Филип Давид

Дом памяти и забвения

«И наконец, будучи всеми или кем-то, он представляется перед нами словно бы он – Никто конкретный. Итак, мы подходим к его первой уловке – заставить нас сомневаться в самом его существовании».

Дени де Ружмон, «Доля Дьявола»

«Однажды обнаруживаешь, что тебя нет. Ты разбит на тысячу кусков, и у каждого куска свой глаз, нос, ухо. …Куча осколков».

Людмила Улицкая, «Люди нашего царя»

«Есть только два способа прожить жизнь. Первый – будто чудес не существует. Второй – будто кругом одни чудеса».

Альберт Эйнштейн

КУЋА

СЕЋАЊА И ЗАБОРАВА

Published by agreement with Laguna, Serbia

Перевод книги публикуется при поддержке Министерства культуры Республики Сербия

Copyright © 2014, Filip David

© Лариса Савельева, пер. на русский язык, 2023

© ООО «Издательство «Лайвбук», 2023

Шум

Этот звук… доносился часто. Движущийся поезд. Колеса поезда в движении. Поначалу я не мог определить, откуда доносится звук. Он будил меня среди ночи. Я вставал, открывал окна, пытался определить в темноте источник шума. Безрезультатно. Поблизости нигде не было ни железной дороги, ни станции.

Я закрывал уши ладонями, прятал голову под подушкой. Ничего не помогало. Нудный, однообразный шум не прекращался.

Бум-чиха-бум-бум-чиха-бум.

Я одевался, выходил из дома, бродил по пустынным улицам, надеясь максимально удалиться от однообразного звука движущегося поезда.

Звук сопровождал меня. Он был со мной, во мне, неистребимый. И доводил меня до безумия.

Бум-чиха-бум-бум-чиха-бум.

Вдруг он исчезал. Но я знал, что он снова появится. С каждым разом становясь громче, упорнее, невыносимее.

Введение,

которое рассказывает о случайной встрече, во время которой задается вопрос о том, предопределена ли наша судьба, объясняется, что такое даймон, и делается вывод о некоторых жизненных заблуждениях. Из дневника Альберта Вайса

В начале 2004 года я участвовал в международной встрече в белградском отеле «Парк», она называлась «Преступление, примирение, забвение» и была устроена Европейским союзом. Встреча, как и многие подобные, проходила в основном в академической атмосфере. Большая часть времени ушла на тщетные попытки определить природу зла и выявить его философскую, теологическую и человеческую сущность. Злом мы называем многое – от природных катастроф и болезней до насильственной смерти, войн, преступлений. Но когда речь заходит о самом преступлении, то главным образом повторяются разговоры о банальности зла, то есть тезис, сформулированный Ханной Арендт после суда над Эйхманом в Иерусалиме. Многие из выступавших подчеркивали, что, узнав это, госпожа Арендт в конце концов смогла спокойно спать, уверенная в том, что преступление масштабом с Холокост больше никогда не повторится и что такое могло бы произойти лишь в том случае, если бы зло было чем-то метафизическим, чем-то за пределами человеческого разумения. В отеле «Парк» во время выступлений с рефератами разных ораторов я заметил в заднем ряду мужчину, который очень внимательно слушал все, что говорят, но явно не относился к кругу участников дискуссии.

После официальной части вечера в просторном ресторане отеля «Парк» проходили в интересных разговорах, с гораздо меньшей напряженностью и гораздо большей расслабленностью, потому что большинство из нас были знакомы друг с другом еще в те времена, когда мы жили в общем отечестве и у нас были схожие воспоминания и даже дружба. Почти как анекдоты пересказывались страшные истории об уголовниках, убийцах и грабителях, которых выпускали из тюрем, и они отправлялись на передовые боевые позиции, о соседях, которые с пробудившейся фанатической религиозной и националистической ненавистью резали друг друга. Зло потом объяснялось криминальным прошлым, примитивностью, дурным воспитанием и плохим образованием, отклонениями в развитии характера, традиционностью мироощущения, манипуляциями политиков, то есть всем тем, что человеческой природе всегда было свойственно, а вовсе не чуждо. Во всех этих историях присутствовала мысль, которая в толковании зла подчеркивала нечто примитивное, грубое, нечто действительно банальное и объяснимое.

– Понять значит и оправдать, – воспротивился общему тону разговора один голос. – Это слова одного великого писателя, который на себе почувствовал огромные размеры зла и преступления. И который сказал, что когда заходит речь о зле, надо бы выдумать и использовать новый язык, ибо с помощью нашего способа говорить и думать глубина зла не может быть выражена.

На мгновение воцарилась тишина. В этом человеке я узнал того самого незнакомца с заднего ряда в конференц-зале.

– Я приезжаю на такие встречи для того, чтобы услышать все возможные толкования и попытаться понять природу и силу преступления, против которого нет защиты, перед судьбоносной силой которого мы беспомощны.

Возможно, где-то еще эти слова могли показаться неуместными, даже трагикомичными, но этот человек говорил смиренно, с гипнотической уверенностью в себе, что на мгновение вызвало тишину в зале, и присутствующие стали слушать его внимательно. А он продолжал:

– Мне хотелось бы, чтобы объяснение было столь же простым, как и некоторые доклады, которые мы сегодня услышали, а именно, что зло и преступление это всего лишь дело криминальных типов, преступных идеологий, людей, ставших жертвами манипуляций, и ярых фанатиков. Если бы я смог сам уверить себя в том, во что поверила Ханна Арендт, возможно, и я спал бы спокойно. Однако мой сон – это всего лишь ужасный, непрерывный кошмар, ибо такие утверждения никем не доказаны и ничем не подкреплены, они лишь обманывают нас в наших иллюзиях, что мы, придав преступлению совершенно человеческое лицо, взяли его под контроль.

В этот момент снова появился официант с полным напитками подносом, и воцарившееся было внимание ослабло. Участники встречи снова загалдели, и, как это часто бывает в таких компаниях, кто-то неуместно пошутил насчет незваного гостя, и только что начатую им тираду никто больше не слушал. Тогда тот человек повернулся ко мне, стоявшему рядом, упорно надеясь найти для своей истории хотя бы одного слушателя.

– Впервые я еще ребенком задумался о самой природе преступления, когда столкнулся с ужасом непонятного умирания, несправедливого, бессмысленного, назовите как хотите. Знаете, бывает, что кто-то проживает свой век, ни разу не увидев мертвого человека, а кто-то другой задыхается от постоянного присутствия смерти и наяву, и во сне. Мне было десять лет, когда началась Вторая мировая война. Я жил с родителями в провинциальном городке, который оккупировали немцы. В наш дом подселили семейство фольксдойче. У них был сын, немного старше меня. Мы с ним подружились. Как-то раз он сказал мне, что мой отец арестован и что сегодня после полудня его расстреляют вместе с остальными заложниками. Я рассказал об этом матери, она сказала, что это детские выдумки, отца отпустят. Но мой новый товарищ схватил меня за руку. «Я никогда не вру, я слышал это от папы. Пойдем, сам увидишь!» Он повел меня к бывшему фабричному двору, мы спрятались за земляной насыпью. Ждали недолго. Немцы поставили два пулемета, а потом вывели из барака группу людей со связанными руками. Среди них я увидел отца. Тут у нас на глазах начали стрелять. Я увидел, как отец падает. Он был сильным, высоким мужчиной в расцвете сил, никогда ничем не болел. Та бессмысленная отцовская смерть, свидетелем которой я стал, сопровождала меня все мое детство и молодость. Да, это было самое ужасное чувство: понять, что какое-нибудь такое преступление совершается без смысла и без причины, что смерть может настигнуть любого, случайно выбрав его на улице среди тысяч людей. А своих убийц он даже не знал, и они тоже не знали его, это была совершенно абсурдная смерть, ужасное преступление. С того дня я онемел, утратил способность говорить, и мне потребовалось много времени, чтобы снова заговорить, благодаря усердному вниманию матери и заботе и любви младшей сестры.

Шум за столом усиливался с каждой новой бутылкой вина. О незваном госте все забыли – все, кроме меня, слушавшего его историю из любопытства и из приличия.

– Сейчас, когда я рассуждаю об этом значительно позже, мне ясно, что то трагическое событие определило мою дальнейшую судьбу, что это было своего рода печатью, «красным клеймом», которое навсегда отметит мою жизнь. Знаете, это то, что я пытаюсь доказать вам, человеку, который теоретически занимается вопросами преступления и наказания, жертвы и палача, – а именно, что все это невозможно полностью охватить не только разумом, но и эмоциями, что существует нечто над этим. Древние греки силу «ведущего, который идет рядом с нами и который помнит наше предназначение», называли «даймон».

Тут мой собеседник на мгновение замолк.

– В каждом человеке обитает таинственное, непознаваемое, нечеловеческое, нематериальное существо, которое управляет его судьбой. Мою мать отправили в лагерь, и там она скончалась, даже не увидев лиц своих убийц. И та смерть была анонимной. Так же как и насильственная смерть моей сестры в день освобождения от руки разъярившегося бойца, у которого произошел нервный срыв и он принялся убивать всех, одного за другим, кто оказался поблизости. Не так давно я потерял и дочку. Она погибла в Сараеве от пули снайпера. Тут, уважаемый мой господин, нужно говорить не о банальности преступления, а о даймоне, который для кого-то ангел-хранитель, а для кого-то судья и исполнитель наказания, о действии чего-то мощного и неприкасаемого, чего-то такого, что мы не можем объяснить. Я убежден, что над каждым отдельно взятым человеком, над каждой семьей, над целыми народами есть та таинственная сила, которая называется даймоном. Она их ведет, спасает или же уничтожает. Разве можно рассуждать о банальности зла, когда все эти смерти, смерти самых дорогих мне людей, и не только их, но и смерти многих других людей, хоть и совершенные рукой человека, в действительности дело убийц без лица, анонимных палачей, которые вообще не знали, кто их жертвы. Я сам, в отличие от госпожи Ханны Арендт, с рассуждениями которой о банальности зла здесь соглашаются, уверен, что зло имеет космическую природу, что оно иррационально и неудержимо. Грех, наказание, прощение, утешение – все рассуждения об этом бессмысленны и фальшивы.

Я видел, как в уголках глаз этого человека появляются слезы. Он отер их рукой. Я хотел что-нибудь сказать, выразить запоздалое сочувствие, но ничего не произнес. А он как будто бы застеснялся после всего, что сказал. Встал, не попрощавшись, повернулся и ушел. Я не успел спросить, как его зовут, в сущности, мы с ним даже толком не познакомились.

Возможно, со временем я и забыл бы о нашей встрече и о его необыкновенной исповеди, если бы не произошло нечто, освежившее мои воспоминания. Несколько дней назад в телевизионных новостях сообщили о взрыве бомбы в переполненном пассажирами автобусе, совершенном психически ненормальным мужчиной. Показали фотографии жертв. На одной из них я узнал лицо человека, который тогда, вечером, рассказывал мне о беспощадном насильнике, даймоне, о мифическом существе, которое связывает нас с потусторонним миром.

Сможем ли мы когда-нибудь наверняка узнать хоть чуть больше о том сокрытом от нас, таинственном глашатае жизни и смерти, об этом ангеле спасения и ангеле уничтожения, который, оставаясь в глубокой тени, распоряжается нашими судьбами?

Сон Альберта

Альберт видит волнующий сон.

Он находится на одинокой провинциальной железнодорожной станции.

Здание станции обветшало, от стен отваливаются куски штукатурки. За двумя грязными окнами можно разобрать лица станционного персонала. Это некрасивые, старые лица отслуживших свое почтовых и железнодорожных работников.

Все окутано зловещим полумраком. Небо серое, на окрестные поля опустился туман.

Альберт стоит на перроне и ждет. Чего и кого ждет, он не знает.

Вдруг из полумрака появляется колосс с двумя горящими глазами. Это локомотив тянет десяток вагонов. Слышен лишь стук колес. Это вызывает у Альберта чувство страха. Даже паники. Ему хочется бежать с этого перрона, на который он попал сам не зная как. Но он не может.

Черный локомотив тянет за собой неосвещенные вагоны.

Поезд въезжает на станцию, слегка замедляет движение, но не останавливается. Однако Альберт видит прижавшиеся к окнам вагонов лица. Это не лица живых людей.

Это мертвецы, речь идет о поезде мертвецов.

И среди однообразного шума, который вызывает озноб и ужас, до Альберта доносится голос, который перекрикивает весь шум, детский голос.

– Братик, спаси меня! Здесь так темно!

Это голос его маленького брата Элиаха.

Кричит ему: «Не бойся, Эли, я здесь!»

Но только и может, что взглядом проводить удаляющийся поезд.

Просыпается весь в поту. Сон глубоко врезается в его сознание.

Первая глава, которая посвящена размышлениям о границах допустимого и попыткам эти границы перейти. Из дневника Альберта Вайса

Записи в дневнике заполнили много листов бумаги, было такое время, когда я писал из ночи в ночь, охваченный какой-то, не побоюсь сказать, сумасшедшей энергией, я записывал даже самые смелые мысли, самые удивительные свидетельства и переживания, которые, как я был уверен, приближали меня к объяснению всего того, что мы пережили. И когда я поверил, что выбираюсь из этого мрачного, запутанного лабиринта, что уже приближаюсь к пониманию тайного механизма его запутанных путей, все проходы вдруг начали закрываться, рука меня подводила, мысли превращались в хаотичные бессвязные слова. Я перестал писать, делать заметки, быть свидетелем, мне больше не удавалось придать форму ни одной связной мысли. То, что я днем записывал на белом листе бумаги, ночью само стиралось, исчезало, словно никогда не было записано. Иногда я в каком-то приступе вдохновения воображал, что пишу «черным огнем по белому огню», как была написана мистическая Тора. Не дай Бог сравнивать себя с таинственным писателем текста, который гораздо больше самого текста, который сам есть жизнь, существование для себя, живой организм, который в себе содержит и смысл своего существования. Временами у меня было впечатление, что слова, которые я тщательно выписываю на бумаге, оставляют свой огненный знак, образуя на моих руках болезненные ожоги, что некогда случалось, как можно узнать из древних рукописей, с любопытными, которые недостаточно подготовленными пытались раскрыть знания и тайны, несущие печать высших сил.

В страхе, что перешел границы дозволенного, я оставлял части рукописей недописанными и разбросанными. Переставал писать, рукописи убирал в кладовку, с пола и до потолка набитую похожими бумагами. Десяток дней, иногда и дольше, я хранил исписанные страницы в своей сокровищнице, прятал их – от кого? От самого себя? Не знаю. Знаю только, что, снова перелистывая эти бумаги, я натыкался в основном на нечитаемые и путанные тексты. Тем временем с моими рукописями что-то происходило. Я открывал, могу в этом поклясться, фрагменты, дописанные почерком, похожим на мой, что, как я предчувствовал, должно было довести меня до полной путаницы, до уверенности в том, что я теряю разум и погружаюсь в безумие. Смысл, я в этом уверен, должен был быть следующим: есть области, входить в которые не дозволено, которые находятся под надзором сил, больших и сильнейших, чем человеческие.

Были моменты, когда моя рука сама собой замирала, а сознание мутилось. Меня охватывала слабость, я с трудом мог встать, да и то лишь держась за какую-нибудь надежную опору, земля уходила у меня из-под ног, случалась потеря сознания. Неизвестная болезнь валила меня в кровать, а в голове воцарялся хаос. Я пытался контролировать собственный разрушенный ум, не понимая, что и почему со мной происходит.

Врачам не удалось определить вид моей болезни. Симптомы: головокружение, высокая температура, боли во всех частях тела, сны – предостерегающие, тяжелые, мучительные, голос, который только я один слышу, угрожающий, предупреждающий и призывающий прекратить мою писанину.

Пытаюсь обнаружить, почему было столько несчастий в человеческой судьбе, каково это – из спокойной и упорядоченной жизни входить в неспокойные, беспорядочные времена, где жизнь теряет всякую ценность. Откуда приходит, где скрывается то зло, которое все выворачивает наизнанку, а потом отступает, оставляя после себя пустыню в людях и вокруг них? Сопротивляюсь состоянию беспомощности, отчаяния и паники, расслабляясь и закрывая глаза. Вдыхаю обеими ноздрями, представляю себе, как воздух проходит через все мое тело, наполняя его новой энергией. Применяю к себе то, что называется «простые дыхательные упражнения», из точки, которая бесконечно удалена, с края Вселенной. И тогда чувствую облегчение, непродолжительное, но все же облегчение. Похоже – а в этом я все больше уверен, – что некоторые вещи не смеют или не могут быть написаны. Не потому, что никто этого не хочет, а потому, что это недопустимо. Не волей людей, а какой-то волей, которая в состоянии обуздать руки, которые пишут, голову, которая мыслит, силой, которая сильнее всего, что мы есть, что мы были или чем мы будем.

Вторая глава

Посвящается воспоминаниям об отце и его пророческих видениях

Мои самые первые воспоминания простираются до далекого и глубокого прошлого. В мои воспоминания врезался строгий, но праведный образ деда, польского раввина из Львова. Отец семейную традицию не продолжил, он принадлежал к волне просвещенных евреев, которые отрицали традиции, говорили по-польски, по-русски и по-немецки и стыдились идиша как языка центральноевропейских еврейских бедняков. С моей матерью он познакомился совершенно случайно во время поездки по Сербии. Она была из семейства сефардов. Это те евреи, которые были изгнаны из Испании, и их языком был ладино, представлявший собой смесь старого испанского и славянских слов. Ее отец имел в К. магазин. Семья была многочисленной, девять детей. В доме на почетном месте, на полке шкафа со стеклянными дверцами, среди фарфоровых тарелок, рядом с менорой на перламутровой подставке лежал довольно большой массивный ключ – старинная семейная реликвия, передававшаяся от одного поколения к другому, через дедов, прадедов и более далеких предков, ключ от ворот дома в Севилье, откуда Берахи, наши предки по материнской линии, были изгнаны под угрозой инквизиции и по приказу королевы Изабеллы. Ключ сохранен как поблекшая тоска по Испании, как воспоминание о давней семейной саге. Это рассказ о молодом Симоне Берахе, который после кораблекрушения ступает на землю Средиземноморья и присоединяется к группе паломников. Во время странствия с ними по святым местам он слышал чудесные истории и пережил несколько приключений. Эти истории в нашей семье передавались устно, в виде предания, где соединялись реальные события и каббалистические аллегории. В сущности, это рассказы о долгих скитаниях, об изгнании, бездомности, о жизни, которые непрерывно напоминают, что мы всего лишь гости в чужом мире.

Отец и мать встретились в двадцатые годы прошлого века и, как часто устраивает нам судьба, случайная встреча на семейной вечеринке решила их будущее. Браки между ашкенази и сефардами бывали нечасто. Ашкенази, как в случае моего отца, были представителями еврейской аристократии, а сефарды, в свое время горделивая часть испанской культуры, со временем стали типичной балканской и еврейской беднотой.

По какой-то из семейных линий отец был родственником известного Гудини, настоящее имя которого Эрик Вайс. Эрик был одним из шестерых детей раввина Майера Вайса. Этот великий иллюзионист достиг совершенства в умении исчезать из закрытого пространства, освобождаться от цепей, то есть в искусстве, граничащем с невозможным. Отец часто в шутку, а позже и совсем серьезно, говорил о том, как все Вайсы делят это наследие.

Близкий отцовский родственник был назван именем Эрик в честь прославленного иллюзиониста. Этот родственник был одним из немногих в семье Вайс, выживших в Холокост, но позже его следы исчезли. По некоторым непроверенным сведениям, он после всего пережитого окончил жизнь в прибежище душевнобольных.

В 1937 году отец вернулся из деловой поездки по Австрии и Германии очень встревоженным. Гитлер уже пришел к власти, нацисты приняли свои законы о расах. Остановить события, которые последовали, было невозможно.

Отец говорил о том, что мир вокруг нас закрывается и становится опасным и что он, глава семьи, должен придумать способ, как нас сохранить живыми и защитить. Его картина упорядоченного мира рассыпалась. В мире, устроенном по естественным природным и общественным законам, было бы невозможно все то, что происходило. Он ясно видел зло, которое приближалось со страшной скоростью. Тот мир, в который верили, что он упорядочен, что в нем существуют какие-то неприкосновенные ценности, стоял перед крахом, перед исчезновением. Зло распространялось очень быстро, почти не оставалось времени что-либо предпринять. Все вдруг перевернулось. Многим было непонятно, как и почему.

Наша жизнь связана со всеми другими жизнями даже тогда, когда мы этого не хотим. Весь мир – это одна книга, составленная из множества слов, и эти слова перемешались. Тот, кто сумел раскрыть и прочитать истинные, сущностные значения, мог догадаться обо всем ужасе того, что приближается. Доктор Фрейд называл это состояние «устрашающая нормальность зла». Того доктора я упоминаю не случайно. Моя бабушка носила фамилию Фрейд и была любимицей венского терапевта.

Отец начал колебаться. Возможно, он слишком уверовал в рациональность мира, а может быть, слишком легко отрекся от мистических преданий своих предков. Становилось все очевиднее, что миром владеют не рациональные, а иррациональные силы. Все стремительно неслось к катастрофе, к самым ужасным событиям, которые еще тогда видели одаренные «третьим глазом», – казни, массовые уничтожения, разъединения целых семей на пути к фабрикам смерти. Да, клянусь всем, что для меня свято, – мой отец в своих пророческих видениях уже видел события, которые еще только должны были разыграться. Благодаря мощному дару чтения будущих событий он слой за слоем открывал значения того, что происходило, открывал будущее, которое пряталось в настоящем. Он говорил нам, матери и мне, с неподдельной уверенностью, с отчаянием или надеждой, что рядом с нашим миром существуют и другие миры, тайные, скрытые, наряду с этой жизнью – иные жизни в иных параллельных измерениях.

Элиаху тогда было всего два года. Он еще не понимал, в какой мир входит. Так же, как и я, правда не настолько. В свои шесть лет я был убежден, что уже принадлежу к миру взрослых. Отец с гордостью говорил, что на меня можно положиться, а это еще как важно в мрачные и опасные времена. Я воспринял это как огромную похвалу.

Забота о брате Элиахе была доверена мне. Я его очень любил. Нас с ним учили тому, что мы оба с ним одно целое, что я как старший брат никогда не должен оставлять его одного или бросать в беде и обязан научить всему, что в жизни важно. Я воспринял это очень серьезно. «Мой маленький большой брат», – шептал я над ним, укачивая его в кроватке. Элиах был очень нежным, почти прозрачным, он только что начал выговаривать первые слова. Считается, что дети, которые начинают поздно говорить, более смышленые, они мудрее других детей, способны рассчитывать и оценивать, а когда заговорят, говорят зрело и умно.

Я все-таки смотрел на мир детскими глазами, наивно веря, что существует только то, что вселяло в меня уверенность: мои родители, родственники, друзья, мой брат Элиах, вещи, до которых я мог дотронуться, смена дней и ночей, смена времен года.

Все более заметное беспокойство отца, его все чаще плохое настроение и несвязная речь производили такое впечатление, что он постепенно теряет контакт со средой, в которой мы живем, и втягивает нас в какую-то мрачную авантюру, отделяет от близких нам и понятных вещей, от мира, который принадлежал нам и которому принадлежали мы. Ведь, действительно, такое поведение отца после его возвращения из поездки в Вену и Берлин отравляло мою душу страхом, страхом неизвестного. Меня и по сей день время от времени охватывает невыносимая слабость, стоит мне вспомнить те дни: неужели обожаемый мною отец, которому я верил беспрекословно, вдруг погрузился в какую-то разновидность безумия, пока я жил в опасной иллюзии постоянства и неизменности видимого мира, под покровительством которого находился.

Я был слишком маленьким, еще неопытным, чтобы суметь оценить суть этого изменения, которую заметили не только мы с мамой, но и окружающие.

В сущности, все вытекало из заботы о нашем существовании. В сложной жизненной ситуации, когда отец раньше многих других понял, что возникла трещина, которая постоянно расширяется и превращается в пропасть, откуда хлещет мрак апокалиптических размеров, отец занял позицию нашего защитника, что, впрочем, несомненно и было его обязанностью, пытаясь найти какое-то безопасное место, далекое и защищенное от любой угрозы. То, что через какой-то год многим покажется исчезновением всего человеческого, он видел уже тогда совершенно ясно, и это, разумеется, было не обычным смятением или беспокойством, а воцарившимся внутри ужасом, паникой, которые ему не удавалось обуздать и остановить. Если безумие – это то, что описывается как несоответствие «опыту коллективного здравого разума», то он действительно был безумен. Но что представлял собой этот «коллективный здравый разум»? А не что иное, как опасное заблуждение. Единственным стремлением моего отца, назовем это и безумным стремлением, было стремление спасти нас, избавить от того, что в наступающих временах несомненно ждало нас.

Что же могли сделать и что делали те немногие, у кого было чутье, ясное видение приближающегося Армагеддона? Существует история, совершенно реальная, одного болезненно озабоченного отца, который начал травить своих детей сперва небольшими дозами «Циклона Б», а потом постепенно увеличивал его количество, чтобы у малышей сформировалась устойчивость к смертоносному газу. Откуда этому заботливому отцу уже тогда, за несколько лет до начала широкого использования отравляющего газа, было известно, что этот газ станет незаменимым средством массового уничтожения людей? А он знал, у него было чутье. Было озарение. Некоторым людям дана способность видеть события, которые еще только наступят, с такой ясностью и убедительностью, как будто речь идет о чем-то, что вовсе не будущее, а сущая реальность.

Выбор был мал. Следовало найти безопасный, но надежный способ исчезнуть. Скрыться из сферы опасности. Признаю, и мама, и я с недоверием согласились с отцовскими идеями о том, каким образом можно сделаться невидимыми или крохотными до незаметности. Мама говорила наполовину в шутку, наполовину всерьез, что уменьшение наших размеров до незаметности, если бы нам удалось открыть механизм такого превращения, дело все же опасное. Мы оказались бы в новой опасности – кто-нибудь мог случайно или намеренно нас раздавить. Таким образом, опасность по-прежнему существовала. Отец сердился из-за того, что в словах матери наряду с сомнением отмечал и здравый смысл, а это, по его мнению, не только абсурдное, но и глупое поведение во времена, когда здравого смысла больше не было.

Гораздо позже я убедился в том, что, в сущности, в жизни возможно все и что зачастую даже самые сложные вещи бывают одновременно и самыми простыми.

Исчезнуть можно разными способами. Один из способов – это стать кем-то другим. До вчерашнего дня ты существовал как Альберт Вайс, а с сегодняшнего дня Альберта Вайса больше нет, существует кто-то другой, с другим именем, кто-то, кто прекрасно вписывается в мир, перевернутый вверх ногами. Ты был – и больше тебя нет. В моем детском сознании это выглядело как что-то ужасное, устрашающее. Это значило потерять все, что было для тебя важным: родителей, друзей, себя самого.

Позже, ненамного позже, многие осуществили одну из форм исчезновения. Путь без возврата в раскаленные печи Аушвица. Это была конечная точка мира, доведенная до полного распада.

Отец же под исчезновением подразумевал все-таки нечто иное: отсутствие, невидимость. Он верил в мощь ума и силу слова. Сегодня мы определенно знаем, что наш мир не материален, это доказывают ученые и все более сложные законы физики, которые добираются до самой сердцевины и сущности так называемой реальности. Сегодня известнейшим физикам, по их собственному признанию, почти не о чем говорить друг с другом, но зато они участвуют в беседах с известными мистиками. Физика перешла границы понимаемого и проникла в сферу метафизики. То, что сегодня доказывают с помощью самых совершенных приборов, избранные люди, мистики, узнали и доказали интуитивно. Научно доказано, что существуют разные формы исчезновения, теоретически доказуемые, а отец пытался добиться их практического применения. Трагический факт состоит в том, что он надолго опередил свое время.

Пока по всему миру распространялась паника и во многих странах принимались законы о расах, мы сидели в затемненной комнате и выглядели как жертвы, которые беспомощно ожидают своих палачей. Но так могло показаться лишь кому-то, кто наблюдает извне. Самообладание или же контроль над собой были одной из первых выученных нами лекций. Мы работали над изменением собственного облика и изменением действительности, в которой жили. Воистину, целью, поставленной отцом, было достижение высшего состояния рассудка.

– С помощью успешного контроля над умом, – говорил отец, – можно овладеть тем, что видит внутренний глаз. А это означает переход в некоторые иные пространства реальности, где можно найти надежное укрытие, где можно быть в безопасности, скрывшимся, невидимым, отсутствующим в том мире, где для нас больше нет места и где мы зависим от милости и немилости любого негодяя.

В совершенно темной комнате отец зажигал свечу. Глядя на пламя свечи, мы произносили стихи песни «Когда страх, как скала» старого испанского поэта Шем-Тоба бен-Иосифа ибн Фалакеры.

Если память меня не обманывает, эти стихи звучали так:

Когда страх, как скала,

Я становлюсь молотом.

Когда печать становится пламенем,

Превращаюсь в море.

Когда это случается,

Мое сердце получает силу,

Как луна, что светит ярче,

Когда все покрывает черная ночь.

Со временем мы хорошо натренировались в поисках путей перехода из одной реальности в другую. Возможно, мы, будь у нас больше времени, даже совершили бы такое путешествие. Однако нельзя было забывать то обстоятельство, что мы могли исчезнуть в одном из тех неизвестных нам и неизведанных миров, быть проглоченными раз и навсегда. Поэтому мы учились и тому, как с помощью определенных символов, букв и знаков поддерживать связь с той реальностью, от которой хотели временно спрятаться.

В книге одного каббалистического мистика написано: «Взлет радостен, но перед полетом надо узнать, как снова опуститься вниз».

В том мире я был учеником, не закончившим обучение. Или же, может, лучше было бы сказать, что я был лишь немного приучен к этому миру. Мне не хватало лет, веры, опыта. А когда я однажды расстался с отцом, матерью и братом, то стал не Альбертом Вайсом, а иностранцем в чужом мире, пареньком, объятым страхом и ненавистью.

Но я всегда буду помнить слова отца: «Когда тебе кажется, что все пропало, просто закрой глаза. Это самый быстрый путь избавления. В нас самих, да и вне нас, существует еще много миров, в которых наши преследователи – и люди, и злые духи – нас не найдут».

Третья глава

«Не плачь, мой малыш»

Мы ехали уже два дня и две ночи, хотелось пить, мы были голодны. Спали на твердом полу, с трудом найдя место в переполненном людьми вагоне. Элиах время от времени начинал плакать, но на руках у матери успокаивался. Она тихо напевала ему, только ему:

Не плачь, маленький мой, Мессия придет.

Когда придет?

Скоро придет.

Какими будут те дни?

Радостные дни, дни песен,

Дни счастья,

Аллилуйя, мой малыш!

Я верил в способность отца найти выход из любой ситуации, которая может нам угрожать. Именно этим он и занимался.

В гаме, который состоял из перестука колес, плача детей и голосов впавших в отчаяние взрослых, отец упорно и осторожно проводил в жизнь свой план. Ножом, который он каким-то образом умудрился незаметно пронести в поезд в сапоге, заслоненный нашими телами, он постепенно расширял щель между досками нашего вагона для перевозки скота. По его лицу катился пот, мать его то и дело вытирала. Свою работу он делал медленно, щель расширялась почти незаметно, но я знал, что отец справится. Он был не из тех, кто сдается или отступает. В его жилах текла кровь великого Гудини, сына раввина Эрика Вайса, который своими побегами изумлял весь мир.

К полуночи отец расширил отверстие. Я смог увидеть полную луну, которая сопровождала нас, и покрытые снегом поля под ее призрачным сиянием.

– Альберт, – прошептал он, – мы скоро расстанемся. Некоторое время вы будете одни. Вспомни все, чему я тебя учил. Смотри за Элиахом. У него не будет никого кроме тебя. Береги нашего маленького Элиаха. – Тут он обнял меня. – Мы встретимся снова, мы будем вместе, в этой или в какой-то другой жизни.

Он подошел ко мне совсем близко, чтобы поцеловать. Я увидел слезы в его глазах. Одна капнула на мою руку. След, горячий след, который она оставила, я чувствую и сегодня.

Он ждал, чтобы поезд замедлил ход. Элиах крепко держался за мать. Она всхлипывала, но выбора не было. Она грубо оторвала его от себя. Отец схватил Элиаха. Последнее, что я помню, был взгляд обезумевшего Элиаха. Он ничего не понял. Не понимал, что происходит, почему он не может остаться с нами.

Отец протолкнул его через отверстие, которое сделал. Элиах скользнул в ночь.

– Теперь ты, – сказал отец.

Я попытался протиснуться, но мне не удалось.

Отец вонзил нож в дерево и принялся расширять отверстие. Минута проходила за минутой.

Кое-как я протиснулся. Упал в снег.

Приподнялся и в свете луны увидел удаляющийся поезд, увозящий моих самых любимых – отца и мать.

Я пошел вдоль путей, ища Элиаха. Сначала я тихо повторял вслух его имя, а потом принялся как можно громче кричать, что я здесь, что иду к нему, что пусть он подаст голос. Я свернул с железной дороги и вошел в лес в поисках хоть каких-то следов. Ничего не нашел. Повсюду меня окружала тишина, страшная тишина. Меня охватила усталость. Мой голос звучал все слабее. Я шел то налево, то направо. Близилось утро.

Элиаха я не нашел. Это было предательством, многосторонним предательством. Я предал любимого брата. Я предал мать и отца. Я завыл от боли, один в безграничной белизне, с единственным желанием заснуть, умереть и больше не пробуждаться.

Четвертая глава

Содержит исповедь фольксдойче Йохана Крафта перед следственными органами в N. 1945 года

Я родился в городке N. на берегу Дуная. Здесь я провел детство, здесь женился. Всю жизнь я прожил в доме на окраине города. Жена родила мне сына, которого мы с ней любили больше, чем кого бы то ни было на этом свете. Но несчастья происходят тогда, когда вы готовы к ним меньше всего, происходят они сурово, неожиданно и моментально меняют течение целой жизни. Весной 1941 года Ганс со своими товарищами купался в реке. Отплыл далеко от берега и попал в водоворот, который утащил его на глубину. Мы искали его тело целыми днями, но так никогда и не нашли. Моя Ингрид словно потеряла рассудок, а может быть, и действительно его потеряла. Сидела в углу комнаты и плакала, а потом онемела, ушла в себя, в тот ад, который открылся в ней. Мне тоже было нелегко, но приходится жить – некоторые вещи, которые случаются, невозможно ни изменить, ни поправить.

Ну так вот, надо сказать, что я был лесничим. Может быть, это и помогло мне принять все как оно есть. Я целыми днями бродил по полям и по лесу, выискивая браконьеров. Война приближалась. Большинство жителей нашего городка были немцами, в том числе и мы, Ингрид и я. Нас называли фольксдойче. Мои соотечественники с радостью ждали прихода немцев, а мне это было безразлично. Правда, я повесил на стену портрет вождя Рейха Адольфа Гитлера, возле иконы святого Георгия, так же как это сделали и все мои соотечественники. Я никого не ненавидел, а мое сердце все еще было наполнено тоской. Когда немцы пришли в наш городок, они были приняты как братья, тепло и дружелюбно. В городке у нас уже давно существовало общество «Культурбунд», которое занималось укреплением связей с Германией. Те, кто был у нас помоложе, надели немецкую военную форму и присоединились к солдатам Вермахта. Я же в своей форме лесничего служил любой власти, в том числе и этой. Многое изменилось, не только власть. Повсюду говорили, что война уже закончилась немецкой победой, но в воздухе все еще витала большая неуверенность. Я реже углублялся в чащу леса, это стало опасно, теперь ты не знал, кого можешь там встретить и от кого без причины можешь получить пулю в голову. В основном я ходил по краю леса, возле железной дороги, только бы не сидеть дома рядом с женой, чьи страдания из-за чувства собственной беспомощности доводили меня до отчаяния. Теперь по железной дороге без обычного расписания, которое я знал наизусть, проходили поезда, везущие солдат на фронт, а с начала осени и товарные вагоны, из которых через широкие щели высовывались пассажиры, пытавшиеся что-то прокричать, но я отворачивался и шел по своим делам. Возле путей я все чаще находил брошенные из таких вагонов и обращенные в никуда и ни к кому записки на разных языках, написанные на клочках бумаги. Эти записки я лишь пробегал глазами и рвал или комкал и выбрасывал, мне было достаточно своих бед, и я не хотел вникать в чужие. И только позже узнал, куда идут эти поезда и кого перевозят. Но я не мог никому помочь, да меня это и не касалось.

Зима 1942 года занесла нас глубоким снегом. Она была из тех мерзких зим, когда даже дикие животные страдают от холода и нехватки еды. Однажды морозным утром, нагрузившись несколькими охапками сена, я отправился хоть как-то помочь лесным зверям. Это вообще-то не входило в мои обязанности, но позаботиться о них было некому. А я воспринимал лес и живущее в нем зверье как нечто доверенное мне на хранение.

Возвращался я, как и обычно, вдоль железной дороги. На одном месте я увидел человеческие следы, это не были следы взрослого человека, в следах-то я разбирался хорошо, они начинались от дороги и вели в необозримую белизну дальних полей и лесов. Начало темнеть, и кто бы ни был их хозяином, мороза бы он не выдержал. Я двинулся по следам и вскоре увидел на равнине, которая уже начала темнеть от приближающегося вечера, что-то вроде передвигающегося пятна. Это был мальчик не старше семи-восьми лет, плохо одетый и уже посиневший от холода. Увидев меня, он остановился. Было ясно, что у него не осталось сил бежать, а он явно от кого-то бежал. Я взял его на руки и, не имея выбора, понес домой.

Он дрожал у меня на руках. Я чувствовал, как бьется его сердце. Нести ребенка в полицейский участок был поздно, я оставил это на следующий день, сейчас самым необходимым был согреть его рядом с горячей печкой. Его губы посинели от холода, и я прикрыл его своим тулупом. Еле слышным голосом он упоминал своего брата, шептал, что без него никуда не пойдет. Но я готов поклясться, что следов того другого ребенка нигде не было.

Я пробирался по глубокому снегу, спеша как можно скорее попасть домой. Вот так началась та история, которая позже полностью изменит всю мою жизнь. Но тогда я не мог этого предположить. Да и если бы я тогда каким-то чудом предположил что-то, что другое я мог бы сделать?

Я принес мальчика в дом. Увидев нас, Ингрид на миг замерла, словно ожидая чуда, она смотрела на меня так, будто я вернул домой нашего Ганса. Я рассказал, как нашел в снегу мальчика. Она молча повернулась ко мне спиной и ушла в свою комнату. Мальчик всхлипывал без слез. Я снял с него одежду, нашел пижаму нашего Ганса, положил ребенка на кровать и завернул в шерстяное одеяло. Выживет ли он, я не был уверен, все оставалось в руках Божьих.

Разбирая его вещи, я нашел зашитую в его рубашку записку. Мальчика звали Альберт. Его мать просила, чтобы ему помогли. Непонятно как ей удалось вытолкнуть его из поезда. Такие вещи случались. Матери использовали самые разные способы спасти своих детей. Случалось, сбрасывали их в реку, когда поезд проезжал по мосту. Или в канаву, которая шла вдоль железной дороги. Таких детей находили и живыми, и мертвыми, тех, кто выжил, заталкивали в другой проезжающий поезд, который следовал, как шептали друг другу взрослые, далеко на север, в польские лагеря.

Себе я устроил лежанку рядом с его постелью. Около полуночи меня разбудили тихие, почти неслышные шаги. Сон у меня чуткий, просыпаюсь от каждого шороха. Моя Ингрид подошла к мальчику, который спал беспокойным сном, бредил. Подняла свечу, которую принесла с собой, и при слабом свете ее огонька вгляделась в детское лицо. Простояла неподвижно несколько долгих минут. Я испугался, не стало ли ей плохо. Хотел позвать ее по имени, но она как раз в этот момент тихо сдвинулась с места, повернулась и осторожно, на цыпочках, вернулась в свою комнату. Я заснул крепким сном, уставший от всего, что произошло в прошедший день. Когда я снова проснулся, Ингрид опять стояла возле кровати ребенка. Тот тяжело дышал, щеки его горели, он дрожал в своей кровати. Было ясно, что у него высокая температура и лихорадка. Ингрид положила ему на лоб влажные салфетки и растирала его тело нашей домашней ракией. За окном валил густой снег. Если и было у меня намерение этим утром отвести мальчика в полицейский участок, мне пришлось отложить это на другое время.

Меня удивило изменение поведения Ингрид. Она, которая месяцами жила в глубокой депрессии, вдруг словно пробудилась от тяжелого и мучительного сна, из летаргии, она, которой уже долго ни до чего не было дела, сейчас была объята заботой о здоровье этого маленького незваного гостя. И я слышал совершенно ясно, как в первый раз после смерти нашего сына она заговорила. Правда это было всего несколько слов, когда она гладила мальчика и убирала с его лба влажные салфетки. Она ласково говорила ему: «Гансик, деточка моя…» Возможно, нужно было именно тогда остановить все это, вмешаться, крикнуть в полный голос, что мальчик не Ганс, что кто его знает, откуда он, из неизвестно какого города или села, что это маленький еврей, которого я чудом спас. Но нет, я не сделал ничего из этого, напротив, сделал все, чтобы поддержать ее в безумной уверенности, что этот брошенный и заблудившийся малыш – наш Ганс. Я сделал это, да простит меня наш дорогой Бог и да смилуется, с намерением спасти ее от тьмы, в которой она жила, сделать ее безумие менее болезненным, а ее иллюзию – истинной реальностью. А когда я чуть внимательнее разглядел маленького беднягу, то заметил – и я уверен в том, что говорю, – что он действительно похож на Ганса. Ну вот, сказал я самому себе, его прислало само небо, чтобы утешить Ингрид и сделать нашу жизнь терпимой.

Несколько недель мы не знали, выздоровеет ли малыш. Он боролся со своими злыми духами, со своей судьбой. Ингрид день и ночь сидела возле его кровати. Я молил Бога, чтобы он пощадил этого малыша, потому что Ингрид не выдержала бы этой, еще одной, утраты. Мы ввязались в опасную авантюру. Сокрытие еврея, будь это даже какой-то потерявшийся и найденный ребенок, почти до смерти замерзший в снегу, наказывалось смертью. Но я об этом тогда и не думал. По мере того, как малыш выздоравливал, таял и снег, словно природа пробуждалась вместе с его пробуждением и выздоровлением. Хотя было всего лишь начало марта, в воздухе чувствовался запах весны. Тогда мальчик в первый раз вышел из дома во двор. Наш дом стоял на пригорке, откуда видны все окрестности, городок в долине, лес на другом берегу реки и железная дорога, по которой шли поезда. Приходилось внимательно следить, чтобы мальчик далеко не уходил, поскольку он как-то раз отправился через поле к железной дороге, но мы вовремя это заметили и нам удалось его вернуть. Я попытался объяснить ему, да еще так, чтобы Ингрид этого не услышала, что его мама знает, где он, и в один прекрасный день придет за ним. А пока это не случится, нужно быть терпеливым и ждать. Так я постепенно, но все глубже тонул во лжи по отношению и к Ингрид, и к нему. У меня не было выбора. Когда мальчик выздоровел и надел вещи Ганса, когда Ингрид причесала его так, как причесывала нашего сына, этот мальчик действительно во всем стал похож на Ганса. Во всем кроме поведения. Он совершенно не проявлял к нам любви и внимания, хотя и то и другое от нас принимал. Во дворе он шлепал по грязи, умышленно пачкая одежду Ганса, он ножницами укоротил себе волосы, он никогда не отзывался на имя Ганс, за столом отказывался произносить перед обедом слова молитвы. После таких его поступков Ингрид не удавалось остановить слезы. Она в этом мальчике узнавала своего сына, но была растеряна и напугана его отказом признать ее своей настоящей матерью. Я разговаривал с мальчиком как с равным, как со взрослым, объясняя, что мы желаем ему только добра. Да, это была очень сложная, запутанная, печальная история. Жена, для которой я создавал иллюзию, основанную на лжи, верила мне, а этот мальчик, еще не испорченный, неопытный, но созревающий как личность, не принимал обмана. Тем не менее я жил с убеждением, явно ложным, что постепенно смогу его перетянуть на свою сторону, причем еще до дня рождения Ганса.

Я хорошо помню тот день, пятое апреля 1942 года. Ингрид была очень взволнована. С раннего утра прибиралась в доме, испекла торт, какой обычно пекла в дни рождения, празднично оделась. Открыла дверь в комнату Ганса и ввела в нее еврейчика, маленького Альберта. Раздвинула занавески, и комната наполнилась светом. На полу, на кровати, повсюду лежали вещи Ганса, там же, где он их в последний раз положил. Ингрид провела по комнате мальчика, я стоял на пороге, ощущая запах застоявшегося воздуха, пыли и гнили. Я предчувствовал беду. Вдруг мальчик увидел на стене фотографию Ганса и ему показалось, что он видит себя в зеркале. Так же одет, так же причесан, вылитый Ганс. И тут он совершенно ясно понял то, о чем до этого момента только догадывался, – что мы хотели из него сделать кого-то другого, кого-то, чей дух все еще жил в этом доме, а именно двойника нашего исчезнувшего сына. Откровенно говоря, он должен был не только занять его место, но и полностью стать таким же, как тот, другой! И тут произошло то, чего, несмотря ни на что, я не ожидал. Он налился бешенством, ненавистью. Бил по всему, что оказалось рядом, повел себя как маленький дикарь. Потом сорвал со стены фотографию, разломал рамку, бросил фотографию на пол и принялся в бешенстве топтать кусочки разбитого стекла. Никакой благодарности за все, что мы для него сделали! Ингрид не понимала, что происходит. Она только закрыла лицо ладонями. Это было слишком. Я схватил парнишку, должен признаться – схватил грубо, ибо теперь и во мне бушевал бес, как будто это он виновен в смерти Ганса и в страданиях Ингрид. Мальчик сопротивлялся сколько мог, но я с ним справился, вытащил из комнаты, затолкал в кладовку и закрыл на ключ. «Не выйдешь отсюда, – кричал я, – пока не извинишься за то, что наделал!»

Больше всего меня потрясло, что Ингрид выступила против меня. «Что ты с ним делаешь?! Что ты с ним делаешь?!» – кричала она. Подошла ко мне совсем близко. В ее глазах я видел только ненависть. Это меня поразило. Подошла, чтобы меня ударить Я сжал ее слабые руки, не имея сил ни оправдываться, ни в чем-то ее убеждать. Но почувствовал непонятное самому и непреодолимое желание отомстить. Я открыл дверь кладовки. «Ты, маленький гаденыш, – сказал я еврейчику, – твои родители бросили тебя навсегда! Они никогда не придут за тобой!» Стоило мне это сказать, как я раскаялся. Но произнесенных слов не вернуть. Мне стало ясно, что я все погубил, что все пошло к дьяволу.

Я вышел во двор, сел на велосипед и поехал в немецкую комендатуру, исполненный решимости заявить о мальчишке, рассказать, как я нашел его возле железной дороги и пожалел, но потом быстро заметил свою ошибку, поняв, что он еврейский беглец. Я сделал несколько кругов вокруг здания комендатуры. Клянусь, я его не выдал. У меня не было сил сделать такое. Потом я безо всякой цели поехал по дороге к лесу. Лишь бы быть подальше от дома. Остановился я возле одного большого дуба, слез с велосипеда, сел на траву и посмотрел на небо. В небе кружила стая птиц, в кроне огромного дерева их жило множество. Вокруг была жизнь, одному только мне казалось, что я умираю. Когда начло заходить солнце, я снова сел на велосипед и отправился домой.

Возможно, у меня было предчувствие, потому что, по мере того как я приближался к дому, меня все больше обуревало беспокойство, страх и раскаяние.

В доме я никого не застал. Ни мальчика, ни Ингрид. У меня сжалось сердце, от царившей в доме тишины охватила паника.

Я прошел через столовую, спальню, подсобные помещения и вышел к заднему входу, тому, что со двора. Там, в сенях, увидел переброшенную через верхнюю балку веревку, а на ней висела моя Ингрид.

Она потеряла нашего Ганса, потеряла и маленького упрямого Альберта и не смогла это пережить.

Никогда в жизни я больше не видел того мальчика. Не знаю, что с ним было дальше.

Но, поверьте мне, в комендатуре я о нем не рассказал. Вот вся моя история.

Пятая глава,

в которой Альберт Вайс рассказывает об одной необычной книге. О чуде, описанном в той книге

О дно из моих немногих оставшихся удовольствий – это походы по книжным магазинам. Причем не по большим, а по маленьким, где перемешаны старые и новые книги. В таком магазине на самой окраине города я познакомился со старым книготорговцем, антикваром, с которым мы часами разговаривали о книгах. Во время одного из моих визитов он из груды наваленных на столе безо всякого порядка книг вытащил одну.

– Это мне сегодня прислали, – сказал он. – Не хотите ли посмотреть?

Книга была хорошо сохранившейся. С необычным названием: «Чудеса, произошедшие в нацистских лагерях». Имя автора мне ни о чем не говорило: хасидский ребе из Блузхова Исраэль Спира.

Я взял эту книгу с предчувствием, что каким-то образом она предназначена именно мне. По-другому я объяснить это не могу. В случайности я не верю. В этом мире ничто не происходит случайно.

Один из рассказов ребе был посвящен удивительному событию в Аушвице.

В рассказе ребе я узнал образ своего отца! Он не упомянул его имени, но, судя по всему, это был именно мой отец! Восторженный человек, который верит в чудеса и постоянно раздумывает, как найти выход из безвыходной ситуации.

Судьба часто играет человеческими жизнями, устраивает необычные встречи, чудесные события и ситуации. Так случилось, что мой отец познакомился с хасидским ребе из Блузхова, ребе Исраэлем Спирой. Еще одним чудаком, который верил в невозможное.

Чудом было и то, что я зашел именно в эту книжную лавку, туда, куда попала именно эта книга, которая кто знает как долго переходила из рук в руки, пока не нашла меня.

Описанные в ней события происходили на Хануку 1942 года.

Чудо в Аушвице

В тот день в концлагере, о котором пишет ребе, эсэсовцы без разбора хватали лагерников, вышвыривали их из бараков и избивали металлическими прутьями, а потом приканчивали выстрелами из пистолетов. Бойня длилась с утра до вечера. Все пространство вокруг бараков было завалено безжизненными человеческими телами.

Это ужасное событие происходило именно на Хануку. Оставшиеся в живых лагерники собрались вечером, чтобы участвовать в возжигании света на Хануку. Вместо свечей они воспользовались фитилями из ниток, вытащенных из лагерной одежды, а черная мазь для обуви заменила им масло. Ребе из Блузхова отпел три благословения, поблагодарив Владыку мира за то, что Тот «дозволил дождаться времени этого».

Когда голос ребе затих, отец, который был среди выживших мучеников в тот день, переполненный болью и страданиями, подошел к ребе. И спросил его, как он может восхвалять Бога в день, когда столько людей убито. Неужели в такие времена, когда страдают миллионы невинных, вера в Бога вообще имеет смысл?

В полной темноте ребе зажег свечу, говоря отцу, что ему нужно сосредоточиться на крохотном огоньке, который наряду с мистической силой слова достигает невероятной силы и всемогущества. В каббалистической Книге сияния, известном Зогаре, написано, что в созерцании пламени следует узреть пять цветов: белый, желтый, красный, черный и небесно-голубой. Концентрация достигается при появлении небесно-голубого поля вокруг тьмы. Сколько бы тьма ни распространялась вокруг него, цвет всегда тот же. Самый прекрасный небесно-голубой, который можно себе представить. Это достижение высшего состояния сознания, в котором теряют силу физические законы, передвижение происходит со скоростями многократно большими, чем скорость света, не существуют пространство и время. Все перемешано, все доступно: прошлое, настоящее, будущее. Внутренним оком можно проникнуть в миры, которые имеют четыре или пять димензий. Это опасные путешествия, во время которых человек может безвозвратно исчезнуть, может быть проглоченным в неотмеченных безднах пространства и времени, если при нем нет опытного и надежного проводника.

Ребе взял отца под руку. Подвел его к яме, переполненной трупами убитых в тот день. «Не мы в мире, мир в нас. Крепче держитесь за мой пояс. Закройте глаза. Сейчас мы прыгнем!» Отец ухватился за края пальто ребе и закрыл глаза. А когда снова открыл их, то оказался вместе с ребе в чудесном месте, вид которого он не может достоверно описать, так как он не соответствует ничему существующему в человеческом опыте. По словам ребе, перед ними оказалась гора, как раз такая, какую описывает Ан-ски в драме «Между двумя мирами»: «Высокая гора, а на горе лежит большой камень, а из-под камня бьет прозрачный источник». Одновременно слышались удары сердца, сильные и глубокие, именно такие, какими описывает их известный драматург, «ибо каждая вещь в мире имеет свое сердце и весь мир имеет свое огромное сердце…» Так хасидский ребе из Блузхова описал словами Шлоймы Зейнела Рапапорта, как звучит полное имя Ан-ского, то состояние, в котором они оказались, когда уничтожили свое я. Позже, на много лет позже, пишет ребе, во время одного из своих земных путешествий он обнаружил, что вблизи города Лишенска существует такая гора и такой источник. Гора обросла лесом, а скалы высятся над глубокой пропастью. Из бездны доносится удивительный звук, похожий на глубокий стук человеческого сердца. Вершину той скалы и по сию пору называют Сто раввинов Мелека.

Что произошло с моим отцом? У ребе Исраэля Спиры нет ответа на этот вопрос. Они невольно расстались, ветер времени разнес их в разные стороны. Ребе Исраэль Спира нашел свой путь до нашего мира, а мой отец, возможно, все еще блуждает по коридорам и лабиринтам многих взаимно пересекающихся миров.

Шестая глава,

в которой описывается одно мистическое событие, но ничего не объясняется. Все под сомнением, даже сама жизнь

Было два часа после полуночи, когда зазвонил телефон.

– Альберт Вайс?

Одной рукой я держал трубку, другой вытирал пот со лба. Уже несколько ночей в одно и то же время звучал этот охрипший голос, который вселял в меня ужас.

– Да, Вайс слушает.

– Берти… – произнес незнакомец. Так звала меня моя мать. Но ее давно уже нет.

– Кто это? Скажите. Что вам нужно?

Ответа нет. Тот, на другом конце провода, молчал. А потом прервал связь. Так же, как он делал всегда, если я задавал ему вопрос.

Кто он, который уже долго беспокоит меня по ночам, откуда он звонит, зачем? Мне не удавалось представить себе лицо незнакомца. Кто стоит за тем холодным, металлическим голосом, который содержит в себе нечто нечеловеческое? Может, он является напрямую из могилы. Почему нет? Техника так развивается, возможным стало все. Тот, кто звонит, наверняка звонит с какой-то целью. Не мучает ли незнакомца бессонница? Но это ничего не объясняет. Было бы идиотизмом, если бы эти поздние ночные звонки не имели никакого повода. Конечно, бывает и такое. В мире полно сумасшедших. Чокнутые персонажи следуют за своими дурацкими идеями.

Все эти волнующие мысли вызывают бессонницу. Хожу как сомнамбула, собираюсь заварить кофе и пока жду, когда закипит вода, подхожу к окну, рассматриваю пустую улицу через чуть-чуть раздвинутые занавески. У меня уже давно впечатление, что за мной следят. Через дорогу, в воротах дома, замечаю тень шпиона. Он спрятался, но тень выдает его. На кого он работает? Может, он член какой-нибудь тайной неонацистской организации? Для полиции этих доводов не хватит: как невозможно точно определить тот хриплый голос в телефонной трубке, хотя его хозяин несомненно звонит мне с какими-то неясными намерениями, так и этот шпион сейчас всего лишь тень, или даже лучше сказать – тень тени, невидимый, но присутствующий. В ближайшем полицейском участке меня выслушали и составили протокол, но эти господа не приняли всерьез мое заявление. Для полицейского это, несомненно, обычная морока, с какой к ним каждый день являются люди преклонного возраста, склонные к самым разным фантазиям.

Однако тот визит к полицейским и их равнодушие меня просто потрясли. Я выходил из полиции, с трудом сдерживая слезы. Недоверие дежурного полицейского я почувствовал как глубокое, неподдельное унижение. Я уже долгое время ежедневно подвергаюсь унижениям.

Мне не следовало выживать. В этом проблема. Не было предусмотрено, что я выживу. Я часто разговаривал об этом с Соломоном. Нас связывали возраст и судьба. Ученые сообщили, что обнаружили новую частицу, названную «Божьей частицей». Результаты многолетней «охоты» на частицу, которая могла бы приблизить человечество к пониманию возникновения универсума, были сообщены на конференции для журналистов, вызвавшей большое внимание и волнение во всем мире. А мы с Соломоном искали, каждый по-своему, «божественную частицу зла».

Соломон Леви был одним из моих оставшихся немногочисленных друзей. Теперь и его уже нет. Смерть Соломона была предостережением. Но кого это волнует? В газетах появилась только одна немногословная заметка о том, что сенильный старик, вероятно по невнимательности, вызвал пожар в своей квартире, набитой старыми газетами и книгами. В его страшной смерти в огне виновен только он сам. Журналист, побывавший на месте пожара, написал, что большая трехкомнатная квартира на чердачном этаже была настоящей свалкой, от пола и до потолка набитой старыми газетами, которые старик, судя по всему, собирал ради продажи, а брошенный окурок или упавшая сигара вызвали пожар с катастрофическими последствиями. Сколько же неправды всего лишь в нескольких строчках газетной статьи! Соломон Леви был некурящим, это известно всем, кто его знал, а «старая бумага», описанная журналистом, была важной, даже важнейшей частью того, чему он посвятил свою жизнь – собиранию текстов о многочисленных обликах зла, от Холокоста и до всяких других сообщений из газетных уголовных хроник. Соломона Леви, моего покойного друга и собеседника, можно назвать исследователем. Он был усердным, отрешенным от мира архивариусом всего, что публиковалось на тему зла. Он собирал документы для объемной книги о самых разных формах поведения, за которыми прячется преступная агрессивность, о разнообразных проявлениях преступности и безумия. Я помогал ему в сборе и упорядочении такого материала. Мы встречались с ним каждый день, пытаясь найти хоть какую-то закономерность, доводящую нас до следов, по которым мы смогли бы двигаться. Это можно было назвать нашей манией. Изо дня в день случались злодеяния, которые своей чудовищностью превосходили все, что нормальный человек может себе представить.

Сын убил спящего отца. Мать задушила своего только что родившегося ребенка и оставила его на помойке. Натравили кровожадного пса на соседа, а потом сбросили его труп в колодец. Пьяный мерзавец изнасиловал девяностолетнего старика. В припадке безумия человек поубивал всю семью. Кровавые драки мальчишек, которым не больше пятнадцати лет. Бои мальчишек организуют патологически ненормальные личности, которые этих детей натаскивают как собак. Парень признался, что действительно убил человека и потом пил его кровь. Убийце, терроризирующему Мексику за денежную награду, которую выплачивает ему один из местных наркокартелей, всего двенадцать лет, однако на данный момент он жестоко расправился с несколькими десятками людей. Одна полячка больше ста пятидесяти раз ударила ножом семилетнего сына и пятилетнюю девочку, «потому что в них вселилось зло».

Всего за несколько дней таких вестей набиралось немало. Ничего удивительного, что Соломон был завален вырезками из газет, записями. Однако все эти ставшие обыденными, но тем не менее странные случаи получат свое истинное толкование и значение тогда, когда мы математически достоверным способом откроем, что́ для них всех общее, в чем сама сущность таких событий, и когда мы откроем само «зерно зла», божественную частицу, которую мы разыскиваем.

На полях одного текста о военных преступлениях мой дорогой Соломон записал слова поэта про то, что убийцы всех национальностей всегда одной нации – нации убийц и что дети света и дети тьмы уже повсюду встали в шеренги.

* * *

Через несколько дней после пожара и похорон Соломона Леви на еврейском кладбище я решил пойти в квартиру своего погибшего от несчастного случая друга. У меня был ключ от квартиры Соломона, у него тоже был ключ от моей. Оба мы были холостяками, между нами был заключен договор о взаимной помощи, если она потребуется. Но теперь-то, даже имея ключ, я больше ничем не мог помочь Соломону Леви.

Тихо, почти на цыпочках, я как грабитель, кем, в сущности, сейчас и был, поднялся наверх, на чердачный этаж Соломона. Полиция оставила на двери предупреждение о том, что вход в квартиру запрещен. В коридоре стоял запах гари. Повсюду вокруг были видны следы пожара.

У меня было непреодолимое желание еще раз, в последний раз побывать в квартире друга, где мы провели много долгих часов в очень важных разговорах. Но эта квартира больше не принадлежала Соломону, и я входил в нее со страхом, опасаясь, что кто-нибудь может меня остановить и спросить, каковы мои намерения. Я с трудом открыл ключом перекосившуюся деревянную входную дверь и вошел в помещение, которое больше не смог бы узнать. Повсюду можно было видеть лишь черные, обгоревшие балки и разбросанные части полусгоревшей мебели. Здесь больше не было ничего достойного воспоминаний. Это были останки человеческого пребывания здесь, всего лишь следы бывшей жизни. Каким-то чудом осталась лишь груда исписанной рукой Соломона бумаги. Все поглотило пламя, но, надо же, одну кучу бумаги пощадило. Я вспомнил известное изречение, которое утверждает, что рукописи не горят. Сам дьявол произнес эти слова или же некто ему близкий? Это все, что осталось от нашей дружбы. У меня было право взять то, что избежало исчезновения. Однако стоило мне прикоснуться к этим страницам, они рассыпались в прах и пепел. Если в тех бумагах и скрывалась неразгаданная тайна происхождения зла, теперь она была уничтожена огнем, погиб весь наш труд, надежда на то, что мы обнаружим какой-либо след.

Я спешил как можно скорее покинуть место, где трагически погиб мой друг. Мне не удавалось освободиться от неприятного чувства, что я нахожусь под постоянным надзором какого-то всевидящего глаза. Принадлежал ли он той же особе, которая изводила меня в поздние ночные часы, была ли это причина моей длинной и мучительной бессонницы?

Сгущался вечер. Зажглись уличные фонари. Все обрело свои тени. Деревья, дома, редкие прохожие. И моя тень сопровождала меня, меня сопровождал страх, что-то говорило мне из темноты: «Беги сколько хочешь, не убежишь!»

Седьмая глава

«Буря тьмы»

Еще один из «наших» ушел. Кто «наши»? Последние из праведников. Праведники поддерживают этот мир, чтобы он не распался. Соломон Леви, Миша Вольф, Уриэль Коэн и я, автор, который пишет этот дневник, Альберт Вайс. Число четыре держит на себе мир. Четыре – это важное число. И именно Соломон говорил о важности числа четыре. Четыре буквы в Божьем имени, четыре стороны света, четыре времени года… Где-то он нашел, что слово «ши» на японском языке значит четыре и смерть, и что японцы внимательно следят за тем, чтобы его не произносить. Сплел вокруг этого целый рассказ не хуже рассказов Честертона об отце Брауне. Число, которое всех нас связывает, а в его тайном, скрытом значении таится сама смерть. Было ли это предсказанием, догадкой или просто случайностью? Миша Вольф не признает случайностей. «Все связано, – говорит он, – во времени и пространстве. Все судьбы сплетены вместе. Все в одном, одно во всем».

В последнее время Соломон чувствовал себя совсем плохо. Что-то ужасало его, что-то, что он неожиданно узнал, как мне казалось, но упорно отказывался об этом говорить. Что-то его преследовало. Но кого из нас, из последнего поколения выживших, не преследовали тяжкие мысли и страшные сны? Были и у меня свои кошмары, свой непрерывный как наваждение сон, но это я хранил в себе как нечто сугубо личное.

Нет, у меня не было объяснения его мрачного настроения. Правда, были какие-то признаки, которым я не придавал особого значения, но которые заметно беспокоили Соломона. На дверях подъезда его дома как-то утром некто изобразил с помощью аэрозоля странный символ, какого я никогда не видел. Что касается меня, то я не придал бы этому никакого значения, если бы не заметил, насколько серьезно воспринял это Соломон. Он пробурчал что-то насчет «праисконного зла», какую-то невнятную фразу. На мои вопросы он не отвечал, только отмахивался. Все это вспомнилось мне позже, после похорон Соломона на еврейском кладбище. Обходя вокруг его могилы, чтобы дать понять моему другу, что и в смерти он не одинок, я заметил, что кто-то выложил этот символ аккуратно отобранными, правильными кусочками кварца.

Перелистываю страницы дневника, тетради, в которой я время от времени записывал все, что приводило меня в недоумение, свои страхи, часы, когда свое одиночество я чувствовал как физическую боль… К чему все страдания, если в конце окажется, что они не имели никакого смысла? С тех пор как я себя знаю, с тех пор как я стал сознательным существом, меня мучило чувство вины из-за того, что я предал отца и мать, которых увезли в лагерь, где они в муках простились с жизнью. Я обещал, что позабочусь о своем маленьком брате Элиахе, а сам не сумел его спасти. Зачем тогда выжил я? Во что можно верить – в Бога, в людей, если из любого объяснения ускользает смысл?

Месть пришла следующей ночью, когда я во сне обливался потом, стоя перед взводом с оружием наизготовку. Солдаты, физиономии которых я не мог ясно разглядеть, в военной форме, не отличающейся от нацистской, готовились выполнить задание. Они по команде поднимают винтовки, наступает момент ужасающей напряженности и тишины… и тут я посыпаюсь, тупо пялюсь в потолок, на котором играют тени, а глаза против моей воли снова закрываются, и я тону в том же сне, который до утра повторяется, как на бесконечной киноленте.

* * *

Те ночные кошмары были причиной моего визита к Эмилю Найфельду, почетному члену международного союза психоаналитиков. Он из самого старого поколения выживших, не любит говорить о себе и о своем семейном прошлом. Называл себя атеистом, хотя, как он добавлял, атеистов на самом деле не существует. А он просто утратил веру. В то же время гордился тем, что является последовательным учеником Зигмунда Фрейда. Фрейд тоже подчеркивал свой атеизм, а все раскрытие подсознательного, тайное чтение человеческой души было основано (Фрейд признавал это только в моменты хорошего настроения) на учениях старой каббалы о многослойности текста. Под первым чтением, первым слоем текста скрываются и остальные слои, истинные и сложные толкования. Нет ничего более очевидного, чем это простое объяснение того, насколько наука и мистика связаны. Так и старый Эмиль – можно сделать такой вывод – атеист, отвергающий мистическую каббалу, но применяющий ее учение.

Когда я приходил с визитом, то обычно заставал Эмиля развалившимся в удобном старинном кресле, оно было частью утраченного и позже найденного старого семейного мебельного гарнитура, как он однажды мне рассказал. И вещи часто имеют свою занимательную и даже трагическую историю, совсем как люди. У Эмиля Найфельда были свои теории обо всем: о возникновении и конце света, о значении судьбы, о сложном отношении полов, о возможности последнего познания и даже о лечении насморка и ревматизма. Меньше всего он говорил о депрессии, ибо, как он однажды выразился, бессмысленно разговаривать о расстройствах психической жизни, которые в основном имеют органическое происхождение. Депрессия и меланхолия, утверждал он, это родные сестры эйфории и чрезмерного оптимизма, а известно, что крайние противоположности соприкасаются. Между этими двумя ощущениями проходит человеческая жизнь, а общечеловеческая культура и цивилизация проистекают из столкновения этих крайностей.

Я с большой охотой посещал этого старца именно по той причине, что для всего у него было простое объяснение.

– То, что вы собой представляете сейчас, и роль, которую вы играете, даны вам еще в детстве, и с этим вы должны примириться. Тут нет существенных изменений на протяжении жизни. Я советую всем моим друзьям воспринимать свои болезни как часть их самих, как составную часть своего характера, менталитета, физического сложения, да и, попросту говоря, судьбы, подружиться с этими мнимыми «болезнями» и жить в истинном и разумном сосуществовании.

Эмиль Найфельд время от времени становился похожим на старого клоуна. Его старческие щеки были напудрены, нос был крупным и казался искусственно прилепленным посреди лица, а глаза были светлыми и немного печальными. Над кем издевался этот матерый клоун? Не над кем другим, как над самой жизнью.

Он не особенно удивился, узнав о смерти Соломона Леви. Чтобы сознательно решить, когда наступит момент его смерти, человеку необходимы благоразумие и присутствие духа, но прежде всего дисциплинированность. Отказ от собственной жизни сам по себе вовсе не акт трусости или пессимизма. Соломон Леви был человеком, хранившим какую-то свою тайну. В последнее время он переживал моменты тяжелой депрессии, которая уничтожает человека изнутри, эта страшная «буря тьмы» делает вас готовым поднять на себя руку. Нужна настоящая храбрость, чтобы узнать, когда наступает время благородно принять неизбежный конец, добровольно шагнуть в объятия смерти. Это акт отказа от жизни, отказ от мира, от самого себя. Это решение, которое каждый должен принимать сам, так же как и добровольную смерть, смерть совершаемую собственной рукой, это что-то глубоко личное. Человек может переносить страдания, но ему тяжело переносить бессмысленность страданий, – так писал один русский, Бердяев. Психология самоубийства – это психология изоляции человека в самом себе. Это погружение в мрачное пространство, из которого не находишь выхода.

У греков, римлян и восточных народов самоубийство в определенных обстоятельствах считается поступком, достойным исключительного уважения. В Талмуде нигде прямо не запрещается самоубийство. Известные массовые самоубийства защитников Масады (чтобы не попасть в рабство), отчаянные прыжки в огонь и самосожжение зилотов после второго разрушения Храма или массовые самоубийства десятью веками позже в Йорке – чтобы избежать крещения, прославлены и уважаемы в истории, а инициаторы тех дел объявлены «святыми мучениками», хотя пост-талмудисты, а с ними и христианские авторитеты, утверждали, что самоубийство это грех больший, чем убийство, так как этим поступком отвергается доктрина «поощрения и наказания» в грядущем мире, нарушается Божия неприкосновенность.

Поступок Соломона Леви, и в этом я был согласен со стариком Найфельдом, был в согласии с последовательностью и храбростью нашего товарища. Он сопротивлялся жизни, которая теряет смысл. Наверняка в последний сознательный момент, перед самым концом, он почувствовал, что больше нет выбора и что он должен сделать то, что сделал.

Все же если бы я мог, то хотел бы спросить его, действительно ли у него не было выбора.

Сообщение

Анна Ферия Сантос произвела на свет мальчика, который уже на четвертой неделе начал ходить, да еще и издавать устрашающие звуки и изрыгать огонь

БОГОТА – Настоящий ужас

Колумбийка Анна Ферия Сантос (28) из города Лорика, неподалеку от карибского побережья, родила ребенка-дьявола мужского пола, который начал ходить уже спустя четыре недели, издавать устрашающие звуки и мог изрыгать огонь. По ее словам, материнское счастье после рождения малыша очень быстро превратилось в огромный страх, ибо спустя некоторое время она заподозрила, что за детским обликом скрывается настоящий антихрист.

Аннин малыш своим поведением и внешностью вселял ужас во всю семью. Малыш очень быстро распрощался с кроваткой и начал самостоятельно передвигаться и прятаться по всему дому. Он имел обыкновение прятаться и вдруг неожиданно выскакивать и пугать до смерти всех присутствующих, наводя порчу взглядом и страшным голосом.

– Он ходит как взрослый человек, но часто забирается под кровать, прячется в чемодане, стиральной машине или холодильнике, будто умышленно намеревается меня напугать. Я не успеваю за ним следить, – сказала несчастная Анна в передаче на одной колумбийской радиостанции.

Соседи тоже боялись за свою безопасность, утверждая, что ребеночек из их краев оказался во власти злого демона, раз он может изрыгать огонь.

– Я видел на его одежде обгоревшие места, а еще мы слышали, что то место, где он чаще всего сидит, выглядит опаленным. А на ладонях у этого ребенка есть следы ожогов от огня, который он испускает, – сообщил перепуганный сосед.

Боясь, что живущий рядом антихрист может принести вред и им самим, и их семьям, соседи несколько раз нападали на Анну и ее супруга Оскара Паленсия Лопеза, швыряли в их дом камни и пытались вынудить их покинуть Лорику и увезти своего ребенка-дьявола куда подальше.

Доктора начинают расследование.

Колумбийская полиция и Каталонская церковь отказались признать, что в дух новорожденного Анны Сантос и Оскара Лопеза вмешалась черная магия, однако врачи все же решили провести расследование и установить, каким образом ребенок проявил такие способности всего лишь спустя несколько недель после рождения. Группа, состоящая из психолога, социальных работников, нутрициолога и адвоката, тоже будет изучать необычное явление, которое они прокомментировали в том смысле, что ребенок действительно проявил определенные признаки того, что находится во власти дьявола.

Восьмая глава,

из которой мы узнаем, как зло живет в человеке, хотя оно не человеческого происхождения

Что это за чудо во мне, что за чудовище, и откуда оно?

Св. Августин

Я часто разговаривал с Мишей Вольфом о демонологии и влиянии внешних сил на поведение человека. Миша Вольф чувствует глубокое презрение к потустороннему. Я тщетно убеждал его, что, если мы хотим объяснить некоторые явления в психиатрии и психопатологии, нам следует бросить традиционное толкование и перейти в области, которые до сих пор были табу для науки и психиатрии. Я не стесняюсь участвовать в разговорах с попами о мистических элементах в христианском, мусульманском и еврейском веровании. Мистика – это углубление веры. В прошлом встречались, да и сегодня есть мистики, которые лечили, да и вылечили некоторые из тяжелейших травм и психических расстройств. Разумеется, следует остерегаться обмана. Жуликов много, они есть повсюду. Я собирался кое-кого навестить и попросил Мишу пойти со мной. Ввиду необычности этого визита я описал его в главных деталях.

Об этом случае я слышал и раньше, и о нем даже писали – разумеется, как о сенсации. Речь шла о мальчике, которому исполнилось пять лет, а выглядел он как старик.

Я ознакомился с медицинской документацией этого мальчика. Там было записано, что он болен тяжелой нехваткой гормона щитовидной железы. Из-за гипотиреоза он не развивается физически, а психически демонстрирует необычные склонности к исключительной памяти и бесспорный интеллект при одновременном отсутствии настоящей коммуникации и социализации.

М.Н. и его сын живут в скромном доме недалеко от Дуная, однако они далеки от бедности. Пошли слухи о том, что мальчик – это «чудо-ребенок», что он ясновидящий, что обладает пророческой силой. Отец сумел этим воспользоваться и берет деньги за беседы с пятилетним сыном. Речь мальчика – это некая необычная смесь – он бормочет, произносит странные слова и издает крики, скорее животные, чем человеческие, а М.Н. переводит, что мальчик «сказал». У соседей этот маленький монстр вызывает страх. Один из них заявил об этом в полицию. Пришли два полицейских, по служебной обязанности. Я заглянул в их отчет. Там была совершеннейшая неразбериха из-за того, что они не смогли оценить то, что видели. Этот случай я оставляю церкви и докторам. Совершенно очевидно, что мальчик их потряс и напугал. Полицейские назвали все это «происками дьявола», и тем дело и кончилось.

М.Н. согласился встретиться с определенными условиями. Потребовал, чтобы за все было прилично заплачено и чтобы все осталось между нами. Я согласился на оба условия, и таким образом смогла состояться встреча, содержание которой я здесь и представляю.

Предмет: Дитя дьявол Дата: Вторник, 17 июля 2012; 15:37

«Я всегда хотел сына. Моей Анне было безразлично, будет у нас мальчик или девочка. А когда мы в один прекрасный день узнали, что станем родителями, нашему счастью не было конца.

Мы разговаривали с ним, когда он был еще в животе. Первый раз, когда Анна почувствовала, как он двигается, живет, она и голос его слышала. Я прижался ухом к ее животу и тоже услышал тот голос. Это был голос взрослого человека, грубый, хриплый, что выглядело странно, но это был наш ребенок, и все, что принадлежало ему, было и нашим. Мы не испугались.

О чем мы разговаривали? В сущности, говорил он, а мы едва что-то понимали из этой болтовни. Он упоминал места, о которых мы вообще не знали, что они существуют, бог знает какие имена, удивительные, странные. Мы спрашивали самих себя, откуда все это знает еще не родившийся детеныш, кто его этому научил, ведь это точно были не мы.

Моя Анна умерла во время родов. Он взял себе ее жизнь. Я уверен, что это была цена его рождения.

Он с самого первого дня был непохож на других детей. У него было лицо старика, впалые глаза, череп старика. Малыш-старик.

У него было обыкновение прятаться, а потом неожиданно выскакивать и пугать всех присутствующих своим „дурным“ взглядом и жутким голосом.

Можете сейчас с ним поговорить».

Рассказ Антонио в том виде, как его перевел М.Н.

«Не знаю, как я попал в темницу человеческого тела. Кто-то меня бросил, и вот я там. Но не одинок. Там же был и зародыш маленького живого существа, поначалу у него почти не было облика, но потом начали появляться человеческие черты. Я решил попользоваться мелким существом и пролез в его тельце.

Невозможно объяснить, насколько мы двое отличаемся друг от друга и насколько было невозможно, чтобы выжили мы оба. Я стар уже много лет, а он только-только появился на этом свете. То, что я мог общаться с внешним миром лишь через него, было неудачным обстоятельством. По своей сущности я не человеческое существо, а совершенно иной вид экзистенции, намного более сложный, совершенный и непредсказуемый. Я вызываю неприязнь, ибо мое существование тяжело принять с помощью логики человеческого понимания вещей. Я поглотил своего маленького соперника, справился с ним, уничтожил. Когда я овладел его голосом, он сделался лишним, отброшенным, как отбрасывают шелуху.

Человеческое тело, которое я ношу, не отражает моего действительного облика, об этом я поначалу только догадывался и чувствовал это, а потом уже и узнал. Много раз я, наделенный даром пророчества, представлял себе необычный, похожий на змею призрак, нашептывавший мне, как я выгляжу на самом деле. В конце концов мне удалось посмотреть на себя внутренним взором и открыть для себя, кто же я есть. Я увидел себя, мифологического катоблепаса, свернувшегося клубком на дне своего человеческого укрытия, создание с раскрытой пастью, которое пожирает самое себя и чье дыхание может кого-то превратить в камень или в какое-то иное существо или просто убить. Я принимаю облик того, кого я убил. Я – тот мальчик, которого вы видите, но одновременно я и не он. Это начавшееся внутреннее пожирание, которое началось, будет длиться, пока я не проглочу самого себя до края, до последнего остатка. Пока духом и телом я не превращусь в ничтожность. А ничтожность это праначало всего».

М.Н., как загипнотизированный, с полуоткрытыми глазами переводил сбивчивые слова Антонио. Говорил он быстро, не заикаясь и не колеблясь, словно слышал эту историю уже много раз. При этом бормотание мальчика время от времени перерастало в крики, почти невыносимые для человеческого уха. М.Н. успокаивал ребенка, ласково поглаживая его череп без единого волоска.

Когда эта тирада была окончена, мы перешли к другой части визита.

Я задал вопрос об Элиахе. Что произошло с моим маленьким братом? Может ли Антонио, который, по утверждению своего отца, с одинаковым успехом видит и будущее, и прошлое, ответить на этот вопрос? М.Н. глянул на меня вытаращенными глазами: я не ознакомил его заранее с тем, что буду спрашивать у этого якобы всеведущего существа. Когда я протянул М.Н. две крупные купюры, он взял себя в руки и повторил мой вопрос на языке, понятном только ему и его мальчику.

Вместо какого-нибудь, любого ответа Антонио начал качаться то влево, то вправо, на губах у него появилась белая пена, он закрыл ручками свое безобразное старческое лицо.

И это маленькое существо, не знаю, как можно его назвать по-другому, выпрямилось и в каком-то удивительном ритме закачалось на тоненьких ножках, которые едва-едва держали его, потом заверещало и, к нашему удивлению, разборчиво произнесло череду различных имен – предполагаю, что это были имена каких-то восточных демонов.

– Гала, Маским, Иштар, Тифон, Асмодеус, Азазель, Бехемот, Левиафан, Самаэл, Лилит, Иблис…

Это крохотное тельце смеялось хриплым, мужским голосом и вертелось в ритме ему одному известной мелодии. Его отец – назовем его отцом – сидел в углу комнаты, следя за движениями мальчика, и едва заметно поджимал губы. Это перечисление, которое повторялось, было ответом, ответом без всякого смысла. Потом мальчик вдруг успокоился, замер, только его глаза на некрасивом старческом лице изменили цвет. Они стали зелеными, засверкали каким-то зловещим светом.

Бледный, прозрачный мальчик скачет на белом коне с собачьей головой, под бледным и холодным светом луны, маленький наездник переполнен страхом и паникой, один на спине животного, которым он не управляет и которое несет его неведомо куда…

* * *

Миша Вольф потерял терпение. Еще до того, как закончился сеанс, он начал вертеть головой, морщиться, ерзать, снимать очки и протирать их замшевой салфеткой, которую носил в бумажнике.

Ему показалось, что все это уже слишком.

Он обратился к М.Н.

– Обмануть меня вам будет трудно. Мне хорошо знаком трюк чревовещания. Когда-то, еще ребенком, я был заворожен этим трюком. Но я больше не ребенок. Так же как этот господин рядом со мной. Я наблюдал за вашим мальчиком. Он болен редкой болезнью, которая называется прогерия. Это болезнь ускоренного старения. Отвратительно, что вы пользуетесь трагедией этого мальчика. У меня даже возник вопрос, а действительно ли вы его отец. Вы используете его безнадежное состояние, его болезнь, чтобы на этом заработать. Чревовещание, господин, дешевый трюк.

М.Н. ответил не сразу. Его щеки покраснели, глаза засверкали, в нем собирался гнев, который вдруг с дикой силой ударил фонтаном.

– Вы не верите! Не верите! Хотите сказать, что мой сын и я обычные жулики?

Он повернулся к мальчику, который погрузился в какой-то полусон, по-прежнему раскачиваясь влево-вправо.

– Ты слышишь, сынок? Он нам не верит!

И хлопнул в ладони. Мальчик завизжал, громко и с такой силой, что мне пришлось заткнуть уши. Дверь в соседнее помещение открылась, и оттуда хлынуло полчище насекомых, они со странными звуками ползали и летали вокруг нас, а за ними в комнату повалило множество крыс, ящериц, змей и всевозможных скорпионов.

Со всех сторон слышались крики, визг, шипение. Миша Вольф потянул меня за руку.

– Скорее, уходим отсюда, немедленно!

И мы выскочили из дома, не оглядываясь. Когда мы уже достаточно удалились, то уселись передохнуть на скамейку на берегу реки.

– Видите, что могут сделать сила внушения и гипноз? – сказал Миша Вольф, вытирая вспотевший лоб. – Этот старый козел знает множество трюков. Сперва чревовещание, потом гипноз.

– Вы действительно думаете, что во всем этом не было ничего демонического? – спросил я у него, почти совершенно обессилевший.

– Ничего, действительно ничего, поверьте, – отмахнулся он. – Одни только трюки. Людей обмануть легко. Есть много маний, дорогой мой. Картакоэтес, доромания, гамомания, ономатомания, клиномания, эносимания, трихотиломания, абуломания… Вас интересует, что какая значит? – спросил Миша.

Я отмахнулся.

– А та, при которой мы присутствовали, – продолжал Миша, не обращая внимания на мой жест, – это демономания, вера в то, что в тело вошел злой дух. Должен признать, что малыш производит ужасающее впечатление. Но и он всего лишь ребенок, наказанный природой, а тот человек, который представляется как его отец, это опасный шарлатан.

Тут он глянул на меня и нахмурился.

– Я наблюдал за вами все время. Мне кажется, вы перепугались. Поверили, не так ли?

Мы еще немного посидели на скамейке, а потом направились в город. Через каждые десять шагов я оборачивался посмотреть, не следит ли кто-нибудь за нами.

Из всего, что сказал Миша Вольф, у меня в голове болтались только два слова: «старый козел». Случайно ли это у него вырвалось, или же он умышленно так назвал М.Н.? Ведь известно, что князя тьмы издевательски называют этим именем.

Девятая глава

Форум в Нью-Йорке. Исповеди потерянных и брошенных детей

Да, приступ сумеречного расстройства. Состояние опасной депрессии. Вернемся на довольно много лет назад, когда познакомились Альберт Вайс, Уриэль Коэн и профессор Миша Вольф. Вместе с еще десятком пассажиров из Югославии прибыли в нью-йоркский аэропорт LaGuardia. Их встречали представители американских евреев, организаторы этого мероприятия. В субботу на Манхэттене, в отеле «Мариотт», где они остановились, должен был начаться международный форум The First International Gathering of Hidden Children During World War II – форум детей, выросших под чужими именами или которые выросли и были спасены при необычных обстоятельствах. Присутствовало примерно две тысячи человек, про которых было сказано, что они «в основном пятидесятилетние». Выступления участников форума были печальными, часто почти невероятными, а спасение было равно чуду. Одна женщина из Польши рассказала, как мать спихнула ее в Вислу с моста Понятовского, когда нацисты вели их в лагерь. Девочку вытащили из воды добрые люди, другие добрые люди взяли ее к себе и выкормили, а свою мать она никогда не видела. Другую мать закутала в одеяло и оставила на тротуаре.

– Я так лежала три дня, никто не решался меня взять, потому что знали, что я еврейский ребенок. Подкармливал меня немецкий жандарм. Он приходил несколько раз в день с фляжкой молока, объяснял, что не может убить меня, потому что и у него самого дома двухмесячная дочка. Потом одна добрая женщина все-таки взяла меня и унесла в деревню, где спрятала.

Один за другим сменялись рассказы. У каждого пришедшего на форум была своя история. Одни плакали, пока говорили, другие плакали, пока слушали. Одна женщина сказала:

– Меня взяли добрые люди из больницы в Гарволине. Они знали, что я кем-то оставленный еврейский ребенок. Кем именно, так никогда и не удалось узнать. Я никогда не узнала имя своей матери, имя своего отца.

Француженка Мишель, всхлипывая, рассказывала, как родители, когда началась облава, спрятали ее в подвале и велели, чтобы она не пикнула. Так она провела два дня и две ночи, потом ее нашли соседи, которые отвезли ее в деревню. Она выжила, но лица отца и матери остались у нее в туманном воспоминании, потому что тогда ей было всего три года.

Пришла очередь исповедей потерявшихся, брошенных и забытых детей из Югославии.

– Меня зовут Эстер Шапиро. Отец и мать познакомились и обвенчались в 1940 году, а я родилась в апреле 1941 года. Люди из Красного креста заметили, что мать скоро родит, им удалось вытащить ее из колонны и отвести рожать в больницу. А вся остальная наша семья была отправлена в Аушвиц. Мать родила меня, но спустя пять месяцев, которые мы прятались в больнице, ее выдала одна женщина. В той больнице, где я появилась на свет, моя мать подружилась с медсестрой такого же возраста, что и она. Мать попросила ее: «Если со мной что-то случится, возьми мою девочку, спаси ее». Когда мою мать выдали и увели, молодая медсестра отнесла меня к себе домой. Мое настоящее происхождение нужно было скрывать от соседей и других детей. Так я и выросла с ложным именем и ложным происхождением. Только когда я пошла в школу, а война уже давно кончилась, приемная мать рассказала мне, кто я. Принять это мне было очень трудно. Я была в шоке. Чувствовала себя обманутой. Я хотела убить себя, хотела, чтобы меня не было. Да, я чувствовала себя вдвойне обманутой – и настоящими родителями, и приемной матерью.

Потом слово взяла Мария Демайо:

– Моя мать была дома со мной и моей сестрой. Пришел жандарм с распоряжением увести ее. Мать начала упаковывать самое нужное. Жандарм не смог сдержаться и сказал: «Вы что, не знаете, куда вас поведут? Спрячьте хотя бы детей. Тогда у них будет шанс выжить, может, их соседи заберут». Мать тут же приняла решение, оставила квартиру и в ней нас двоих, меня, двухлетнюю, и мою сестру, четырехлетнюю…

– Мое имя Соня. Я не была зарегистрирована как еврейка, потому что меня крестили в церкви Святого Александра Невского как сербского ребенка. За моей мамой пришли двое самых жестоких белградских полицейских, имевших страшную репутацию, Космаяц и Баняц. Почему они не забрали меня вместе с мамой? Я с самого рождения начала болеть. Я была недокормленной из-за того, что с тех пор, как папу повесили, мы жили очень бедно. У меня от голода начался рахит, и я перестала ходить. Когда пришли за мамой, наша соседка Мария спросила Космайца, можно ли ей оставить себе меня. Он посмотрел на меня и засмеялся. Спросил: «Разве это существо можно считать ребенком? Да она у нас в бараках сразу подохнет, а у вас протянет еще неделю. Зачем нам ее туда тащить?» Вот так я осталась в живых. Мне тогда два года было. Прощаясь, моя мама сказала тетке Марии: «У меня есть три просьбы. Заплетайте ей косички, не давайте ей иголку, чтобы она не шила, потому что мы обе умирали от голода, пытаясь заработать шитьем, и не учите молиться Богу, потому что сегодня, вот в этот день, на Богоявление, меня разлучают с моим ребенком». Тут они ее и увели, даже поцеловать меня не успела. Очень я мучаюсь, что нет у меня ни одной фотографии с мамой и папой.

* * *

Альберт Вайс говорил о своем отчаянии из-за того, что он потерял младшего брата. И одного, и другого родителям удалось вытолкнуть из поезда, когда они узнали, что их всех везут в лагерь. Альберт безрезультатно искал брата по всем окрестностям. Была ночь, холод пробирал до костей, а он все плутал, плутал до изнеможения, но не находил ни следа Элиаха. Когда Альберт рассказывал об этом участникам форума в отеле «Мариотт», по его щекам текли слезы. Потом он говорил о леснике-фольксдойче, который на него натолкнулся и отвел к себе домой. Рассказывал и о том, как он оттуда бежал. Куда мог бежать семилетний мальчик? На середине реки был островок, который называли островом Мертвых. Крестьяне из окрестных сел приводили сюда больных животных и оставляли умирать или же бросали здесь тела уже убитых или погибших. У Альберта не было ясного представления о значении слова «смерть». Смерть – она какая: это что-то продолжительное или временное, как и почему она происходит? Было совсем понятно, по крайней мере семилетнему мальчику, что именно там и нужно спрятаться. Йохан и Ингрид, лесник и его жена, упоминали остров Мертвых как место, населенное духами исчезнувших и мертвых.

– Я провел на острове три дня и три ночи. Это было мое настоящее взросление. Среди трупов животных, некоторые из которых уже превратились в скелеты, а другие еще только начинали разлагаться. Так я узнал, что значит умирание, что это нечто равное разложению, исчезновению, возможно навсегда, отличающееся от исчезновения, которое отец пытался осуществить как временное состояние, как если бы вы прятались в тайнике или надевали на себя плащ-невидимку. Ночью меня охватывал страх. Страх от густой, непроницаемой темноты, откуда доносились голоса, которые, возможно, были лишь детской фантазией, а может быть, и нет. Кто может знать, что происходит в непроницаемой темноте? А когда луна, полная луна выглянула из облаков, стало еще ужаснее. В своих фантазиях я не умел отделить то, что всего лишь тени, от того, что приходит из какого-то другого, неизвестного и таинственного мира. Часть того страха все еще живет во мне.

На третью ночь Альберт почувствовал, что кто-то прикасается к его плечу. Он широко открыл глаза и увидел нечто похожее на облачко тумана, очертания которого чем-то напомнили ему об отце. А голос, который послышался, был чуть хрипловатым, но несомненно, отцовским.

Отец сказал ему, что каким-то мистическим образом заблудился и перешел в другой мир, откуда нет выхода, кроме как в виде духа, тени, тумана. Тем не менее он посоветовал не терять надежды, так же, как и он сам ее не потерял. Там, где есть вход, есть и выход. И этот выход он найдет. Это сообщило то облачко тумана, в которое превратился отец Альберта.

– «Отец, где Элиах?» – спросил я, – продолжил Альберт свой рассказ. – «Мы с ним разошлись. Как мне найти своего маленького брата? Он еще совсем мал, он не может сам позаботиться о себе». – «Ты прав, – ответила тень моего отца. – Он постоянно там, где и ты. Он тебя сопровождает. Он выбрал себе облик птицы, дорогой мой. Посмотри наверх, над собой». И действительно, на дереве над собой я увидел птичку с пестрыми перьями. Она замахала крыльями и сделала круг над моей головой. Это был он, мой младший брат!

Стоило Альберту закончить свою исповедь, как в зале послышались взволнованные голоса. Маленькая птица с разноцветными перьями, возникшая неизвестно откуда, сделала круг над головой Альберта. Кто-то сообразил открыть все окна, а птичка, сделав еще один круг по всему залу, испуганная шумом, улетела на свободу.

Десятая глава

Когда рассветет. Исповедь Миши Вольфа

Пришла очередь исповедаться высокому седому семидесятилетнему господину.

– Еще два года назад я жил убежденным, что все знаю о своем происхождении, о своих родителях. У меня было спокойное детство на хуторе, куда редко сворачивали военные, я был надежно защищен вниманием старшего брата и родителей, которые интенсивно занимались сельским трудом. Я смутно помню те дни и старый деревенский дом, в котором мы жили. У меня было прекрасное, спокойное детство. Но два года назад в Белграде, на бывшей Базарной площади, рабочие, которые копали землю и прокладывали водопроводные трубы, нашли жестяную коробку, такую, в какие когда-то упаковывали печенье и конфеты. А в коробке были письма, фотографии, документы и ноты подлинной музыкальной композиции, которую в концлагере сочинил, а потом, предчувствуя свой конец, закопал лагерник Авраам Вольф. В письме, которое лежало в коробке с бумагами, было написано: «Дорогой наш Миша, возможно, тебе никогда не потребуется читать это письмо. Возможно, все закончится хорошо. Но время сейчас опасное, ни в чем нельзя быть уверенным. Поэтому мы хотим, чтобы ты знал, как сильно мы тебя любим и ждем не дождемся, когда снова будем вместе. Мама постоянно плачет, а я не могу ее утешить. Семейство Бранковых, которые за тобой присматривают, это наши добрые друзья, и они будут относиться к тебе так, как будто ты их родной сын». Вот только тогда я узнал, кто мои настоящие родители. Благодаря чистой случайности.

Тут Миша Вольф открыл футляр со скрипкой, который он носил подмышкой.

– Это музыка, которую мой отец сочинил в лагере, а я ее закончил. Я уверен, что он умышленно оставил ее незаконченной, для того чтобы установить связь со мной.

И он заиграл мелодию, в которой переплетались мотивы клезмера, кадиша, «Леха доди»… Композиция его отца звучала как ода жизни при встрече со смертью. Всех, кто был здесь, пробирали мурашки, люди слушали, затаив дыхание. А старый музыкант все играл и играл. Присутствующие плакали, ибо к ним доносился голос с той стороны жизни. Плакал и старый музыкант.

* * *

Что еще добавить к исповеди скрипача Миши Вольфа, чтобы она была полной? То, как найденная коробка полностью изменила его жизнь. А изменение жизни и изменение самосознания в годы, когда жизнь приближается к концу, по своей силе равно внутреннему землетрясению. По правде сказать, первой Мишиной мыслью было не открывать эту коробку с письмом, фотографиями и нотной тетрадью, но когда он ее все-таки открыл, то провалился в пропасть времени. Все показалось фальшивым – и то, что он представлял себе как действительность, и то, что оказалось ею на самом деле.

Стоя перед красивой блондинкой, сотрудницей Еврейского исторического музея, в руках которой была коробка с документами, обнаруженными на Старой базарной площади, он вдруг подумал, а брать ли ему эту коробку или отказаться, поскольку он был глубоко уверен, что это просто какая-то ошибка.

– Почему вы решили, что я имею какое-то отношение к этой коробке?

Женщина стояла с коробкой в руках, ожидая, что он ее возьмет.

– Вы Миша Бранков? – вопросом ответила она.

– Да, я Миша Бранков.

Женщина пожала плечами.

– В записке, которая оставлена среди всех этих бумаг, говорится, что, если Авраам и Илди не выйдут живыми из лагеря, эту коробку с документами следует передать семье по фамилии Бранков, которая взяла к себе их двухлетнего сына Мишу.

– Да что вы говорите, я вас умоляю! – профессор отмахнулся словно защищаясь.

Женщина продолжала:

– До того, как вас проинформировать и пригласить, мы разговаривали с близким другом семьи Вольф… с Эмилем Найфельдом. Он подтвердил, что Илди и Авраам Вольф оставили своего двухлетнего сына семье Бранков, чтобы его спасти.

– Невозможно. Это невозможно, – пробормотал профессор музыки. – Дайте мне адрес этого господина, как вы сказали… Най… Найфельда…

И взял коробку, пока женщина писала на клочке бумаги адрес Найфельда.

* * *

Профессор идет по парку, несет старую жестяную коробку. Останавливается возле пустой скамейки, садится. Оглядывается по сторонам. В парке бегают несколько собак вокруг хозяев, которые стоят на газоне и разговаривают. Два парня и девушка сидят возле памятника и пьют пиво из двухлитровых пластмассовых бутылок. Какие-то дети качаются на невыносимо скрипучих качелях… Профессор ставит коробку себе на колени. Кладет на нее ладони. Пальцами чувствует соприкосновение с металлом.

* * *

Найфельд дожидался его перед дверью своей квартиры. Он был стар, очень стар, с седыми волосами, с седыми бровями, ходил с усилием, жил один.

– Из моего поколения никого больше нет, я последний свидетель, – сказал он.

Сидели они в гостиной, сквозь стеклянную дверь была видна неубранная постель, другая дверь вела на кухню. Профессор поставил металлическую коробку на стол.

– Это мне дали в Музее и рассказали одну невероятную историю.

Найфельд кивнул.

– Да, я слышал. Что тут невероятного?

– Эта коробка и то, что обнаружено внутри, принадлежит якобы моим настоящим родителям. Это настолько абсурдно… не знаю, как еще можно выразиться…

– Это вовсе не россказни, дорогой мой. Я был знаком и с семейством Вольф, и с семейством Бранковых… У Бранковых был хутор, где собиралась наша компания. Семья Вайс, Исаак и Сара, с сыновьями Альбертом и Элиахом, который только что начал ходить. Самый чудесный малыш из всех, кого я знал в своей жизни. Ваш отец Авраам, я это хорошо помню, играл на нескольких инструментах… Талантливый был музыкант. А мать Илди – настоящая красавица. Мы все были слегка влюблены в нее. Ваш отец… Вы сказали, что занимаетесь музыкой?

Миша кивнул головой.

– Вот видите. Наследственное. У Бранковых был один сын, Коста…

– Коста? Вы уверены, что именно так его звали?

– Да, его звали Коста… – Тут он с трудом встал и отправился на кухню. Вернулся с подносом, на котором были две чашки с кофе. – Оккупация полностью изменила наши жизни. Расовые законы, желтые ленточки. И тем не менее мы верили, что это не навсегда. Много ужасного произошло. Копаться в прошлом опасно. Больно.

Миша взял чашку с кофе. На миг повисла тишина.

– Значит, вы уверены, что я Миша Вольф?

Старый Найфельд кивнул.

– Вы не можете представить себе, что делали родители, чтобы спасти детей. Заворачивали их в одеяла и оставляли перед чужими дверьми, просили прямо на улице незнакомых людей взять их. Вам все-таки повезло. Мало было тех, кто предчувствовал, какое страшное время наступает. Я предчувствовал. Папу после бомбежки Белграда, когда пришли немцы, отправили на принудительные работы, очищать город от развалин. С помощью некоторых знакомых мне удалось получить аусвайсы для папы, мамы, Вольфов и себя. Один только Авраам, ваш отец, успел спрятать сына у друзей в деревне – на время, пока все не успокоится, как он говорил. Я не решался оставить родителей и поехать в Белград. Мои родители страдали в лагере Юденлагер Землин, он же Земун. Этот лагерь был основан в декабре 1941 года по решению немецких оккупационных властей на месте нового белградского рынка. Лагерь для цыган и евреев. Переселение женщин и детей из центра Белграда при холодной погоде в огромные павильоны белградского рынка было заметно всем жителям Белграда. А когда наступила холодная зима, стало умирать все больше изможденных заключенных, и каждые несколько дней можно было видеть, как евреи из лагеря перетаскивают своих умерших соотечественников через покрытую льдом Саву работникам белградской общины, чтобы их похоронить. В марте 1942 года было принято решение о закрытии лагеря и уничтожении заключенных юденлагеря Земун. Я долго прятался в квартире одного своего приятеля. А когда решился бежать, было уже поздно. Меня схватили на железнодорожном вокзале. Специальный отдел полиции устроил там западню. На них работал и один знавший меня из нашей общины, его звали Рубен Рубенович, он меня увидел, указал на меня пальцем. Так я отправился в дорогу, ведущую в Аушвиц.

* * *

Несколько часов в автобусе, потом пешком через желтое поле подсолнечников – и Миша очутился перед большими деревянными воротами, которые открылись со скрипом. Во дворе был амбар, конюшня и сарай с инструментами, все в состоянии упадка, со следами зубов времени. На цепи возле своей конуры залаял пес. Это было место, где он рос. Коста и его жена Ана обрадовались его появлению. Сели на скамью возле дома, Ана поднесла ракию из айвы, а когда она вернулась в дом, Миша спросил «брата»:

– Коле, почему ты мне не сказал?

– Что я тебе не сказал? – изумился Коста.

– Ты не сказал мне, что никакие мы не братья.

Коста только опустил голову. Немного помолчал, а потом ответил:

– Потому что ты и есть мой брат. И всегда был моим братом. С того момента, когда папа и мама привели тебя на хутор и сказали: «Коле, это твой брат», я тебя считал братом.

Миша лишь покачал головой.

– Ты считаешь, что это достаточное объяснение?

Его глаза наполнились слезами.

* * *

Профессор и Коста едут на велосипедах по проселочной дороге. Иногда слезают с велосипедов, чтобы справиться с кочками или рытвинами на дороге. Яркое солнце уже опускается к горизонту, вдалеке собираются облака.

Проезжают через рощу акаций и попадают на открытое пространство. Останавливаются перед сельским кладбищем, на котором лишь десяток крестов и памятников, уже заметно обглоданных зубами времени. Кладбищенская ограда сломана, большинство могил заросло кустами и высокой травой. Оставляют велосипеды у входа на кладбище.

Коста идет впереди. Останавливается перед памятником из камня. Расчищает могилу от вытянувшегося бурьяна. Видна надпись: «Йован Бранков, 1908–1985», а под ней еще одна: «Вера Бранков, 1912–1983». Над надписями фотографии на фарфоровых овалах: Вера и Йован в молодости.

Коста достает из кармана две свечи. Одну протягивает профессору. Зажигают свечи. Ставят горящие свечи перед могильным памятником.

– Почему же мне не сказали? После войны не было никакой опасности, ни для них, ни для меня.

– Они не могли даже представить себе, что тебя заберут в какой-нибудь дом для сирот. Они потребовали, чтобы я поклялся тебе не говорить. Ты у нас ни в чем не нуждался. Они любили тебя, может быть даже больше, чем меня.

Профессор опустил голову.

– Но все-таки разве это не было одной огромной ложью?

– Нет. Они тебя любили. Все остальное, может быть, и было ложью, но только не это.

Темные облака совсем закрыли солнце. Издалека доносятся звуки грома. Начинают падать первые капли дождя. Два старых человека по-прежнему стоят у надгробной плиты. Коста делает шаг к Мише. Обнимает его.

– Прости меня, Миша.

– За что, Коста? За что простить?

– Ну, знаешь, так. За все.

Дождь становится все сильнее. Но они так и стоят неподвижно.

* * *

Профессор сидит в своей комнате за столом. Перед ним открытая коробка. Профессор достает из коробки несколько старых фотографий: Авраам Вольф дирижирует камерным оркестром, портрет его жены Илди, их фотография во время венчания… Его внимание надолго задерживается на фотографии Авраама и Илди Вольф, на которой Илди держит на руках двухлетнего мальчика. Мужчина и женщина улыбаются. Профессор переворачивает фотографию. На обороте надпись: «Июль 1941».

Профессор проводит рукой по фотографии, словно пытаясь этим движением освободить ее от некой магии.

Откладывает фотографию, достает из коробки письмо. Читает:

Дорогой наш Миша, возможно, тебе никогда не потребуется читать это письмо… Возможно, все закончится хорошо. Но время сейчас опасное, ни в чем нельзя быть уверенным… Поэтому мы хотим, чтобы ты знал, как мы тебя любим и как ждем не дождемся дня, когда все мы опять будем вместе. Мама все время плачет, а я не могу ее утешить.

Днем и ночью на губах у меня звенит одна мелодия. Свидетельство о нас. О том, что мы были, существовали. С этими звуками я ложусь спать, с ними просыпаюсь. Я всегда верил, что музыка сильнее всего остального, даже сильнее умирания, сильнее смерти и всех этих ужасов. И я как-то верю, что пока эта музыка существует, будем существовать и мы.

Профессор кладет письмо на стол и извлекает из коробки нотную тетрадь в переплете ручной работы. На обложке надпись: КОГДА ЗАСИЯЕТ ДЕНЬ, а под ней мелкими буквами:

Когда засияет день

И мертвые пробудятся

И новая заря придет

И ночь пройдет

Мы будем здесь

Когда засияет день

И ночь пройдет…

Профессор перелистывает партитуру. Ясно видно, что она не завершена. Пальцами отбивает по столу такт. Пытается напеть.

Встает и подходит к роялю. Играет несколько тактов. Останавливается. Чувствует необыкновенное волнение, устанавливает связь со своими родителями. Снова, теперь более решительно, пробегает пальцами по клавиатуре и извлекает из партитуры мелодию. Партитура отчасти повреждена, кое-что едва видно, что-то и вовсе стерлось. Пытается импровизировать, но остается недоволен. Сперва осторожно, а потом все сильнее ударяет по клавишам.

Так профессором овладела навязчивая идея. Не раз и не два сыграл он на рояле незаконченную композицию. Та мелодия преследовала его и днем и ночью. Настигала его из глубины прошлого. Его настоящий отец, Авраам Вольф, зашифрованным музыкальным языком установил связь с будущим временем, с отсутствующим сыном, поведал о трагических днях страданий и отправил послание, которое еще только требовалось понять до конца. Для того чтобы осуществить это, ему пришлось глубже познакомиться с тайнами еврейской музыки и завершить неоконченную композицию. Правда, он кое-что знал о синагогальных песнях, о том, что в сефардских и ашкеназских синагогах поют разные песни, изучил кое-что о народных песнях ашкенази, о музыке клезмер, уходящей корнями в еврейскую традиционную музыку, на которую со временем начала влиять музыка остальных народов с территорий, где жили евреи, как-то раз слушал в Будапеште мастеров клезмера, особое впечатление произвели на него кларнетист и виолончелист, – но то, что записал его отец, окруженный колючей проволокой, среди людей, осужденных на смерть, было чем-то другим, каким-то другим звуком, известным и неизвестным одновременно. Казалось, что перед ним загадка, разгадать которую невозможно. И эта загадка явно была не только музыкальной. Тогда он решил поговорить с белградским раввином.

Раввин принял его любезно. Он был наслышан о случае Миши Вольфа.

– Мы небольшая община, и такого рода вещи быстро становятся всем известны. То, что произошло с вами, можно приравнять к чуду. Узнать правду о своих родителях через столько лет и таким образом!

Он рассмотрел сохранившиеся в железной коробке ноты.

– Знаете, профессор, как говорят: музыка – это душа Вселенной. Небеса поют, Божий престол, даже тетраграмматон Яхве скомпонован из четырех музыкальных нот. Каждый человек – это песня для себя, он может быть выражен музыкальными нотами. Ваш отец это знал… – раввин на миг приостановился. – То, что зафиксировано, – это хасидская музыка. Существует мнение, что через хасидскую музыку можно почувствовать душу музыканта. И вы можете слышать голос своего отца.

Это было именно то, что Миша слышал. Голос своего отца. Домой он вернулся с нотами каббалистических и хасидских песен. Хасидизм связан с каббалой и ее мистицизмом. Профессор все увереннее считал, что эта композиция представляет собой своего рода вид молитвы, которая позволяет достигнуть той важной степени посвященности, когда утрачиваются различия между прошлым и будущим, когда открываются врата времени.

Он часами сидел за роялем, завершая композицию своего отца. Исчезало различие между днем и ночью, сном и явью, появлялось пространство для встречи живых и мертвых.

Как-то ночью профессора разбудило завывание сирен. Он встал, поглядел в окно своей квартиры на первом этаже. Уличную мостовую и здание на другой стороне улицы освещала полная луна. Солдаты со «шмайссерами» выгоняли людей на улицу. Женщины, дети, старики с узлами и чемоданами. Их колонна заполнила всю улицу. Слышался детский плач и резкие выкрики солдат: «Шнель! Шнель!»

Профессор выбегает на улицу. Он замечает у каждого на рукаве желтую звезду Давида. Втискивается в колонну, пытается разузнать, что происходит. Но ответа не получает. Даже немецкий солдат не обращает на него внимания. Миша пробирается к началу колонны. Взглядом ищет родителей, Авраама и Илди Вольф. В какие-то мгновения видит их, но всякий раз, как к ним приближается, они куда-то пропадают.

В ночи, освещенной сиянием луны, он ясно видит контуры юденлагеря Землин. В лагере под зловещим светом прожектора сияет Башня – сооружение в самом центре. Маяк в ночи. Колонна вливается в лагерь, как в огромную глотку зверя.

Профессор пытается увидеть среди множества людей лица родителей, но глаза его слепят прожектора, которые прочесывают Саймиште. Со всех сторон крики, брошенные и потерявшиеся дети бегают по центральной площадке, проходит группа слепых, они держатся друг за друга, не умолкая лают немецкие овчарки, царит полный хаос.

Под открытым небом рядами стоят четырехэтажные деревянные лагерные нары. Старики безуспешно пытаются забраться на них, падают, снова хватаются за края лежанок.

Раздается звук автомобильной сирены. В широко открытые ворота лагеря въезжает бронированный грузовик – «душегубка». Останавливается в центре лагерной площади. Все затихает. В полной тишине открывается задняя дверь грузовика. Лагерники выстраиваются в очередь, совершенно спокойно входят в темный проем. Голос, который доносится непонятно откуда, читает имена:

– Мандил Авраам, Мандил Эва, Тайхнер Отто, Райс Артур, Коэн Эстер, Леви Йосиф, Шварц Геза, Калдерон Моша, Калеф Ленка, Аврамович Рафайло, Нахмияс Луна, Аданя Хаим, Меламед Моша, Джуркович Адела, Калмич Исаак, Сэмо Лазар, Аман Соломон, Демайо Яков, Коэн Оскар, Бераха Йосиф, Финци Моша, Вайнер Анна, Сингер Шарлотта, Сингер Грета…

Звучат и звучат имена, а жерло грузовика все никак не может наполнить его, как будто внутри него безграничное пространство. Профессор слышит голос, произносящий: «Илди и Авраам Вольф…» Он видит, как отец и мать заходят в грузовик. Перед этим они оглядываются, ищут его взглядом. Он вскрикивает как можно громче, но ни звука не слетает с его губ.

* * *

На следующий день профессор отправился пешком из города к тому месту, где некогда находился еврейский лагерь Земун, по-еврейски юденлагер Землин. Спустился с Бранкова моста и, перейдя травянистые поляны, оказался на Старом рынке. Это были обветшалые павильоны, рядом с которыми выросли новые лачуги, где живут беженцы и цыгане. Нет никаких знаков того, что здесь когда-то находился сначала лагерь для евреев, а потом пересылочный лагерь, хотя в них погибли десятки тысяч человек. Дошел до того места, где рабочие, копавшие траншеи для водопроводных труб, недавно наткнулись на коробку, которая изменила его жизнь. Место было еще заметным – траншея, засыпанная свежей землей. Профессор, осторожно поклонившись, положил на холмик букет цветов. Постоял так некоторое время, без слов. Потом из футляра, который он нес под мышкой, извлек скрипку. Заиграл мелодию «Когда засияет день» так, как ее записал Авраам Вольф, его отец, вместе с той частью, которую он, Миша Вольф, его сын, дописал. Сейчас это была законченная, полноценная мелодия, исполнен долг по отношению не только к отцу, но и ко всем, кто с этого места шагнул в смерть.

Одиннадцатая глава

Дом памяти и забвения

Альберту никак не удавалось заснуть. Те несколько дней, проведенные в Нью-Йорке, и исповеди, которые он услышал, не давали ему покоя. Он ворочался в кровати, сон к нему никак не шел. Посмотрел на часы, уже миновала полночь. Встал, подошел к окну. Высокое здание на другой стороне улицы заслоняло вид. Гостиничная комната вдруг показалась ему очень маленькой, душной. Он быстро оделся, спустился в лифте на нижний этаж, прошел мимо стойки администратора и нырнул в свежую нью-йоркскую ночь.

По широкой авеню, окаймленной высокими зданиями, которые, как казалось, крышами соприкасались с ночным небом, проносились автомобили. Небоскребы вызывали у Альберта странное беспокойство и головокружение. Он прибавил шагу, чтобы добраться до более спокойной части этого огромного города. Шел дальше и дальше, забрался в совершенно незнакомую часть Нью-Йорка и почувствовал себя лучше. Прохожих почти не было, как и автомобилей. Альберту показалось, что эта часть Нью-Йорка ночью приятнее, чем днем. Он уже давно свернул с главной улицы, на которой был его отель, не вспомнив предупреждения организатора форума, что некоторые районы Нью-Йорка ночью опасны, и совета не покидать Манхэттен. На небе сияла полная луна, которую время от времени застилали облака. Альберту захотелось вернуться в отель, но тут он понял, что запутался в переплетении незнакомых улиц. Удовольствие от прогулки, которое он чувствовал, превратилось в панику и страх, что он потерялся в огромном городе.

Некоторое время он блуждал, а потом на каком-то углу вдруг заметил светящуюся вывеску и открытую входную дверь. Он поспешил в надежде, что, возможно, здесь ему помогут. Подойдя совсем близко, прочитал надпись: House of memories and oblivion[1].

Внутри никого не было. Посреди помещения, в которое он вошел, светился экран. Правда, помещение это было совершенно пусто, ничего кроме экрана не было. Мерцающий свет экрана освещал голые стены.

Тут на экране появилась надпись: «Комната воспоминаний».

Альберт подошел к экрану. Под экраном обнаружил клавиатуру с буквами. Набрал два слова: «Семья Вайс». Экран на мгновение потемнел, потом на нем заиграли горизонтальные и вертикальные линии, потом картинка стабилизировалась, и он увидел отца и мать, себя в возрасте семи лет и Элиаха. Они шли в колонне, отец нес чемодан, мать тянула за руку Элиаха, а он, Альберт, шел за ними. И впереди, и за ними виднелись лица обезумевших женщин, детей, стариков. Кто он был, тот тайный кинооператор, который увековечил эту картину, которую Альберт не мог выбросить из своих воспоминаний? Альберт Вайс еще раз убедился в том, во что верил с тех самых пор, как помнил себя: ничто из произошедшего где угодно не исчезает, так или иначе все остается записанным навсегда.

Он видел себя, бредущего по заснеженному полю, видел Йохана и Ингрид, остров Мертвых… Сцены мелькали быстро, сменялись хорошо знакомые ему картины, которые он хранил в себе и только для себя. Он видел, как пробирается через горящие села, как прячется в лесу, как сжалившиеся люди дают ему, бездомному оборванцу, еду. Видел одинокое существо, мальчишку, который не отвечает на вопросы и который переполнен ненавистью, страхом и отчаянием. Потом он был в доме для сирот вместе с сотнями других мальчишек, таких же диких, как и он сам. Затем последовало бегство из этого мрачного приюта, потом он ходил по шпалам железной дороги в надежде найти хоть какой-нибудь след родителей. Он смотрел, как прибывают, проходят, отходят поезда. Видел, как он растет, тяжело и мучительно, видел детский дом для детей-сирот, в котором он говорит какие-то слова, поначалу запинаясь, потом громко и злобно, неукрощенный, ничей. Снимки сменялись очень быстро, но Альберт безошибочно узнавал, что на них, потому что это была его жизнь. И наконец увидел себя уже зрелым человеком, на экране, в этом мощном зеркале. Лицом к лицу с собственной беспомощностью.

Хорошая память может причинить большую боль. Это та боль, которую Альберт уже давно носит в себе, боль, которая пропитывает все тело, которая его заполняет, которая не проходит, которая со временем все сильнее дает о себе знать.

Альберт стоял перед экраном. То, что он видел, он видел уже столько раз и во сне, и наяву, – это были главные моменты его жизни. И надо же, эта боль, боль памяти, зафиксирована камерой, и ее показывают здесь, в сердце Нью-Йорка, в призрачной комнате с монитором, который все помнит. Он нажал кнопку, которой выключается картинка, и экран снова засветился мигающим светом, а картинка исчезла.

Осмотрелся вокруг и только тут заметил, что здесь есть и еще одна дверь, над которой написано: комната забвения. Немного помедлил, а потом решил войти. Слегка толкнул дверь, она широко распахнулась. Он оказался в другой комнате.

Большая доска с инструкцией на английском языке висит на стене. Альберт про себя медленно составляет текст, переводя рекомендации на сербский. Существует бесчисленное количество способов добиться забвения. На полках, размещенных по порядку вдоль стен, разложены таблетки разного рода с латинскими названиями, свежие и засушенные растения, которые, если их правильно употребить, приносят забвение, разноцветные огоньки, которые влияют на извилины мозга, устраняя все следы образов и воспоминаний. Воспоминания стираются легко, а забвение будет полным и гарантированным.

На мгновение Альберт подумал, каким облегчением было бы вытеснить свою глубокую, постоянно присутствующую боль, которая связана с памятью о тех мрачных, тревожных, чудовищных событиях, которые составляют большую часть его жизни. Но кем бы он был без этого, без глубоко пронизывающей боли? В нем хранятся воспоминания об отце, матери, Элиахе. Эта боль такая же, как и он сам, без той боли он, Альберт Вайс, не существует. Как не существуют и те, кто ему дороже всех.

Его охватила слабость, он с трудом держался на ногах. Но все же нашел в себе достаточно сил, чтобы выбраться на свежий нью-йоркский воздух. Некоторое время он пошатывался как пьяный, придерживаясь за стены домов. Вдалеке он вдруг увидел свет своего отеля. Направился в сторону этого света. Спустя десять минут ходьбы он вошел в дверь отеля «Мариотт». Портье на него даже не взглянул.

Он чувствовал усталость, желание заснуть. Но вовсе не тем сном, который приносит забвение.

Двенадцатая глава

Дитя насилия

Уриэль Коэн много раз пытался описать историю своей жизни. Он годами носил в себе потребность сообщить все, что знает о своей семье и ее страданиях, о многих неизвестных деталях, которые, конечно же, гораздо подробнее осветят рассказ о Шоа. Несколько раз он садился за рабочий стол и брался за ручку. Перед ним были заметки его матери, в которых она мелким старческим почерком все описала, чтобы не забыть, и сделала это всего за несколько месяцев до смерти, смерти от ангины пекторис[2], которой она долго болела. Умерла она во сне, ночью – просто не проснулась. Уриэль утром застал в кровати ее неподвижное, уже холодное тело.

Все, что он записывал, выглядело банальным, уже не раз сказанным. Вполне возможно, то, что он считал своей жизнью, было лишь громадной ложью или же целым нераспутываемым клубком противоречивых чувств. Чем-то, что было причиной постоянной тревоги, не связанной ни с чем конкретным, подавленности, пропитывающей повседневность. С раннего детства его преследовала мысль, что он вдруг утратит способность говорить и начнет забывать слова, что слова станут терять свой смысл, а под конец превратятся в звуки, не имеющие никакого смысла. Эта мысль преследовала его и теперь, еще более навязчивая и убедительная. Многое и невозможно выразить словами, слова в большинстве случаев действительно лишены всякого значения, стали фальшивыми. Следовало бы выдумать какой-то новый язык, чистый, незапятнанный, обладающий ясностью, глубиной, силой, способный выразить истинные чувства. Такой язык, точный и сильный, был бы самой лучшей защитой от зла. «Зло ужасно мощно, невероятно мощно, однако оно же и саморазрушающе», – записал он в дневнике слова католического монаха Ивана из Сараева.

В сущности, вся жизнь Уриэля Коэна проходила под тенью всеобъемлющего, мощного зла. Великий каббалист Ицхак Лурия говорил о святости греха, изгнании и искуплении, о страшном внутреннем изгнании, о самом чистом облике зла, которое побеждает, а мир обновляет, поднимает и приводит в порядок так, что каждый отдельно взятый человек исправляет и улучшает себя. Отдельно взятый поступок имеет универсальное значение.

* * *

Как определить «еврейство»? Кто вообще еврей? В первую очередь тот, кого другие считают евреем. Уриэль хорошо помнит тот день, когда он в первый раз сел за гимназическую парту и на первом уроке, когда классный руководитель, высокая, худая пятидесятилетняя Ольга, перелистывая классный журнал, чтобы познакомиться с классом, вдруг остановилась, провела пальцем по одному имени в журнале и сказала: «Дети, у нас в классе есть и один иностранец». Прочитала его имя и фамилию. Все глаза уставились на Уриэля. А его глаза наполнились слезами. Хотя Ольга тут же увидела свою ошибку, тот первый урок глубоко врезался в его память и каким-то образом пометил его. До этого у него не было никакого особого представления о себе. С того момента он в определенном смысле действительно стал иностранцем, хотя и родился в этой стране, говорил на том же языке, как и все, учился всему тому, чему учились остальные. Однако тот промах преподавательницы Ольги, который, в сущности, вовсе и не был промахом, привел к тому, что Уриэль какими-то тончайшими органами почувствовал, что в некотором смысле он действительно иностранец, иностранец в своей стране, иностранец среди своих друзей, что он «некто другой». Имена его школьных друзей были нормальными, естественными, а свое имя он воспринимал как иностранное, оно каким-то образом звучало почти неприлично, так что не было ничего удивительного в том, что и остальные преподаватели его не вполне хорошо помнили. Одни звали его Яковом, другие Авраамом, третьи Давидом, в основном использовали библейские, несколько странные имена. По правде говоря, поначалу он из-за этого страдал, никому об этом не говоря, даже матери, а потом эту свою неприятную особенность стал принимать как неминуемость, как нечто ни хорошее, ни плохое, что дано ему, как и все остальное – черты лица, фигура, тембр голоса… И в нем проснулось упрямство, которое постепенно превращало его в человека со странностями, что в более поздние годы значительно сузило круг друзей, по сути дела сведя его к нескольким людям, тоже «иностранцам».

Если Уриэль что-то и выучил в жизни, так это то, что возможно все. Могут произойти даже самые невероятные вещи. За одну ночь или один день жизнь может полностью изменить свое течение, могут случиться огромные неожиданные несчастья, катастрофы, вызванные человеческим безумием или чем-то, что за пределами человеческих возможностей. Так в свое время и эта планета, вне всякого сомнения, исчезнет в какой-нибудь непредставимой сейчас вселенской катастрофе. Что тогда во всем этом может значить жизнь какого-то забитого человеческого существа, постороннего даже своей собственной жизни? Но тем не менее Уриэль бунтовал, он, в конце концов, ждал какого-то удовлетворения, какого-то извинения за все то, что ему было сделано. Это вовсе не жажда мести, это ожидание возмещения, которое неизвестно откуда в какой-то день должно произойти, а иначе все остается безо всякой цели, и не только в его жизни, но и в жизнях других, не только как его личная и семейная история, но и как история вообще, та, в которой историки постоянно разыскивают какую-то логику, какой-то смысл. Движение – к чему? К идеальному обществу или к Апокалипсису. Или к собственной ничтожности. Кто-то должен быть виновен, кто-то должен взять на себя ответственность за все, что произошло, пусть даже по прошествии стольких лет.

Элизе, матери Уриэля, в начале войны, в 1941 году, было шестнадцать лет. Родители Элизы, его дедушка и бабушка, Эуген и Роза Коэн, были врачами. В начале оккупации все врачи-евреи были уволены со своих рабочих мест. Лечиться евреям было разрешено только у евреев. Было организовано и открыто несколько еврейских амбулаторий. Эуген и Роза стали работать в амбулатории и Ашкеназской синагоге. Условия работы в больнице были тяжелыми, не хватало кроватей для пациентов, не было многих необходимых лекарств и санитарного материала. Однако благодаря работе в больнице Эуген и Роза избежали всего того, чем были вынуждены заниматься их соотечественники: опасного и тяжелого труда на развалинах домов, откуда евреи должны были голыми руками извлекать полуразложившиеся трупы. Газеты опубликовали две фотографии одной из групп этих работников, у них на рукавах были нашивки, на которых было написано «еврей». На одной охранники заставили их стоять, придерживая тоже в стоячем положении четыре трупа без голов. На другом снимке были запечатлены торжественные похороны выкопанного из-под развалин пса, которые евреи производят по еврейским обычаям. Это был саркастичный юмор нового времени, новых властей. Вскоре на первых страницах газет стали ежедневно публиковаться и сообщения о расстрелах. Почти каждый день издавались новые антиеврейские указы. Евреям запрещено появляться в театрах, кинотеатрах и других местах развлечений и отдыха. Запрещен проезд на трамваях. По решению военного командования и под угрозой самого строгого наказания приказано сдать радиоприемники. Все чаще имели место случаи уличных оскорблений и издевательств в адрес прохожих с желтыми лентами. В конце лета начались массовые аресты лиц мужского пола старше четырнадцати лет. Несколько раз оккупанты при помощи местной Специальной полиции врывались во двор больницы и забирали старых и больных. Никто не знал, куда и зачем их увозили. Гораздо позже стало известно о существовании первого еврейского лагеря смерти – Топовске Шупе, где было ликвидировано большинство мужского еврейского населения Белграда. Эуген и Роза, как и другие, о чем-то слышали, но это были не связанные друг с другом истории, полные настолько ужасающих деталей, что в них было невозможно поверить.

В начале декабря жандармы Недича начали разносить по еврейским домам распоряжение лично явиться в Специальную полицию, которая занималась евреями, она находилась на улице Джорджа Вашингтона. Распоряжение предупреждало, что с собой можно взять ровно столько вещей и постельного белья, сколько каждый может нести сам. Квартиру следовало закрыть на ключ, а при прибытии в полицию сдать ключи от нее и от подвала, привязав к ним кусок картона с именем и точным адресом. С собой взять столовые приборы, одеяло и еду на один день. В распоряжении говорилось, что за его игнорирование последует строжайшее наказание.

В холодный декабрьский день сотни женщин, стариков и детей тянулись со всех концов Белграда. Во дворе здания Специальной полиции евреи становились в очередь, чтобы проделать все формальности. После этих формальностей и составления списков людей заталкивали в грузовики и увозили на Саймиште. Провоз осуществлялся по узкому понтонному мосту, соединявшему берега Савы вместо разрушенного большого цепного Савского моста.

Лагерь на Саймиште был огражден четырьмя рядами колючей проволоки, а изоляция заключенных оказалась настолько полной, что любая связь с внешним миром была для них невозможной. Письма, которые кое-кому удавалось неизвестными, тайными путями передать на свободу, свидетельствовали об ужасных условиях жизни, холоде, голоде и смерти все большего числа детей и стариков. Скрывать правду о лагере было невозможно, а те немногие евреи, которые благодаря природе своей профессии остались за пределами лагеря, со страхом встречали каждый новый день. Условия работы в еврейской больнице стали почти невозможными. Больных размещали по коридорам, в подвале и даже во дворе. Зима этого первого военного года была одной из самых холодных. Река Сава покрылась льдом. Жители Белграда каждый день видели, как со стороны Саймиште в сторону Белграда по заледенелой реке переносят на скорую руку сбитые деревянные гробы с умершими лагерниками.

Эуген и Роза решили, что Элиза больше не будет ходить в школу. Теперь случалось, что жандармы врывались в школьные кабинеты, вытаскивали учеников еврейского происхождения и передавали их оккупантам. На первом этаже дома Коэнов на Космайской улице жил управдом Сима Анджус с больной, парализованной женой. Супруги Коэн договорилась с управдомом, что тот во время их отсутствия будет заботиться об Элизе, каждый день приносить ей обед, просто заходить и в случае возможной опасности защищать. Но им еще нужно было подумать о том дне, когда больница будет окончательно закрыта. И если в начале осени казалось, что со временем ситуация улучшится, теперь для оптимизма не осталось места. Они колебались, не зная, что им предпринять. Эуген откровенно поговорил с управдомом. Они договорились переделать одно из изолированных подвальных помещений. Купили кое-какую необходимую мебель – кровать, стол, стулья. В одном из углов нашлось место для полки с несколькими книгами. Было даже маленькое окошко, которое открывалось в сторону застекленного прохода, чего было достаточно для проветривания. Входная дверь в ту часть подвала была хорошо замаскирована, так что обнаружить ее мог только тот, кто знал, где она находится. За услуги управдома расплатились семейными драгоценностями. Хотя все было устроено так, что никто не смог бы догадаться, где находится потайное помещение, риск все же был. За сокрытие еврея угрожала смертная казнь. Договор, который они заключили с управдомом Анджусом, казался надежным. Знакомы они были уже много лет, к Элизе он проявлял заботливость, почти родительское внимание, он знал ее со дня рождения, а Коэны в былые добрые времена, да и сейчас, когда могли, снабжали его лекарствами, которые были необходимы ему для тяжело больной и парализованной жены. Так, в постоянном страхе, проходили зимние дни.

Новый 1942 год они встретили скромно, в своей квартире на четвертом этаже. Анджус привез из деревни от родственников бутылку ракии, яйца и колбасу. Их связывал недавно заключенный союз, настоящий молчаливый заговор. Все со страхом гадали, что принесет им новый год.

Элиза привыкла к одиночеству. Она сама занималась по школьным учебникам, мечтала о нормальной жизни, не теряя надежды, что однажды придет конец ее изоляции. Тяжело и мучительно один за другим проходили зимние дни, приближалась весна, которая могла решить многие проблемы.

Управдом Анджус через знакомого в Специальной полиции, занимающейся евреями, узнал о трагическом конце Коэнов, Розы и Эугена.

Отведя Элизу в подвальное укрытие, Анджус вернулся в квартиру Коэнов на четвертом этаже. Собрал там все ценное, что смог найти, в частности шкатулку с кольцами, жемчужным ожерельем и мешочек с золотыми монетами. Он знал, что вот-вот появится гестапо или полиция, чтобы опечатать квартиру, поэтому решил, что лучше ему забрать все, что можно, чем оставлять им. Он считал, что поступает совершенно правильно, ибо прятать и кормить дочку Коэнов стоило немало.

Так началось продолжительное заключение Элизы. Она полностью зависела от управдома. Он появлялся рано утром и потом вечером, приносил еду и выдуманные известия от родителей. Элиза плакала, пока у нее не кончились слезы. В первые дни управдом Анджус в тайном укрытии не задерживался. Он неприятно себя чувствовал в обществе девочки, та ждала от него новых вестей о родителях, но он не мог повторять и повторять одно и то же. Но вскоре его визиты стали важной частью дня – они хоть и ненадолго, но удаляли его от собственного несчастья, парализованной жены, которая терзала его все больше. Через некоторое время он заметил, что Элиза с нетерпением ждет его прихода, ведь он был человеческим существом, с которым она могла говорить и услышать от него, что происходит снаружи. А он утешал себя, чувствуя удовлетворение, что его кто-то слушает и что он что-то для кого-то значит. Одновременно в нем, сначала незаметно, а потом все очевиднее, росло желание как можно ближе придвинуться к Элизе, это была страсть, возможно даже похоть, что-то такое, что он с трудом мог бы себе объяснить. Ее беспомощность поначалу сдерживала его, а позже начала болезненно привлекать. Он для нее был воистину властелином жизни и смерти. То, что его сначала пугало, теперь освобождало от всякой ответственности, всякого стеснения. Он стал смотреть на Элизу как на вещь, на предмет, находящийся в его полной власти. В то же время его завораживала ее молодость, и в ней он впервые увидел женщину, привлекательную женщину, потрясающе отличающуюся от той уродины – его тяжело больной неподвижной супруги, которая больше не была похожа на человеческое существо. По отношению к Элизе он чувствовал нечто такое, в чем он долго не хотел сам к себе признаться, – болезненную, извращенную любовь, в которой были перемешаны грубость и нежность. Когда он в первый раз прикоснулся к ее руке и когда достал из кармана платок, чтобы вытереть ее слезы, он задрожал от прикосновения нежной, теплой женской кожи. А она прильнула к нему в отчаянной потребности утешения. Она и не подозревала, что значило это ее прикосновение для сильного, грубого мужчины, потому что чувствовала только глубокую нарастающую боль, вызванную ужасным одиночеством, в котором она жила, и неизвестностью, так как она не знала, что происходит с ее родителями. У нее не было сил сопротивляться, когда однажды вечером он набросился на нее, повалил на пол и изнасиловал. После этого он приходил к ней каждый вечер, не говоря ни слова валил на пол, рвал на ней одежду. Ее первоначальная беспомощность и испуг переросли в бешенство; слишком слабая, чтобы сопротивляться, она кусала его и царапала, оставляя на его руках следы зубов и ногтей, а он отвечал ей пощечинами и более грубым насилием. В конце концов на грани нервного срыва и безумия она согласилась на постыдную, унизительную позицию жертвы. Не было никого, кто мог помочь, у нее не было никакой защиты. Вся жизнь Элизы свелась к глубоким физическим и моральным страданиям, четырем стенам подвала и к жизни в темноте и насилии.

Уриэль родился в конце 1942 года. Она дала ему имя в честь своего деда, кантора белградской синагоги. Сама перегрызла пуповину. Ей хотелось задушить это маленькое существо, которое родилось в результате насилия, которое было дитя ненависти, а не любви, но когда она взяла его на руки, то не позволила Анджусу даже подойти близко. Насильник-управдом был смущен, попытался уговорить ее избавиться от ребенка. Элиза уже хорошо его знала. Он был насильником, но и слабаком. На его угрозы она теперь больше не реагировала. А потом, по мере того как проходили дни, он начал меняться. Попытался склонить ее на свою сторону. Замечал, что черты лица мальчика похожи на его. Тем временем Элиза полностью ушла в себя. Он для нее больше не существовал. Маленький Уриэль рос в окружении ненависти, без дневного света, научился ползать, потом начал ходить в этой темнице, в подземелье, в ущербном и ограниченном мире полной несвободы. Но разве мир снаружи был свободным? Для нее и маленького Уриэля выход из подвала означал бы депортацию в один из лагерей смерти. Элиза часто думала об этом: смерть могла быть освобождением от ужасной, унизительной, рабской жизни. Но рождение сына удалило от нее такие мысли. Сейчас она мечтала, как этот ребеночек, которого она держит на руках, однажды станет мужчиной, вырастет мстителем и потребует большой цены за все нынешние страдания. И эта мысль о мести, которая свила гнездо у нее в голове, помогла ей выдержать и не сдаться.

* * *

Маленький Уриэль увидел дневной свет, только когда ему было три года. Можно было бы аллегорически, да и буквально сказать, что он выполз из своего полумрака на дневной свет. Это можно было приравнять к грандиозному чуду: улицы, высокие здания, множество людей, небо, облака, солнце – все то, о чем он до сих пор не знал, что такое существует. Он неуверенно ходил на рахитичных ножках, вцепившись в мамину юбку. Элиза воспользовалась невнимательностью своего сторожа, который забыл закрыть замок ее тюрьмы. Он был напуган, растерян, уже десять дней раздавалось громыхание орудий, пулеметные очереди, отдельные выстрелы. Мир снова перевернулся. Анджус исчез. Позже в его квартире на одной из кроватей был обнаружен полураспавшийся труп женщины.

Элиза вернулась в квартиру на четвертом этаже. Вернулась со своим внебрачным сыном, мальчиком, которого она и любила, и ненавидела. Соседи избегали когда-то прекрасно воспитанную миловидную девчушку, которая за несколько лет совершенно изменилась, физически и психически. Она стала грубой, раздражительной, неприятной, в ее поведении было нечто отталкивающее. Лицо погрубело, под глазами темные круги и угасший взгляд, теперь в одном теле сосуществовали и обезумевшая девушка, и утомленная старуха. И это действительно была разновидность пугающего безумия, того безумия, которого так называемый нормальный мир ужасается и боится. Что могли все они знать об аде, в котором она жила? Ее состояние еще больше ухудшилось, когда она узнала о трагическом конце своих родителей, а еще и страшную истину о гибели всех своих дальних и близких родственников. Она на несколько месяцев потеряла дар речи, только бормотала что-то нечленораздельное и трясла руками, вгоняя в страх и своего нежеланного ребенка. А после нескольких таких месяцев она окончательно ушла в себя, в отчужденность, которая становилась все более заметной; это было уже не преходящее, а долговременное изнуряющее состояние нескрываемого страдания. Уриэлю она так и не открыла до конца, кто его отец и что с ним произошло. Чем старше становился мальчик, тем лучше он понимал, что за всем этим кроется мрачная тайна.

Как-то раз в мае 1952 года кто-то постучал в дверь их квартиры. Уриэль открыл дверь. Перед ним стоял мужчина в лохмотьях, обросший длинной бородой. Увидев Уриэля, он попытался что-то сказать, но его душили слезы. Из-за спины Уриэля появилась Элиза. На мгновение она замерла, не сказав ни слова, но тут же начала кричать:

– Пошел вон! Как ты посмел прийти?

Тут же втолкнула Уриэля обратно в квартиру, захлопнула дверь. Она вся тряслась, обняла Уриэля, прижала к груди. Он тогда предположил, хотя не имел никаких доказательств, что появление бродяги каким-то образом связано с его отцом. Но он никогда не спрашивал об этом мать, а она об этой встрече ничего не сказала.

Вот таким было раннее детство Уриэля. Он провел его в атмосфере затаенного горя, таинственного прошлого и, можно прямо сказать, душевной болезни матери.

* * *

Когда и как Уриэль стал евреем? Это вопрос, который позже, гораздо позже Уриэль, Ури, как называли его немногочисленные друзья, задавал самому себе. Мать никогда не упоминала еврейство, ее трагически погибшие родители не воспитывали ее в духе еврейских традиций. Ее не водили в синагогу; судя по всему, родители верили в то, что они скорее сербы, чем евреи. Воспринимали себя ассимилировавшимися сербами «закона Моисеева». Да и то, что они были «закона Моисеева», представлялось им необязательным указанием на различия, которые раньше были, а теперь пропали и вовсе не были ни их сущностным определением, ни законом их веры. Антисемитизм, который проявлялся то тут, то там, их не затрагивал, это была не их проблема, а проблема антисемитов. Забыли они и ладино, и идиш, на которых еще говорили предшествующие поколения, а воспоминания о прошлом были весьма туманными, уже утраченными и утонувшими в глубинах утекшего времени. Была утрачена даже солидарность с евреями, которые бежали от погромов из нескольких европейских государств. Эуген и Роза никогда не считали Палестину своей родиной, им никогда не приходило в голову поддерживать сионистские идеи. Они просто были уверены, что стали стопроцентными сербами. То, что в начале оккупации они были обозначены как евреи и насильно отправлены работать в еврейской больнице, стало для них настоящим шоком и грандиозным недоразумением. Их несуществующее, потерянное еврейство воспринималось ими как веревка на шее. Снова, вопреки всему, они стали евреями из-за того, что евреями их видели другие. В конце концов они заплатили за это головами.

Уриэль был евреем только потому, что евреем его видели другие. Не потому, что Элиза его так воспитала – нет, она, наоборот, делала все, чтобы этого не произошло. Она чувствовала гнев и ненависть к своему происхождению. Та принадлежность, принадлежность к заклейменному народу, была причиной всех ее страданий и больших бед, она убила ее родителей, она представляла угрозу и ее ребенку. Ребенку, который был ее наказанием, ее неразрывной связью с ужасным прошлым, но еще и ее самой глубокой любовью.

Тинитус

Доктор Эдо Пилсел закончил осмотр.

– Господин Альберт, с вашими ушами все в порядке. Этот звук слышится не снаружи. Он в вас. Так глубоко, куда ни одному врачу не добраться. У каждого пятого человека есть проблемы с тинитусом. Тинитус не болезнь. Это состояние. К этому звуку движения поезда, стука колес вам нужно привыкнуть. Чтобы вас утешить, скажу, что в мой кабинет приходят люди, которые слышат шум водопада, гром, завывание сирен. Движущийся поезд? Примите это как неизбежное, как нечто, с чем вы должны жить.

– Нет, доктор, я не могу принять это. Для меня этот звук страшнее всех других. Звук, к которому я не могу привыкнуть.

Сообщение

Следствие по делу о картинах, написанных пеплом лагерных жертв

ВАРШАВА, 7 декабря 2012 года – Прокуратура Польши, а вслед за ней и полиция Швеции начали следствие по делу против шведского художника Карла Михаэла фон Хаусвольфа из-за выставки картин, написанных пеплом жертв немецкого концентрационного лагеря Майданек, находившегося во время Второй мировой войны на востоке оккупированной Польши.

В шведском городе Лунд в начале декабря в частной галерее была открыта выставка акварелей провокативного художника и композитора. Он написал их водяными красками, к которым подмешал пепел евреев, ликвидированных нацистами в Майданеке.

– Я взял немного пепла из печи крематория во время посещения его в 1989 году. Тогда я не воспользовался им для выставки. В нем было слишком много жестокости тех времен. Два года назад я взял коробку с пеплом и решил что-нибудь с ним сделать. Передо мной появились образы, пепел словно нес в себе энергию, воспоминания и души людей, которых терзали, мучили и убивали, – прокомментировал акварели шведский художник.

Выставка вызвала протесты и в Швеции, и в Польше, где музей бывшего нацистского лагеря Майданек сравнил такое осквернение останков жертв с кражей надписи «Труд освобождает» на въездных воротах самой крупной нацистской фабрики смерти, концлагеря Аушвиц на юге Польши.

Тринадцатая глава

Эмиль Найфельд в свой девяностый день рождения обнаруживает, что помнить страшнее, чем забывать

Многие события из своей жизни я хотел бы забыть. Но это невозможно. Один из каббалистов написал: «Мы Божья память».

Память страшнее любого забвения.

Об этом я до сих пор никому не говорил.

В Аушвице я был членом «небесного отряда», другими словами – «черных воронов» или «зондеровцев», как нас все и звали.

Когда жертвы были задушены газом и мертвы, к делу приступали мы, заключенные из «небесного отряда». Трупы, после того как у них были повыдраны золотые зубы, мы грузили в тачки и отвозили к печам для сжигания мертвых. Потом мы в мешках выносили пепел на помойку.

После прошествия некоторого времени я перестал чувствовать жалость, я чувствовал лишь стыд и вину.

Об этом я говорю в первый раз. Прошло много лет, но те картины ужаса забыть невозможно. Невозможно вытеснить нечто, что стало частью меня самого навсегда.

Вот то, о чем я раздумываю и сегодня: как все это с нами произошло? До того, как оно произошло, мы не верили, что нечто такое возможно. А когда уже произошло, мы стали привыкать к этому злу, которое нас парализовало, отняло у нас все силы, кроме силы для выживания, а все то, что нам некогда казалось безумным, неприемлемым, невозможным, стало и возможным, и приемлемым, потому как это была наша единственная реальность. И не было бегства из той реальности, всякая другая реальность была упразднена и не существовала.

Мы видели зло, которое обрело свое лицо: лицо гестаповца. Зло существует только тогда, когда имеет лицо. Когда получает собственную телесность, свою абсолютную мощь раздробить, уничтожить. Мучения проникают в души жертв, кроме мучений ничего не существует. Это и есть единственная реальность. И знание о существовании зла вызывает боль моральную и психическую в той же мере, как и физическую.

Все мы, которые через это прошли, те немногочисленные, которые выжили, никогда не освободились от унижения и страха, жизнь больше не была жизнью, она утратила всякий смысл. Когда утрачивается вера, когда утрачивается надежда, все превращается в огромный беспорядок, в разлад, который близок к безумию и депрессии. Люди совершали самоубийства не в лагере, а после лагеря, когда понимали, что не могут освободиться от прошлого. Зло, когда оно укореняется, продолжает расширяться и становится всеобъемлющим, охватывая всех – и праведных, и неправедных, и жертв, и палачей. Все изменяется и искажается.

Внутреннее разрушение превращается в утрату всякого смысла.

Отрицать существование зла может только тот, кто с ним не встречался, кто не видел его истинного, открытого лица. «Лагерь – это чудовищная машина для производства животных», – написал лагерник Примо Леви.

Чего во всем, что мы пережили, нам не хватает? Чего-то очень важного, что мы ищем, ищем тщетно. Не хватает смысла нашего страдания. А зло как раз и отнимает смысл у всего, к чему бы оно ни прикоснулось.

Четырнадцатая глава

Письмо о самоненависти

Дорогой и уважаемый Уриэль,

то, что вас мучает и беспокоит, чувство, что вы ненавидите самого себя, мне хорошо знакомо.

Самоненависть, в сущности, если мы хотим быть совершенно искренними, это типичный еврейский синдром. Этот необычный и непринятый стиль поведения проявляется через попытки социальных аутсайдеров сбросить тяжелое бремя «другого и иного», освободиться от того, часто невыносимого, состояния, в котором они находятся вопреки своей воле, а более всего благодаря стереотипам, перенятым у большинства. Это тяжело, почти невозможно, ибо привилегированное большинство не принимает изменения сложившихся стереотипов. Напрасны смена имени, изменение стиля поведения, отказ от национальной и культурной принадлежности, социального положения – аутсайдер остается аутсайдером. Такой человек – маргинал, которому не удается, вопреки усилиям и уступкам, приводящим к отречению от собственной идентичности, стать равноправным членом сообщества, недовольство, отчаяние выражает самоненавистью. В самом себе, в своей замкнутой социальной группе он ищет и находит главного виновника невозможности действительной и полной ассимиляции. Дело доходит до столь безумных ситуаций, как появление евреев-антисемитов и евреев-нацистов. Это извращенное патологическое состояние в наше время можно обнаружить и в поведении разных других малочисленных и обособленных групп и отдельных людей там, где нет реального равенства и уважения к различиям.

Для дальнейшего чтения рекомендую вам обширное эссе Броха о Гофманстале и его времени, эссе Исайи Берлина о Мозесе Хессе и работу автора Сандера Гилмана «Антисемитизм и скрытый язык евреев».

С уважением и самыми теплыми пожеланиями, всегда готов помочь,

Ваш Эмиль Найфельд

P. S. Всем нам в той мере, в которой общество нас отвергло или не приняло, знакомо это чувство само-ненависти. Мы хотим быть такими, как и все другие, но нам этого не позволяют, мы различаемся по вере или по цвету глаз.

Что нам остается, как не ненавидеть самих себя, ту часть себя, которая создает эту разницу.

Уважаемый Уриэль,

дополняю ответ на ваш вопрос. Я чувствую необходимость сделать это.

Начну с цитаты профессора Яна Ассмана: «Каждые сорок лет эпохи в коллективной памяти прошлое реинтерпретируется, и сегодня о крупнейшем зле современности говорят со все меньшим страхом, находятся какие-то другие, „бо́льшие“ опасности. Исчезают живые свидетели, выученные наизусть уроки перестают быть живыми и доходчивыми, средства массовой информации, а зачастую и историки, следуют моде или диктату политиков, и из современности, как писал Эрик Хобсбаум, „исправляют“ прошлое».

Сколько, господин Уриэль, осталось нас, свидетелей эпохи, одной из самых страшных эпох в общей истории человечества? Осталось нас всего несколько, и с каждым днем становится все меньше. Мой конец уже совсем близок, и мой стыд переживет меня, как героя Кафки, виновного безо всякой вины.

Вы принадлежите другому поколению, поколению наших детей, наших сыновей и дочерей, наших героев, которые обо всем знают понемногу, из рассказов, которые даже приблизительно не могут описать реальность ужаса, в коем мы жили. Потребовался бы несуществующий язык, чтобы правдиво рассказать истину. Это не мои слова, это слова Примо Леви и Жана Амери. Они писали об этом и совершили самоубийство.

Недавно покончил с собой и Соломон Леви, у которого была мания с помощью единственного и неповторимого способа исследовать и сообщить истинную природу зла, сделать то, чего никто еще не делал, ввязаться в эту мрачную авантюру. Он собрал обширный материал, но, поверьте мне на слово, начиная с библейского Иова и до сего дня слышны только вопли, а настоящего ответа нет. Что есть Зло как понятие, как мысль, как жизнь? Есть времена, есть места, где к нему почти можно прикоснуться, где можно почувствовать его ледяное дыхание, где оно материализуется. Но никому – вот именно никому – не удалось хорошо и правильно его определить. Сколько же зла повсюду вокруг нас, да и в нас самих, а так мало удовлетворяющих описаний и ответов. Зло показывает и проявляет себя множеством способов, является в бесчисленном множестве обликов, однако никто полностью не выразил его сущность, причины и смысл его существования. Я искал ответ и в книгах, которые пытались решить эту задачу. И знаете, какими были ответы чаще всего? Что зло – это не нечто определенное, что у него нет собственной сущности. И что вопрос «Что есть зло?» следует заменить вопросом «Почему делается зло?». Я начал верить, а эта уверенность превратилась в доказательство, что существует некая сила, природная или неприродная, некая мрачная обструкция возможности получить важные и правдивые ответы. Те, кто пытался проникнуть в то запретное состояние, основанное на собственном опыте, завершали попытки более или менее трагично.

Одним из первых вопросов, который я задал себе, сформулировав его с помощью своего бедного детского набора слов, было: «Почему существуют люди?» Вопрос, разумеется, кажется бессмысленным. Однако, дорогой мой Уриэль, сегодня я вижу, что этот вопрос, пусть даже произнесенный с детской наивностью, и по сей день остается без ответа, хотя им задавались умнейшие человеческие головы. Так что нет и ответа на вопрос почему существует зло. Некоторые эту задачу решают так, что наделяют зло метафизической способностью распространяться за пределами опыта нашего сознания, в мрачных областях мистерии и оккультизма. Однако, дорогой мой, вся наша жизнь окутана огромной тайной. Некоторые вещи мы просто не можем понять, наш ум до этого еще не дорос.

Пятнадцатая глава,

в которой Уриэль Коэн открывает существование «воображаемого наблюдателя»

Дорогой и уважаемый Эмиль, плохо я себя чувствую. Чем старее я становлюсь, тем больше склонен к мучительным мыслям. Пока был молод, мне как-то удавалось бороться с этим. Возможно, я верил, что время, как говорится, лечит все. Но я становлюсь все более беспокойным, тягостность, которая меня не отпускает, вызывает почти физическую боль. Равнодушие некогда казалось мне грехом; сегодня я бы встретил его как спасение. У меня нет ни самоуважения, ни самоуверенности, только страх, страх не знаю из-за чего, из-за кого, однако этот неопределенный страх заполняет мне душу и тело, заполняет каждый день, с утра до вечера, проникает даже в мои сны. Так будет до конца, если конец вообще есть, если нас там, где-то в неведомом мире, не поджидают новые испытания, новые страдания, повторяются все несчастья. Ужасна картина такой бескрайности, где не начинается ничего нового, а снова и снова лишь повторяется несчастье.

Я где-то прочитал, что идет приготовление великой войны людей против мрачных сил, которая окончится общей анархией. Ледяная зима скует землю, а тень огромного апокалипсического зверя заслонит собой солнце. Править всем будут силы зла, повсюду забушуют пожары, и в конце концов весь мир потонет и окажется на дне моря. Такой конец всего живого неминуем, это предрешено. И тогда, как говорят пророчества, со дна моря поднимется новый мир, в котором будет царить добро, а не зло, и в котором для нас не будет места: мы во зле возникли, со злом и исчезнем.

Если нечто такое и произойдет – а пока это еще лишь предсказания, – то сможет ли это быть каким-то утешением? Утешением, что все вернется в ничтожество, из которого взяло начало, что все будет уничтожено, как будто его и не было. И если так и произойдет, то к чему тогда эти страдания, бессмысленные и беспричинные, которые владеют нашими жизнями?

Уважаемый Эмиль, не знаю, как бы я назвал реальность, в которой мы живем. Это не реальность, это болезнь, вероятно какая-то болезнь, которая наверняка имеет и медицинское название. Не знаю, чувствовали ли вы когда-нибудь то, что чувствую я, а именно, что за каждым моим движением, каждой самой замаскированной мыслью надзирают и следят и что существование этого «воображаемого надзирателя» несомненно. Этот мой двойник спокойно, безо всякого волнения следит за тем, как я все глубже тону в собственной тьме, и находит в этом какое-то странное, сладострастное удовольствие. Возможно, я ошибаюсь, когда называю его двойником. Не знаю, откуда он появляется и кто его посылает, но он всегда тут, чтобы обесценить каждое мое искреннее чувство, чтобы высокомерно и немилосердно высмеять, превратить в издевательства глубину и тяжесть моей болезни. Как можно с этим жить? Как жить с тем лицом в зеркале, которое представляет собой все то, чего во мне нет, но от которого мне некуда скрыться? Возможно ли, что я и тот другой, та тень, тот призрак, который гонит меня в невменяемость, в помрачение сознания, в постоянное напоминание о том, что я нежеланный ребенок, «выблядок», как называла меня мать в мгновения безумия и отчаяния?

Я уверен, что вы помогли бы мне, если бы был способ. Что мы помогли бы друг другу, будь это возможно. Но каждый из нас носит свою боль, замкнут в собственных сомнениях, каждый носит свой крест, каждый умирает в полном одиночестве.

Лишь иногда слова могут стать мостами, по которым мы приходим друг к другу.

Не обижайтесь, в вас я вижу отца, которого у меня никогда не было и которого я хотел иметь с тех пор, как помню себя.

Ваш Уриэль Коэн

Сообщение

Немецкий невролог утверждает, что нашел часть мозга, в которой скрывается «зло»

Доктор Герхард Рот, ученый из Бремена, объяснил, что «скрытое зло» находится в центральной части мозга и что его можно видеть на сканере в виде затемнения.

Темная зона в нижней части лобной доли регулярно появляется на снимках мозга людей, осужденных за насилие. Если посмотреть на снимки мозга злостных уголовников, в этой части у них всегда что-то не так. Это определенно часть мозга, в которой зло возникает и, затаившись, ждет своего часа.

Рот делит уголовников на три группы: первые «психически здоровы», они выросли в окружении, где «в порядке вещей бить, красть, убивать», вторые – это те, у кого имеются ментальные нарушения, они воспринимают окружающих как угрозу, а третья группа – это «чистые психопаты».

Шестнадцатая глава

Неожиданный визит. Альберт Вайс узнает тайну своего приятеля Соломона Леви

Было то время, когда день отступает, а наступают сумерки, предшествующие ночной темноте. Время, когда вещи теряют дневные очертания, уходят в тень и меняют свой вид. Лучшее время для призраков и изменчивых ночных созданий.

Кто-то позвонил в дверь квартиры Альберта. Его охватил ужас. Кто это может быть? Он тут же подумал, что не откроет, что уменьшится в размерах, исчезнет, станет несуществующим для незваного гостя. С соседями он не поддерживал никаких отношений. Альберт не имел никаких дел с властями, у него не было родственников, которые могли бы неожиданно к нему приехать. Незнакомец продолжал упорно звонить. Потом постучал в дверь, потом послышалось царапанье, как будто у того, перед дверью, были кошачьи когти.

Когда Альберт, поколебавшись, все же открыл дверь, перед ним стоял высокий худой иностранец, бледный как неживой, с глубоко сидящими темными глазами. Должно быть, довольно старый – об этом свидетельствовали пигментные пятна, покрывавшие большую часть лица. Когда иностранец заговорил, Альберт сразу понял, что это тот же голос, который будит его среди ночи.

– Господин Альберт, могу ли я войти?

Вместо ответа Альберт посторонился, пропустив незнакомца в комнату. Друг? Враг? В конце концов, разве это не все равно, есть много худшего, от чего он не умеет и не может защититься, а раз это так, пусть это привидение войдет в его квартиру и в его жизнь. Живой ли это человек или лишь какой-то призрак, порожденный его воображением?

– Мое имя вам ничего не скажет. Поэтому не буду представляться.

Голос неизвестного посетителя терялся, время от времени переходил в шепот, казалось, что весь его организм постепенно утомляется и больше не слушается своего хозяина.

– Я пришел чтобы выполнить задание, точнее просьбу, Соломона Леви.

Он достал из сумки коробку, изукрашенную разными таинственными знаками явно какой-то секты. Альберт вспомнил, что один из этих знаков кто-то с помощью спрея изобразил на входной двери дома Соломона Леви, а позже на могиле своего приятеля он увидел тот же символ, выложенный мелкими камешками.

– Соломон попросил меня передать вам это после его смерти.

Альберт, не говоря ни слова, взял из его рук коробку. Он в замешательстве рассматривал начертанные на ней символы.

– Соломон Леви был Донмех.

– Донмех? Что это значит?

– Мы, Донмехи – последователи Саббатая Цви. Нас много тысяч. Мы тайно следуем его учению.

Незнакомец на мгновение замолк.

– Мы принимаем и иудаизм, и ислам. Мы не конвертиты, хотя иногда нас так называют. Наше основополагающее учение описано в Каббале.

– Вы говорите, что были знакомы с Соломоном?

Незнакомец кивнул.

– Я знал его очень хорошо, – тут он едва заметно усмехнулся.

Он повернулся, как будто слишком много сказал. Направился к двери, не глядя больше на Альберта, явно желая как можно скорее исчезнуть из его жизни, выполнив задание.

– Прощайте, господин.

Альберт приоткрыл рот, чтобы что-то спросить, но было уже поздно.

Незнакомец быстрыми шагами, почти неслышно спускался по лестнице. Альберт держал в руках коробку Соломона Леви. Внимательно осмотрел ее со всех сторон. Немного поколебался, а потом открыл.

Внутри было письмо.

Семнадцатая глава

Исповедь Соломона Рубеновича. Коробка с письмом была открыта на Йом кипур

Альберт, друг мой. Прости. Мы живем во лжи. И я тоже лишь один из обманов. Соломон Леви – это не мое настоящее имя. Мое настоящее имя Соломон Рубенович. Мой отец – Рубен Рубенович. Если ты задрожал при упоминании этого имени, я все же заклинаю тебя, прочитай письмо до конца.

Я вырос в семье набожных евреев. Воспитан я так, что соблюдаю законы Халаки, по праздникам хожу в синагогу, на шабат зажигаю свечи. Нет, мы не были ортодоксальными, таких у нас не было, но мы держались своей веры и своей традиции.

Я был слабым, болезненным ребенком, над которым родители всегда дрожали. Больше всего их молитв было о моем здоровье. И действительно, когда я смотрю на себя на немногих сохранившихся фотографиях того времени, я вижу, что выгляжу как-то прозрачно, не как мальчик, а как дух мальчика, которого может унести даже самый слабый ветер.

Но если моему телу было дано недостаточно, то моему духу это было возмещено с избытком. Уже в десять лет я знал несколько языков: идиш, иврит, французский, английский. Я выучивал языки с такой скоростью и легкостью, что это истолковывалось как знак, что я предназначен для некой высшей силы. У нас была богатая библиотека, и она была единственным реальным нашим богатством, семейным наследием, так что с самого раннего возраста я мог утолять свою огромную страсть к чтению, поначалу без какого-то особого выбора книг, ибо каждая из них представляла истинное чудо. Читал я и тогда, когда, не понимая многого из написанного, своим особым образом осмыслял текст. Чтение книг в годы созревания, когда из-за здоровья, которое всегда находилось под угрозой, я почти никогда не выходил из дома, ибо родители боялись, что за стенами дома меня, как тысячи демонов, поджидают тысячи страшнейших болезней, наполняло меня внутренней радостью. Я разговаривал с книгами, исповедовался им, жил с ними, книги заполняли огромную пустоту, образовавшуюся из-за того, что мне не хватало общения с ровесниками. Каким-то образом я был исторгнут из жизни, но одновременно полон жизни, описанной в книгах, про которую я начал верить, что она единственная правдива и правильна.

Впрочем, про нас ведь говорят, что мы народ книги, а я в буквальном смысле стал зависим от книг. Некоторые из тех книг, те, которые я особенно любил, были весьма старыми. Когда я перелистывал пожелтевшие страницы, мне иногда казалось, что в любой момент они могут превратиться в пыль, что свидетельствовало об их старости. Помню некоторые названия. «Биография Саббатая Цви» пера Соломона Лейба Каца 1671 года, «История Саббатая Цви» Наума Брила, опубликована в 1879 году в Вильно.

Первым по-настоящему волнующим событием моей жизни было знакомство с жизнью и делами великого мистика Саббатая Цви и его спутника и советчика Натана из Газы. Особенно мне нравилась история о великом мистике, который привел в движение весь еврейский мир и который, путешествуя как пророк по многим европейским странам и городам, предсказывал скорый приход Мессии. Закрывшись в своей комнатке, я, наделенный великим даром воображения, представлял себе, что сам отправляюсь в такие путешествия, и грезил наяву о жизни, полной приключений и посвященной миссии, которая открыла мне силу убеждений и смысл существования каждой личности.

Еще совсем маленьким я задал простой вопрос, на который родители не сумели ответить, а вопрос показался им, вероятно, и детским, и наивным. Зачем существует человек? Этот вопрос созревал во мне и требовал ответа. Много лет спустя жизнь и судьба Саббатая Цви дали мне один из вариантов ответа, который, возможно, удовлетворил бы не каждого, но я был доволен. Я открыл космическое значение своего существования и необходимость своими действиями способствовать победе над злом, возникшим при сотворении мира, и установлению порядка справедливого мира, в котором и евреи больше не будут в постоянном изгнании, галуте.

Цви основал свое учение и свое движение на каббалистическом учении Исаака Лурье о «разбитии посуд», мистическом объяснении изгнания еврейского народа и избавления от проклятия изгнания.

Во время сотворения мира божественный свет направился в бездну пустоты и ничтожности, чтобы наполнить его творческим светом. Однако посуды, которые принимали свет, не выдержали, разбились вдребезги, и миром завладело зло. В глубокие пропасти демонического упали лишь крохи. Все, что происходит, есть следствие состояния после «разбития посуд». Миры были повержены в хаос. Зло будет побеждено, а мир вернется в первоначально задуманное состояние, евреи и их Бог покинут изгнание, когда посуды будут воссозданы. Каждый еврей своими делами участвует в воссоздании посуд. С обновлением мира приходит спасение.

Короче говоря, мы живем в незавершенном мире, в котором доминирует зло, в ожидании мира надежды, доброты и любви. Эта упрощенная картина создания и исправления мира стала и моим жизненным убеждением. А тот путь, как это можно видеть и из жизни и судьбы Саббатая Цви, был путем искушений и того, что называется «святым грехом».

Здесь я хочу написать несколько фраз об отце, который с моего раннего детства был для меня идеалом праведника, набожного и очень уважаемого еврея. В нем я по-своему, по-детски видел реинкарнацию Саббатая Цви. Отец, когда я уже стал совершеннолетним, открыл мне, что принадлежит к тайной группе последователей еврейского Мессии и что путь, по которому он идет, это путь искушения великого мистика. Вернемся, однако, к учению о «святом грехе».

Когда в 1666 году признанный всем еврейским народом Мессия Саббатай прибыл в Константинополь, чтобы снять корону с головы султана и провозгласить начало новой мессианской эры и нового Королевства на земле, турецкие власти арестовали его, но не казнили, как это ожидалось. Он был помещен в тюрьму неподалеку от Галлиполи. Спустя несколько месяцев Саббатай Цви в присутствии султана оставил иудаизм и перешел в ислам. Его верный последователь Натан из Газы объяснил величие такого поступка: для того, чтобы участвовать в обновлении мира, недостаточно делать лишь добрые дела, но нужно сойти и в самые темные глубины, где пребывает самое страшное зло, и столкнуться с ним лицом к лицу, прочувствовать страшную судьбу изгнанника. И Мессия это сделал. Сошел аж в само пекло, чтобы прикоснуться к нему своей святостью. Он лишь для видимости стал турком, а на самом деле теперь был евреем как никогда раньше. И отсюда его жизнь на два мира. Один мир – тот, который еще только настанет, а другой – тот, какой есть. К злу необходимо прикоснуться, чтобы его изменить и победить.

Вспомним историю жизни Саббатая Цви, чтобы была понятна моя история жизни. Были люди, и их немало, которые приняли его учение и после того, как он умер, последовали по его пути, иногда явно, иногда тайно.

Я, во всяком случае, один из них.

Мне пришлось упомянуть об этом, чтобы было понятно то, что последует дальше. Мой отец за всю жизнь ничего не сделал по трусости, по слабости, все, что он делал, было основано на искренних и реальных убеждениях.

Так было и в тот летний день 1942 года, когда его арестовали и привезли в Специальную полицию для евреев, причем лично к Драгомиру Йовановичу. Сербия уже была judenfrei, то есть очищенной от евреев, после расстрелов в Топовских Шупах и ликвидации лагеря на Саймиште. Осталось лишь небольшое количество тех, на чей след гестапо и Специальная полиция еще не напали. Эти люди прикрывались фальшивыми документами, прятались по убежищам, скрывались преданными друзьями в постоянном страхе, что будут обнаружены. Готовых подвергать риску себя и свои семьи было мало, сокрытие евреев влекло за собой смертную казнь.

(Здесь я бросил писать, было уже за полночь, и я почувствовал неожиданную усталость. В кровати я вспотел, переворачивался с одного бока на другой. Пришлось выпить успокоительное. Но сон бежал от меня, передо мной были только фрагменты текста, которым я продолжу свою исповедь. Как убедительно, достоверно написать то, что будет дальше, описать спокойно, разумно, убедительно? И вот я встаю до зари, совершенно не выспавшись ночью, чтобы продолжить свое письмо-завещание, адресованное тебе, дорогой мой друг.)

Не знаю, кто на нас донес, этого я не узнал и по сей день. Нам казалось, что о нас все забыли, мы жили на окраине города, с фальшивыми документами и ни о чем не тревожились в своем укрытии.

Итак, отца привели прямо к начальнику Специальной полиции. Отца не мучили, вели себя вполне благопристойно, насколько это возможно во времена, когда евреи вне всякого закона. Отец был знаком с некоторыми полицейскими, в свое время его согражданами, а сейчас ставшими хозяевами жизни и смерти.

– Мы предлагаем помочь нам, а в ответ на это пощадим вашу семью.

Отца поместили в одиночную камеру, чтобы подумал. Для размышлений оставили ему и весь следующий день. Более чем достаточно. Нет, решило дело вовсе не их обещание, что они пощадят маму и меня. Это я знаю наверняка. Я хорошо знал отца. Он воспринял это предложение как послание, которое направлено с гораздо более высокого места, чем Специальная полиция для евреев. И принял решение не ради своего спасения, не ради нас, хотя любил нас как лучший из лучших мужей и отцов. Нет, речь шла о спасении всех. Я бы сказал, о спасении человечества. О том, как учил Натан из Газы, что нужно прикоснуться и ко дну, побывать в самом пекле, чтобы человек вышел чистым и незапятнанным, как божий грешник, отмеченный святым грехом. Человек не может узнать, что есть добро, пока не узнает, что есть зло.

Самая большая жертва, на которую отец добровольно согласился, заключалась в том, чтобы ради святой цели отречься, только в тот момент, не навсегда, от всего того, что особенно важно честному человеку: от чести, достоинства, репутации, отказаться от своего тщеславия. Единственное, из-за чего он ощутил страх, как он мне позже признался, был размер жертвы, которую он должен был принести.

На предложение он согласился.

Отец знал всех в городе важнейших членов нашего небольшого сообщества. По праздникам он ходил на службу в синагогу. Солидные евреи не только из нашего, но и из других городов страны часто посещали его в поисках совета, как учит старый обычай – ищи совет у более старых, мудрых и уважаемых. Таким был обычай и в его родном городе Ламберге, где в зале суда председательствовал его отец, а мой дед, уважаемый цадик. Я часто исподтишка слушал их разговоры, довольный мудрыми ответами отца.

Мы покинули наше убежище и вернулись в свою квартиру в опустевшем доме. Наши соседи бесследно исчезли. Библиотека была разворована. Больше не было книг о Саббатае Цви, многих других тоже. Но его дух продолжал жить в нашем доме.

Ранним утром за моим отцом приезжал лимузин. Отец надевал свой лучший костюм. Возле дома его ждали агенты. С ними он отправлялся на «работу». Автомобиль останавливался возле железнодорожного вокзала и возле автобусной станции. Ждали отправления и прибытия пассажиров: у моего отца была только одна задача – обнаружить евреев с поддельными документами, указать на них пальцем, а дальнейшее было делом жандармов и гестапо. Не знаю, сколько раз он это сделал, наших соотечественников почти совсем не осталось, но торговля поддельными документами позволяла этим немногим проскальзывать сквозь сети различных проверок.

Не важно. Он стал тем, кого называли «сотрудник оккупантов», «стукач», «продажная душа». Я знаю, что он не был никем из них, он был просто «святым грешником», последователем учения Саббатая Цви, глубоко уверенным в том, что и его жертва, его соприкосновение с самым страшным злом – это способ одолеть зло. Я видел слезы в его глазах после позднего вечернего возвращения домой. Принося в жертву себя, он ставил клеймо и на нас, на мне и на матери.

Несколько раз я потихоньку выбирался из дома, чтобы следить за отцом и его сопровождающими. Он стоял на входе в здание железнодорожного вокзала, святой и грешник, платя самую высокую цену за ужасающий акт подлости. Мог ли это понять кто-нибудь, если и я, его родной сын, воспринимал это как огромное зло, которое он наносит и себе, и другим. Понять – значит и оправдать. Я его в какой-то мере понимал, ибо Саббатай Цви жил во мне, так же как и в нем, но я и стыдился, причем настолько, что у меня не было сил посмотреть отцу в глаза, когда он возвращался домой.

Вот моя история, дорогой мой друг, которую я открываю и тебе. Правдивая история о себе и своей семье. Меня обязывают к этому и годы нашей дружбы, когда мы доверяли друг другу самые сокровенные мысли, хотя кое-что осталось невысказанным, потому что никогда нельзя рассказать все до конца. Мать не перенесла этой чудовищной жертвы отца. Ее нервы не выдержали. Она умерла в приюте для душевнобольных. Отец покончил с собой в самом конце войны, отказавшись бежать вместе с теми, с кем он сотрудничал в ужасном убеждении, что это часть цены всеобщего искупления.

Перед этим он раздобыл для меня поддельные документы, а значит и новое имя, чтобы я начал жизнь как некто чудом спасшийся от уничтожения. Чтобы я продолжил жизнь с поддельной биографией.

Прости, что я тебя обманывал. Потребовалось много времени, чтобы я понял, что за столько лет со времен Шоа мало что изменилось. Почти ничего, люди по-прежнему продолжают убивать друг друга, невиновные страдают. Я решил исчезнуть, уничтожить все свои следы, истребить в пламени все свои заблуждения и самого себя.

Оставляю только эти записки. Помилуй мою душу, мои грехи. Нет, «святой грех» не существует, а спуск до самого праисконного зла не способствует исправлению мира. Зло во сто крат мощнее и сильнее любого добра. Мы осуждены на вечный галут, на вечное изгнание.

Прошу тебя, дорогой друг, в этот день, на Йом кипур, день, когда мы каемся, исповедуем грехи и получаем прощение, произнеси молитву и за спасение моей души.

Восемнадцатая глава

Все это похоже на галлюцинацию

Миша Вольф выслушал рассказ Альберта.

– Значит, ваш посетитель и есть та самая таинственная личность, которая все время следовала за вами?

– Похоже, что так. Я даже уверен, что так. Узнал голос, который вызывал меня по ночам.

– И вы дали ему войти, а потом просто так уйти?

– Да, я впустил его.

Профессор рассмеялся.

– И он что, никакое не чудовище? Некто, кто является с того света? Или с другой планеты?

– Я не знаю, кто он и что он. О себе он не говорил. Да и я не спрашивал.

– А вы, признайтесь, видели в нем самого дьявола. Должно быть, оказались разочарованным.

– Возможно, он действительно был Сатаной. Или кем-то из его окружения.

– Да ладно, Альберт. Бросьте эти ваши фантазии.

Альберт замолчал. Он не решался рассказывать профессору музыки всю истину. Ни слова о Соломоне Леви, то есть Соломоне Рубеновиче, о наследниках Саббатая Цви, о святости и чудовищности зла. Это история, которую он оставил для себя, которую мало кто может полностью понять, ибо и он сам до конца ее не понял.

Миша Вольф встал, подошел к книжным полкам, которые полностью закрывали собой одну из стен, от пола и до потолка. Он что-то искал взглядом. Достал с полки толстую растрепанную тетрадь, из которой торчало множество закладок.

– Здесь я записывал кое-что из своего опыта. И из чужого опыта.

Он нашел нужную страницу.

– «Некоторые мысли, о которых мы не имеем понятия, могут превратиться в духов». Так писал Де Квинси… – тут он на мгновение замолчал. – Поэтому, дорогой мой, у нас нет права говорить: «Это не достоверно, такие вещи не происходят». Все это происходит в наших головах. И добро, и зло. Все эти привидения, вампиры, упыри, зло, имеющее свое обличие, свое тело, – все это обитает лишь в наших головах.

Если он ожидал согласия Альберта, то не получил его. А у Альберта создалось впечатление, что профессор музыки и сам до конца не верит своим словам, что его отказ от очной ставки с демоническими силами объясняется трусостью, страхом перед тем, что они могут обнаружить себя.

– И ваш случай, и случай нашего общего знакомого Соломона Леви, и все похожие случаи у поколения, которое становится все малочисленнее, оно уже на закате, скоро больше не будет живых свидетелей того огромного зла, в тени которого мы остались живы, – все это относится к области психиатрии. И те, которые нам принесли зло, и мы, которые это зло почувствовали. Зла не бывает без людей, запомните это и выбросьте из головы все эти рассказы о метафизике зла и тому подобном. Что касается меня, то для меня зло – это некий вид безумия, болезни, некая девиация, обсессивная потребность в деструкции. Природа несовершенна, с этим вы согласитесь. Я говорю все это, дорогой Альберт, чтобы освободить вас от фантасмагорий, к которым вы склонны и которые из ваших личных травм превращаются в какую-то разновидность мифических чудовищ. Болезни действительно опасны, и безумие действительно опасно, однако человек может контролировать и то, и другое.

Альберт опустил голову; что ответить, он не знал.

Миша Вольф распорядился решительным голосом:

– Отдохните немного. Уезжайте на некоторое время из города. Вам это необходимо. Смените обстановку, – сказал он почти умоляющим голосом. – Послушайте меня.

Альберт некоторое время колебался с ответом. Потом кивнул. Пожал приятелю руку.

– Непременно. Вероятно, вы правы. Возможно, для меня это способ освободиться от ночных кошмаров.

* * *

В дневнике Альберт Вайс записал:

Все это начинает походить на галлюцинацию или же это на самом деле настоящая галлюцинация, фантасмагория, для чего-то такого нет настоящего названия. Невыносимо чувство вины из-за моего брата Элиаха. Моя вина в том, что я не нашел его, оставил одного в той ледяной ночи. Вся жизнь, от рожденья и до сегодняшнего дня, превратилась в полное отчаяния сновидение.

Как бы то ни было, совет я принял: уехать, путешествовать, освободиться от паранойи, в которой живу, вылезти, хотя бы временно, из этой скорлупы, этой среды, которая давит на меня все сильнее, сжимает так, что я могу разорваться. Бежать от призраков, если это призраки, которые не дают мне покоя.

Я изучил туристические предложения. Одно из них привлекло мое внимание.

Возобновление путешествий «Восточным экспрессом»!

4 октября 1883 года с железнодорожного вокзала Страсбурга отправился в далекую Румынию паровой локомотив с пассажирскими вагонами. Этот поезд был назван «Восточным экспрессом», и с ним пустились в дорогу сорок особых пассажиров-путешественников.

Компания вскоре получила известность, причем не только из-за интересного маршрута, но и благодаря высокому качеству обслуживания путешественников.

Известнейшие личности, аристократы и знаменитые люди направлялись «Восточным экспрессом» в Вену, Будапешт, Бухарест – в города, считавшиеся сердцем Европы.

Легенды связывают этот поезд и совершенные на нем поездки со многими необъясненными тайнами и загадками.

Мы возрождаем славу «Восточного экспресса». Лучшее путешествие для лучших клиентов!

Эпилог

По темной ночи,

По пространству, залитому лунным светом,

Пролетая без остановок спящие станции,

Несется поезд…

Альберт Вайс в поезде.

В правой руке он все еще держит железнодорожный билет. Складывает его пополам и аккуратно кладет в карман. На билете указан номер его места. Это важно, потому что иногда бывают случаи, что бюрократы железной дороги выдают два одинаковых билета на одно место.

Купе и путешествующие в нем выглядят вполне достойно. Все места заняты. В вагоне двенадцать мест и двенадцать пассажиров.

Альберт пытается вспомнить, имеет ли это число какое-нибудь символическое или мистическое значение. Это число Божьего народа. Двенадцать сыновей Иакова – это предки одноименных племен еврейского народа. В небесном Иерусалиме двенадцать врат. Число двенадцать отделяет мир добра от мира зла. Одновременно Альберт думает, что глупо искать во всем символику. Вещи просто таковы, каковы они есть, без особо глубокого значения, как утверждает профессор Миша Вольф.

Такое направление его мыслей прерывает писклявый голос сидящего рядом с ним человека. Тот указывает на латунную табличку над креслом:

The remaining car was constructed by the Pullman Car Company at its Longhedge Works in South London.

The livery applied by the Pullman Car Company was as applied to the South Eastern & Chatham Railways[3].

Знаменитая компания гарантирует надежность и удобство путешествия, ибо, как с удовольствием объяснил сосед, такие вагоны теперь производят исключительно для авантюрных путешествий, таких, например, как это. Все здесь устроено так, чтобы путешественники чувствовали себя удобно и безопасно во время поездки, которая напомнит им те времена, когда комфорту придавалось большое значение, те старые добрые безопасные времена. Кресла путешественников без труда превращаются в полки для сна, а в конце вагона имеется небольшая кухня, где можно приготовить чай или нечто похожее, полезное для матери с маленьким ребенком. Кстати, как раз в их купе путешествует семейная пара с двумя детьми. Мальчик пяти лет прижался лицом к окну, а девочка не старше двух – к матери, напуганная равномерным перестуком колес и раздающимися время от времени свистками локомотива, которые о чем-то предупреждают и напоминают, как это и предусмотрено правилами железной дороги. Мужчина прикрывает глаза, ему хочется поспать, глаза его жены широко открыты, она поверх головы сына смотрит в ночь, словно ее охватило какое-то предчувствие. Все матери, думает Альберт, объяты предчувствиями и опасениями: вырастить и выкормить детей, сделать из них свободных и гордых людей. Справиться со всеми болезнями, бедами, ибо все работает против них. Так думает Альберт.

По темной ночи

По пространству, залитому лунным светом,

Пролетая без остановок спящие станции,

Несется поезд…

Только сейчас Альберт обращает внимание на пассажира, у которого через плечо переброшено молитвенное покрывало – талит, белое с голубыми и синими полосами и с каждой из двух сторон еще и кисточками. Его голова покрыта кипой, он шепчет молитву, слова которой трудно разобрать. Слышны лишь его бормотание и однообразный стук колес.

Еврей завершает обряд и возвращает в сумку кипу и покрывало. Замечает любопытный взгляд пассажира с писклявым голосом.

– Вы верующий? – спрашивает его еврей.

Человек отрицательно качает головой.

– Я атеист.

Старик улыбается.

– Говорите, атеист. Значит, ни во что не веруете?

– Верую только в то, что могу понять.

– Э, так это объясняет, почему вы ни во что не верите!

На мгновение оба замолкают. Потом говорит атеист:

– Во что еще мы можем верить после всего, что было? Бог не существует, раз он допустил, что его избранный народ страдает.

– Значит, вы еврей, который не верит.

– Именно так, уважаемый. Вы знаете притчу о ребе из Садигоры? Говорили, что каждую субботу Всевышний спускается с небес, чтобы произносить святые молитвы вместе с ребе. Некто, который сомневался в реальности этой притчи, спросил у того, кто распространял эту историю, откуда ему известно, что нечто такое существует. «Нет никаких сомнений, – отвечает спрошенный. – Сам ребе это подтверждает». – «Но откуда тебе известно, что ребе говорит правду?» – «Неужели ты думаешь, что Всевышний мог бы хоть когда-нибудь иметь что-то общее с лжецом?»

Мужчина, сидящий в углу купе, элегантно одетый, словно собрался пойти на какое-то торжество, вытирает носовым платком влажный лоб. До этого момента казалось, что он дремлет, что спутники его не интересуют.

– Неужели вы не замечаете, господа, – неожиданно говорит он, – что в ночных путешествиях есть что-то устрашающее?

Его бледное лицо и узкие плечи, невзирая на его элегантность, производят впечатление, что у этого человека подорвано здоровье.

– Вот, посмотрите в окно, ночь, повсюду ночь, темнота, которая покрывает все – поля, горы, все вокруг укутано этой туманной темнотой, – улыбается он. Его смех больше похож на хрип умирающего, а не на проявление настоящей радости.

И действительно, ночь была повсюду. И в душах этих людей, которых судьба соединила друг с другом в романтичном путешествии в сердце Центральной Европы и которых вместо радости от поездки все больше переполнял необъяснимый страх. Непонятно ни почему, ни из-за чего. И вместо того, чтобы разговаривать о старине и красоте городов Центральной Европы, о местах, которые с восходом солнца восхищают глаз, эта компания говорит о несчастьях, собственных и чужих, со все меньшей беззаботностью, если она вообще когда-нибудь у них была.

А если бы уже рассвело и они смогли бы увидеть пейзажи за окном поезда, то, возможно, их страх получил бы оправдание. Поезд «Восточный экспресс» несся по новым, только недавно проложенным рельсам, мимо руин и сожженных станционных зданий. Не нужно быть политиком или специалистом по логике, не нужно разбираться в отношениях между народами и государствами, для того чтобы задаться вопросом: а почему это разрушено и когда же будет восстановлено? Этот вопрос задал бы любой разумный человек, а не только странник в ностальгическом путешествии на легендарном поезде.

Ночь уже превратилась в ночь исповедей, когда появился пассажир, который привлек общее внимание нервозными телодвижениями. Он то и дело вставал, открывал дверь купе, окидывал взглядом пустой коридор вагона. Он, как вскоре узнают и остальные его спутники, болен обсессивно-компульсивным расстройством, верит, что именно он и есть единственный виновник грандиозного бедствия в Индии, когда оползни уничтожили целые деревни и погибло много людей. Объясняет, что та громадная катастрофа не произошла бы, если бы он в тот день не вышел из дома и не перешел улицу не по пешеходному переходу. Он всегда аккуратно переходит улицу на одном и том же пешеходном переходе, и только один раз не сделал этого. Всё со всем связано, и каждое наше движение, каждый поступок, выходящий за рамки того, что принято и позволено, приводит к неожиданным сдвигам, часто даже и к катаклизмам. До той катастрофы он, по его словам, был совсем нормальным. Сейчас живет с чувством огромной вины в смерти многих людей. И пока «Восточный экспресс», не снижая скорости, несется сквозь ночь, в этой группе путешественников, которых связала судьба, вдруг начинает что-то происходить. В людей вселяется страх.

Обнаружено, сначала в экспериментах на мышах, а позже доказано и на людях, что органы чувств являются детекторами страха. А откуда приходит страх, ученые открыть не смогли. Органы чувств лишь предупреждают, что ситуация вскоре может стать угрожающей, опасной.

В дверях купе появляется проводник. На нем форма, такая же, какую в давние времена носили представители его профессии. На плече классическая кондукторская сумка, тоже давних времен, в характерном стиле «Восточного экспресса».

Проводник учтиво приветствует путешественников и просит приготовить билеты для компостирования. Все пассажиры, в том числе и Альберт, с готовностью откликаются на его просьбу и протягивают билеты. Лишь мужчина и женщина с двумя детьми продолжают нервно рыться в багаже.

Проводник дружелюбно замечает:

– Не нужно нервничать, прошу вас. Никто никуда не спешит.

В конце концов находят билеты и они. Проводник пробивает их компостером. Поначалу казалось, что разговор путешественников его не интересует. Однако когда тот, что с писклявым голосом, затрагивает тему мира, опирающегося на человеческую солидарность и совесть каждого отдельного человека, проводник начинает слушать внимательно. В какой-то момент, и это выглядит неожиданно и необычно, включается в разговор и он.

– Вы, дорогие господа, пребываете в полном заблуждении. Ваши слова – это слова болвана-пацифиста, который верит в справедливый порядок вещей. Наш мир меняют не те, кто ищет в нем порядок, справедливость, мир. Наш мир меняют как раз те, про которых говорят, что они люди без совести. Те, кто лишен способности сострадать и не признает верховенство нравственности. На совесть и справедливость ссылаются только слабаки. В этом, с вашего позволения, я глубоко убежден. К счастью для человечества, люди без совести, люди, готовые на все, составляют примерно десять процентов населения.

Писклявый заволновался. Его голос звучит теперь как шипение, что выдает его чрезвычайное возбуждение.

– Нет, вы заблуждаетесь. Люди без совести – это скрытые психопаты, хорошо приспособившиеся к своей среде, в которой они живут до того момента, пока в определенных обстоятельствах не откроют свою истинную природу бездушных насильников, полное отсутствие эмпатии, откровенную агрессивность… Люди без совести по природе вещей патологические преступники.

Проводник презрительно улыбается.

– Вы, уважаемый, один из тех, кто навсегда оставил бы без изменений существующий порядок вещей. Существующее состояние, в котором вы чувствуете себя уверенным и которое вы как таковое, без изменений, сохранили бы на следующие сотню, а может и тысячу, лет… – тут он делает гримасу. – А для того, чтобы мир менялся, естественно, совершают преступления, сжигают села и города, убивают гражданских… Все это цена изменений, без которых не было бы прогресса…

– Прогресса? Какой прогресс! Во зле, в совершении преступлений…

Писклявый открывает было рот, чтобы сказать еще что-то, но проводник лишь взмахивает рукой, не желая участвовать в дальнейшей полемике.

– Внимание, мы приближаемся к тоннелю. Пожалуйста закройте на время окна!

По темной ночи,

По пространству, залитому лунным светом,

Пролетая без остановок спящие станции,

Несется поезд…

Длинный гудок локомотива. Поезд скрывается в тоннеле. Свет в купе гаснет. Где-то в сети неисправность. Но кому могут пожаловаться пассажиры? Они предоставлены самим себе и панике, которая постепенно охватывает их. Кажется, что они движутся по тоннелю целую вечность. Никто не говорит ни слова. Лишь нарастает животный страх: от полной темноты, без звезд, без лунного света, от утробы горы, в которой стучит колесами поезд. Мальчик начинает плакать: «Мамочка, почему нет света?» Слабый огонек зажженной спички на миг освещает встревоженные лица пассажиров. Лишь теперь кто-то спохватывается, что надо бы плотнее закрыть окно, через которое проникает острый запах дыма, вызывающий кашель и затрудняющий дыхание. Слабый свет длится недолго. Потом опять полный, густой мрак.

В конце концов поезд выбирается на свет дня, врывается в снежное утро. Белизна, в которой они вдруг оказываются, кажется удивительной, нереальной. Поля укрыты снегом, вдали в утренней мгле виднеются призрачные горы.

Альберт протирает глаза. Неожиданная белизна вызывает острую головную боль. Поезд замедляет движение, локомотив тяжело пыхтит, борясь с сугробами. В рекламном описании путешествия, насколько помнит Альберт, возможность погодных проблем нигде не упоминалась.

Человек в углу купе, с изрытым оспой потным лицом, которое он то и дело вытирает носовым платком, достает из сумки книгу. В состоянии какого-то блаженного восторга читает отрывок из «Вчерашнего мира» Стефана Цвейга: «Не было страны, в которую возможно было бежать, мира, который можно было бы купить, всегда и в любом месте рука судьбы хватала нас и сновав вбрасывала в свою ненасытную игру».

Альберту хочется взбунтоваться. Почему именно этот отрывок? Ведь есть столько других, которые стоят того, чтобы их цитировать. А тот, что с рябым лицом, смеется грубым, почти безумным смехом:

– Нет, мы не случайно встретились здесь, в этом месте. Мы проигравшие. Этот свет для нас свет Сатаны.

* * *

Мальчик не перестает плакать. Мать безуспешно пытается его успокоить. Все говорят одновременно. Альберт больше не различает слов. Все эти голоса, гнусавые, пискливые, резкие, и взрослых, и детей, создают ужасный шум. И стук колес.

Бум-чиха-бум-бум-чиха-бум.

Альберт больше не может переносить этот шум, о котором ему неизвестно, действительно ли шум звучит в купе или же у него в голове.

Он выходит в коридор, шум не прекращается. Закрывает ладонями уши, но шум не затихает, становится все сильнее. Заглядывает в дверь другого купе. Узнает некоторых пассажиров: Уриэль Коэн, с полузакрытыми глазами, в сером фланелевом костюме, лысоватый Миша Вольф с футляром для скрипки на коленях, вся компания из отеля «Мариотт» в Нью-Йорке – брошенные, оставленные дети Центральной Европы. Какой удивительный случай, совершенно неожиданное совпадение. Все в одном поезде, все в одном путешествии! Все родились не под счастливой, а под несчастливой звездой. Только общее горе и связывает их.

Бум-чиха-бум-бум-чиха-бум.

Пытается открыть купе и присоединиться к ним. Дверь закрыта на замок. Колотит кулаком, но напрасно. Они не слышат его стука, задумчивые, погруженные в себя, они его не замечают.

Доходит до конца вагона, открывает дверь, которая ведет в следующий вагон.

Стук колес движущегося поезда смешивается с шумом, который его преследует, а холодный зимний воздух, ветер и хлопья снега заставляют его задрожать и поспешно открыть дверь следующего вагона. Он оказывается в полумраке, его захлестывает тяжелый запах человеческих тел, он наступает на чью-то руку, слышен вскрик, он быстро переставляет ногу, но снова спотыкается о чье-то тело. Здесь нет места сделать хотя бы один шаг. На полу лежат люди, слышны стоны, приглушенный плач.

Туристическая поездка превращается в ночной кошмар. Пульмановский вагон – в вагон для скота.

Неожиданно «Восточный экспресс» замедляет движение. Альберт с трудом пробирается к деревянной стене вагона и через узкую щель между двумя досками, откуда пробивается слабый свет, видит маленькую провинциальную железнодорожную станцию, полную людей, которые, словно тени, передвигаются кто влево, кто вправо. Они несут кто узлы, кто пакеты, одеты все для такой погоды очень плохо. Слышны резкие, непонятные, угрожающие, громкие выкрики, лай собак. Вдоль железной дороги построены люди в военной форме. Поезд останавливается под долгий растянутый гудок локомотива. Открываются двери вагонов, туда проникает дыхание ледяного холода.

Он находится на провинциальной железнодорожной станции, точно такой, как та, которую он видел во сне. Нечитаемое название над грязными окнами, через которые станционные служащие пялятся на перрон, какие-то искаженные физиономии, больше похожие на морды животных, чем на человеческие лица. Со стен здания отваливается штукатурка, все в разрухе. Но сейчас это не сон, а явь. И станция не пуста, а полна людей, движущихся колонной в окружении вооруженных конвоиров по утоптанной дороге к массивным широко открытым железным воротам лагеря.

А над воротами надпись:

ARBEIT MACHT FREI[4].

Скрытый порядок

А льберт закрыл глаза. Так становишься невидимым. Это тот самый невероятный трюк, о котором рассказывал отец. Достойный родственника, прославленного Гудини, величайшего мастера всех времен по способности выпутаться из самых трудных ситуаций!

– Этот наш свет – далеко не самое совершенное место для жизни, – говорил отец. – Когда ты в большой беде, то просто закрой глаза и немного подожди.

И вот, пожалуйста. Он уже не в колонне. Он среди белизны снежного пейзажа, и он зовет Элиаха. Элиах издалека отзывается своим детским звонким голосом. И снежное небо раскрывается, с него спускается белый конь с песьей головой, на нем, крепко вцепившись в гриву, пригнувшись сидит Элиах. Конь с песьей головой бесшумно снижается на заснеженную поляну. Элиах бросается в объятия брата.

Это тот самый момент счастья и искупления, о котором мечтал Альберт, ради которого имело смысл жить и ждать.

Они идут, взявшись за руки. Элиах с любовью смотрит на старшего брата.

Перед ними бескрайняя снежная равнина.

Из утреннего тумана выныривают две похожие на тени человеческие фигуры. Отец и мать. Спешат навстречу друг другу. Они снова вместе. Исаак и Сара обнимают своих мальчиков, Альберта и Элиаха. Никто никогда их больше не разлучит. Никто, никогда.

Это все, чего он хотел, – мира без боли, без лжи, без отчаяния. Без зла.

Такой мир существует. В другом, скрытом порядке вещей.

Альберт не решается открыть глаза. А шум у него в голове становится все сильнее.

Примечания

1

Дом памяти и забвения (англ.).

2

Стенокоардия (грудная жаба). – Примеч. ред.

3

Вагон создан компанией Pullman Car Company на заводе в Лонгхедже в Южном Лондоне. Оформление, использованное Pullman Car Company, идентично используемому на Юго-Восточных и Чатемских железных дорогах (англ.).

4

Труд освобождает (нем.) – надпись на воротах лагеря Аушвиц.

Content

Филип Давид
Дом памяти и забвения

Шум

Введение, которое рассказывает о случайной встрече, во время которой задается вопрос о том, предопределена ли наша судьба, объясняется, что такое даймон, и делается вывод о некоторых жизненных заблуждениях. Из дневника Альберта Вайса

Сон Альберта

Первая глава, которая посвящена размышлениям о границах допустимого и попыткам эти границы перейти. Из дневника Альберта Вайса

Вторая глава Посвящается воспоминаниям об отце и его пророческих видениях

Третья глава «Не плачь, мой малыш»

Четвертая глава Содержит исповедь фольксдойче Йохана Крафта перед следственными органами в N. 1945 года

Пятая глава, в которой Альберт Вайс рассказывает об одной необычной книге. О чуде, описанном в той книге

Чудо в Аушвице

Шестая глава, в которой описывается одно мистическое событие, но ничего не объясняется. Все под сомнением, даже сама жизнь

Седьмая глава «Буря тьмы»

Сообщение Анна Ферия Сантос произвела на свет мальчика, который уже на четвертой неделе начал ходить, да еще и издавать устрашающие звуки и изрыгать огонь

Восьмая глава, из которой мы узнаем, как зло живет в человеке, хотя оно не человеческого происхождения

Девятая глава Форум в Нью-Йорке. Исповеди потерянных и брошенных детей

Десятая глава Когда рассветет. Исповедь Миши Вольфа

Одиннадцатая глава Дом памяти и забвения

Двенадцатая глава Дитя насилия

Тинитус

Сообщение Следствие по делу о картинах, написанных пеплом лагерных жертв

Тринадцатая глава Эмиль Найфельд в свой девяностый день рождения обнаруживает, что помнить страшнее, чем забывать

Четырнадцатая глава Письмо о самоненависти

Пятнадцатая глава, в которой Уриэль Коэн открывает существование «воображаемого наблюдателя»

Сообщение Немецкий невролог утверждает, что нашел часть мозга, в которой скрывается «зло»

Шестнадцатая глава Неожиданный визит. Альберт Вайс узнает тайну своего приятеля Соломона Леви

Семнадцатая глава Исповедь Соломона Рубеновича. Коробка с письмом была открыта на Йом кипур

Восемнадцатая глава Все это похоже на галлюцинацию

Эпилог

Скрытый порядок

Примечания