонов переправили в тяньцзиньский порт на пароходе, затем привели к железной дороге, погрузили в специально оборудованный поезд и отправили в Пекин, до станции «Ворота Чжэнъянмэнь». А чтобы беспрепятственно доставить двух гигантов в «Сад», императорский двор даже приказал протянуть от станции на север, вдоль западной городской стены, почти до самого зоопарка, новую железнодорожную ветку. Местные газеты еще долго переваривали эту сенсацию.

От Тяньцзиня до Пекина ходили поезда, и если уж путешествие между этими городами обернулось такой морокой, что было говорить про странствие от Пекина до Чифэна.

Церковь всеми силами пыталась отговорить преподобного от его чудачеств. Священникам казалось, что преподобный Кэрроуэй попросту спятил. Разве захватить с собой побольше библий – не более богоугодное дело, чем везти каких-то непонятных зверей? Епископ твердил: это Китай, своевольничать тут крайне опасно; затея преподобного и обойдется ему недешево, и смысла в ней ни на грамм – если в других общинах прознают, что у них цирковая труппа вместо проповедников, конгрегационалистов поднимут на смех.

Преподобный Кэрроуэй восторженно поведал епископу о божественном знамении у искусственной скалы в «Саду», руки его так и «плясали», глаза сияли. Епископ слушал с каменным лицом.

– С чего бы Всевышнему сообщать тебе Свою волю через слона? – поинтересовался епископ. – Зачем Ему отправлять тебя в степь с целым зверинцем?

– Этот зверинец – посох пастыря, вокруг которого соберутся ягнята, – ответил преподобный Кэрроуэй. – Это горн, это синематограф Хуа Госяна, это посланник Благой вести. Вы только представьте! Я построю в древней монгольской степи зоопарк, то, чего там раньше не бывало, чего эти люди прежде не видели…

– Мы тут религию распространяем, а не запашок. – Епископ нетерпеливо привстал. – А тебе, гляжу, вонь от слоновьего помета шибанула в голову, оттого и чудится всякое – вот и все твое «небесное знамение». Опасные у тебя мысли, брат Кэрроуэй. Чересчур дерзкие.

– А я думаю, что зоопарк поможет Господу завоевать людские сердца. И как говорится в Деяниях апостолов: «Мы не можем не говорить того, что видели и слышали».

– Нельзя использовать Господа Всемогущего как разменную монету, точно торгаш; нельзя привлекать последователей пустыми дешевыми трюками, точно третьесортный цирковой фокусник. Эти чуждые нашей вере уловки лишь позорят ее… Берегись: все это уже напоминает идолопоклонство.

– Нет-нет, это всего лишь средство – разве Христос не послал гадаринских бесов в свиней, прежде чем сбросить их с кручи?

Епископ вздохнул.

– Для тебя это просто забава. Прикрываешься Божьим именем, чтобы утолить свое любопытство, не так ли?

Вопрос епископа попал не в бровь, а в глаз. Преподобный Кэрроуэй и сам толком не понимал, отчего так ухватился за идею забрать животных в степь, из-за знамения свыше или всего-навсего оттого, что ему рисовались увлекательные картины – а это и правда, как сказал епископ, были опасные мысли, выходило, что им, священнослужителем, движет отнюдь не вера, что он ставит собственные желания выше Господа Бога.

– Чего ты хочешь: проповедовать, чтобы открыть зоопарк, или открыть зоопарк, чтобы проповедовать? – сурово спросил епископ.

Преподобный Кэрроуэй вовремя прикусил язык, перекрестился и скромно проговорил:

– Я должен прислушиваться к своему сердцу. Никто не знает его так, как Бог, и никто не знает меня так, как оно.

Ответ преподобного привел епископа в замешательство, и он раздраженно забарабанил пальцами по обложке Библии на столе.

Американская конгрегациональная церковь являла собой не слишком строгий союз обособленных общин, в ней, в отличие от церкви католической, не было четкой иерархии и сурового надзора. Именно поэтому преподобный Кэрроуэй мог свободно экспериментировать со своими проповедями в Берлингтоне, руки у него были развязаны. Несмотря на единую систему управления, китайское миссионерское общество соблюдало американские традиции, а значит, преподобный по-прежнему сохранял независимость. Раз он твердо решил поступать по-своему, епископ был не в силах ему помешать.

Хорошенько поразмыслив, епископ мягко намекнул, что если преподобный Кэрроуэй продолжит упрямиться, он, епископ, вправе отозвать его назначение в Чифэн. Местный ямэнь[26] попросту не даст ему проповедовать без церковного рекомендательного письма. Преподобный Кэрроуэй тут же заявил, что обойдется своими силами и уедет в Чифэн, даже если его отлучат от церкви.

Прежде чем покинуть кабинет, преподобный бросил напоследок:

– В конце концов, рассудить, кто из нас прав, может только Всемогущий Господь.

Неприятности подстерегали преподобного не только со стороны церкви. Он обошел десяток с лишним пекинских контор, которые занимались перевозкой грузов на большие расстояния. Стоило хозяину такой конторы услышать, что везти предстоит каких-то неведомых чудных зверей, как он моментально отказывался. Уж слишком далеко было до Чифэна, хозяева боялись, что где-нибудь на полпути верблюды с лошадьми учуют запах хищника, испугаются, переломают повозки. К тому же среди них ходил диковинный слух: мол, тот, кто повезет для чужеземца заморских животных, навлечет на себя небесную кару.

Но даже если бы желающие нашлись, со Счастливицей им было не управиться. Она была слишком тяжелой; пусть бы даже им удалось кое-как водрузить ее на телегу, далеко бы такая телега не уехала.

Однако преподобный был упрям. Знамение, которое он видел у искусственной скалы, зажгло его сердце, он не сомневался, что путешествие с животными в степь – задача чрезвычайно важная, более того, степень ее значимости непостижима для человеческого разума.

Люди бывают упрямцами, бывают фантазерами, а стоит только обоим качествам взыграть в одном человеке, как он превращается в бушующее пламя, в паровую машину на полном ходу. Преподобного Кэрроуэя так пленила его затея, что он сутками напролет листал книги про степь, искал подходящего перевозчика и тратил, тратил собственные сбережения. То, что весь мир был против, лишь сильнее его раззадоривало.

Усердие всегда приносит свои плоды. Спустя полмесяца проблема с перевозкой чудесным образом разрешилась.

Старина Би, отец мальчика, случайно спалившего церковный сарай, был опытным и известным в своем кругу кучером. В тот раз, когда его сын устроил пожар, преподобный Кэрроуэй простил ребенка и не стал требовать возмещения убытка. Старина Би не забыл его доброты и, узнав, что преподобный Кэрроуэй повсюду ищет повозки, пришел к нему сам и объявил, что готов взяться за дело.

Правда, выслушав преподобного, старина Би все же засомневался: работа предстояла весьма необычная. В конце концов он хлопнул себя по бедру и воскликнул:

– А, ладно – коли платишь за добро, так не торгуйся, как на рынке. Уж я что-нибудь придумаю.

Спустя несколько дней старине Би удалось-таки уболтать некоторых товарищей по ремеслу, и те заявили, что согласны снабдить священника телегами, если сойдутся с ним в цене. Старина Би ударял себя кулаком в грудь и твердил, что лично возьмется за вожжи и доставит преподобного в Чифэн целым и невредимым.

Однако старина Би предупредил: прочие-то звери хлопот не доставят, а вот Счастливицу упряжным нипочем с места не сдвинуть.

К слову, преподобный, пока собирался в дорогу, не раз заходил при случае в зоопарк, навещал слониху. Немец исправно за ней ухаживал, так что она заметно взбодрилась, бока залоснились, глаза заблестели. Один ветеринар осторожно снял с ее задней ноги цепь – на коже остался темно-бурый отпечаток, круглый, точно кольцо.

Каждый раз, едва завидев преподобного, Счастливица принималась размахивать хоботом и ласково тереться им о лицо священника. Большие черные глаза светились спокойствием и безмятежностью; печальная тусклая дымка, что когда-то их обволакивала, постепенно рассеялась. Преподобный ликовал. У него не было ни жены, ни детей, и лишь теперь, со Счастливицей, он вдруг познал своего рода отцовскую радость.

Как только преподобный улучал время, он приходил в «слоновий домик» и сидел там, запрокинув голову, часами. Счастливица никогда не выказывала нетерпения. Она спокойно стояла рядом с преподобным и хоботом отгоняла от него мух и комаров.

Однажды к Счастливице заглянули старина Би с сыном. Старина Би побаивался слониху и держался от нее поодаль, а чтобы Сяомань снова не набедокурил, он и ему запретил приближаться к животному. Отец вовсе не заметил, что едва Сяомань вошел в «Сад десяти тысяч зверей», его привычная скованность и холодность исчезли. Глаза глядели жадно, ноздри раздувались, напряженные мышцы понемногу расслабились, как будто мальчик наконец оказался дома.

Пока взрослые разговаривали, Сяомань нырнул за плотную зеленую завесу из растений, поднял голову и заметил на дереве волнистого попугайчика. При виде Сяоманя попугай радостно захлопал крыльями, открыл клюв и заговорил. За то время, что птица прожила в зоопарке, она выучилась множеству «звериных языков», которые теперь слились в один хор: ржание сменялось рыком, а утиное кряканье перерастало в резкий протяжный крик совы. Хор вышел нестройный, сумбурный. Попугай умел лишь подражать услышанным голосам, ему не хватало ума сообразить, в каком порядке их повторять, а потому он, как испорченный граммофон, мог выдать любую мешанину звуков.

Стоявший под деревом Сяомань рассмеялся. Ничто там, в наружном мире, не могло сравниться с этой восхитительной забавой. Неожиданно он и сам, вторя попугаю, издал нечто подобное. Вскоре его голос, звучавший поначалу неуверенно, стал почти неотличим от птичьего… У Сяоманя с малолетства был недуг – он не умел разговаривать с людьми, зато он наловчился передразнивать мышиный писк или кошачье мяуканье. Старина Би одно время боялся, что сын одержим бесом.

Попугай все трещал и трещал, беседовал с Сяоманем; вдруг он крутанул головой, взмахнул крыльями и упорхнул прочь. Сяомань помчался следом. Мальчик и птица спешили вперед, обгоняя друг друга, мимо лиан, через кусты, пока не очутились у одного вольера в дальнем углу зоопарка.

В вольере жил бизон из американских прерий. Теперь он замер на земле – лежал и ждал смерти. Бизон прислонился боком к ограде; от густого бурого меха исходило зловоние, слизи в уголках глаз скопилось столько, что она почти превратилась в затвердевшую маску-скорлупу. Попугай подлетел к нему, сел на высоко вздымающийся рог и снова затрещал, будто подзывая Сяоманя. Сяомань подошел, помахал руками, отчего в воздух взвилось жужжащее роище мух. Мухи кружили над бизоном, не желали улетать.

Сяомань робко придвинулся к большой голове животного, протянул ладошку и погладил бизоний лоб. Бизон шевельнул ухом и глухо замычал. Сяомань сложил по-особому губы и язык и издал точь-в-точь такой же звук. Внезапно бизоньи рога качнулись, спугнув попугая – гигант поднялся из последних сил, уставился на Сяоманя мутным взглядом, но уже через секунду с шумом повалился на землю и умер.

Быть может, он слишком долго прозябал в одиночестве, и услышанный перед смертью зов сородича помог ему наконец спокойно проститься с жизнью. Сяомань неподвижно сидел рядом с трупом, по щекам мальчика текли прозрачные слезы – их было не так много, но они все никак не утихали. Он и сам толком не знал, почему плачет, только его вдруг накрыло какое-то чувство, нечто намного большее, чем печаль. Попугай, примостившись на его вздрагивающем плече, чистил острым клювом перышки.

У вольера Сяомань пробыл недолго; вскоре он вернулся к слоновьему домику. Старина Би с преподобным по-прежнему увлеченно обсуждали поездку, не подозревая о том, что произошло.

Старина Би с Сяоманем еще не единожды наведывались в «Сад», и каждый раз Сяомань потихоньку убегал за попугаем к какой-нибудь клетке. Он подбирался поближе, садился на корточки, гладил звериный лоб, слушал последний зов обреченного животного и успокаивал его ответным зовом. Изможденные медведи, лебеди, олени и павианы один за другим тихо испускали дух рядом с Сяоманем, хлопочущим, точно пастор, который спешит помолиться за душу умирающего.

В начале лета, когда на раскидистом дереве у входа в хутун Юфан застрекотали первые цикады, дела преподобного Кэрроуэя наконец сдвинулись с мертвой точки.

Пусть из старины Би и не вышло набожного христианина, сердце у него было доброе. Он знал Пекин как свои пять пальцев, хорошо разбирался в обычаях северян и потому легко подмечал все слабые места плана преподобного. И вот теперь благодаря ему этот грандиозный план был окончательно готов.

Старина Би нанял четыре повозки. Одна, крытая, с дышлом, предназначалась для преподобного Кэрроуэя и ручной клади. Три другие представляли собой широкие, крепкие телеги о двух оглоблях, с колесами из вяза, обитыми для прочности железом: одна – для клетки со Стражником, вторая – для павианов и питона, третья – для ящиков с лекарствами, книгами, одеждой, продуктами и кое-какими инструментами.

Тигровым лошадям повозки были ни к чему. Старина Би надумал привязать эту парочку к телегам веревкой, чтобы лошади трусили следом. Это изрядно облегчало кучерам задачу.

Главный вопрос – как быть со Счастливицей – преподобный Кэрроуэй решил так: он объявил, что слониха сама пойдет за обозом.

Она была слишком велика, во всем Пекине не нашлось ни одной конной телеги, которая смогла бы выдержать ее вес. Старина Би даже в иностранных фирмах справлялся, но так и не нашел ничего подходящего. Счастливице не оставалось ничего иного, кроме как пройти путь пешком.

Преподобный Кэрроуэй поручил смотрителю зоопарка отправить в Германию телеграмму, спросить торговца, который продал «Саду» зверей, могут ли слоны преодолевать большие расстояния. Ответ не заставил долго себя ждать: из-за веса и строения туловища, сообщал торговец, слоны не умеют ни прыгать, ни бегать – только быстро шагать. Зато ходоки из них отличные: сразу три слоновьи ступни при ходьбе находятся на земле, что позволяет животному беречь силы для долгой дороги. Дикие слоны способны разогнаться до восемнадцати километров в час, а их стада даже на длительных переходах развивают скорость до семи километров в час.

Торговец подсчитал, что если Счастливица будет шагать по четыре часа в день, ей потребуется всего пара-тройка недель и капелька удачи, чтобы благополучно добраться до Чифэна. Правда, она только-только пошла на поправку, так что задача перед ней стояла трудная, но все-таки выполнимая. Преподобный Кэрроуэй вовсе не собирался ее подгонять: как бы медленно ни двигался обоз, пусть даже по нескольку километров в день, рано или поздно он окажется там, где нужно.

Преподобный верил, что Бог его не оставит.

Старина Би согласился пустить слониху пешком. Это неминуемо тормозило обоз, зато щадило упряжных. У кучера имелись и собственные планы на путешествие, свой расчет, только он о нем помалкивал.

Вопрос с перевозкой решился, оставалось разобраться с продовольствием.

Обычные расходы на питание преподобного Кэрроуэя не пугали. Однако среди его животных было два настоящих проглота: Счастливица и Стражник.

Стражник поглощал на удивление много мяса, не меньше пяти килограммов ежедневно. Впрочем, он был не привередлив, уплетал все, что дадут, будь то свинина, говядина или баранина, курятина или утятина. К тому же льву предстояло провести всю дорогу в клетке, а значит, его рацион можно было слегка сократить.

Прокормить Счастливицу было сложнее.

С тех пор, как преподобный Кэрроуэй стал ее содержать, Счастливица окрепла, прибавила в весе, к ней вернулся аппетит. За два месяца она потяжелела на полтонны, каждый день съедая по меньшей мере пятнадцать килограммов сена или бамбуковых листьев с горкой фруктов и овощей в прикуску.

Везти с собой столько слоновьей провизии было невозможно, а раз так, нужно было восполнять запасы по пути. К счастью, старина Би не раз колесил по дороге от Пекина до Чифэна и хорошо знал местные почтовые станции и деревни. Он бил себя в грудь и уверял, что летом, да еще в такой мирный год, когда военные стычки и разбойные нападения стали редкостью и на тракте было относительно спокойно, раздобыть слонихе еды не составит большого труда – готовь только денежки. У степных аратов всегда найдутся кормовые травы. Счастливица к ним, может, и не привыкла, но голодная смерть ей точно не грозит.

А если уж совсем будет худо, добавлял старина Би мысленно, бросим зверюг и доберемся до Пекина или Чифэна без них. Он до сих пор не мог взять в толк, зачем преподобный из кожи вон лезет, чтобы увезти животных за Великую стену.

Уладив последние мелочи, преподобный Кэрроуэй выдохнул с облегчением, довольный тем, как все устроилось. Его карманы стремительно пустели, но главное – дело двигалось. Он опустился на колени и вознес хвалу Господу. Если бы старина Би, надеясь вылечить сына, не привел тогда Сяоманя в церковь, а Сяомань не сжег сарай, прощать мальчика было бы не за что, и старина Би не стал бы выручать преподобного. Если бы не Божья помощь, разве могло все так удачно сложиться?

Старина Би пообещал: как только кучерам заплатят, он тут же возьмется за работу, и через десять дней можно будет отправляться в путь. Смотритель зоопарка в свою очередь заверил, что за десять дней приведет и Счастливицу, и других подопечных в наилучшую форму. Преподобный хотел было взять смотрителя с собой, чтобы тот ухаживал в дороге за животными. Смотритель вежливо отказался. Зоопарк ему осточертел, он уже купил билеты домой и только и ждал того часа, когда передаст зверей миссионеру и поднимется на борт парохода… бросив менее удачливых обитателей «Сада» на произвол судьбы.

Священнику оставалось устранить всего одну досадную загвоздку.

Преподобный Кэрроуэй влетел в кабинет епископа и хлопнул на стол из красного дерева конверт с письмом. Внутри оказался один-единственный листок, исписанный витиеватым почерком, которым преподобный так гордился. В письме говорилось, что преподобный Кэрроуэй несет полную ответственность за свои действия – миссионерское общество не имеет к ним ни малейшего отношения.

Епископ обреченно взглянул на него и поинтересовался, что он выдумал на этот раз.

– Мне нужно рекомендательное письмо для ямэня, – заявил преподобный. – Эту объяснительную оставьте себе. Если я наделаю глупостей или со мной что-нибудь случится, вы всегда можете сказать, что меня погубило собственное безрассудство, а не ваша халатность.

Епископ покачал головой.

– Зачем упрямиться, если сам знаешь, что поступаешь безрассудно? Ты и в Америке был таким же сумасбродом?.. – Он вдруг запнулся.

Не дожидаясь, пока епископ возьмет свои слова обратно, преподобный Кэрроуэй расплылся в доверчивой, ребячьей улыбке.

– Верно! И в Америке!

– Надеюсь, ты еще помнишь, зачем мы здесь, в Китае. Да пребудет с тобой Господь!..

Преподобный Кэрроуэй указал пальцем вверх.

– Ради этого я и еду в Чифэн.

Не найдя, что ответить, епископ вздохнул, подписал рекомендательное письмо, а затем взял объяснительную и невозмутимо спрятал ее в ящичек стола.

И стало так

Глава 3

Чэндэская управа

Знойным июльским утром, на заре, обоз преподобного Кэрроуэя тронулся в путь. Рассветное небо на горизонте поблескивало золотой кромкой, предвещая очередной ясный, душный день.

Ровно в семь часов преподобный Кэрроуэй, облаченный в черную шелковую рясу, опрятный и строгий, занял свой пост в воротах «Сада десяти тысяч зверей». Счастливица встала рядом; остальных животных уже рассадили по клеткам. Немец радостно вглядывался в дорогу, надеясь поскорее распрощаться с опостылевшим бременем.

Старины Би было не видать: ему предстояло забрать из церкви на Дэншикоу вещи преподобного, встретиться с другими кучерами и только затем выехать с ними за город и погнать лошадей к зоопарку.

Прошло около получаса; наконец вдалеке послышались скрип деревянных колес и неровный перестук копыт. Преподобный поднял голову. Четыре огромные повозки в облаке пыли спешили друг за другом к воротам. Сердце преподобного забилось быстрее – то, о чем он так долго грезил, наконец сбывалось. Он сжал крест на груди и легонько погладил его большим пальцем, сгорая от нетерпения.

Вскоре обоз остановился у ворот зоопарка. В первой повозке восседал старина Би. Повозка была ему под стать – такая же потрепанная; концы оглобель, на которых болтались разноцветные шелковые ленты, истерлись и стали совсем круглыми, колеса покрылись щербинами. Белый навес – грубый холст, натянутый на бамбуковые жерди – был штопан-перештопан, весь в толстых стежках, отчего тому, кто смотрел на него снизу вверх, казалось, будто по ткани ползают сколопендры. Впрочем, два пегих мерина в упряжи были полны сил и то и дело нетерпеливо ржали.

Кучера, которых отыскал старина Би, правили такими же, как у него, видавшими виды, но еще крепкими повозками. Предстоящая работа была им по душе, иметь дело с миссионером было выгодно – он щедро платил. Правда, на тракте было не слишком спокойно. Зато в Чифэне можно было нагрузить телеги астрагалом[27], переправить его в Пекин и выручить за это неплохие деньги. Так что старине Би не пришлось тратить много времени на уговоры.

Пристроив повозки, кучера начали суетливо перетаскивать в них клетки с животными. Сладить со львом оказалось труднее всего – под деревянную клетку пришлось подложить бревна, чтобы сдвинуть ее с места. Стражнику это не понравилось. Он беспокойно вертелся и то и дело пытался хватить кого-нибудь лапой. Еле-еле старина Би упросил товарищей вернуться к работе.

Преподобный раздобыл широкий кусок брезента и накинул его на клетку, чтобы не пугать никого по дороге.

С остальными животными возились куда меньше. Очень скоро их разместили в телегах – павианы поверещали, да и только, питон даже не шелохнулся, так и лежал, свернувшись в клубок. Разве что тигровые лошади, Талисман и Везунчик, заартачились и все никак не давали старине Би набросить на них веревку – то вставали на дыбы, то тянули шеи, пытаясь укусить упряжных. Кончилось тем, что смотритель зоопарка саданул по ним кнутом, надеясь, что строптивцы запомнят урок.

Крытая повозка с дышлом, которой управлял старина Би, была пассажирской. В ее передней части, там, где полагалось сидеть преподобному, на широкую скамью заботливо постелили набитый мякиной тюфяк, а сверху повесили тонкую жердочку для попугая. Напротив разложили книги, бытовую и церковную утварь, кое-какие орудия для сельского хозяйства, и оттого преподобный казался сам себе переселенцем, который едет пахать земли Дикого Запада.

Нагрудные карманы преподобного были туго набиты банкнотами на двести лянов из меняльной лавки «Жишэнчан» и тридцатью серебряными монетами, мексиканскими песо[28]. Свои сбережения он целиком истратил на животных, остались лишь те деньги, которыми священника снабдила церковь, «начальный капитал миссионера». Да еще кое-что лично от епископа – тот хоть и не одобрял поступки преподобного Кэрроуэя, но при мысли о суровом Чифэне все-таки подарил ему от себя золотой слиток. Этих средств должно было хватить на строительство церкви и год жизни на новом месте, после чего преподобный мог полагаться лишь на собственную смекалку и Божью помощь.

Сяомань прибежал проводить отца, следом за ним явилась толстая женщина, по всей видимости соседка (мать Сяоманя рано умерла). Кроме сына, у старины Би никого больше не было, и каждый раз, когда кучер надолго уезжал из города, за мальчиком присматривали соседи.

С интересом разглядывая Счастливицу, Сяомань, однако, ни на секунду не отпускал краешек отцовой одежды и кусал губы, словно не хотел расставаться со стариной Би. Преподобный выудил из кармана шоколадку и отдал ее мальчику.

– Папа скоро вернется, – пообещал он.

Сяомань по-прежнему молчал, на его лице не было ни тени улыбки. Преподобный смущенно похлопал себя по рясе, но больше не нашел ничего, что годилось в подарок ребенку.

Пока он думал, не снять ли нательный крест, над головой вдруг раздался шелест крыльев: упитанный волнистый попугайчик выпорхнул из повозки, уселся на плечо Сяоманя и прокричал что-то радостно-неразборчивое.

Лицо Сяоманя немного смягчилось. Но тут старина Би, недовольный тем, что сын увязался за ним, грубо выдернул из пальцев Сяоманя край одежды, развернулся и вскочил на козлы. Сяомань завопил и попытался было его задержать, но соседка крепко ухватила мальчика за руку, не пуская к отцу.

В этот самый миг Счастливица вдруг учудила то, чего от нее никто не ожидал. Медленно переставляя ноги, слониха подошла к ребенку. Соседка, никогда прежде не видавшая таких гигантских животных, заверещала от страха и, отпустив Сяоманя, отпрянула в сторону.

Сяомань растерянно замер. Счастливица долго не отводила от него глаз; внезапно мальчик кивнул и издал странный звук. Счастливица слегка склонила голову, а затем обвила Сяоманя длинным хоботом и приподняла его тщедушное тельце над землей.

Проглядев в суете, как все было на самом деле, взрослые решили, что слониха напала на ребенка. Кучера заорали, замахали кнутами, и даже преподобный Кэрроуэй был несколько обескуражен и уже хотел было остановить Счастливицу. А она невозмутимо покрутила Сяоманя в воздухе и водрузила его на первую повозку, прямо на козлы, рядом со стариной Би. Упряжные беспокойно затанцевали на месте, повозка затряслась.

От такой неожиданной развязки все вокруг облегченно выдохнули и разразились хохотом. Старина Би вспыхнул, стащил сына вниз, как тот ни сопротивлялся, и отвел его к трясущейся соседке. Сяомань уцепился за отцовскую ладонь и никак не хотел разжимать пальцы. Лицо старины Би окаменело, и он отвесил Сяоманю затрещину. Ребенок сердито отдернул руку.

Преподобному Кэрроуэю пришло в голову, что Счастливица, должно быть, любит детей. Он потрепал слоновье ухо и шепнул:

– Нам нельзя брать его с собой в степь. Он останется в Пекине, будет ждать папу.

Счастливица понуро опустила хобот и больше не шевелилась – стояла и виновато глядела на Сяоманя.

Старина Би раздраженно махнул толстой соседке рукой, та подхватила ребенка и поспешила прочь. Сяомань уже не вырывался; к нему вернулось прежнее безразличие. Он развернулся назад, обнял соседку, уткнулся ей в плечо подбородком и устремил неподвижный взгляд раскосых глаз на обоз. Постепенно женщина с мальчиком скрылись из виду.

Кучера снова взялись за погрузку. Вскоре все было готово, и поклажу, и клетки с животными перенесли в телеги. Настало время выступать в путь.

Преподобный Кэрроуэй с трудом влез в свою повозку, под навес, и устроился на тюфяке. Волнистый попугайчик вспорхнул на жердочку и принялся с важным видом осматриваться по сторонам. Старина Би обернул косу[29] вокруг шеи, закусил кончик зубами, взобрался, босой, на деревянный приступок и под скрип повозки вскарабкался наверх.

Преподобный Кэрроуэй с любопытством высунулся наружу, задрал голову и увидел, как старина Би вынул из-за пазухи золотисто-коричневый крест и с силой ввинтил его в каркас повозки. Затем он этот крест пошатал, убедился, что тот закреплен надежно, молитвенно сложил ладони, поклонился и спрыгнул на землю. Преподобный Кэрроуэй знал, что местные называют этот обычай «просить у креста» – так кучера давали понять, что везут священника. Обычно и разбойникам, и чиновникам неохота было связываться с церковью и задерживать такие обозы.

Однако следом, к удивлению преподобного, старина Би зажег охапку благовоний и, бормоча что-то себе под нос, обошел с ними вокруг повозки. Повозку окутал ароматный дым. Наконец старина Би приладил благовония к лошадиной сбруе, подвязал к ним блестящий латунный колокольчик, встал на колени и отвесил низкий поклон.

Преподобный Кэрроуэй изучал восточные религии и потому догадался, что перед ним даосский «колокольчик Сань-Цин[30]». Он недовольно выглянул из окна и заявил, что это уже кощунство. Старина Би, кивая и кланяясь, затараторил: мол, непременно нужно почтить бога дороги, чтобы спокойно «бегать». Кучера, добавил он, не «отправляются в путь», а «пускаются бегом»[31], так уж принято в их ремесле – словом, старина Би изворачивался как уж на сковородке, лишь бы не снимать колокольчик.

Во время путешествия в Китай на пароходе преподобный Кэрроуэй почитывал труд своего знаменитого предшественника, конгрегационалиста Лу Гунмина[32] – «Общественная жизнь китайцев». Проповедник Лу Гунмин прибыл в Фуцзянь в 1850 году, прожил в Китае около четырнадцати лет и внес весомый вклад в дело миссии. Он не только обращал китайцев в христианство, но и тщательно исследовал их обычаи, взгляды и верования. Его книгу непременно читал каждый, кто хотел нести в Китай слово Божие.

О религии Лу Гунмин писал так: «Среди китайцев бытует представление – и представление ошибочное – о том, что каждый может обрести и рай, и спасение в своей собственной вере». Эти слова поразили преподобного.

Книга вышла несколько десятков лет назад, но то, как беспечно старина Би «перескочил» из одной религии в другую, доказывало, что наблюдения Лу Гунмина о нравах древней державы ничуть не устарели.

Преподобный Кэрроуэй стоял на том, что колокольчик нужно убрать, и старина Би, не желая ссориться с клиентом, неохотно снял его и спрятал за пазуху. Как только преподобный отвернулся, он снова его достал, подвесил потихоньку к передней стенке повозки и накрыл грязной тряпкой. Преподобный заметил, но не стал спорить, только молча перекрестился.

Покончив с этим крошечным разногласием, старина Би снял повозку с тормоза, кнут его взвился в воздух, щелкнул, упряжные, фыркая, двинулись вперед, темно-серые вязовые колеса медленно покатились по пыльной дороге, повозка заскрипела каждым своим сочленением. Три телеги с животными одна за другой тронулись с места.

К двум из них были привязаны сбоку тигровые лошади, которым вовсе не хотелось никуда идти. Они быстро поняли, что места вокруг не похожи на «Сад десяти тысяч зверей», оживились и теперь пытались перегрызть веревку и сбежать.

Но тут из деревянной клетки под брезентом раздалось львиное порыкивание, и глуповатые коняги наконец присмирели.

Медленно, в одиночку, за повозкой старины Би брела на привязи Счастливица. Преподобный Кэрроуэй обернулся и встревоженно наблюдал за ней со своего тюфяка. По правде говоря, слониха стопорила весь обоз: кучерам приходилось сдерживать лошадей, приноравливаясь к ее скорости.

Впервые в жизни она покинула «Сад», впервые очутилась в бескрайнем мире за его стенами. Дорога перед глазами была до того длинна, что Счастливица и ликовала, и робела. Никогда прежде она не проходила больше сотни шагов за раз – это испытание обрушилось на нее слишком внезапно.

Шла она так: поднимет левую переднюю ногу, подержит в воздухе, опустит, поднимет правую заднюю, задумается, куда ее ставить, чувствуя, что пора бы уже отрывать от земли правую переднюю. Слониха шаталась, чуть не падала, похожая то ли на малыша, который неловко ковыляет по льду, то ли на старый автомобиль с увязшим в грязи колесом. Клубы желтой пыли вокруг ее огромного тела едва не скрывали солнечный свет. Лошади дружно фыркали, потешаясь над ней.

В задней части повозки, на расстоянии вытянутого хобота, лежали слоновьи лакомства: свежие бамбуковые листья и паровые лепешки. Но юная Счастливица даже не смотрела в их сторону, все ее внимание поглотила необъятная даль впереди. Дыхание сбилось, сердце стучало чаще, толстые шершавые ноги переступали несмело – и поднять страшно, и опустить боязно, и за каждым поворотом поджидали новые мучения.

На секунду Счастливица дрогнула, попятилась назад, к «Саду». Ей вдруг захотелось вернуться в свой захудалый, тесный уголок.

Пройдя полкилометра, юная слониха встала как вкопанная и робко, умоляюще поглядела на преподобного. Преподобный велел старине Би затормозить, спрыгнул с повозки, подошел к Счастливице и погладил ее ухо.

Он видел, как тяжело бедняге дается ходьба, как трудно ей управляться с правой задней ногой, которую так долго сковывала цепь. Изначально, прежде, чем они отправились в путь, он даже хотел подковать ее, но в конце концов ему пришлось оставить эту мысль – он не сумел найти кузнеца, который согласился бы изготовить такие большие подковы.

Преподобный взял в руки веревку, которая тянулась от Счастливицы к повозке, и пошел рядом со слонихой. Счастливица беспомощно качнула хоботом и вновь двинулась с опаской вперед. Понемногу она уловила ритм, стала держаться увереннее. Знойный июльский ветер, зеленая трава пробудили в ней наследственную память о далекой родине; она обнаружила, что лишь во время ходьбы эти «воспоминания» становятся отчетливее.

Преподобный вел Счастливицу около километра, затем, убедившись, что она наконец поймала ритм, снова нырнул в повозку.

У слонихи было отличное зрение. Время от времени она оглядывалась назад и видела бегущую вдалеке крошечную фигурку. Это был Сяомань – он вырвался из рук толстой соседки и мчался, весь в соплях, за обозом. На полпути он вдруг упал и, кажется, раскровянил лоб. Вскоре толстая соседка нагнала его и свирепо поволокла обратно. Лицо Сяоманя оставалось бесстрастным; вместо крика из его груди вырвался зов, понятный одной лишь слонихе.

Счастливица беспокойно махнула ушами и хотела было привлечь внимание преподобного Кэрроуэя. Но преподобный повернулся к ней затылком: он, похоже, говорил что-то старине Би. Счастливица опустила голову и медленно поплелась по дороге. Мало-помалу распластавшийся на земле Сяомань исчез из виду. Четыре повозки – с тигровыми лошадьми и слонихой на привязи – неторопливо пустились в свое далекое странствие.

Когда диковинный обоз миновал северную городскую заставу и выехал на казенный тракт, со стороны Запретного города донесся переливчатый колокольный звон. Колокола пели звучно, протяжно, музыка парила в воздухе, и преподобному чудилось, будто его провожает родная берлингтонская церковь.

Как только повозка покатилась по тракту, сидящий на козлах старина Би выпрямил спину. Всю его боязливость, неуверенность как ветром сдуло, вид у него сделался важный, гордый, точно у короля, который со скипетром в руке объезжает свои владения.

Дорога от Пекина на север шла ровная – как-никак, сами Сыны Неба ездили по ней в Чэндэ и обратно. В этом году, однако, было ясно, что нынешний маленький император не станет, подобно предкам, проводить лето в чэндэской усадьбе, так что в основном по тракту брел простой люд с заплечными узлами да проносились разномастные экипажи сановников. Народу было полно, кругом царило оживление.

Какой бы на дороге ни возник затор, старина Би объезжал его в два счета: крикнет пару отрывистых указаний, махнет в воздухе кнутом, и вот уже обоз как ни в чем ни бывало движется дальше, огибая все преграды, словно стайка рыб в воде.

Отчасти, конечно, в этом была заслуга Счастливицы и Талисмана с Везунчиком. Стоило путникам завидеть перед собой слониху и полосатых черно-белых лошадей, как они в страхе пятились, боясь, что звери их затопчут. Встречные кони пугались Счастливицы и не раз вставали на дыбы, пока их седоки в панике цеплялись за лошадиную шею и отчаянно бранились. Никто не смел обгонять обоз, наоборот, каждый спешил посторониться, пропустить телеги вперед.

Лишь один мальчуган отдернул синюю занавеску на окошке и высунул голову из своей повозки, с любопытством разглядывая необычную процессию.

Поначалу Счастливице было не по себе, но скоро она привыкла к шуму. Если «Сад десяти тысяч зверей» сковала стерильная, гнилая, мертвая тишина, то на тракте, ведущем за Великую стену, напротив, кипела жизнь – грубоватая, чумазая, бурлящая. Если бы Счастливица могла читать мысли преподобного, она узнала бы, что и он думает о чем-то схожем, только вместо зоопарка он вспоминал Запретный город.

Дорога была ничем не покрыта, и слонихе нелегко было по ней ступать. Но пока она шла, в ее крови все жарче разгоралась жажда свободы. В теле появилась легкость, шаги заметно ускорились.

Вместе со слонихой ускорился и весь обоз. Старина Би погнал его по тракту, оставляя всех и вся позади. Вязовые колеса давили укатанный желтозем, поднимали задорные, невесомые пылевые облака, красили лазоревое небо в желтоватый цвет. Скрип телег, звон цикад, мычание скота, щелканье кнутов, ругань взрослых и плач младенцев сливались в хаотичную, жизнерадостную симфонию.

Одна ладонь преподобного покоилась на переплете Библии, другая поглаживала волнистого попугайчика; миссионер наблюдал за тем, что происходило вокруг, и пытался уловить скрытый в хаосе порядок. Преподобный Кэрроуэй был убежден, что только уяснив себе этот порядок, он сможет понять душу китайского народа. Епископ упрекал его в том, что он, в отличие от других проповедников, недостаточно предан Истине, что его легко увлечь, одурачить нелепыми варварскими сказками. Однако преподобный считал, что Божья любовь не знает высокомерия; если вечно смотреть на людей сверху вниз, они никогда по-настоящему тебя не примут.

«Зоопарк в степи» был своего рода экспериментом – преподобный надеялся, что животные помогут ему раскрыть сердца степных жителей. Ведь где бы человек ни селился, хоть в тундре, хоть в тропических джунглях, одним из главных его качеств остается любопытство. Дойдя до этой мысли, преподобный Кэрроуэй вздохнул и переключил внимание на своего кучера.

Да, как раскроются степные жители, преподобный еще не знал, зато старина Би с начала путешествия уже успел раскрыться бессчетное количество раз.

От скуки он сделался необычайно болтлив и потому совмещал два дела сразу: подгонял коней и трещал без умолку. Диалект кучера отличался от мандаринского наречия, преподобный насилу разбирал его стремительную скороговорку, хотя по тону догадывался, что старина Би жалуется на жизнь.

– Отец Кэр, ну вы скажите, как нынче жить-то с такими ценами? Помню, в детстве за сорок медяков можно было раздобыть полкило отличнейшей свининки. А теперь что? Наскребешь девяносто – не хватит даже на мясо старой свиноматки! С утра до вечера капуста с тофу, тофу с капустой, ни капельки масла в животе. Гоняешь повозку, а половина того, что заработал, уходит на пошлины!

– Ай, отец Кэр, я почему за дело-то это взялся – да потому, что вижу, вы человек порядочный. Вообще-то я за Стену обычно не суюсь: дороги там никудышные, места неспокойные, вот так поедешь – и с концами. Хотя, если уж на то пошло, в стране вон что творится[33], безопасную дорогу все равно днем с огнем не сыщешь, везде бардак, эх!

– По правде говоря, отец Кэр, несколько лет назад я бы вас не повез, побоялся: еще угодили бы к ихэтуаням, они бы нас живо пустили на небесные фонарики[34]. Сейчас вроде потише стало. Но я вам так скажу: едут к нам некоторые проповедовать, ну вот вроде вас… так среди них такие гады попадаются. Дурят народ и загребают деньги. Да если б Сяомань не болел, ноги бы моей в этих церквях не было.

– Что вы спросили? Где его мать? Эх! Как родила этого дурачка, так и померла. Тетушка Се говорит, мол, в прошлой жизни эти двое были врагами, а как переродились, решили друг с другом поквитаться – а иначе с чего вдруг мать перед смертью схватила ребенка за горло, да так схватила, что он до сих пор не разговаривает? Отомстила. Но ничего, кое-чему мой дурачок все-таки выучился: он славно ладит с животными, любая скотинка к нему ластится, как чиновник к иностранцу. А впрочем, чему удивляться, как говорится, дракон породит дракона, феникс – феникса, такой сын только кучеру и мог достаться. Да я все продумал: как вернусь домой, покажу ему, как обращаться с кнутом, пусть поскорее приучается к ремеслу. Чего? Крестить его хотите? Ну посмотрим, посмотрим…

Старина Би болтал не переставая, но руки его не забывали про работу, и обоз безостановочно ехал вперед, уже не быстро, но и не слишком медленно. Счастливица не отставала, бодро шла следом.

Устав от разговоров, старина Би отцепил от дышла флягу с узким горлышком, влил в себя чай и снова повернулся к преподобному:

– Отец Кэр, денег-то вы потратили столько, что на них полдома можно было купить. Вы прямо в лепешку готовы расшибиться, чтобы увезти этих зверюг в Чифэн – а зачем?

Этот вопрос он задавал уже с десяток раз. Однако преподобный Кэрроуэй лишь улыбался в ответ и просил кучера собираться в дорогу, ни о чем не тревожась. Старина Би решил, что миссионер не хочет раньше времени раскрывать свои тайны, но теперь-то, когда они уже в пути, к чему секретничать?

Преподобный Кэрроуэй закрыл Библию, которая лежала у него на коленях.

– Затем, что там – Чифэн, – ответил он серьезно.

– Чего? Кто там? – не понял старина Би.

Преподобный Кэрроуэй сощурил глаза и, вглядываясь в даль, проговорил:

– В Америке я был знаком с одним ученым-натуралистом. Он страстно любил искать по всему миру, от Папуа до Конго, необычных животных и редкие растения, каждый год скитался в таких краях, о которых никто и не слышал, и нередко бывал на волосок от гибели. Многие говорили ему: это занятие не приносит вам ни гроша, что же вы никак его не бросите? Может, тут скрыт какой-то глубокий смысл? А он отвечал: не брошу, потому что все эти удивительные звери, птицы, цветы – все они ждут меня там…

Старина Би угукнул и покивал головой, хотя никак не мог взять в толк, о чем речь.

Преподобный вздохнул:

– Есть вещи, существование которых само по себе становится чьей-то целью. Так предначертано. Там – Чифэн, там – наша земля обетованная, моя и этих животных. У меня нет другого выбора – я могу лишь повиноваться Его воле.

Больше старина Би ни о чем не спрашивал. Кучеру пришлось признать, что теперь ему понятно еще меньше, чем прежде.

В первый день повозки проехали около сорока ли[35]; четыре раза кучера останавливали лошадей, чтобы пополнить запасы корма и воды для животных. Когда солнце начало садиться, преподобный, переживая за Счастливицу, решительно велел сделать привал.

Устроившись на постоялом дворе, старина Би и для Счастливицы подыскал подходящее место – рощицу неподалеку, где можно было укрыться от ветра. Преподобный сам набрал чистой родниковой воды, принес кадки слонихе и дал ей напиться вволю. Затем он осмотрел ее стопы: оказалось, что подошвы ног кровят, а ногти поистерлись. Преподобный забеспокоился. Было ясно, что через два-три дня Счастливица может попросту охрометь, и тогда на путешествии будет поставлен крест.

В конце концов один из кучеров нашел выход: взял куски ткани, холщовой и гладкой хлопчатобумажной, сложил их в два слоя и обернул ими слоновьи стопы, а чтобы ткань держалась, как следует закрепил ее веревками. Эти бинты должны были отчасти уберечь ноги Счастливицы от «износа» при ходьбе. Что весьма удобно, прохудившуюся в дороге повязку всегда можно было заменить на новую.

Как ни крути, Счастливица слониха, а не скаковая лошадь, единственное, что от нее требовалось, – одолеть путь до Чифэна.

Остальные животные чувствовали себя неплохо. Питон спал, свернувшись в клубок, павианы затеяли потасовку за лакомые кусочки, тигровые лошади нетерпеливо приплясывали на месте. Стражник остался доволен прошедшим днем: он проглотил пять килограммов мяса, баранины и свинины, а после еды только и делал, что валялся в клетке, и кроме тряски жаловаться ему было не на что. Неожиданно выяснилось, что держать при себе льва полезно: к повозкам не смела подобраться ни одна живая душа – ни грабитель, ни дикий зверь.

Ночью небо заволокло густыми тучами, погас и лунный, и звездный свет, на постоялый двор и его окрестности опустилась непроглядная тьма. Преподобный ворочался без сна – общая спальня пропахла потом, а в постели водились блохи. Наконец он встал, вышел из спальни и побрел к рощице. Мрак поглотил все звуки. Счастливица мирно стояла среди деревьев – преподобный с трудом разглядел в темноте ее силуэт. Она так утомилась за день, что давно уснула. Уши-веера порой приподнимались и тотчас опускались; должно быть, подумал преподобный, ей что-то снится – уж не родина ли?

А вот волнистому попугайчику не спалось – едва заслышав шаги преподобного, он замахал крыльями, подлетел и уже раскрыл было клюв для громкого приветствия. Преподобный торопливо схватил крикуна и сунул в карман.

Осмотрев клетки с животными, преподобный поднял с земли ветку, начертил на песке рядом со Счастливицей карту и красным камнем обозначил на карте Чифэн. Затем он сел, оперся спиной об огромное тело слонихи и зашептал о своих планах и надеждах, обращаясь то ли к Счастливице, которая его не слышала – а если бы и слышала, не смогла бы понять, – то ли к себе самому.

Ему виделся большой, просторный, ухоженный сад площадью по меньшей мере в двадцать акров, обсаженный кустарником, осененный ивами, с водоемом поблизости. Таким представал в его мечтах будущий зоопарк – с увитыми плющом круглыми «лунными воротами», которые он выкрасит в зеленый цвет. А сверху на воротах – крест, лавровый венок и одинокая звезда, и люди придут к этой звезде, словно восточные волхвы. Слоновий домик будет в самом центре сада, неподалеку от искусственной скалы Стражника и загона для тигровых лошадей. А по соседству преподобный построит церковь с высокой-превысокой колокольней, чтобы гости зоопарка, любуясь животными, слышали колокольный зов…

Он все шептал и шептал, чертя на песке; наконец он выронил ветку и, по-прежнему опираясь спиной о Счастливицу, крепко уснул. Наутро, проснувшись, когда солнце над головой стало припекать, он обнаружил, что укрыт листьями, которые Счастливица подобрала хоботом, а сама слониха стоит рядом, ласково смотрит на него и помахивает коротким хвостом, отгоняя комаров.

– Впереди нас ждет Чифэн, – сказал преподобный, гадая, способна ли Счастливица его понять. – Сегодня нам предстоит долгая дорога.

Счастливица никак не отреагировала на его слова, зато волнистый попугайчик выдал звонко: «Паршивец!», после чего залетел в повозку и уселся на жердочку.

Следующие несколько дней пути выдались тихими, без происшествий. С тех пор как Счастливице забинтовали ноги, ей стало гораздо легче шагать. Правда, теперь она двигалась чуть медленнее, но в остальном держалась молодцом. Вначале миссионер побаивался, что путешествие подорвет здоровье той, что так долго страдала от недоедания. Однако, вопреки опасениям, слонихе вовсе не стало хуже, напротив, от физической нагрузки она только окрепла, сил у нее прибавилось, и обозу все реже приходилось делать привал.

Счастливица выучилась тому, что не давалось упряжным лошадям: на каверзных подъемах и переходах через канавы она по очереди волочила телеги за собой. Ее даже малость зауважали. Кучера встречных повозок только языком прицокивали от удивления, думая, что неплохо бы и самим обзавестись слоном-рикшей. Правда, все они с сожалением расходились, как только им рассказывали о слоновьем аппетите.

По вечерам, во время привалов, преподобный спешил к Счастливице, приникал к ней и рисовал на земле их будущую жизнь, рисовал, пока не погружался в сон до самого рассвета. Старина Би твердил, что спать под открытым небом небезопасно, да и одежда пачкается, но преподобный пропускал его слова мимо ушей, так что кучеру приходилось стеречь своего пассажира с дубинкой в руке.

Старина Би тревожился не зря. На пятую ночь к их лагерю подкрался вор из ближней деревни: он приметил груженые телеги и решил немного их разгрузить. Но не успел он и пальцем притронуться к чужому добру, как павианы, животные с чутким слухом, подняли шум и запрыгали по клетке. Их крики перебудили кучеров, и те примчались поглядеть, что стряслось.

Вор упрямо сдернул с одной из повозок брезент (хотел чем-нибудь поживиться, прежде чем уносить ноги), но на него пахнуло такой вонью – опасной, грозной – что он чуть не лишился чувств. Он присмотрелся: перед ним стоял невиданный свирепый зверь, хищная пасть разверзнута, между клыками застрял кровавый мясной ошметок. Вор перепугался так, что душа ушла в пятки, и рухнул без сознания на землю.

Сонный Стражник недоуменно глянул на него, зевнул и снова лег спать.

После этого незначительного происшествия все снова стало складываться наилучшим образом. Время от времени преподобный Кэрроуэй заговаривал со своим кучером, расспрашивал его про Чифэн и даже учился у него фразам на монгольском.

Старина Би объяснял преподобному: если отправишься из Пекина на северо-запад и оставишь позади ворота города Чжанцзякоу, попадешь в края, которые зовутся «за Вратами»; а если подашься на северо-восток – пройдешь через заставу Шаньхайгуань и окажешься «за Заставой». Ну а где-то посерединке находится Чифэн, место, где встречаются пять дорог, ведущих в Чжили, Монголию и на Дунбэй[36], важный торговый узел за Великой стеной, цветущий город. На нынешнюю поездку в Чифэн у старины Би были и свои планы, он признался, что хочет разжиться на обратном пути астрагалом и хорошенько на нем заработать в столице.

Стоило разговору коснуться прибыли, как старина Би стал чрезвычайно словоохотлив. Видя, что у кучера одни деньги на уме, а красоты и обычаи далеких земель его ничуть не заботят, преподобный Кэрроуэй потерял интерес к беседе. Он задернул занавеску, мечтая о тишине и спокойствии, но не тут-то было: теперь ему пришлось слушать непрерывный галдеж попугая.

До Чэндэской управы обоз добрался за семь дней. Если не считать трескотни попугая и болтовни старины Би, преподобному не на что было жаловаться. Животные не доставляли хлопот, даже норовистые тигровые лошади присмирели и послушно трусили за телегами.

Усадьба Чэндэской управы была для цинских императоров убежищем от летнего зноя, а сама управа являла собой «рубеж цивилизации».

Путешественники миновали высокие, монументальные городские ворота. Преподобный Кэрроуэй отметил про себя, что чэндэскую архитектуру легко спутать с пекинской, а вот местные жители несколько отличаются от столичных: голос выше, шаг шире, одежда безыскуснее, но ярче. Теперь, когда преподобный освоился в Китае, он уже мог, полагаясь на острую наблюдательность, по мельчайшим признакам определить, кто есть кто. Круглые шапочки гуапимао выдавали торговцев пушниной из Шаньси, державших путь на север; они часто щурили глаза и длинными изящными пальцами пощипывали тонкие усики. В синих халатах даньпао и фиолетовых шляпах из фетра ходили монгольские араты: загорелые, красноватые лица, огрубелая кожа, ноги слегка изогнуты от постоянной верховой езды. Встречались и рослые детины с курчавой бородкой, туго подпоясанные, в коротких куртках нараспашку, бросавшие на прохожих настороженные взгляды, – по всей видимости, телохранители из Цанчжоу[37]. Лишь здешние чиновники-маньчжуры, чопорные и холодно-равнодушные, казались двойниками пекинских.

Кучера подкатили повозки как можно ближе к управскому ямэню, и старина Би повел преподобного Кэрроуэя оформлять разрешение на проезд. Преподобный вручил чиновнику справку из управления по иностранным делам, ту, что позволяла вести миссионерскую деятельность, и рекомендательное письмо от церкви. Состроив недоверчиво-презрительную мину, чиновник полистал бумаги, смерил преподобного долгим взглядом, положил перед собой таможенный бланк и прочел, растягивая слова:

– «Слониха, лев, павианы, питон, тигровые лошади»? Это еще что такое? Зачем вы их везете в Чифэн?

Преподобный Кэрроуэй терпеливо объяснил, что хочет открыть в степи зоопарк. Чиновник поморщился. Незнакомое слово «зоопарк» казалось ему подозрительным.

– И как это связано с вашими проповедями? – спросил он.

– Напрямую… напрямую никак не связано. Можно сказать, это две разные вещи.

Чиновник потряс рекомендательным письмом:

– Тут написано, что церковь отправляет вас в Чифэн проповедовать, про зоопарк не говорится ни слова. Вы ничего не согласовали с начальством, как же я вам печать поставлю?

Так преподобный Кэрроуэй узнал, что епископ его обхитрил, поручился за него лишь наполовину. Это ставило его в крайне незавидное положение.

Чиновник вздернул подбородок и принял такой вид, словно поймал преподобного с поличным.

– Вы не думайте, будто я церквей не видел. Как же, у нас в управе тоже есть своя церковь. И с тамошним монахом-иностранцем я знаком, понимаю, как ваше христианство устроено. Монах – человек приличный, порядочный, то молится, то овощи сажает в огороде, никаких диковинных зверей у него и в помине нет.

У преподобного загорелись глаза.

– А где она, эта церковь?

Чиновник холодно хмыкнул и ничего не ответил. Старина Би украдкой сделал знак преподобному, тот наконец опомнился, вынул из кармана серебряную монету и неловко положил ее на стол. Чиновник сердито фыркнул и даже не притронулся к деньгам, лишь поднес ко рту медную курительную трубку и втянул опиумные пары. Тогда кучер оттеснил преподобного в сторону, растопырил пальцы, накрыл монету пятерней, медленно подтянул к себе и сунул руку под стол. Чиновник отложил трубку, принял под столом взятку, неторопливо поднял казенную печать и со стуком оставил на бумаге багряный оттиск.

Преподобный Кэрроуэй хотел было забрать разрешение, но чиновник придержал документ ладонью.

– Погодите-ка, сначала я должен все проверить.

Вечно эти иностранцы что-то затеют, думал чиновник. А ну как опять выкинут фокус? Был уже случай: явились как-то в Луаньпин миссионеры, говорили, будут проповедовать, построят женский монастырь и дом престарелых, а сами открыли рядом с храмом шахту, дело едва не дошло до суда.

Пусть императорский двор не мог запретить миссионерство, к священникам он предъявлял самые строгие требования. Чиновник решил лично убедиться в том, что преподобный не замышляет ничего дурного.

Старина Би и преподобный Кэрроуэй отвели чиновника и его «свиту» на стоянку. От глаз чиновника не ускользнуло, что вокруг телег преподобного полно пустого места – торговые обозы старались держаться от клеток подальше.

Сперва чиновник заметил Счастливицу; впервые он видел слона вживую – прежде он был знаком с ними лишь по статуям бодхисаттв в буддийских храмах. После долгой дороги, нескольких дней, проведенных в спешке, Счастливица казалась изнуренной. Бинты на ногах еще держались, но ткань почти протерлась, а ее цвет стал совсем неразличим из-за слоя пыли.

Чиновник с любопытством обошел слониху кругом, легонько потыкал в нее опиумной трубкой. Счастливица в ответ лишь досадливо качнула хоботом. Чиновник принялся рассматривать павианов, тигровых лошадей и питона. Особенно его заинтересовал гигантский питон. Понизив голос, чиновник спросил старину Би, нельзя ли забрать змею себе и пустить на водку[38]. Преподобный вежливо ему отказал, чем вызвал чиновничье недовольство.

Наконец чиновник подошел к львиной клетке. Обозленный отказом, он не стал изменять своим привычкам и резко ткнул Стражника курительной трубкой. Вот только лев не проявил к этому важному человеку ни малейшего почтения – зверь вздыбил гриву, гневно рыкнул и нанес удар лапой. Чиновник заорал, потерял от страха равновесие и плюхнулся задом в грязь. Блестящая медная трубка с треском переломилась надвое.

Чиновничья свита кинулась, согнувшись, поднимать своего господина. То бледнея, то наливаясь кровью, чиновник удостоверился, что животное заперто и не выпрыгнет на него из клетки, а затем замахал рукой и завопил во всю глотку:

– Немедленно прикончить эту тварь!

Свита схватилась за кинжалы, но приблизиться к грозному хищнику никто не решался. Львов каменных они повидали немало, а вот со львом из плоти и крови повстречались в первый раз, и этот зверь казался им теперь едва ли не свирепее самого тигра. Чиновник, размахивая грязными полами халата, приказывал им сейчас же наброситься на обидчика.

Видя, что дело приняло худой оборот, преподобный Кэрроуэй поспешно выступил вперед, загородил собой клетку и сердито спросил, на каком основании чиновник решил устроить расправу. Поднять руку на иностранца чиновник побаивался; насупившись, он заявил, что лев опасен и уж где-где, а в Чэндэской управе оставаться без присмотра никак не может, а значит, с ним нужно незамедлительно покончить.

После этих слов свита ринулась оттаскивать преподобного от клетки. Положение становилось все безнадежнее. Старина Би подскочил к чиновнику и зашептал:

– Вы только подумайте: «Сад десяти тысяч зверей» – любимая забава вдовствующей императрицы, а он вот так просто взял и забрал оттуда животных, повез их в Чифэн. Видать, этот священник – не последний человек в столице. Если дойдет до суда, ничего хорошего не жди.

Эта полуправда-полуложь слегка остудила чиновничий гнев. Однако, чувствуя себя оскорбленным, чиновник потребовал заплатить за сломанную трубку, а еще велел кучерам оставаться за городской стеной и не въезжать в Чэндэ.

Запрет на въезд означал, что ни люди, ни звери не смогут как следует отдохнуть, да и пополнить запасы еды и питья будет непросто. Но на лучшее рассчитывать не приходилось. Преподобный Кэрроуэй забрал у чиновника таможенный документ с печатью, после чего миссионерский обоз торопливо покинул город. Животные до поры до времени притихли, а вот кучера, напротив, взбунтовались и громко жаловались, что им не дают перевести дух в этот знойный день.

Когда обоз угрюмо прогромыхал через темную арку в городской стене, преподобный Кэрроуэй спросил старину Би, как быть – не лучше ли попросту вернуться на тракт и продолжить путь на север. Старина Би посоветовал ему не спешить: и люди, и животные заслужили денек отдыха. Рядом с Чэндэ, заявил старина Би, есть одно неплохое местечко, пусть преподобный ему доверится.

Дорога от Чэндэ представляла собой смесь утоптанного желтозема и гравия с щедрым вкраплением соломы и была куда крепче южного, «столичного» тракта. Поскрипывая колесами, телеги уверенно двинулись по ней вдоль громадных темно-серых стен управы, сделали полукруг и повернули на северо-запад. Когда обоз оставил позади угловую башню, глазам преподобного Кэрроуэя открылся поистине величественный вид.

Впереди возвышалась гигантская дамба из серого камня – с мощными креплениями, семиярусная, каменные блоки сцеплены известью; узкая, длинная, непоколебимая. Мчались вдаль непокорные волны широкой, извилистой, могучей реки. Когда приходит зима, полноводная Улехэ, сказал старина Би, не покрывается льдом, а наоборот, пышет жаром, оттого чэндэсцы зовут ее Жэхэ, «Горячей рекой».

Неподалеку от Чэндэ речное русло круто изгибалось. В дождливые летние месяцы Улехэ грозилась выйти из берегов и разлиться по городу. Но дамба, растянувшись на двенадцать ли, от Шицзыгоу на севере до Шадицзуя на юге, прятала Чэндэ в уголок, лежала на пути Улехэ, точно исполинская каменная змея, и защищала управу от водных посягательств. Дамба не только подарила спокойствие Чэндэской управе, но и сослужила добрую службу речному прибрежью.

В восточной части дамбы находился шлюз для отвода городских стоков. Река тут была неглубокой, к берегу прибивало ил и песок, и со временем у шлюза образовалась поросшая тростником отмель.

Она отлично годилась для стоянки: место ровное, тракт близко, набирать воду сподручно. Торговцы, которым неохота было тратиться на чэндэские постоялые дворы, сворачивали к шлюзу и разбивали лагерь здесь, на Чжумаши – «Привальной отмели». Старина Би однажды ночевал на Чжумаши и хорошенько ее запомнил.

Как только обоз выехал на отмель, старина Би свистнул, кучера остановили лошадей, распрягли их и погнали к реке утолить жажду. Поразмыслив, преподобный подвел Счастливицу к самому краю отмели и сделал знак, чтобы слониха шагнула в реку.

Счастливица попятилась: ее пугал рев шлюза. Она никак не могла взять в толк, зачем преподобный тянет ее в эту страшную воду. Преподобный и не думал торопить свою подопечную; сперва он вошел в реку сам, уверенно и решительно, и встал там, где вода была ему по колено. Затем он обернулся к Счастливице и поманил ее рукой, как ласковый отец манит к себе собственного ребенка.

Под ободряющие восклицания преподобного Счастливица робко двинулась вперед. Она осторожно сунула ногу в реку, отчего по воде пошли пузыри, и тут же боязливо ее отдернула. Вскоре она повторила попытку. На сей раз она опустила толстую ногу как следует, до дна, так, что на поверхность всплыли, кружась, водоросли с илом, а воздухе мелькнула потревоженная рыбешка.

Медленно переступая, Счастливица шла к середине Улехэ, все глубже погружаясь в чистую воду, пока не скрылась в ней наполовину. Это было ей внове; порой в зоопарке смотритель окатывал слониху колодезной водой из лохани, вот и все купание – в Пекине ей никогда не выпадало случая от души порезвиться в речке или пруду.

Жарким летом Улехэ казалась восхитительно прохладной. На слониху набегали шумные волны, приятная свежесть наполняла все ее существо. Счастливица инстинктивно втянула хоботом воду, подняла его над головой и выпустила фонтанчик себе на спину. Тугие, проворные струи вмиг, подобно ливню, сбили с нее многодневную пыль. Во второй раз Счастливица поднесла хобот пониже, так, чтобы прозрачная вода промыла каждую грубую складочку, прочистила, точно скребком, мелкие морщинки, избавила их от корки, размягчила трещинки, распарила кожу и наконец освободила ее от грязи.

Вновь и вновь Счастливица направляла на себя хобот, и черная как грех вода стекала по ее телу, смешивалась с волнами и пропадала без следа. На пыльно-сером туловище слонихи стали проявляться белые полоски, поначалу тонкие, затем все шире, будто она обрядилась в чужую, краденую шкуру тигровой лошади.

Счастливица словно очутилась в раю. Еще никогда в жизни ей не было так хорошо, так привольно. В зоопарке ее сердце оцепенело и почти превратилось в камень, но преподобный растопил его – а теперь река возродила в этом сердце жажду жизни. Она впитывала прохладу и негу купания, вбирала их каждой клеточкой, самим духом своим, и они стирали с ее души пыль и сажу. Счастливица не удержалась, подняла голову, вскинула хобот и послала вверх россыпь пузырей; в них причудливо преломился свет далекого заката. Пузыри осели, унесли с собой последнюю грязь, и Счастливица явила преподобному свой истинный облик.

Преподобный стоял неподалеку, по пояс в воде, широко распахнув глаза. До этого часа он и не подозревал, что Счастливица – слониха белая, просто ее ни разу не купали, отчего бедняжка покрылась густым пылевым слоем, спрятавшим ее природный цвет. Теперь же она словно облачилась в белоснежный льняной халат.

Ослепительно-белая слониха в прохладной, хрустально-прозрачной реке взметнула хобот к небу. Там, на небесном своде, закат сверкал и пылал, как огонь херувимов, а за горизонтом, казалось, раскинулся Эдем. Взволнованный до глубины души, преподобный вдруг воздел руки ввысь, и с его губ сорвалось:

– Крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Так, совершенно неожиданно для самого себя, он завершил этот прекрасный обряд крещения.

Загадочное поведение преподобного удивило Счастливицу; но до чего славны были эти безмятежные минуты! Хотя слониха уже вымылась, она по-прежнему наполняла хобот водой, только теперь опрыскивала ею кучеров, вызывая смех и брань.

Новая игра пришлась ей по вкусу, и вскоре она решила вовлечь в нее других зверей. Например, Стражника, томившегося взаперти (никто не решался ненадолго выпустить его на волю). Завидев, как он беспокойно ворочается, Счастливица несколько раз «искупала» его клетку. Стражник мотнул головой, стряхнул с гривы прохладные капли и довольно рыкнул – тигровые лошади взвились от страха и чуть не столкнули свою телегу в реку. Слониха и павианов окатила прохладной водицей, и они вцепились в прутья клетки, подпрыгивая от нетерпения и мечтая выбраться на свободу.

Самым невезучим оказался волнистый попугайчик: он влетел прямо в струю и свалился на клетку с питоном. Попугай потряс мокрыми крылышками, буркнул сердито: «Чтоб тебе пусто было!» – это новое ругательство он перенял у кучеров; он не знал, что питон уже поднял потихоньку голову с мелькающим язычком, как будто учуял, что к нему пожаловал гость.

К счастью, один кучер, добрая душа, успел схватить попугая, а не то птичка послужила бы питону ужином. До начала путешествия преподобный скормил змее курицу и кролика, а значит, по меньшей мере месяц питон мог обходиться без еды. И все-таки он был отнюдь не прочь снова закусить мясцом.

Еще долго на отмели стоял шум и гам. Небо потемнело, лошади напились вдоволь и были отведены на берег. Кучера разбили лагерь, затеяли стряпню. Счастливица, радостная и безупречно чистая, тоже поднялась к остальным. Теперь, когда она снова стала белоснежной, ее поступь казалась необыкновенно величавой. Кучера зашептались: слониха напомнила им священное животное из храмов[39].

Преподобный провел ее к месту ночлега и поднес ей большущую охапку ароматного сена. Помахивая ушами, Счастливица с аппетитом принялась за еду. Преподобный стоял рядом и любовался. Белизна была безукоризненной, благородной, матовой. Слоновья кожа не отличалась гладкостью, ее покрывал сетчатый узор с бороздками. На кончиках жестких волосков застыли блестящие капли воды; на белом фоне они сверкали особенно ярко.

Преподобный приласкал свою питомицу.

– Эта река преобразила тебя, – пробормотал он.

На плечо преподобного легла чья-то ладонь. Он обернулся: перед ним стоял старина Би.

– Пойдемте, я вам кое-что покажу, – загадочно сказал тот.

Они покинули лагерь и направились в сторону дамбы. Старина Би ничего не объяснял, но преподобный, уверенный в том, что кучер не стал бы напускать на себя таинственность, не будь на то разумной причины, покорно шагал следом. Добравшись до основания дамбы, путники взобрались по каменным ступенькам на ее гребень.

Серая семиярусная дамба была столь высока, что открывала обзор на десятки ли. Старина Би вытянул руку, указывая на верхнее течение Улехэ. Преподобный вгляделся в даль, но увидел лишь густой лес, смутно различимые изломы гор и то, что походило на другую, еще более массивную дамбу. Казалось, там, за сумрачными землями, едва тронутыми последними лучами солнца, кроется неведомая волшебная страна.

Преподобный вопросительно посмотрел на старину Би, недоумевая, что все это может значить. Тот заговорил оживленно:

– Если ехать вдоль реки на север, впереди будут Муланьские пастбища – императорские охотничьи угодья. Самая настоящая степь, императоры охотятся там еще со времен владыки Канси[40]. А за угодьями – Чифэн.

– А поглядеть на эту степь можно? – Преподобный Кэрроуэй не забыл о своей мечте.

– А то! – весело кивнул старина Би и добавил чуть медленнее, лукаво покосившись на миссионера: – Можно на степь, можно на горы, смотря в какую сторону повернешь.

– Это как? – не понял преподобный.

– Чем трястись по дороге, можем срезать и погнать через пастбища – быстрее окажемся на месте.

Наконец поделившись задуманным, старина Би уселся по-турецки и подробно изложил священнику свой план.

Между Чэндэ и Чифэном раскинулась горная гряда; самый высокий, величавый хребет назывался Маоцзинба, «Камышово-терновая дамба». Никакой дамбы в горах, конечно, не было, просто длинный хребет с широким, ровным гребнем преграждал путь, точно плотина, крутые склоны не давали перебраться на другую сторону. Поэтому дороги, как правило, вели на восток, к чуулгану Джосоту, огибали Пинцюань, Тацзыгоу и Цзяньпин и лишь затем снова сворачивали к Чифэну. Обходной маршрут лежал через множество взимавших пошлины застав, а значит, торговцу приходилось не раз раскошелиться, чтобы провезти свои обозы.

О деньгах уговор с преподобным был такой: клиент платит наперед, все последующие расходы берут на себя кучера. Вот и получалось, что держаться тракта старине Би и его товарищам было невыгодно.

Муланьские пастбища к северо-западу от Улехэ принадлежали лично императору, простому народу запрещалось к ним приближаться. Но времена нынче были неспокойные, Сынам Неба стало не до охоты, и в угодья уже много лет никто не наведывался – кроме нескольких маньчжурских батальонов да китайских фермерских хозяйств, стерегущих заброшенные просторы, в муланьских землях никого не осталось. Между тем, если пересечь угодья и перевалить через хребет Сайханьба, можно было сократить путь до Чифэна. Кроме того, это позволяло миновать все таможенные заставы, а потому неизменно находились те, кто до Монголии или, наоборот, до Чэндэ пробирался втихаря пастбищем; так с годами была проложена незаконная, тайная тропа.

Старина Би, часто бывавший за Великой стеной, все эти хитрые дорожки знал наперечет. Он понял, что преподобный Кэрроуэй грезит степью, и стал с пеной у рта доказывать, что лучше им ехать через угодья. Про пошлины он не упоминал, лишь твердил, что можно сэкономить время и налюбоваться степными красотами.

При таком раскладе преподобный ничего не терял, а он, старина Би, малость выигрывал в деньгах – и волки сыты, и овцы целы, чем плохо-то? В его словах ни капельки вранья, он никого не обманывает, просто хочет немного упростить себе жизнь.

У преподобного Кэрроуэя голова пошла кругом от уймы незнакомых географических названий, которыми его забросали; но раз старина Би утверждал, что новый маршрут скорее приведет преподобного и в степь, и в Чифэн, спорить было не о чем. Миссионер охотно дал добро.

Однако срываться с места пока было нельзя.

Жилых домов, где их могли бы снабдить съестным, вдоль дороги к угодьям почти не встречалось, значит, следовало раздобыть все необходимое заранее. За последние несколько дней запасы провизии сильно истощились и требовали немедленного пополнения. Старина Би собирался вернуться в Чэндэскую управу и посвятить день покупкам.

Преподобный не возражал – пусть Счастливица побудет лишний денек у реки, понежится в прохладной воде.

Старина Би невольно выругался. Если бы самодур чиновник не запретил обозу въезжать в город, они покончили бы со всеми делами в два счета и не тратили время на пересечение чэндэской границы.

Хорошо еще, запрет касался только самих повозок, а не тех, кто ими управлял. Решив завтра же закупить провиант, старина Би предложил преподобному составить ему компанию, прогуляться по Чэндэ и перекусить лепешками с ослятиной. От приглашения отобедать вместе преподобный Кэрроуэй после секундного колебания отказался – ослятину он не ел. Однако он был вовсе не прочь посетить город.

– Выходит, в Чэндэ есть своя церковь? – вдруг спросил он. Память у него была хорошая, он не забыл слова чиновника.

Старина Би промычал утвердительно: он слышал, что много лет назад где-то на Дабэйгоу построили храм. Но к какой именно конфессии он относился, кто им заведовал, в этом кучер толком не разбирался – его мало интересовало то, на чем нельзя заработать.

– А что, хотите сходить посмотреть?

– Хочу. Может, удастся побольше узнать о Чифэне.

Чэндэ, рассуждал преподобный, находится ровно посередине между Пекином и Чифэном, то, что слово Божие было здесь услышано, может стать большим подспорьем в его будущей работе. Он просто обязан был нанести визит.

На следующий день, оставив кучеров и животных отдыхать на речном берегу, старина Би с преподобным пешком отправились в Чэндэ. Старина Би привел преподобного на Дабэйгоу и ушел по своим делам.

Церковь – в традиционном готическом стиле, из кирпича и дерева, высотой с трехэтажный дом – стояла у подножия зеленоватого холма. Безлюдное, окруженное лишь редкими рощицами место казалось запустелым. На окнах церкви с обеих сторон красовались витражи, наверху были небольшой медный колокол и скульптура ангела; от их вида у преподобного потеплело на душе.

Англиканская церковь появилась на Дабэйгоу давно, но прихожан за прошедшие годы обрела мало и едва сводила концы с концами. Нынешним викарием был англичанин пятидесяти с лишним лет. Он услышал, что в храм пожаловал протестантский проповедник, и, опираясь на трость, вышел навстречу гостю.

Сеточка морщин на лице викария была гуще паутины в углах храма. Священник состарился, взгляд глубоко посаженных глаз потух. Он вежливо, хотя и бесстрастно, принял миссионера и сам сварил ему кофе.

Преподобный Кэрроуэй никак не ожидал, что в таком городе, как Чэндэ, его угостят настоящим кофе. Он выпил его залпом и прищелкнул языком от досады – уж слишком быстро опустела чашка. Кофейные зерна, должно быть, залежались: они утратили свежесть и сильно горчили.

– Не обижайтесь, что я не добавил сахар, – дребезжащим голосом проговорил по-английски викарий. – Мне кажется, горький кофе подходит нам больше: он напоминает нам о нашей участи.

Преподобный восхищенно поаплодировал столь удачной метафоре и попросил еще чашку. Попивая кофе, священники завели беседу. Викарий спросил, куда преподобный Кэрроуэй держит путь, и тот простодушно выложил ему свой план. За все то время, пока преподобный взахлеб рассказывал про чтение «Марко Поло» в детстве и красную гору на карте, про Хуа Госяна и «Сад десяти тысяч зверей», викарий не проронил ни слова.

Когда этот вдохновенный рассказ подошел к концу, преподобный скромно заметил, мол, сам он здешние края знает плохо, а потому надеется, что викарий поведает ему о собственном опыте миссионерства в Чэндэ и на севере, а может быть, даже поделится личными впечатлениями о Чифэне.

Викарий медленно встал и расстегнул черную рясу на груди. Глазам преподобного предстал глубокий шрам от ножевой раны, тянувшийся от правой стороны шеи до левой подмышки. Рубец потемнел и напоминал висельную веревку.

– Господи, что это?

– Вы спросили меня про личные впечатления о Чифэне, вот они, мои впечатления.

Настоящий Чифэн не имел ничего общего с фантазиями преподобного, предупредил викарий; дикий, забытый Богом клочок земли – вот что он из себя представлял. Прежде, десять с лишним лет назад, эту степь озарял Божий свет. Тогда за распространение христианства в Монголии взялась французская конгрегация, но увы, церкви, которые французы успели построить в Кулиту и Мацзяцзы, сгорели в годы Боксерского восстания[41]. Позже во Внутреннюю Монголию прибыли голландцы из Конгрегации Непорочного Сердца Марии, твердые духом люди, которые за счет Боксерской контрибуции[42] возвели в Мацзяцзы Дуншаньский готический храм и стали привлекать к себе прихожан. Было время, когда число христиан среди местного населения достигало трех тысяч человек, а в храме каждую неделю проводились мессы.

Однако европейская настойчивость и спесь не раз играли с миссионерами злую шутку. Несколько лет назад они пытались заставить одного лавочника одолжить им зерно, дело дошло до стычки. В пылу драки миссионер застрелил главу сект Цзиньданьдао и Цзайлицзяо[43] и как ни в чем не бывало покинул место преступления, а власть попросту закрыла на это глаза. Слухи об убийстве разнеслись по округе, и степи охватила смута. (На самом деле причины, по которым вспыхнул мятеж Цзиньданьдао, к христианам имели весьма отдаленное отношение, но викарий придерживался собственной точки зрения – ему казалось, что именно смерть главы секты вызвала бунт.)

Восстание обрело небывалый размах. Поднявшись в Чифэне, Харачине, Тумэде, оно дошло до Байрина и в самый свой разгар захлестнуло почти всю восточную степь. Там, где повстанцы установили свою власть, был введен суровый, даже жестокий режим: казнили пастухов и крестьян, которые отказывались подчиняться мятежникам, казнили чиновников и солдат Цинской армии; и уж тем более не щадили проповедников и их паству.

Этих людей ничуть не заботили различия между англиканством и католичеством, расправа ждала каждого, кто носил крест. Бунтовщики убили больше десяти священников и несколько сотен простых верующих, спалили множество христианских храмов и часовен. Все, чего миссионеры добились в Чифэне и двух чуулганах за десятилетие, рухнуло в одночасье.

Как раз в ту пору викарий отправился в степь, чтобы решить кое-какие дела общины, и в окрестностях хошуна Оннюд-Ци столкнулся с бандой сектантов. Все, кто ехал вместе с викарием, погибли, сам он получил удар ножом в шею, но чудом выжил. Едва дыша, он распластался на земле под фургоном. Когда уже казалось, что все потеряно, на помощь подоспела Цинская армия, посланная императором для подавления мятежа; банда была разгромлена, а викарий избежал верной смерти.

Императорский двор, к тому времени не на шутку встревоженный вестями о бунте, отрядил во Внутреннюю Монголию лучшие свои войска под командованием генерала Не Шичэна. Генерал Не расположил штаб в резиденции харачинского князя и несколько месяцев вел ожесточенные бои, от которых по степи лились кровавые реки. В конце концов солдатам удалось застрелить главарей секты, и восстанию был положен конец.

Но далеко не все лишенные предводителей мятежники были казнены: те адепты Цзиньданьдао и Цзайлицзяо, кому повезло спастись, бежали в глубь степи и стали разбойниками. Они рыскали повсюду, как стаи волков, и как только замечали одинокого путника, бросались на него и безжалостно пожирали. По ночам они со свистом врывались в деревни и села, устраивали беспощадную резню и уносились прочь до восхода солнца.

Степь простиралась так далеко, что даже император не мог до конца подчинить ее своей власти. На торговых трактах солдаты еще кое-как поддерживали порядок, но уследить за кочевыми шайками на необъятных землях в стороне от дорог они были не в силах.

С тех пор путь к Чифэну лежал через дикий, варварский край, чуждый закону, правилам, даже морали, край, где выживали только самые алчные и жестокие. Каждый, кто в него попадал, оказывался перед лицом грозной неизвестности.

После мятежа церковь утратила былое влияние, враждебность со стороны местных жителей резко возросла. Часть христиан истребили, те, кто уцелел, ушли в подполье. Говорили, что где-то далеко, в Линьси и Байрине, еще осталась горстка миссионеров-бельгийцев, но это были лишь слухи, которые никто не мог подтвердить. Миссионерские союзы Европы один за другим объявили, что пока обстановка не наладится, проповедникам лучше не приближаться к монгольским степям. Чифэнский округ снова стал таким, каким он был до прихода французской конгрегации, и даже хуже.

Викарий под защитой цинских солдат благополучно вернулся в Чэндэ поправлять здоровье. Жуткая рана на его теле была испытанием, которое послал ему Господь. Залечив ее, викарий намеревался покинуть Китай, но серьезные осложнения на легких сделали долгий путь на родину невозможным; англиканская церковь перевела его в храм на Дабэйгоу, и викарий поселился в Чэндэ, на «границе цивилизации».

Он стал стражем этой границы и предостерегал каждого, кто хотел ее переступить: не ходи туда, не ходи.

– Больше я никогда не возвращался в Чифэн, – с легким сожалением произнес викарий.

Рассказ викария подошел к концу, и преподобный Кэрроуэй сокрушенно вздохнул. Он и не подозревал, что в Чифэне так неспокойно. Он вдруг понял, почему чиновник бросил на него такой взгляд, когда ставил печать на таможенном бланке: это был взгляд того, кто провожает агнца в логово смерти.

Преподобный коротко посетовал на беспомощность конгрегациональной церкви. Ее вес в Китае был слишком мал – казалось бы, все миссионерское сообщество должно было знать об опасности, однако конгрегационалистов никто ни о чем не предупредил, куда это годилось?

– Оно и понятно, – чуть насмешливо заметил викарий. – Слава-то у вашей церкви не Бог весть какая – скажите спасибо тому епископу.

Преподобный немного смущенно поднял чашку и отхлебнул кофе. Ему не требовалось объяснять, на что намекал викарий.

Это случилось в период Ихэтуаньского восстания. Когда союзные войска вошли в Пекин, служивший в столице епископ-конгрегационалист Мэй Цзымин[44] воспользовался суматохой и разграбил резиденцию одного монгольского князя. Затем Мэй пустил краденое с молотка и великолепно на этом нажился. Вдобавок он собрал вокруг себя группу христиан, которые утверждали, что подверглись гонениям, и назначил себя их представителем. Под началом епископа верующие со скандалом заявились в местный ямэнь и потребовали крупной денежной компенсации. Было время, когда Мэй Цзымин выдавал себя за солдата, ходил по окрестным деревням и снова грабил: схватит крестьянина, стрясет с него последние деньги и заставит принять веру. А еще он устраивал самосуд, от которого пострадало множество безвинных людей.

Мэй бесчинствовал в открытую, не таясь; в конце концов даже журналист, сопровождавший союзные войска, не выдержал и обнародовал в газете всю правду о выходках епископа. А вскоре и знаменитый Марк Твен в своих статьях в «Норт Американ Ревью» и «Трибьюн» вывел проповедника на чистую воду, после чего Мэй Цзымину пришлось публично извиниться. Этот случай нанес репутации церкви сокрушительный удар. Мэй Цзымина отозвали в Америку, дело постарались замять. Однако новость уже разнеслась по Китаю, облетела весь север, обрастая по пути слухами и красочными подробностями, и дошло до того, что слово «конгрегационалист» стало на время синонимом слова «мошенник».

Как раз для того, чтобы исправить глупые ошибки Мэй Цзымина, церковь и отрядила в Китай новых миссионеров, таких как преподобный Кэрроуэй, «свежую кровь».

То, что вытворил епископ, возмущало преподобного до глубины души. Из-за подлых махинаций этого бесстыдника пострадало доброе имя других, благочестивых собратьев. Но преподобный и помыслить не мог, что пересуды доберутся до здешних мест быстрее, чем Благая весть Господня, а оказалось, про Мэй Цзымина слышали даже на окраинах страны.

Не зря старинная китайская пословица гласит: «Добрая слава не выходит за дверь, худая слава разлетается на тысячу ли».

– Туго вам будет служить в этом враждебном краю, да еще с подмоченной репутацией – я уж молчу о вашей чудно́й прихоти с зоопарком. Поворачивайте обратно, в Пекин, вы там найдете, чем себя занять. Монгольская степь никуда не денется и никуда от вас не убежит – приедете туда чуть позже, всего и делов, – убеждал викарий.

Однако рассказ викария вовсе не напугал преподобного, напротив, его глаза загорелись. В неизвестности было нечто притягательное; осознание того, что впереди трудный, тернистый путь, лишь укрепляло его решимость. Если бы жизнь не готовила ему испытания, разве получил бы он знак свыше? Пока каждый отдыхает под своей смоковницей, кто-то один встает и уходит в дальние дали, в пустыню.

К тому же он не одинок: за ним несокрушимое войско. Его воины не умеют сражаться, зато они помогут ему вести людей к Богу. Преподобному виделось: сквозь пышные, изумрудно-зеленые степные травы бесконечной цепью тянутся животные, пастухи сбегаются поглядеть на это диво… потому-то, наверное, он и не допускал мысли о том, чтобы сдаться.

Преподобный погрузился в мечтательные раздумья. Викарию пришлось трижды окликнуть гостя по имени, прежде чем тот вынырнул из мира грез.

– Неужели вы не откажетесь от своей затеи? – настойчиво спросил викарий. Рубец на шее вздулся – тупая боль в нем до сих пор не стихла. – Даже зная, как это опасно?

Преподобный Кэрроуэй поднял палец:

– Мы, американцы, всегда все делаем на свой лад.

С редкой для священника беззаботностью он подмигнул викарию и в один глоток осушил чашку с кофе.

Видя, что собеседник упрям, викарий вздохнул. Да, он не учел, что перед ним американец. С точки зрения англичанина, почти все американцы были наивны и простодушны, как преподобный Кэрроуэй, удали и фантазии в них было куда больше, чем здравого смысла.

Викарий бросил уговоры. Он лишь напомнил, что Чифэн, в отличие от других китайских городов, появился не так давно, древние традиции этой страны еще не успели как следует пропитать его почву. Это играло преподобному на руку, хотя и добавляло неопределенности.

Преподобный Кэрроуэй тут же попросил растолковать, что это значит. Викарий нисколько не возражал и охотно пустился в объяснения. Вера чифэнцев была запутанной, расплывчатой и словно бы непостижимой, но если ты все же пытался ее понять, приблизиться к ней, вдруг выяснялось, что духовный мир Чифэна покоится сразу на нескольких религиозных опорах, и эти опоры то и дело принимают новую форму. Во время восстания Цзиньданьдао в одном повстанческом отряде уживался десяток-другой вероучений и культов: даосизм, буддизм, ламаизм и целая прорва примитивных народных верований; они сливались, сплетались воедино, и человек молился всем богам по очереди, что христианину казалось немыслимым.

Прежним миссионерам пришлось потратить немало времени, чтобы разобраться, как здесь все устроено, и научиться с этим бороться.

Правда, они были католиками, а иначе церковь, которую представлял преподобный Кэрроуэй, могла бы воспользоваться плодами их упорных трудов. Впрочем, конгрегационалисты уже спохватились, что упустили из виду Восточную Монголию, потому-то они и внесли Чифэн в свой «резервный список» мест, куда можно отправиться на миссионерскую службу.

Преподобный Кэрроуэй подробно расспросил викария, чем именно запомнились его предшественники. Оказалось, большинство проповедников, будь то католики или протестанты, не выдумывали ничего нового: они читали вслух Библию, проводили обряд рукоположения, причащали и не заботились о том, чтобы по-настоящему постичь местные обычаи и уж тем более как-то под них подстроиться.

Они поступали точно так же, как Хуа Госян, когда он только-только прибыл в Гуйхуа: прилежно исполняли свои обязанности, но, вместо того чтобы говорить с народом, говорили в пустоту. Кто последует за тобой, если ты не способен завоевать людские сердца? Что правильнее: идти к своей будущей пастве или сделать так, чтобы она пришла к тебе сама? Этот принципиальный вопрос был предметом острой полемики, в том числе среди конгрегационалистов.

Каждый раз, когда преподобному вспоминались эти споры, он не мог не порадоваться собственной находчивости. Как здорово он придумал с зоопарком в степи – вот оно, разрешение извечной дилеммы, лучше любого кинопроектора, способ простой, древний, известный со времен Адама и Евы.

Преподобный Кэрроуэй осуждал методы французов, голландцев и англичан и верил, что сам он положит начало «новой эпохе». Он гордо выпрямил спину, точно генерал, окидывающий взглядом войска, или Моисей, уводящий соплеменников из Египта. Преподобный знал, что христианину подобает смирение; но все-таки в нем нет-нет да и проскальзывало легкое самодовольство.

Миссионер и смотритель зоопарка в одном лице был так уверен в себе, что викарий не стал ему возражать. Англиканец не мог не признать: из всех, кто за десять с лишним лет уезжал в Чифэнский округ проповедовать, этот священник был самым энергичным. Состарясь и ослабев, викарий сделался особенно восприимчив к бурлению чужой жизненной силы. Он вдруг увидел словно наяву: в степи разгорается пожар, ослепительно-яркие языки пламени принимают звериные очертания, пытаясь поглотить все, до чего доберутся.

Старик на минуту задумался, с трудом встал и помолился за этого отчаянного американца. Затем он склонился над столом, взял кисть, написал на китайском письмо и аккуратно его сложил.

В Чифэне, произнес викарий, он успел обратить в христианство лишь одного местного жителя, человека по фамилии Ван. Когда поднялся мятеж, связь с Ваном прервалась, и больше викарий ничего о нем не слышал. Если его вера еще не ослабла, он может прийти преподобному на подмогу.

Преподобный Кэрроуэй благодарно поклонился – как-никак, викарий принадлежал к другой конфессии и все же с готовностью протянул руку помощи, чего миссионер никак не ожидал.

Яркие лучи солнца заглянули в витражные окна, осветили просторный зал, создавая атмосферу таинства. Преподобного посетила новая причудливая мысль – он порывисто сжал руку викария и предложил отправиться в Чифэн вместе с ним.

– Я помогу вам пройти начатый путь до конца, – сказал он.

Викарий с горькой усмешкой отказался, он был стар и духом, и телом и уже не мог взвалить на себя такую ношу. Повернувшись к комоду, он открыл ящик, вынул оттуда полбанки кофе – последние запасы – и отдал преподобному.

– Я буду за вас молиться, но эту горькую чашу вам придется испить одному.

Так, с банкой кофе и письмом за пазухой, преподобный Кэрроуэй покинул храм на Дабэйгоу. Спускаясь по ступеням, он вдруг услышал за спиной громкий колокольный звон.

Колокол пел хрипло, будто впервые после долгого молчания, в ритме сквозила похоронная скорбь, отчего даже редкие облака замедляли в небе свой ход. Преподобный Кэрроуэй обернулся, поднял глаза на колокольню: там, наверху, в колокол исступленно била согбенная фигура.

Миссионера охватило предчувствие, что этот звон – нечто большее, чем проводы в дорогу.

И стало так

Глава 4

«Море»

Наутро обоз снова двинулся в путь.

По указу старины Би кучера свернули с тракта и направили телеги вдоль реки на северо-запад, к Муланьским пастбищам. Колеса грохотали по неровной тропе, высокие стены Чэндэской управы остались далеко позади. До преподобного доносился рокот волн Улехэ – звук, который скрашивал одиночество и создавал подспудное ощущение безопасности.

Близость реки означала неисчерпаемый запас воды – настоящее спасение для тех, кто в летнюю жару везет зверей. Счастливица, белая слониха, бодро и весело следовала за повозкой старины Би. Пока она видела, как из речной глубины выныривают на поверхность белые пузырьки, ничто не могло поколебать ее безмятежность. Ей так полюбилось купание в реке, что она и к самой Улехэ испытывала нежные чувства.

Как только путешественники делали привал, Счастливица тотчас шла на берег, втягивала длиннющим хоботом воду и смывала с себя дорожную пыль. Порой она направляла прохладные струи на Стражника и других животных, и тогда даже главные строптивцы, тигровые лошади, охотно подбирались поближе, лишь волнистый попугайчик спешил убраться восвояси.

Теперь обоз останавливался гораздо чаще, чем раньше. Не потому, что Счастливице не терпелось порезвиться в реке – просто тропа была настолько убитая, что кучерам то и дело приходилось тормозить и осматривать тележные ступицы и оси, чтобы колеса не развалились по дороге.

По словам старины Би, путь от Чэндэ до Муланьских пастбищ не всегда был таким скверным. В прежние времена в охотничьи угодья часто заглядывал император; экипажи пышной свиты, эскорт, личная стража Сына Неба и фургоны с багажом могли проехать лишь по надежному широкому тракту. В ту пору к императорским угодьям вела просторная дорога, по обеим сторонам тянулись обочины и дренажные канавы. Земля была так тщательно, плотно утрамбована, что сквозь нее даже травяные ростки не могли проклюнуться, к тому же сверху ее оберегал слой равных по размеру мелких камней.

Увы, Сын Неба уже давно не появлялся на Муланьских пастбищах и, кажется, совсем забыл про эти места. Оставшись без должного ухода, дорога мало-помалу заросла, словно заброшенный сад, точь-в-точь как пекинский зоопарк. Летние дожди и паводки, зимние ветра и снегопады по очереди кромсали охристую землю, пока она не покрылась рытвинами и кустарником. Дорога то взметалась застывшей земляной волной, то вдруг обрывалась ямой. Сквозь щели между камнями упрямо пробивались травинки, вздыбливая твердый грунт.

Любую конную повозку на такой тропе всю истрясет. Преподобный прижал к груди банку с кофе, боясь, как бы подарок викария не разбился. Над его головой попугай крепко вцепился в жердочку и громко жаловался на птичьем языке.

Обоз трясло еще и потому, что вместо обитых железом вязовых колес поставили новые, попроще и подешевле, из тополя. Они были хлипкие и быстро выходили из строя, но и починить их не составляло большого труда. Старина Би не забывал, что впереди степь, а значит, опасное для колес бездорожье. Ему жаль было портить дорогой вяз, поэтому, закупаясь в Чэндэ, он приобрел для повозок новую «обувку».

Преподобный ничего не смыслил в конных повозках и в этом деле полностью полагался на старину Би. Однако он уже ощутил неудобства нового маршрута и чуть встревоженно спросил кучера, не грозят ли им неприятности. Старина Би клятвенно заверил, что трясти будет недолго, все наладится, как только они доберутся до пастбищ. Успокоенный лишь отчасти, преподобный снова спрятался под навес, крепко сжал губы и подавил легкий приступ головокружения.

Следующие четыре дня повозки пробирались к угодьям, двигаясь намного медленнее, чем прежде. Хорошо еще, рядом текла река, спасавшая людей и животных от зноя и жажды. К тому же им повезло с погодой: над головой лишь изредка проплывали легкие облака, в лазоревом, почти прозрачном небе не было ни малейших признаков дождя. В ливень тропа заплыла бы грязью, а то и вовсе случилось бы самое неприятное – паводок.

Пейзаж вокруг непрестанно преображался. Желтовато-серые бугры и овраги сменялись то густыми лесами с белоснежной цветочной кромкой, то тенистыми зелеными ущельями, а впереди, в самом конце дороги, прятались изящные озерца. Каждый раз, когда преподобный отодвигал оконную занавеску, ему казалось, будто он читает приключенческий роман с лихо закрученным сюжетом – ни за что не угадаешь, что ждет героев на следующей странице.

Но кое-что оставалось неизменным – незыблемая громада хребта Сайханьба вдали, грандиозная, как Великая стена. Сайханьба был границей между двумя мирами: монгольской степью и лесами Чжили. Куда бы обоз ни повернул, хребет, далекий и словно бы недосягаемый, по-прежнему виднелся на горизонте.

Как только люди покинули места, где когда-то велась охота, в здешних краях снова закипела жизнь. Каких только птиц ни водилось в лесах; они сбивались в стаи и со звонкими криками проносились по небу. Если усыпанные ягодой кусты вдруг начинали шуршать и подрагивать, значит, за ними кто-то притаился: косуля, олень, заяц или кабарга; иногда на глаза попадался кабан. Если бы кучерам вздумалось сорвать с клетки Стражника брезент, открыть дверцу и выпустить льва на свободу, тот, пожалуй, решил бы, что очутился в раю. Дикие животные скрывались за плотной стеной деревьев и в пышных ярусах зелени. Преподобный даже не подозревал, что зеленый цвет бывает таким разным, и с трудом находил слова, чтобы описать все его оттенки.

В этом безлюдном уголке почти не встречалось других путешественников, равно как и признаков былого присутствия человека. Преподобному все сильнее мерещилось: современная эпоха уже отступила прочь, краски цивилизации блекнут, время повернулось вспять и увлекает их в дремучую старину.

Как-то раз впереди показалось небольшое поле, неровно поделенное на пашни. Когда повозки подъехали ближе, стало ясно, что пашни усеяны бледно-желтыми цветками. Преподобный, которому всегда хорошо давалось природоведение, сразу узнал маки. Старина Би объяснил, что маковые посевы – дело рук фермеров, бывших арендаторов с угодий. Все они давным-давно перебрались на новые земли и лишь в пору сбора урожая проведывали старые участки.

За пашнями голубой холм распластал свои бока-крылья, обрамляя поле с обеих сторон. Преподобный думал было, что дорога кончилась, но как только они обогнули подножие холма, перед миссионером открылись новые просторы. Оказалось, у холма притулилось крошечное озеро. Скрип колес спугнул черно-белую стаю длиннохвостых сорок; они взметнулись над водой, вспенив озерную гладь, и унеслись в заброшенную императорскую резиденцию на берегу. Стены ее покосились, окна зияли пустыми черными проемами, сквозь которые внутрь залетали птицы, – то ли дом, то ли череп настрадавшегося при жизни бедняги.

Так впервые за несколько дней преподобный увидел следы людского обитания.

Счастливица окончательно приноровилась к долгой ходьбе, и пусть худощавость ее никуда не исчезла, слониха стала не в пример выносливее, чем в начале пути. Она легко поспевала за повозкой, полная сил и любопытства ко всему, что ее окружало. Подошвы ее стоп давно покрылись толстыми мозолями, их больше не бинтовали, будто женские ножки[45].

Пожалуй, лишь одна неприятность омрачала эту идиллию: в угодьях слонихе почти нечего было есть.

Еще в Пекине смотритель зоопарка твердил преподобному: слоны, конечно, вегетарианцы, но это не значит, что они могут питаться любой травой. Хотя на пастбищах царило буйство зелени, Счастливица с трудом находила среди местной флоры что-то съедобное. На холмах и лесных полянах росли свежие, сочные дикие травы, но Счастливица либо вовсе к ним не притрагивалась, либо совала их в рот и тут же выплевывала. Преподобный переживал, как бы она не закусила чем-нибудь ядовитым, теми же грибами – ведь случись что, они даже ветеринара ей не сыщут.

Однажды вечером горный ветер принес благоухание сосны. Счастливица последовала за ароматом, отломила хоботом сосновую ветку, отправила в рот иголки, и ее тут же вырвало. В другой день она увидела над головой гроздь сиреневых ягод, радостно ее сорвала и проглотила, после чего целый день страдала поносом (обозу пришлось затормозить и ждать, пока она не поправится).

Миссионеру ничего не оставалось, кроме как ежеминутно быть начеку и окрикивать слониху каждый раз, когда она делала шаг в сторону или тянулась к незнакомому лакомству. Он ввел строгие правила: теперь Счастливице разрешалось есть только сено с повозки. Спустя несколько дней неустанного контроля преподобный совершенно выбился из сил.

Хуже всего было то, что запасы сена подходили к концу.

Виной тому стала смена маршрута. Казенный тракт пролегал мимо деревень, где хватало вдоволь и сухой, и свежей травы, а вот на Муланьских пастбищах таких селений было раз-два и обчелся. Старина Би понятия не имел, что слоны – те еще привереды, он думал, раз в угодьях повсюду зелено, Счастливице не грозит голод, и потому решил не обременять повозку лишним провиантом. Кто же знал, что здешняя растительность придется слонихе не по вкусу и вдруг выяснится, что животное нечем кормить.

Оказалось, что через три дня, если ничего не придумать, Счастливица останется без еды. Через пять дней она ослабнет и не сможет идти дальше.

Преподобный Кэрроуэй вызвал старину Би на разговор и спросил, когда же они наконец доедут до степи. Старина Би и сам нервничал, понимая, что допустил промах. Сощурив глаза, он прикинул:

– Мы сейчас разгонимся и попробуем за три дня перевалить через Сайханьба.

– А за ним что?

– А за ним – степь, кормовых трав хоть отбавляй, – заверил кучер.

– Да поможет нам Бог, – вздохнул преподобный, нырнув обратно под навес. В его голосе сквозили сомнение и недовольство.

Старина Би посоветовался с товарищами и решил сократить путь до степи, выбрать новую, еще более захолустную дорогу. Она вела в самую глубь угодий, в зеленые дебри, к «персиковому источнику»[46], отрезанному от остального мира, – именно там обитали и плодились звери и птицы, на которых когда-то охотились Сыны Неба. Туда и в лучшие времена мало кто заглядывал, и это место по-прежнему сохраняло свой первозданный облик.

Поговаривали, что дорога упиралась в тайный проход через хребет. А за проходом уже начиналась степь. Оттуда дольше было добираться до Чифэна, зато они могли поскорее очутиться на степных равнинах и не морить Счастливицу голодом.

Поэтому обоз вновь сменил направление, отклонился от «императорской тропы», распрощался с Улехэ и покатил по глуши на северо-запад. Заросли становились все гуще, растения по-хозяйски вылезали на дорогу или вовсе закрывали обзор. Зеленые тюремные стены вокруг стесняли свободу движения и мысли. Растерявшись, кучера невольно сбавили скорость и правили чуть ли не наугад. Они уже перестали понимать, куда едут, и, как дети, которые случайно забрались в лабиринт, надеялись только, что солнце выведет их на волю.

Былую беззаботность как ветром сдуло, шумные разговоры и смех стихли; кучера молча помахивали кнутами, лошади, опустив головы как можно ниже, устало тащили за собой тяжелые повозки.

Подавленное настроение передалось даже животным. Павианы съежились и присмирели. Тигровые лошади, когда настало время одолеть подъем, принялись выкрутасничать и не угомонились, пока их хорошенько не огрели плеткой. Одному Стражнику все было нипочем: он лежал в своей темной, накрытой брезентом клетке и знать не знал, что творится снаружи. Кормят досыта, и ладно, больше его ничего не заботило.

Рацион Счастливицы сильно урезали, она стала недоедать и шагала уже не так бойко. По иронии судьбы, в то время как слониха перебивалась скудным пайком, лев вовсю чревоугодничал. Старина Би купил в Чэндэской управе несколько баранов, к тому же на Муланьских пастбищах было полно дичи. Один из кучеров, опытный охотник, скрывался ненадолго в лесу и возвращался со связкой зайцев или фазанов – лакомствами, которые Стражник уплетал за обе щеки. Хищник, в отличие от слонихи, был не слишком разборчив – мясо есть мясо, какая разница, как оно зовется и откуда взялось?

Преподобный не сомневался: если сейчас отпустить Стражника на все четыре стороны, он тут прекрасно заживет.

Миссионер не мог не заметить, что дорога постепенно идет в гору и что вверх по склону они ползут уже дольше, чем ехали по ровной поверхности. Не раз упряжные были близки к тому, чтобы подвернуть ногу; что же касалось телег, если бы Счастливица не подпирала их хоботом, неизвестно, сколько бы они еще протянули. С их тополиной «обувкой» все время что-то приключалось, и кучера волей-неволей обходились подручными средствами – шли в лес, рубили дерево и наскоро стругали новые плохонькие колеса.

Старина Би твердил преподобному, мол, хорошо, что подъем становится круче, значит, мы не ошиблись с направлением и в самом деле движемся к проходу через Сайханьба. Преподобный Кэрроуэй не понимал, правду ему говорят или просто успокаивают, но как бы то ни было, сделать он все равно ничего не мог. Его внимание переключилось на Счастливицу. Теперь, когда поблизости не было ни одного пригодного для купания водоема, бедняжка снова изрядно посерела.

Спустя три дня тяжелейшего пути, когда силы были уже на пределе, они наконец достигли узкой расщелины на вершине хребта.

Над горным проходом нависали каменные зубцы, огромные, хищные, словно высеченные ножом и топором, с острыми выступами, обращенными вовнутрь – будто крокодил задрал кверху жадную пасть. Рядом неровным полукругом высились груды мшистых валунов. По всей видимости, проход создала не природа: когда-то здесь, вероятно, случился обвал, часть скалы рухнула, и в камне образовалась брешь. Люди ее заприметили, расчистили, чтобы переправляться на другую сторону, и брешь превратилась в потайной лаз, соединивший внутренние земли со степью.

Ширина лаза составляла всего семь-восемь чжанов[47], в которые с трудом могла протиснуться пара идущих бок о бок крупных повозок. У входа неожиданно обнаружилась кособокая стела, на вид старая-престарая. Надпись на ней была уже совсем нечитаемой.

Место это, по словам старины Би, называлось Даохокоу, «Щербинка на ноже». Имя говорило само за себя – расщелина и впрямь напоминала зазубрину на лезвии, которая появится, если рубануть кинжалом по чему-то твердому.

Весь груз был перепакован, веревочные узлы туго завязаны, колодки к деревянным колесам приделаны. Кучера натянули вожжи, и повозки одна за другой медленно, на тормозах, двинулись через проход.

Когда настал черед Счастливицы последовать их примеру, она вдруг замерла, опустила хобот до самой земли, и в ее взгляде мелькнуло сомнение. Она будто почувствовала, что горный проход разделяет не только угодья и степь – он разделит многие жизни, людские и звериные, на «до» и «после». Оставишь его позади, и смутные, неясные очертания судьбы вмиг обретут четкость, а сны станут ближе к реальности.

Счастливицу охватили смятение, испуг, робость, а главное, страх неопределенности. Эта умница подсознательно понимала: если она не отступит сейчас, обратной дороги уже не будет. Всю свою жизнь она провела в заточении, в «слоновьем дворике», мир вокруг которого безнадежно застыл. Недели назад стены ее темницы пали, и внутрь хлынул бурный речной поток, с ревом унося пленницу в опасную стремнину. Счастливица попросту не успевала привыкнуть к столь невыносимо быстрым переменам.

Заметив, что слониха странно себя ведет, преподобный велел старине Би остановить лошадей и вернулся назад, чтобы ее успокоить. На сей раз Счастливица не откликнулась на его ласку – она беспокойно размахивала хоботом, отшвыривала к скале мелкие камушки под ногами и не обращала внимания на его уговоры.

Тем временем к расщелине подъехала, покачиваясь, повозка со Стражником. Ни одна другая телега в обозе не прогибалась под такой тяжестью, как она. Толстые веревки крепко удерживали клетку со львом у бортов кузова, сверху, чтобы не случилось ничего непредвиденного, по-прежнему был накинут брезент.

И вдруг Счастливица сделала то, чего никто не ожидал: она развернулась, встала, как в зоопарке, напротив скалы, и загородила узкий проход так, что объехать ее было невозможно. Кучер позади нее перепугался и закричал, чтобы старина Би поскорее ее оттащил. Старина Би с преподобным поспешно ухватили Счастливицу за хобот, но как они его ни тянули, тяжелая слониха даже не шелохнулась. Те, кто уже скрылся в расщелине, начали возвращаться обратно.

Повозки приближались; ни молитвы преподобного, ни сердитая брань старины Би не возымели на Счастливицу действия. Присущее диким слонам упрямство пригвоздило ее к месту, она напрочь отказывалась идти вперед.

Чтобы с ней не столкнуться, везущий Стражника кучер изо всех сил дернул рукоять тормоза. От резкого торможения на крутом подъеме телегу внезапно повело в сторону, прямиком на острый каменный осколок, раздался треск, и правое колесо развалилось напополам. Лошади заржали, тележный кузов накренился и опрокинулся набок.

От сильной встряски туго натянутые веревки одна за другой лопнули. Брезент слетел, клетка, ничем не привязанная, сползла с повозки, покатилась по склону и несколько раз с грохотом перевернулась. Она была из софоры, легкой древесины, выбранной за свой вес, не настолько крепкой, чтобы вынести удары о землю; одна из створок дверцы оторвалась начисто.

В тот же миг все люди замерли. Каждый в ужасе глядел на перекошенную, широко распахнутую дверь клетки. На дверную решетку налипли тухлые мясные ошметки и остатки костей, изнутри исходило зловоние, какое бывает только от фекалий хищников. Но страшнее всего был не вид и не запах, а звуки, которые доносились из другого конца клетки.

Там притаилась не безобидная Счастливица, а Стражник, самый что ни на есть настоящий лев. В дороге кучера собственными глазами видели, как в его пасти пропадают огромные куски свежего мяса, и знали, что этот зверь – свирепее тигра, с ним шутки плохи. Пока он был взаперти, они могли сколь угодно им любоваться и восхищаться. Но теперь его ничто не сдерживало, он обрел свободу и мог в любую секунду выбраться наружу, и никто из них не посмел бы его остановить – даже невесть с чего вспылившая Счастливица.

Из первой повозки, хлопая крыльями, вылетел волнистый попугайчик. Опустившись на спину слонихи, он взъерошил перья и издал резкий звук, то ли поторапливая льва, то ли предостерегая людей. Счастливица чуть подалась вперед и озадаченно поглядела на перевернувшуюся телегу.

Преподобный и кучера впились испуганными глазами в клетку и затаили дыхание. Они боялись и шагу ступить, чтобы не стать первыми жертвами хищника. Горная тропа погрузилась в порожденную страхом тишину. Все взгляды были прикованы к раскрытой створке двери, откуда в любую секунду мог показаться лев.

Люди знали, что если зверь решит выйти из клетки, они обречены, не спасется никто. А потом, когда он с ними расправится, ему уже ни к чему будет подниматься в расщелину, он преспокойно может вернуться в заросли угодий. Там и сытно, и вольготно, нет ни охотников, ни естественных врагов – не пастбища, а сказка. До зимы, до первого снега ничто не помешает льву жить в свое удовольствие.

В угодьях ему будет куда веселее, чем в степном зоопарке.

Наконец в проеме появилась крупная мохнатая лапа; лев медленно наступил на порожек, острые черные когти царапнули по дереву и оставили на нем глубокий след. Вторая лапа осторожно хватанула воздух и тут же исчезла. Прошло какое-то время, прежде чем она снова боязливо высунулась и коснулась сероватой, слоистой горной породы.

Вскоре Стражник на треть вышел наружу, еще один шаг – и прощай, неволя. Однако он долго не решался сдвинуться с места. И лишь когда вновь крикнул попугай, Стражник обвел мир вокруг безразличным взглядом, широко-прешироко зевнул, нырнул обратно в свою темницу, подцепил зубами баранью кость и повалился на пол.

Его поступок поверг всех в полное недоумение: что же этот лев задумал? Разве дикие звери не мечтают о свободе? Почему же, заполучив ее, Стражник опять разлегся в клетке?

Хищник погрыз кость, затем сложил вместе передние лапы, склонил на бок голову и уснул. И не поймешь, то ли царь зверей, то ли большой ленивый котяра на теплом кане[48].

И все-таки кучера не отваживались к нему приближаться, опасаясь, что у него внезапно переменится настроение и он кого-нибудь покалечит. Вдруг преподобного Кэрроуэя, который стоял рядом со Счастливицей, осенило, и он, невзирая на протесты старины Би, направился к опрокинутой клетке.

Изумленный старина Би шепнул, чтобы преподобный немедленно вернулся. Тот лишь махнул рукой, мол, за меня не беспокойтесь. Волнистый попугайчик перелетел на плечо миссионера и острым клювом поклевал его в шею. Счастливица переступила с ноги на ногу, по-прежнему загораживая своим огромным туловищем дорогу.

Преподобный подходил все ближе, пока наконец не остановился у самой клетки. Стражник был совсем рядом, и если бы ему вздумалось ударить преподобного лапой, он легко бы сбил этого тщедушного человека с ног. Но лев лежал неподвижно, сожмурив глаза – он еще не пробудился от сладкого сна. Преподобный осмотрел клетку; хотя створка оторвалась, деревянный каркас оказался цел.

Устроен он был следующим образом: справа и слева от двери крепились клинья, которые вставлялись в засовы по бокам. Клетка еще могла послужить обозу, нужно было лишь приладить створку обратно. Правда, не обошлось без ложки дегтя: правый засов отскочил, из-за чего дверь стала расхлябанной.

Преподобный поднял створку и с трудом водрузил ее на место. В эту минуту тигровые лошади отчаянно заржали и, будучи на привязи, не имея возможности пуститься наутек, стали бить о скалу передними копытами, брызнула каменная крошка – часть ее долетела до клетки и попала в Стражника. Талисмана с Везунчиком, должно быть, терзали зависть и злость: никто из животных не стремился вырваться на волю так горячо, как они, и теперь прямо на их глазах Стражник упускал столь великолепный случай.

Апатию льва, однако, ничем было не прошибить, он лишь неохотно приоткрыл глаза и выразил недовольство слабым рыком. Преподобный заработал быстрее: щелк! – три клина вошли в засовы. Вокруг послышались вздохи облегчения.

Дверь получилась не слишком надежная – если бы Стражник ее боднул, она бы опять распахнулась – а все-таки, как ни крути, с ней было спокойнее, чем без нее.

Опасность миновала, кучера собрались вместе и начали наводить порядок. Они перевернули кузов, подняли на него клетку, заменили колесо. Одна из лошадей ушибла ногу и вряд ли была способна тащить тяжести, пришлось забрать коня из другой повозки и запрячь вместо нее.

Преподобный оставил кучеров хлопотать, а сам снова вернулся к Счастливице. Ничем ее не попрекая, сел рядышком, как в первый вечер пути, взял ветку и стал рисовать на земле план зоопарка. Закончив, преподобный вскинул руку и указал вдаль, в сторону степи за горным проходом.

– Ничего, ничего, я пойду с тобой, – пробормотал он. – Там нас ждет земля обетованная.

Счастливица наконец шевельнулась и медленно отступила от расщелины, освобождая проезд. На преподобного она глядела чуть виновато. Рядом ухнули – это кучера подхватили клетку со львом. Счастливица повела хоботом и негромко протрубила – позвала Стражника.

У преподобного вдруг разыгралось воображение. Мелькнула мысль: Счастливица заупрямилась, потому что хотела помочь Стражнику, вызволить его из заточения до того, как они окажутся в степи. Впрочем, миссионер тут же с улыбкой покачал головой – нет, слоны все же не настолько умны, к тому же речь идет о животных двух совершенно разных видов; он так привык относиться к Счастливице как к человеку, что уже приписывает ей человеческое мышление.

Преподобный потянул Счастливицу за собой и увел на обочину тропы, чтобы не мешать повозкам. За ним, потирая ладони и деланно улыбаясь, увязался старина Би. Он долго мялся и мямлил, прежде чем сказать как есть: кучера натерпелись страху и теперь хотят прибавки к оплате.

Преподобный кивнул в знак согласия, но настойчиво попросил ехать поаккуратнее, чтобы никакая оплошность не сорвала ему все планы. В конце концов, их нынешние неурядицы на совести старины Би, решившего в Чэндэской управе переменить маршрут. Старина Би понял, что преподобный догадывается о его собственных корыстных целях, и смущенно угукнул.

Сборы заняли целых два часа. Когда все было готово, повозки вновь двинулись в путь, загромыхали по горному проходу.

Леса и холмы угодий постепенно терялись из виду; Стражник окончательно лишился возможности избавиться от клетки. Но он, казалось, ни о чем не жалел и только и знал, что невозмутимо вылизывать лапы да щурить глаза.

Этот лентяй напомнил преподобному одну вычитанную в книгах историю, случай во дворце, который произошел на четырнадцатый год правления Канси. Тогда Португалия отправила в Китай дипломатическую миссию, а в качестве подарка (или, с точки зрения китайцев, дани) дипломаты привезли с собой африканского льва. Никакого пекинского зоопарка еще в помине не было, император не знал, куда девать дикого зверя, и велел привязать его к железной ограде в дворцовом саду. Лев оказался буйного нрава: когда он рычал – а делал он это постоянно, – лошади в конюшне дрожали от страха. Не прошло и недели, как хищник неведомым образом оборвал веревку и сбежал.

По воспоминаниям очевидцев, «внезапный как раскат грома и стремительный как молния» зверь промчался через весь Пекин и скрылся где-то на северо-западе. Спустя несколько дней доложили, что светло-желтый лев пронесся мимо заставы и бесследно исчез в степи.

Что сталось с ним потом, история умалчивала. Он был одинок и не мог похвастать густым мехом, а потому вряд ли пережил первые зимние холода. А вдруг, думал преподобный, дух этого беглеца по сей день блуждает у кромки степи, чтобы предостерегать своих сородичей об опасности. Стражник это почувствовал и решил остаться в клетке.

Эта мысль добавила преподобному и любопытства к степи, до которой было теперь рукой подать, и волнения.

Как только обоз преодолел Даохокоу, пейзаж неожиданно преобразился. Заросли поредели, зеленый снова уступил место охре, леса сменились рябыми горами. Тропа уходила далеко вниз, поэтому повозки резко набрали скорость, колеса весело катились по склону к подножию хребта. На середине спуска путешественникам встретился извилистый ручеек, где они смогли набрать воду.

Обоз переночевал у подошвы горы и с утра пораньше вновь отправился в дорогу навстречу солнцу. Преподобный встал затемно и теперь клевал носом. Он задремал, и ему приснилось, что он вернулся в Америку и забрал с собой Счастливицу. Весь Берлингтон высыпал на улицу, чтобы поглядеть на чудесного белого слона. Счастливицу привели в городской зоопарк, где ее уже ждали Стражник, Талисман, Везунчик и все остальные животные. В центре зоопарка воздвигли церковь; на церковной башне торжественно запели колокола…

– Отец Кэр, отец Кэр! – загремел над ухом голос старины Би.

Преподобный Кэрроуэй вздрогнул и моментально проснулся. Он думал уже, опять что-то приключилось, но старина Би ликующе взмахнул кнутом и указал вперед:

– Вон она, степь.

Только тогда преподобный Кэрроуэй осознал, что вокруг уже совсем иные виды – горные изломы исчезли, перед ним простиралась равнина. Он высунулся наружу, чтобы получше ее рассмотреть, и оказалось, что настоящая степь отличается от той, которую он себе представлял.

Он воображал ее бескрайним, безупречно гладким зеленым ковром. Но на самом деле она была не однотонной, а пестрой, как скатерть для пикника. На огромном травяном полотне проступали коричневые и желтовато-серые бугорки, рельеф плавно изгибался, вздымаясь и оседая, точно морская волна.

Впрочем, преподобного это не смутило. По крайней мере в одном он не ошибся: степь была поистине необъятна, казалось, даже свет солнца в зените не покрывает ее полностью. Преподобный радостно взобрался на козлы и как следует огляделся – весь горизонт был как на ладони. Когда окидываешь его глазами, пестрота незаметна, и чем больше смотришь вдаль, тем чище цвета – расстояние скрадывает все посторонние оттенки.

Вырвавшись из тесноты густых зарослей на эти свободные, бесконечные просторы, преподобный почувствовал, как дух его, сжавшийся в комок, тотчас выпрямился, обернулся невесомым облачком, дуновением ветра, воспарил над степным раздольем. Увиденное заставляло сердце биться быстрее, в груди отдавалось глухо: тук, тук, тук, как будто грудная клетка стала такой же широкой, как сама степь.

– Да, это она, наша земля обетованная… – прошептал преподобный, набожно сжимая крест в надежде исполниться силой и благодатью.

Лето было в самом разгаре, стояла лучшая для степи пора. Над тучными свежими травами витал легкий аромат. Изумрудная зелень устилала чуть ли не каждый клочок земли, почти не оставляя просветов. Как только налетал ветер, трава медленно колыхалась, словно зеленый мех на спине гигантского зверя.

Учуяв благоухание, Счастливица издала похожий на мольбу зов. Преподобный поспешно велел тормозить, отвязал слониху и пустил ее проверять, хороша ли местная растительность на вкус. Если степные травы несъедобны, дело примет худой оборот, ведь запасы сена в телеге подходят к концу.

Свободная Счастливица нетерпеливо выдрала из земли куст, отправила его в рот и принялась жевать. Судя по энергичному похрумкиванию, лакомство было оценено по достоинству.

В последние дни ее совсем мало кормили, она перебивалась корой и листьями деревьев и время от времени проглатывала что-нибудь ядовитое, отчего надолго немел язык и бурлило в животе. Теперь же она ела за троих, ела все без разбора, как нищий попрошайка, дорвавшийся до изысканных деликатесов. С уголков рта стекал пахучий сок, к кожным складкам пристали мелкие травинки.

Тигровые лошади Талисман и Везунчик склонили головы и тоже стали уминать траву. Этот край напоминал их родину, здесь они почувствовали себя увереннее.

При виде этого пиршества у преподобного отлегло от сердца. Да и старина Би выдохнул с облегчением – он все-таки исправил свою оплошность.

Пользуясь случаем, кучера устроили привал, чтобы отдохнуть. Эти люди давно привыкли к степным красотам и не обращали на них внимания. Они распрягли лошадей, отправили их пастись и начали, переругиваясь, переставлять колеса. Горы были позади, колеса из тополя снова уступили место вязовым, обитым железом.

Один преподобный не стал искать себе занятия – он вновь превратился в любопытного мальчишку и с большим удовольствием ушел на прогулку, чтобы ощутить дикий дух степи.

Он шагал, глядел по сторонам и незаметно для самого себя отдалился от обоза на большое расстояние. Поднявшись на бугорок, он с упоением вдохнул полной грудью воздух, и тут ему в нос шибануло амбре из смеси травяного запаха и вони фекалий. Преподобный опустил голову и поискал глазами его источник; оказалось, прямо под бугорком что-то темнело.

Преподобный подошел поближе и обнаружил, что перед ним жирная навозная куча. Это было целое изваяние, кривоватое, черное, с зелеными полосками травинок, с кружащими сверху мухами. Навоз блестел, тихо бродил на солнце и иногда выстреливал пузырьком.

У преподобного тошнота подкатила к горлу. Он-то думал, что степь несравненно чиста, но это была лишь иллюзия. При ближайшем рассмотрении выяснялось, что безбрежные, ровные просторы изрыты крошечными ямками и сурковыми норами, усеяны бычьим и бараньим пометом. Чуть замечтаешься, и упряжная лошадь угодит копытом в ямку, подвернет ногу – из соображений безопасности старина Би и распорядился поменять колеса.

Преподобный стал осторожно спускаться вниз, споткнулся о мышиную нору и едва не полетел вперед головой. Испуганно выпрямившись, он вдруг увидел, что по эту сторону бугорка раскинулся водоем.

Если бы старина Би стоял рядом, он бы сказал, что в здешних степях это называют морем[49]. На самом деле «море» было большой просевшей ямой двадцати с лишним метров в периметре. Летом во время ливней внутри скапливалась дождевая вода, и яма превращалась в пруд.

Стебли травы у кромки «моря» свернулись и пригнулись к земле, на воде покачивалась густая тина, попахивая чем-то маслянистым, как цирковой клоун с намалеванной на лице краской. Поверхность «моря» словно бы ничем не отличалась от своих «берегов», она тоже зеленела, но от ее зелености мурашки ползли по коже: это был не живой зеленый, а мертвый. Стекать воде было некуда, впитаться в почву она не могла – мешали слои гниющих растений на дне. И она застыла, не в силах выбраться из ловушки.

К «морю» тянулась неприметная тропка, трава была утоптана – вероятно, степными животными, которые приходили сюда утолить жажду.

Преподобный Кэрроуэй остановился у края пруда, думая о том, что в книге Марко Поло про «моря» не было ни слова. Его одолело любопытство, он присел на корточки и подобрал с земли сухую ветку, чтобы разогнать тину и посмотреть, что же прячется на дне. Но не успел он опустить ветку в воду, как вдруг на привале кто-то испуганно закричал. Преподобный Кэрроуэй резко обернулся и застыл на месте.

Обоз откуда ни возьмись окружили четверо незнакомых всадников. Они были в коричневых монгольских халатах, коротких, оголявших справа смуглые плечи, в фетровых шляпах, верхом на чалых конях. У каждого за поясом висела наточенная до блеска сабля без ножен, кто-то держал на плече допотопную пищаль.

Старина Би понял, что напоролся на разбойников, и стал лихорадочно кланяться. Расхохотавшись, чужаки с интересом оглядели зверей на телегах и затем посмотрели вдаль. В той стороне, знать не зная об опасности, сосредоточенно жевала траву Счастливица. Главарь разбойников указал на нее пальцем и спросил, что там за страшилище, старина Би ответил, что это слон миссионера.

И заодно добавил:

– Телеги тоже миссионерские, господа. У него с собой ничего ценного, одни книги да продукты, да вот еще слон – подарок начальнику округа. – Договорив, старина Би поднял голову и кивнул на крест в каркасе повозки.

Это был намек: мой пассажир мало того, что иностранец, так еще и на короткой ноге с властями. С таким связываться хлопотно, и будь это обыкновенные воры, они убрались бы восвояси. Но главарь лишь загоготал, и у старины Би сжалось сердце.

Один из бандитов достал из-за пазухи золотую статуэтку Будды и помахал ею перед глазами кучера. У старины Би подкосились ноги, и он беспомощно осел на землю. Из груди вырвался вопль:

– Цзиньданьдао!

Кричал он отчасти от страха и отчасти – чтобы предупредить священника, передать ему, что нужно затаиться.

Как только преподобный Кэрроуэй услышал от старины Би это слово, то самое, что совсем недавно произносил чэндэский викарий, он понял, что им повстречались главные головорезы степи. Разгромленные цинской армией, адепты Цзиньданьдао попрятались в степных глубинах, никто и представить не мог, что они вдруг объявятся в этом месте.

Преподобного сковал ужас, ноги замерли у края «моря» и отказывались повиноваться. К счастью, он оставался незамеченным: его загораживал бугор. Осторожно опустившись на корточки, так, что наружу выглядывало лишь полголовы, преподобный с дрожью наблюдал за происходящим.

Он был так далеко, что кроме криков ничего и не слышал, и все дальнейшие события разворачивались перед ним, словно на экране немого кино.

Старине Би что-то сказали, после чего он рухнул на колени и весь в слезах стал бить поклоны. Один из разбойников прицелился в затылок бедняги пищалью, но другой остановил его, вынул из-за пояса тонкий серебряный нож и хотел было перерезать кучеру горло. В старине Би вдруг вскипела отвага, он резко оттолкнул бандита, бросился в пассажирскую повозку и схватил револьвер.

Это был «Смит-Вессон» 586-й модели, заряженный шестью патронами, оружие, которое преподобный купил для самообороны. Хотя в пути неизменно что-то приключалось, на дороге, в общем-то, было тихо, и преподобный оставил револьвер за ненадобностью в повозке. Старина Би знал о его существовании, даже как-то раз с любопытством вертел его в руках.

Кучер судорожно сжал рукоять револьвер; его руки тряслись. В этом черном дуле таилась смертельная угроза. Разбойники, не ожидавшие, что старина Би окажется вооружен, встали как вкопанные. Старина Би приказал им отойти, и трое сообщников попятились задом. Но в этот миг их главарь вдруг выбросил вперед руку, и кучеру в глотку вонзилась серебристая молния.

Оцепенев, старина Би инстинктивно попытался нажать на спусковой крючок. Но он совсем не умел обращаться с оружием и не знал, что сначала нужно снять револьвер с предохранителя. Разбойники пригнулись, но выстрел так и не прозвучал, и они, осклабясь, снова обступили свою жертву. Преподобный разглядел между ними старину Би: из его горла торчал кинжал, он хватал ртом воздух и мокрыми от слез глазами смотрел в сторону бугра.

У преподобного сжалось сердце: он понял. Понял, что старина Би ищет его взглядом, просит его о чем-то важном. Но не успел преподобный разгадать мысли раненого, как старина Би внезапно напрягся, слабо захрипел и повалился в степную траву. Ноги его содрогнулись в конвульсиях.

Остальные кучера давно кинулись врассыпную, но разве могли они спастись от всадников бегством на этой необъятной равнине! Их быстро нагнали и убили одного за другим. Степь огласили вопли, трава заалела, а ветер разнес по округе густой запах крови.

Главарь не участвовал в погоне. Он присел рядом с трупом старины Би, взял в руки «Смит-Вессон», покрутил его, любуясь, довольно кивнул и сунул револьвер в карман штанов.

Преподобный ждал, что после этого разбойник уйдет, однако тот повернул голову и посмотрел на бугор. Оказывается, от его острых, как у хищной птицы, глаз не укрылся предсмертный взгляд старины Би, и он легко догадался, где прячется миссионер.

Главарь выпрямился и с кривой усмешкой направился к бугру. Преподобный окаменел, от страха не соображая, что делать. Когда расстояние между ними сократилось, преподобный увидел лицо бандита – усатое, с бородой, лицо человека, видавшего виды, свирепое и перекошенное: над правым глазом недоставало брови, отчего казалось, будто кто-то соединил вместе портреты двух разных людей.

Шел он словно не по-человечески: сгорбившись, согнув ноги, на носках, точь-в-точь как степной волк-одиночка. Чем ближе он подбирался, тем кровожаднее становился его оскал, как будто мысль о предстоящих зверствах доставляла ему удовольствие.

Когда главарь был уже совсем рядом, преподобный Кэрроуэй стиснул крест и невольно попятился. Это была не попытка к бегству, а лишь естественная реакция того, чья жизнь повисла на волоске.

Вот только отступать ему было некуда. Преподобный неосторожно поскользнулся, покатился кубарем вниз по молодой траве и с шумом бултыхнулся со склона в «море».

В мгновение ока его окружила мутная вода со зловонной тиной. Преподобный Кэрроуэй закрыл глаза и рот и попробовал мысленно помолиться, но паника взяла свое – он непроизвольно забил руками и ногами, уши и нос наполнила гнилая жидкость, стало мучительно больно. Это был ад – а может, даже хуже ада.

«Море» было не широким, но глубоким. После секундного сопротивления преподобный Кэрроуэй снова пошел ко дну. Он скоро узнал, что вся грязь осталась на поверхности, на глубине пруд был чище. Преподобный распахнул глаза. Оказалось, он мог, хоть и с трудом, видеть под водой; ему почудилось, что он попал в мертвенно-безмолвный аквариум. К своему ужасу, он обнаружил, что в клубах водорослей у стенки пруда завяз белесый человеческий скелет – прошлая жертва «моря». Нижняя челюсть скелета отвисла, на ребрах покачивались тряпичные лоскутья неопределенного цвета. Барахтаясь, преподобный Кэрроуэй взбаламутил воду, и скелет медленно заколыхался среди водорослей, словно мертвец не желал мириться с собственной гибелью.

Преподобный Кэрроуэй отчаянно пытался совладать и со своим телом, и со своим страхом, чтобы не всплыть наверх. Он знал, что его поджидают на берегу, и как только он вынырнет, его убьют. Все, что ему оставалось – как можно дольше прятаться в мертвой зеленой воде, надеясь, что у разбойников лопнет терпение и они разбредутся.

Прошло больше минуты; легкие обжигало болью, от недостатка кислорода в глазах начало темнеть. Чтобы еще хоть немного продержаться, преподобный Кэрроуэй ухватился за шейные позвонки скелета, но не рассчитал силы и нечаянно выдернул весь остов из плена водорослей. Скелет раскинул руки и повалился прямо на преподобного. От неожиданности тот потерял контроль над собой, разжал зубы, изо рта побежали пузырьки, тухлая вода вперемежку с илом и тиной проникла внутрь. Преподобному показалось, что перед ним вдруг разлился чистый, священный свет, зовущий его к Господу.

Но свет сиял недолго; преподобный Кэрроуэй всплыл помимо воли на поверхность, вырвался из грязной воды, снова очутился на воздухе. Не в силах противиться искушению, он жадно задышал, его решимость погрузиться на дно улетучилась. Будь рядом хоть один разбойник, преподобному пришел бы конец.

Однако кругом было тихо, лишь издалека доносился развязный хохот бандитов. Они наверняка решили, что миссионер утонул, и потеряли к нему интерес. Превозмогая боль и стараясь не выдать себя ни единым звуком, преподобный Кэрроуэй замер в воде. Только когда отдалился и смолк перестук копыт, он с трудом подплыл к краю «моря», выполз, цепляясь за траву, на сушу и распластался на земле. Первым делом он приподнялся на ладонях, и его стало безостановочно рвать, да так, что желудок чуть не вывернулся наизнанку. Когда тошнота отступила, он наконец заметил, что на его руке повисла кисть скелета – ее фаланги отчаянно впились в рукав рясы.

Преподобный отбросил кисть в сторону и ошеломленно огляделся. Разбойники еще не ускакали. Уверенные, что священнику не выбраться из пруда, они порадовались, что не нужно тратить на него патрон, вернулись обратно и принялись шарить по повозкам, выискивая, чем бы поживиться.

Они вовсю развлекались, точно на празднике: сперва опустошили карманы кучеров, присвоив немногочисленные золотые слитки и серебряные монеты, затем с брезгливыми минами поломали церковную утварь, порвали и сожгли книги, в том числе библии. Остальные вещи и продукты они раскидали по траве, мешки вспороли, по их содержимому потоптались сапогами.

Расправившись таким образом с тремя повозками, разбойники переключили внимание на последнюю, четвертую. Это была телега о двух оглоблях, на которой громоздилось нечто большое, укрытое брезентом. У разбойников заблестели глаза: вот он, их трофей.

Главарь подошел к телеге и сдернул брезент. Ткань еще не успела коснуться земли, как вдруг что-то крупное с шумом проломило дверь клетки, сбило главаря с ног и спрыгнуло вниз.

Никто не бросился поднимать вожака – все потрясенно застыли на месте. Что это за дикий зверь? В степи таких отроду не водилось. Внушительнее тигра, с величественной, пышной желтоватой гривой вокруг шеи, со здоровенной пастью и зеленущими глазами, этот хищник пробуждал в человеческой душе первобытный ужас.

Его облик вызывал в памяти гранитных львов перед княжеской резиденцией, и все-таки зверь сильно от них отличался. Одному разбойнику неожиданно пришло в голову, что это существо очень похоже на священное животное с фресок в ламаистских храмах – правда, портретам недоставало «настоящести» и грозности оригинала.

Тем временем к обозу спешила издали Счастливица. Она перешла на бег, уши взбудораженно хлопали, хобот взметнулся вверх, точно знамя, ноги топали так, что подрагивала земля. Разбойникам снова вспомнились храмовые фрески – белые слоны будто бы тоже постоянно на них встречались.

Бандиты, эти отпетые негодяи, были способны на любую жестокость, но и они страшились богов. Увидав в степи двух священных животных, они растерялись и дружно перевели взгляды на своего предводителя. Главарь, самый свирепый разбойник в банде, встал на ноги, повернулся, взобрался с каменным лицом на коня, взял в руки новообретенный револьвер, помедлил секунду, затем снял предохранитель и приготовился стрелять.

Стражник встрепенулся.

Быть может, степь, где столь многое перекликалось с его родной африканской саванной, всколыхнула в нем инстинкты, а может, эти незнакомцы чем-то его раззадорили. Лев мотнул гривой, повел головой, разинул пасть и взбудоражено зарычал. Мощный, яростный звук прогремел взрывом, пророкотал над равниной громом, оглушительный и всепроникающий.

В львином рыке таились от природы такая сила и угроза, что разбойников и лошадей под ними бросило в дрожь. Степные скакуны испуганно заржали, шарахнулись в сторону и едва не пустились наутек. Хозяева еле удержали их на месте, изо всех сил натягивая поводья и выкрикивая команды.

Главарь одной рукой схватил вожжи, другую, с револьвером, выровнял, чтобы послать в хищника смертельную пулю. Сам он верил не в богов, а в зоркость глаз и оружие в руке – пусть другие боятся священных зверюг бодхисаттв, он-то уж точно не струсит. Его холодные глаза, над одним из которых не хватало брови, видели перед собой лишь добычу.

Стражник, казалось, почуял опасность; он медленно опустился в траву, выставил вверх плечи, неторопливо пригнул и вытянул вперед голову. Это была поза перед нападением. Главарь уже почти нажал на спусковой крючок, как вдруг неподалеку затрубила Счастливица, и в запястье бандита угодил брошенный камень.

Револьвер предводитель разбойников сжимал крепко, и прилетевший булыжник вовсе не повредил оружие, лишь резко качнул руку вбок. Но для Стражника этого было достаточно. Он взвился в прыжке и ринулся в атаку, пахнущий кровью и жаждущий убивать. Этот хищник всю дорогу лениво провалялся в клетке и будто бы успел забыть о своем высоком звании царя зверей. Но вот он оказался в степи, и древняя наследственная память мало-помалу очнулась ото сна, леность сменилась лютостью.

Огромный, тяжелее центнера лев взмыл в воздух и на миг закрыл громадной тенью солнце. Перед лицом опасности, один на один со страшным чудищем, главарь действовал интуитивно: он понял, что бороться бесполезно, а потому тотчас рванул с седла вниз и несколько раз перекувырнулся в траве.

В следующее мгновение Стражник обрушился на его коня. Острые когти намертво вцепились в круп, и лев всем телом обхватил свою жертву сзади. Он разверзнул пасть, вонзил клыки в лошадиную плоть, а затем резко дернул головой, чуть не оторвав полкрупа. Прыснула кровь.

От жгучей боли жеребец инстинктивно лягнул и скинул с себя льва. Вид свежей крови еще сильнее распалил Стражника, он прыгнул, изогнулся и снова всадил когти в туловище коня. На сей раз они вспороли мягкое брюхо, из жуткой раны хлынула кровь, посыпались внутренности. Конь протащил по траве кишки, наконец обессилел, жалобно заржал и рухнул на землю.

Пользуясь тем, что лев отвлекся на жеребца, главарь со всех ног помчался к своим приспешникам. Правая рука его сгибалась под странным углом – вероятно, сломалась при падении. На револьвер рассчитывать не приходилось, лев был так близко, что даже если бы бандит разрядил в него всю обойму, взъяренный хищник все равно успел бы перед смертью прикончить своего обидчика.

Люди главаря, однако, и сами попали в переплет. Кони увидели, как пожирают их собрата, и вконец ополоумели от ужаса. Они ржали, бешено мотали взад-вперед длинными шеями, и как всадники ни кричали на них, по-прежнему не слушались, хотя уголки их ртов уже кровили от натянутых удил. Как только седоки ослабили хватку, жеребцы без малейших колебаний обратились в бегство.

Один из разбойников кое-как совладал с поводьями, наклонился и помог главарю вскарабкаться на лошадиную спину; стоило ему ненароком отпустить вожжи, как его конь метнулся вверх, точно тугая пружина, и задал стрекача, и удержать его было невозможно. Впрочем, разбойникам и самим не терпелось убраться подальше: все, что можно разграбить, – разграблено, все, кого можно убить, – убиты. Кому охота воевать с какой-то паршивой зверюгой?

За считанные секунды кони, встопорщив гривы, унесли своих ездоков прочь, и те исчезли еще быстрее, чем появились. Стремительные, с налитыми кровью глазами жеребцы поскакали во весь опор по ровной степи и вскоре пропали из виду; после разбойного нападения остались лишь разгром и кровь.

Убедившись, что бандиты убрались восвояси и не собираются возвращаться, чудом уцелевший преподобный Кэрроуэй показался из-за бугра. Он был смертельно бледен и дрожал так, что не мог даже крест сжать. То, что он видел, было слишком похоже на кошмарный сон, и ему до сих пор не верилось, что все это случилось наяву.

Кто мог подумать, что то, о чем предупреждал викарий, сбудется так скоро…

Преподобный неуверенно заковылял к обозу. Перед глазами у него то прояснялось, то, наоборот, мутнело. На привале царил хаос: всюду были разбросаны запасные детали, которые не успели приделать к телегам, вещи из распотрошенного багажа, обломки разбитого глобуса, в стороне, прикрытые ворохом одежды и обрывками ткани, были свалены в кучу семена, китайские фонарики, колеса, книги. Кучера лежали на земле, старина Би – лицом к небу, с выпученными глазами и большой алой раной на шее, откуда с хлюпаньем вытекала кровь. Челюсти были раздвинуты неестественно широко – то ли покойный хотел в последний раз глотнуть воздуха, то ли он пытался что-то выкрикнуть. Трава под ним порыжела, и в этом была своя зловещая, пропитанная смертью красота.

У преподобного Кэрроуэя закружилась голова. Всего день назад эти люди, полные жизни, одолели вместе с ним горный проход; всего несколько минут назад они перешучивались, меняли колеса и болтали о женщинах, пока преподобный обсуждал со стариной Би дальнейший маршрут. А теперь они превратились в холодные трупы, навсегда покинули этот мир – будто кто-то обрезал кусок кинопленки, и на экране вдруг пошли финальные титры.

Тем временем Стражник, довольно обняв лапами останки коня, беззастенчиво лакомился мясом. В воздухе густо смердело кровью, и невозможно было различить, от кого исходит этот запах – от лошади или от людей. Преподобный Кэрроуэй брел как в тумане и совершенно не осознавал, что находится в опасности. Стражник снова был на свободе и в любой момент мог его съесть. Миссионер даже не замечал, что поодаль, у другого края обоза, замерла с перепуганным видом Счастливица.

Человеческий разум зачастую не успевает реагировать на резкие перемены. Когда что-то слишком быстро меняется, человеку кажется, что это всего лишь иллюзия, а не новая реальность. Срабатывает защитный механизм, оберегающий психику от нежелательных эмоций – ведь только если поверить, что все понарошку, можно оградить себя от настоящей боли.

Но вот человек успокаивается, начинает мыслить рационально, и защита перестает действовать. Наступает миг, когда приходится взглянуть в глаза жестокой правде со всеми ее тяготами, посчитать потери и победы, тщательно все взвесить, обнажить, невзирая на мучения, свое самое уязвимое место. Вера дарует безмятежность, работа мысли же причиняет страдания; но ведь любой сон рано или поздно заканчивается.

То же самое происходило теперь с преподобным Кэрроуэем. У него плыло перед глазами, и он, согбенный, вновь и вновь бродил вокруг обломков, точь-в-точь как благочестивый арат обходит с молитвой кругом обо. В глубине души он мечтал, что старина Би вот-вот его разбудит и они продолжат путь; или он проснется на пуховой перине, дома, под колокольный звон берлингтонского собора, и поймет, что просто-напросто видел сон, навеянный «Путешествиями Марко Поло».

Но это были лишь бесплодные попытки сбежать от действительности. Чем дольше он кружил, тем отчетливее становились образы. Налитые кровью белки глаз покойников, поникшие, местами красные, местами зеленые дикие травы, щелканье клыков Стражника, грызущего кость, исходящий от солнца жар – каждая деталь, словно холодный как лед железный шип, вонзалась в мысли, отзывалась острой, пронизывающей болью, истязала его и никак не давала забыть, что все это правда, правда, правда.

Стражник так и не напал на него, к сытому льву вернулась прежняя апатия. Счастливица стояла с краю, не шелохнувшись: впервые преподобный вызывал у нее страх. Павианы от беспокойства развязали драку. Тигровые лошади Талисман и Везунчик не оставляли попыток вырваться на волю, но веревка так крепко держала их на привязи, что они не могли сделать ни шагу в сторону. Один лишь питон лежал себе как обычно, хотя змеиный язычок мелькал чаще, как будто и змея не осталась равнодушной к запаху крови.

Что же касается волнистого попугайчика, в последний раз его можно было заметить у повозки старины Би. Он посидел на колокольчике Сань-Цин, а затем взмахнул крыльями и улетел неведомо куда. Латунный Сань-Цин все еще глухо звенел, точно погребальный колокол, зовущий душу усопшего.

Все звери были на месте, никто из них не пострадал. Но преподобный понимал, что без кучеров и повозок, ограбленный дочиста, лишенный вещей и припасов, он никогда в жизни не выберется с ними из этой широкой степи. Чифэн превратился в недостижимую мечту, а его фантазия, степной зоопарк, рассыпалась прахом, так и не успев сбыться. Разбойники отобрали у преподобного не только настоящее, но и прекрасное будущее.

Круг за кругом, с пустой головой, он проходил с полудня и почти до заката. Лишь когда ноющая боль в ногах вконец его обездвижила, силы оставили преподобного, и он упал на колени прямо напротив старины Би, на лице которого застыли отчаяние и ужас.

В один миг все, что накопилось внутри, – испуг от соприкосновения со смертью, панический страх, гнев, печаль, растерянность – вдруг выплеснулось наружу, и преподобный разрыдался. Пока он плакал, зеленая равнина, синее небо, всполохи зари искривились и поблекли, мир стал черно-белым, разделявшая землю и небо линия свернулась спиралью. Бегущая река времени застыла строгим гранитом, и этот гранит мало-помалу притянул к себе спираль и заставил ее непрерывно виться вокруг одной-единственной исходной точки. Время и пространство смешались воедино, реальность стала неотличима от вымысла.

Преподобный утратил представление и о времени, и о пространстве; он неподвижно стоял на коленях, позволяя бушующим волнам в его голове омывать сознание. В забытьи, где чередовались свет и тьма, преподобный услышал Иоанна Крестителя – глас вопиющего в пустыне, услышал стоны Иисуса Христа на кресте, увидел, как вырос и через мгновение пал Содом и как с запада на восток поплыл по водам Тихого океана Ноев ковчег… А он, преподобный Кэрроуэй, преклонив колени в необъятной монгольской степи, перед животными и телами кучеров, терзал собственную душу вопросами.

Если бы он поступал так, как велела церковь, сейчас, возможно, он бы уже приехал в Чифэн и начал степенно, мирно проповедовать; старина Би и его товарищи занимались бы своими делами, а не лежали непогребенными в глуши. В голове роилось бессчетное множество мыслей, а в душе, практически сломленной, зародилось сомнение. Неужели он был ведом не Божьей волей, а дьявольским искушением?

Господи милосердный, Ты отправил меня за океан, в далекий Китай, послал мне знамение, велел мне забрать этих животных из Пекина в степь – неужели ради того, чтобы погубить нас в этой пустоши? Все грандиозные планы сгинули на полдороге, так зачем Ты позвал меня в Чифэн?

Вопросы снова и снова отдавались в пустом сердце эхом, но ответов не было.

Неизвестно, сколько прошло времени, только небо стало меркнуть, а по степи стремительно поползла тень. Поблизости не горело ни единого огонечка, и когда погасли последние лучи закатного солнца, пространство вокруг резко сжалось, мир сорвался в тесный угольно-черный колодец.

Ночь выдалась пасмурной, луна и звезды спрятались за облаками. В степи тихо заблестело несколько пар зеленых глаз – привлеченные кровью, они окружили обоз. Но рядом пахло кем-то опасным, и казалось, чей-то огромный силуэт притаился в темноте. Зверь был незнакомый, но явно грозный. Поэтому зеленые глаза держались поодаль, на благоразумном расстоянии, однако покидать это место им не хотелось.

Преподобный Кэрроуэй все так же молча стоял на коленях, опустив голову и закрыв глаза, словно ветхая статуя, которая того и гляди рассыплется в пыль. Спустя некоторое время усталость взяла свое. Преподобный покачнулся и едва не рухнул в полусне на землю.

Вдруг откуда ни возьмись появился волнистый попугайчик; судя по всему, он отлично видел в потемках – звонко чирикнув, он безошибочно опустился на плечо преподобного и ткнул острым клювом в шею. Преподобный почувствовал боль, с трудом разлепил тяжелые веки, и его глазам предстало нечто невообразимое.

Ветер уже разогнал плотные облака, и на глубоком ночном небе показалась луна. Идеально круглая, нежная, окутанная слабым сиянием, она надежно прятала от людей свой подлинный лик. Лунный диск мерцал, его нечеткие края стали зыбким молочно-белым ореолом, отчего чудилось, будто по лунной поверхности течет молоко с медом.

Вскоре кромка лунного света у земли чуть заметно преобразилась. Серебристое сияние понемногу густело, и когда оно совсем застыло, свет превратился в воду, что лилась через край переполненной чаши и плавно сочилась по капле в траву. Бессчетные капли-искорки одна за другой разлетелись по широкой, огромной степи, осели на каждый стебелек, пропитали каждую песчинку. Таинственный сверкающий дождь вынудил тьму отступить к далекому горизонту, разбавил ее светом и заменил мрак серой тенью. Человека, зверей, да и всю землю накрыла белая вуаль отчуждения: они сроднились и вместе с тем охладели друг к другу, стали бесконечно далеки и бесконечно близки. Нет ничего честнее лунного света – в нем проступает природа всего сущего.

В эти минуты степь раскрыла свой первозданный, безмятежный облик. И в то же время проявилось истинное «я» преподобного Кэрроуэя.

Казалось, откуда-то доносится едва различимое девичье пение – впрочем, неясные звуки лишь подчеркивали тишину самой степи. Преподобный медленно, будто под гипнозом, поднялся и двинулся вперед. Глаза глядели отрешенно, взгляд блуждал, тело изнывало от страшной усталости, а сознание помутилось; как только он освободился от суетных мыслей, отбросил покров и оковы религии, лунный свет и песня без труда пробудили в нем скрытое в глубине души начало.

Спотыкаясь, преподобный вернулся к повозкам, отпер клетки павианов и питона, отвязал тигровых лошадей, выпустил всех животных на волю. Кто-то из них был вне себя от радости, кого-то это, наоборот, напугало. Они растерянно воззрились на странного человека, не понимая, что произошло.

Преподобный не стал ни удерживать их, ни прогонять. Он раскинул руки в стороны и пробормотал:

– Идемте, идемте, дорога впереди долгая.

После этих слов он развернулся и точно в трансе зашагал в одиночку прочь от обоза. Вскоре его силуэт растворился в темноте; преподобный пошатывался, но не сбивался с пути, как будто его влекла некая сила.

В этот миг лунный свет над степью призвал ночные ветра, которые подняли в воздух пыль вперемешку с семенами трав и задули ее в ноздри каждому живому существу.

В животных словно что-то переменилось. Взгляд у них стал глубже, в зрачках заплясали огненные и лунные искорки.

Первыми с места тронулись тигровые лошади Талисман и Везунчик – они вдруг усмирили свой норов и осторожно последовали за преподобным, позвякивая шейными колокольчиками. За ними потянулись пять павианов анубисов. Деревьев, на которые можно было бы вскарабкаться, поблизости не оказалось, пришлось обезьянам выстроиться в ряд, вскинуть вверх руки и заковылять за тигровыми лошадьми. Сбоку от преподобного пополз питон – в высоких зарослях он стал совершенно невидим, его присутствие выдавал лишь шелест чешуек по траве.

Последним в путь отправился Стражник. Перед этим он все так же лениво лежал на земле и невозмутимо грыз кость, даже лунному свету не удалось его расшевелить. Лишь когда преподобный с другими животными оставили его далеко позади, Стражник стряхнул с себя истому, догнал процессию и поплелся в хвосте. Его зеленые глаза потускнели. Вкусные животные перед самым носом не пробуждали в нем ни малейшего аппетита; иногда он посматривал на фигуру преподобного и мотал гривой, да и только. На львином заду примостился, довольно глядя по сторонам, невесть когда подлетевший волнистый попугайчик.

Ну а Счастливица, притихшая, с кротким, ласковым взглядом, с самого начала шла бок о бок с преподобным. Ее огромное белое тело и лунный свет стали, казалось, единым целым.

Песня все еще звучала, неуловимая, как прыткий заяц-беляк: прислушаешься – и она смолкнет, ослабишь бдительность – она снова тут как тут.

По серебристо-белой ночной степи шел впереди облаченный в черную рясу миссионер, за ним следовали обитатели дальних краев: слониха, лев, тигровые лошади, павианы, попугай и питон. Никто ни на кого не нападал, никто не разбегался, ровным, как у солдат, строем звери безмолвно сопровождали преподобного Кэрроуэя. В лунном свете и животные, и человек превратились в величавые черные силуэты, которые на фоне гигантской луны прошествовали вдоль линии горизонта и скрылись в глубине степи.

Эта невероятная, причудливая картина не раз виделась многим чифэнцам во снах, но разгадать эти сны никому не удавалось.

И стало так

Глава 5

Полоумный лама

Неизвестно, как долго длилось это степное «цирковое шествие», как далеко и уж тем более в какую сторону ушли странники. Точно так же человек не помнит, когда он уснул, знает лишь, когда пробудился.

Когда на востоке забрезжили первые золотые лучи солнца, луна скрылась, и вместе с ней пропала таинственная сила. Преподобный Кэрроуэй резко остановился, в глазах у него прояснилось. Первым делом он увидел перед собой красивую девушку с алым платком на голове – она откинула полог монгольской юрты и слегка высунулась наружу, чтобы глянуть на небо.

Преподобный с девушкой уставились друг на друга, оцепенев. Затем девушка посмотрела мимо плеча незнакомца и обнаружила за его спиной целую процессию. Животные к этому времени уже пришли в себя и теперь недоуменно озирались. Ступавший позади всех Стражник, казалось, утомился, утреннее солнце нагнало на него дремоту, поэтому он раскрыл пасть, глухо рыкнул и улегся на землю.

От его рычания девушка вздрогнула, испуганно завизжала, нырнула обратно в юрту и задернула полог.

Лишь тогда преподобный наконец пригляделся к этому строению.

Юрта была двухцветной, бело-голубой, небольшой по размеру. Ее разместили там, где степь чуть «проседала», что позволяло укрыться от ветра. В Пекине преподобный читал о жилищах кочевников и даже расспрашивал о них пару монголов. Вся конструкция стоявшей перед ним юрты держалась на хана – тонких деревянных жердях, крыша представляла собой зонтичный каркас из ивовых шестов уни; шесты крепились к хана красно-коричневыми веревками из верблюжьей шерсти, снаружи остов был покрыт войлоком. Дверь открывалась на юго-восток, дымовое отверстие тооно было совсем крошечным.

Этот шатер был намного примитивнее традиционной монгольской юрты – по всей видимости, его соорудили для ночевки в дороге. Однако в его обивке не нашлось ни намека на примитивность: из голубого и белого войлока, с орнаментом из узоров-символов и фигурок зверей и птиц, она явно указывала на высокое происхождение владелицы юрты. Изнутри доносился аромат молочного чая.

Не успел преподобный разобрать значение символов, как вдруг вдалеке раздался частый перестук копыт и послышался чей-то клич. Миссионер поднял голову, вгляделся в степные просторы, туда, откуда доносились звуки, и увидел, что к нему спешат семь-восемь всадников в темно-серых халатах. Вид у них был всполошенный, руки сжимали ружья и сабли; всадники что-то кричали на монгольском языке.

По сравнению с разбойниками эти люди были не только лучше одеты, но и лучше вооружены, однако в них не чувствовалось злобы и от них не разило кровью. Преподобный догадался, что это охрана знатной особы: на рассвете они увели лошадей пастись, а когда услышали девичий визг, примчались обратно.

И вдруг прискакавшие с северо-запада, с обратной стороны юрты охранники резко натянули поводья, а их кони взвились на дыбы, заржали и затем остановились как вкопанные.

До сих пор юрта загораживала всадникам обзор, и они не видели никого кроме преподобного, теперь же, обогнув шатер, они обнаружили, что рядом со священником стоят огромное длинноносое чудище и две диковинные полосатые лошади. Что еще страшнее, лежавший поодаль свирепый хищник не сводил зеленых глаз с коней монголов – его зрачки начали сужаться, он мог напасть в любую минуту.

Охранники на мгновение дрогнули, но из чувства долга все же собрали волю в кулак и ринулись вперед. Миссионер торопливо поднял руки над головой, громко представился по-китайски и объяснил, что не замышляет ничего дурного. Однако всадники были так взвинчены, что не разобрали ни единого слова; они стремительно окружали преподобного, пытаясь заключить чужака со зверями в кольцо. Но не успел круг сомкнуться, как Счастливица вдруг гневно затрубила и хоботом сбросила одного из седоков на землю.

Охранники моментально напряглись, сразу четверо или пятеро из них вскинули ружья, прицелились в грудь преподобного и приготовились стрелять. Когда уже казалось, что беды не миновать, из шатра снова высунулась девушка.

– Стойте! – звонко приказала она по-монгольски.

Телохранители тотчас повиновались: один за другим опустили ружья и подались назад, хотя с их лиц еще не сошла настороженность. Один из ездоков спешился и осмотрел скинутого с лошади бедолагу. Девушка поглядела на преподобного и неожиданно проговорила на беглом английском:

– Пусть ваши звери присмиреют и не трогают моих людей.

Ее произношение нельзя было назвать образцовым, и все же понять его не составляло труда. Оправившись от удивления, преподобный погладил слоновье ухо и шепнул Счастливице пару слов. Слониха фыркнула и отступила на несколько шагов, по-прежнему буравя охранников недобрым взглядом. По ее мнению, эти новые люди ничем не отличались от давешних разбойников.

Недоразумение разрешилось, обе стороны осторожно «сложили оружие» и отпрянули друг от друга. Девушка вышла из шатра. Ей было лет двадцать с небольшим; короткий халат из крепа украшала красная кайма, голову покрывал алый платок, особенно яркий на иссиня-черных прядях. Длинные волосы были разделены посередине и убраны в две тугие косы, вплетенные в них красные шелковые нити унизывали бусины из агата и нефрита.

Девушка опасливо спросила, нельзя ли, чтобы всем было спокойнее, сперва пристроить куда-нибудь зверей и лишь потом заводить беседу. Преподобный, конечно, не мог отказать ей в просьбе – как только он услышал английскую речь, у него отлегло от сердца, словно он вдруг очутился на родине.

С помощью телохранителей преподобный привязал Счастливицу и других животных к коновязи неподалеку от юрты. Временной коновязью служил врытый в степной глинозем клинообразный деревянный столб с тонким железным наконечником. Для Счастливицы такое ограничение свободы было лишь условностью: легонько дернувшись, она могла вывернуть этот столб с корнем. И все-таки преподобному пришлось прибегнуть к веревке, дабы развеять страхи монголов.

Чтобы задобрить льва, преподобный выпросил у девушки кусок баранины. Наевшись досыта, Стражник стал покладистее котенка – вяжи его как угодно, он и ухом не поведет.

Когда все животные остались у столба, охранники вздохнули с облегчением и разбрелись по своим делам. Девушка кокетливо улыбнулась и пригласила преподобного в юрту – разделить с ней завтрак.

В середине юрты на очаге кипел котелок, где булькал сутэй цай[50], чай с молоком. Девушка вынула из сумки на поясе горсть жареного проса и пару боорцогов[51], бросила все это в котелок, помешала, затем наполнила до краев деревянную чашу с серебряной каемкой и протянула преподобному.

После всех тягот дня и ночи преподобный умирал от голода. Он забыл о приличиях и с хлюпаньем выдул четыре чаши сутэй цая подряд, чувствуя, как по телу разливается тепло. Когда опустела пятая чаша, он рыгнул, тут же сконфузился и извинился за свою невоспитанность.

Видя, что преподобный застеснялся как ребенок, девушка залилась смехом. У нее были классические монгольские черты: длинные брови, раскосые глаза, высокие скулы; молодое лицо дышало живостью, а улыбка озаряла его так, что казалось, будто в степи вдруг распустились все цветы сразу.

Девушка представилась. Ее звали Саран Оюун, что на монгольском означало «луноподобная», и она приходилась племянницей харачинскому князю Гунсэннорову.

Князь Гунсэнноров – дзасак хошуна Харачин-Юци и помощник главы чуулгана Джосоту – был самым влиятельным человеком в этих краях. Он славился своей прогрессивностью: не держался за старые порядки и активно перенимал иностранный опыт. Благодаря ему во Внутренней Монголии, на юге пустыни Гоби, впервые появились газеты, школы и телеграф, вдохнувшие новую жизнь в эти древние земли. Выступая за просвещение, Гунсэнноров, помимо прочего, учредил первое женское училище нового образца, «Юйчжэн нюй-сюэтан». Именно там Саран Оюун выучилась английскому.

Как и многие монголы, Саран Оюун была легка на подъем и любила путешествовать. Пользуясь тем, что наступил лучший месяц в году, июль, а училище закрылось на каникулы, девушка решила податься в глубь степи, посмотреть здешние места. Князь боялся, что она натолкнется на бандитов, и потому отправил вместе с ней самых опытных стражей своей резиденции.

И кто бы мог подумать: она повстречала не разбойников, а беднягу миссионера!

Глаза Саран Оюун искрились любопытством. Ей доводилось беседовать с проповедниками и видеть на страницах учебников изображения слона и льва, животных, которых никогда не бывало в степи, но она терялась в догадках, как здесь мог оказаться священник с целым зверинцем и без повозки.

Преподобный начал рассказ, и его лицо помрачнело. Сперва он поведал о том, как приехал в Китай, затем добрался до той части истории, где по пути в Чифэн на обоз напали разбойники. Саран Оюун слушала внимательно, один раз даже подозвала к себе капитана стражи и велела ему быть начеку: могло статься, что разбойничья шайка по-прежнему где-то рядом.

– Но сюда-то вы как попали? – удивилась она.

Судя по описанию преподобного, он переправился через Сайханьба и уже на следующий день наткнулся на банду. Однако хребет и то место, где они сейчас находились, разделяло огромное расстояние; каким образом, потеряв обоз, преподобный Кэрроуэй пешком, ведя за собой столько диких, не прирученных животных, за одну ночь пересек целую степь? Что же в эту ночь произошло?

Преподобный Кэрроуэй озадаченно покачал головой. Ночные события стерлись из памяти подчистую, в голове было пусто, словно кто-то насильно отнял у него воспоминания. Он и сам толком не знал, как ему это удалось. Он надолго и всерьез задумался, но смог припомнить, и то смутно, лишь таинственный лунный свет.

Саран Оюун решила, что преподобный не хочет посвящать ее в какую-то тайну, и не стала допытываться. И все-таки ее снедало любопытство:

– Зачем вы так упорно везете животных в Чифэн?

Преподобный протяжно вздохнул и рассказал о синематографе Хуа Госяна, о пожаре в церковном сарае, о переменах в «Саду десяти тысяч зверей»; под конец он развел руками, посмотрел прямо на Саран Оюун и высказал свою мечту:

– Я хотел открыть в степи зоопарк.

Как только он произнес эти слова, его потускневшие глаза вновь засияли.

Саран Оюун изумленно воззрилась на своего собеседника.

– Вот это вы здорово придумали! – восхищенно воскликнула она.

Будучи девушкой образованной, Саран Оюун знала о зоопарках из книг, но она и представить не могла, что у кого-то хватит духу построить один из них в монгольских степях.

– Но Богу это не понравилось.

Миссионер снова предался отчаянию. На его лице дернулся мускул; пережитые злоключения были слишком ужасны, чувство страха прочно поселилось в памяти, точно рана, которая долго не желает затягиваться. Преподобный инстинктивно обхватил себя обеими руками, губы его дрожали – отчасти от испуга, отчасти от осознания, что «божественное знамение» исходило, кажется, вовсе не от Бога.

Саран Оюун склонила голову набок, будто хотела взглянуть на преподобного Кэрроуэя под другим углом. В клубах пара над котелком выражение его лица вновь и вновь еле уловимо менялось. Этого человека явно что-то терзало, в его душе шла борьба.

Девушка налила себе сутэй цай, но пить не стала, лишь слегка смочила губы.

– Вы на своих двоих, с животными одолели долгую дорогу, в степи, ночью, еще и меня встретили. Да ведь храбрейшие из аратов не осмелятся пройти такой путь в темноте, а вы это сделали и привели с собой зверей – я не знаю, как у вас это получилось, но это правда.

Преподобный Кэрроуэй замер. Он и в самом деле не помнил, что случилось ночью, он только-только вышел из того необъяснимого состояния и был еще не способен мыслить рационально. Лишь теперь, после слов Саран Оюун, он ощутил всю необычность происшедшего.

Преподобный закрыл глаза и напряг память, но безуспешно. Воспоминания обрывались на видении, в котором он стоял на коленях перед трупом старины Би, и от этой картины он опять утратил самообладание.

– Да, это правда, – слабо проговорил он, – на нас напали, старина Би и его товарищи погибли, а мечты о зоопарке рухнули навсегда. Если можно, помогите мне добраться до Чифэна, мне нужно связаться с церковью…

Вера – это одно, а реальность – совсем другое.

Саран Оюун вдруг резко наклонилась и придвинулась поближе к преподобному, так, что он слегка оторопел от неожиданности.

– Животные все здесь, с вами? – спросила она упрямо.

– Да, со мной.

– И вы еще живы, верно?

– Верно.

– Так что же, нужен вам в степи зоопарк или не нужен?

– Нужен.

– Вы сами захотели его открыть, или вам кто-то велел это сделать?

– Конечно, сам захотел.

Саран Оюун хлопнула ладонью по подушке из овечьей шерсти.

– Я ничего не знаю про вашего бога, – сказала девушка со всей серьезностью, – но я думаю так: будь он против, он бы с самого начала вас остановил. Разве я не права?

Преподобный Кэрроуэй посмотрел ей в глаза. Саран Оюун не была христианкой, но преподобный почувствовал, что она придала ему сил. Он вдруг понял: то, что с ним происходит, нельзя назвать неудачей или поражением – это испытание. Господь не отвернулся от него, Он испытывает его веру.

Преподобный глубоко устыдился собственной слабости. Ведь это очевидно, это то, о чем любой истинно верующий священник подумает в первую очередь. А он что же? Столкнулся с препятствием и тут же сломался, да еще посмел усомниться в Божьей воле. И только слова язычницы заставили его опомниться.

Преподобный поднял голову и поглядел в дымовое отверстие юрты. Золотистый свет сжался в тонкий луч, скользнул вниз, кольнул глаза, и по щекам побежали слезы. Вот же оно, его предназначение!.. Опустившись на колени, преподобный покаялся в малодушии, в том, что его вера на миг пошатнулась, и попросил Господа его помиловать.

Саран Оюун тихонько ждала рядом. Когда исповедь подошла к концу, она ослепительно улыбнулась и похлопала преподобного по плечу:

– Вчера Тенгри[52] послал мне сон. Я увидела белого слона, который пришел с запада, превратился в хадак[53]и укрыл мои плечи. Мой бог дал мне знак – это то, что зовут судьбой. Я помогу вам исполнить вашу мечту.

Ее обещание растрогало преподобного, пусть даже его несколько смутило упоминание «божественного знака». Тенгри – монгольский бог, какое ему дело до христианина, проповедника Евангелия? Впрочем, преподобный тут же вспомнил и старину Би, который привязывал к повозке колокольчик Сань-Цин, и строки из книги Лу Гунмина. Так оно и было, в Китае исповедовали множество разных религий, которые прекрасно друг с другом уживались, и это никого не смущало; какие верующие, такой и бог, которому они поклоняются.

Религиозные убеждения преподобного Кэрроуэя решительно восставали против таких вольностей. Поэтому он поблагодарил Саран Оюун и осторожно добавил:

– Да хранит вас Господь.

Украдкой глянув на девушку, он увидел, что она ничуть не рассердилась, напротив, с радостью приняла его благословение.

Саран Оюун решила помочь преподобному не только потому, что ей приснился белый слон. Она верила в судьбу, а еще ей пришелся по душе этот недотепа-миссионер, который с таким искренним восторгом рассказывал о зоопарке. Он напомнил ей дядю, князя Гунсэннорова.

Вернувшись из Японии, князь долго делился с ней впечатлениями от путешествия. Он всегда оживлялся, когда описывал заграничные новшества, говорил, что они непременно должны появиться в степи. Он мог бесконечно обсуждать свои планы: где открыть школу, где построить завод, как залатать дороги, как переманить к себе иностранных преподавателей – в эти минуты он был охвачен мальчишечьим задором и любопытством, точь-в-точь как преподобный Кэрроуэй.

– Сначала мы с вами доедем до Чифэна, – радостно щебетала Саран Оюун. – Начальник округа хорошо знает моего дядю, он наверняка придумает, как вам помочь. У них там есть телеграф, можно связаться с Пекином.

Преподобный горько усмехнулся и покачал головой. Перевозить зверей не так-то просто, своими силами монголке и охранникам было не справиться.

Он напомнил, что труднее всего будет забрать животных из этой пустоши. Девушка гордо обвела вокруг себя рукой:

– Вся степь, на которую падает солнечный свет, благоволит имени Саран Оюун.

Не дожидаясь, пока преподобный спросит, что это значит, Саран Оюун принялась за дело. Она собрала телохранителей, объявила, что их охотничья вылазка закончена раньше срока и что теперь они доставят миссионера и его животных в Чифэн. Охранники растерянно переглянулись – приказ был довольно странный – но не посмели ослушаться госпожу. Они разобрали юрту, выбросили ненужные вещи, после чего один из них поскакал на самом быстром коне в ближайший сомон[54], чтобы раздобыть большие телеги.

Пока все ждали его возвращения, преподобный представил девушке своих подопечных, провел для нее краткую экскурсию, можно сказать потренировался на будущее. Он рассказал, откуда каждое животное родом, к какому виду относится и какие имеет повадки; монголка слушала с большим интересом и время от времени задавала вопросы.

Больше всего ее восхитил лев – восхитил сразу, с первой минуты. Девушку удивительным образом притягивал его непокорный, скрытый под ленивой оболочкой дикий нрав. Увы, Стражник на нее даже не взглянул: не привыкший к долгим переходам зверь сладко спал, зажмурив глаза.

Питон понравился меньше всего. При виде этого страшного, мрачного существа Саран Оюун отскочила в сторону, будто ее укололи иглой, и задрожала всем телом. Преподобный знал, что некоторые люди от природы боятся змей – неприязнь к этим созданиям человечество унаследовало от Евы. Он поспешно отвел монголку к Счастливице.

Саран Оюун сразу посерьезнела: она верила, что перед ней было то самое животное из ее сна, пришедший с запада белый слон. Она подошла ближе; Счастливица не стала уворачиваться и позволила ей себя приласкать, погладить уши и хобот. Подумав немного, Саран Оюун сняла с правой косы красную шелковую нить с кораллами и цветными камнями и повязала ее на один из бугорков рядом со ртом слонихи – у Счастливицы, как у самки, не было бивней, на их месте имелись лишь две крошечные шишки.

Девушка прикоснулась лбом к белой шершавой коже Счастливицы и длинными нежными пальцами перебрала, как бусины на четках, каждый камушек на красной нити. После она затянула нараспев тихую мантру; преподобный не понимал слов, но догадывался, что в них кроется некий таинственный, священный смысл. Постепенно мантра переросла в песню, а точнее, она с самого начала была и тем и другим.

Голос становился то громче, то тише, в его переливах звучали ноты холодной тоски. Эта песня могла бы лечь лишь на музыку степного ветра. Когда голос начал затихать, Счастливица подняла хобот и положила его на плечо Саран Оюун. Слониха будто бы уловила ритм ветров, поняла, что песня заканчивается, и переставила толстую ногу, чтобы девушка придвинулась поближе.

Преподобный стоял рядом и видел, как взгляд Счастливицы прояснился, стал прозрачнее, ярче; свет, который вобрали в себя ее зрачки, напоминал лунное сияние. Преподобный вдруг вспомнил, что уже слышал похожее пение – накануне в степи.

– Вы вчера пели? – немного резко спросил он.

Саран Оюун прижалась щекой к слоновьему хоботу и засмеялась:

– Я каждый вечер пою, это моя здешняя обязанность.

Ее ответ показался преподобному несколько странным, но монголка не стала вдаваться в объяснения, а ему неудобно было допытываться. Про себя он подумал: значит, это песня Саран Оюун вела их вчера к юрте, а его волшебные видения были всего-навсего иллюзиями, порожденными чрезмерной усталостью.

Расторопные охранники проворно разобрали юрту, а вскоре после этого вернулся человек, которого посылали за телегами. Имя Саран Оюун и правда пользовалось в степи немалым влиянием: в соседнем сомоне ей без лишних слов отрядили четыре большие телеги и четыре монгольские повозки хангай тэргэ – судя по всему, отдали все, что у них было.

Почти всех привередливых «пассажиров» довольно быстро разместили в кузовах, повозиться пришлось только со Стражником. Вообще-то ему было все равно, где лежать, лишь бы кормили досыта, но упряжные лошади решительно возражали против такого соседства. Стоило им учуять запах хищника, как они чуть с ума не спятили от страха. Саран Оюун заявила, что поведет льва на веревке, так же, как преподобный вел Счастливицу, однако самому преподобному эта безрассудная идея категорически не понравилась.

В конце концов Саран Оюун придумала взять голубой войлок, тот, что сняли с юрты, укрыть им Стражника со всех сторон, а рядом сгрудить благовония. С помощью этого им удалось кое-как спрятать зверя и перебить его запах.

В полдень импровизированный обоз с шумом двинулся в путь. На сей раз преподобный сидел не в пассажирской повозке – такой попросту не нашлось – а верхом на лошади. Саран Оюун отдала ему темно-серого скакуна; преподобный испуганно припал к луке седла, не решаясь разжать руки и ужасно боясь упасть. Охранники заливались смехом и все крутились у него перед глазами, будто щеголяя своим мастерством. Одна лишь Счастливица казалась недовольной, словно ей было не по душе, что преподобный так и льнет к другому животному.

Следующий день обошелся без происшествий. Разбойники не попадались, продовольствия хватало в избытке. Заслышав, что едет Саран Оюун, из окрестных юрт высыпали араты и двумя руками преподносили девушке хадаки и самую вкусную ягнятину. Постепенно к специфическому запаху бараньего мяса привык не только Стражник, но и преподобный. С каждым часом миссионер все увереннее держался в седле. Впрочем, как бы он ни старался, за Саран Оюун ему было не поспеть: она была легка и изящна, точно гонимое ветром белое облачко – ветерок чуть подует, и всадница, полная неисчерпаемого задора, уже мчит далеко-далеко.

Вечером обоз сделал привал в укрытой от ветра лощине среди пологих холмов. Охранники спешно пересобрали юрту Саран Оюун и вдобавок соорудили неподалеку шатер поменьше, для преподобного. Животных оставили в телегах позади юрты. Только самых крупных из них, Счастливицу и Стражника, преподобный привязал снаружи к колышку.

К тому времени, как с делами было покончено, солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Преподобный глубоко вдохнул похолодавший, напоенный запахом травы воздух и посмотрел вдаль. Тусклые лучи заката напоминали руки утопающего – они отчаянно тянулись из-за кромки степи, простирались высоко вверх, пытались ухватиться за цветные облака, будто не желая идти ко дну. Но на степь медленно надвигались сумерки, неумолимо поглощая вечерний свет.

Саран Оюун встала рядом и тихонько проговорила:

– Знаете, в этот час степь прекраснее всего – когда день уже прошел, а ночь еще не наступила, настает время, которое араты называют «баруй». В эти минуты живые и мертвые способны увидеть друг друга, а всех, кто сейчас помолится, услышит и бог, и злой дух.

Преподобный размышлял над ее словами и не сводил глаз с угасающего сияния. Его с детства завораживали сумерки; он как будто вошел в темную комнату, погрузил свои грезы в меркнущее свечение-проявитель, и мало-помалу, наслаиваясь одна на другую, его фантазии проступили на негативах реальности.

– Идемте, я вам кое-что покажу. – Саран Оюун потянула преподобного за руку и повела за собой в сторону заходящего солнца.

Они перебрались через канаву и поднялись на холм. На нем возвышалась огромная коническая груда камней. Она была метра два в высоту, с воткнутыми сверху тремя ивовыми прутами, аккуратно сложенная, из щелей между камнями выглядывали линялые, рваные, трепещущие на ветру хадаки.

Саран Оюун сказала, что это обо – священное место, пристанище духов и вместе с тем – знак для путника, дорожный указатель в бескрайней степи. Каждый, кто проходил мимо, задерживался здесь, чтобы помолиться и самому добавить к груде несколько камней или пригоршней земли. Под покровом сумерек граница между небом и землей стала размытой, и только силуэт невесть когда возведенного обо оставался четким, обособленным, словно маяк посреди океана хаоса.

Ступая по траве узорными кожаными сапожками, Саран Оюун приблизилась к обо, вынула из поясной сумки несколько разных по форме камушков и почтительно пристроила их между булыжниками. В степи камни на каждом шагу не валялись, а значит, она специально подыскивала их днем в дороге.

Вдруг преподобный разглядел: по форме камушки походили на его зверей. Тот, что побольше, выгибался дугой, как слоновий зад. Второй по величине из них был круглым, как львиная грива во всей ее красе. В каждом камушке было что-то особенное, напоминающее одно из животных. Преподобный сосчитал: всего было одиннадцать камней, причем последний камень явно обозначал его самого.

На миг ему стало не по себе. Он вспомнил, как читал в книгах, что в Африке и странах южной части Тихого океана первобытные племена именно так насылают проклятия на врагов. Впрочем, он тут же отбросил свои опасения – это ведь степь, да и Саран Оюун не станет его заколдовывать. Хотя преподобный Кэрроуэй знал девушку меньше суток, он испытывал к ней странное доверие.

Не подозревая о его мыслях, Саран Оюун сосредоточенно размещала камушки и что-то нараспев приговаривала. Вскоре все камни стали частью обо, едва уловимо изменив его облик.

Саран Оюун выпрямилась и произнесла:

– Обо – это врата, пройдешь через них – увидишь настоящую степь.

– Вы сейчас будете молиться? – спросил преподобный.

Уголки ее губ дрогнули в улыбке.

– Нет, я буду танцевать.

Не успел преподобный ничего ответить, как девушка раскинула руки и закружилась перед обо в танце.

Длинные руки, сменяя друг друга, плавно покачивались в воздухе, движения были загадочны, повороты – изящны, украшения в волосах звенели. Возможно, секрет крылся в преломлении света, но было заметно, как от нежных белых пальцев исходит во все стороны воздушная рябь. Преподобный почувствовал, что степь стала меняться, расплываться и деформироваться, будто отчаявшийся художник яростно стирал тряпицей с холста масляные краски. Все кругом смазалось, и лишь очертания обо и Саран Оюун оставались такими же ясными, как и прежде.

Посреди этой неразберихи преподобный Кэрроуэй смутно увидел, как из зазора между камнями выбралась наружу крошечная тень. Она была вылитой копией Стражника, только уменьшенного в десятки раз; сперва тень высунула голову, лениво встряхнулась, затем выскочила из обо, негромко рыкнула и припустила в глубь степи. Еще немного, и темно-коричневый силуэт бесследно растворился в пестром водовороте.

Чуть погодя и тени остальных животных одна за другой спрыгнули вниз и без оглядки бросились прямиком в вихревую воронку. Лишь две из них задержались: одна была крупной, похожей на слона; рядом с ней стояла человеческая фигура. Они несколько раз обошли вокруг обо, будто их мучили сомнения.

У преподобного Кэрроуэя точно горло сдавило – он хотел крикнуть, но не смог выдавить из себя ни звука. Саран Оюун кружилась все быстрее и быстрее, ее танец словно подгонял тени. Наконец две фигурки бок о бок удалились прочь. В следующее мгновение они задрожали в подернутом рябью воздухе, а после начали рассеиваться, таять…

В эту минуту из-за горизонта пробился последний луч закатного солнца; фигурки всколыхнулись и снова обрели четкость. Танец Саран Оюун вдруг резко оборвался, рябь исчезла, а мешанина из цветов и форм распалась. Преподобный Кэрроуэй очнулся от наваждения и обнаружил, что степь уже целиком погрузилась в темноту.

«Привиделось», – подумал миссионер. Успокоившись, он снова посмотрел перед собой. Вдали слабо мерцал огонек – охранники развели костер. Мир вернулся к привычному состоянию. Что с ним только что было, преподобный не знал: то ли сумерки так на него подействовали, то ли Саран Оюун прибегла к каким-то странным чарам.

Саран Оюун отошла от обо, щеки ее покраснели, дыхание сбилось. Она кокетливо улыбнулась преподобному и повела его обратно к лагерю. По дороге она напевала себе под нос, шагала легко и бодро, но ничего не объясняла. Преподобный не решался ни о чем ее расспрашивать.

Когда они возвратились к месту привала, все животные, кроме Счастливицы, уже сладко спали. Необычные видения, казалось, взбудоражили слониху; лишь когда преподобный погладил ее хобот, она откликнулась тихим умиротворенным зовом и продолжила жевать траву.

– Когда-нибудь вы поймете, господин миссионер. Спокойной ночи! – Саран Оюун юркнула в шатер и задернула полог.

В последующие несколько дней обоз преодолел бессчетное множество пастбищ и рек, семь раз видел солнце и семь раз – луну, а еще встретил на своем пути немало обо. Однако тени из них больше не появлялись.

Вскоре пейзаж едва заметно переменился: холмы и горы попадались теперь чаще, степь стала более пестрой. Когда преподобный на восьмое утро взобрался на коня и вгляделся в даль, туда, где занимался рассвет, он увидел на краю горизонта величественную красную гору[55]. Красным был каждый ее камень, и оттого гора напоминала взвившийся к небу костер, застывшее пламя.

Что и говорить, преподобный Кэрроуэй сразу понял: вот он, Чифэн, его земля обетованная.

Он залился слезами. Его эпохальное, сравнимое с исходом из Египта путешествие подходило к концу.

Чифэн был необычным городом. Тот, кто в него попадал, прежде всего обращал внимание не на здешнюю архитектуру, а на особый запах чифэнских улиц. Это была смесь запахов травы, помета, опиума, пороха и масла, и ею пахло на всех проспектах и во всех переулках, она просачивалась в каждый дом. Можно было сколько угодно закрывать окна, запах все равно находил себе лазейку.

Каждую его частичку заносил в город тот или иной тип путешественников. В Чифэне кто только ни встречался: приехавшие за женьшенем гости из-за Великой стены, торговцы из Шаньси, араты из хошуна Оннюд-Ци, бритоголовые ламы, китайские крестьяне, маньчжурские пехотинцы с дробовиками и почетный караул монгольских князей. Следы колес, испещрявшие посыпанные песком дороги, разнились по ширине, и даже чифэнские дома явственно различались по стилю. Под остроконечными крышами из серой черепицы жили вольные горожане, особняки с расписной резьбой и красными колоннами принадлежали аристократам, а если во дворе вдобавок высился шест, это наверняка означало, что семья ведет свой род от самих императоров (на самом деле преподобный Кэрроуэй перепутал обычных маньчжуров с маньчжурской династией). Монголы селились бок о бок с китайцами, и каждый народ громко заявлял о своем присутствии.

Низенькие постройки теснились между высокими зданиями, мимо сновал самый разномастный люд. Город был подобен «морю», в которое упал в степи преподобный, – и то и другое вмещало в себя нечто кристально чистое и нечто ужасно грязное. Чистое соприкасалось, смешивалось с грязным, но все же не растворялось в нем, как воды Цзинхэ не растворяются в водах Вэйхэ.

Глубокое впечатление на преподобного произвел и чифэнский ветер.

В любое время года Чифэн продувало ветрами, причем воздушные потоки были видны невооруженным глазом, потому что они подхватывали с земли песок и то кружились с ним, меняя форму, в небе, то проносили его по улицам. Тесные проулки покрывали город узором, похожим на переплетение голых зимних ветвей, по обеим сторонам дорог стояли подряд приземистые китайские домишки. Чтобы песок не залетал в окна, их не распахивали настежь, оставляли лишь щелочку, над которой нависал широкий деревянный карниз. Издалека казалось, что это и не дома вовсе, а кучка настороженных мышек-песчанок.

Преподобному Кэрроуэю вспомнилась кутерьма, которая царила на тракте на выезде из Пекина. Несмотря ни на что, в ней крылась удивительная гармония. Преподобный верил, что лишь когда он постигнет спрятанный в хаотичном потоке порядок, он по-настоящему услышит пульс этого города.

Пока преподобный Кэрроуэй с любопытством изучал «город обетованный», местные жители, в свою очередь, с интересом рассматривали новоприбывших.

По Чифэну тянется обоз с диковинными зверями, мало того, во главе него едет знаменитая Саран Оюун – эти новости вызвали вместе настоящую сенсацию. Чифэнцы наперегонки бросились поглазеть на такое чудо; хозяева лавок, приказчики, кустари, лоточники и даже ламы в красных кашаях[56] сгрудились толпой, разглядывая повозки и тыча в них пальцами.

Счастливица, разумеется, оказалась в центре внимания – каждый, кто видел белую слониху, не мог сдержать изумленного возгласа. Некоторых аратов озадачили тигровые лошади. Пастухи никогда не встречали полосатых коней и потому заподозрили, что животные разрисованы известковой штукатуркой, хотели их потрогать, но ничего не вышло – Талисман с Везунчиком стали фыркать и лягаться. Павианы тянули из клетки руки, клянчили еду, и люди охотно бросали им фрукты и овощи, а затем с восторгом наблюдали, как обезьяны дерутся за угощения.

Хорошо хоть Стражник был укрыт войлоком, а не то поднялся бы переполох.

Животные оставались равнодушны к зевакам, а вот те, наоборот, то и дело ахали и радостно кричали гостям вслед. Преподобный заметил, что при виде чуждых степи зверей тусклые взгляды прояснялись, в глазах загоралось ребячье любопытство, чистое, наивное, простодушное, жадное до всего нового. Обветренные морщинистые лица разглаживались, как только их озаряли улыбки.

Преподобный был доволен. Любопытство – превосходное качество; если оно еще не утрачено, будь перед тобой скандинавские рыбаки или индейцы из тропических лесов Южной Америки, ты сможешь зажечь в их душах искорку. Мало-помалу к преподобному вернулась уверенность в своих силах. Промелькнула поразившая его самого мысль: пусть даже не ради проповедей, а лишь ради этих улыбок и любопытных взглядов уже стоило приехать в Чифэн.

Окруженный толпой обоз дольше часа катил по городу, пока наконец не добрался до постоялого двора на Первой улице. Постоялый двор был собственностью князя, поэтому его работники беспрекословно подчинялись указаниям Саран Оюун. Животных спустили с повозок и до поры до времени устроили в конюшне. Их так щедро снабдили и сеном, и бараниной, что никому из них, хоть Счастливице, хоть Стражнику, не на что было жаловаться.

После долгой дороги звери совершенно выбились из сил. Перемена обстановки – худший враг четвероногих; им требовалось хорошенько отдохнуть, чтобы пережить такие нагрузки.

Разместив животных, преподобный решил первом делом нанести визит начальнику Чифэнского округа. У Саран Оюун были еще дела, поэтому она ограничилась письмом для чиновника, где говорилось, что князь принимает в судьбе преподобного самое горячее участие.

Начальник округа, по фамилии Ду, китаец с длинной бородой с проседью, был образованным конфуцианцем лет шестидесяти с лишним. Обычно пожилые конфуцианцы были довольно консервативны, побаивались всего иностранного и отвергали любые заморские новшества. Однако начальник Ду не разделял их страхов: в прошлом западная медицина избавила его от тяжелого недуга, после чего чиновник проникся симпатией к достижениям западной цивилизации. Он даже стал носить изящные стеклянные очки.

Услышав о том, что пришел миссионер, начальник Ду обрадовался, широко раскрыл двери и любезно пригласил гостя к себе в кабинет. Когда преподобный отдал ему письмо Саран Оюун, китаец сделался еще приветливее.

Сначала преподобный коротко рассказал о нападении в степи. Как только священник описал внешность главаря разбойников, лицо начальника Ду посуровело. Предводителя этой банды, сказал он, зовут Жун Саньдянь, и это самый жестокий и самый дерзкий головорез во всей степи. Сколько его ни ловили, ему каждый раз удавалось сбежать. На его совести по меньшей мере несколько десятков загубленных жизней.

Преподобный выразил надежду на то, что ямэнь отправит кого-нибудь на место преступления, чтобы забрать тела кучеров. Выяснив у проповедника, где именно произошло нападение, начальник Ду вызвал в кабинет судебного исполнителя и велел ему собрать людей. Вместе с тем чиновник заверил преподобного, что по всем соседним чуулганам и хошунам уже разосланы приказы о поимке бандитов, недобиткам из Цзиньданьдао недолго осталось гулять на свободе.

Покончив с этим делом, начальник Ду ловко перевел разговор на животных и спросил миссионера, зачем все-таки он привез их в Чифэн. Преподобный помедлил с ответом: ему вспомнились наставления Саран Оюун.

Девушка предостерегала его: этим бюрократам не нужно знать, что он собирается с помощью зоопарка проповедовать Евангелие, чиновники ненавидят все незнакомое, потому что незнакомое – это риск, а риск – это нарушение спокойствия.

Однако преподобный Кэрроуэй не хотел лгать, поэтому он заранее подготовил обтекаемый ответ, мол, животные перешли к нему от покойной вдовствующей императрицы, он взял их с собой в Чифэн, чтобы как можно больше подданных смогли «насладиться высокой милостью» (преподобный особенно тщательно выговорил эти китайские слова).

Он никого не обманывал; кроме того, эта версия легко могла пройти проверку. Едва начальник округа услышал, что животные принадлежали вдовствующей императрице, он тут же посерьезнел и заявил, что непременно окажет всяческое содействие. Затем он проверил бумаги преподобного – разрешение на миссионерство и рекомендательное письмо от церкви, поставил на разрешении печать, и на этом процесс оформления документов был успешно завершен.

– Когда-то в нашем округе было несколько церквей, но, увы, все они сгорели во время беспорядков. Теперь на их месте стоят дома. Если у вас есть чем подтвердить свое право на эту землю, я прикажу людям поскорее выселяться.

Преподобный понял, что начальник Ду пытается мягко намекнуть: свободного места в городе нет. Впрочем, миссионер все равно хотел обособить церковь и зоопарк, построить их за пределами Чифэна, на просторе. Он скромно пояснил, что не желает никого беспокоить, достаточно выделить ему какой-нибудь бесхозный клочок земли в пригороде – ни к чему ссориться со здешними жителями.

Начальник Ду расслабился. Этот миссионер отличался от предыдущих, он не стремился всеми правдами и неправдами урвать себе участок получше. Китаец с готовностью развернул карту чифэнских окрестностей; преподобный подошел поближе и увидел хитросплетение бессчетных извилистых линий. Начальник округа немного подумал, взял писчую кисть и поставил на карте точку.

В этом месте, у подножия горы Хуншань, в двух с половиной ли от города, находилась неглубокая впадина на двадцать с лишним му[57]. Ее называли Песками, потому что кругом был один желтый песок. Неподалеку протекала река Инцзиньхэ, однако Пескам не доставалось ни капельки воды, здесь не приживались даже самые неприхотливые степные тополя, и куда ни взгляни, повсюду царило запустение. В Песках не возделывали землю, не пасли овец; этот пустырь уже давно никому не принадлежал.

Начальник Ду честно рассказал миссионеру, как обстоят дела. Преподобного описание Песков не смутило – апостолу Петру тоже когда-то пришлось воздвигнуть церковь на камне[58]. Место было просторным, тихим, а значит, как нельзя лучше подходило для строительства зоопарка.

Начальник округа на радостях выделил преподобному небольшую денежную сумму – компенсацию за причиненный разбойниками ущерб.

При виде денег преподобный вспомнил об одном щекотливом вопросе, и ему стало не по себе. Впрочем, он не подал вида, поблагодарил начальника округа и откланялся. Напоследок чиновник любезно пообещал прислать к нему через два дня ямэньского служащего, который отведет преподобного к Пескам, чтобы он увидел все своими глазами, и подготовит документы на землю; таким образом, в течение семи дней они покончат со всеми формальностями.

К тому времени, как преподобный Кэрроуэй вошел на постоялый двор, Саран Оюун еще не вернулась. Преподобный заперся у себя в комнате и стал размышлять о своем непростом положении. Вероятно, сам апостол Петр когда-то столкнулся с теми же трудностями.

Проблема заключалась в одном – в деньгах.

В Америке преподобный был обеспеченным человеком, однако почти все средства, что он взял с собой в Китай, он потратил на покупку зверей и оснащение телег, а остаток (вместе с деньгами, которые выделила церковь, и подарком лично от епископа) спрятал в сундуке в повозке старины Би. Разумеется, бандиты разграбили все подчистую, и теперь преподобный мог рассчитывать лишь на несколько серебряных монет, которые ему удалось сохранить – но их не хватало даже на содержание животных.

К счастью, в о́круге уже провели телеграф, преподобный мог связаться с Пекином и попросить церковь о помощи. Однако церковный бюджет был невелик, к тому же епископу категорически не нравилась затея с животными, поэтому не следовало ожидать от конгрегации огромной поддержки. Мысленно прибавив к деньгам миссии компенсацию от начальника Ду, преподобный пришел к единственному заключению.

В ближайшее время он мог построить лишь что-то одно.

Или храм, или зоопарк. Либо одно, либо другое.

Для обычного проповедника выбор был бы очевиден, но преподобный Кэрроуэй засомневался. Построить храм было его долгом, но когда при въезде в город он увидел в глазах людей искреннее любопытство, ему показалось, что в бескрайней степи засияла золотая дорога. Преподобному вспомнилась цитата из «Фауста»: «До чего хорошо, позволь же мне остаться»[59].

«Чего ты хочешь: проповедовать, чтобы открыть зоопарк, или открыть зоопарк, чтобы проповедовать?» – зазвенел в ушах голос епископа. Преподобный Кэрроуэй вконец запутался, схватился за голову, затем скомкал лист бумаги, на котором производил расчеты, кинул его в мусорную корзину, встал и направился в конюшню.

Там стояла тишина: спустя почти месяц трудного пути бедные животные впервые отдыхали в спокойном, укрытом от непогоды месте. Все они, от Стражника до волнистого попугайчика, крепко спали. Воздух хранил слабый запах сена, солнечные лучи, пробиваясь через узкие оконные рамы, наполняли конюшню теплом и уютом.

Преподобный оглядел каждого из своих подопечных, открыл двери клеток, положил перед животными еду, бормоча непонятные им слова. Наконец он подошел к Счастливице. Несмотря на страшную усталость, слониха спала стоя. Как только миссионер шагнул к ней, она открыла глаза, тихо, ласково поприветствовала человека и подвинулась к нему поближе.

Ветер подул в окно, ворвался внутрь. Человек и слониха встретились взглядами; казалось, лунный свет той ночи не покинул глаза Счастливицы – они так и сияли. Преподобный ощутил себя волхвом с востока, которого привел в эту конюшню Святой Дух. Едва ли не в тот же миг он сделал свой выбор. Священник наклонился, снял с себя крестик, поцеловал его и повесил на второй «бивневый бугорок» Счастливицы – на первом алела шелковая нить Саран Оюун. Здесь, в тесной конюшне, преподобный принял решение: сначала он построит зоопарк.

Такой поступок не укладывался ни в какие рамки. Преподобный Кэрроуэй молча обратился к Богу, прося у Него прощения и оправдываясь: чем возводить церковь в Песках, не лучше ли воздвигнуть ее в людских сердцах. Никто не мог бы усомниться в глубокой вере преподобного, но в эту минуту простое человеческое любопытство оказалось сильнее религии.

Вечером на постоялый двор вернулась Саран Оюун. Девушка ничуть не удивилась выбору миссионера. За время их знакомства она успела изучить его характер – это был сущий ребенок, добрый и озорной, с неисчерпаемым любопытством, которое он жаждал разделить со всем миром.

Монголка тут же объявила, что лично сделает пожертвование на зоопарк, а потом как следует возьмется за князя и, может быть, уговорит и его выделить средства. Преподобный Кэрроуэй был тронут до глубины души. Он похлопал себя по рясе, но не нашел ничего, что годилось в подарок, кроме разве что креста на груди – вот только, подумал он, Саран Оюун поклоняется Тенгри и Будде, не обидит ли ее такой жест?

Саран Оюун, однако, нисколько не рассердилась. Она с улыбкой взяла в руки крест, положила его на ладонь, погладила и с серьезным видом спрятала, а взамен преподнесла миссионеру хадак. Священник вздрогнул, как от удара током, и попытался отступить назад. Но Саран Оюун оказалась проворнее – пара легких движений, и хадак очутился на шее преподобного.

Белый шарф поверх черной рясы вовсе не выглядел неуместно, напротив, он придавал облику необычайную торжественность. Саран Оюун захлопала в ладоши.

– В следующий раз принесу фотоаппарат, – засмеялась она. – Как вам это идет!

Преподобный послушно выдавил из себя улыбку.

Вдруг Саран Оюун, словно почувствовав что-то, вскинула голову и посмотрела на улицу. Затем она снова перевела взгляд на преподобного.

– Город совсем не такой, как степь, – озабоченно проговорила она. – Осторожнее. Здесь мне трудно будет вас защитить.

– Неужели тут опаснее, чем в степи?

– Людские сердца еще более непредсказуемы, чем степной ветер. – Саран Оюун указала пальцем в окно. – Видите? Облака рассеиваются. Кажется, луна завтра будет такой же, как в ту ночь. Вы готовы?

– На все воля Божья.

Приняв решение, преподобный точно гору скинул с плеч. Монголка поглядела на него, вздохнула и ничего не ответила.

Саран Оюун хотелось скорее решить вопрос с деньгами, поэтому она не стала надолго задерживаться. С утра пораньше она поспешила обратно в Харачин. Едва она уехала, на постоялый двор явился слуга из окружного ямэня – отвести преподобного на место будущего зоопарка.

Как и говорил начальник Ду, Пески представляли собой клочок пустыни у подножия Хуншань, небольшой по площади, но суровый и неприступный. По его краям жались редкие деревца, кое-где зеленела трава, но даже самый выносливый растительный покров не мог продвинуться дальше кромки – песок упрямо преграждал ему путь.

Однородные серо-желтые песчинки покрывали землю волнообразными барханами. Как только поднимался ветер, пустыня начинала шуршать, как будто живший под песком дух заводил свою песню. Ямэньский слуга сообщил преподобному, что прямо напротив в горе есть расщелина, поэтому здесь ветрено и днем и ночью. По вечерам завывание ветра напоминало плач призрака, а шорох песка – звук быстрых мелких шагов демонов[60]. Чифэнцы считали это дурным знаком. Даже дикие верблюды, мастера находить воду, держались от Песков подальше.

Оживить это место могла лишь река Инцзиньхэ. Летом, в дождливую пору, она разливалась и бурлила ничуть не меньше, чем Улехэ. Как следует все осмотрев, преподобный обнаружил, что до реки не больше двух ли[61], к тому же речной берег расположен чуть выше Песков. Почему же никто до сих пор не прорыл до пустыни канал? Слуга ответил: торговых путей рядом нет, зерновые тут не растут, кто будет тратить столько денег на то, что никому не нужно?

Преподобный Кэрроуэй кивнул, взял лопату, которую захватил с собой, и принялся копать, но и на глубине был один песок, только мельче.

– Не старайтесь зря, – посоветовал слуга. – К этому пустырю многие присматривались, рыли колодцы, так хоть разок бы где булькнуло. А стоило подуть ветру, как эти колодцы засыпа ло песком, вся работа псу под хвост.

Преподобный кое-что понимал в геологии. Ему казалось, что в такой местности непременно должны быть обильные запасы грунтовых вод. Он несколько раз обошел пустырь кругом, время от времени зачерпывая пригоршни песка и ссыпая его в карман. Лишь когда слуга стал проявлять нетерпение, миссионер наконец закончил осмотр и сказал:

– Идемте обратно.

Преподобный возвратился на постоялый двор, но без дела сидеть не стал. Он вывернул карманы и долго изучал собранные песчинки. Про обед он вспомнил только тогда, когда в животе заурчало. Преподобный велел принести ему поесть, и вдруг в его памяти всплыла давняя сцена.

В Чэндэ викарий передал миссионеру письмо для чифэнца Вана, бывшего прихожанина англиканской церкви. Увы, оно затерялось в учиненном бандитами разгроме. Преподобный Кэрроуэй не знал об этом человеке ничего, кроме его фамилии.

В Чифэне не было своей газеты, расклеивать по городу объявления казалось немыслимым, единственное, что преподобный мог сделать, чтобы найти Вана, это попросить викария снова ему написать. Миссионер наскоро перекусил, вышел с постоялого двора и отправился на поиски телеграфной станции. Во-первых, он хотел послать телеграмму чэндэскому священнику, во-вторых – доложить церкви, что он уже в Чифэне, и поручить конгрегационалистам связаться с родными старины Би и других кучеров, чтобы сообщить им страшную весть… Миссионер представил искаженные горем лица, и у него защемило в груди.

Преподобный Кэрроуэй шагал по улицам, подмечая про себя, что город выглядит гораздо современнее, чем он ожидал. Дороги были посыпаны измельченным угольным шлаком и так плотно утрамбованы колесами вездесущих телег, что не раскисали даже во время дождя. По обеим сторонам дорог выстроились лавки – по большей части двухэтажные домики с серыми черепичными крышами и ровными рядами вывесок, среди которых виднелись торговые знаки нескольких иностранных фирм. Между домами высились телеграфные столбы – доказательство того, что электричество добралось и до Чифэна. И на главных улицах, и в отходящих от них переулках царила чистота, мусорные кучи встречались редко (отчасти, быть может, благодаря неизменному ветру) – и все-таки в воздухе стоял неотвязный тяжелый запах. В целом же, если сравнивать со столицей, Чифэн был проще, моложе, не обременен длинной историей; он вырос там, где пролегал торговый тракт, он существовал благодаря торговому тракту, вся жизнь в нем вращалась вокруг торговли, а торговцы испокон веков были самым бойким народом.

Чифэнские улицы именовались коротко и ясно: Первая, Вторая, Третья, и так по порядку до Девятой; эта традиция не менялась со времен правления Цяньлуна[62]. Преподобный Кэрроуэй был только рад – запоминать цифры было легче, чем заучивать изящные, наполненные смыслами названия.

Телеграфная станция, небольшое зеленое здание с высоким телеграфным столбом во дворе, находилась на восточной стороне Второй улицы. Рядом стоял скромный католический храм, который годы назад построила Конгрегация Непорочного Сердца Марии; теперь он стал домом землячества[63]. Начальник Ду боялся, что преподобный начнет претендовать на этот участок, потому-то с такой радостью и отдал ему Пески.

В здании было тихо. Преподобный быстро заполнил два бланка и протянул их телеграфисту. Тот пробежал строки глазами и вернул один из бланков обратно.

– Вана вы и без телеграмм найдете – я с ним знаком.

Преподобный радостно спросил, где его искать. Телеграфист сперва принял от миссионера полсвязки медяков[64] и лишь затем неторопливо ответил:

– Его зовут Ван Лувэнь, он мой бывший сосед, из верующих. Когда Цзиньданьдао подняли мятеж, он перепугался и, чтобы его не тронули, стал монахом в храме Ма-вана[65] – это рядом, соседнее здание. – Телеграфист кивнул на дверь.

Преподобный остолбенел. Как же так, христианин примкнул к буддистам или даосам?[66] Но телеграфист уже склонился над бланком и принялся за работу, поэтому удивляться пришлось молча. Как только телеграмма была отправлена, преподобный вышел на улицу, посмотрел направо и в самом деле увидел храм.

На первый взгляд он мало чем отличался от пекинских. На вывеске красовались три иероглифа: «Храм Ма-вана». Однако когда преподобный Кэрроуэй перешагнул порог, он обнаружил, что внутри все устроено крайне необычно: прямо напротив входа – стена, не «отражающая»[67], а глухая кирпичная, и нужно свернуть направо и идти вперед, пока не попадешь в главный павильон (центральная ось и двери храма образовывали прямой угол). Преподобный впервые оказался в столь странном месте.

Старина Би как-то раз объяснял ему, что в буддизме существует несколько направлений, и в Чифэне есть два разных храма: в первом исповедуют китайский буддизм, во втором – ламаизм[68], буддизм ваджраяны, и они сильно друг от друга отличаются. Судя по всему, храм, который видел перед собой проповедник, относился к китайскому буддизму.

За кирпичной стеной скрывался просторный светлый двор. Он вел к трем павильонам: в главном, центральном, поклонялись Будде, в двух боковых – Ма-юаньшуаю и чифэнскому Покровителю[69]. В середине двора, под софорой, дымилась огромная курильница с квадратным отверстием, сплошь уставленная ароматическими палочками – больше сотни курительных свечей для трех божеств, при этом на стороне Покровителя высилась целая охапка, в то время как Будде и Ма-вану свечей почти не досталось. Под деревом с ленивым видом сидели обритые налысо монахи в кашаях. Перед ними стоял ветхий столик, на котором в беспорядке лежали связки благовоний на продажу.

Недоумение преподобного все возрастало: с какой бы терпимостью китайцы ни относились к вере, даже они не молились богам из разных религий в одном храме. Однако в павильонах было немало посетителей; монахи же выглядели так, будто им ни до чего нет дела. Преподобный еще никогда не встречал настолько нерадивых духовных служителей.

Миссионер подошел к столу с благовониями. Старший монах, упитанный малый, приподнял веки, смерил проповедника взглядом и спросил врастяжку, в чем дело. Преподобный объяснил, что ему нужно. Он уже решил было, что толстый монах станет чинить ему препятствия, но тот лишь беззаботно качнул рукавом и указал куда-то за спину:

– Эй, Ван… тьфу ты, то есть Хуэйюань – к тебе пришли.

Один из сонных, разомлевших монахов вскинул бритую голову. Преподобный увидел перед собой круглое полноватое лицо с выпуклыми глазами и крупным носом. На темени монаха еще не зажили ритуальные шрамы[70].

– Ван Лувэнь – это мое мирское имя, – сказал буддист, – теперь меня зовут Хуэйюань. А зачем…

Тут он заметил, что на незнакомце черная ряса и крестик (подарив свой старый крест Саран Оюун, преподобный Кэрроуэй наскоро смастерил себе новый, попроще), и его лицо приняло неестественное выражение. Преподобный догадался, что монаху неловко, поэтому, прежде чем заговорить с ним, процитировал отрывок из Послания к Римлянам:

– Ибо, что́ можно знать о Боге, явно для них, потому что Бог явил им. Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны.

От громкого голоса преподобного задрожали, шелестя, листья софоры. Несколько разбуженных монахов терли заспанные глаза, посетители бросали на священника любопытные взгляды.

Преподобный смолк и спокойно, не произнося больше ни слова, посмотрел на Ван Лувэня.

Любой проповедник в Китае, к какой бы конфессии он ни принадлежал, первым делом зачитывал прихожанам этот отрывок. Простые, ясные слова быстро находили путь к людским сердцам, позволяли ощутить Божье присутствие. Преподобный не сомневался, что Ван Лувэнь слышал их и от викария, и наверняка не единожды.

Он не прогадал: в глазах Ван Лувэня мелькнули печаль и тоска. Монах отлично понял, что хотел сказать миссионер. Он долго стоял молча, затем сложил вместе ладони и низко поклонился.

– Амитабха[71].

Больше ничего говорить не требовалось, Ван Лувэнь сделал свой выбор. Преподобный легонько вздохнул и отступил назад. Ван Лувэнь поднял голову и спросил, не удержавшись:

– Как… поживает викарий?

– Неплохо, – ответил преподобный. – Молится за вас.

Ван Лувэнь сделал шаг вперед.

– Повстанцы тогда рыскали по домам, искали христиан, – объяснил он. – Ничего другого мне не оставалось. Только в этом храме меня и приняли…

Не дожидаясь, пока он закончит свою мысль, толстый монах вдруг звучно захлопал ладонью по столу.

– Скоро обед, скоро обед! Хуэйюань, сделай-ка доброе дело, сбегай в «Луминчунь».

«Луминчунь», лучший ресторан в Чифэне, находился аж на Четвертой улице. Толстый монах явно хотел отослать Ван Лувэня подальше. Услышав веление наставника, Ван Лувэнь втянул голову в плечи, проглотил то, что собирался сказать, снова поклонился преподобному и торопливо вышел.

Преподобный подумал, что толстый монах боится, как бы он не стал силой принуждать Ван Лувэня вернуться в христианство, и хотел было объясниться. Вдруг монах задергал носом, словно он что-то учуял. С трудом стащив свое тучное тело со стула, он подошел к преподобному, снова принюхался, поднял голову и улыбнулся:

– Занятно от вас пахнет – как будто бы не только человеком. Выходит, вы приехали не один, а с друзьями.

Преподобный поглядел на влажный кончик носа монаха и на его потный лоб.

– И сам я, и мои друзья – все мы дети Божьи, – невозмутимо ответил он. – Мы прибыли сюда в надежде поведать людям о славе Господней.

Толстый монах в третий раз глубоко втянул носом воздух, блаженно зажмурился, то ли исследуя новый запах, то ли просто им наслаждаясь, и даже прищелкнул языком. Затем он открыл глаза и сделался необычайно приветлив:

– Мы люди без предубеждений, если хотите, можете открыть свою церковь прямо здесь, в нашем храме – будем молиться вместе, поставим с четырех сторон благовония. Вашим друзьям будет тут вольготнее.

В храме Ма-вана исповедовали буддизм, даосизм, народные верования; судя по всему, толстый монах и впрямь был не прочь зажечь свечи для новой религии. Преподобный вежливо отклонил его предложение, попрощался и направился к выходу. Он уже почти дошел до кирпичной стены, когда до него вдруг донеслись загадочные слова:

– В этом городе трудно прижиться, чифэнцы – народ непредсказуемый. Если у ваших друзей возникнут неприятности, знайте, что в нашем храме для вас всегда найдется местечко.

Толстый монах проговорил это так быстро, так торопливо, что преподобный Кэрроуэй понял не больше половины. Миссионер остановился на месте и обернулся, чтобы лучше слышать. Внезапно по его спине пробежал холодок, и он невольно вздрогнул.

Семь или восемь монахов под софорой смотрели на него в упор, замерев в одной и той же позе: шеи вытянуты, рты приоткрыты, руки поджаты к груди, кисти свисают вниз. Хотя внешность у всех была разная, кое-что их объединяло: в глазах у каждого таились зеленые крючки – точно острые когти, что вот-вот вопьются в того, на кого направлен взгляд.

Преподобный мгновенно вспомнил, что уже встречал такие глаза – у обоза в ночной степи. Эти зеленые огоньки кружили во тьме, словно духи, не подступая слишком близко, но и не пропадая из виду.

К счастью, через секунду наваждение исчезло, и монахи, как и прежде, лениво прислонились к дереву или разлеглись на земле. Толстый монах причмокнул пару раз губами, снова умостился на стуле, вытянул голову и стал ждать, пока Хуэйюань вернется из ресторана с подаянием.

К тому времени, как преподобный дошел до конца улицы, его нательная рубаха едва ли не насквозь промокла от холодного пота. Как только он вернулся на постоялый двор, хозяин спросил его, не был ли он сейчас в храме Ма-вана. Преподобный ответил утвердительно. Хозяин тут же оттащил его за стойку и тихим голосом предупредил, что лучше держаться от этого места подальше.

Когда-то это был обычный, не слишком оживленный храм, где два-три монаха служили Будде. Но однажды туда явилась целая компания странствующих монахов, главным из которых был тот самый Толстяк-настоятель.

Откуда они пришли, никто толком не знал. Бывший в Чифэне проездом торговец пушниной сказал, что в их речи слышится северо-восточный говор, а значит, они вполне могли оказаться беглыми хунхузами[72]. При них в храме вдруг появились две новые статуи, Ма-вана и Покровителя, и в одной курильнице задымили сразу три охапки благовоний. Монахи, которые жили в храме до прихода скитальцев, со временем куда-то исчезли, вроде как сами пустились в странствия – так или иначе, их место заняли Толстяк-настоятель и то ли семь, то ли восемь его товарищей. А чуть позже напротив входа выросла кирпичная стена.

У новых монахов имелись две отличительные черты. Во-первых, лень: сутры они не читали ни утром, ни вечером, день-деньской (двери храма всегда были нараспашку) сидели или валялись без дела, и никто никогда не видел, чтобы они трудились по хозяйству или молились. Во-вторых, прожорливость, непомерная прожорливость: они ели все подряд, даже мясное, не чурались вина; Толстяк-настоятель славился своим нюхом – стоило кому устроить званый обед, он тут же как ни в чем ни бывало заявлялся к порогу и выпрашивал подаяние. Чифэнцы нередко наблюдали, как монахи возвращаются в храм с покупками – мясом и выпивкой, а еще эта компания с удовольствием ходила по ресторанам (им особенно полюбились превосходные блюда «Луминчуня»).

Правда, хоть ма-ванские монахи и были ленивыми обжорами, зла они никому не причиняли. Они не сердились, если им отказывали в милостыне, если их бранили и гнали прочь; большую часть дня они просиживали в храме и ни во что не ввязывались. По слухам, Толстяк-настоятель смыслил кое-что в целительстве и мог порой подлечить приболевших соседей, а потому чифэнцы мирились с существованием храма, хотя и наказывали детям обходить его стороной.

Статуя божества-защитника в храме Ма-вана заметно отличалась от подобных статуй в других городах. Глаза Покровителя были расставлены так широко, что чуть не убегали к вискам. Горожане видели в этом нечто зловещее, но в то же время считали, что статуя обладает чудодейственной силой, поэтому охотно несли Покровителю курительные свечи. Храм Ма-вана вызывал у людей смесь веры и страха.

Когда поднялся мятеж Цзиньданьдао, Ван Лувэнь оказался в отчаянном положении и был вынужден искать прибежища в храме. Он постригся в монахи, после чего повстанцы и впрямь оставили его в покое, а вскоре их отряды и вовсе отступили. Храм Ма-вана никоим образом не пострадал от погромов – то ли Покровитель оградил его от беды, то ли Толстяк-настоятель прибег к какой-то хитрости.

Рассказ хозяина подошел к концу, и преподобный Кэрроуэй тяжело вздохнул. Вот оно как, значит – неудивительно, что Ван Лувэнь отказался вернуться в объятия Господа. Преподобный понимал его и все же не мог не сочувствовать викарию – тот старался изо всех сил, но и последнее брошенное им семя так и не взошло.

Впрочем, именно поэтому миссионер и прибыл в Чифэн. Эта мысль взбодрила его, он решил не думать пока о Ван Лувэне и всецело сосредоточиться на другом вопросе.

Отправляясь на знакомство с Песками, преподобный захватил с собой бумагу и карандаш и уже на месте кратко набросал топографические заметки. Теперь ему предстояло начертить подробную схему зоопарка.

В каком-то смысле, она была давно готова – в голове преподобного. Миссионер корпел над ней с первой ночи своего путешествия из Пекина: опираясь спиной о туловище Счастливицы, он рассказывал слонихе, каким видит будущий зоопарк, и лишь затем крепко засыпал. Этот ритуал повторялся почти каждый вечер, и мало-помалу в уме преподобного все четче вырисовывался план строительства.

Оставалось перенести его на бумагу, свериться с заметками и превратить свою задумку в настоящий чертеж.

Преподобный склонился над столом и принялся колдовать над планом, но обнаружил, что поток идей вдруг иссяк, мысли стали неуклюжими, словно голова забита чем-то посторонним и он не в силах вызволить оттуда воображаемый эскиз. Преподобный Кэрроуэй поглядел в окно. На улице стемнело, идти куда-то по делам было поздно, поэтому священник взял бумагу и кисть и побрел к запертым в конюшне животным – он уже заметил, что пока он не обопрется о Счастливицу, работа не спорится.

Счастливица одиноко возвышалась напротив ворот, занимая самое просторное стойло конюшни. Над головой у нее тускло горела масляная лампа, окрашивая огромное белое тело слонихи в желтоватый цвет. Преподобный толкнул дверь стойла и тихонько окликнул Счастливицу, так же, как он это делал каждый вечер на протяжении всего пути. Она поняла его и слегка потеснилась, освобождая для преподобного место. На бивневых бугорках закачались красная нить и крестик.

Преподобный поднял фитиль в лампе, вошел в стойло, погладил хобот Счастливицы, затем сел на пол и, как на спинку стула, откинулся на шершавую слоновью ногу. Счастливица заботливо изогнула хобот кверху, полукольцом, чтобы преподобный мог поставить рядом чернильницу и разложить бумагу.

Наконец все приготовления были сделаны, и миссионер приступил к наброску.

Преподобный Кэрроуэй был человеком разносторонним, умел рисовать и немного разбирался в проектировании. В скором времени на бумаге проступили общие контуры зоопарка – маленького, с постройками для животных и загонами, с кухней, из которой можно попасть в кладовую, и домом смотрителя. Поначалу на схеме красовался фонтанчик, но потом преподобный вспомнил про нехватку воды и изобразил вместо него искусственный водоем, соединенный с рекой Инцзиньхэ каналом.

Дело шло к ночи, однако миссионера по-прежнему переполнял энтузиазм, так что он подлил в лампу масла и снова с головой погрузился в работу. По мере приближения полуночи рисунок обрастал деталями – на белом листе мало-помалу проявлялся зоопарк в степи.

У него будут увитые плющом круглые «лунные ворота» зеленого цвета; сверху на воротах – лавровый венок и одинокая звезда, и люди придут к этой звезде, словно восточные волхвы; на стенах слоновьего домика – узор в виде пальм, рядом – розовая калитка и дорожка к водоему, где во время летнего зноя будет плескаться Счастливица; Стражник поселится по соседству, у декоративной каменной скалы, а тигровые лошади Везунчик и Талисман заполучат большой круглый загон, где можно резвиться вволю; павианам нужен вольер повыше, чтобы они не выбрались наружу; питону же достанется закрытый террариум, деревянная постройка, разделенная стеной на две части, в стене – три-четыре смотровых окошка из прозрачного стекла, через которые посетители смогут наблюдать за змеей с безопасного расстояния.

А в самом центре зоопарка преподобный построит часовню, скромную, с плоской крышей, выкрасит ее в белый цвет – цвет ангелов – и поставит внутри кафедру и скамьи в четыре ряда, а может и в пять. Когда люди устанут, они придут в часовню, чтобы отдохнуть, и заодно послушают о Том, Кто на самом деле создал обитателей зоопарка.

Прежде священник мечтал воздвигнуть рядом храм и высокую колокольню, чтобы перелив колоколов звал посетителей на службу, но, увы, денег на это пока не было. Часовня же хоть и не могла заменить настоящую церковь, но по крайней мере годилась для проповедей.

Когда план был почти готов, миссионер вдруг вспомнил, что зоопарк пока безымянный. Он придумал одно название и сразу от него отказался, подобрал второе и тут же его отверг. Преподобный Кэрроуэй почувствовал себя родителем, который весь извелся, подыскивая для младенца красивое имя. Интересно, подумал он, Адам с Евой тоже так мучились, когда нарекали всех Божьих тварей в райском саду?

Миссионер предался размышлениям. Внезапно на него напала страшная усталость. Он целый день хлопотал, вечером засиделся допоздна – его силы были уже на исходе. Он все перебирал и перебирал в уме названия, а потом склонил голову набок и прямо на месте, привалившись спиной к Счастливице, с кистью в руке, крепко уснул.

Он забыл кое-что сделать перед сном – задвинуть на дверях засовы. Все стойла остались не заперты, чтобы выйти наружу, достаточно было лишь толкнуть калитку.

Наступила полночь; небо было чистым. Легкая туманная дымка рассеялась, и сияющие лунные лучи, такие же, как той ночью в степи, тихо заглянули в узкие окна, просочились внутрь неказистой конюшни. Густой молочно-белый свет, будто нежные руки богини, приласкал каждое животное, а когда они подняли головы, наполнил их ноздри таинственным дыханием.

Вновь прилетел волнистый попугайчик. Птица забила крыльями, закружилась, словно танцующая в воздухе пчела, которая указывает путь по направлению к солнцу. Лев, тигровые лошади, питон и павианы одновременно встрепенулись, в их глазах появилось новое выражение. Ведомые незримой силой, они бросили свои стойла, выстроились в ряд и вслед за попугаем покинули конюшню, покинули постоялый двор и ни с того ни с сего выбрались на проспект.

Одна лишь слониха решила остаться – она тоже чувствовала эту неведомую силу, но на ее хоботе спал преподобный. Она поглядела на его счастливое лицо и качнула головой, не решаясь уйти.

Оказавшись на улице, звери чуть помедлили, посмотрели друг на друга, а затем развернулись и ринулись в разные стороны. Вскоре все разбежались кто куда. Темнота придала им храбрости, лунный свет пробудил их сознание, и чужеземных животных охватило желание исследовать этот незнакомый степной город, побывать в каждом его проулке, обнюхать каждый его уголок.

К этому времени Чифэн уже погрузился в глубокий сон и потому совершенно не заметил вторжения посторонних. Таков уж был ритуал: перед тем как утолить любопытство города, эти чужаки требовали, чтобы город утолил их собственное любопытство.

Никто из животных не был так взбудоражен, как пятерка павианов анубисов, «оливковых бабуинов». Мех у анубисов серо-оливкового цвета, отсюда и пошло их второе название. Обезьяны еще в «Саду десяти тысяч зверей» выстроили между собой иерархию. Главный здоровяк припустил вперед, указывая дорогу, остальные четверо помчались за ним. Первым делом они запрыгнули на стену, проскакали по черепице, полазали по фигуркам зверей на крышах, стремительно перебираясь с одного дома на другой. Павиан-предводитель грозно ревел на ветер в ночном небе и посматривал на мелькающие внизу дворы и людской скарб, выискивая, чем бы себя развлечь. Беспорядок, который анубисы учиняли всюду, куда бы их ни занесло, напоминал последствия урагана: корзины с просом перевернуты, хворост в вязанках поломан, веревка в колодце докручена до предела – плюх! – ведро улетело на дно. Чуть погодя ватага с шумом и гамом нагрянула в Ситуньдункоу на Шестой улице.

Здесь за кривым забором расположился большой продуктовый рынок. У входа стояло здание, где взимали налоги, – башенка с «ласточковой крышей»[73]. На рынке уже собрались первые крестьяне-продавцы, те, кто пришли со своими тележками пораньше, чтобы успеть занять место; все они крепко спали, прислонившись к оглоблям и спрятав руки в рукава. С карниза башенки свисали желтые фонари, из которых лился слабый свет. Приятно пахло овощами и фруктами. Павиан-предводитель перескочил на «ласточковую крышу», протянул руку к фонарям и отодрал их, а его дружки, вне себя от восторга, с гиканьем рванули к тележкам и набросились на лакомства.

В это же время тигровые лошади Талисман и Везунчик неслись к южным воротам на Пятой улице. Они всегда яро противились и путам, и тому, что их вечно куда-то тянут, и теперь, обретя наконец полную свободу, без тени сомнений пустились галопом по самой широкой дороге. В избытке возбуждения они невольно оставляли после себя кучки помета и мутные лужицы мочи. Тигровые лошади пулей пролетели через южные ворота и ворвались на Ослиный рынок – место, где торговали тягловым скотом. На рынке было десять с лишним просторных загонов, в которых круглый год держали сотни лошадей, мулов, ослов и верблюдов на продажу. Талисмана и Везунчика привел сюда запах сородичей. Они бежали так резво, что казалось, будто черные и белые полосы на их телах – это следы времени, проступившие после того, как тигровые лощади перемахнули разом целую вереницу дней и ночей.

Тягловые животные никогда раньше не видели такой необычный окрас и потому беспокойно завозились, забили копытами, зафыркали. Талисман с Везунчиком несколько раз проскакали вокруг загонов, надеясь подцепить зубами забытую между прутьями морковку, но у них ничего не вышло. Спящий сторож заслышал шум, разлепил глаза, увидел невесть откуда взявшихся черно-белых чудищ и подскочил от испуга. Но пока он, нагнувшись, пытался нашарить кремень, чтобы зажечь фонарь, тигровых лошадей уже как ветром сдуло.

Спокойнее всего вел себя питон. Он медленно растянулся в полную длину, переправился через дорогу, извиваясь изящно и грозно, и невозмутимо дополз до Брангсера – ламаистского монастыря на Третьей улице. Двери его были плотно закрыты, но в стене нашлось множество крысиных нор; питон как ни в чем ни бывало выбрал одну из них, пробрался в нее и попал внутрь. Крысы в ужасе приникли к полу, было слышно, как они дрожат – стояло шуршание, как будто кто-то пересчитывал банкноты. Но питон даже не взглянул на живую еду и вместо этого прямиком устремился к самой внушительной колонне дхарани[74].

Колонна была высокая и тонкая, украшенная каменными лепестками лотоса. Питон пополз наверх, виток за витком, пока его тело не обвило всю колонну, а голова не оказалась чуть выше ее верхушки. В лунном свете змея с колонной практически слились воедино. Если бы кто-то из лам проснулся посреди ночи и случайно поднял глаза вверх, он увидел бы, что величественная колонна дхарани облачилась в чешуйчатый доспех и время от времени высовывает язычок.

Из всех животных один лишь Стражник не растерял свою привычную леность. Потряхивая пышной гривой, он неторопливо прошелся по Второй улице, от резиденции дзасака на западной стороне до чайной «Тяньясюань» на восточной. Он искал, где бы вздремнуть, но лежать на посыпанных угольной крошкой дорогах было колко и неудобно, поэтому он свернул в лабиринт хутунов рядом с улицей Дунхэн.

Между стенами длинного тесного хутуна жалась узенькая, вымощенная камнем дорожка. В эту минуту по ней как раз следовал ночной патруль. Их фонарь, качнувшись, на что-то натолкнулся; Стражник недовольно чихнул, и начальник патруля вдруг обнаружил, что на него уставилась пара зеленых звериных глаз. Поднялась страшная суматоха, шум, гвалт, те, кто шел в голове отряда, отскочили назад, на товарищей, те, кто был в самом хвосте и не понял, что случилось, недоуменно тянули шеи.

Стражнику не понравились ни сумятица, ни теснота; странные обезьяны перед глазами не вызывали аппетита. Лев нетерпеливо отпихнул лапой двоих патрульных, повалил их на землю и прямо по ним двинулся вперед. Это вызвало еще больший переполох, люди попятились. Из-за того, что хутун был слишком узким, мгновенно образовался затор.

Стражник отступил на несколько шагов, пригнулся и крепкими, сильными лапами резко оттолкнулся от земли. Он взмыл высоко вверх, точь-в-точь как во время охоты на антилоп в африканской саванне, и описал в воздухе безупречную дугу. Над головами патрульных пронеслось что-то большое и темное, потянуло вонью. Отряд обернулся и остолбенел от изумления: одинокий величавый силуэт приземлился в конце хутуна, там, куда падал лунный свет; зверь гордо выпрямился, надменно глянул на людей, мотнул гривой и звучно зарычал.

И тогда произошло то же, что бывает, когда кидаешь в воду камень: поверхность покрывается круговой зыбью, круги становятся все шире и шире, расходятся далеко-далеко.

Львиное рычание разбудило весь Чифэн. Местные жители один за другим слезали с канов, зажигали масляные лампы, распахивали деревянные ставни и робко высовывались наружу. Бесчисленные окошки вспыхивали друг за другом тускло-желтым светом – казалось, сам город открывал бессчетные пары любопытных, испуганных глаз.

Зазвенели пожарные гонги и одновременно с ними забили барабаны, заголосили ночные сторожа, оповещая тех, кто жил поблизости, причем каждый из них кричал что-то свое, основываясь на собственных догадках. В результате появилось несколько версий случившегося, что еще сильнее распалило людской интерес. Чифэнцы наскоро оделись, решив выйти посмотреть, из-за чего весь сыр-бор. А животные, напуганные внезапно поднявшейся шумихой, инстинктивно бросились наутек.

Африканский народец беззастенчиво, будто очутившись в чужом сновидении, сновал по улочкам степного города. Тишина была разорвана на клочки, сладкий сон – прерван. Незнакомые друг другу люди и звери метались по темным улицам, страшились и в то же время искали встречи; Чифэн накрыло облаком противоречивых, смятенных чувств. Высоко в небе сияла молочно-белая луна, мирно взирая на удивительное зрелище внизу.

Среди всей этой неразберихи лишь в храме Ма-вана по-прежнему царило спокойствие. Монахи похрапывали, знать не зная, что происходит за порогом. Вот только когда Стражник зарычал, странная, причудливая статуя Покровителя едва заметно покачнулась, и в широко расставленных глазах будто бы мелькнул слабый зеленый огонек.

Город бурлил всю ночь, только на рассвете чифэнцам удалось собрать животных в одном месте. Это было непросто: Стражник казался чересчур свирепым, павианы – воинственными, а питона никто попросту не мог найти. Солдаты совсем сбились с ног, но в конце концов ухитрились-таки поймать проказников и заперли их в открытом загоне в центре Первой улицы.

Лишь волнистому попугайчику был оказан учтивый прием: дочь одного торговца бережно подселила его в клетку к двум майнам.

Ямэньский судебный исполнитель влетел на постоялый двор, растолкал преподобного, а затем силком вывел Счастливицу из конюшни и закрыл ее вместе с остальными животными. В загоне не хватало только Везунчика. Кое-кто видел, как тигровая лошадь ускакала на край города и без оглядки, не колеблясь ни секунды, умчалась вслед за лунными лучами в степь.

Подсчитали убытки: Стражник загрыз мула, на рынке поубавилось овощей и фруктов, но никто из людей не пострадал. Однако народ рвал и метал. Горожане даже представить не могли, что творилось ночью. Диковинные животные не просто потревожили их сон – они превратили его в кошмар. А главное, такая история приключилась в Чифэне впервые.

Люди собрались у ямэня и устроили шумные протесты, доставив начальнику округа немало хлопот. Чиновник послал за преподобным и мирно поинтересовался, в чем дело. Преподобный Кэрроуэй несмело признался, что забыл запереть двери, и пообещал, что возместит весь ущерб. Начальник округа взял в руки чашку с чаем, сделал аккуратный глоток и мягко сообщил, что проповедовать миссионер может сколько угодно, а вот про зоопарк лучше забыть.

Мятеж Цзиньданьдао научил чифэнцев осторожничать. Они, как степные песчанки, выглядывали день за днем из узеньких окошек своих норок и боязливо нюхали воздух. И когда в их жизнь ворвалось столько всего незнакомого и опасного, притом не стесненного никакими оградами, у них душа ушла в пятки. Начальник Ду не мог не считаться с народными чувствами.

Преподобный Кэрроуэй округлил глаза и клятвенно заверил, что в зоопарке он такой оплошности ни за что не допустит. Ответ чиновника был вежлив, но тверд:

– Либо мы отправляем этих благословенных животных – каждого из них – обратно в столицу, либо погребаем их заживо во славу Высочайшей, Всемилостивейшей вдовствующей императрицы. В противном случае могут начаться беспорядки, и тогда мне трудно будет вас защитить.

Разумеется, пойти на это миссионер не мог, но он был один-одинешенек, все, что ему оставалось – высоко поднять голову и наотрез отказаться покидать кабинет. Начальник округа не решался крикнуть подчиненным, чтобы те вышвырнули иностранца на улицу или отправили его в тюрьму; он мог лишь вкрадчиво убеждать. Преподобный упрямо покачал головой и объявил, что раз он пришел с животными, значит, с ними и уйдет – если их убьют, то только вместе с ним.

Начальник Ду вовсе не желал отвечать за смерть проповедника. Он долго думал и наконец предложил компромисс:

– Пусть чифэнцы сами рассудят, как быть с зоопарком. Если уговорите половину из них, я не стану вам препятствовать.

Такое решение не слишком обрадовало миссионера, но это был лучший расклад, которого ему удалось добиться. Начальник округа дал преподобному семь дней сроку – одним днем больше, чем потребовалось Богу, чтобы сотворить мир, – на то, чтобы убедить местных жителей. Пришлось преподобному скрепя сердце встать перед загоном и во весь голос молить о помощи. Животные томились в тесноте, их беспокойство росло; даже у Счастливицы сдали нервы, и она все порывалась отбросить зевак подальше от загона – к счастью, преподобный каждый раз успевал перехватить ее хобот.

В этом загоне на обочине дороги когда-то запирали на время скот, теперь же в нем оказалось столько удивительных зверей, что к этому месту стал стекаться народ. Мало-помалу на смену страху вновь пришло любопытство; горожане сбивались неподалеку в кучки, увлеченно разглядывали животных и озадаченно указывали на них пальцем. У загона толклись и китайцы, и монгольские араты. Преподобный решил не упускать случая и попытался переманить чифэнцев на свою сторону.

В первый день он взывал к ним, пока не пересохло горло, но люди его не слушали, только смеялись: ничего себе, заморский черт какие-то заклинания выкрикивает. Во второй день он придумал новый способ – нарисовал на бумаге зоопарковые ворота для наглядности. Рисунок рассматривали многие, но с явным недоверием. Кто-то из детей швырнул в загон камень и комок грязи, к великому неудовольствию Стражника.

В третий день преподобный слепил из земли примитивный макет зоопарка и стал тоном американского коммивояжера расписывать, какой чудесный уголок обустроят в городе. Он даже поступился своими принципами и подчеркнул, что животные-то – любимцы покойной вдовствующей императрицы, удостоенные монаршего благословения и приносящие необъяснимую удачу. Имя вдовствующей императрицы для чифэнцев кое-что да значило, и публика начала потихоньку оттаивать. Преподобный порадовался, заметив, что один человек слушает необычайно внимательно – особенно с тех пор, как прозвучало имя покойницы, – и беспрерывно кивает, как будто миссионер уже во всем его убедил. Но стоило преподобному заговорить с ним, как тот неожиданно спросил, нельзя ли купить шкуры и кости животных: звериные косточки от самого императорского дома наверняка станут ходовым товаром. Помрачнев, преподобный сердито отказался.

В четвертый день на Первой улице появился лама.

Тощий, кожа да кости, в ветхой темно-красной кашае, за спиной он нес котомку, а в руке – два ивовых прута. Смеясь на ходу, как слабоумный, лама приблизился к загону. Преподобный глянул на чудаковатого незнакомца и невольно попятился, освобождая дорогу. Лама, однако, остановился, обвел глазами животных, затем повернулся лицом к наводнившим улицу прохожим и во весь голос запел:

Где мои предки?

В байринских степях!

Как зовется моя родина?

Байринский ветер!

Кто я таков?

Безвестный монах-скиталец.

Шагдар, Шагдар[75] – славное имя!

Куда я брел с котомкой за спиной,

С ивовыми прутьями[76] в руке?

На все четыре стороны,

Искал судьбу, что уготовил мне Будда.

Нашел судьбу-то?

Нашел, нашел, вот она, передо мной.

Кто эти несчастные твари?

Они благороднее всех нас, вместе взятых.

Глядите, грозный зеленый лев!

На нем восседает Манджушри[77].

Глядите, слон шести парамит[78]!

Священное животное Самантабхадры[79].

Зачем пришли они в наш грешный мир?

Одному Будде ведомо.

Назвавшийся Шагдаром лама пел по-монгольски, поэтому преподобный не понял ни слова. И пусть голос ламы напоминал звук треснувшего гонга, сама мелодия таила в себе смутное, загадочное очарование. Прищелкивая ивовыми прутьями, он снова и снова заводил свою странную песенку, да так громко, что слышала вся улица. Оказалось, чифэнцы знают и уважают этого безумца; вскоре у загона собралась целая толпа, лица у людей сделались благочестивые, никто не шумел.

Преподобный не подозревал, что перед ним – известный на всю Восточную Монголию Полоумный Лама. Этот странствующий монах, чудной и слегка не в себе, кочевал по степям чуулганов Джу-Уд, Джирим и Шилин-Гол. Шагдар не проповедовал, не постился, не читал молитв, зато он с ходу сочинял куплеты про грязные делишки нойонов[80] и вельмож и распевал их, бродя по городам, деревням и пастбищам, – многие из этих куплетов ушли в народ и крепко ему, народу, полюбились. Нигде подолгу не задерживаясь, неуловимый Шагдар скитался, точно облачко над степным простором, – никто и не ждал, что он вдруг объявится в Чифэне и откроет людям тайну диковинных зверей.

Шагдар пел, толпа разрасталась, и немного погодя вокруг загона скопилось столько зевак, что яблоку негде было упасть. Здешние араты, верные приверженцы ламаизма, по-новому вглядывались в тех, про кого горланил Шагдар, и в самом деле видели перед собой двух священных животных. Кто-то сбегал в храм и принес оттуда изображения бодхисаттв: и правда, существа под Самантабхадрой и Манджушри очень похожи на этих зверей – смотри-ка, тот же длиннющий нос, та же пышная грива… Толпа заволновалась.

В народе ходили упорные слухи, что Шагдар – не кто иной, как архат[81], а раз так, ошибки быть не могло. Кое-кто упал перед ездовыми животными бодхисаттв на колени и начал кланяться до земли, нашлись те, кто зажег курительные свечи и забормотал молитву, многие спешили преподнести хадак, возложить его на слоновью спину. Покрытая хадаками Счастливица стала белее снега. Отдельные смельчаки потянулись к Стражнику, но тут же отпрянули от одного его взгляда. Пришлось им отбивать ему поклоны издали, вымаливая у бодхисаттвы прощение грехов.

Не только Счастливица и Стражник, но и другие животные удостоились от чифэнцев высоких почестей. Напрасно горожане шерстили буддийские книги, пытаясь отыскать в них упоминания питона, павианов и тигровой лошади; но все-таки эти звери прибыли вместе со львом и слоном, а значит, и они ниспосланы Буддой и достойны благоговения. Араты-ламаисты так истово кланялись, что в толпе не осталось скептиков. Все посерьезнели и озадаченно переглядывались.

Шагдар не отходил от ограды загона и невозмутимо принимал от аратов знаки внимания, а вот от тарака[82] и фруктов отказался. Он беззаботно пел, приплясывал, время от времени выуживал из-за пазухи потертую флягу и смачивал горло чистой водой, вел себя так, будто он не в городе, а в степи, и вокруг ни души.

Не прошло и пары дней, как песня Шагдара зазвучала в каждом переулке, каждом уголке Чифэна. Повсюду радостно шептались: Будда послал на землю двух волшебных животных, они уже здесь, в Чифэне, видно, скоро архат наставит всех нас на путь истинный. Люди вспоминали, как несколько дней назад в город въехал обоз, возвращались мыслями к той нечаянной ночной встрече с дикими зверями и торопились один за другим на Первую улицу, где падали ниц под звуки Шагдарова пения.

Те, кто знал предысторию последних событий, заявляли, что ямэнь не имеет права изгонять священных животных, ведь они – дарованное Чифэну небесное благословение. И с ними соглашались многие.

Обретя столько заступников, преподобный Кэрроуэй вздохнул с облегчением, но все-таки сердце у него было не на месте. Он не понимал, почему буддийский лама, человек совершенно иной веры, нагрянувший вдруг как снег на голову, взялся ему помогать. Вдобавок преподобного терзали мысли о том, что люди, которым он нес Благую весть, стали поклоняться его «волшебным» зверям, и все складывалось совсем не так, как он задумал.

Он уже и не знал, смеяться ему или плакать: в фанатичном задоре чифэнцы стали превозносить и самого преподобного, ведь раз животных привел он, значит, к нему благоволит небо. Кто-то подходил и кланялся, кто-то просил, чтобы преподобный возложил ладонь на его голову, были и те, кто деловито уточнял, снизойдет ли на них благодать бодхисаттв, если они примут христианство.

Преподобный Кэрроуэй пытался все объяснить, но что бы он ни говорил, толпа лишь восторженно рукоплескала, выражая такое радушие, что преподобный мучился от неловкости.

Появление Шагдара многое переменило. Преподобный мог теперь ни о чем не заботиться: на шестой день пылкие горожане сами устремились к ямэню, крича, что священных животных нужно помиловать, иначе Будда разгневается (это были те же, кто несколько дней назад требовал немедленно разобраться с дикими опасными тварями).

Столь бурное народное волеизъявление загнало начальника округа в угол. Сам-то он отлично понимал, что животные вовсе не священные, а самые обычные, но многолетний опыт подсказывал ему, что спорить бесполезно. Раз люди верят, что это посланники бодхисаттв, значит, так оно и есть. Новые религиозные волнения начальнику Ду были ни к чему.

Поэтому на седьмой день окружной ямэнь известил преподобного: зверей из загона можно забрать, строительство в Песках зоопарка одобрено. Однако начальник Ду предупредил, что больше он беспорядков не потерпит, и если преподобный Кэрроуэй опять не уследит за своими подопечными, наказание будет суровым.

Получив в ямэне официальную бумагу, миссионер смог наконец вздохнуть свободно. Как бы то ни было, из этой передряги он выбрался. Вот только какой ценой, горько подумал преподобный. Ему вдруг вспомнилось испытание апостола Петра.

В ту пору, когда Мессию схватили, преследователи спросили Петра: разве ты не ученик Иисуса? И Петр, желая спастись, трижды отрекся от Господа. Неужели и он, преподобный Кэрроуэй ради собственного спасения забудет о Печати, что поставил на Счастливицу, на Стражника Всевышний, безропотно позволит увести их в чужую веру?

К изумлению преподобного, ни начальник округа, ни ямэньские служащие, ни простые горожане не видели во всей этой истории ровным счетом ничего странного. Казалось, их нисколько не удивило, что лама помог христианскому священнику, как будто ламаизм и христианство то и дело приходили друг другу на выручку. Преподобный порасспрашивал местных жителей; они плохо представляли разницу между католичеством и протестантством, зато прекрасно разбирались в ламаизме, буддизме и даосизме, притом почитали все три религии сразу, не отвергая ни одну из них. Они не сомневались, что любая вера, точь-в-точь как храм Ма-вана, способна вместить в себя целый сонм божеств; боги сосуществуют с бодхисаттвами, бодхисаттвы – со святыми, на том мир и держится.

Преподобный Кэрроуэй считал эти идеи сущей нелепицей, и все же он не мог не признать: не подоспей Полоумный Лама на подмогу, животным пришел бы конец. Он гадал, что же более пристало его сану – твердо стоять на своем или поступиться собственными убеждениями ради общего блага.

Раздираемый сомнениями, с бумагой в руке, преподобный медленно шагнул за порог ямэня. В груди стало тесно, но исповедаться было некому. Преподобный добрел машинально до загона с животными, поднял голову и встретился взглядом с Полоумным Ламой.

Шагдар – грязный, оборванный, с рубцом на голове – посмотрел на преподобного бездонными глазами и тотчас понял, что́ его гложет. Лама отбросил ивовые прутья, раскинул руки и, расплывшись в улыбке, сделал шаг навстречу. Преподобный забормотал было слова благодарности, вдруг испугался, что скажет лишнее, запнулся, осторожно подыскивая верную фразу. Не успел он собраться с мыслями, как Шагдар тепло, по монгольскому обычаю, его обнял.

Преподобный так и застыл под просторными рукавами ламы. Шагдар ласково шепнул ему на ухо:

– Небо над степью широкое, всякой птахе найдется здесь место.

Хотя Шагдар перешел на китайский, преподобный Кэрроуэй не понял до конца, что тот хотел этим сказать. Шагдар отступил назад, загадочно засмеялся, затем опустил глаза и поднес палец к губам.

Внезапно налетел мощный вихрь, в воздухе закружился песок вперемешку с мусором. У загона буддисты с курительными свечами сощурили глаза, привычно пряча лица от ветра. А он, ветер, подхватил белоснежные хадаки Счастливицы, и они взмыли к небу, точно птицы, и вскоре исчезли из виду.

– Почему вы мне помогли? – спросил преподобный.

– Меня послал сюда один мой друг – выручить его товарищей из беды. – Смысл слов Шагдара был столь же неуловим, как и сам бродячий лама.

Видя, что преподобный сбит с толку, Шагдар сел на корточки, набрал на указательный палец немного песчинок, поднял руку и принялся чертить на весу невидимые знаки. Ветер, еще не утихший, сдул желтые песчинки с кончика пальца, они заплясали, завертелись в воздушном потоке и на миг сложились в узор, похожий на человеческий силуэт – очертания девушки с длинными косами на плечах.

Так преподобный узнал, что таинственный друг Шагдара – Саран Оюун.

Значит, и в харачинской резиденции она не переставала думать о тех, кто остался в Чифэне. Наверняка до нее дошли слухи о ночном переполохе; догадавшись, что грозит преподобному, она попросила Шагдара о помощи.

Лама взмахнул широченным рукавом, и узор рассеялся, рассыпался снова обычным песком. Больше Шагдар ничего не сказал – мурлыча под нос песенку, он отворил дверь загона и вошел внутрь, к животным.

Он им понравился; павианы, вереща и прыгая в своей клетке, тянули к нему руки, хватались за края кашаи. Шагдар возложил ладони на обезьяньи головы, и павианы тут же смолкли, будто послушники в ожидании напутствия от гуру. Питон и тигровая лошадь не выказывали неприязни, наоборот, довольно жмурились, словно от дуновения ветерка. Даже Счастливица встретила гостя приветливо: слоновий хобот покоился у ламы на плече и легонько покачивался в такт Шагдарову напеву.

Один только Стражник был настроен враждебно. Лев пригнулся к земле и глухо зарычал, не желая подпускать Полоумного Ламу ни на шаг ближе. Шагдар встал чуть поодаль, наклонил голову набок и весело уставился на ездовое животное Манджушри. Их глаза, сердитые зеленые и черные с сумасшедшинкой, схлестнулись взглядами.

Преподобный вдруг испугался за монаха и уже было хотел было вмешаться, успокоить Стражника, но тут Шагдар ретировался к двери загона и с улыбкой запел по-монгольски:

Бесстрашному волку

Не добраться до истока Белой реки.

Степному орлу не долететь до края неба.

Нойону в парчовом халате

Не укрыться от снега и стужи.

Конь из далеких земель!

Лишь мне дано воспеть топот твоих копыт.

Песня ламы усмирила льва, и он снова лег на землю.

Вместо того чтобы попытаться его погладить, Шагдар развернулся и вышел из загона, сказав напо следок:

– Я сделал все, ради чего пришел сюда. Пора в путь. Когда степь семь раз покроется снегом, я верну в твой зоопарк заблудшего жеребца.

Преподобный не успел и слова выговорить, как Шаг-дара уже след простыл. Постукивая ивовыми прутьями и покачиваясь на ходу, лама покинул Чифэн.

Верные последователи пытались догнать учителя, но даже тем, кто мчался верхом или в повозке, отчего-то никак не удавалось поспеть за безумным странником. Вскоре его силуэт скрылся за далекой линией горизонта. Раздосадованным ламаистам ничего не оставалось, кроме как вернуться к загону, пасть ниц перед преподобным и просить у него позволения забрать священных животных к себе домой – для поклонения и молитв.

Горько усмехнувшись, преподобный достал свой план и начал терпеливо объяснять, что хочет открыть зоопарк. Но все впустую: слушатели решили, что зоопарк – это нечто вроде буддийского храма, и дружно заявили, что готовы внести пожертвования «на свечи».

Принять их щедрость преподобный Кэрроуэй не мог. Он и так не находил себе места из-за того, что его зверей записали в языческие божки. Если он, прикрываясь чужой религией, возьмет с аратов деньги (а некоторые миссионеры так и делали, бросая тень на всех своих собратьев), земля под ним разверзнется и он угодит прямиком в ад.

Видя, что преподобного не переубедить, чифэнцы посовещались и заговорили иначе: они, мол, не станут жертвовать «на свечи» или подавать «милостыню», а просто соберут деньги на благотворительность. А уж на что их потратить – дело преподобного.

– Во имя Господа нашего я построю в Песках зоопарк, – честно предупредил священник, – чтобы каждый из вас мог услышать Его Благую весть.

– Конечно, как скажете! – Горожане радостно раскрыли кошельки.

Только что они пытались одарить Шагдара, теперь несли свои накопления преподобному, как будто вычеркнули одну строчку из приходно-расходной книги и вписали другую – что первый, что второй, какая разница.

Преподобный понимал, что щедрость чифэнцев вызвана отнюдь не божественным прозрением, а всего лишь желанием заполучить Счастливицу и Стражника. И вряд ли это желание проистекало из глубокой веры – скорее, из благоговейного трепета мистика; как писал в «Общественной жизни» Лу Гунмин, в голове китайского подданного уживаются любые конфессии, а потому он всякой диковине отыщет свое толкование. Он не объясняет существование чудес верой; он объясняет существование веры чудесами.

От денег преподобный Кэрроуэй все-таки отказался. Люди огорчились, но никто не обиделся: раз иностранец столь благороден и не охоч до материальных благ, у него и религия, должно быть, хорошая, чудодейственная. И оттого желающих ему помочь стало еще больше.

– Если хотите, будем строить зоопарк вместе, – озадаченно проговорил преподобный. – Во имя Всевышнего и Чифэна.

И стало так

Глава 6

Белая шаманка

В Чифэне, этом важном торговом узле, хватало и мастеров, и материалов, плати только деньги – и можешь строить что душе угодно.

Чтобы все прошло как по маслу, преподобный нанял группу рабочих с хорошей репутацией. Конечно, они никогда не строили зоопарки, но зато они возвели монастырь Брангсер и слыли знатоками своего дела. Они, правда, думали, что будут ставить загоны для скота. Преподобный потратил немало времени, прежде чем ему удалось объяснить, чем зоопарк отличается от хлева.

Мастера соорудили из дощечек макет, преподобный внес кое-какие изменения, после чего план работ был утвержден.

Люди горячо поддерживали новую затею – одобрение было столь же единодушным, как и прежнее недовольство. Едва работа закипела, многие чифэнцы, те, кто жил неподалеку, стали охотно приходить на подмогу. По городу гулял удивительный слух: мол, зоопарк строят по велению Будды, помощь мастерам, подобно пожертвованию на свечи или новый порог для храма, зачтется как благое дело. Поэтому в Песках собралась целая толпа желающих трудиться бесплатно, каждый, будь то чиновник, торговец или бедняк, жаждал внести свою лепту. Проблема с нехваткой рабочих рук была разрешена.

Так общими усилиями был воздвигнут глинобитный забор, сколочен деревянный штакетник, по обеим сторонам песчаных дорожек выросли домики для животных. Преподобный провел издалека канал, тот, что он рисовал на плане, – от Инцзиньхэ до центра будущего зоопарка, где все было готово для водоема. Все, что он изобразил на бумаге, шаг за шагом претворялось в жизнь, становилось объемнее, отчетливее.

Мало-помалу о строящемся зоопарке узнали далеко за пределами Чифэна. Преодолевая длинные расстояния, в Пески съезжались араты, чтобы посмотреть на домики для Счастливицы и Стражника. Одни ставили возле строительной площадки курильницы с благовониями, другие крепили на голову таблички с сутрами, высоко поднимали сульдэ (боевые знамена Чингисхана, символ несокрушимости) и устраивали шествия по кругу. Даже занги и нюру[83] из других хошунов втайне заглядывали на стройку.

Среди праздных зрителей прохаживались ламы в красных кашаях – по всей видимости, служители Брангсера, монастыря на Третьей улице. Эти ламы отличались от Шагдара своей настороженностью. Они долго расспрашивали зевак о священных животных, но так ничего и не выяснили: люди отвечали по-разному, кто во что горазд.

Однажды в Пески наведались ленивые монахи из храма Ма-вана. За Толстяком-настоятелем шагал Ван Лувэнь, который теперь звался Хуэйюанем; они поздоровались с преподобным и стали разгуливать по площадке. Толстяк-настоятель шествовал медленно, заложив руки за спину, то и дело резко оборачиваясь в другую сторону и подергивая носом, будто принюхиваясь к аппетитному запаху. Хуэйюань уже не казался вчерашним мирянином – следуя за своим учителем, он вполне убедительно подражал его походке и жестам.

Если бы кто-то взглянул на строительную площадку с высоты, он бы заметил, что наставник с учеником хоть и выписывают круги, но к деревянной ограде не приближаются. Они напоминали осторожных степных зверей, которые опасливо, но упорно крадутся к цели, нарочно путая следы, чтобы обмануть человека.

Монахи провели на стройке полдня, после чего молча ушли. Толстяк-настоятель вконец выбился из сил, пот с него катился градом. Хуэйюань сбегал в ближайшую лавку, «Чжан-цзи», и раздобыл целую корзину копченого мяса по-чайгоуски. Так, лакомясь мясом, ма-ванские монахи вернулись в храм.

Преподобный снова и снова внушал своим разномастным помощникам, что зоопарк не религиозное сооружение, по крайней мере уж точно не буддийский храм, туда приходят, чтобы любоваться на диких животных – во имя Господа. Слушатели радостно кивали, мол, хорошо сказано, и продолжали поступать по-своему. Преподобный понимал, что они не видят особой разницы между Всевышним и Буддой.

Все это время звери по-прежнему жили в конюшне на постоялом дворе. Но обращались с ними теперь совсем иначе – с великим почтением. Не только Счастливица и Стражник удостоились священного статуса – павианов, попугая и единственную оставшуюся тигровую лошадь, Талисмана, тоже считали питомцами небожителей. Божеств называли самых разных: буддийских, даосских, шаманских, богов Цзиньданьдао, Игуаньдао[84] и всевозможных религий степи. Люди верили, что раз столько владык послали своих животных в Чифэн, значит, у них была на то веская причина.

Даже ночной переполох стал частью легенды. Многие уже забыли о пережитом страхе и охотно предавались воспоминаниям, смакуя каждую деталь. Несколько сторожей и носильщиков паланкина, которым довелось повстречаться со львом, превратились во всеобщих любимцев, их постоянно просили поделиться впечатлениями. Байки очевидцев неизменно вызывали восхищение и зависть. Наслушавшись их, чифэнцы бежали к конюшне, будто хотели, чтобы животные подтвердили чужие слова.

Преподобный Кэрроуэй вскоре заметил, что больше всего сил тратит не на работу, а на уговоры, отваживая от конюшни тех, кто падал ниц перед Счастливицей и Стражником. Однако его старания не пропадали даром: пока он разглагольствовал, прохожие нет-нет да и замедляли шаг, чтобы послушать миссионерскую проповедь.

Его рассказы были для них чем-то совершенно новым. Они поражались, недоумевали, а в их глазах светился живой интерес. Больше всего им нравились истории из Ветхого Завета – про сотворение мира, исход из Египта, а вот про рождение Иисуса Христа они слушали с почтительно-насмешливым видом. Увы, преподобный так и не увидел ни одного католика из тех, кого крестила Конгрегация Непорочного Сердца. То ли их всех убили, то ли напугали до смерти, настолько, что они боялись показаться на глаза.

Узнав местных жителей поближе, преподобный Кэрроуэй обнаружил в них душевную простоту: в зависимости от того, чем чифэнец занимался – заключал торговую сделку, молился о здоровье, отправлялся в дорогу или проклинал врага, – он обращался к разным богам, и не важно, что они относились к непохожим, подчас взаимоисключающим конфессиям, чифэнца это вовсе не смущало; он не ссорился из-за религии и уж тем более не колебался и не переживал. Чэндэский викарий не ошибся: вера этих людей и правда была запутанной, расплывчатой, трудной для понимания, их духовный мир покоился на многих религиозных опорах, которые каждый раз принимали новую форму.

Миссионеру представлялось, что в головах у чифэнцев самый настоящий зоопарк со множеством обитателей. Звери живут каждый в своем вольере, прекрасно ладят и порой из чистого любопытства ходят друг к другу в гости. Ни одно из животных не может присвоить себе весь зоопарк. Чифэнцы наивно полагали, что именно так должен мыслить весь мир.

Преподобный Кэрроуэй начал понимать, что означали слова Шагдара: «Небо над степью широкое, всякой птахе найдется здесь место».

Хотя в миссионерстве священник пока не достиг успехов, зато строительство зоопарка шло полным ходом. Преподобный надеялся, что в конце осени, когда облетят деревья, все будет готово. Работа спорилась, лишь раз произошло неприятное событие – на четырех каменщиков обвалилась арка.

Виной тому была чистая случайность. Двум половинам арки, которые крепились внизу обернутыми в рисовую солому подпорками, придали форму дуги, а затем стали их соединять. Но тут один из мастеров нечаянно заехал тачкой с землей в глиняную подпорку, а та сломалась и рухнула, увлекая за собой и половину конструкции, и четырех шлифовавших края арки рабочих.

К счастью, обошлось без тяжелых травм – самой серьезной из них оказался обычный перелом голени. Но кое у кого было свое мнение на этот счет. В скором времени на стройку пожаловал брангсеровский лама и с мрачным лицом вызвал преподобного на разговор.

Монах заявил, что хотя мастера вольны работать, где им вздумается, они все равно принадлежат монастырю[85], следовательно, он, лама, имеет право говорить от их имени. Преподобный Кэрроуэй думал, что от него ждут лишь оплаты лечения; то, что потребовал монах, совершенно его огорошило.

Брангсеровец отчеканил: слон и лев – священные животные, свита Татхагаты[86]. Раз они сошли на землю, их место в ламаистском монастыре, а не под боком у христианского проповедника. Зоопарк покалечил монастырских каменщиков, значит, преподобный должен в качестве компенсации отдать двух животных Брангсеру.

Преподобный Кэрроуэй возмутился до глубины души. Какая чушь! Сам Господь указал преподобному на Счастливицу и Стражника. Миссионер с таким трудом привез зверей в Чифэн, а теперь они ни с того ни с сего превратились в священных животных Будды? А впрочем, даже если бы лев со слонихой и впрямь были свитой Шакьямуни, уж кому-кому, а брангсеровским ламам они точно бы не достались.

На том первые переговоры и кончились, и обе стороны разошлись, крайне недовольные друг другом.

Однако брангсеровцы не собирались отступать. Они пригрозили, что мастера подадут на преподобного в суд, скажут, что американец их притеснял и задерживал оплату, еще и кости им переломал. Чифэн остро реагировал на подобные обвинения: одной из причин, по которой поднялся мятеж Цзиньданьдао, стало то, что священник Конгрегации застрелил главу секты. Еще к одному столкновению на религиозной почве местные власти были не готовы.

Как-то раз к миссионеру заехал начальник одной конторы, которая предоставляла услуги носильщиков. Может быть, он действовал из лучших побуждений, а может, его подговорили ламы, попросили растолковать преподобному всю деликатность ситуации, опасаясь, что этот иностранец из далеких краев попросту не понимает, чем обернется его упрямство. Однако преподобный Кэрроуэй и слушать ничего не желал. Начальник волей-неволей отступил.

– Отец Кэр, в Брангсере живут не только ламы, – проговорил он напоследок.

Преподобный не понял, что это значит. Гость покачал головой, вздохнул и ушел.

Следующие несколько дней на строительной площадке непрерывно творилась чертовщина. То материалы исчезнут, то леса попадают, то в общем котле с обедом найдут гнилой трупик песчанки. Однажды в недостроенном доме даже полыхнул огонь, хорошо хоть быстро потушили. Среди мастеров поползли новые слухи: зоопарк нужен для того, чтобы держать священных животных в неволе, и Будде это не нравится. Многие перепугались и потребовали расчета, и на стройке сразу стало не хватать рабочей силы.

Миссионер пожаловался властям, но посланные ямэнем стражи порядка лишь прошлись для вида вокруг площадки.

Начальник Ду мягко пояснил, что само существование двух священных животных ставит монастырь в неловкое положение. Брангсеровцы считали себя преемниками ортодоксальной школы тибетского буддизма; если преподобный построит зоопарк и священные животные бодхисаттв останутся за пределами Брангсера, это станет серьезным ударом для верующих. Оспаривать слова Шагдара ламы не могли, поэтому они пытались в угоду чифэнцам заполучить себе Счастливицу и Стражника, чтобы авторитет монастыря не пошатнулся.

Чиновник намекнул, что власти в этом конфликте намерены сохранять строгий нейтралитет: он, начальник Ду, не собирается выгораживать Брангсер, но и преподобному не следует ждать от него какой-либо помощи.

Преподобный Кэрроуэй погрузился в тяжкие раздумья, не зная, как лучше поступить. С одной стороны, о том, чтобы отдать животных, не могло быть и речи, с другой – ламы могли всерьез ему навредить. Миссионер уселся в конюшне и с хмурым видом оперся спиной о Счастливицу. Тревога хозяина передалась и его питомице; белая слониха качнула хоботом и «поцеловала» преподобного, остро клюнув в ухо.

На этот раз даже Стражника проняло. Он поднялся, прижал голову к перилам своего тесного стойла, вытянул большой, шершавый розовый язык – его длины как раз хватило на то, чтобы достать до преподобного, – и шустро обслюнявил миссионерскую рясу, вылизывая ее, как большой ленивый котяра.

Внезапно в конюшне раздался шорох крыльев. Преподобный поднял голову: оказалось, к нему вернулся волнистый попугайчик. Он куда-то упорхнул, когда началась кутерьма, и только теперь показался на глаза. Преподобный Кэрроуэй радостно улыбнулся – конечно, оттого, что птица наконец появилась, его проблемы никуда не исчезнут, а все же хоть какая-то хорошая новость. Миссионер протянул руку и приподнял указательный палец. Попугай ловко на нем примостился, походил по нему вправо-влево и вдруг заверещал:

– Хуэйюань, Хуэйюань!

Преподобный сперва решил, что попугайчик выучил новое монгольское слово, но потом вслушался и понял, что птица выкривает чье-то имя. Не успел он сообразить, кому это имя принадлежит, как в конюшню вошел Хуэйюань собственной персоной.

Монах был в серой кашае, с четками на шее, однако преподобный Кэрроуэй заметил, что помимо четок на груди у гостя покоится иконка Божьей Матери. Смотрелось такое сочетание довольно несуразно. Вероятно, Хуэйюань получил эту подвеску во время крещения; но непонятно было, зачем он снова ее надел. Хотя конгрегационалисты не поклонялись Богородице, при виде этой вещицы у преподобного потеплело на душе.

Вместо того чтобы сложить ладони, Хуэйюань слегка смущенно поприветствовал миссионера на западный лад (должно быть, научился у чэндэского викария) и затем произнес:

– Учитель велел мне вернуть вам попугая.

Преподобный растерялся: он-то думал, что попугайчик сам нашел обратный путь. Хуэйюань рассказал, что той ночью, когда поднялась шумиха, дочь одного торговца забрала птицу к себе домой и посадила ее в изящную резную клетку. Позже девушка пришла вместе с клеткой в храм Ма-вана, чтобы поставить свечи, попугай заголосил, и в его тарабарщине несколько раз промелькнули английские слова.

Благодаря викарию Хуэйюань худо-бедно понимал по-английски, а потому сразу догадался, что попугай принадлежал новому чифэнскому миссионеру. Монах тут же объявил, что у пернатого кармическая связь с Буддой, и намекнул, что хорошо бы подарить его храму. Будучи примерной буддисткой, девушка охотно согласилась выполнить просьбу дадэ[87] (так верующие обращаются к старшим по возрасту добродетельным монахам). Ночью попугайчик устроился на софоре во дворе храма; Будда, Ма-ван и Покровитель взирали на него с трех разных сторон. Что птаха углядела во мраке – неизвестно, но беспокойный гомон стоял до рассвета. Птичьи крики перебудили всю округу. Утром Толстяк-настоятель, который обзавелся ночью темными кругами под глазами, приказал отнести попугая к миссионеру.

Преподобный поблагодарил Хуэйюаня, и монах продолжил:

– А еще наставник просил кое-что вам передать: если вы, преподобный, не знаете, как быть с Брангсером, он может вас выручить.

Предложение было поистине неожиданным. Пока преподобный Кэрроуэй гадал, с чего вдруг ленивые прожорливые монахи по своей воле вызвались ему помогать, Хуэйюань добавил:

– Наставник сказал, что он сделает это ради ваших друзей.

Монах обвел взглядом стойла. Выражение его глаз было до того странным, что животные тревожно завозились на месте.

Преподобный поднял голову.

– И какова цена его помощи?

– Цена все та же, – улыбнулся Хуэйюань, – наставник предлагает вам открыть свою церковь в нашем храме, чтобы все четыре бога были в одном месте.

На этот раз преподобный Кэрроуэй не сомневался. Он решительно покачал головой. Хватало и того, что его животных спасла Шагдарова выдумка про посланников бодхисаттв. Если он откроет церковь в храме Ма-вана, чтобы отделаться от брангсеровцев, возникнет законный вопрос: допустимо ли ради сиюминутной выгоды настолько поступаться собственными принципами? Вера, с которой так легко можно пойти на сделку, достойна называться истинной?

Хуэйюань, казалось, давно знал, каким будет ответ, и потому ничуть не рассердился.

– Наставник сказал, что если вы откажетесь, мы все равно поможем, но тогда за вами будет долг перед храмом. Вернете в следующий раз. Согласны?

Преподобный Кэрроуэй смутно подозревал, что Хуэйюань надел иконку и поздоровался на западный манер исключительно ради того, чтобы договориться с преподобным – этакий слегка неуклюжий, зато совершенно искренний способ проявления дружеских чувств. Преподобный тщательно все взвесил и решил, что требование монаха не противоречит христианской религии.

– Я отплачу за добро, – кивнул он. – Но я не стану делать то, что идет вразрез с моими убеждениями.

Хуэйюань одобрительно склонил голову и вновь, как и пристало буддийскому монаху, сложил ладони вместе и низко поклонился.

– Долго ждать не придется.

Ма-ванский монах ушел, а преподобный Кэрроуэй вернулся в Пески и продолжил руководить строительством. Правда, мастеров осталось совсем немного, да и те тряслись от страха, боясь и кары Будды, и мести лам. Преподобный кое-как уговорил их проработать еще один день, а после уже приходить за расчетом.

Наутро, на рассвете, строители вышли из барака и недоверчиво протерли глаза: куда ни глянь, весь песок усеивали следы в форме цветков сливы. Каждый чифэнец знал, кто оставляет такие следы – в зоопарк наведались степные волки, трудно сказать, сколько именно.

Как ни странно, следы замыкали строительную площадку в кольцо, но к самой ограде не приближались. Создавалось впечатление, что прошлой ночью несколько десятков волков ревностно нарезали круги, раз за разом обходя зоопарк, точно пастух, который обходит в степи обо. Вскоре на берегу проведенного от Инцзиньхэ канала нашли труп дзерена, монгольской антилопы. Судя по всему, она уже много часов как была мертва. Животное лежало так, что прореха в его разорванной глотке, уже высохшая, была обращена к воде. Можно было представить, как в первые минуты смерти кровь била из тела ключом, переливалась в канал, смешивалась с холодной речной волной и текла в зоопарковый водоем.

При виде этого зрелища рабочие не сговариваясь припомнили один широко известный в степи миф.

Давным-давно степным зверям не было нужды охотиться, потому что Тенгри сам раздавал им пищу. Однажды Древний Волк заспался и пришел слишком поздно. «У меня больше ничего не осталось, – сказал ему Тенгри. – Отныне ты должен питаться тем, что добудешь своими когтями и клыками. Я разрешаю тебе убивать одно животное из тысячи». Древний Волк так торопился уйти, что не расслышал последние слова, и решил, что из тысячи зверей надо оставить в живых одного. С тех самых пор в степях орудуют жадные, жестокие волчьи стаи, которые продолжают убивать, даже когда не голодны.

Но и самые свирепые из них не лакомятся последней добычей, бросают ее там, где Древний Волк оставил свои следы. Эти хищники верят, что дух животного заключается в его крови, поэтому они выпускают кровь и таким образом приносят жертву Тенгри, показывая, что они, волки, покоряются воле Неба. Место такого жертвоприношения называется «чоно[88] -обо».

Любой мало-мальски опытный пастух или бродячий торговец знает: если найдешь в степи бескровный, но нетронутый труп оленя, барана, коня, быка или даже человека, а вокруг много-много следов в форме цветка сливы, нужно как можно скорее свернуть в противоположную сторону. В этом месте находятся отпечатки лап Древнего Волка, чуть замешкаешь, не уйдешь вовремя – и волчья стая сведет с тобой счеты.

Рабочие никак не ожидали, что здесь, в окрестностях Чифэна, рядом с будущим зоопарком, вдруг появится чоно-обо. Степные волки обычно держались от многолюдных городов подальше, а тут на тебе, подобрались к самому округу – неужели здесь когда-то бывал Древний Волк? От этой мысли все перепугались и хотели уже немедленно разойтись.

В это время кто-то пустил новый слух: они строили зоопарк больше месяца, и ни разу не происходило ничего сверхъестественного. Как только ламы заявили, что хотят забрать себе белого слона и льва, пришли волки. Видать, бодхисаттвы не зря послали священных животных в Пески, туда, где они могли охранять городскую границу. Без них Чифэну грозило нашествие волков.

Новость про чоно-обо мгновенно разлетелась по всему округу. Горожане обсуждали ее почтительным шепотом; общественное мнение целиком и полностью склонилось на сторону миссионера. Все считали, что животных нужно оставить там, где им полагается быть, и нечего брангсеровцам тянуть к ним руки.

Монастырь отправил в зоопарк нескольких лам, те походили, покружили по Пескам и с хмурыми лицами возвратились обратно. Когда их спросили, что они об этом думают, старый лама ответил, что миссионер дурачит народ. Как бы то ни было, претендовать на священных животных Брангсер перестал.

Преподобный Кэрроуэй был не меньше других озадачен ночным происшествием. В тот день он рано вернулся на постоялый двор и о том, что творилось в Песках, не имел ни малейшего представления. В глубине души он подозревал, что тут не обошлось без участия ненасытных ма-ванских монахов, но доказательств у него не было. Начальник Ду вызвал преподобного в ямэнь и забросал его вопросами, но так ничего и не выяснил.

Так или иначе, буря улеглась.

Едва преподобный вышел из ямэня, ему тут же попались навстречу Толстяк-настоятель и Хуэйюань. Учитель с учеником за обе щеки уплетали шашлык на шпажках, полные, мясистые щеки так и тряслись, с уголков губ стекал жирный сок. Ни на секунду не переставая жевать, монахи с улыбкой покивали преподобному и как ни в чем не бывало удалились.

После этого события строительство зоопарка возобновилось. Больше на стройке ничего не приключалось; мастера с головой погрузились в работу, их сбежавшие от страха товарищи тоже потихоньку вернулись и попросили у миссионера прощения. Ушли в прошлое мелкие кражи: никто не смел воровать рядом с чоно-обо.

В бескрайней степи задул последний знойный ветер лета, сменившись вскоре первым прохладным ветром осени. На кончиках сочно-зеленых травинок появились бледно-желтые пятнышки. Поначалу они были почти незаметны, но по мере того как осенний ветер крепчал, новый цвет просачивался все глубже, завоевывая весь стебелек – словно капля желтой краски, которая упала в кадку с зеленой водой и пятнистой рябью рассыпалась по поверхности.

Желто-зеленый стал золотисто-желтым, золотисто-желтый – темно-желтым, темно-желтый – коричневатым; так цвет за цветом, слой за слоем приближался час смерти. Когда желтизна степи безвозвратно поникла и увяла, строительство зоопарка подошло к концу.

В день, когда работа была сдана, преподобный Кэрроуэй в виде исключения разрешил мастерам запустить у входа целую связку петард, чтобы во всеуслышание, чисто по-китайски провозгласить: зоопарк открыт.

Он был ровно таким, каким преподобный рисовал его в конюшне. У входа высилась нарядная кирпичная арка в китайском стиле, увенчанная деревянной лавровой ветвью и серовато-белой звездочкой. Интересно, как эта звездочка появилась: взбираясь на Хуншань, преподобный Кэрроуэй машинально подобрал плоский камень, напоминавший по форме неровную пятиконечную звезду. Миссионер посчитал, что это еще один знак, и попросил мастеров обтесать камень и поместить звездочку на арку, чтобы она светила мудрецам с востока.

Напротив входа стояло большое здание с плоской крышей. Оно было построено из сосны и кирпича и разделено на две части: спереди располагалась скромная часовня с крестом над дверью, способная вместить около двадцати человек, сзади – комната преподобного и кладовая.

За часовней был вырыт глубокий круглый водоем радиусом в четыре метра, обложенный по краям белыми голышами. Центр пруда украшала поврежденная статуя ангела Благовещения, которая когда-то принадлежала Конгрегации Непорочного Сердца. Во время беспорядков скульптуру снесли, после чего те, кто жил неподалеку от храма, подобрали ее и водрузили на стену. Когда зоопарк готовился к открытию, ангела подарили миссионеру, заново отшлифовали и установили посреди водоема. Хотя преподобный исповедовал протестантство[89], он все же решил, что от одной статуи вреда не будет.

От зоопарка до Инцзиньхэ тянулся извилистый канал. Журчащая речная вода непрерывно поступала в искусственный пруд и затем с помощью дренажной системы ловко из него выводилась. Сам канал был умело спрятан за оградой, вдоль которой посадили несколько облепих и сосен. Чтобы оживить пейзаж, там, где канал пересекал дорожки для посетителей, поставили сосновые мостики, от которых исходил приятный аромат.

Пять щебневых дорожек, которые разбегались от водоема в разные стороны, вели к слоновьему домику, львиной «скале», горке для павианов, загону для тигровой лошади и террариуму. Продумывая, как должно выглядеть каждое жилище, миссионер изо всех сил старался угодить его будущему обитателю. Во всех постройках были толстые стены и место под печку – зоопарк готовился встретить суровую зиму за Великой стеной во всеоружии.

Как только зоопарк открылся, животные один за другим заняли свои домики. Им давно опостылела тесная конюшня, и они, казалось, искренне радовались переселению. Особенно Счастливица: слоновий домик был самым большим зданием во всем зоопарке – в два раза выше обычного дома и в три раза шире, с плотным слоем ароматной рисовой соломы на полу. Снаружи находился просторный двор, куда подвели воду из центрального пруда, чтобы слониха могла принимать душ.

Счастливица никогда раньше не жила в такой роскоши. Она ликовала, как простодушная девчушка, наворачивала круги по двору, помахивая хвостом, набирала полный хобот воды и пускала фонтанчики на львиную скалу по соседству. Стражник безостановочно тряс гривой, капли летели во все стороны.

Павианы анубисы с криком и визгом прыгали по своей горке. Здесь стояли сухие тополя с переплетенными ветвями, достаточно высокие, чтобы по ним можно было лазать вволю, но все-таки ниже верхней кромки ограды. Ну а толстому питону достался закрытый темный террариум – приземистая постройка, разделенная на две половины стеной с прозрачными окошками. Новая обстановка пришлась питону по нраву; он сразу заполз под полугнилую корягу, свернулся в клубок, высунул пару раз язычок и погрузился в сон.

Для полного счастья не хватало только Везунчика, тигровой лошади, которую до сих пор не удалось найти. Пока что Талисман пасся в одиночестве, и лошадиный загон казался слишком широким и пустым.

Когда, казалось бы, все было улажено, преподобный Кэрроуэй вдруг кое о чем вспомнил – об одном важном вопросе, который он постоянно упускал из вида.

Он до сих пор не придумал зоопарку имя.

Называние – это своего рода ритуал посвящения. Предмет как таковой может существовать сам по себе, но для того, чтобы он создал узы с остальным миром, его непременно нужно наделить именем. Когда Бог сотворил всех живых существ, он велел Адаму и Еве в Эдемском саду выбрать для них имена. Так же и он, тот, кто создал зоопарк в степи, должен наречь свое детище.

Сначала преподобный хотел назвать зоопарк в честь матери. Маргарет Кэрроуэй была набожной христианкой – сколько вечеров подряд она усаживала сынишку к себе на колени и читала ему Библию! Однако после долгих размышлений миссионер решил окрестить зоопарк «Ноевым». Его «Ноев зоопарк» станет лучом спасения в необъятной как море степи, так разве это не самое подходящее для него имя?

Имя было дано, узы созданы.

Прямо в день открытия в «Ноев зоопарк» пожаловала первая гостья.

Гостью звали Саран Оюун. Она специально приехала из харачинской резиденции в Чифэн, чтобы поздравить преподобного. На сей раз она отправилась в путь одна, верхом на благородном гнедом жеребце, без охраны, и в полдень уже прискакала к арке.

Преподобный Кэрроуэй заметил, что девушка выглядит иначе, не так, как в прошлый раз. В этот день на ней был белый монгольский халат с синей каймой, волосы распущены по плечам, только на лоб повязана шелковая лента с бирюзой – свободный, непринужденный вид. Сам не зная отчего, преподобный чувствовал, что каждое ее движение исполнено благородства, а в блестящих глазах и вовсе скрыто нечто таинственное, и каждый раз, когда она бросает на него взгляд, эти глаза словно затягивают в себя его душу.

Опомнившись, преподобный торопливо наклонился и поцеловал руку девушки. Саран Оюун спокойно приняла это иностранное приветствие, рассмеялась, тут же смутилась и спрятала руку.

Монголка стала первой настоящей посетительницей «Ноева зоопарка». Она шла по щебневой дорожке и с живым интересом изучала каждый звериный домик, а преподобный держался рядом и вел для нее экскурсию. Правда, она уже видела этих животных в степи, однако теперь, когда все они были строго на своих местах и в четкой последовательности, появилось ощущение порядка, звери будто выступили на первый план, позволяя гостье внимательнее к ним приглядеться.

Саран Оюун пересмотрела всех зверей, от питона до льва, и наконец остановилась перед слоновьим домиком. Она чуть вспотела, кончик носа блестел, но ее это не заботило. Она шагнула к ограде, с любопытством подалась вперед и протянула правую руку. Счастливица, которая в эту минуту обедала в домике, вдруг выронила охапку рисовой соломы, вскинула хобот и размеренно, точно под гипнозом, вышла во двор.

Покачивая хоботом, помахивая ушами-веерами, белая слониха величаво ступала по песку в золотом сиянии послеполуденного солнца; под толстыми подошвами ног тихо шуршали песчинки и мелкие камешки. Счастливица неотрывно глядела на Саран Оюун. Подойдя к ограде, она вытянула длинный хобот и «поцеловала» кончик пальца девушки. В этот миг преподобному почудилось, что солнечный свет внезапно стал ярче и Саран Оюун со Счастливицей почти потонули в ослепительных лучах. Он безотчетно сжал крест и шепотом воздал хвалу Господу.

Это священное мгновение длилось секунду или миллион лет, после чего Саран Оюун убрала руку, резко сорвала со лба ленту и с широкой улыбкой обернулась к преподобному.

– Я хочу танцевать!

Преподобный сразу вспомнил, как они стояли в сумерках перед обо. Он слегка засомневался, но потом увидел искорки в глазах Саран Оюун и не смог ей отказать.

Зоопарк пока не принимал гостей, на его просторах не было никого, кроме животных да миссионера с девушкой. Саран Оюун встала перед огромным слоновьим домиком, топнула сапожком для верховой езды. Повернувшись к преподобному спиной, она подняла правую руку, склонила голову влево, а затем вдруг крутанулась на месте – молочно-белый халат всколыхнулся, блеснул, точно лунное отражение.

Вместе с танцем родилась скорбная и мелодичная монгольская песня. Протяжная уртын дуу[90] разлетелась по зоопарку, по Пескам, унеслась вдаль, к горе Хуншань. Этот пронзительный напев уже сотни, тысячи лет отдавался эхом в степи; он никогда не затихал, он слышался везде, где дул ветер.

Эта пляска отличалась и от плавного кружения перед обо, и от тех монгольских танцев, которые довелось повидать миссионеру. Саран Оюун вытянулась, раскинула руки; тонкие пальцы показывали все новые и новые жесты, будто вычерчивая в воздухе замысловатые руны. Пожалуй, она даже не танцевала, а что-то рассказывала языком своего тела – священник вдруг подумал, что это похоже на молитву, – она прыгала, пожимала плечами, вращалась, обнимала саму себя и опять вращалась, опускала голову, чтобы прислушаться к звукам земли, снова вздергивала подбородок и высматривала что-то вдалеке, притоптывала стройными ногами, как резвая лошадка, размахивала налобной повязкой. Девушка напоминала порхающего в небе жаворонка.

Энергичные, изящные, уверенные движения сочетались с мягкими и вместе с тем решительными жестами. Каждый шажок, каждый взмах руки были исполнены дивного очарования. Когда танец достиг кульминации, Саран Оюун будто бы слилась с этим миром, так, что наблюдатель не видел больше телесную оболочку плясуньи, лишь явственно ощущал вокруг присутствие ее изменчивого духа. Мелькали миражи: вот тянется ввысь сухой тополь; вот сквозь глазницу бараньего черепа прорастает трава; вот на небе после дождя дрожит радуга; вот крепкий волчонок рвет на части сурка – трепетали длинные, белые с синей каймой рукава, укрывая образы синим небом и белыми облаками.

Стоявший в стороне миссионер затаил дыхание, невольно поддавшись магии танца. То, что его захватило, не имело отношения ни к эстетике чужой культуры, ни тем более к примитивному зову плоти. Перед ним сверкала мощная жизненная сила, ослепительная в миг биения пульса, тихая и сдержанная в момент покоя; в танце проявился жизненный цикл всей степи, священный и величественный.

Казалось, танец незаметно приоткрыл врата в другой мир, и оттуда повеяло чем-то таинственным и неуловимым. Этот мир, обычно наслоенный на реальность, ненадолго показался из пустоты, озарив «Ноев зоопарк» торжественным светом.

Удивительный танец закончился лишь тогда, когда село солнце. Преподобный внезапно обнаружил, что все звери вокруг – Счастливица и Стражник, Талисман и павианы – вытянули шеи и не спускают с монголки глаз.

С помощью этого танца белые шаманы говорили со всем сущим, и не только люди могли восхищаться его красотой – он отзывался в каждом, кто наделен душой.

Саран Оюун неровным шагом подошла к преподобному; ее лицо раскраснелось, от тела крепко пахло потом. Взгляд девушки был затуманен, словно она еще не до конца очнулась от транса. Миссионер торопливо подал ей стакан воды, однако она отвела его руку и вытащила из седельной сумки оправленную в серебро флягу в форме лошадиной головы.

Выдернув пробку, Саран Оюун сделала несколько шумных глотков и протянула флягу преподобному. Тот неуверенно взял ее и хлебнул напиток. Жгучая, как дыхание огненного дракона, настойка обожгла все от горла до желудка, преподобный поперхнулся, закашлялся и намочил каплями бороду.

Саран Оюун рассмеялась и обтерла ему бороду платком. Когда миссионер пришел в себя, она произнесла:

– А вы знаете?.. Мой танец зовется цагаан-элээ.

Оказывается, этот танец отличался от цама – представления, в котором ламы надевали маски и разыгрывали сцены из священных текстов; цагаан-элээ, или «пляску белого кречета»[91], с древних времен исполняли белые шаманы. Они были «свидетелями» степи, теми, кто охранял ее сокровенную тайну, кто говорил со всеми живыми существами. Они появились из первого дыхания Тенгри. Лишь та жрица, в которой текла кровь белых шаманов, могла танцевать истинный цагаан-элээ, молить богов о защите и просить их излить удачу, открывать врата в настоящую степь.

Таких людей почти не осталось, Саран Оюун происходила из последнего рода белых шаманов. Вот почему араты кланялись девушке и безоговорочно ей подчинялись – она занимала необычайно высокое положение. Она станцевала безызвестный ныне цагаан-элээ, чтобы даровать зоопарку в степи благословение из глубины веков.

– Надо же, значит, вы… гм… ведьма.

Преподобный смутился: в его представлении слово «ведьма» было обидным, однако он попросту не смог подобрать более подходящее определение.

Впрочем, Саран Оюун не рассердилась, ей даже понравилось такое название.

– Правильнее будет сказать, что я хранительница этой степи. Я возвращаю домой заблудших овечек, нахожу молодую луну, когда расходятся облака, и веду к настоящей степи тех, кому предначертано в нее заглянуть, – другими словами, позволяю увидеть бога в своем сердце.

– Бога? То есть Тенгри?

– Нет-нет. У каждого в душе есть своя степь. Я лишь указываю к ней дорогу, а уж как она выглядит и какой в ней бог, зависит от того, во что человек верит. У одних это Тенгри, у других – Будда или Господь, у всех по-разному.

Преподобный долго молчал.

– Но я увидел зоопарк, – сказал он наконец.

– Верно, – улыбнулась Саран Оюун. – Вы самый странный из всех, кого я когда-либо встречала. Среди моих знакомых-миссионеров вы единственный, кто занимается совсем другими делами и вместо церкви строит зоопарк.

Священник пристыженно стер с бороды капельку настойки.

– Чем возводить церковь в Песках, не лучше ли воздвигнуть ее в людских сердцах, – пробормотал он.

Саран Оюун подперла рукой подбородок.

– А знаете, – начала она, подняв глаза к небу, – после нашей встречи в степи мне приснился сон – в нем были слониха, лев, эти ваши тигровые лошади и павианы. Ах да, еще питон… какой он все-таки страшный! Мне никогда прежде такое не снилось.

Преподобный не знал, что на это ответить, и потому лишь растерянно глядел на ее профиль, поразительно красивый в отсветах заката.

– Моя мама была последней белой шаманкой в Восточной Монголии. Она говорила, что сон – это юрта, в которой живет душа, и то, какой ты видишь свою душу во сне, зависит от того, о чем ты мечтаешь наяву… – Девушка отпила из фляги и откинула растрепанные волосы за плечи. – Вы привели этих зверей не только в степь, но и в мои сны. Думаю, каждому, кто побывает в зоопарке, будет сниться то же самое. Чифэн и раньше притягивал к себе всевозможные сновидения. Мама научила меня пробираться в них, и было время, когда я часто этим пользовалась. Кто же знал, что однажды на мои сны будете влиять вы, забавно, не правда ли…

Преподобный широко распахнул глаза: вот тебе и раз, оказывается, кто-то умеет подглядывать в чужие сны. Он не удержался от вопроса:

– А мой сон вы когда-нибудь видели?

– Ваш сон? – Саран Оюун тихо засмеялась и взмахнула длинным рукавом, очертив перед собой круг. – Разве ваш сон уже не сбылся?

Пора сумерек прошла, и зоопарк окутала ночная мгла; на беззвездном небе сгустились багряные облака. Животные вернулись в свои домики. Кругом было тихо, как в саду после дождя; фонари и свечи еще не зажгли, и глубокий мрак жадно глотал постройки и дворы. Преподобный мог разглядеть только темный силуэт часовни и одинокую звезду на арке.

– Увы, в городе я бессильна, он совершенно не такой, как степь. Ваши Пески мне нравятся, они и рядом с городом, и у кромки степи, где-то между – прямо как сумерки. В другом месте я не смогла бы станцевать цагаан-элээ.

– Поэтому вы в тот раз обратились к Шагдару?

– Да! Вся моя сила – от природы, а вот ему подвластны людские сердца. – Саран Оюун вдруг обернулась и посмотрела туда, где ярко горели огни Чифэна. – У вас ведь тоже появились друзья?

Преподобный слегка опешил. Он понял, что девушка спрашивает про монахов из храма Ма-вана, и неуверенно кивнул.

– Они, конечно, занятные ребята, – улыбнулась Саран Оюун. – Вот видите, в Чифэне всегда собираются интересные люди – включая вас.

Преподобный начал смутно осознавать: Чифэн – город непростой. Тут тебе и последняя белая шаманка-ведьма, которая подсматривает в чужие сновидения, и буддийские монахи с загадочным прошлым, и полоумный вольный лама.

Легенды и фантазии просачивались в городской узор, пускали корни, реальность и выдумка сплетались в тугой клубок, и оттого сам город становился похож на предание.

– Ой!

Радостно вскрикнув, Саран Оюун запрокинула голову, глянула на темное небо, затем вдруг сжала руку преподобного и поднесла ее к своему лицу. Преподобный Кэрроуэй растерялся, его рука слегка дрогнула. Однако Саран Оюун не ослабила хватку, и через секунду его палец дотронулся до кончика ее прямого носа.

Прикосновение принесло чувство прохлады. Миссионер присмотрелся: оказалось, между ним и девушкой расцвел сверкающий белый цветок с шестью лепестками. Еще миг, и он растаял под теплым пальцем. Но вскоре в воздухе закружились новые цветки, разделив преподобного и Саран Оюун тонкой белой завесой.

Первый снег легко, проворно оседал на землю, кругом было тихо и безупречно чисто.

В Чифэн пришла зима.

Саран Оюун вскочила на коня, стряхнула снежинки с плеч.

– Теперь, когда у нас есть зоопарк, всем чифэнцам будет сниться что-то новое, да? Спасибо вам!

Поводья натянулись, конь заржал, и всадница унеслась прочь навстречу снегопаду; белый силуэт ее почти сливался со снежной пеленой. Преподобный долго стоял у слоновьего домика и вместе со Счастливицей пристально глядел ей вслед, пока Стражник не отвлек их нетерпеливым рычанием.

Снежинки падали на одинокую звезду; от звуков песни поднялся ветер.

И стало так

Глава 7

Жун Саньдянь

Открытие в степи зоопарка стало самым настоящим чудом.

Препятствия поджидали на каждом шагу: долгий путь от Пекина за Великую стену, слабое здоровье животных, нехватка денег, враждебность местных жителей, неприятие со стороны конгрегации – любая из этих причин могла сорвать планы преподобного. И все же в конце концов в Песках вырос зоопарк.

Преподобному Кэрроуэю казалось: гордость, которая его переполняла, вряд ли уступала той, что испытывал апостол Петр, когда воздвиг на камне церковь. Этот успех еще больше укрепил его веру в великий замысел Господа Бога, Который привел их со Счастливицей в Чифэн. Конечно, преподобный не мог не признать, что ему во многом помогли трое друзей, последователи трех разных религий: Шагдар, Саран Оюун и монах Хуэйюань из храма Ма-вана. Иноверцы отнеслись к нему так, словно он был одним из них, с готовностью пришли на подмогу – это одновременно и радовало, и пугало; преподобному вспомнились слова из книги Лу Гунмина: «Китайцы считают, что каждый может обрести и рай, и спасение в своей собственной вере».

Как бы то ни было, степной зоопарк распахнул свои двери для гостей. Эта новость всколыхнула весь Чифэнский округ, люди дружно устремились в Пески, чтобы посмотреть на новую диковину.

При въезде обоза в город эти животные произвели фурор, затем они ухитрились набедокурить, а потом выяснилось, что животные-то не простые, а сошедшие с небес, те, на которых восседают бодхисаттвы. Нет, такого жадные до зрелищ чифэнцы пропустить не могли.

От посетителей с первого дня не было отбоя – горожане охотно платили несколько медяков за входной билет и шли нескончаемым потоком. Температура на улице падала, а пыл чифэнцев, наоборот, все рос и рос. Пряча руки в толстые рукава курток, они обступали каждый загон, привставали на цыпочки на обледенелом снегу и с интересом глядели за ограду. Чудные африканские звери пришлись по душе любопытному степному народу, их подолгу рассматривали, и это никому не надоедало.

Преподобный любезно попросил местного бакалавра – сюцая[92], как его называли китайцы, – сделать на зоопарковых табличках надписи в строгом каллиграфическом стиле, а потом сам добавил к ним перевод на английский. Таблички сообщали, откуда животные родом и какие у них повадки. Среди аратов было много неграмотных, но всегда находился доброволец, который выступал вперед и громко зачитывал иероглифы, пока толпа охала от изумления.

В городе не говорили ни о чем другом, кроме «Ноева зоопарка». Торговцы в чайных, приказчики в дверях лавок, араты у хлевов и телег, писцы и посыльные в ямэне – все радостно обменивались друг с другом впечатлениями, а иногда даже спорили. Всякий раз, когда мнения расходились, кто-нибудь да говорил, махнув рукой:

– А пойдемте посмотрим еще раз! – И вся компания гурьбой спешила в Пески.

Пески теперь называли исключительно «Ноевыми». Так у местности рядом с горой Хуншань появилось новое имя. Чифэнцы были в восторге. Каждый из них становился в зоопарке ребенком.

Наслушавшись рассказов о священных животных, многие даже приезжали издалека: кто из Хорчина, кто из Шилин-Гола. Стоило местным жителям – неважно, чем они занимались, – прознать о том, что в город прибыли гости из чужих краев, они сразу выпрямлялись и важно разъясняли, как попасть в зоопарк, а то и вели туда сами. Глаза их сияли, словно эти животные были новыми тотемами Чифэна, а сам зоопарк – предметом личной гордости.

Все было точно так же, как той ночью. Нечто новое вдруг ворвалось в древнюю степь, и она пробудилась ото сна, медленно открыла глаза и огляделась с удивлением и любопытством. Преподобный постоянно задавался вопросом, ради чего он отправился в такую даль; он всегда считал, что следовал Божьему зову, но теперь обнаружил еще одну причину: он сделал это ради гордых взглядов чифэнцев.

Старикам больше всего полюбилась Счастливица. Ее ласковые, печальные глаза напоминали им глаза бодхисаттв. Дети обожали павианов – несмотря на мороз, обезьяны тянули через решетку руки и клянчили кедровые орехи и каштаны. Молодежи приглянулся Стражник, хотя он был ужасным лентяем и почти не высовывался из своего домика. Араты собирались вокруг Талисмана и показывали на него пальцами, недоумевая, зачем Тенгри раскрасил эту лошадь в черно-белые полоски. Только питон никому не нравился, люди глядели на него разок из интереса к экзотике и тут же в страхе уходили.

Преподобный брал за билеты сущие гроши и просил лишь об одном: чтобы после прогулки по зоопарку посетители заходили в часовню. Те были только рады: внутри пылал камин, можно было погреть озябшие ноги. Пользуясь случаем, миссионер проповедовал. Горожане относились к нему ровно так же, как к буддийским монахам, без религиозного трепета, но с глубоким уважением, часто подносили дары и огорошивали нелепыми вопросами.

Преподобный знал, что они воспринимают Евангелие как еще одну зоопарковую зверушку. Порой он чувствовал себя беспомощным, но терпения не терял. Священник говорил себе, что его время еще придет.

Может, дело было в шаманском танце Саран Оюун, только зоопарк прочно обосновался в людских сердцах. Даже покинув Пески, чифэнцы еще долго не переставали о нем думать.

Поговаривали, что тогда-то им всем и начали сниться тамошние животные. Одним – слониха, другим – лев; третьим виделось, как по широкой степи бредет процессия из зверей – темные силуэты, над которыми льется рекой призрачный лунный свет. Наутро местные жители радостно пересказывали друг другу сны, соглашались, что это добрая примета, а затем молились каждый своим богам.

Когда все горожане одновременно видят сновидения, у города появляется свой собственный мир снов. В ту пору сном Чифэна стал «Ноев зоопарк». Все равно что нависшее над степью облако, он накрыл людские сны своей тенью.

Спустя полмесяца преподобный заметил, что хотя его детище по-прежнему пользуется успехом, ему все труднее справляться со своими обязанностями.

Помимо того, что он кормил животных, убирал за ними, заботился об их здоровье, проверял, цела ли ограда, проводил экскурсии, ему нужно было выкраивать время на проповеди. Преподобному пришлось признать, что он ошибся, переоценил сложность строительства зоопарка и недооценил сложность своей будущей работы. Теперь ему приходилось с утра до ночи трудиться без продыху.

Была еще одна серьезная проблема. С каждым днем становилось все холоднее, грянули морозы. Чтобы гости из теплых краев смогли пережить первую зиму, в их жилищах должна была сохраняться комфортная температура, что не так-то просто было устроить – одними лишь деньгами этот вопрос не решался.

Преподобный Кэрроуэй был совсем один; хотя он обзавелся друзьями, ему не хватало помощника, приходилось все делать самому.

Погодные условия Чифэна учли еще на этапе проектирования: домики для животных строили из дерева и кирпича, с плоскими крышами и толстыми стенами, каждый оснастили печкой и дымоходом. Чтобы домики не замерзали, достаточно было постоянно поддерживать в печках огонь.

Но во всем зоопарке был лишь один смотритель – сам преподобный Кэрроуэй. Ему предстояло следить сразу за пятью печками: днем делить запасы хвороста и угля на пять частей, подбрасывать топливо в каждую печку, вечером перед сном проверять, хватит ли топлива до утра, не погаснет ли огонь, и это вдобавок к обычным каждодневным хлопотам. На преподобного обрушилась лавина работы.

Пытаясь переделать все свои сложные и важные дела, преподобный носился как ошпаренный и едва не падал с ног от усталости. Он уже решил, что ему непременно нужно нанять несколько слуг, и поскорее, пока не стало совсем холодно, иначе он попросту не выдержит. Но, во-первых, на это требовались деньги, во-вторых, на такую работу подходили лишь надежные и смышленые – ухаживать за слонихой и львом было не в пример труднее, чем кормить лошадей и ослов. Смотритель «Сада десяти тысяч зверей» обучил преподобного основам своей профессии; подготовка помощников ложилась на плечи самого миссионера.

Очередной рабочий день подошел к концу, преподобный, еле волоча ноги, вернулся домой, в комнату за часовней. Как только он толкнул дверь и шагнул внутрь, обдумывая свое положение, к нему на плечо вспорхнул волнистый попугайчик.

Попугай был единственным в зоопарке, кто обходился без отдельного жилища – он обычно сидел на этажерке у изголовья кровати. Преподобный Кэрроуэй научил его кое-каким фразам вроде «Храни тебя Господь» или «Бог любит вас», чтобы птичьи выкрики стали своеобразной изюминкой его проповедей. Волнистый попугайчик показал себя способным учеником. Правда, он столь же охотно запоминал и другие выражения, так что к привезенным из столицы ругательствам добавились грязные словечки на местном диалекте.

Преподобный устало погладил птичьи перышки и хотел было сесть и попить воды. И вдруг попугай захлопал крыльями, вытянул шею и закричал голосом старины Би:

– Сяомань! Сяомань!

Преподобный Кэрроуэй от испуга разжал пальцы, стакан упал на пол. Он уже вообразил, что в доме объявился призрак покойного кучера, и лишь погодя понял, что это всего-навсего попугайчик. По дороге от Пекина до степи старина Би болтал без умолку, неудивительно, что умная птица переняла его манеру речи.

Преподобный вздохнул с облегчением и тут же нахмурил брови. Имя звенело в ушах. Сяомань, Сяомань, Сяомань… Когда оно прозвучало в третий раз, преподобный вспомнил, что так звали сына старины Би.

Чудной он был паренек, вечно молчал, да еще спалил привезенный с таким трудом кинопроектор. Когда они уезжали, Сяомань бежал за повозками, хотел, чтобы папа остался. Увы, его отец так и не вернулся домой. Перед глазами преподобного снова возникла страшная кровавая сцена у «моря», и он тяжело завздыхал.

Но как понять этот знак? Преподобный Кэрроуэй сосредоточенно воззрился на своего питомца. Тот никогда раньше не произносил имя Сяоманя, ни разу не подражал голосу старины Би. Неужели дух усопшего вселился в попугая и пытается что-то сказать?

Зов с того света? Дело было серьезное. Преподобный сжал крест и пристально поглядел на попугайчика. В отличие от четвероногих, попугай в прошлом жил во дворце, вдруг он там напитался какой-то неведомой, непостижимой таинственной силой? И где ей проявиться, как не в Чифэне? Преподобный Кэрроуэй таких странностей здесь насмотрелся, что уже ничему не удивлялся.

Волнистый попугайчик молча поклевывал просо, как будто дух покойного уже покинул его. Преподобный Кэрроуэй закрыл глаза, его лицо приняло необычное выражение.

Когда обоз натолкнулся в степи на бандитов, старина Би и его товарищи были жестоко убиты. Добравшись до Чифэна, преподобный попросил начальника Ду послать в степь людей и забрать тела кучеров, а потом сам выделил деньги на то, чтобы останки отправили в Пекин, да еще выплатил семьям погибших пособие. Как ни посмотри, он сделал все, что ему диктовал долг.

Неужели у старины Би было невыполненное последнее желание? И оно касалось его сына Сяоманя?

По приезду в Чифэн преподобный занимался только зоопарком, он не узнавал, что было после того, как тела отправили в столицу, и, конечно, понятия не имел, что стало с Сяоманем.

Преподобный был едва знаком с мальчиком, так, видел несколько раз. Сяомань страдал непонятным расстройством – он ни с кем не разговаривал. Остальные кучера могли похвастать большими семьями, а вот у старины Би с сыном не было никого, кроме друг друга. Старины Би не стало раньше времени; положим, Сяоманя забрали к себе соседи, только, верно, несладко живется такому ребенку?

Отбросить эту мысль не удавалось. В следующие несколько дней, каждый раз, когда на глаза попадался волнистый попугайчик, преподобный невольно вспоминал лицо прощавшегося с отцом Сяоманя и ужасную сцену гибели старины Би неподалеку от «моря». В сердце эхом отдавался скорбный крик: «Сяомань! Сяомань! Сяомань!»

Преподобный спрашивал Бога, как ему поступить, но ответа не было. В третий раз проснувшись ночью от кошмара, миссионер принял решение. Он понял, что его долг – забрать сироту в Чифэн и присматривать за ним. С точки зрения закона он не обязан был это делать, однако того требовали совесть и чувство сострадания, кроме того, так захотел усопший.

Преподобный подыскал для себя еще один, более практический довод: зоопарку недоставало рабочих рук, Сяомань мог взять на себя кое-какие хлопоты, а миссионер бы его учил – и одному помощь, и другому польза. Разумеется, сначала нужно было узнать, согласен ли сам Сяомань расстаться с Пекином и перебраться в Чифэн, город в суровом краю.

Увы, в зоопарке было столько забот, что преподобный никак не мог выкроить на это время. Он написал Саран Оюун, попросил ее помочь. Девушка тотчас согласилась и послала телеграмму приказчику пекинской меняльной лавки, с которой князь вел дела, поручила ему отыскать Сяоманя. Не прошло и недели, как она получила ответ: ребенок нашелся.

Оказалось, прознав, что старина Би умер, соседка назвалась приемной матерью Сяоманя и присвоила себе деньги, которые прислал преподобный, а потом продала мальчика в кабак. Сяомань не умел разговаривать и не мог обслуживать посетителей. В кабаке его считали дурачком и держали в черном теле, поручали ему самую тяжелую, грязную работу и не платили ни гроша. Позже Сяомань тяжело заболел, и хозяин кабака избавился от него, бросил у химического завода. Люди приказчика нашли мальчика с нарывами по всему телу, чумазого, лохматого и тощего до невозможности.

Услышав новости, преподобный и расстроился, и в то же время обрадовался. Если бы птица не напомнила ему о сироте, Сяомань, может, и не пережил бы эту зиму. Наверняка старина Би на небесах знал, что чадо в беде, и воззвал к преподобному через попугая.

Миссионер попросил привезти Сяоманя в Чифэн. Это было нетрудно: меняльная лавка сотрудничала с монгольскими купцами, все, что требовалось сделать – передать ребенка одному из их торговых обозов. Из уважения к князю и Саран Оюун приказчик взял на себя все расходы.

Когда в Чифэне в третий раз выпал снег, прибыл торговый караван с Сяоманем. Со спины навьюченного шелками верблюда спрыгнул большеголовый, тонкошеий, тщедушный замарашка в драном выцветшем халате не по размеру. Он стоял на снегу, тонкие как палки руки и ноги дрожали, но взгляд оставался безучастен, как будто ничто в этом мире его не касалось.

Погонщик верблюдов сообщил, что ребенок понимает чужую речь, однако ни на кого не обращает внимания, зато вечно крутится рядом с животными. Преподобный Кэрроуэй поблагодарил его и позвал мальчика с собой. Сяомань узнал священника, но вслух ничего не сказал.

Преподобный привел его в зоопарк. Сяомань услышал голоса животных, и его глаза вмиг загорелись, будто он очутился в райском саду – казалось, из кучки холодной золы вдруг брызнули искры огня.

Преподобный Кэрроуэй велел ему побыть пока в спальне. Но стоило миссионеру отвернуться, как Сяоманя словно ветром сдуло. Преподобный решил, что мальчик убежал и заблудился, но в конце концов обнаружил его у слонихи: Сяомань сидел на корточках возле Счастливицы, обняв руками колени, и издавал странные звуки, похожие на слоновий рев. Счастливица ласково гладила его по голове хоботом, точно мать, утешающая испуганное дитя.

Преподобный вернул Сяоманя в комнату, велел ему раздеться и коротко его осмотрел. Сяоманю не понравилось, что его разлучили со Счастливицей; он упер пустой взгляд куда-то наверх, позволяя делать с собой что угодно.

Осмотр показал, что, несмотря на истощение и кожные болячки, ребенок более-менее здоров. Преподобный погрузил Сяоманя в кадку с горячей водой и дал ему хорошенько отмокнуть.

Преподобный Кэрроуэй знал, что Сяомань понимает его речь, и потому говорил, растирая мальчика полотенцем:

– Отныне зоопарк – это твой дом, ты можешь помогать мне ухаживать за животными или найти себе любое другое занятие. Хочешь учиться – пожалуйста, учись. Ничего не бойся, ни о чем не печалься, здесь тебя никто не обидит – мой святой покровитель возьмет тебя под свою защиту.

Сяомань сидел в пышущей жаром кадке и слушал бормотание преподобного; пар скрывал выражение его лица, ребенок молчал и неотрывно глядел в окно.

Зимняя ночь была безоблачной. Укрытую темным пологом землю освещала большая ясная луна, подобная тугому коровьему вымени, из которого мирно течет холодное молоко. Комнату, да и весь зоопарк окутала неизъяснимая таинственная атмосфера.

Сяомань закончил купаться и хотел уже вылезти из кадки, как вдруг за окном раздался шелест крыльев. Перепорхнув через сосновый оконный проем, в дом влетел разноцветный волнистый попугайчик.

Сяомань задрал голову и испуганно воззрился на птицу. Кружась над кадкой, попугай завел снова: «Сяомань! Сяомань! Сяомань!» Голос старины Би звенел в четырех стенах, отдаваясь среди балок долго не затихавшим эхом. Сяомань задрожал всем телом, закричал и попытался ухватить попугая слабой рукой, будто хотел удержать это последнее проявление отцовской заботы.

Однако попугай летал по комнате и ни в какую не желал садиться. Мальчик беспомощно смотрел, как он мечется под потолком, точно привидение, которое вновь и вновь принимает новый облик, но неизменно остается недосягаемым. Сяомань зарыдал и остервенело заколотил второй рукой по кадке. Вода с шумом выплескивалась через край и растекалась по полу меняющими форму ручейками, похожими на письмена-заклинания на даосских амулетах[93].

Преподобный понимал, что это последнее свидание отца с сыном и что он третий лишний. Он молча вышел за порог и затворил за собой дверь, оставив ребенка наедине с птицей.

Прошло некоторое время; постепенно серебристый свет в дверной щели померк. Вдруг снова прозвучал голос старины Би: «Сяомань!..» Преподобный торопливо распахнул дверь и успел увидеть, как волнистый попугайчик нырнул в окно и улетел в неизвестном направлении. Сяомань стоял посреди комнаты и утирал тыльной стороной ладони слезы на щеках.

Так преподобный в последний раз слышал, как попугай зовет Сяоманя по имени, и в последний раз видел, как Сяомань плачет.

Через несколько дней посетители с удивлением обнаружили, что в зоопарке поселился худой мальчишка. Ребенок всюду носил с собой лопату, такую большую, что она была выше него самого, молча убирал за слонихой, расчищал дорожки, сгребая к обочинам наметенный ветром песок, выскребал шлак из печей и заново заполнял их углем или дровами. С ним заговаривали, но он с головой уходил в работу и ни на кого не обращал внимания. Это породило слухи о том, что преподобный, желая сэкономить, купил в Чжили глухонемого сиротку и нагрузил его непосильным трудом.

Сяомань пропускал людские сплетни мимо ушей. Зоопарк пленил его сердце. Свои ранние годы, уже подзабытые, Сяомань провел, лежа в одиночестве у окна или во дворе, дожидаясь, пока отец вернется из очередной поездки. Он следил за паучками и муравьями в углу, смотрел, как бродячая кошка дерется с соседским псом, выкапывал червей, чтобы кормить ласточек, которые жили под карнизом, вызволял из плена мышь, угодившую в пустой чан из-под риса. Мало-помалу он начал понимать язык зверей, изучил все их повадки. Ему открылся огромный мир, в котором не было места фальши; животные оказались гораздо честнее, интереснее и безопаснее взрослых (не считая отца). Сяомань погрузился в этот мир и ради него добровольно отказался от общества себе подобных.

Отворив перед собой одну дверь, он тем самым закрыл другую. Сяомань больше не мог разговаривать с людьми, зато он необычайно легко и естественно находил подход к зверям – мальчик был прямо-таки создан для работы в зоопарке.

Преподобный так и не узнал, что еще в Пекине Сяомань, пока никто не видел, проводил многих обитателей «Сада» в последний путь.

Большую часть суток, включая время на еду и сон, Сяомань проводил рядом с животными. Преподобный несколько раз следил за тем, чтобы Сяомань ложился в кровать, но посреди ночи выяснялось, что ребенка и след простыл. Наутро преподобный обнаруживал его то в слоновьем домике, где мальчик посапывал, обняв хобот Счастливицы, то в вольере Стражника, где он сладко спал, сжав в кулаке львиную гриву. Он полюбил этих зверей, и они отвечали ему взаимностью – и Счастливица, и Стражник, и Талисман, и павианы анубисы считали его своим сородичем. Сяомань подходил к четвероногим друзьям без малейшего страха и общался с ними на смеси непонятных для людей звуков. Объяснить это можно было лишь чудом.

Мальчик заперся в своем собственном мире, куда не было доступа ни одному человеку. Он взял на себя большинство обязанностей и трудился не покладая рук, добросовестно выполняя любые поручения, которые не вынуждали его иметь дело с людьми.

Таким образом, преподобный освободился от тяжелой работы, и у него появилось время на миссионерскую службу. Судя по всему, построить часовню в зоопарке было удачным решением – многие посетители начали выказывать к ней интерес. Преподобный Кэрроуэй заметил, что уже больше десяти человек стали регулярно приходить на его проповеди. Священник оптимистично прикидывал, что такими темпами он еще до Нового года сможет впервые провести таинство причастия.

На досуге преподобный учил Сяоманя основам английского языка и латыни, а еще песням. Мальчик старательно слушал и немного погодя даже стал понимать указания на английском, но сам молчал. Мир людей был для него все равно что дикие гуси, летящие над головой степной лошади, – она, может, замедлит на минуту шаг и поглядит на небо, а все-таки гуси не имеют к лошади никакого отношения.

Сяомань свел знакомство лишь с двумя посторонними – Саран Оюун и Толстяком-настоятелем из храма Ма-вана.

Первая встреча Сяоманя и Саран Оюун выдалась довольно экстравагантной. Девушка приехала в зоопарк, чтобы повидать миссионера, но Сяомань встал в воротах и преградил ей дорогу. По всей видимости, он чувствовал исходящую от шаманки таинственную силу, и это его тревожило. Он принялся рычать на разные лады, по очереди подражая четырем или пяти звериным голосам, чтобы отпугнуть чужачку. Саран Оюун не растерялась, однако ее конь заметался со страху и чуть не скинул всадницу на землю.

Преподобный примчался к воротам, прижал Сяоманя к груди и стал его успокаивать. Саран Оюун была заинтригована; она сняла с себя связку золотых колокольчиков, повесила ее на правое ухо Сяоманя, а затем поцеловала его веки. В воздухе повеяло чем-то необычным, Сяомань зажмурился, беспокойно завертелся и провалился в иллюзорный мир.

Цвета вокруг изменились, как на испорченном негативе. Степь вдали начала деформироваться, словно ее краски утратили силу притяжения. Сяомань поднял голову: по небу, глухо мыча и горько завывая, плыли бессчетные души животных. Постепенно души сливались друг с другом и сплошной серой дымкой уносились на запад.

Далеко-далеко на северо-западе раскинулась огромная низина, посреди которой находилось «море». На его поверхности покачивались темно-зеленые пузыри, превращаясь у берегов в пену костяного цвета. Души спускались с неба, погружались одна за другой в «море» и больше не всплывали наружу. Они уходили в там – так монголы называли ад. Сяоманя захватило мощной волной, и он едва устоял на ногах, чуть было не примкнув к небесной процессии.

К счастью, в этот миг запели золотые колокольчики Саран Оюун – Сяомань обернулся на их звон и увидел, что в Песках все так же незыблемо стоит зоопарк, а на его воротах ярко горит одинокая звезда.

Видение длилось десять минут; наконец Сяомань протяжно выдохнул, резко осел на землю, и его взгляд прояснился.

Саран Оюун хотела показать мальчику настоящую степь, да и только, она никак не ожидала, что ему откроется существование тама. Девушка заявила, что ребенок обладает удивительным талантом – даром общения с природой и как никто другой подходит на роль преемника белой шаманки. Преподобный Кэрроуэй ответил, что все зависит от желания самого Сяоманя, он, преподобный, не будет ни к чему его принуждать. Однако видение перепугало сироту; Саран Оюун не успела и слова сказать, как мальчик вдруг завизжал и бросился наутек. Шаманка лишь невесело улыбнулась.

– Чтобы белый шаман мог поддерживать высшее равновесие между людьми и природой, ему нужно не только острое зрение, но и твердое сердце, – проговорила она. – Дар этого ребенка слишком хорош, до того хорош, что он не в силах с ним совладать.

Сяомань повстречался не только с Саран Оюун, но и с Толстяком-настоятелем. Как-то раз миссионер привел воспитанника в храм Ма-вана; едва Сяомань завидел странную «отражающую стену», его охватило необычайное волнение. Мальчик отбросил руку преподобного, ворвался в павильоны, оглядел со всех сторон каждую статую и даже полез в нишу Покровителя, хорошо еще, оказавшийся рядом Хуэйюань успел вовремя это заметить.

Впрочем, как Хуэйюань ни упрашивал Сяоманя спуститься, тот и бровью не повел. Лишь когда подошел Толстяк-настоятель, Сяомань выпрыгнул из ниши и завыл на него по-волчьи. Толстяк-настоятель нахмурился, торопливо выудил из-за пазухи ломтик сушеной говядины и сунул ее мальчику в рот. Сяоманю пришлось ограничиться мычанием – ему жалко было выплевывать кусочек мяса.

– Его судьба связана с Буддой, – сообщил настоятель подоспевшему миссионеру. – Пусть остается у нас, пострижем его в монахи!

Преподобный и на этот раз ответил, что решать самому ребенку. Сяомань понятия не имел, что такое монашеский постриг, его интересовала только ниша Покровителя. Мальчику ужасно хотелось снова туда забраться, так что Хуэйюань не отходил от гостя ни на шаг, боясь, как бы Сяомань не навлек на них беду.

Поразмыслив, преподобный пригласил Саран Оюун и Толстяка-настоятеля в часовню, где они разложили перед Сяоманем крест, связку золотых колокольчиков и деревянную рыбу[94] и предложили ему выбрать для себя будущее. Саран Оюун вдобавок принесла с собой молитвенный флаг[95], который передал для Сяоманя Шагдар.

Сяомань стоял посреди часовни, испуганно смотрел на религиозную утварь и не понимал, что нужно этим взрослым. Преподобный наклонился к своему подопечному и что-то шепнул ему на ухо, а затем подтолкнул вперед. Позади шаманка с настоятелем с интересом пытались угадать, что Сяомань сделает дальше.

Взгляд Сяоманя вновь и вновь переходил с одного предмета на другой, не задерживаясь подолгу ни на одном из них. Казалось, мальчик не знает, как поступить; он то и дело поглядывал на окна, словно хотел посоветоваться с кем-нибудь из животных. Однако и окна, и дверь были плотно закрыты, мало того, у двери толпились какие-то незнакомые люди.

После долгих сомнений Сяомань сгреб все четыре предмета в кучу и стремглав ринулся с ними вон из часовни. Взрослые выскочили следом и увидели, как Сяомань подлетел к слоновьему домику, бросил свою ношу на землю, прильнул головой к телу Счастливицы и запричитал на неведомом языке.

Счастливица безмятежно слушала и время от времени покачивала ушами. Выплакавшись, Сяомань спрятал голову в большом стоге сена на полу. Казалось, мальчик со слонихой о чем-то договорились, потому что Счастливица медленно вышла из загона, подобрала хоботом крест, колокольчики, рыбу и флаг и вручила их подбежавшему священнику. Ее глаза светились беспредельной нежностью, будто у матери, которая души не чает в своей кровинушке.

Саран Оюун с настоятелем рассмеялись и больше не поднимали эту тему.

Холода к северу от Великой стены напоминали резвых коней, что мчатся в степи: думаешь, они еще далеко, только глазом моргнешь – а они уже перед тобой.

В том году зима в Чифэне выдалась студеной и снежной, год еще не закончился, а город уже несколько раз замело. Чифэн укутался белым покрывалом, на улицах выросли гигантские сугробы, те дома, что были пониже, почти совсем засыпало – виднелись лишь черные обледенелые крыши. Горожанам еще повезло, они могли укрыться от мороза за плотными стенами, к тому же горы Хуншань и Наньшань заслоняли Чифэн от суровых ветров. А вот чуть поодаль, на ровных степных просторах, вовсю бесновались снежные бури, превратившие степь в поистине страшную запретную территорию. Попрятались и пастухи, и разбойники; счета ненависти, долги дружбы – все было отложено до нового года.

В эту лютую стужу замерла практическая вся привычная жизнь. Люди сидели в ватных куртках по домам, без крайней необходимости не выходя за порог. Вскоре в «Ноев зоопарк» почти перестали наведываться посетители – чифэнцы больше не мчались в метель полюбоваться на животных.

Впрочем, смотреть в ту пору было особенно не на что. Чтобы звери смогли перезимовать и дожить до весны, преподобный уже давно держал их взаперти, в домиках. Толстые березовые двери были как следует закрыты, а дверные и оконные щели заделаны тряпками, чтобы не дать стылому воздуху ни малейшей возможности проникнуть внутрь.

С помощью Саран Оюун преподобный Кэрроуэй успел запасти достаточно угля и хвороста, кроме того, он разумно расходовал сухой коровий и слоновий навоз, а потому мог не бояться, что домики останутся без отопления.

Однако печки находились снаружи, прилегали к стене каждого домика. Уголь и хворост не умели сами сигать в топку, кто-то должен был ежедневно вставать спозаранку и идти в непогоду к печкам, чистить их и заполнять заново. Работа была тяжелой, непосильной для слабого здоровьем ребенка, даже такого усердного, как Сяомань. Поэтому большая часть дополуденных хлопот легла на плечи преподобного.

После очередного снегопада наступило ясное утро. Преподобный запахнул поплотнее ватный халат, замотался шарфом из овечьей шерсти и толкнул входную дверь; мороз пронзил его десятками стрел, нашпиговал иглами, точно ежа, и миссионер невольно попятился. Выдохнув белое облачко пара, он заставил себя перешагнуть порог. Воздух был ледяным, прозрачным.

Валяные сапоги поскрипывали на рыхлом снегу. Солнце стояло высоко, но северный ветер процеживал его золотой свет, отбирая у него тепло, и солнечным лучам оставалось лишь отражаться от снежного покрова ослепительным холодным сиянием.

Миссионер обошел домики, проверил, как работает отопление, подбросил хворосту и заодно осмотрел зверей. Животные все как один притихли – вероятно, это была их реакция на стужу. Павианы сбились в кучу и грелись друг о дружку; Талисман одиноко стоял в глубине конюшни, там, где пол был утеплен толстым слоем рисовой соломы; Стражник со Счастливицей, будто сговорившись, прильнули к стене, за которой топилась печка, чтобы было жарче. Лев то и дело чихал – он был совершенно неприспособлен к зиме.

Преподобный вдруг подумал: если бы тогда на хребте Сайханьба, у расщелины, Стражник решил сбежать в угодья, что бы с ним теперь стало? Оставшись без укрытия, он, пожалуй, вскоре умер бы в лесу от мороза или голода. Миссионер не знал, что предпочел бы хищник: полгода на воле и верную смерть или долгое заточение и спокойную сытую жизнь.

На то, чтобы сделать круг по зоопарку, у преподобного ушло часа полтора. Он слегка запыхался, на теле выступил пот, чувство холода понемногу отступило.

Остался последний домик. Преподобный Кэрроуэй поднял голову, сощурился от слепящего света и посмотрел на ложбину, единственное в зоопарке место, куда не попадали солнечные лучи. Там, в тени, находилось светло-серое строение. Вполовину меньше других, узкое и длинное, оно походило на неуклюжую змею. Загона вокруг него не было.

Здесь жил питон. Это холоднокровное, своенравное животное, которое всегда держалось особняком, не нравилось никому. Даже когда зоопарк был на пике популярности, люди редко заглядывали в ложбину, Сяомань и тот не больно-то любил к ней приближаться. С началом зимы питон впал в спячку, свернулся в клубок в темном углу; смотреть на него было скучно, и посетители почти перестали сюда наведываться.

Преподобный с лопатой в руке пробирался через сугробы. Снега тут было столько, что миссионеру приходилось расчищать себе путь. И вдруг его глаза сверкнули: он заметил на земле еще одну дорожку следов.

Следы были крупные, будто бы от монгольских сапог, а рядом с ними алела цепочка из капель крови, которая тянулась от самого забора и кончалась у двери террариума. Преподобный вскинул голову и увидел, что дверь приоткрыта.

Священник перепугался. Накануне разыгралась снежная буря, вполне могло статься, что какой-то бедолага заблудился ночью, забрался по ошибке в зоопарк, углядел постройку и на свой страх и риск вошел внутрь, чтобы укрыться от ветра, – и если он замерз до потери сознания, питон мог решить, что в террариум пожаловал ужин, и попросту сожрать несчастного.

И тогда пиши пропало.

Преподобный торопливо заработал лопатой, раскидывая снег в обе стороны, и быстро добрался до входа. Поначалу ему показалось, что в помещении никого нет. Но когда он посмотрел через стекло на вторую половину террариума, то с ужасом обнаружил, что кто-то недвижно лежит ничком на камнях, по которым стекает вниз жуткая струйка крови.

Пробудившийся от спячки питон заполз на деревце и холодным взглядом следил за людьми, то высовывая, то снова втягивая язычок.

Террариум отличался от жилищ других зверей. Деревянная стена разделяла его на две части; в стене было три стеклянных окна, больших и круглых. Гости заходили через главный вход и попадали в переднюю часть постройки, где в полной безопасности наблюдали через стекло за тем, что происходит на второй половине.

Там преподобный разложил камни, соорудил илистый грот и посадил рядом высохшее деревце с горы Хуншань. Недалеко от окон имелась дверца, через которую бросали еду. Еще на этапе проектирования преподобный решил сделать так, чтобы печка обогревала главным образом вторую половину строения. Все равно посетители в террариуме не задерживались, так, захаживали на минутку, поэтому миссионера не беспокоило, что в передней части холодновато.

Вероятно, незнакомец так продрог, что невольно открыл дверцу и устремился поближе к теплу, туда, где жил питон.

Неизвестно, почему тот не напал на незваного гостя – возможно, он был вял со сна. Так или иначе, бедняге еще повезло. Преподобный Кэрроуэй поспешно отворил дверцу, просунул внутрь палку, которая лежала поблизости, и легонько повертел ею перед змеей. Этой хитрости его научил смотритель «Сада» – пока питон отвлекался на палку, можно было наскоро закинуть ему еду.

Преподобный быстро вытащил человека наружу; он был без сознания и, казалось, серьезно ранен. Миссионер перевернул его на спину и вдруг резко отдернул руку, словно коснулся раскаленного уголька. На его лице отразилось глубочайшее потрясение.

У этого человека над правым глазом не хватало брови, на ассиметричном лице застыло свирепое выражение. Преподобный Кэрроуэй узнал его с первого взгляда: перед ним был главарь разбойников, которые напали в степи на обоз, Жун Саньдянь.

Преподобный слишком хорошо помнил эти черты – уже больше полугода они преследовали его в каждом кошмаре. Гримаса отчаяния на лице старины Би перед смертью, черное дуло пистолета в руках бандита, скелет в «море», забрызганная кровью трава и это перекошенное лицо без брови – образы пронеслись в голове, промелькнули перед глазами, заставив преподобного вновь пережить те страшные минуты на краю гибели.

За пояс у раненого был заткнут изящный револьвер «Смит-Вессон».

Тот, что являлся причиной кошмаров священника, теперь лежал перед ним, еле живой. Губы преподобного дрожали, грудь вздымалась. Скелет из пруда схватил его за горло, и он с трудом дышал. Не в силах побороть внезапный приступ тошноты, преподобный с шумом распахнул дверь, опрометью бросился вон, и его сильно вырвало. Когда рвота прекратилась, он прислонился к стене, жадно хватая ртом стылый воздух.

Дул студеный ветер, и каждая его частичка несла с собой снег и ледяную пыль. Бесстрастный холод проникал в ноздри, горло и мозг, пока нервы, извивавшиеся, точно змеи, с которых содрали шкуру, окончательно не застыли. Это продолжалось около десяти минут, после чего миссионер с большим трудом погасил огонь в сердце – пламя, в котором бушевали и отвращение, и тревога.

Преподобный озяб настолько, что ему стало почти невмоготу. Он растер руки – казалось, еще чуть-чуть, и им грозит обморожение, – вернулся в террариум и вновь воззрился на преступника.

На теле Жун Саньдяня были следы от ножевых и пулевых ранений, из-за которых он потерял много крови и лишился сознания. Скорее всего, думал миссионер, он убегал от отряда по борьбе с бандитами, из-за метели сбился с пути, помчался куда глаза глядят, очутился в зоопарке и прошмыгнул в первый попавшийся домик, чтобы отогреться.

Раз Господь привел сюда этого грешника, значит, Он хотел, чтобы виновный понес кару?

Первой мыслью священника было скорее сообщить обо всем властям, чтобы дерзкого разбойника судили и наказали по всей строгости закона. Или же можно было бездействовать и позволить негодяю уже к вечеру закоченеть до смерти. И в том и в другом случае Жун Саньдянь получил бы по заслугам.

Преподобный хотел было осуществить задуманное, но что-то его остановило; он резко обернулся и увидел, что обвившая деревце змея по-прежнему не спускает с раненого холодного взгляда. Вот что было странно: питон только-только пробудился от зимней спячки и был страшно голоден, инстинкт велел ему пожирать все, что попадалось на глаза. И тем не менее он вовсе не пытался наброситься на «лакомство», которое лежало у самой его пасти, лишь взирал на него сверху вниз.

Необычное поведение питона поколебало решимость преподобного.

Ему вспомнилось, что в средневековой Европе церковь была для преступников приютом и убежищем. Как только человек входил в нее, мирские законы теряли свою силу; никто не мог схватить беглеца до тех пор, пока он не сделал шаг за дверь, ведь он находился под защитой Божьего храма.

Хотя «Ноев зоопарк», строго говоря, не был церковью, он точно так же доносил до людей слово Божие. Если судить с точки зрения религии, зоопарк вырос в Песках по воле Господа, в каждом клочке этой земли текла драгоценная кровь Христова.

А вдруг… вдруг это и был настоящий Знак? Может, этот человек из последних сил бежал в «Ноев зоопарк», чтобы покаяться и обрести прощение? Мессия учил: «Наблюдайте за собою. Если же согрешит против тебя брат твой, выговори ему; и если покается, прости ему; и если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз в день обратится, и скажет: каюсь, – прости ему».

Неужели, спрашивал себя преподобный, Бог для того свел меня с Жун Саньдянем, чтобы я спас его грешную, запятнанную кровью душу?

Миссионер долго не двигался с места, терзаясь сомнениями; наконец он решил сперва вытащить разбойника наружу, а потом уже думать, что делать дальше. Он насилу доволок полуживого Жун Саньдяня до собственной комнаты и кое-как перевязал ему раны. Дома было тепло, немедленная смерть бандиту не грозила.

Как только миссионер освободился, к нему нагрянула окружная полиция. Преподобный спросил, в чем дело; оказалось, что несколько дней назад начальник Ду собрал лучших солдат и послал их в заиндевелую степь для уничтожения разбойничьих банд. Головорезы Цзиньданьдао были застигнуты врасплох, многих поймали прямо в их лагере, выдернули из спальных мешков. Кого-то убили, кого-то арестовали. Лишь Жун Саньдяню, который сразу почуял опасность, удалось уйти.

Главарь разбойников мчался по снежной степи, несколько раз вступая с солдатами из конного отряда в схватку. Неожиданно разбушевалась вьюга, и неподалеку от Хуншань Жун Саньдянь внезапно исчез, а снег замел его следы. Ближайшим местом, где он мог спрятаться, был «Ноев зоопарк».

Все знали, что преподобный однажды повстречал Жун Саньдяня и чуть не погиб, можно сказать, был жертвой. Никто не сомневался, что он не станет прятать у себя преступника, полиция лишь хотела проверить все звериные домики.

Преподобный в смятении открыл ворота и впустил полицейского и солдат. Те с любопытством оглядели покрытый снегом зоопарк и начали объезжать верхом постройки. Единственным домом, который они не обыскивали, было жилище самого проповедника. Полицейский видел, что преподобный только что оттуда вышел, и решил, что разбойника там быть не может.

Вооруженный до зубов отряд со стуком распахнул двери слоновьего домика, и морозный ветер ворвался в теплое помещение, взметнул вверх целую охапку сена. Счастливица в загоне предостерегающе затрубила и грозно выгнула хобот, будто пытаясь кого-то защитить. Самый зоркий из бойцов заметил, что рядом со слонихой на копне рисовой соломы лежит человек. Солдат тотчас напрягся, подал криком сигнал, и десяток с лишним ружей одновременно вскинулись и нацелились в один и тот же угол.

Ждавший в дверях преподобный метнулся вперед, громко зовя Сяоманя по имени. С копны соломы, потирая заспанные глаза, поднялся ребенок. Волосы его торчали во все стороны, к ним прилипли сухие травинки и слоновий помет – конечно, это и был Сяомань. Нигде ему не спалось так спокойно, как в загоне, и даже в холода он охотно ночевал под боком у Счастливицы.

Увидев, что это всего лишь мальчишка, солдаты вздохнули с облегчением, к которому, правда, примешивалось некоторое разочарование. Преподобный коснулся губами слоновьева уха, успокоил всполошенную Счастливицу, а затем вытащил Сяоманя из загона и отвел в дом.

Едва мальчик вошел в комнату, его взгляд устремился к Жун Саньдяню на кровати. Лицо этого душегуба, кровавые пятна на его теле нагнали на Сяоманя страху. Говорить ребенок не умел, поэтому он растерянно окликнул преподобного:

– А-аа?

Миссионер, посерьезнев, велел мальчику сесть, повесил ему на шею крестик и сказал:

– Сяомань, кивни, если понимаешь, что я сейчас говорю.

Сяомань озадаченно кивнул.

– Весь наш зоопарк и мы с тобой должны сейчас принять одно очень важное решение. Я хочу, чтобы ты выслушал меня и помог мне сделать выбор. Хотя нет, не просто помог – в сущности, ты единственный, кто имеет право выбирать.

Сяомань, который еще никогда не видел преподобного таким суровым и таким неуверенным, нерешительным, снова недоуменно кивнул.

Преподобный указал на кровать, где лежал Жун Саньдянь.

– Этот человек – убийца твоего отца, – произнес он. – Все произошло на моих глазах, и я могу подтвердить, что это не был несчастный случай, это было жестокое умышленное убийство. Будь то с точки зрения закона или с точки зрения морали, он заслуживает смерти. Но вот он пришел сюда, в зоопарк, в поисках убежища. Я хочу, чтобы ты обратился к своей совести и решил его судьбу – как нам быть: выдать его солдатам за дверью или приютить его, спасти ему жизнь?

Преподобный Кэрроуэй тщательно обдумал свои слова. Он считал, что спасти грешника важнее, чем расправиться с ним. Но главным пострадавшим здесь был не он, а Сяомань. Преподобному казалось, что у него нет права голоса, что он не должен ханжески навязывать свое мнение – только Сяомань мог рассудить, достоен ли убийца пощады.

После речи миссионера Сяомань не проронил ни звука; он то бросал взгляд на негодяя, который погубил его отца, то снова поднимал глаза на проповедника. В конце концов, он был еще совсем мал, возможно он даже не понял, что́ преподобный имел в виду, или же понял, но не осознавал толком, что от него требуется.

Преподобный Кэрроуэй хотел объяснить еще раз, но вдруг застыдился. Неужто он настолько малодушен? И потому нашел себе красивую отговорку, чтобы переложить ответственность за тяжкий выбор на неразумное дитя? Пока преподобный раздумывал, не покончить ли с этой глупой затеей, Сяомань неожиданно встрепенулся.

Мальчик уставился на лежащего на кровати раненого новым, ясным взглядом. Чуть погодя он вытянул руку и, тыча в Жун Саньдяня пальцем, едва разборчиво завопил:

– А-а-а! Шагдар, Шагдар!

Преподобный невольно вздрогнул, на его лице отразилось замешательство. Он никогда не рассказывал Сяоманю о Шагдаре, откуда ребенок про него узнал? И при чем тут Жун Саньдянь? Между разбойником и ламой не было даже отдаленного сходства, небо и земля.

Ничего не объясняя, Сяомань вновь и вновь выкрикивал имя Шагдара. Повторив его раз десять, он запрокинул голову, выпятил губы и заржал по-лошадиному.

Преподобный часто слышал этот звук – он отличался от ржания монгольских или донских коней и скорее напоминал рев осла, хотя был не настолько пронзителен. Это было ржание тигровой лошади. Сяомань отлично изучил всех зверей в зоопарке и умел в точности имитировать их голоса – получалось даже лучше, чем у попугая, когда он подражал человеческой речи. Как правило, мальчик общался с животными на их языке.

Но почему Сяомань заржал, глядя на Жун Саньдяня? Преподобный обескураженно скрестил руки на груди. Этот знак он разгадать не мог.

Диковинный зов отдавался эхом, Жун Саньдянь, чуть живой, лежал без чувств на кровати. Внезапно в памяти преподобного прозвучал неясный голос: «Когда степь семь раз покроется снегом, я верну в твой зоопарк заблудшего жеребца».

Эти слова произнес перед уходом Шагдар. Он пообещал, что возвратит миссионеру Везунчика, тигровую лошадь, которая убежала в степь. Преподобный посчитал в уме – да, снег накануне выпал в седьмой раз за зиму.

Неужели Сяомань видел перед собой не лютого разбойника Жун Саньдяня, а потерявшуюся тигровую лошадь? И поэтому скандировал имя Шагдара и ржал, пытаясь поговорить с животным? Преподобный наклонился к воспитаннику и осторожно спросил: кто лежит на кровати, лошадь?

Сяомань твердо кивнул; его глаза необычайно блестели, как всегда, когда он смотрел на обитателей зоопарка.

Преподобный изумленно нахмурил брови: вот так чудо из чудес, они с мальчиком глядели на одну и ту же кровать, но преподобный видел бандита, а Сяомань – тигровую лошадь Везунчика. Да ведь это был практически научный вопрос – что если человек и животное есть единая сущность, и в зависимости от того, какими глазами на нее смотрят, она проявляется тем или иным образом? Взгляд Сяоманя отличался от взгляда взрослого человека, поэтому в том же самом теле он заметил совершенно иную ипостась.

Какой вздор! А все-таки ничего более убедительного в голову не приходило. Значит, Саран Оюун была права, и в Сяомане действительно пробудилась шаманская сила? Пока что миссионера мало беспокоила научная обоснованность его теорий, перед ним стоял вопрос поважнее: что из всего этого следует?

Сяомань смотрел на мир совершенно не так, как другие люди. Питон не тронул Жун Саньдяня, потому что так захотел Господь. Но то, что Сяомань разглядел в этом человеке Везунчика, было как-то связано с Шаг-даром. Лама дал слово, что когда снег выпадет в седьмой раз, «заблудший жеребец» вернется в зоопарк. В мире Сяоманя Шагдар уже исполнил свое обещание.

Отчего-то головорез Жун Саньдянь и сбежавший Везунчик стали в степи одним целым.

Преподобный Кэрроуэй понятия не имел, как Шагдар это устроил, но кое-что он знал наверняка: в действиях ламы крылся глубокий смысл, он направил Жун Саньдяня в зоопарк явно не для того, чтобы выдать его властям.

Священник долго сомневался, наконец перекрестился и принял трудное решение: кто бы это ни был, Везунчик или Жун Саньдянь, пока что он останется в зоопарке. Преподобный ведь сказал однажды епископу, что будет слушать свое сердце, потому что никто не знает его так, как Бог.

Сделав выбор, миссионер виновато погладил Сяоманя по голове. Мальчик этого даже не заметил; он шевелил губами, выдыхал и не отрывал любопытного взгляда от кровати. Ему не было никакого дела до мира взрослых, он даже не чувствовал ненависти, все, что его занимало, это строптивая тигровая лошадь.

Солдаты вскоре закончили поиски.

– Мы его не нашли. Возможно, он укрылся на горе, – учтиво предупредил полицейский. – Будьте осторожны.

Преподобный, стоя в дверях, сдержанно поблагодарил бойцов; голос его едва заметно дрожал. Ему еще никогда не приходилось прятать у себя преступника, неудивительно, что он робел.

Впрочем, полицейский и не думал подозревать этого порядочного священника. Он дал еще пару наставлений, мельком глянул на Сяоманя и вместе с отрядом спешно покинул зоопарк. На снегу, прежде таком опрятном, остались вереницы путаных следов от копыт, похожие на раскиданные по земле обрывки цепей.

Немного погодя в зоопарке снова воцарился покой. Белые заносы скрадывали все звуки, солнечные лучи, отражаясь от снега, сверкали. Преподобный долго смотрел на это сияние, пока наконец не закрыл глаза, чтобы не ослепнуть от нестерпимо яркого свечения.

И стало так

Глава 8

Храм Ма-вана

Зима кончилась, наступила весна, с северо-запада подули шквальные ветры – началась, как говорили араты, «ветреная пора». Ветер рвал облака в пуховые клочья и гнал их по небу над снежной равниной, как пастух гонит стадо испуганных ягнят.

Морозный ветер сменился холодным, а холодный – прохладным. Толстый слой снега и льда на пастбищах стал наконец подтаивать, ручейки проникли в замерзшую почву, просочились в каждую трещинку, увлажнили каждое семя, набиравшее силы, чтобы прорасти травой. Скрытая зимой мощь готовилась заявить о себе.

Просидевшие всю зиму дома чифэнцы торопились в «Ноев зоопарк». Им часто снились животные – длинными ночами Счастливица и Стражник приходили в людские сновидения и больше их не покидали. Теперь горожане спешили воплотить свои сны в реальность.

Увы, как всегда в эту пору, здешние дороги, и широкие, и узкие, разбухли и раскисли. Тропинки «Ноева зоопарка» постигла та же участь. Прозрачная талая вода превратилась в слякоть, и каждый шаг по ней поднимал мутный фонтан брызг.

Но ни порывистый ветер, ни грязь не могли охладить энтузиазм местных жителей. Им не терпелось попасть в зоопарк, найти подтверждение своим зимним снам.

К радости посетителей, оказалось, что все звери на месте, все благополучно пережили свою первую монгольскую зиму. А еще обнаружилось, что в зоопарке стало на одного работника больше: к Сяоманю присоединился сторож.

Сторож был высок и неразговорчив. Он неизменно прятал лицо под широкими полями потертой фетровой шляпы, носил на груди сосновый крестик и прихрамывал на одну ногу. Чифэнцы дружно решили, что это, должно быть, разорившийся крестьянин, который не смог расквитаться к Новому году с долгами и вынужден был пойти слугой в зоопарк.

Сторож трудился на совесть и всюду таскал на плече лопату. Он выгребал из печей шлак, сыпал его на размытые дорожки, смешивал с грязной жижей и затем утрамбовывал. Работа была важная – она позволяла держать зоопарк в чистоте – но изнурительная, особенно для одного человека. К тому же, у сторожа не было тележки, и ему приходилось поддевать шлак лопатой, нести его от печи до тропинки и затем возвращаться обратно.

Однако он никогда не ленился и терпеливо исполнял свои обязанности, выказывая при этом недюжинную силу. Каждый раз, когда он налегал на лопату, под рукавами тонкой куртки вздувались крепкие мускулы. Отдыхал он в часовне, сидел молча в самом темном углу. Если миссионер заводил в это время проповедь, сторож выскальзывал потихоньку за дверь и шел в террариум.

Как-то раз за ним увязался, желая поболтать, один не в меру любопытный хулиган; когда шалопай вернулся к дружкам, его лицо было белее мела. Приятели спросили, что случилось, парень, размахивая руками, выпалил: от этого малого так и веет холодом, а еще от него будто бы попахивает кровью – когда стоишь рядом, кажется, что ты забрался в террариум и заглянул в глаза питону.

– Мне аж не по себе стало, – содрогнулся молодчик. – До чего жуткий тип! Если бы я вовремя не убрался, он бы меня сожрал на месте.

С того дня приятели стали держать ухо востро и украдкой следить за таинственным сторожем. Они заметили, что тот редко подходит к животным, не разговаривает ни с Сяоманем, ни с преподобным и все делает в одиночку: разносит корм и чинит дорожки, прибирается и патрулирует зоопарк. Вечером преподобный удалялся в спальню, Сяомань убегал к слонихе, а сторож оставался ночевать в террариуме, будто лишь в таком мрачном месте он чувствовал себя как дома.

К удивлению наблюдателей, Сяомань, который не обращал никакого внимания на посторонних, относился к сторожу с явным теплом, но не как к товарищу по работе или старшему по возрасту, а так, словно тот был еще одним четвероногим обитателем зоопарка.

По чифэнским улицам разлетелся слух: якобы у зоопарка нет своего Дхармапалы[96], поэтому миссионер прибегнул к чарам западной религии и превратил питона в сторожа. Днем оборотень трудился, а вечером принимал свой истинный облик и уползал в террариум, чтобы отдохнуть. Кое-кто возражал: но ведь в зоопарке есть Счастливица и Стражник, священные животные бодхисаттв, зачем ему Дхармапала? Им терпеливо объясняли: Счастливица отвечает за сострадание, Стражник – за мудрость, а воин Дхармапала оберегает буддийскую веру и повергает злых демонов. Это и называется Трикаей, триединой сущностью.

Услышь преподобный эти споры, он и не знал бы, смеяться ему или плакать.

Небылицы разнеслись по всему городу. Каждый, до кого они доходили, от души смеялся и отмахивался, мол, чушь какая, – но стоило человеку повернуться к сплетникам спиной, как его лицо серьезнело. Зоопарк стал еще популярнее, теперь туда шли не только ради животных, но и затем, чтобы издалека показывать на сторожа пальцем. Заговорить с ним любопытные не решались, боялись, что оборотень рассвирепеет и проглотит их заживо.

Если не считать Сяоманя, лишь два человека не боялись сторожа: настоятель храма Ма-вана и монах Хуэйюань.

Однажды ранней весной они наведались в зоопарк, и люди видели, как настоятель с монахом что-то втолковывают сторожу. Троица стояла в тени; все они держали себя по-разному. Толстяк-настоятель все время что-то жевал, причавкивая, так, что толстые щеки тряслись. Корзинку со снедью за ним носил Хуэйюань. За зиму монах отъелся, лицо его стало вдвое шире и теперь все больше напоминало лицо учителя. По сравнению с ними сторож казался тощим, как бамбуковая жердь.

Со стороны выглядело так, словно монахи убеждали сторожа что-то сделать, жестами приглашали его присоединиться к ним, но он в ответ лишь качал головой. После долгих увещеваний Толстяк-настоятель снял с себя буддийские четки и хотел надеть их на сторожа, но тот отступил на шаг и увернулся от его руки. В эту минуту к ним подошел миссионер в черной рясе. Священник не выказал ни малейшего недовольства поступком гостей, наоборот, невозмутимо встал рядом, не вмешиваясь и позволяя сторожу самому принять решение.

Потратив на уговоры полдня, монахи собрались было уходить. Но как только настоятель отвернулся от сторожа, тот вытворил нечто странное: выбросил вперед обе руки и положил их на плечи Толстяка. Настоятель резко обернулся назад, полностью развернув шею, и в щелках глаз под мясистыми складками век полыхнула яркая вспышка света. Сторож тут же убрал ладони; настоятель расхохотался, громко произнес имя Будды, дал знак ученику, и они вместе покинули зоопарк.

Монахи храма Ма-вана не вызывали у чифэнцев особого благоговения. Люди увидели их у ворот и поспешили навстречу, чтобы разузнать, о чем учитель и ученик беседовали со сторожем и кем был сторож до того, как его превратили в человека. Толстяк-настоятель усмехнулся.

– Ему на роду написано быть моим учеником, а он не идет в храм, – заявил Толстяк, жуя кусочек свиной рульки. – Ему незачем страдать, но он сам наказывает себя за грехи! Ну посмотрим, посмотрим!

Договорив, настоятель как ни в чем не бывало двинулся дальше, пока толпа зевак гадала, что все это значило.

Через десять дней Толстяк-настоятель и Хуэйюань пришли снова и на этот раз принесли с собой два бурдюка с кумысом, два с половиной килограмма копченого мяса по-чайгоуски из «Чжан-цзи» и тростниковую циновку. Хуэйюань объявил, что они до сих пор не поздравили преподобного с открытием зоопарка, но теперь готовы наверстать упущенное. Преподобный понимал, что на самом деле они хотят переманить к себе сторожа, но вслух ничего не сказал. Он был у них в долгу.

Монахи выбрали место для пикника – рядом с террариумом, под софорой – и пригласили сторожа, миссионера и Сяоманя присоединиться к ним. Хуэйюань расстелил на земле циновку, придавил уголки камнями и разложил угощение. Толстяк-настоятель схватил бурдюк и завел старую песню – принялся упрашивать сторожа заглянуть в храм Ма-вана, но тот был непреклонен.

Преподобному Кэрроуэю стало немного совестно. Когда-то Толстяк-настоятель звал в храм самого миссионера, потом хотел принять Сяоманя в послушники, но ни то ни другое не увенчалось успехом. А теперь ему отказали в третий раз.

Однако настоятель не рассердился. Он запрокинул голову, шумно хлебнул из бурдюка, оглянулся по сторонам и засмеялся:

– Ты смотри-ка, кто примчался на кумыс!

Преподобный вскоре увидел, что к ним во весь опор скачет издалека белый конь. Управляла им не кто иная, как Саран Оюун.

На сей раз шаманка приехала из-за тигровой лошади. Пять дней тому назад девушка убедила харачинского князя побывать в «Ноевом зоопарке». Князь пришел в полный восторг, особенно от Талисмана, и на всякий случай поинтересовался у священника, не желает ли он продать лошадь. Преподобный оказался в затруднительном положении. Саран Оюун нашла компромисс: Талисман получил новое имя – Баатар[97], «доблестный воин» – и формально сделался собственностью князя, но при этом остался на попечении миссионера. Обе стороны были довольны.

Девушка вернулась в зоопарк, чтобы по всем правилам оформить смену имени, и неожиданно для себя попала на диковинный пикник.

Саран Оюун спешилась и без церемоний уселась на циновку. Гостья отобрала у настоятеля полупустой бурдюк, глотнула кумыса, и ее щеки вдруг раскраснелись. Захмелев, девушка из рода белой шаманки необычайно оживилась, вскочила, пустилась по циновке в пляс, распевая во весь голос, и к ее песне присоединились вдалеке жаворонки и сороки.

В этом танце не было никакого потаенного смысла – он лишь выражал ее радость. На ней был ярко-синий, шитый понизу золотом халат; девушка стремительно кружилась, халат сверкал небесной синевой, золотые нити, будто палящее солнце, играли бессчетными лучами, пронзавшими небосвод, и у зрителей захватывало дух и рябило в глазах.

Спонтанный танец Саран Оюун разом оживил пикник. Миссионер и перебравшие монахи хлопали в ладоши, отбивая такт, и качались из стороны в сторону. Сяомань округлил глаза и все пытался ухватиться за шелковые полы халата. Пляшущая шаманка казалась ему такой же яркой, как павлин в «Саду десяти тысяч зверей».

Легонько подул прохладный ветер, и стало слышно, как вдалеке рычит Стражник и кричат павианы, словно им тоже хочется присоединиться к пирушке. Один лишь сторож сидел с опущенной головой, надвинув на лицо фетровую шляпу, молча брал руками куски мяса, клал в рот и неторопливо жевал, не участвуя во всеобщем веселье.

Наконец Саран Оюун дотанцевала и остановилась на месте. Она слегка задыхалась, на кончике носа блестели капельки пота; девушка с размаху села на циновку рядом с преподобным и прислонилась к его плечу, переводя дыхание.

Миссионеру было неудобно отодвинуться, поэтому он лишь спросил, не знает ли она, где сейчас Шагдар. Саран Оюун глянула на сторожа, объедающего мясо с кости, и кокетливо улыбнулась:

– Это неважно: где был он ни был, весенний ветер все равно разнесет его песню по степи. К тому же… разве его посланец не здесь?

Толстяк-настоятель налегал на снедь так, что за ушами трещало, но стоило ему услышать слова Саран Оюун, как он крякнул, утер рукавом масло с губ и воскликнул:

– Вот оно что, вот оно что, оказывается!

Лицо Хуэйюаня вмиг посуровело, как будто монах почуял неладное. Впрочем, Толстяк-настоятель ничего больше не сказал, только опустил голову и продолжил уплетать копчености.

Сторож даже не шелохнулся. Однако Саран Оюун заметила, что он сжал украдкой разделочный нож и готов в любую минуту перейти к нападению. Шаманка ласково улыбнулась.

– Шагдар просил кое-что тебе передать. Он сказал, что тебе понравится.

Рука с ножом слегка дернулась. Саран Оюун обмакнула палец в кумыс и затем коснулась лба сторожа, оставила на нем крошечное кумысовое пятнышко. Белые шаманы проводили этот обряд, чтобы удержать душу умершего, а еще чтобы наложить проклятие: скованная колдовством, душа больше не могла свободно перерождаться и навсегда оставалась в этом мире.

Саран Оюун протянула сторожу руку и шепнула:

– Хочешь увидеть настоящую степь?

Сяоманя от ее слов бросило в дрожь, он уже знал, что такое «там» – ад, помнил холодный, мрачный дух смерти, от которого волосы встают дыбом. Ему вовсе не хотелось спускаться вместе с душами в бездну.

Предложение последней белой шаманки было отвергнуто.

– Нет уж, – холодно ответил сторож, – я и так оттуда вернулся.

Он жадно заглотил свою порцию угощения, встал, взвалил на плечо лопату и вернулся к работе. Саран Оюун с любопытством повернулась к преподобному:

– Раз на нем крест, значит, вы его уже крестили?

– Ему еще многое предстоит сказать Господу, – туманно ответил преподобный Кэрроуэй.

– Я думала, они общаются через вас.

– Чтобы говорить с Богом, не нужен посредник. Я молюсь вместе с ним, но не беру на себя больше, чем следует.

Саран Оюун пришла в голову некая мысль.

– Получается, вы еще никого не крестили? – пытливо спросила она.

Преподобный Кэрроуэй поднял голову и горько улыбнулся. Девушка затронула больную тему.

– Вам ведь нужны прихожане? – уточнила шаманка.

Преподобный понимал, на что она намекает. Он медленно, но твердо покачал головой. Нет, в этом деле не было места притворству, он не хотел пятнать свою веру.

– А ведь я давно приглашал вас к нам, – пробормотал Толстяк-настоятель.

Преподобный кашлянул, и монах, опустив глаза, снова принялся за еду.

Миссионер не стал рассказывать друзьям, что все гораздо сложнее, чем они себе представляют.

В Америке преподобный Кэрроуэй придерживался не вполне традиционной точки зрения: он охотно прибегал к самым разным способам, чтобы привлечь людей в церковь, пробудить в них интерес к религии, но не ставил себе целью как можно скорее провести с каждым обряды крещения и причастия. Он считал, что вера должна формироваться постепенно, капля за каплей, священнику не стоит уподобляться коммивояжеру, который ходит по домам и думает лишь о том, как бы продать побольше газонокосилок. Добиться того, чтобы толпа заблудших людей впервые задумалась о Боге, было для него важнее, чем взрастить одного праведного христианина.

В Китае многие миссионеры не гнушались ни обманом, ни принуждением, чтобы набрать себе прихожан, и не видели в этом ничего постыдного. Преподобный Кэрроуэй решительно отвергал и презирал подобную неразборчивость. Именно поэтому он не торопил гостей чифэнского «Ноева зоопарка», тех, кто слушал в часовне его проповеди, принять христианство – вместо этого он вновь и вновь рассказывал им о божественном сотворении мира, о Ное, Моисее и Аврааме, о чудесах Мессии и деяниях апостолов. Он был красноречив, хорошо владел китайским языком, и его выступления пользовались успехом. Посетители засыпали его всевозможными вопросами, и он терпеливо отвечал на каждый из них. Он был убежден, что раз у людей возникают сомнения, значит, они уже начали задумываться над его словами, а это – первый шаг на пути к вере.

Но тут крылась одна загвоздка.

По ту сторону океана священники-конгрегационалисты устанавливали в церквях свои порядки, не подчиняясь указам какой-либо вышестоящей инстанции. В Берлингтоне преподобный Кэрроуэй был вольной птицей. Однако в Китае проповедники не могли похвастать такой свободой. Конгрегациональная церковная миссия держала их в узде – что можно было понять: в конце концов, эти люди служили в совершенно иной стране, – и придавала огромное значение числу новообращенных. В зависимости от того, каким было это число, миссионер удостаивался похвалы, совета или выговора.

Когда-то преподобный Кэрроуэй настаивал на том, что ему непременно нужно взять в Чифэн животных, потому что они помогут ему возвещать Благую весть. Лишь благодаря этому доводу церковь неохотно одобрила затею с зоопарком. Но вот зоопарк открылся, и руководство миссии с изумлением и злостью обнаружило: когда перед их почтенным братом встал выбор – храм или зоопарк – он вздумал сперва построить зоопарк, а до возведения храма дело так и не дошло. Все у него было шиворот-навыворот, и начальство рвало и метало, не понимая, что писать в годовом отчете. Миссионер попросту выставил их на посмешище.

А главное, преподобный Кэрроуэй так и не крестил ни единого верующего (правда, сам он полагал, что Счастливица вполне могла считаться христианкой – как-никак, она приняла крещение в водах Улехэ; но слоних не вносят в отчеты), следовательно, оправдать свой поступок ему было нечем.

Преподобный Кэрроуэй слал руководству письма, каждое на десять с лишним страниц, где, ссылаясь на теологию, философию и китайские реалии, подробно объяснял свои действия. Он надеялся на понимание, однако тон ответных писем становился все суровее. Потому-то миссионер и не сдержал горькой усмешки, когда Саран Оюун заговорила о прихожанах.

После пикника трудяги «Ноева зоопарка» проводили монахов и Саран Оюун до ворот, где с ними и раскланялись. Развеселая троица прошествовала мимо почтальона и с песнями удалилась прочь.

Почтальон вручил преподобному бледно-желтый конверт. Обратный адрес не оставлял сомнений: руководство прислало очередную весть. Преподобный насилу улыбнулся, тут же, под аркой, вскрыл конверт и внимательно прочел письмо. Справа и слева от него стояли Сяомань со сторожем, один из которых не мог говорить, а другой не хотел; оба заметили, что у преподобного дрожат руки. В просвет между горными пиками заглянуло вечернее солнце, и борода проповедника, предмет его гордости, окрасилась в цвета заката.

Не скупясь на резкие формулировки, руководство требовало, чтобы преподобный Кэрроуэй до наступления лета избавился от зоопарка и вернулся на праведный путь служения. В противном случае церковь лишит его права распространять в здешних краях вероучение, обнародует объяснительную, которую он оставил епископу, и исключит его из миссионерского общества.

Угрозы изменились. Теперь это был ультиматум, четкий, твердый, недвусмысленный.

Конгрегация не могла отлучить преподобного от церкви, но то наказание, о котором говорилось в письме, было не намного мягче.

Без разрешения на миссионерство преподобный терял возможность законно держать зоопарк, и окружной ямэнь мог в любое время его закрыть. Оглашение объяснительной ставило под удар репутацию преподобного. Больше его с миссией ничего не связывало – значит, рассчитывать ни на помощь, ни на благословение уже не приходилось. Он оставался совсем один, и в будущем его, бесприютного и неприкаянного, оторванного от родной церкви, ждали лишь одинокие скитания по захолустьям.

Ничего более скверного миссионер и представить себе не мог, такой конец был для него страшнее смерти.

Преподобный дочитал письмо, свернул его, вложил в конверт и коротко выдохнул. Затем он поднял голову и увидел, как на звезде, той, что украшала арку, тихо гаснут последние солнечные лучи и она тускнеет и теряет очертания, готовясь раствориться в сумерках.

Сжимая письмо, растерянный священник неровным, неуверенным шагом побрел обратно. Сяомань уже убежал в слоновий домик и улегся спать. Сторож, однако, не сразу ушел в террариум; он проводил миссионера холодным взглядом, словно бы о чем-то размышляя. Он всегда остро чуял негативные эмоции, и сейчас ими подозрительно разило от преподобного.

Вместо того чтобы вернуться домой, преподобный заперся в часовне, опустился на колени перед крестом и стал истово молиться, выговариваясь Богу – и себе самому. Он знал, что никто за него выбор не сделает, как это было зимой, когда он сомневался, пощадить ли Жун Саньдяня. Он один мог принять это решение.

Преподобный Кэрроуэй был вынужден признать: если мерить обычной меркой, получалось, что его миссия потерпела неудачу. Но он понимал, что в сердцах чифэнцев зоопарк занял важное место. Это степное чудо прочно поселилось в людских мыслях, да так, что всему городу начали сниться сны.

Горожане не раз признавались, что как только их одолевает усталость, тревога или печаль, они спешат в зоопарк, чтобы немного побыть среди животных, ни одно из которых нельзя встретить в степи – их диковинный облик создавал атмосферу экзотики, напоминая посетителю: ты очутился в новом мире, то, что предстанет твоим глазам, не имеет ничего общего с миром внешним, привычным, здесь ты можешь сбросить маску, раскрыть сердце или же в любую минуту пробудиться – ну чем тебе не сновидение?..

Для богачей и бедняков, аристократов и простолюдинов, монголов и китайцев, хуэйцев[98] и маньчжуров – словом, для всех чифэнцев зоопарк был восхитительным прибежищем, укрытием, Чистой Землей[99], где можно ненадолго спрятаться от мирской суеты. Непорочная обитель, выросшая в Песках благодаря невинному любопытству, была подобна небу после дождя: дождь стихает, и над степью разливается беспримесная лазурь.

«Зачем ты здесь? Ради чего построил в степи зоопарк?»

В небесном куполе и в голове преподобного зазвучал ясный раскатистый голос. Миссионер знал его: этот голос пытал его с тех пор, как он решил отправиться за Великую стену. В пекинской церкви на Дэншикоу, в чэндэской реке Улехэ, у расщелины на Сайханьба, рядом с Песками у подножия Хуншань, в песне Шагдара, в танце Саран Оюун, в звериных криках Сяоманя – всюду слышался один и тот же вопрос, и преподобный Кэрроуэй неустанно искал на него ответ. Что им двигало – вера? Любопытство? Желание сотворить чудесный образ и запечатлеть его в древнем сне?

В голове проносились самые разные мысли. Душевное волнение молящегося, казалось, передалось тусклой лампаде, ее огонек беспокойно заплясал.

В часовне, спереди и сзади, было шесть окон со склеенными осколками цветного стекла. Преподобный Кэрроуэй подобрал эти осколки на развалинах одной из церквей Конгрегации. Стекло разбилось так, что восстановить изначальный рисунок с его узорами и портретами было невозможно, пришлось взять наименее пострадавшие кусочки и сложить из них шесть витражей. Из-за того, что фрагменты были собраны как попало, а изображения людей и предметов беспорядочно перемешаны, часовенные витражи получились необыкновенно пестрыми.

Лампада разгорелась, ее свет пронизал стекла, и они засверкали всеми цветами радуги, раскрашивая темный двор. Преподобный по-прежнему не поднимался с колен; внешне он оставался неподвижен, но внутри у него кипела работа мысли. Все сильнее трепетал язычок пламени в лампаде, все быстрее мелькали преломленные лучи. Близилась полночь, все ответы и догадки слились, вращаясь, в один сноп света, в котором стали неразличимы отдельные оттенки.

Животные, укрытые толстыми попонами, находились в этот час в своих домиках. Они словно что-то почувствовали, одновременно вытянули шеи и воззрились на мерцающие огни в центре зоопарка. Счастливица похлопывала крепко спящего Сяоманя хоботом, глядела на часовню и порой тихонько ворчала. Стражник, запрыгнув одним махом на самый высокий уступ скалы, наблюдал сверху за разноцветными бликами. Павианы и тигровая лошадь всполошились; и лишь питон даже не шевельнулся. В дверях террариума, накинув плащ с капюшоном, молча стоял сторож с железной лопатой, чей острый край был до того отточен, что иногда поблескивал.

Преподобный Кэрроуэй ничего не знал об этих таинственных переменах. Он погрузился в глубокое раздумье. Миссионер терзал себя вопросами, и мало-помалу в его сердце проявлялось все, что было в нем самого твердого и чистого. Он точно возвратился в ту ночь в степи, к давящей тьме, ознобу, недобрым цепким взглядам вокруг и собственной душевной слабости, туда, где на него, как на врага, вдруг ополчился весь мир.

Однако на сей раз его дух выстоял, ведь теперь преподобного окружала не степь, а «Ноев зоопарк». Зоопарк был лунным светом, который вел его той ночью, крепким щитом, способным выдержать натиск десяти тысяч войск.

В полночь преподобный Кэрроуэй медленно поднялся на ноги, погасил лампаду и вышел из часовни. Снаружи царила тишина, разве что стонала Хуншань, когда в расщелину задувал мощный ветер из степи. Вскоре ветер разогнал облака, серебряная луна вновь явила свой круглый лик, и жидкий как молоко свет заструился с ночного неба, смешался с волнами Инцзиньхэ и по узкому каналу перетек из реки в водоем зоопарка. Так серебристо-белая лента связала небо и зоопарк воедино.

Взгляд преподобного устремился вперед, в лунную даль. Он совершенно не помнил, что случилось тогда в ночной степи, знал только, что на него нашло помутнение и что-то привело его к земле обетованной и Саран Оюун. Но теперь и наваждение, и путеводный свет стали не нужны: преподобный Кэрроуэй окреп духом и наконец отыскал долгожданный ответ.

Точнее, ему открылось все множество ответов. Тут были и вера, и человеческая натура, а главное – отражение того, что таилось в сокровенных глубинах души. Древний степной город и звери из чужих земель стали неделимым целым – как в ту ночь, когда и люди, и животные в едином безудержном порыве метались по чифэнским улицам. Кое-что изменилось безвозвратно. Запечатленные во снах события уже не забывались. В конце концов, когда свет лампады проходит через витраж, преломленные лучи не распадаются на отдельные краски, они едины в своем многоцветии.

– Я всегда буду здесь.

Преподобный поднял голову, и по его щекам, покрывшимся за зиму морщинками, ласково заскользил лунный свет.

– Зоопарк уже стоит в Песках, – тихо проговорил он, – его никто не разрушит, не отнимет, как сон.

Казалось, луна засияла еще ярче. Потухшая было звездочка на воротах зоопарка снова разгоралась в ночи.

Преподобный Кэрроуэй в изнеможении оперся спиной о дверь часовни и провалился в сон. Лицо его просветлело, уголки губ тронула улыбка. Вдалеке сторож убрал лопату, отряхнул плечи и молча скрылся в террариуме.

На следующий день преподобный Кэрроуэй написал ответное письмо, где твердо заявил, что следует Божьей воле: ему был дан знак свыше, Счастливица тому свидетель. Он ни за что не откажется от зоопарка, даже если придется понести самое суровое наказание. Вместе с письмом преподобный вложил в конверт фотокарточку, на которой он стоял в рясе перед часовней и улыбался, а рядом возвышалась слониха.

Фотографом была Саран Оюун – обзаведясь зимой фотоаппаратом, она первым делом приехала в «Ноев зоопарк» и сделала на пробу несколько кадров. Дома, в Харачине, она решила проявить пленку самостоятельно и случайно ее засветила, сохранить удалось лишь один снимок.

Это единственная фотография «Ноева зоопарка» и преподобного Кэрроуэя.

Письмо миссионера заставило получателей поломать голову. Никто не ожидал, что священник заупрямится и откажется идти на уступки. Что им было делать с этим наглецом? Они вдруг оказались в незавидном положении. Исполни они свою угрозу, этот случай стал бы притчей во языцех, а сама конгрегациональная церковь – предметом насмешек всех миссионеров Китая; бездействие означало бы, что они отказываются от собственных слов.

В конце концов главы миссии поступили оригинально: они выбрали молчание.

Они не посылали никого на замену преподобному, но больше он не получал от них ни альманахов, ни писем. Имя проповедника исчезло из всех церковных списков. Фотографию запрятали в личное досье и отправили в архив. Таким образом, все связи преподобного с конгрегациональной церковной миссией в Китае оказались разорваны. Отныне для церкви не существовало ни преподобного Кэрроуэя, ни «Ноева зоопарка».

На карте, где кнопки обозначали места служения миссионеров, Чифэнский округ снова зиял пустотой. Преподобный Кэрроуэй ничего об этом не знал – впрочем, он и не хотел знать: его полностью поглотили дела зоопарка, ни на что другое времени не оставалось.

Единственное, что сделало руководство – прислало начальнику округа телеграмму, сообщив, что преподобный не имеет к ним более никакого отношения, рекомендательное письмо утрачивает силу, и за все свои дальнейшие действия миссионер отвечает сам. Иными словами, он больше не мог законно проповедовать в Чифэне и его окрестностях и превращался в самого настоящего изгоя.

Прочтя это известие, начальник Ду оторопел от изумления и до поры до времени отложил телеграмму в сторону. Клерикальные споры его не интересовали – лишь бы в о́круге все было спокойно. «Ноев зоопарк» в Чифэне знали и любили, начальник Ду и сам бывал там не раз; прими он поспешные меры, народ поднял бы шум. Поэтому пока преподобный Кэрроуэй не доставлял никаких хлопот, начальник Ду не собирался закрывать его нелегальный миссионерский зоопарк.

Однако то, что начальник округа не стал вмешиваться в дела преподобного, не означало, что все последовали его примеру.

Когда телеграмму передавали в архив, она попалась на глаза помощнику начальника Ду. Он тут же ее переписал и показал копию своему приятелю, старому ламе из монастыря Брангсера.

Положение Брангсера в Восточной Монголии было шатким: его построили лишь тогда, когда появился город Чифэн. Молодость хороша для человека, монастырю она только вредит. В Брангсере не было своего хубилгана[100], особого авторитета ламы пока не снискали, и вместо того, чтобы идти к ним, верующие проделывали долгий путь до линьдунского монастыря Чжаомяо или цзинпэнского монастыря Циннина.

Потому-то ламы и затаили обиду на «Ноев зоопарк» – он украл внимание всего города. Чифэнцы охотнее спешили не в монастырь, где вился дым благовоний, бить поклоны и молиться перед статуей Будды, а в чистый, непорочный зоопарк, где они укрывались от мирского шума. Вдобавок ко всему, монахи считали кощунством держать взаперти и выставлять напоказ Счастливицу и Стражника, священных животных бодхисаттв.

Как ни погляди, ламы чувствовали себя оскорбленными – что с религиозной точки зрения, что с экономической. Вот бы поселить этих зверей в монастыре… какой был бы эффект! Пожалуй, Брангсер стал бы в одночасье самым знаменитым монастырем в Восточной Монголии.

Но преподобный Кэрроуэй был иностранцем, ссора с ним грозила кончиться судебной тяжбой с церковью и громким скандалом.

Телеграмма порадовала брангсеровцев прекрасной новостью: конгрегациональная церковь публично отреклась от преподобного, значит, он лишился поддержки из столицы.

Старый лама пришел в восторг и решил, что настало время действовать. Однако помощник начальника Ду предупредил его, что раздувать шумиху нельзя, потому что за спиной у миссионера стоит племянница харачинского князя.

– Ах да, наша белая шаманочка…

Старый лама презрительно покачал головой. Он знал Саран Оюун, представительницу древней силы, той, что была уже на грани вымирания. Девчонку бояться не стоило. Даже княжеская протекция ничего не меняла.

– Начальник Ду не хочет никаких волнений в о́круге, – торопливо напомнил чиновничий помощник.

Старый лама понял намек. Говоришь, не хочет никаких волнений, хм… Лама сощурил глаза, быстро перебирая бусины на четках. В голове у него созрел план.

– Не забывай про следы Древнего Волка, – с нажимом добавил помощник перед уходом.

Когда зоопарк был построен больше чем наполовину, несколько трудяг, монастырских рабов, получили травмы, и брангсеровцы стали подговаривать их сорвать стройку, но тем же вечером в Песках вдруг появились волчьи следы. Чифэнцы поверили, что это место находится под особым покровительством, и добровольно вернулись к работе. Независимо от того, была ли в этих слухах хоть капля правды, они служили «Ноеву зоопарку» защитой.

Старый лама усмехнулся. Наверняка следы были проделками интриганов из храма Ма-вана. От этих невесть откуда взявшихся псевдомонахов только того и жди. Лама слышал, что ма-ванские монахи частенько захаживают в зоопарк и что они с миссионером на короткой ноге. Значит, чтобы подобраться к «Ноеву зоопарку», следовало сперва разделаться с храмом.

А, точно, нельзя забывать про Шагдара. Вот кто был истинным зачинщиком, если бы не этот полоумный, преподобный Кэрроуэй еще в самом начале остался бы с носом.

Старик раскладывал мысли по полочкам и не мог избавиться от недоумения. Откуда вообще на их головы свалился этот зоопарк? Как он завоевал такую странную поддержку? Лама поблагодарил приятеля, сунул копию телеграммы в рукав и вернулся в монастырь. Кто бы о чем его ни спрашивал, он лишь молча качал головой, как будто новость уже улетучилась из его памяти.

Весна в Чифэне наступала позже, чем на Центральной равнине[101]. Когда после томительной зимы проклевывалась в степи трава, араты сбивались в компании и направлялись в Чифэн – пополнить оскудевшие запасы поваренной соли, чая в брикетах, скобяных изделий и лекарств, а после нагуляться по этому оживленному городу, чтобы было о чем рассказать дома детишкам.

С тех пор как открылся зоопарк, аратов так и тянуло побыть в Чифэне подольше. Это удивительное место уже стало окрестной легендой, и каждому пастуху не терпелось взглянуть на него собственными глазами.

Как-то раз в Чифэн приехал с товарищами молодой арат из Шилин-Гола; покончив с делами, он перекинул через плечо седельную сумку и отправился в «Ноев зоопарк». Монгол подивился мощи Счастливицы, грозности Стражника и долго с завистью любовался Талисманом (которого теперь звали Баатаром).

В это время к арату подошел приветливый старый лама и что-то шепнул ему на ухо. На лице простодушного кочевника отразился испуг. Дослушав монаха, он посмотрел вдаль, на Счастливицу, затем перед собой, на Стражника, и его глаза вспыхнули фанатичным блеском. Молодой человек склонил голову, старик потер ладонью его макушку, после чего пастух и лама разошлись в разные стороны.

Стражник был свидетелем этой сцены; звериное чутье подсказало ему, что творится неладное, и он беспокойно зарычал. Ни о чем не подозревавшие посетители восхищенно заахали. Один только Сяомань понял, что означал этот рык. Мальчик отыскал преподобного Кэрроуэя и с криком потянул его за край одежды. Миссионер решил было по лицу ребенка, что лев заболел, однако Сяомань в ответ на его догадки лишь качал головой.

Преподобный Кэрроуэй удивился, пробормотал что-то успокоительное и вскоре ушел. Сяомань удрученно прислонился к решетке загона, не понимая, как объяснить, что происходит. Вдруг чья-то тень загородила свет. Сяомань поднял голову: перед ним стоял сторож с железной лопатой на плече, мрачный, с острым взглядом, способным, казалось, прочесть на лице Сяоманя причину его тревоги.

Мальчик вытянул руку и указал на шилинголского пастуха, который как раз направлялся к выходу. В глазах сторожа запылала смертельная злоба, но не успел он сжать покрепче лопату, как арат уже прошел через арку, свернул за угол и исчез из виду.

– Не успели, – бесцветно бросил сторож.

Его ладонь сдавила слабое детское плечико. Сяомань вытаращил глаза – и от боли, и оттого, что впервые услышал от сторожа столь длинную для него фразу.

Арат из Шилин-Гола и знать не знал, что минуту назад его жизнь висела на волоске. Покинув зоопарк, он, взволнованный, вернулся в город и зашагал прямиком на Вторую улицу, где на восточной стороне стоял храм Ма-вана.

Арат пробыл в храме минут десять и затем снова показался в дверях.

– Странно тут все устроено, – сообщил он своему товарищу, – как заходишь – утыкаешься в глухую кирпичную стену, разве что справа оставлен узкий проем, в него-то ты и сворачиваешь и только тогда попадаешь во двор главного павильона.

Товарищ развеселился.

– Я смотрю, ты у нас теперь не пастух, а знаток фэншуя[102]?

Арат покачал головой.

– Схожу-ка я в полицию.

В полицейском участке молодой человек нервно заявил, что храм по своему строению напоминает волчье логово. Степной волк хитер, он не роет прямые туннели, вход в его нору необычайно узок, а внутри непременно найдется крутой поворот. Из-за него снаружи не видно, есть ли кто в норе, пули и стрелы, двигаясь по прямой, не причиняют волку вреда, дым не проникает вглубь, а того, кто вздумает забраться в логово, притаившийся за поворотом зверь сожрет заживо. Вот откуда пошла пословица «Жалея ребенка, не поймаешь волка»[103]. Нора слишком тесная для взрослого человека, в нее может пролезть только ребенок. Как только он заползает за поворот, взрослые теряют его из виду; дальнейшая судьба ребенка зависит исключительно от его удачи.

В степи водилось много волков, шилинголский арат часто охотился на этих хищников и отлично знал их повадки. Крутой поворот прямо напротив входа в храм Ма-вана тотчас напомнил ему волчье жилище. Страж порядка тоже счел это подозрительным и доложил обо всем заместителю начальника полиции.

Заместитель, будучи прихожанином Брангсера, поспешил за советом к своему духовному наставнику. Старый лама надоумил его обратиться к нескольким чиновникам, те, в свою очередь, сделали Толстяку-настоятелю замечание: для трех божеств, которые оберегают город, этот храм слишком мал, лучше найти для них новое место, посвободнее.

Толстяк заявил, что статуи божеств установлены здесь по воле Будды и он не смеет их двигать. Тогда чиновники предложили вернуть статуям золотое покрытие – Толстяк отказался. Спор тянулся не один день, в конце концов чиновники решили пожертвовать храму золотой постамент, уж этот дар настоятель не мог не принять.

На сей раз Толстяку-настоятелю ничего не оставалось, кроме как согласиться. Через пару дней подарок был готов – изящный постамент в форме лотоса, резной, золоченый.

На церемонию смены постамента явились все: и заместитель начальника полиции, и старцы-чиновники. Рабочие занесли «лотосовый трон» и водрузили на него статую Покровителя. Тут-то и произошел несчастный случай. Хотя на вид казалось, что «лотос» снизу плоский, на самом деле лепестки по краям были разных размеров; когда на этот шаткий постамент взгромоздили тяжелую глиняную статую, он покачнулся, и Покровитель с грохотом повалился на пол.

Глина разбилась вдребезги, и на глазах у гостей из статуи выпала мумия старого волка. Звериная голова была расколота пополам и развернута вширь, так, чтобы оба волчьих глаза оказались прямо напротив глаз Покровителя. Поднялся страшный переполох, заместитель начальника полиции громко приказал арестовать монахов. Те хотели бежать, но куда им было тягаться с матерыми полицейскими; вскоре все они, включая настоятеля и Хуэйюаня, были схвачены.

Статуи Ма-вана и Будды тоже разбили. Внутри Будды нашли мумию волчицы, чья голова была также рассечена и растянута, а глаза заглядывали вплотную в глаза божества. Лишь в статуе Ма-вана не обнаружилось ничего крамольного, она была абсолютно пуста.

Новость об этом происшествии потрясла весь город. Никто и представить не мог, что безобидные на вид монахи втихаря занимались такими вещами. Стоило человеку подумать, что внутри статуй, перед которыми он кланялся и воскуривал благовония, были мертвые, неподвижные глаза, как он вмиг покрывался мурашками. А ведь если бы не бдительность шилинголского арата, никто бы и не узнал правду. Зачем монахи спрятали в глиняных статуях волчьи трупы? Этот вопрос остался без ответа, но одно было несомненно: монахи служили какому-то зловещему культу!

После бунта Цзиньданьдао Чифэн стал крайне чувствителен ко всему, что касалось сект. Город забурлил и потребовал для монахов самого строгого наказания.

Власти быстро велели развесить объявления, где говорилось: ма-ванские монахи – сбежавшие с северо-востока хунхузы, на их совести убийства, поэтому они под новыми именами затаились в Чифэне, но теперь преступники пойманы и вскоре будут казнены, и проч., и проч. Однако в народе бытовала другая версия: монахи были степными волками-оборотнями, которые, присвоив себе курительные свечи Ма-вана, тайно поклонялись своим родителям.

Преподобный услышал новость и долго не мог прийти в себя, не понимая, как такое могло случиться. Толстяк прежде любил изъясняться загадками, а теперь оказалось, что его слова были пророческими. Быть может, настоятель с самого начала предчувствовал грядущие невзгоды, потому и звал миссионера в храм Ма-вана, пытаясь отвратить беду. Три божества были недостаточно сильны, лишь четыре религии могли уберечь от несчастья. Но преподобный не согласился, и монах больше не настаивал. Он спокойно принял свою судьбу.

Преподобный Кэрроуэй вспомнил пухлое лицо Толстяка, и ему стало стыдно. Он был у настоятеля в долгу, а значит, не имел права бездействовать. Он переоделся в свою лучшую рясу и поспешил в окружной ямэнь.

Едва завидев начальника округа, преподобный выпалил: мол, произошло какое-то недоразумение, он готов лично поручиться за ма-ванских монахов.

Начальник Ду улыбнулся одними губами.

– Мы располагаем неопровержимыми доказательствами. Отец, у вас у самого сейчас положение ненадежное, лучше бы вам не вмешиваться в это дело.

Преподобный Кэрроуэй понял, что ямэнь уже получил телеграмму от церкви. Пав духом, он отступил на несколько шагов, но затем снова поднял голову и твердо попросил встречи с заключенными. После недолгих раздумий начальник округа согласился.

Чифэнская тюрьма была мрачной как склеп, без единого светлого, радостного пятнышка. Сжимая в руках крест, преподобный Кэрроуэй долго следовал за нетерпеливым тюремщиком по узким коридорам, пока не добрался до самых дальних камер. Он будто очутился в глубине волчьей норы; обшарпанные стены испещряли бордовые отметины, от циновок разило гнилой рисовой соломой, воздух был пропитан последним дыханием скончавшихся здесь узников.

Монахи печально жались в углу. Заслышав шаги, они разом вытянули шеи и обернулись на звук. Преподобный Кэрроуэй позвал через решетку Толстяка и Хуэйюаня, настоятель с учеником поднялись, неторопливо подошли ближе.

Щеки Толстяка-настоятеля по-прежнему ходили ходуном, как будто он что-то ел, но, увы, во рту у него было пусто. Преподобный протянул ему ломтик вяленого мяса, Толстяк встрепенулся, схватил угощение и с довольным видом принялся жевать.

– Все предрешено, – проговорил он невнятно, с набитым ртом. – Вы, отец, поклоняетесь Богу, не тревожьтесь из-за нас, буддистов.

– Я придумаю, как вас отсюда вызволить, – громко сказал преподобный, вцепившись в решетку. – Вам здесь не место.

Толстяк-настоятель расхохотался, да так, что выронил изо рта кусочек мяса. Отсмеявшись, он подтолкнул вперед Хуэйюаня.

– Если уж вы хотите вернуть долг, вот, отец, возьмите-ка к себе этого ма лого. Он все-таки не такой, как мы.

Остальные монахи обвинялись в том, что были в прошлом хунхузами, однако Хуэйюань присоединился к ним лишь после восстания Цзиньданьдао, а потому, пожалуй, мог избежать казни. Преподобный еще не успел кивнуть, как Хуэйюань вдруг страшно разволновался. Он ухватился за край одежды настоятеля и умолял не прогонять его. Толстяк погладил его по голове и вздохнул:

– Дурень! Разве не там твой прежний наставник?

Хуэйюань не вставал с колен. Толстяку ничего не оставалось, кроме как отпихнуть его в сторону.

– Всем хорош ученик, одна беда – упрямый, настоящего буддиста из такого не слепишь. Ладно, пусть уж будет под моим присмотром. Возвращайтесь домой, отец.

Видя, что и учитель, и ученик стоят на своем, преподобный Кэрроуэй высказал новую идею:

– Я отправлю телеграмму Саран Оюун, она обязательно поможет.

Толстяк-настоятель покачал головой.

– Храму Ма-вана пришел конец, судьба наша решена, и никому из людей не под силу это изменить. Держитесь от нас подальше, и вы, и Саран Оюун, а не то подпортите себе карму, и тогда, боюсь, наши товарищи из зоопарка потеряют покой. Запомните это! Запомните!

Глазам преподобного стало горячо, борода едва заметно задрожала. Толстяк-настоятель осклабился, прищелкнул вдруг языком и протянул через решетку правую руку, затем положил ее на плечо преподобного и машинально впился пальцами в ткань рясы. В ту же секунду преподобный Кэрроуэй ощутил, что в монахе кроется нечто дикое.

Впрочем, это чувство, мелькнув, тотчас прошло. Толстяк-настоятель убрал руку.

– Да, все перевернулось вверх дном. А ведь я так и знал, что надо было не вас звать в храм Ма-вана, а самим перебираться в зоопарк. Славно у вас там.

Преподобный Кэрроуэй хотел было ответить, но Толстяк-настоятель махнул рукавом и побрел обратно в угол. Преподобный повернулся, чтобы уйти, и уже сделал несколько шагов, когда у него за спиной вдруг заговорил нараспев Хуэйюань. Миссионер сразу понял: заключенный читает не сутру, а столь знакомый отрывок из Послания к Римлянам.

– Ибо что́ можно знать о Боге, явно для них, потому что Бог явил им. Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны.

Преподобный оглянулся. Угол тюремной камеры тонул во мраке, людские силуэты были еле различимы. К тому времени, как священник вышел наружу, голос Хуэйюаня перестал быть слышен.

Преподобный Кэрроуэй в скверном настроении возвратился в зоопарк. Не заглянув к животным, он уединился в часовне и вознес за монахов молитву. Хлопнула дверь, преподобный обернулся – у порога стоял сторож в черном плаще с капюшоном, в конической шляпе; от него исходила грозная сила.

– Вы были у настоятеля? – спросил он хриплым голосом, грубым как песок, заметаемый ветром в расщелину горы Хуншань.

Миссионер подробно рассказал о том, что видел. Немного поколебавшись, сторож снял шляпу, и глазам преподобного предстало лицо разбойника, будто склеенное из двух разных частей.

– Я хочу знать: вы не боитесь испортить себе карму?

Преподобный Кэрроуэй торжественно возложил ладони на Библию и произнес протяжно, подражая Шагдару:

– Небо над степью широкое, всякой птахе найдется здесь место.

– Хорошо. Ни во что больше не вмешивайтесь.

После этих слов сторож шагнул к миссионеру, преклонил одно колено, снял с шеи крест и затем вытащил из-за пояса револьвер. Поцеловав оба предмета, сторож вернул их преподобному.

– Отдай их Сяоманю, – тихо сказал он, – в них – моя жизнь.

Вскоре сторожа и след простыл.

Через пару дней, как раз накануне казни, в окружной тюрьме необъяснимым образом вспыхнул ночью пожар. Кое-кто видел, как при свете бушующего пламени сторож с монахами вырвались из тюрьмы, пронеслись по лабиринту чифэнских проспектов и переулков и устремились прямиком в степь.

Случайно так вышло или нет, неизвестно, только путь беглецов пролегал мимо «Ноева зоопарка» у подножия горы Хуншань. Сяомань в этот час крепко спал, уткнувшись в хобот Счастливицы, но вдруг что-то его разбудило. Он неуклюже выбрался из слоновьего домика и ни с того ни с сего вскарабкался на глинобитный забор.

Лунный свет размыл границу между небом и землей, горизонт стал зыбким, и все вокруг казалось не вполне реальным. Сяомань широко раскрыл глаза и увидел, как по серебристо-белому песку быстро скользят черные точки. Сяомань потер глаза, присмотрелся, и оказалось, что это не точки, а стая лысоголовых диких волков, которые мчались один за другим, вереницей, оставляя после себя цепочку следов. Эти звери не были похожи на прирожденных бегунов, один из них даже успел нагулять жирок, хотя это ничуть не сковывало его движений.

Стаю вел за собой конь – судя по всему, не кто иной, как давно пропавший Везунчик. Он бежал весело, хвост его развевался, белые полосы на теле перетекали в черные, как будто он скакал сквозь бессчетное множество дней и ночей. А еще Сяомань заметил, что за животными увязался человек – он пытался подражать волчьему бегу, неумело, но очень старательно, и мало-помалу окончательно смешался со стаей, стал едва отличим от своих спутников.

Когда забор почти остался позади, Везунчик вдруг заржал. Толстый волк резко затормозил, и по его знаку вся стая вскинула разом головы и завыла на луну над «Ноевым зоопарком». Не успел Сяомань ответить на их зов, как вся компания, размахивая хвостами, скрылась из виду на границе Песков и степи. Многие чифэнцы впоследствии утверждали, что слышали той ночью вой Древнего Волка.

И стало так

Глава 9

Земля обетованная

На следующий день Сяомань ни с того ни с сего проснулся с высокой температурой. Мальчика лихорадило три дня и три ночи, лекарства не помогали. Преподобному Кэрроуэю приходилось набирать в Инцзиньхэ ледяную воду, обмакивать в нее полотенце и прикладывать его ко лбу ребенка, обтирать Сяоманя с ног до головы. Речная вода охлаждала разгоряченное тело, смывала и жар, и грязь, и налипшую на душу пыль.

Через три дня температура наконец спала, Сяомань выбрался из постели и позвал преподобного по имени, крича, что хочет завтракать. К великому своему изумлению, миссионер обнаружил, что воспитанник вдруг заговорил – речь была пока что невнятной, но было ясно, что если с Сяоманем немного позаниматься, он сможет не хуже других общаться с людьми. Мало того, Сяомань свободно владел и китайским, и английским, мог сносно изъясняться на латыни и французском. Иностранным языкам его обучил преподобный; священник и не думал, что уроки, которые он проводил лишь для общего развития, принесут такие великолепные плоды.

Вскоре оказалось, что Сяомань перестал понимать язык зверей. Как только одна дверь отворилась, та, что уже была распахнута, наоборот, беззвучно закрылась. Ему по-прежнему нравилось ухаживать за четвероногими, но прежнюю тесную, почти симбиотическую связь сменила взаимная приязнь между смотрителем зоопарка и его подопечными. Волнистый попугайчик, как ни странно, с тех пор замолчал и не проронил больше ни единого слова.

Преподобный Кэрроуэй спросил, помнит ли Сяомань, что с ним было раньше. Тот покачал головой. Все, что происходило до пробуждения, казалось не более чем горячечным бредом, сном, который, как и любое другое сновидение, забылся наутро, рассеялся без следа.

Впрочем, преподобному некогда было удивляться переменам: ламы Брангсера опять строили против него козни. Толстяк-настоятель оказался прав, уж коли испортишь карму, беды не миновать.

В тот день трое лам явились в зоопарк и почтительно сообщили, что надеются увести Счастливицу и Стражника к себе в монастырь. Предлог был все тот же: раз это священные животные, на которых восседают бодхисаттвы, значит, они должны жить рядом с бодхисаттвами.

Но как ламы ни старались, какое бы щедрое ни сулили вознаграждение, преподобный оставался непреклонен. Он не допускал и мысли о том, чтобы расстаться со зверями, и уж тем более не собирался отдавать их этим интриганам. Обескураженные и обозленные отказом, ламы пригрозили: мол, у них уже есть доказательства того, что преподобный покрывал бандита, и если миссионер не пойдет на уступки, ему не отвертеться от суда.

Не меняясь в лице, преподобный повторил, что их просьба невыполнима. Ламы поняли, что уговоры бесполезны, грубо оттолкнули преподобного в сторону и грозной процессией, ведя за собой рабов и колотя в ритуальные сосуды, двинулись в зоопарк, чтобы захватить священных животных силой.

Они не подозревали, что Сяомань уже отпер тихонько двери загонов и выпустил всех зверей наружу. В «Ноевом зоопарке» Счастливица и Стражник привыкли к мирной, беспечной жизни, давно им не приходилось так гневаться. Слониха размахивала хоботом, толстые ноги так яростно топали, что под ними сотрясалась земля; лев спрыгнул с возвышения, грива его развевалась, когти впились в выступ скалы. Вид у них был до того устрашающий, что ламы охотно удрали бы восвояси, не вцепись в их кашаи невесть откуда выскочившие павианы.

Один невезучий лама хотел было улизнуть укромной тропкой, но кончилось тем, что Талисман бросился наперерез и наподдал монаху копытом, отчего тот со всей силы стукнулся макушкой о дерево. Тряся гудящей головой, он вдруг почувствовал, как его тело сдавило, точно в тисках. К тому времени, как он закричал о помощи, питон успел неторопливо обвить свою жертву и уже готовился ее проглотить. К счастью, другой монах сумел оттащить змею и спасти товарища от верной гибели.

В считанные минуты зоопарк наполнился звериным ревом и испуганными воплями. Ламы и рабы без оглядки кинулись прочь, чуть не падая на бегу. На земле остались обрывки одежды, повсюду валялась ритуальная утварь. Сяомань даже хотел погнать животных вслед за людьми в город, но преподобный вовремя его остановил.

Весть о победе «Ноева зоопарка» быстро разлетелась по всему Чифэну. Большинство горожан были на стороне животных и считали, что ламы получили по заслугам. Они потешались над жалким бегством брангсеровцев и в красках описывали друг другу удивительное сражение обитателей зоопарка с ламами, притом каждый присочинял кое-что и от себя, выставляя буддийских монахов в еще более неприглядном свете. В конце концов история изменилась до неузнаваемости – пожалуй, сам Шагдар не смог бы выдумать столь увлекательную байку.

Ламы Брангсера никак не ожидали, что даже без покровительства храма Ма-вана «Ноев зоопарк» окажется таким неприступным. Не добившись своего силой, они побежали кляузничать на преподобного в окружном ямэне. По их словам, люди видели, как сторож зоопарка помог сбежать заключенным; этот преподобный Кэрроуэй, говорили они, из той же шайки-лейки, что и разбойники, – по крайней мере, он укрывал у себя одного из них.

Обвинение было настолько серьезным, что начальник Ду не мог оставить его без внимания. Он вызвал преподобного Кэрроуэя на допрос. Миссионер поклялся именем Бога, что не имеет к побегу никакого отношения. Начальник округа спросил, кем был сторож.

– Он тот, кого мне надлежало простить, – коротко ответил преподобный. – И я его простил.

Озадаченный, начальник Ду спросил, куда сторож делся. Преподобный указал в сторону степи:

– Он ушел, а куда, я и сам не знаю.

Дабы как следует отчитаться по делу, окружная полиция заручилась согласием миссионера и провела в зоопарке тщательный обыск, но ничего не обнаружила. Правда, когда осматривали террариум, в нем нашли нетронутую змеиную кожу.

Это был выползок с темно-серым пятнистым узором – сброшенная во время линьки шкура, которую преподобный попросту не успел убрать. Брангсеровцы завопили:

– Это он, сторож! Иностранец заколдовал змею, велел ей скинуть кожу и выдать себя за человека!

Начальник Ду лишь посмеялся над этими глупостями и оставил преподобного Кэрроуэя в покое. Однако слух про «питона-оборотня» был успешно запущен, и жадные до сенсаций чифэнцы снова засудачили.

Поначалу никто не воспринимал эти выдумки всерьез, но злые языки не умолкали, и вскоре шутки сменились сплетнями, одна нелепее другой. Поговаривали, что никто не видел лица сторожа, что он был ужасно мрачен и от него так и веяло холодом. Нашлись те, кто собственными глазами видел, как по вечерам сторож уходил не домой, а в террариум. Будь он человеком, разве стал бы он вечно ошиваться в подобном месте?

История обрастала подробностями. «Сторож зоопарка на самом деле питон-оборотень», – смеялись вначале. «Миссионер – черный маг, – зашушукались позже. – Он заставил змею принять человеческий облик и послал ее в степь воровать детей, чтобы превращать их в животных и выставлять в своем зоопарке. Тамошние обезьяны и есть пропавшие ребятишки». Следом люди вспоминали зловещую картину – висевшую на ветке змеиную шкуру – и у них по коже бежали мурашки.

Тревожные толки стремительно разлетались по округе, распространяясь еще шире, чем те скандальные слухи, которые брангсеровцы сочиняли в прошлом. Немало здравомыслящих горожан указывало на их несуразность, и все-таки большинство местных жителей, отчасти от страха и отчасти из любви ко всему диковинному, по-прежнему трепались направо и налево, а после радостно мчались в зоопарк и тыкали в питона пальцем, как будто уже заполучили железные доказательства своей правоты. Родители пропавших детей подбегали к клетке с павианами, плакали и звали своего ребенка по имени, что было сил тянули обезьян за руки, за хвост, пытались вытащить их наружу.

Павианы так перепугались, что одного из них стало тошнить. Сяомань вышел из себя, схватил лопату сторожа и давай гнать посетителей прочь.

Через несколько дней куда-то запропастился сын кузнеца. Когда его любимую игрушку, барабанчик болангу, нашли у задней стены зоопарка, чифэнцы окончательно убедились: иностранец держит у себя злых духов, которые пожирают детвору. У ворот зоопарка рыдала мать ребятенка, вокруг толпилась многочисленная родня; росло всеобщее возмущение, люди требовали, чтобы миссионер ответил за содеянное.

Сяомань встал у них на пути; одно неосторожное слово, и завязалась драка. Он был всего лишь слабым ребенком, к тому времени, как преподобный услышал о потасовке и прибежал к воротам, мальчика уже избили в кровь.

Преподобный живо отвез Сяоманя в больницу и поспешил в ямэнь, чтобы подать жалобу. Там начальник Ду заявил ему, что наверху крайне обеспокоены ходящими по городу сплетнями. Чтобы ямэнь принял жалобу, преподобному следовало доказать свою невиновность – для начала неплохо было бы передать питона властям.

Преподобный Кэрроуэй ответил, что для зоопарка важен каждый его обитатель, и никакие вздорные кляузы не заставят его, преподобного, вот так запросто отказаться от своих подопечных. Затем священник преспокойно вернулся в Пески и отворил дверцы всех загонов, даровав животным полную свободу.

Предчувствуя недоброе, преподобный хотел отпустить зверей на волю. Однако все они, от Счастливицы до Стражника, выбрали остаться. Животные доверчиво собрались перед часовней (даже питон выполз из террариума), сгрудились вокруг преподобного. В их взглядах светилась безмятежность. Преподобный невольно заплакал. Он знал, что на этот раз дело не в Господней великой силе, не в помощи каких-то неведомых божеств – лишь в самом «Ноевом зоопарке».

Однако главные их беды были еще впереди.

На одной из брангсеровских церемоний устами старого ламы заговорили буддийские святые: бодхисаттва Самантабхадра восседает на белоснежном слоне с шестью бивнями, а виданное вами чудище чумазо и бивней не имеет, никакое это не священное животное. И лев, конечно, вовсе не тот, что везет бодхисаттву Манджушри. Это мара[104], демоны, которые мастерски управляют людскими снами.

Чифэнцы припомнили былые слухи и разом встрепенулись.

– Мне часто снится слониха, – сказал кто-то один.

– А мне – лев и тигровая лошадь! – охнул другой.

– Владыка небесный! – воскликнул третий. – Мне раньше снилось, что я превратился в павиана.

Оказалось, чудеса зоопарка снились всем без исключения, кому-то чаще, кому-то реже. В сущности, «Ноев зоопарк» уже стал частью их жизни.

И пусть это ничего не доказывало, многие, наслушавшись пересудов, стали повторять древнюю шаманскую поговорку: тот, кто управляет снами, управляет и душами. Один лама, которого подговорили заранее, выкрикнул:

– Саран Оюун – из рода белой шаманки, она соблазнила и околдовала иностранца!

Горожане и перепугались, и разозлились. Кто мог подумать, что удивительный зоопарк скрывает столь зловещие тайны! А ведь и правда, прежде кто туда ни попадал, неизменно терял голову от восторга и долго не хотел уходить – колдовство, как пить дать! Открытие было до того жутким, что многие визжали от страха.

– Но ведь сны не принесли никому вреда, – заметил кто-то. Увы, эти слова быстро потонули в тревожных возгласах толпы.

Ламы злорадствовали. Они похватали ритуальную утварь и устроили перед зоопарком обряд изгнания злых духов. Простые чифэнцы, те, кто еще недавно часами пропадал у загонов, теперь ненавидели зверей всей душой. Они подтягивались к воротам зоопарка и после долго не расходились. Между ними сновали подосланные ламами рабы Брангсера; с их подачи народ замахал лопатами и вилами, поднял высоко факелы и начал бросать в «логово демонов» булыжники и комья земли. Вся эта истерия напомнила преподобному средневековую Европу.

Преподобный Кэрроуэй один-одинешенек стоял, раскинув руки, под аркой у входа с волнистым попугайчиком на плече. Впереди – разъяренные бывшие посетители; за спиной – одинокие животные. Над головой поблескивала звезда. В углу на корточках сидели полицейские и солдаты, которых выделил начальник округа. Они равнодушно наблюдали за происходящим: им велели охранять миссионера, чтобы избежать проблем с церковью, а в остальное не вмешиваться.

Преподобный словно вернулся в тот день в степи, когда на обоз напали разбойники. В эту минуту он был столь же одинок и беспомощен, как и тогда, однако в его душе не было ни смятения, ни отчаяния. Миссионер нагнулся и вытащил из земли крестик. Этот крест он воткнул сюда, когда впервые пришел в Пески.

Чифэнцы сразу решили, что священник собрался колдовать. Раздался крик, и толпа машинально бросилась вперед. На зоопарк надвигался бурлящий людской поток, но преподобный Кэрроуэй, незыблемый как скала, не отступал ни на шаг. Он прочно стоял на своем посту и верил, что под яростью во взглядах его заблудшей паствы еще теплится где-то искорка простодушного восторга.

В зоопарк прорывалось все больше горожан. Они часто посещали это место зимой и отлично знали, что и где тут находится. Но теперь они пришли не как гости, а как разрушители: казалось, только круша все вокруг, они могли простить себе былую любовь. Преподобного Кэрроуэя сбили с ног, он упал, по лбу потекла кровь. Вскоре его фигура потонула в толчее и пыли.

Вдруг над зоопарком потянулась вверх струйка черного дыма – по всей видимости, кто-то поджег часовню. Весны в Чифэне были засушливые, из расщелины в горе Хуншань дул сильный ветер; порывы ветра подхватили огонь, и он быстро перекинулся на другие постройки. Зоопарк вмиг заволокло клубами дыма, началась суматоха. Задор погромщиков тотчас поугас, они растерялись, не зная, прятаться им или доводить дело до конца.

Посреди черного дыма и пламени раздался оглушительный рык. У главного зачинщика дебоша, брангсеровского ламы, задрожали руки, бронзовый колокольчик выпал из пальцев. В толпу, улучив момент, со всей свирепостью дикого зверя ворвался Стражник.

Люди в страхе ударились врассыпную, чтобы не угодить в львиную пасть. Ямэньские полицейские спешно схватились за оружие и открыли стрельбу. Пули ранили Стражника в лопатку и заднюю лапу, царь зверей зарычал от боли и взъярился еще пуще. Полицейские палили без остановки: из-за пелены дыма они не могли прицелиться, поэтому дали с десяток с лишним залпов, пока могучая фигура хищника не рухнула на землю.

Сяомань с криком примчался на подмогу, закрыл собой Стражника и зарыдал, царапая и кусая тех, кто пытался к нему подойти. Полицейские еле оттащили его в сторону и двинулись дальше.

Они по-прежнему держали оружие наготове, ведь каждый чифэнец знал, что кроме льва у миссионера есть слониха Счастливица, зверюга, с которой труднее всего сладить.

И тут полицейские заметили, что преподобный Кэрроуэй, которого они оставили лежать на земле, куда-то пропал.

Бегать за ним по зоопарку было уже некогда: найдя, чем подпитаться, пламя выросло и разбушевалось. Оно напоминало разверстую пасть Древнего Волка, пожирающего все, что попадется ему на пути. Постройки вокруг были деревянными, и в скором времени весь зоопарк оказался во власти жаркого огня, чьи красные языки взметнулись к небу. Издалека казалось, что возле горы Хуншань появилась ее живая уменьшенная копия.

К счастью, пожар случился не в городе, а в Песках, где кроме зоопарка ничего не было. Когда сгорело все, что могло гореть, огонь наконец сердито потух. Не простоявший и года зоопарк превратился в обугленные руины.

Полицейские осмотрели место происшествия. Труп Стражника раскинулся прямо под аркой, обгорелый до черноты, как и звезда над ним. Обыскав пепелище, полиция, как ни странно, не нашла больше ничьих останков, ни звериных, ни человеческих. Счастливица также загадочно исчезла.

Показания очевидцев разнились. Одни говорили, что миссионер давно отпустил других животных и от зоопарка оставалась одна пустая оболочка; другие утверждали, что священник отвел слониху к Инцзиньхэ, где оба бросились в волны – по воде пошли огромные пузыри; третьи уверяли, что эти двое приняли свой истинный облик – злого духа и демона – затем обернулись черным дымом и, пока все отвлеклись на пожар, улетели в небо. А один ребенок сказал, что сам видел, как слониха Счастливица подняла хоботом бесчувственное тело преподобного, бережно положила себе на спину, покинула Пески и медленно направилась в сторону степи.

В конце концов найти удалось только Баатара, тигровую лошадь. Баатар давным-давно оборвал поводья и умчался пастись у подножия Хуншань. Ламы, как безоговорочные победители, хотели увести его с собой, но им помешала прискакавшая из харачинской резиденции Саран Оюун.

Девушка объявила, что тигровую лошадь забирает князь, и ламам волей-неволей пришлось отступить. Саран Оюун обняла Баатара за шею и залилась слезами, отчего тот заржал и недоуменно потоптался на месте. Шаманка вернулась с ним к развалинам зоопарка и вновь закружилась в танце цагаан-элээ.

На сей раз ее движения были мягкими и печальными, а взгляд – глубоким, как будто она не танцевала, а делала подношения душам усопших. Лишь ее покойная мать поняла бы истинное назначение этого цагаан-элээ – указать душам дорогу в мир снов. Так умершие могли попасть в сновидения тех, кто по ним тоскует, и жить в них вечно.

Вернувшись в резиденцию, Саран Оюун рассказала обо всем князю. Начальник округа испугался, что поднимется шумиха, и устроил показательный суд над брангсеровцами, обвинил лам в подстрекательстве к беспорядкам, провоцировании скандала и наложил на них солидный штраф. По «Ноеву зоопарку» отчитались просто: списали на несчастный случай.

Невероятно, но после пожара из голой земли Песков вдруг проклюнулись, покрыв руины, зеленые травинки. Старики-араты говорили, что зола – отличное удобрение, мол, кто знает, может, на следующий год пепелище превратится в цветущий оазис.

Сяоманя положили в больницу. Когда мальчик поправился, он пришел туда, где был зоопарк, и горько заплакал на его останках. Саран Оюун хотела забрать Сяоманя в Харачин, но тот отказался. Именно тогда шаманка с изумлением обнаружила, что ребенок лишился своего таланта – дара общения с природой.

Сяомань не покидал руины; каждый вечер он брал ветку и рисовал на песке фигуру слона, после чего сворачивался внутри нее калачиком.

На седьмой день Сяомань, проснувшись, увидел рядом с собой уставшего с дороги ламу. Хотя мальчик никогда раньше не встречал этого человека, он сразу понял, кто это, и позвал его по имени:

– Шагдар.

На Шагдаре была все та же ветхая кашая, взгляд был задумчивый, глубокий. Он протянул руку, погладил Сяоманя по голове, затем нагнулся, длинным пальцем разворошил песок с золой и обнаружил неизвестно когда проросшую травинку. У тоненького, слабого стебелька были, однако, крепкие корни, и он выпрямился над этой землей, где отроду ничего не росло, горделивый, как дзасак.

Шагдар лег на живот, коснулся губами росинки на стебле, а потом встал на колени и поклонился. Только тогда ребенок заметил, что у ламы на плече сидит волнистый попугайчик. Сяомань торопливо спросил, не видел ли Шагдар преподобного Кэрроуэя. Шагдар поднес палец к губам:

– Да, да, – проговорил он тихо, – они уже улетели.

Затем, хрипло напевая, он ушел своей легкой походкой.

Тем же вечером в Брангсере вдруг ни с того ни с сего случился пожар, такой сильный, что монастырь сгорел чуть ли не дотла. После на полу нашли длинный след из золы, похожий на останки питона. Рядом со «змеей» валялась опрокинутая лампада. Быть может, питон из «Ноева зоопарка» и правда заполз внутрь, задел лампаду и ненароком поджег Брангсер. Вот только один сторож твердил, что видел до пожара, как из монастыря вышел бандит Жун Саньдянь – вышел и в окружении стаи диких волков скрылся с глаз долой.

Начальнику Ду пришлось снова выдать ордер на арест, но разбойника так и не удалось поймать.

Услыхав новости о монастыре, чифэнцы почти единодушно решили, что ламы получили по заслугам. Они вспоминали, с каким неистовством врывались в зоопарк, и недоумевали, что на них нашло. Немного погодя вскрылись новые факты, и старый лама наконец признал, что это он запустил сплетни про «Ноев зоопарк». Скандал был на весь округ; из-за него ламы потеряли практически всякую надежду на восстановление монастыря, и вскоре землю, на которой стоял Брангсер, продали иностранной фирме, торговцам пушниной.

Многих огорчало, что им никогда больше не побывать в «Ноевом зоопарке» – вряд ли в Чифэне мог появиться второй преподобный Кэрроуэй, упрямый и наивный человек со столь же смелыми планами. Но вот наступило полнолуние, серебряный свет вновь окутал весь город. И каждому его жителю приснился один и тот же невероятный сон.

По серебристо-белой ночной степи шел впереди облаченный в черную рясу миссионер, за ним следовали обитатели дальних краев: слониха, лев, тигровые лошади, павианы, попугай и питон. Бессчетные невидимые птицы хлопали крыльями в небе, легкий ветерок налетал на невесомые облака, заставляя их постоянно менять форму, и казалось, что это не облака, а танцующая девушка – своим танцем она словно указывала путнику и его зверям дорогу. Кругом было тихо-тихо; в лунном свете и животные, и человек превратились в величавые черные силуэты, которые на фоне гигантской луны прошествовали вдоль линии горизонта и скрылись в глубине степи.

С тех пор и пошли по степям Восточной Монголии легенды. То тут, то там проносился слух, мол, какой-то арат повстречал преподобного Кэрроуэя с животными. Процессия появлялась вдалеке, двигалась медленно, а куда держала путь – неизвестно. Кое-кто добавлял, что слышал при этом пение Полоумного Ламы и видел, как белая шаманка пляшет цагаан-элээ, а еще порой говорили, что после того, как странники удалялись прочь, люди находили в грязи отпечатки лап Древнего Волка.

Когда все горожане одновременно видят сновидения, у города появляется свой собственный мир снов. Исчезнувший «Ноев зоопарк», все равно что нависшее над степью облако, накрыл людские сны своей тенью. Даже спустя много лет, когда зоопарк уже забылся, а Пески у подножия Хуншань стали тучными лугами, воспоминания из мира снов упрямо переходили из поколения в поколение.

Нередко один и тот же сон снился здешним младенцам; они не могли никому о нем рассказать, не умели описать увиденное, а когда они подрастали и начинали разговаривать, сон улетучивался из памяти. И все же глубоко в подсознании оставались очертания некого места, где множество животных живет в мире и согласии, а в небе над ними летают птицы.

Сяомань благодаря помощи харачинского князя стал впоследствии выдающимся ученым-натуралистом и выпустил немало научных трудов, посвященных степи. Он все время путешествовал по степям Монголии – не столько ради исследований, сколько ради своих неустанных поисков. Но что именно он пытался найти – и нашел ли – никто не знал.

Прошло много лет. В последние минуты жизни седой Сяомань, глядя в потолок, вдруг светло улыбнулся, сложил губы и затрубил как слон.

И стало так

Примечания

1

Тж. Чифын – город (городской округ) во Внутренней Монголии. (Здесь и далее – примеч. переводчика.)

2

Груды камней, украшенные синими лентами, ветками, лошадиными черепами и т. п., места поклонения духам; служат также «дорожными знаками» в степи.

3

Отсылка к идиоме «разные, как воды рек Цзинхэ и Вэйхэ»: Цзинхэ впадает в Вэйхэ, но чистые воды одной реки не смешиваются с мутными водами другой.

4

Ныне городской округ Хух-Хото (Внутренняя Монголия, Китай).

5

1875–1908 годы. Гуансюй («славная преемственность») – девиз правления Цзайтяня, предпоследнего императора империи Цин.

6

Протестантское миссионерское общество, ставившее целью распространение христианства в Китае.

7

Здесь: Внутренней Монголии в составе Цинской империи.

8

Юнчжэн («гармония и справедливость») – девиз правления (1722–1735 гг.) цинского императора Иньчжэня.

9

Немые короткометражные фильмы братьев Люмьер.

10

Старинный узкий переулок.

11

Национальное движение против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая (1899–1901).

12

Букв. «четыре дома с общим двором», тип традиционной китайской застройки.

13

Речь об императрице Цыси (1835–1908).

14

Пастухи, скотоводы.

15

Чуулган (современное название – аймак) и хошун – административно-территориальные единицы Внутренней Монголии (примерно соответствуют округу и уезду).

16

Тот, кто достиг просветления и принял решение стать буддой ради спасения всех живых существ от страданий.

17

Первоначально китайцы называли зебру «тигровой лошадью».

18

Ориг. Хубэнь , «храбрый воин» – так называли солдат дворцовой гвардии во времена династии Хань. Также это китайское наименование звезды 72 Leonis в созвездии Льва.

19

Традиционный китайский танец, в котором фигурой льва управляют два человека, находящихся внутри нее.

20

Ориг. Цзисян («счастливая примета») и Жуи («согласно желанию»). Если соединить их имена вместе, получится выражение  – пожелание счастья и исполнения желаний.

21

Цветки звездчатого жасмина в Китае иногда называют «жасмином в форме свастики». В восточных культурах свастика – символ благоденствия и солнца; так, например, ее можно увидеть на буддийских храмах и статуях Будды.

22

Пористые камни, добываемые на берегах озера Тайху в провинции Цзянсу, используются для сооружения декоративных гротов, горок, украшения садов и парков.

23

Ориг. Ваньфу  («огромного счастья»).

24

Опиум вызывает сонливость.

25

В традиционной китайской медицине шкура, мясо и бивни слонов используются в качестве лекарственных ингредиентов.

26

Тж. ямынь – присутственное место в дореволюционном Китае, резиденция чиновника.

27

Лекарственное растение, встречается во Внутренней Монголии.

28

В XIX – начале XX века одной из признанных в Китае валют был серебряный мексиканский доллар.

29

Традиционная мужская прическа маньчжуров. Во время правления маньчжурской династии Цин мужское население Китая, вне зависимости от национальности, было обязано носить косу.

30

Сань-Цин (букв. «Три чистоты») в даосской мифологии – три сферы небесного мира, где обитают святые.

31

Суеверие: выражение «отправиться в путь» () можно трактовать как «умереть» (так как после смерти человека его душа «отправляется» в загробный мир).

32

Наст. имя Юстус Дулиттл.

33

События в романе происходят незадолго до Синьхайской революции 1911–1912 гг.

34

То есть подвесили на дерево и сожгли заживо (вид пытки и казни).

35

То есть около двадцати километров.

36

Северо-Восточный Китай.

37

То есть те, кто сопровождал путешественников, торговые обозы – Цанчжоу славился мастерами боевых искусств.

38

Змеиная водка, или змеиное вино – напиток, которому в китайской традиционной медицине приписываются целебные свойства. Змею помещают в крепкий алкоголь и настаивают около года.

39

В буддизме белый слон считается священным животным. Бодхисаттва Самантабхадра часто изображается верхом на белом слоне с шестью бивнями.

40

Канси («процветающее и лучезарное») – девиз правления (1661–1722) цинского императора Сюанье.

41

Западное название Ихэтуаньского восстания.

42

Согласно «Боксерскому протоколу» 1901 года Китай обязывался за тридцать девять лет выплатить странам, подавившим Ихэтуаньское восстание, огромную сумму (контрибуцию).

43

Цзиньданьдао («Путь золотого эликсира») и Цзайлицзяо («Учение ревнителей истины») – даосские секты, которые ставили целью свержение маньчжурской династии Цин и восстановление китайской династии Мин. Со временем выродились в бандитские группировки.

44

Наст. имя Уильям Скотт Амент.

45

Китаянкам, особенно знатного происхождения, с детства туго бинтовали ноги, отчего ступни калечились настолько, что женщина с трудом могла ходить (бессилие и крохотная ступня считались признаками настоящей аристократки). Этот обычай существовал несколько веков и стал сходить на нет лишь после Синьхайской революции (1911–1912).

46

Отсылка к одноименной утопии Тао Юаньмина о «земном рае», цветущем укромном уголке, где люди живут в мире и согласии.

47

Китайская мера длины (чуть больше 3 метров).

48

Китайская печь-лежанка из кирпича или глины.

49

Иероглиф  в слове  буквально переводится как «море», однако у него также есть диалектное значение «озеро».

50

Традиционный монгольский напиток, по сытности напоминающий суп. Готовится из плиточного зеленого чая, молока, соли, муки и крупы, в него могут добавляться масло или бараний жир, сало, специи.

51

Жареные кусочки теста.

52

Верховное божество, Небо (у монгольских племен, которые придерживаются шаманизма).

53

Длинный ритуальный шарф, преподносимый в знак почтения или дружбы.

54

В оригинале автор указывает в скобках, что сомон – часть монгольского хошуна, военно-административная единица.

55

Название горы (Хуншань) схоже по смыслу с названием города: Хуншань – «красная гора», Чифэн – «алая вершина».

56

Ряса буддийского монаха.

57

Китайская мера площади, равная примерно 0,07 га.

58

Вероятно, автор путает с цитатой из Евангелия от Матфея: «…и Я говорю тебе: ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16:18).

59

Искаженная цитата, у Гете: «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!»

60

Слово «яогуай» в китайском может означать и демонов, и духов, и призраков, и оборотней.

61

Один километр.

62

Цяньлун («непоколебимое и славное») – девиз правления (1735–1796) цинского императора Хунли.

63

Организация, основанная выходцами из одной провинции, округа или уезда.

64

Китайские монеты выпускались с отверствием посередине и нанизывались на нить.

65

Ма-ван («князь лошадей»), он же Ма-юаньшуай («главнокомандующий Ма») – божество в так называемом народном даосизме (т. е. ведущем начало от народных верований), трехглазый покровитель конюхов, кучеров, торговцев лошадьми.

66

По-китайски название храма звучит как «Маван-мяо». Иероглиф «мяо»  используется, как правило, для обозначения буддийских либо даосских храмов.

67

В традиционной китайской архитектуре: «отражающая стена» – каменный экран напротив ворот храма или дома (для защиты от посторонних глаз, а также от злых духов).

68

Тибетский буддизм, для которого характерен культ духовного учителя – ламы (однако в Китае ламами называют также любых монахов, которые исповедуют тибетский буддизм). Ламаизм сформировался в результате синтеза ваджраяны (тантрического направления в позднем буддизме) и традиционных тибетских учений.

69

Божественный покровитель города, божество-защитник. Почитание Покровителей характерно для китайских народных верований.

70

Шрамы в виде точек (цзеба – «шрамы обета», тж. сянба – «шрамы от благовоний») остаются после того, как на голове монаха догорают благовония. Ритуал шрамирования характерен именно для китайского буддизма.

71

Один из будд махаяны (направления в буддизме). Имя Амитабхи используется верующими для взаимного приветствия.

72

Члены вооруженных банд, орудовавших в Маньчжурии вплоть до середины XX века.

73

Крыша, углы которой загнуты так высоко, что напоминают хвост ласточки.

74

Каменная колонна, на которой выгравирован текст буддийской мантры (дхарани).

75

Шагдар (1869–1930-е) – странствующий лама из хошуна Байрин (ныне входит в состав Чифэна), стихотворец-импровизатор. Напуская на себя вид полоумного, критиковал знать и чиновников и вступался за угнетенных.

76

Ивовая ветвь – знак бодхисаттвы Гуаньинь, символ кротости и сострадания.

77

Манджушри – бодхисаттва, ученик и сподвижник Будды, воплощение мудрости. Изображается верхом на зеленом (или синем, черном) льве.

78

Парамиты – шесть практик, ведущих к просветлению (Щедрость, Нравственность, Терпение, Усердие, Сосредоточение, Мудрость).

79

Как упоминалось ранее, бодхисаттва Самантабхадра изображается верхом на белом слоне с шестью бивнями.

80

Монгольские правители различных рангов.

81

В буддизме: человек, достигший высшей ступени духовного совершенствования, вышедший из круговорота перерождений.

82

Монгольский кисломолочный напиток.

83

Воинские звания.

84

Китайская синкретическая религия, объединившая в себе элементы буддизма, даосизма, конфуцианства, христианства и ислама.

85

То есть они монастырские рабы, люди, находившиеся на низшей ступени монастырской иерархии. Обычно рабы трудились на землях, которыми владел монастырь. Ими становились сироты, преступники, бывшие хозяева отданных монахам земель.

86

Одно из именований Будды.

87

Букв. «великая добродетель» (кит.).

88

Волк (монгол.).

89

Протестанты не признают поклонение ангелам, Богородице и святым.

90

Традиционное монгольское пение, при котором значительно удлиняются слоги в словах.

91

Монгольское название танца можно перевести как «белый коршун». От цагаан-элээ происходит традиционный танец Внутренней Монголии – андай.

92

Низшая ученая степень в системе государственных экзаменов того времени.

93

Традиционно использовались для изгнания духов и бесов.

94

Барабан в виде рыбы, используется для поддержания ритма во время чтения буддийских молитв.

95

В тибетском буддизме: цветные тканевые прямоугольники (либо длинные полоски), которые развешиваются в ряд на веревке для привлечения удачи, защиты от зла и т. д.

96

То есть божественного покровителя. Дхармапалы в буддизме – гневные божества, защитники учения и его последователей. Изображаются в устрашающем виде: многоголовыми, трехглазыми, клыкастыми, с короной из черепов.

97

Монг. богатырь.

98

Одна из народностей Китая.

99

В буддизме махаяны: подобие рая, мир, населенный святыми и бодхисаттвами.

100

В монгольском буддизме: высшее духовное лицо. Считается воплощением будды или бодхисаттвы.

101

Историческая область, часть Великой Китайской равнины.

102

Согласно древнему китайскому учению фэншуй, энергия (ци) должна двигаться свободно. Кирпичная стена напротив входа может создавать застой ци, следовательно, храм Ма-вана построен не по правилам.

103

Приблизительный аналог в русском языке – «Без труда не выловишь и рыбку из пруда».

104

Точнее, «будда-мара»: этот термин встречается в чань-буддийском трактате «Линь-цзи лу» и обозначает двуединую сущность, два начала в сознании человека – чистое и нечистое. Изображается в виде существа, у которого пол-лица Будды и пол-лица демона (мары).

Content

Ма Боюн
Зоопарк на краю света

Предисловие

Глава 1 Гуйхуа

Глава 2 Сад десяти тысяч зверей

Глава 3 Чэндэская управа

Глава 4 «Море»

Глава 5 Полоумный лама

Глава 6 Белая шаманка

Глава 7 Жун Саньдянь

Глава 8 Храм Ма-вана

Глава 9 Земля обетованная

Примечания