Дженни Джексон

Наследники с Пайнэппл-стрит

Original title:

Pineapple street

by Jenny Jackson

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2023 by Pineapple Street Books LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Посвящается Торри

«Миллениалы будут реципиентами крупнейшего в американской истории перемещения активов между поколениями – Великого перераспределения материальных благ, как называют его в финансовых кругах. Ожидается, что десятки триллионов долларов перейдут от одного поколения к другому в ближайшее десятилетие».

Зоуи Бири, The New York Times

«Я живу в Бруклине. По собственному выбору».

Трумен Капоте

Пролог

На совещание к десяти часам Кертис Маккой успевал с запасом по времени, поэтому унес свой кофе на столик у окна, чтобы посидеть на бледном апрельском солнце. Началась суббота, в зале «Джо Коффи» было не протолкнуться, в Бруклин-Хайтс всюду кипела жизнь: женщины в велосипедках толкали коляски по Хикс-стрит, собачники собирались у скамеек на Пайнэппл-стрит, целые семьи спешили на футбол, уроки плавания, празднования дней рождения на «Карусели Джейн».

За соседним столиком мать с двумя взрослыми дочерями попивали кофе из голубых с белым бумажных стаканчиков, уставившись в один и тот же телефон.

– Ой, вот этот как раз! У него в профиле сказано, что он любит бег, сам делает кимчи и «подрывает капитализм».

Кертис старался не слушать, но не мог.

– Дарли, он вдвое старше меня. Нет. Ты вообще понимаешь, как работает это приложение?

Имя «Дарли» показалось Кертису знакомым, но он не мог припомнить, где слышал его. Бруклин-Хайтс тесен, и он, вероятно, встречался с ней в очереди за сэндвичами в «Лассене» или пересекался в тренажерке на Кларк-стрит.

– Ладно, ладно. Так, вот этот заявляет: «Веган мужского пола, ищет коллегу – хранителя Земли. Никогда не ем то, у чего есть лицо. Кроме богачей».

– С веганами встречаться нельзя. Обувь мерзкая! – вмешалась мать. – Дай-ка сюда телефон! Хм-м… Вифи здесь отвратный.

– Мам, произносится «вайфай».

Кертис рискнул бросить быстрый взгляд на сидящих за соседним столиком. Все три женщины были в белых теннисных костюмах, мать-блондинка в золотых сережках щеголяла впечатляющей коллекцией колец на пальцах, обе дочери были брюнетками: одна рослая и тонкая, с прямыми волосами до плеч, другая более фигуристая, с длинными волнистыми волосами, собранными в свободный узел. Кертис поспешно отвернулся и отломил крошащийся кусочек от булочки с маком.

– «Немоногамный би ищет мамочку-комми, чтоб помогла мне валить патриархат. Набери меня, и го зажигать!» У меня что, инсульт? – пробормотала мать. – Не понимаю ни слова.

Кертис подавил смешок.

– Мам, дай мне телефон. – Дочь с волнистыми волосами выхватила айфон и бросила в свою сумку.

Кертис вдруг сообразил, что знает ее. Это же Джорджиана Стоктон, вместе с которой он учился в старших классах школы на Генри-стрит десять лет назад. Он думал было поздороваться, но тогда стало бы ясно, что он слышал весь разговор.

– В мое время все было гораздо проще, – сетовала мать Джорджианы. – Встречались обычно или со своим кавалером на балу дебютанток, или с парнем, с которым брат соседствовал по комнате, когда учился в Принстоне.

– Верно, мама, но мое поколение – не какие-нибудь там чудовищно спесивые снобы, – парировала Джорджиана и закатила глаза.

Кертис украдкой улыбнулся. Он без труда мог представить точно такой же разговор с собственной матерью и безуспешные попытки объяснить ей, что он не намерен жениться на дочери ее подруги только потому, что их земельные участки на острове Мартас-Винъярд граничат один с другим. Пока Кертис краем глаза наблюдал за Джорджианой, она вдруг вскочила.

– О нет! Я оставила свой браслет от «Картье» в BMW Лины, а она скоро уезжает к своей бабушке в Саутгемптон!

Джорджиана рывком повесила сумку на плечо, подхватила с пола теннисную ракетку, наскоро чмокнула мать и сестру и ринулась к двери. Пробегая мимо Кертиса, она задела ракеткой его стол, расплескала его кофе, попавший на булочку с маком, и умчалась, оставив его хмуриться ей вслед.

1. Саша

В Сашином доме одна из комнат была порталом в другое временное измерение, а точнее – в 1997 год. Здесь Саша обнаружила компьютер «Аймак» в яйцевидном корпусе из прозрачного голубого пластика, лыжную куртку с пачечкой затвердевших бумажных билетов на подъемники, все еще прикрепленной к застежке-молнии, стопку мятых посадочных самолетных талонов и трубку для курения травки со старой желтой зажигалкой, запрятанную в дальний угол выдвижного ящика. Каждый раз, когда Саша заговаривала с мужем о том, что хотела бы убрать воспоминания своей золовки о старшей школе куда-нибудь в коробку, он закатывал глаза и советовал ей набраться терпения. «Как только у нее появится время, она заберет свой хлам». Но Саша в этом сомневалась, и ей было странно жить в доме, где одна из спален все время стоит закрытой, словно святилище, которое бережно хранят в память о потерянном ребенке.

В хорошие дни Саша охотно признавала, что ей невероятно повезло жить в таком доме. Это массивное, строгого вида четырехэтажное бруклинское здание из известняка с легкостью вместило бы с десяток квартир с одной спальней, вроде тех, где прежде жила Саша. Но в плохие дни Саше казалось, будто ее поместили в капсулу времени в этом доме, где ее муж вырос, никогда отсюда не переезжая, – в доме, заполненном его воспоминаниями, рассказами о его детстве, но главным образом – барахлом его семьи.

Когда Саша и Корд прожили в этом доме вместе три недели, Саша пригласила родителей мужа на ужин. «Я приготовлю тарталетки с грибами и салат с сыром из козьего молока», – сообщила она в электронном письме. Все утро она раскатывала дрожжевое тесто и даже сходила на модный рынок в Монтегю за зернышками граната, чтобы посыпать ими мелкий молодой латук. Она пропылесосила в столовой, смахнула пыль с книжных шкафов и поставила сансер в холодильник. Свекровь и свекор прибыли, нагруженные тремя холщовыми сумками из «Л. Л. Бин».

– О, не надо было ничего привозить! – расстроенно воскликнула Саша.

– Саша! – защебетала ее свекровь, открывая шкаф, чтобы повесить свой жакет букле от «Шанель». – Мы прямо дождаться не можем, когда услышим подробный рассказ о вашем медовом месяце!

Сумки она понесла прямиком в кухню и вынула из них бутылку белого бургундского, две цветочные композиции в низких вазах, скатерть с рисунком из геральдических лилий и три посудины для выпекания с крышками и фестонами из «Уильямс Сонома». Выставив все принесенное на кухонный стол, она, чувствуя себя как дома на кухне, служившей ей на протяжении сорока лет, открыла шкаф, чтобы достать для своего вина бокал.

– Я приготовила тарталетки с грибами, – предприняла попытку Саша, вдруг почувствовав себя продавщицей из «Костко» за столом с бесплатными образцами, безуспешно предлагающей попробовать теплые кубики плавленого сыра.

– Видела я в твоем письме, дорогая. Вот и подумала, что намечается ужин на французскую тему. Предупреди меня заранее, за десять минут, и я суну свою заготовку в духовку – там у меня кок-о-вэн. Еще я прихватила эндивий провансаль, и его так много, что твой салат может и не понадобиться. Подсвечники вон в том ящике, а теперь давай-ка посмотрим, что там с оформлением стола, и я определюсь с тем, что нам еще нужно.

Из солидарности Корд ел и тарталетки, и салат, но, заметив, с каким вожделением он поглядывает на эндивий, Саша одарила его натянутой улыбкой, означающей «хочешь эту чертову зелень – ешь, но спать будешь на диване».

Эти отношения и договоренности были новыми для каждого из них, и Саша понимала, что понадобится некоторое время, чтобы к ним привыкнуть. Родители Корда, Чип и Тильда, годами сетовали, что дом слишком велик для них двоих, находится слишком далеко от гаража и что им надоело орудовать лопатой, расчищая снег, и таскать мусор для переработки к бордюру. Они входили в число инвесторов многоквартирного дома на расстоянии пары кварталов, бывшего кинотеатра «Бруклин-Хайтс», ныне перестроенного в пять роскошных кондоминиумов, и когда решили занять одну из его двухэтажных квартир, то переехали всего за неделю с помощью одного своего старого «лексуса» и мужа своей экономки, которому заплатили триста баксов. От дома, где они прожили четыре десятилетия, они отказались как-то уж слишком быстро, и Саша так и не смогла понять, что из вещей они увезли с собой на новое место, если не считать одежды. Они оставили в спальне даже свою двуспальную кровать с пологом на четырех столбиках, и Саша испытывала более чем странные чувства, когда ложилась спать.

Стоктоны решили дать Саше и Корду возможность поселиться в их пустующем доме и жить там сколько захочется. А потом, когда-нибудь продав этот дом, они намеревались поделить деньги между Кордом и его двумя сестрами. Были в этих договоренностях и другие пункты, предназначенные для уклонения от уплаты нежелательных налогов на наследство, но Саша делала вид, будто не подозревает о существовании подобного документа. Да, Стоктоны позволили ей выйти замуж за их сына, но на неком глубинном уровне она понимала: ей скорее разрешат зайти к ним в разгар оздоровительного тройничка с партнершей Тильды по бриджу, чем изучать их налоговую отчетность.

Пока Саша и Корд убирали со стола, его родители направились в гостиную выпить после ужина. В углу комнаты стоял сервировочный столик на колесах со старыми бутылками коньяка, который им нравилось пить из крохотных стопок с золотыми ободками. Стопки, как и все остальное в доме, имело свою давнюю историю. В гостиной были длинные портьеры из синего бархата, рояль и кусачий диван на ножках в виде когтистых лап с шарами, некогда входивший в меблировку губернаторского особняка. Однажды Саша сглупила, посидев на этом диване, и заработала такое сильное раздражение с задней стороны ног, что перед сном ей пришлось намазаться каламиновым лосьоном. В вестибюле сохранилась люстра, в гостиной – старинные стоячие часы с таким громким боем, что Саша аж вскрикнула, впервые услышав его, а кабинет украшала громадная картина с кораблем среди зловеще темного океана. В атмосфере дома в целом чувствовалось что-то смутно морское – забавно, ведь находился он в Бруклине, а не где-нибудь в Глостере или на Нантакете, а Чип и Тильда, хотя и проводили порой лето, плавая под парусом, обычно фрахтовали яхту с экипажем. На стеклянной посуде были выгравированы корабельные штурвалы, коврики под приборы украшены парусниками со старинных картин, в ванной висела морская карта в рамке, и даже рисунок на пляжных полотенцах изображал схемы морских узлов. Порой Саша, бродя по дому вечерами, замечала, что проводит ладонью по антикварным рамам и подсвечникам и шепчет: «Задраить люки!» или «Отдраить палубу!», чтобы повеселить себя.

Закончив носить посуду в кухню, Саша и Корд присоединились к его родителям в гостиной, где он налил им обоим по стопке коньяку. Коньяк был вязким, на вкус отдавал лекарством и почему-то напоминал Саше о коротких волосках у нее в носу, но она все равно пила, просто за компанию.

– Ну и как вам здесь, дети? – спросила Тильда, закинув длинные ноги одна на другую. К ужину она переоделась в яркую блузку, юбку-карандаш, тонкие чулки и туфли на трехдюймовых шпильках. Все Стоктоны были довольно рослыми, а на каблуках мать Корда определенно возвышалась над Сашей, и, вздумай кто-нибудь уверять, что это вовсе не акт устрашения, он бы беззастенчиво солгал.

– Нам нравится, – улыбнулась Саша. – Я все думаю: какая же я счастливая, что живу в таком прекрасном и просторном доме.

– Но знаешь, мама, – вступил в разговор Корд, – мы подумываем кое-что здесь переделать.

– Ну разумеется, милый. Дом ведь ваш.

– В самом деле, – подтвердил Чип. – А мы уже устроились на Ориндж-стрит.

– Это так любезно, – подхватила Саша. – Просто мне показалось, что гардеробная рядом со спальней тесновата, но если мы уберем те встроенные полки в глубине…

– О нет, дорогая, – перебила Тильда. – Убирать их ни в коем случае не надо. Они прямо-таки идеально подходят для всякой всячины – несезонной обуви, головных уборов, особенно с полями, которые лучше не мять. Вы действительно окажете себе плохую услугу, если уберете их.

– А, верно, хорошо, – закивала Саша. – В этом есть смысл.

– Тогда что насчет мебели в этой гостиной? – предпринял еще одну попытку Корд. – Мы могли бы подыскать диван поудобнее, а если бы заменили бархатные шторы, здесь стало бы гораздо светлее.

– Но эти портьеры были сшиты на заказ специально для этой комнаты. Окна здесь попросту огромные, и, если вы снимете портьеры, думаю, вы будете поражены, обнаружив, как трудно подобрать что-то подходящее. – Тильда печально покачала головой, ее волосы блеснули при свете люстры. – Почему бы вам просто не пожить здесь немного, не освоиться на новом месте и не подумать как следует, как можно было бы устроиться с максимальным удобством? Мы так хотим, чтобы вы чувствовали здесь себя как дома. – Она уверенным движением потрепала Сашу по ноге, встала, кивнула мужу и направилась к двери, слегка покачиваясь на каблуках. – Ну, мы, пожалуй, пойдем, спасибо за ужин. Свои блюда от «Ле Крёзэ» я оставлю здесь, можешь закинуть их в посудомойку. С ними никаких проблем, вручную их мыть не надо, а в следующий раз, когда мы приедем на ужин, я их заберу. Или вы завезете их нам. Вазы можете оставить себе – я заметила, что декор стола у вас скудноват.

Она набросила жакет в тонах слоновой кости и розового с оттенком лаванды, повесила на руку сумочку и повела мужа к двери, вниз по лестнице и обратно в свою свежеобставленную квартиру, в атмосфере которой не было ни намека на море.

Когда Сашу спрашивали, как они с Кордом познакомились, она отвечала: «Да я просто была его психотерапевтом». (Шутка: БАСПы, белые протестанты англо-саксонских кровей, на психотерапию не ходят.) В мире таких сайтов знакомств, как «Матч» и «Тиндер», их встреча выглядела оригинальнее кадрили. Саша сидела у стойки в баре «Табак», потягивая вино из бокала. Ее телефон разрядился, поэтому она взялась за кроссворд в забытой кем-то «Нью-Йорк Таймс». Кроссворд был почти разгадан – результат, к которому она ни разу даже не приблизилась, – и, пока Саша изучала ответы, Корд подошел, чтобы сделать заказ, и разговорился с ней, восхищаясь неожиданным для такой красивой женщины виртуозным умением разгадывать кроссворды.

Неделю спустя они встретились, чтобы вместе выпить коктейль, и несмотря на то, что «все их отношения построены на лжи» – эта фраза так полюбилась Корду, что он то и дело повторял ее, едва выяснилось, что Саша не в состоянии разгадать полностью даже кроссворд в понедельничном номере, – роман получился практически идеальным.

Да, это был идеальный роман реальной, благополучной пары взрослых людей с традиционным багажом прошлого, независимых, не пренебрегающих спиртным, с хорошим сексуальным аппетитом. Первый совместный год они провели, занимаясь тем же, чем и все нью-йоркские пары в возрасте чуть за тридцать: увлеченно шептались в уголке бара на вечеринках по случаю дней рождения, прилагали колоссальные усилия, бронируя столики в ресторанах, где подавали рамен с яйцом, украдкой проносили в кинотеатры покупки из винных магазинов, прихорашивались, встречались с кем-нибудь за поздним завтраком, а втайне с нетерпением ждали, когда наконец им станет настолько комфортно вдвоем, чтобы все воскресенья напролет просто валяться на диване, жевать сэндвичи с беконом из магазина на нижнем этаже и почитывать воскресный «Таймс». Конечно, между ними случались и ссоры. Корд повез Сашу в кемпинг, палатку залило, он высмеял ее за то, что ночью ей было страшно идти одной пописать, и она накричала на него и заявила, что ноги ее больше никогда не будет в Мэне. Лучшая Сашина подруга Вара пригласила их на открытие своей выставки, а Корд пропустил его, задержался на работе и даже не понял всю серьезность своей вины. У Корда случился конъюнктивит, и он стал похож на осатаневшего кролика, а Саша дразнила его, пока он не надулся. Но в целом у них была любовь прямо как в сказке.

Саше понадобилось много времени, чтобы обнаружить, что Корд богат, – до неприличия много, с учетом его имени. Его квартира выглядела симпатично, но обычно. Ездил он на совершенной развалюхе. Одежда была ничем не примечательна, вдобавок он совершенно помешался на бережном отношении к своим вещам. Бумажником он пользовался, пока не трескалась кожа, ремни носил те же, которые бабушка покупала ему еще в старших классах, а со своим айфоном носился, как с какими-нибудь кодами запуска ядерного оружия, которые надо хранить в чемоданчике и приковывать наручниками к запястью или как минимум оберегать защитной пленкой на экран и чехлом толщиной с увесистый ломоть хлеба. Должно быть, Саша насмотрелась «Волка с Уолл-стрит», потому что привыкла считать, что богатые нью-йоркские парни зализывают волосы назад и постоянно бутылками покупают выпивку в клубах. А оказалось, что свитера они занашивают до протертых локтей и с матерями поддерживают нездоровые, чрезмерно близкие отношения.

Корд доходил до грани одержимости своей семьей. С отцом он каждый день работал бок о бок, обе его сестры жили по соседству, и он постоянно ужинал в их компании, по телефону они болтали больше, чем Саше случалось говорить с кем-либо. Ради родителей Корд делал то, что, с ее точки зрения, было невообразимо: ходил стричься вместе с отцом; всякий раз, приобретая новые рубашки, покупал и отцу точно такие же; выбирал на Астор-Плейс французское вино, которое нравилось его матери, и массировал ей ступни так, что Саша была вынуждена покидать комнату. Ну кто вообще массирует ступни матерям? Всякий раз при виде этого она вспоминала сцену из «Криминального чтива», в которой Джон Траволта приводит сравнение с оральным сексом, и так нервничала, что у нее дергался глаз.

Своих родителей Саша любила, но жизни членов ее семьи были не настолько тесно переплетены. При случае они интересовались ее работой дизайнера графики, разговаривали каждое воскресенье и обменивались эсэмэсками на неделе, и порой, заезжая к родителям в гости, Саша удивлялась, обнаружив, что они поменяли машину и ей ни словом не обмолвились или, как однажды, даже снесли стену между кухней и гостиной.

Сашины золовки были с ней милы. Посылали эсэмэски с поздравлениями в день рождения, не забывали спрашивать о ее семье, одалживали ракетку или теннисный костюм, чтобы на отдыхе она могла сыграть со всеми. Но Саша все равно чувствовала: на каком-то уровне они бы предпочли, чтобы ее не существовало. Когда она рассказывала что-нибудь старшей сестре Корда, Дарли, и в самый разгар рассказа в комнату входил Корд, Дарли просто переставала слушать и начинала о чем-нибудь расспрашивать брата. Младшая сестра Джорджиана только делала вид, будто говорит с кем-то, но, как заметила Саша, ни на минуту не спускала глаз со своих брата и сестры. Эта семья была единым целым, замкнутой системой, проникнуть в которую Саше не стоило и мечтать.

Стоктоны занимались недвижимостью. Поначалу, узнав об этом, Саша еще сильнее удивилась загроможденности их дома. Разве им не полагается жить среди каких-нибудь минималистичных интерьеров мечты, как в «Архитектурном дайджесте»? Но, как выяснилось, продажа отдельных квартир их интересовала гораздо меньше крупномасштабных инвестиций. Деду Корда, Эдварду Кордингтону Стоктону, досталось от его семьи небольшое состояние. В 70-х годах ХХ века, когда город балансировал на грани банкротства, на эти деньги Стоктон скупал недвижимость в Верхнем Ист-Сайде. Квадратный фут обходился ему в сорок пять долларов. Эта же недвижимость теперь стоила тысячу двести долларов за квадратный фут, и Стоктоны невероятно разбогатели. Сын Эдварда и отец Корда, Чип, занялся покупкой недвижимости вдоль береговой линии Бруклина, в районах Дамбо и Бруклин-Хайтс. В 2016 году, когда «Свидетели Иеговы» решили вывести средства из своей недвижимости, расположенной в Бруклин-Хайтс, Стоктоны быстро сориентировались и присоединились к группе инвесторов, которая приобрела знаменитый Уочтауэр-билдинг и отель «Стэндиш-Армз». Эдвард Кордингтон скончался, но к тому времени с отцом уже работал Корд – представитель третьего поколения Стоктонов, занятый опять-таки в сфере нью-йоркской недвижимости.

Удивительно, но семья Стоктонов предпочитала жить в районе так называемых «фруктовых улиц» Бруклин-Хайтс – трех небольших кварталах между Пайнэппл, Ориндж и Крэнберри-стрит на высоком берегу над набережной. При всех своих вложениях в перестройку старых зданий под новые элитные кондоминиумы, дом для себя они выбрали в квартале, в облик которого городская Комиссия по сохранению достопримечательностей категорически запретила вносить любые существенные изменения. Таблички на домах по соседству указывали, что они построены в 1820 или 1824 году. Здесь попадались совсем маленькие строения, обшитые досками внахлест, и зеленые садики за чугунными калитками. Встречались бывшие конюшни и каретники. Даже аптека «Си-Ви-Эс» выглядела как в какой-нибудь английской деревушке, и ее каменные стены были увиты плющом. Саше особенно полюбился дом на углу Хикс и Мидда-стрит – бывшая аптека, где плиткой у входа было выложено «DRUGS»[1].

Родословная Корда с материнской стороны была, пожалуй, еще элитнее. Тильда Стоктон, урожденная Мур, происходила из длинного рода высокопоставленных политиков. И ее отец, и брат занимали пост губернатора штата Нью-Йорк, о самой Тильде писали в посвященных семье статьях, опубликованных в «Вог» и «Вэнити Фэйр». В двадцать один год она вышла замуж за Чипа Стоктона и, хотя у нее никогда не было обычной работы с девяти до пяти, завоевала репутацию безумно эффективного ивент-консультанта, главным образом обеспечивая связь своих богатых светских друзей со своими же любимыми организаторами мероприятий. С точки зрения Тильды Стоктон, любому вечеру недоставало полноты без концепции, темы, оформления стола и предписанной формы одежды. От всего этого Саше хотелось спрятаться под стопкой коктейльных салфеток с монограммами.

Несколько месяцев после свадьбы Саша провела в попытках освоиться в своем новом доме на Пайнэппл-стрит. И постановила, что она археолог, изучающий древние цивилизации родственников со стороны мужа. Но вместо гробницы Тутанхамона она нашла пепельницу, сделанную Дарли в шестом классе и похожую на кривой гриб. Вместо свитков Мертвого моря ей попалась написанная Кордом в младших классах работа по естествознанию, рассказывающая о разновидностях шишек. А вместо терракотовой армии она обнаружила полный ящик бесплатных зубных щеток от дантиста с Атлантик-авеню.

Из четырех спален самой захламленной выглядела комната Дарли, но и остальные нельзя было назвать пустыми. Прежнюю комнату Корда освободили, когда он уехал на учебу, но в ней по-прежнему размещались серебряный позолоченный канделябр, комплект китайских напольных ваз и десяток картин в рамах – произведения искусства, которые семья покупала годами, но так и не нашла места, где бы их повесить. В комнате Джорджианы до сих пор хранились все ее учебники университетских времен, фотоальбомы и целая полка теннисных призов, а в самой большой из спален, откуда вынесли одежду и украшения, мебель и декор остались от прежних хозяев, и Саша с невероятным трудом достигала оргазма, слыша, как бьется о стену изголовье красного дерева, вероятно принадлежавшее какому-нибудь конгрессмену или министру транспорта.

Втискивая свои пустые чемоданы в уже забитые стенные шкафы, она гадала, позволят ли ей заменить шторку в ванной. И решила повременить несколько месяцев.

Чип и Тильда надумали устроить вечеринку по случаю новоселья в своей новой квартире на Ориндж-стрит и попросили своих детей с супругами прийти пораньше. Вечеринку назначили на вечер среды, потому что большинство их друзей проводили выходные в загородных домах и некоторые уезжали туда уже в четверг вечером. В городе светская жизнь Стоктонов-родителей продолжалась лишь с понедельника по среду, пока их друзья не разбегались по отдаленным уголкам Лонг-Айленда и округа Литчфилд.

– Как я должна одеться? – спросила Саша Корда, стоя перед шкафом. Собираясь к его родным, она никогда не знала, какую одежду выбрать. Казалось, что существует некий мудборд – «доска настроений», с которой сверяются остальные, но от Саши ее видение всякий раз ускользало.

– Одевайся как хочешь, детка, – ничем не помог ей Корд.

– Значит, и в джинсы можно?

– Ну, лично я бы джинсы надевать не стал. – Он нахмурился.

– Ясно, значит, надо надеть платье? – раздраженно уточнила Саша.

– Слушай, мама же сказала, что тема вечеринки – «Всё выше и дальше».

– Я не понимаю, что это значит.

– Я просто оденусь так же, как на работу. Уверен, большинство гостей сделает то же самое.

Корд ходил на работу в костюме с галстуком, имевшем такое же отношение к Сашиной жизни, как роба хирурга или комбинезон пожарного. Озадаченная, она решила перестраховаться и выбрала симпатичную белую блузку, небрежно заправив ее в темно-синие брюки, и маленькие сережки с бриллиантами, подаренные ей матерью в честь окончания учебы. Накрасила губы, оглядела себя в старое зеркало над камином и улыбнулась. Полное ощущение классического образа, вылитая Амаль Клуни, выходящая из здания ООН, чтобы поужинать с Джорджем. И впрямь всё выше и дальше.

Когда они вошли в квартиру, сестры Корда уже были там: длинные каштановые волосы Джорджианы, которая выглядела прекрасно и богемно, ниспадали ей на спину, подол струящегося платья плескался у щиколоток, на носу высыпали веснушки, а на Дарли был комбинезон с ремешком из итальянского выпуска «Вог». Муж Дарли, Малкольм, стоял рядом с ней, и Саша при виде его вздохнула с облегчением. Она с самого начала угадала в Малкольме союзника в этом чуждом мире, где они породнились посредством браков, и у них даже было кодовое слово, которое они произносили невнятно, удивляясь какой-нибудь странности, – НМС. Это означало «не моя семья» и оправдывало их в любой ситуации, где они чувствовали себя сторонними свидетелями вычурных обрядов белых людей, – к примеру, как когда в июле Стоктоны во время семейной фотосессии для рождественских открыток оделись во все голубое и белое и встали полукругом за Чипом и Тильдой, сидящими на двух стульях. Фотограф командовал ими почти час, солнце припекало, экономка Берта сновала туда-сюда, устанавливая гриль, садовник поливал растения, старательно избегая зрительного контакта. Саше казалось, что она попала в семью Ромни[2], происходящее виделось ей совершенно унизительным, но, по крайней мере, она могла обменяться страдальческими взглядами с Малкольмом. Оба они чувствовали себя студентами-иностранцами, которых объединило понимание, что они очутились в чрезвычайно странном месте.

К вечеринке по случаю новоселья Берта готовилась целый день, и стол в столовой ломился под тяжестью серебряных блюд с креветками на льду, ростбифа на круглых и хрустящих тостах «мельба», копченого лосося на треугольных гренках и крохотных, на один укус, крабовых котлеток. Белое вино она разлила по бокалам и расставила их на подносе у самого входа, чтобы гости могли выпить сразу же после прибытия. Красное вино было явно под запретом, главным образом из-за новых ковров, но еще и потому, что от красного зубы выглядят кошмарно. Тильда была одержима белизной зубов.

Начали прибывать гости, многих из которых Саша знала еще по своей свадьбе. Стоктоны созвали на свадьбу много друзей, Саша только и делала, что пожимала руки и пыталась запомнить имена, и прервалась, лишь когда кузены вытащили ее на танцпол, встряхнуться под Baby Got Back. Празднование получилось изысканным.

Корд знал всех присутствующих и вскоре удалился в кабинет, показывать какому-то лысому джентльмену отцовскую коллекцию часов. Среди них были редкие военные часы, несколько винтажных «патек», несколько «ролексов» с матированными и позолоченными циферблатами, доставшихся в наследство от деда Корда. Ценность этих часов была настолько велика, что разные аукционные дома обращались к Чипу с предложениями купить их, но он отказывался. Сам он никогда не прикасался к часам и даже не смотрел на них, но Корд говорил, что Чипу нравится осознавать, что у него при себе в квартире всегда есть живые деньги, вроде пачек купюр, спрятанных под матрасом. (Саша втайне считала, что это может иметь непосредственное отношение к нежеланию семьи ее мужа расставаться с хламом.)

Джорджиана устроилась на диване, перешептываясь со своей крестной, Дарли и Малкольм собрали вокруг себя группу из теннисного клуба на Монтегю-стрит и показывали гостям снимки детей на айфоне. Джорджиана часто казалась мило растрепанной в куртке, наброшенной на плечи, и с запястьями, унизанными разномастными бисерными браслетами, но Дарли обычно выглядела безукоризненно и дорого: каштановые волосы подрезаны до плеч, макияж едва заметен, единственные украшения – маленькие золотые часы и обручальные кольца. Саша неловко мялась на периферии, не представляя, как вступить в разговор. И вздохнула с облегчением, когда какая-то женщина с похожей на шлем белокурой стрижкой направилась прямиком к ней и широко улыбнулась.

– Привет, мне бы еще шардоне, большое спасибо, – произнесла незнакомка, протягивая ей бокал с жирными следами пальцев.

– Я Саша, – со смехом ответила она, прикладывая ладонь к груди.

– Благодарю вас, Саша, – жизнерадостно отозвалась женщина.

– О да, конечно, – спохватилась Саша, унесла бокал на кухню, наполнила его, взяв бутылку из холодильника, и принесла обратно в столовую, где незнакомка забрала бокал, шепотом поблагодарила и отошла к столу, где ее муж ел ростбиф. Пока Саша шла через гостиную, разыскивая Корда, ее перехватил толстяк в галстуке-бабочке, вручил ей свою грязную тарелку, коротко кивнул и возобновил разговор. Смутившись, Саша отнесла его тарелку на кухню и оставила на столе. Нечто подобное случилось еще четыре раза, прежде чем Саша наконец нашла Корда и больше не отходила от него, не выпуская из рук свой бокал с вином и считая минуты до того момента, когда сможет уйти домой. Неужели все они нюхом чуяли, что она вовсе не голубых кровей? И от ее волос так и разит бесплатной школой, как если бы она целый день возилась со сковородами, брызжущими маслом? Она позволила себе окинуть взглядом комнату, присмотреться к женщинам вокруг нее. Они казались стайкой холеных пудельков, а она чувствовала себя рядом с ними морской свинкой, трясущейся от нервозности.

Наконец гости разошлись, Чип увел Корда к себе в кабинет, показать какую-то вырезку из «Джорнала». (Чип и Тильда до сих пор собирали вырезки, а не пересылали ссылки, как все.)

– Весело тебе было? – спросила Дарли, закладывая блестящую прядь волос за ухо.

– Да, все было очень мило, – рискнула ответить Саша.

– Да уж, приятный способ провести вечер, – иронически усмехнулась Дарли, – в кругу стариков, с которыми даже не знакома.

– Только вот смешно вышло, – призналась Саша. – Мне то и дело отдавали грязные тарелки. Ничего страшного, конечно, но ведь тебе тарелок не отдавали, верно?

– О! – Дарли рассмеялась. – Забавно! А я и не заметила, что ты одета в точности как Берта! Должно быть, все решили, что ты из банкетной службы – черт! Малкольм! – И она подозвала мужа, чтобы рассказать ему о случившемся.

Все засмеялись, Корд подошел помассировать ей плечи, намекая, что и ей стоит присоединиться к веселью, и Саша подыграла ему, твердо решив, что на вечеринки у Стоктонов белую блузку больше не наденет никогда в жизни.

2. Джорджиана

У Джорджианы имелась проблема, и связана она была преимущественно с ее предательскими щеками. Она всегда легко краснела, а в последнее время казалось, будто она превращается в некоего персонажа из научной фантастики, выражающего эмоции исключительно кожей.

То, что долгие годы было ее очаровательной чертой, превратилось в помеху для карьеры теперь, когда у Джорджианы появилась и настоящая работа и, в довершение всех проблем, грандиозное, безумное, дурацкое и унизительное увлечение. Его звали Брэди, на совещаниях Джорджиана на него даже не глядела. Они почти не разговаривали – он был старше ее, немного за тридцать, вдобавок руководил проектом и не имел причин обращать внимание на маленькую краснеющую сотрудницу, которая при встречах упорно смотрела в пол, но всякий раз, когда Джорджиана встречалась с ним в коридорах, сидела в конференц-зале или сталкивалась у ксерокса, ей приходилось отводить глаза, будто он был солнечным затмением и ей требовались стремные картонные очки.

Они работали в некоммерческой организации, располагавшейся в старинном особняке на Коламбия-плейс, планировка которого все еще напоминала жилище. По пути к своему письменному столу Джорджиана проходила через красивый вестибюль, где их администратор Дениз занимала место за массивной стойкой красного дерева, потом поднималась по витой лестнице, шла через роскошную комнату, которой пользовались как конференц-залом и кафетерием, затем через просторную спальню, где четыре стола были выделены для отдела заявок на получение грантов, и наконец сворачивала в крохотный закуток, где, вероятно, когда-то обитала горничная или кормилица. Сотрудники теснились в офисе, как сардины в банке, но это было на удивление очаровательно. В маленьком кабинете Джорджианы, рассчитанном на двоих, большое окно выходило на запад и Променад за Ист-Ривер. Ванные комнаты, рассеянные по всему особняку, были украшены картами регионов, где присутствовала организация, а над принтером вместе с инструкциями по замене тонера висел в позолоченной рамке портрет какой-то герцогини, берущей урок игры на арфе.

Особняк принадлежал основателю организации, наследнику фармацевтической империи и ее состояния. В юности он объездил весь мир, обнаружил, что в развивающихся странах острая нехватка медицинской помощи, и учредил некоммерческую организацию для того, чтобы учить местных строить жизнеспособные системы здравоохранения. Работали они в основном за счет грантов из таких источников, как Фонд Гейтсов и Всемирный банк, а также от нескольких богатых частных финансистов. В отделе коммуникации задача Джорджианы заключалась в том, чтобы заискивать и выслуживаться перед грантодателями, отбирать снимки, сделанные во время работы за границей, для сайта организации, редактировать статьи о проектах для информационного бюллетеня и вести аккаунты организации в социальных сетях. Не то чтобы она особо интересовалась социальными сетями: просто, поскольку она еще не достигла тридцати лет, все считали, что она увлечена этими сетями, вдобавок получить работу ей помогло небрежное упоминание, что у нее тысяча восемьсот подписчиков в Инстаграме. (А у кого их нет? Всего-то и надо только убрать настройки приватности и время от времени постить фотки, сделанные на вечеринках с симпатичными подружками.)

Но в этом и состояло главное различие между Джорджианой и Брэди: она относилась к младшему обслуживающему персоналу, выполняла роль девочки-фанатки на поле, восторгаясь успехами организации и расписывая эти успехи в информационном бюллетене, в то время как Брэди находился в эпицентре активных действий. Он ездил то в Афганистан, то в Уганду, фигурировал на снимках, над которыми корпела Джорджиана, беседовал с группой врачей в только что сооруженной из подручных материалов больнице, гонял мяч с прелестными детишками на фоне плаката с информацией о прививках, заглядывал в глаза безвестному индийскому врачу, обсуждая с ним планы распространения средств контрацепции. Он был звездой постановки, а она красила декорации, отчаянно желая, чтобы он ее заметил, и в то же время с ужасом ожидая этого момента, уверенная, что ее щеки вспыхнут огнем.

Была пятница, и Джорджиана, стоя под лестницей возле почтовых ящиков, разбирала конверты по адресу получателя – местные в один контейнер, международные в другой. Сортируя их, она еще раз проверяла каждый адрес, убеждаясь, что он выглядит как надо, – она обновила их контакты таким образом, что осуществлять огромные рассылки они теперь могли, не вводя каждый адрес отдельно, но этой системе все равно недоставало совершенства. Она как раз озадаченно задумалась над конвертом, забылась и вздрогнула от неожиданно прозвучавшего рядом голоса:

– Вы в порядке?

Это был Брэди. Он наклонился рядом с ней, чтобы забрать почту из ящика с его фамилией.

– Да, просто пыталась сообразить, верно ли указан этот адрес. – Джорджиана протянула письмо, чтобы и он увидел. Они стояли так близко, что она могла бы поцеловать его, если бы стремительно подалась вперед. «Господи боже мой, но зачем мне красть поцелуй у этого человека?» На краткое время она возненавидела собственный разум.

– Вроде бы выглядит нормально. А в чем проблема? – спросил Брэди.

– Да, но местное это письмо или международное? На нем не указана страна, – смущенно пояснила Джорджиана.

– «Объединенные Арабские Эмираты», – медленно прочел Брэди, указывая на нижнюю строчку адреса. Что это, неужели конверт дрожит? Джорджиане показалось, что прямо трясется.

– Правильно, но разве дальше не должна значиться страна? – спросила она.

– Объединенные Арабские Эмираты и есть страна.

– О, я просто… – Джорджиана осеклась.

– Ну как же, на Аравийском полуострове, рядом с Саудовской Аравией и Оманом?

– Ага. – Джорджиана была готова поклясться, что никогда в жизни о таких не слышала.

– Один из крупных городов – Дубай.

– А, да, там еще «Пальмовые острова», которые видно из космоса. – Джорджиана усердно закивала. Дубай она знала. – И торговые центры, и спортивные автомобили.

– Ага. Но мы пытаемся предоставлять медицинские услуги не там.

– Верно, верно, нет-нет, – согласилась Джорджиана. Существует ли более надежный способ показаться полной идиоткой? В этом она сомневалась.

– Словом, конверт можно отправлять. – Брэди улыбался – а может, насмехался? – потом коротко кивнул и отошел, забрав свою почту.

Джорджиана кинула конверт в контейнер с международной почтой и пощупала щеку. Пылает.

В тот вечер Джорджиана ездила на день рождения в Уильямсберг и в субботу утром проснулась с похмельем такой остроты, что оно ощущалось даже в зубах. Она послала Лине ряд эмодзи с черепушками, а Лина в ответ позвала ее к себе. Кристин уже была там, они разложили выдвижной диван в гостиной у Лины, чтобы поправляться вместе в горизонтальном положении. Потом заказали в «Уэствилле» горячие сэндвичи с сыром, картошку фри и луковые колечки на гарнир, потому что, хотя и утверждали, что луковые колечки не очень-то и любят, почему бы не съесть немного, раз уж они на смертном одре. Они смотрели ссоры богачек на «Браво», а в три, когда из тренажерки пришел парень Лины, он чуть не лопнул со смеху, глядя на них, валяющихся рядом, как алкашки, под завязку налитые водкой.

Джорджиана обожала выходить куда-нибудь в люди, но лучше всего бывали похмельные дни в компании Лины и Кристин. Иногда они шли в кино, засыпали там и пропускали весь показ, иногда решали выгнать похмелье вместе с потом, отправлялись в класс хореографии и целый час бранились и стонали под злобными взглядами инструкторов, а иногда сдавались и во время ужина на Кларк-стрит заказывали «Кровавые Мэри», приговаривая «клин клином, клин клином», пока не напивались опять, не доплетались до дома и не засыпали.

Джорджиана, Лина и Кристин вместе учились в старших классах и всем клялись, что, когда вырастут, будут жить в одной большой квартире. В итоге соседками по квартире они так и не стали, но жили в одном и том же районе, и, как выяснилось, иметь три разные квартиры, чтобы было где потусить, оправляясь от похмелья, намного лучше. Лина работала ассистенткой богача с хедж-фондом, который так ее любил, что готов был переплачивать в обмен на обещание никогда не уходить. Не о такой карьере с заказами авиабилетов и бронированием столиков в ресторанах Лина мечтала, получив диплом искусствоведа, но она зарабатывала в три раза больше, чем ей предлагали в «Кристис», поэтому осталась. Начальник регулярно переводил свои бонусные мили на ее аккаунт, и с такими темпами пополнения ей никогда больше не придется летать экономом, что казалось вполне справедливой платой за утраченные мечты. Кристин работала в техническом стартапе и в целом терпеть его не могла, зато ей никогда не приходилось ходить за продуктами благодаря возможности завтракать и обедать в кафетерии на работе и заодно прихватывать оттуда салат с семгой гриль, чтобы поужинать дома. Поскольку подруги куда-нибудь выбирались пять вечеров в неделю, Кристин вечно таскала с собой контейнер с едой из бара в бар, а подруги нещадно дразнили ее за то, что она, словно какая-нибудь чудачка, способна сервировать обед из пяти блюд в баре «У Шарлин» на Флэтбуш-авеню.

Пока они валялись на разложенном диване со своими луковыми колечками, Джорджиана рассказала подругам о том, как опозорилась перед Брэди у почтовых ящиков. Они уже слишком много времени потратили на обсуждение предмета ее увлечения, поэтому, хотя эта история ей казалось наименее впечатляющей из всех рассказанных за это время, Джорджиана считала своим долгом сообщить подругам о том, что между ней и Брэди в самом деле что-то произошло.

– Джордж, какого черта ты не знала, что ОАЭ – это страна? – спросила Лина, усаживаясь и безнадежно глядя на подругу.

– Ну, я вообще-то не знаток страноведения! Я специализировалась на русской литературе! – попыталась оправдаться Джорджиана.

– Плохо дело, дружище, – согласилась Кристин. – Но он хотя бы говорил с тобой? В смысле, предложил помощь, так что это хороший признак.

Она пыталась оказать поддержку, но Джорджиана ничем их не обнадежила и понимала это. Остаток дня они провели, обсуждая, как она могла бы реабилитироваться в глазах Брэди, и предлагая всевозможные завязки для разговора – от нудных до нелепых: «А вы знали, что черта бедности в ОАЭ проходит на уровне двадцати двух долларов в сутки?»; «Я слышала, что в Эмиратах соколиная охота пользуется большой популярностью»; «А это правда, что у авиакомпании “Эмирейтс” лучшие бесплатные пижамы в первом классе?». В подобных делах ее подруги были, в общем-то, бесполезны, но Джорджиане нравилось, как они, сговариваясь, постоянно повторяли имя Брэди.

Джорджиана не могла утверждать наверняка, но после того случая у нее возникло ощущение, будто она чаще видится с Брэди: замечает его за собой в очереди к кофейной тележке и быстро машет рукой, пробегает мимо по пути в библиотеку как раз в ту минуту, когда он выходит с совещания. Обычно он обедал с двумя другими руководителями проектов с первого этажа, и она подслушала, как они обсуждают футбольную премьер-лигу и чей-то проект домашней пивоварни. У них в офисе было не принято есть за письменными столами; обычно сотрудники приносили еду из дома или выбегали за салатом или сэндвичем и съедали все это за большим столом у лестницы на втором этаже, и Джорджиана раньше никогда не задумывалась, с кем рядом сядет за обедом. Иногда она читала что-нибудь с телефона или листала журнал, доедая остатки жареного риса или ломоть пиццы, иногда болтала с тем, кто оказался с ней по соседству. Когда однажды днем напротив нее за стол сели Брэди и один из его друзей с первого этажа, она жевала салат и читала на телефоне сайт ESPN. Они поздоровались, она продолжала просматривать новости, совершенно утратив способность сосредоточиться на словах, мелькающих перед глазами, но отчаянно стараясь выглядеть занятой.

– Какие планы на выходные? – заговорил Брэди, разворачивая сэндвич и открывая банку сельтерской.

– Едем в Филли к родным жены, – ответил его друг. – А у тебя?

– Вроде бы друзья по универу будут в городе, так что субботний вечер проведем в баре «Лонг-Айленд», – ответил Брэди и откусил сэндвич. Джорджиана подняла на него глаза, он заметил это и улыбнулся. Неужели он сказал про бар в расчете на нее? Захотел, чтобы она пришла туда и встретилась с ним? Нет. Ей померещилось. Он просто разговаривал с другом о планах на выходные, как обычный человек, а она случайно оказалась рядом, вот он и улыбнулся ей, потому что он не псих и не полный мизантроп.

Она промокнула уголки губ бумажной салфеткой, закрыла остатки салата крышкой, промямлила «пока, ребята» и вернулась за свой стол. Просто не смогла сидеть там и делать вид, что ест. Сама близость Брэди вызывала у нее такое чувство, будто она залпом выпила девять порций эспрессо и теперь у нее трясутся руки.

Дать однозначную оценку ситуации Лина и Кристин не смогли. Что это было: он просто болтал с другом или же хотел встретиться с ней? Так или иначе, она живет в Хайтс, иногда заходит в бар «Лонг-Айленд» на Атлантик-авеню, так что ничего странного, если она окажется там в то же время. В субботу вечером она тщательно оделась, лишних десять минут потратила на сушку волос и выбрала ботинки, которые натирали ей пальцы, но классно смотрелись с джинсами. Лина, Кристин и их подруга Мишель отправились в бар вместе с ней. Они прибыли туда в восемь и заказали текилу с содовой, но к тому времени, как допили, Брэди так и не появился. Кристин и Мишель ушли на другую вечеринку, которую не хотели пропустить, а Джорджиана с Линой задержались. Они заказали еще выпить, посплетничали о сестре Лины, помолвленной с самым нудным мужчиной на свете, потом об учительнице из их школы, которая сбежала с тренером по сквошу, и о матери Джорджианы, которая отказывалась отбеливать зубы, считая, что это для нее вредно, но теперь дома пила красное вино только через соломинку, чтобы не темнели зубы, в итоге пила вдвое быстрее и вдвое больше, что оказалось еще вреднее для здоровья. К полуночи Брэди так и не появился, поэтому они ушли и расстались на углу улицы, обнявшись на прощание. Джорджиана вошла в квартиру, салфетками стерла тщательный макияж и плюхнулась в постель в старой баскетбольной футболке. Самой себе она казалась одинокой и жалкой, но знала, что повсюду в городе есть девчонки, которые, подобно ей, провели вечер субботы в ожидании чего-нибудь – потягивали напитки, читали дешевые издания в кофейне, без конца листали сайты на телефонах, – коротали в одиночестве время, пока не начнется настоящая жизнь.

Утром Джорджиана оделась в белый теннисный костюм и встретилась с матерью в «Казино», их клубе на Монтегю-стрит. Они играли час, и ей казалось, что с каждым взмахом ракеткой в ней разрастается досада. Джорджиана по праву считалась сильным противником, умела бить резко и брала уроки с четырех лет, но ее мать была непробиваема. В свои почти семьдесят мать работала ногами так умело, что ей почти не приходилось бегать; ее удары отличала не сила, а точность, и форма была такой безупречной, что она загоняла Джорджиану, вынужденную носиться за мячом по всему корту. Игра в теннис всегда была и оставалась наиболее прямым средством коммуникации между Джорджианой и ее матерью. Разговаривать с Тильдой было непросто, она принадлежала к поколению, пренебрегающему трудными разговорами, и при малейшем намеке на конфликт или недоразумение замыкалась в себе. Когда Джорджиана была подростком, ее бесило, что все ее попытки к сближению встречают ледяным холодом. Но теннис их спасал. Когда они не могли разговаривать, они играли. Мать подбадривала ее, хвалила ее лучшие удары, давала стратегические подсказки и восхищалась ее подвижностью. В те годы, когда Джорджиана не знала, действительно ли мать ее любит, она была уверена, что, по крайней мере, та одобряет ее игру.

В альтернативной вселенной они после тенниса отправились бы обмениваться сплетнями за завтраком, и Джорджиана призналась бы в своем унизительном ожидании в баре «Лонг-Айленд». Она рассказала бы матери о Брэди все, что могла, – с каким уважением смотрят на него другие руководители проектов, как она готова поклясться, что временами чувствует на себе его взгляд, насколько сильно она увлечена им, что он ей постоянно снится и она просыпается с трепетом оттого, что была с ним, и в то же время чувством опустошенности оттого, что это случилось лишь во сне. Но вместо этого она застегнула молнию на чехле с ракеткой, вышла вслед за матерью в большие вращающиеся двери «Казино» и направилась по Генри-стрит к новой квартире родителей, где мать предложила ей обед, приготовленный Бертой и поданный на ее любимом фарфоре в цветочек, с салфетками в тон, и, пока они ели, смотрела в газету и молчала, разве что изредка зачитывала вслух что-нибудь интересное.

Странно было видеть родителей в их новом жилище. В доме на Пайнэппл-стрит Джорджиана жила с младенчества, и каждый предмет меблировки, каждая царапина на деревянной балясине, каждое пятнышко на гранитных кухонных столах казались неотъемлемой частью ее семьи, будто сам дом просочился в их ДНК и они, в свою очередь, проникли в него. Они созданы, чтобы жить в продуваемом сквозняками старом доме из известняка, чтобы скрипеть и стареть вместе со своим антиквариатом, и видеть маму с отцом расхаживающими вокруг глянцевого мраморного стола-островка на кухне иногда было так же дико, как смотреть на Бена Франклина, играющего на «Нинтендо свитч».

Еще более странным, чем видеть родителей в их новой квартире, Джорджиане казалось думать о том, что в доме ее детства живет молодая жена Корда. Поначалу Джорджиана ничего не имела против Саши, но потом случилось два события, которые поставили крест на теплых и приятных отношениях с золовкой. Первое произошло за месяц до свадьбы Корда, когда он явился к Дарли домой пьяный, с опухшими глазами, потому что Саша отказалась подписать добрачное соглашение, ушла из его квартиры и не возвращалась. В какой-то момент неделю спустя Саша вновь появилась. Корд больше не желал об этом говорить, и ни Джорджиана, ни Дарли не знали подробностей. Второе событие имело место в ночь свадьбы. Джорджиана и Дарли вместе со всеми гостями помоложе отправились после торжества в бар на Стоун-стрит. Двоюродный брат Саши, Сэм, весь вечер вел себя совершенно развязно. Поймав Джорджиану в конце стойки, он напрямик спросил, насколько упакована ее семья.

– Что? – отозвалась Джорджиана, смеясь и не веря своим ушам.

– У этого вашего малого, Корда, денег точно дохрена. Только послушать, как вы говорите, и поглядеть на все эти клубы. Видно было, что Саша выскочит за богатенького. Она изменилась с тех пор, как перебралась в Нью-Йорк. И вот на тебе, спуталась с республиканцем из частной школы.

– Корд не принадлежит ни к какой партии, – возразила Джорджиана, словно это отменяло все сказанное Сэмом. Но когда она думала об этом случае и вспоминала переговоры Саши по поводу добрачного соглашения, это выводило ее из себя. И вот теперь Саша жила в доме Джорджианы.

Несмотря на воскресенье, отец Джорджианы работал во второй спальне, где устроил себе кабинет. Закончив есть, она заварила чашку английского чая с молоком и двумя полными ложками сахара и негромко постучалась к нему. Ее отец читал старый, пожелтевший номер «Уолл-стрит джорнал», глядя в лупу; его очки лежали рядом на столе. Джорджиана поставила чай возле отцовского локтя и поцеловала отца в щеку.

Ей нравилось думать, что с отцом ее связывают особенные отношения. Если разница в возрасте между Дарли и Кордом составляла всего два года и они были лучшими друзьями, Джорджиану от них отделяло десять лет. (Джорджиана дразнила их «престарелыми миллениалами», в то время как она родилась на рубеже поколения Z.) Она была как будто единственным ребенком в семье, Дарли и Корд уехали учиться к тому времени, как она перешла в третий класс, и, поскольку ее родители знали, что она – их последний ребенок (всякий раз, заявляя об этом, Тильда изображала зловеще щелкающие ножницы), с ней нянчились, ее баловали и старались делать все то, чего из-за занятости не успевали с другими детьми, пока те были маленькими: в десять лет свозили ее в Париж, по будним вечерам брали ее с собой в ресторан ужинать, старались бывать на всех ее школьных и университетских турнирах.

– Как прошел теннис, Джордж? – спросил отец, складывая газету и откидываясь на спинку кресла.

– О, все было отлично. Надо бы мне побольше бегать, кажется, уже не выходит так быстро, как когда я играла каждый день.

В Университете Брауна она входила в теннисную команду, но без строгого режима тренировок набрала пять фунтов. Впрочем, это беспокоило ее лишь в одном отношении – она опасалась, что мать начнет обыгрывать ее.

– А как работа?

– Хорошо. На этой неделе последний срок сдачи материалов для информационного бюллетеня, но у меня уже готово все необходимое – осталось только отредактировать и сделать макет.

Каждый месяц Джорджиана выпрашивала у руководителей проектов информацию о том, как у них идут дела, а потом по методу Франкенштейна собирала статьи из разрозненных и необдуманных ответов.

– Принеси мне экземпляр, когда будет готово, чтобы и я почитал. – Он улыбнулся.

Джорджиана была довольна. Родители искренне поддержали ее в решении поработать после учебы в некоммерческом секторе. Если Корд пошел по отцовским стопам и работал вместе с ним, то ни Джорджиана, ни Дарли не интересовались вложениями в недвижимость. Вероятно, это даже к лучшему, ведь это облегчит передачу дел после того, как отец выйдет в отставку. Все деловые партнеры уже знали Корда, большинство не испытывало неловкости, обсуждая с ним даже самые щекотливые вопросы, и ожидалось, что в итоге он займется всеми активами компании. Их отец уже радовался преимуществам, которые обеспечивало присутствие Корда, и делегировал сыну «управление отношениями» с наиболее проблемными людьми.

– А это что? – спросила Джорджиана, взяв со стола газетную вырезку. К ней отец приклеил желтый стикер и написал на нем ее имя.

– А, это рецензия на книгу, которая, как мне показалось, может тебя заинтересовать. О благодетельнице, как ты любишь, – усмехнулся он.

Джорджиана пробежала глазами рецензию. Книга оказалась биографией древнеримской наследницы 408 года. Мелания Младшая происходила из семьи одного из римских сенаторов, она обратилась в христианство и хотела остаться девственницей. Увы, в четырнадцать лет родители выдали ее замуж, однако Мелания сумела заключить со своим мужем договор: если она родит ему двоих детей, далее их брак будет целомудренным и они посвятят себя христианскому служению. После смерти отца Мелания унаследовала его огромное поместье, землю, состояние и пятьдесят тысяч рабов. В служении Богу она решила отказаться от наследства, но выяснилось, что сделать это не так-то просто: рабы отвергли предложение свободы. Они не верили в благие намерения хозяйки и боялись, что она больше не будет защищать их от варваров и голода. Оказалось, что они правы, и многие из них умерли голодной смертью.

– Вот это да! Папа, а почему ты подумал обо мне? Собираешься выдать меня замуж вопреки моей воле? – пошутила Джорджиана.

– Ну, я пытаюсь подыскать кого-нибудь, чтобы сбыть тебя с рук, но пока что мне не везет. – Чип поднял бровь.

– Спасибо, папа. – Она поцеловала его в макушку. Ее насмешило, что отец считает ее «благодетельницей», тогда как она понимала, что освобождение пятидесяти тысяч рабов и подготовка информационных бюллетеней для некоммерческой организации – благодеяния совершенно разного порядка.

Попрощавшись с матерью, Джорджиана понесла ракетку к себе, приняла душ и провела остаток дня, валяясь в постели с романом и обмениваясь эсэмэсками с Линой и Кристин. Видимо, вечеринка, на которую Кристин отправилась после бара «Лонг-Айленд», получилась довольно буйной, и их чокнутый приятель Рили перебрал бурбона, уснул в подземке и проснулся уже в Кэнарси.

На следующее утро Джорджиана приготовила себе сэндвич с авокадо и сыром, оделась и явилась в офис еще до девяти. Перебрав кипу снимков для статьи, она отложила четыре наиболее подходящих. Взяла семьсот слов в стиле «поток сознания» о проекте в Уганде и ухитрилась собрать из них связный и даже трогательный текст о местной клинике материнского здоровья. Около двух процентов женщин в Уганде умирают от акушерских проблем, и лишь половина получает хоть какую-то помощь после родов. Сотрудники клиники в безопасном и чистом месте учат молодых матерей тонкостям грудного вскармливания и ухода за пупочной ранкой, одновременно оказывая медицинскую помощь, в которой нуждаются их подопечные. Снимки женщин с новорожденными на руках, улыбающихся, но с усталыми глазами, неожиданно растрогали Джорджиану.

Интересно, что Джорджиана всегда считала себя неплохо попутешествовавшей и посмотревшей мир – для своих лет. Она бывала во Франции, Испании и Италии, ездила на сафари в Кению и видела ледники Аляски, вместе с классом в старшей школе даже прошлась по Великой Китайской стене. Но работа заставила ее осознать, насколько малую часть мира она на самом деле повидала. Она ездила по обычным туристическим объектам, большим и малым городам, предназначенным для развлечения состоятельных людей. Настоящей бедности она и не видела и никогда не задумывалась о том, как на самом деле живут люди в тех уголках мира, для которых «Конде Наст Трэвелер» не составил список лучших ресторанов.

К половине второго она проголодалась, взяла из холодильника свой сэндвич и прошла к длинному обеденному столу. Остальные уже пообедали и ушли, поэтому она села одна и расстелила на коленях салфетку. Рядом с ней неожиданно отодвинули стул, Джорджиана вздрогнула.

– Здесь свободно? – спросил Брэди.

– Да, пожалуйста, – отозвалась она. Весь стол был в их распоряжении, однако он решил сесть рядом с ней. Телефон она оставила заряжаться у себя на рабочем месте, поэтому ей было некуда глазеть и нечем прикрываться, делая вид, будто увлеклась за едой.

Брэди открыл картонную коробочку, выпустив облачко пара, и достал горячий сэндвич с сыром.

– Поздний обед? – спросил он.

– Да, сводила бюллетень, заработалась и потеряла счет времени. – Джорджиана доставала из пакета с застежкой неподдающийся кусочек авокадо.

– Это про нашу выдающуюся работу, которая продолжается на «Пальмовых островах»?

Джорджиана вскинула голову, повернувшись к нему, а он сделал невинное лицо и притворился, будто придирчиво изучает свой сэндвич.

– Нет, на самом деле это про наши планы обеспечения бесплатной ринопластикой малоимущих дебютанток Монако, – отозвалась она.

У Брэди вырвался удивленный смешок, Джорджиана улыбнулась.

– А что, смешно, – оценил он. – Так как у вас прошли выходные? Чем занимались?

– Играла в теннис, выходила в люди с друзьями – ничего из ряда вон. А вы?

– Да все планы сорвались. В субботу должен был встретиться с друзьями по учебе и уже собирался к ним, как вдруг мой приятель заработал растяжение щиколотки, в итоге я весь вечер провел с ним в неотложке, ожидая, когда ему сделают рентген.

– О, досадно.

– Еще как, я ведь так ждал этого вечера. – Он многозначительно взглянул на нее. – В баре «Лонг-Айленд».

– Мне там нравится, – пробормотала Джорджиана.

– Ага. – Он слегка покачал головой. – А где вы играете в теннис?

Следующие двадцать минут они говорили о занятиях спортом в городе – о том, на какие общественные корты пускают по теннисному пропуску паркового департамента, о смотрителе кортов в парке Форт-Грин, который за яичницу с беконом и сыром прибережет местечко. Обсудили баскетбольную лигу Брэди, компанию ребят, которые порой так увлекались и размахивали локтями, что им, партнерам в солиднейших юридических фирмах, приходилось являться на работу с фонарем под глазом.

Оба доели сэндвичи и нехотя скомкали бумажные салфетки, увидев, что по соседству скоро начнется совещание; двустворчатые двери распахнулись, комната вдруг наполнилась их коллегами, рассаживающимися по местам. Брэди склонил голову набок, улыбнулся и отодвинул свой стул.

– Увидимся, – сказал он, подхватил ее мусор вместе со своим и поспешил на первый этаж, а Джорджиана поплелась к себе в кабинет, бывшую комнату горничной, сомневаясь, что сумеет написать для бюллетеня еще хотя бы слово – скорее всего, следующие три часа она проведет, глазея в окно, перебирая в памяти каждое сказанное ими слово и чувствуя, как вновь и вновь теплеют от удовольствия щеки.

3. Дарли

Дети Дарли зациклились на смерти. Им было пять и шесть лет, и все говорили, что с точки зрения развития это совершенно нормально, но Дарли втайне опасалась, что на душе у них неспокойно и в подростковом возрасте они будут набивать себе татуировки на лице. Заканчивался день, они играли на детской площадке у Бруклинского моста, рядом с горками. Дарли нашла на каменных ступенях нагретый солнцем пятачок и то смотрела, как бегают дети, то прокручивала страницы на телефоне, наполняя корзину в продуктовом интернет-магазине. На площадку вместе с нянями пришло еще несколько ребят, которые ходили в подготовительный класс вместе с детьми Дарли, и взрослые кивнули друг другу, но вместо того, чтобы поболтать, все с довольным видом уткнулись в свои маленькие светящиеся экраны.

Дети впятером, выстроившись в ряд, пытались взобраться по скользкому двадцатифутовому желобу горки, подталкивали друг друга – уникальный случай проявления сотрудничества. Поппи верховодила, командуя остальными пронзительным и писклявым голосом, похожим скорее на чаячий, чем на человеческий, и у Дарли мелькнула мысль: правильно ли это – испытывать неприязнь к голосу ребенка. Она сосредоточилась на телефоне, методично отбирая все необходимое для ужина – семгу для себя, макароны с сыром детям, свиные отбивные Малкольму. Потом задумалась, будет ли Хэтчер есть курятину, рядом с которой лежал розмарин, и вдруг заметила, что все дети собрались под желобом горки. Кажется, они что-то разглядывали, потом Дарли увидела, как Поппи отбежала к краю площадки, схватила длинную ветку и вернулась к остальным. День был теплым, в воздухе витал запах океана. За деревьями начинался берег реки, и Дарли слышала скорбные гудки паромов, щебет птиц и ощущала приятную удовлетворенность. В Нью-Йорке у нее случались дни, когда ей отчаянно хотелось сбежать, нестерпимо тянуло на пляж, в сад, к зеркальному озеру, но выпадали и другие дни, когда зеленый парк казался идеальным уголком и она не понимала, как вообще могла желать иной жизни.

Внезапно Поппи направилась к ней, Хэтчер следовал позади.

– Мамочка, ты можешь его починить?

Она что-то протягивала Дарли обеими руками, и Дарли понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что это. Свитер? Бумажный пакет? Или?.. Это был голубь. Мертвый голубь.

Тем вечером мать Дарли пришла к ним на ужин – вместе с Джорджианой, Кордом и Сашей. Пока Дарли разливала вино, Поппи выпрямилась на своем стуле, зажав в руке вилку с наколотым на нее наггетсом, и объявила всем сидящим за столом:

– Сегодня мама на меня сердилась.

– Почему, Поппи, детка? Что случилось? – встрепенулась мать Дарли, готовая встать на защиту внучки.

– Я нашла под горкой на площадке голубя и подняла его. Не знаю, собака его укусила или он заболел, но он умер.

Над столом мгновенно повисла тишина.

– Что ты с ним сделала? – ошеломленно спросила мать Дарли немного погодя.

– Мама забрала его и выбросила, – грустно сообщила Поппи, обкусывая наггетс, словно яблоко в карамели на палочке.

– Выбросила? А не отнесла в мусорную урну? – с тревогой уточнила Саша.

– Разумеется, я бросила его в урну. Потом мы вернулись домой, я прокипятила ей руки и теперь больше никогда не выпущу детей из дома, – сказала Дарли, наполняя свой бокал до краев. Это и был конек Саши: именно она всегда подчеркивала самое неприятное, что только есть в той или иной ситуации. Прямо-таки талант.

После ужина мать, брат с женой и сестра ушли, а Дарли долго купала Поппи и Хэтчера в ванне. Пену она взбила максимально пышную, постаравшись, впрочем, избежать раздражения глаз и мочеполовой системы у детей. Она мыла им головы, пока волосы не заскрипели от чистоты, потом вытерла полотенцем, нанесла лосьон на ноги и спины и наконец отправила надевать пижамы. Малкольм работал допоздна, поэтому детям она читала на ночь в своей постели – одну книгу за другой, о зубных феях, троллях, волшебных школьных автобусах и домиках на дереве. Оба были еще настолько малы, что часто путали реальность с вымыслом. Оба верили в магию, и Дарли часто ломала голову, не зная, когда следует вмешиваться и говорить правду, а когда позволить им помечтать. Недавно Хэтчер попросил сделать ему уменьшающую машину, и они на протяжении нескольких дней склеивали вместе картонные коробки и рисовали кнопки и рукоятки, но игры неизменно заканчивались тем, что он страшно расстраивался, убедившись, что машина на самом деле ничего не уменьшает. Поппи только и болтала, что о зубной фее, считая дни до того момента, как у нее выпадет первый зуб. Однажды Дарли наобум сказала дочери, что у нее самой первый зуб выпал в семь лет, и Поппи восприняла это как непреложную истину и возмутилась несправедливостью, когда у кого-то из детей в классе первый зуб выпал в пять с половиной. Когда Поппи спросила, что зубная фея делает со всеми выпавшими зубами, Дарли наспех придумала объяснение, что фея отдает их младенцам, которым нужны зубки, и с этого началась длинная, запутанная и лживая история о том, как фея помещает эти зубки в крохотные ротики, и, видимо, именно поэтому малыши все время капризничают.

Дочитав четвертую книжку, Дарли отвела детей в их комнату и уложила в постель. Пока она укрывала Поппи одеялом до подбородка, дочь вдруг взглянула на нее, причем глаза у нее были совсем не сонными.

– Мамочка, а что бывает, когда умираешь?

– Ну, милая, опять ты об этом… На самом деле мы не знаем, что происходит после того, как мы умираем, но в каком-то смысле мы остаемся частью этого мира навсегда. Наши тела попадают в землю и становятся частью земли, затем на этой земле растут растения, трава, цветы, и мы становимся частью этих растений, и, может быть, мимо проходят какие-нибудь животные, съедают эти растения, и мы становимся частью этих животных, и так продолжается бесконечно. – Дарли отвела волосы Поппи со лба и увидела, как ее малышка сосредоточенно нахмурилась.

– Значит, птичка, которая сегодня умерла?..

– Да, милая?

– Ведь ты же бросила эту птичку в мусор, значит, она навсегда останется частью этого мусора?

– О, нет, но… кто-нибудь зароет ее в землю, – солгала Дарли. – Я очень люблю тебя, милая. Сладких снов. – Она погасила свет и, пятясь, вышла из комнаты, в полной уверенности, что дети у нее вырастут совершенно шизанутыми.

Дарли и Малкольм обменялись брачными клятвами дважды: один раз – в церкви, перед Богом, друзьями и родными, и второй – шепотом той же ночью в постели, держась за руки и хихикая над накладными ресницами, прилипшими к подушке и напоминавшими пауков, и заколками-невидимками, которые Дарли продолжала находить в растрепавшихся волосах. Посверкивая обручальными кольцами на свету, они прошептали: «Клянусь никогда не рассчитывать, что ты будешь собирать мне чемодан, клянусь никогда не прятаться в кабинете и не делать вид, будто работаю, когда пришли друзья, клянусь никогда не садиться сзади, чтобы ты возил меня как шофер, клянусь никогда не спать ни с кем, кроме тебя».

У Дарли были друзья, двоюродные братья и сестры, кипучая светская жизнь с десятком человек, которым она могла позвонить насчет коктейля, партии в теннис, маникюра и даже, пожалуй, почки, – но никому она не доверяла так, как Малкольму. Ее муж, вне всяких сомнений, был лучшим, кого она когда-либо встречала. Их брак отличался от брака любого из ее друзей тем, что они никогда и ни в чем не лгали друг другу. Поразительно, как легко ложь вплеталась в ткань жизни большинства супружеских пар. У ее подруги Клэр имелся счет в банке, о котором и не слыхивал ее муж. Крестная Дарли прятала магазинные пакеты за дверью кабинета, дожидалась, когда ее муж уходил, и только тогда вешала новую одежду в шкаф, срезая этикетки и запихивая их поглубже в мусор. Лучшая подруга Дарли иногда тайком убегала на стрижку или к косметологу, а мужу говорила, что у нее совещание, и не потому, что он стал бы возражать – просто, как она говорила, ей хочется иметь свою жизнь. Дарли этого вообще не понимала. Она ни за что не сумела бы поддерживать отношения, полные учтивого обмана, и знала, что Малкольм разделяет ее чувства.

Когда они решили пожениться, Дарли не нашла в себе сил просить Малкольма подписать добрачное соглашение. Вся эта затея выглядела как приготовления к разводу, который рано или поздно неизбежно произойдет, и проводила жирную черту между ее и его собственностью. Дарли все равно не считала эти деньги принадлежащими ей. Они были собственностью ее дедов и прадедов. А она всего лишь служила сточной трубой – частная школа, каникулы, одежда, умирание от тысячи порезов, которыми сопровождалось взросление ребенка в самом дорогом городе Америки. Семейный юрист объяснил Дарли, что она может выбрать одно из двух: или убедить Малкольма подписать добрачное соглашение и договориться о некоторой символической сумме, которая будет выплачиваться ему ежегодно после их развода, или же закрыть себе доступ к счету, отказаться от денег и передать их все в целости и сохранности детям, когда они станут взрослыми. Она посоветовалась с Малкольмом, и он сказал, что окончательное решение за ней, а он все подпишет. Или она может полностью отказаться от пользования своим трастовым фондом, и они воспользуются своим баснословно дорогим образованием, чтобы самостоятельно зарабатывать на жизнь. Так Дарли и сделала – отказалась от собственного наследства и поставила все свои фишки на любовь.

Малкольм уже зарабатывал больше, чем большинство американцев могло даже мечтать. Он обладал не только даром, но и всепоглощающей интеллектуальностью, которая вознаграждается в финансовом секторе. Его увлечением были самолеты, причем с самого детства. Еще подростком он завел блог о моделях самолетов и анализировал их характеристики так скрупулезно, что «Боинг» дал ссылку на него у себя на сайте. Малкольм изучал маршруты полетов и выявлял их недостатки, публиковал результаты у себя в блоге и отправлял по электронной почте письма со своими выводами авиакомпаниям. Поступил в школу бизнеса, а после окончания в свободное время получил лицензию пилота, по выходным мотаясь туда-сюда по Восточному побережью, зачастую приземляясь, только чтобы съесть сэндвич возле аэропорта и вновь вернуться на борт «Цессны». Дарли летала вместе с ним, лишь формально считаясь вторым пилотом. Она довольствовалась протиранием ветрового стекла и проверкой уровня масла, а большую часть времени глядела в окно на расстилающуюся внизу Новую Англию. Однажды они взяли с собой спальные мешки и заночевали на каком-то аэродроме в Западной Виргинии, встали вместе с солнцем, купили одинаковые бейсболки в круглосуточном магазине аэропорта и снова сели в самолет, чтобы вернуться домой к обеду.

Едва Малкольм успел закончить школу бизнеса, как «Дойче Банк» предложил ему работу в «Глобал Индастриалз Груп». Безусловно, об авиации он знал больше, чем любой из коллег, и быстро сумел построить доверительные отношения с клиентами. «Дойче Банк» перевел его в корпоративно-инвестиционную банковскую группу, специализирующуюся на авиации, где Малкольм продолжил быстро продвигаться по карьерной лестнице. В отличие от остальной банковской сферы, где большое значение имело происхождение, авиационный сектор был международным, весь бизнес велся на английском, и глубина знаний ценилась выше, чем связи. Малкольм постоянно путешествовал, проводя в полете по десять часов только для того, чтобы поприсутствовать на какой-нибудь презентации бизнес-плана и в ту же ночь улететь обратным рейсом, словно бумеранг. Для большинства людей такие поездки оказались бы изматывающими, но для Малкольма они были в первую очередь полетами – да, в качестве пассажира, а не пилота, но его вдохновлял мир авиации в целом. Типичным сотрудникам банков приходилось отправляться куда-нибудь в Молин, штат Иллинойс, или в Мейфилд-Хайтс, Огайо, где находились их клиенты – промышленные предприятия, банкиры же, имеющие дело с авиакомпаниями, бывали в лучших мегаполисах мира – Лондоне, Париже, Гонконге и Сингапуре. Вдобавок благодаря «хет-трику» – он был обладателем VIP-статусов «Консьерж-Ки» в авиакомпании «Америкэн», «Глобал Сервисез» в «Юнайтед» и «Даймонд 360» в «Дельте» – перелеты никогда не были для него такими же утомительными и унылыми, как для основной массы пассажиров. Он с легкостью проходил зону досмотра, уносил свой ноутбук в бизнес-зал, входил в самолет последним и раскладывал кресло, чтобы лечь. Ни шампанское, ни горячие полотенца его не заботили, ему нужна была лишь возможность работать с минимумом помех, а затем – пробудиться от освежающего сна вовремя и найти водителя в форме, держащего табличку с его фамилией.

Из-за этих поездок Дарли оставалась одна с детьми, но она никогда не чувствовала себя одинокой. Малкольм отправлял ей эсэмэски при взлете и посадке, в машине по дороге в отель и после совещаний. Каждую минуту она знала, где он находится, будь это Брисбен или Богота, а в почти одинаковых номерах отелей они общались по видеосвязи. Он постоянно привозил ей пижамы авиакомпаний, так что одна из полок в ее стенном шкафу была полностью занята запечатанными пластиковыми пакетами.

У Малкольма были коллеги, воспринимавшие деловые поездки как нечто вроде международного секс-фуршета и заходящие в «Тиндер» повсюду, куда бы их ни заносило. Один парень из его отдела завел себе постоянных подружек в Сиднее, в Сантьяго и во Франкфурте и раз за разом навещал только их. Неужели эти женщины думали, что их приятель-американец влюбится и увезет их с собой в Нью-Йорк? Или им хватало и регулярного секса с симпатичным богачом, который наведывался в город, водил их ужинать и делал подарки? Дарли не знала, в курсе ли жена этого человека, и знать не желала. Пока он попивал «Писко сауэр» в обществе молодых красоток, Малкольм в номере отеля разговаривал по телефону с женой.

Дарли и Малкольм познакомились в школе бизнеса, поженились летом после выпускного, и каким-то образом она сразу же забеременела (не «каким-то» – «образ» был обычным, но, как всегда, беременность вызвала что-то вроде шока). А когда Дарли забеременела опять всего через полгода после рождения Поппи, казалось, будто посреди их юности взорвалась бомба. Будучи младшим партнером в «Голдман Саксе», она успевала справляться и с младенцем, и с карьерой, однако было невозможно работать сорок восемь часов в неделю с двумя тоддлерами. Она ушла с работы, чтобы Малкольм мог сохранить свою, но ни за что бы не выжила, если бы не родители Малкольма. Супруги Ким были воплощением всего, чего были лишены Стоктоны. Сунджа и Ёнго Ким переехали в Соединенные Штаты из Южной Кореи в конце шестидесятых; Стоктоны прибыли на «Мейфлауэре». Кимы всего добились сами, начав с нуля. Ёнго получил докторскую степень и сделал блестящую карьеру химика; отец Дарли унаследовал свое состояние и весь бизнес от отца. Семья Ким была общительной, любящей и благополучной. После свадьбы их сына Сунджа и Ёнго настояли, чтобы Дарли звала их просто по имени, что поначалу вызывало у нее неловкость. Она привыкла обращаться к родителям своих друзей «мистер» и «миссис». Услышав, что в корейских семьях обычно еще строже придерживаются формальностей, весь первый год брака Дарли начинала обращения к свекру и свекрови в основном с «эм-м…», чтобы вообще не упоминать имен. Они осыпали Дарли подарками, ни разу не явившись к ней в гости без какой-нибудь свечи за восемьдесят долларов, купленной в универсальном магазине, или красивых тканевых салфеток с принтами на тему Прованса. Когда ушла няня Поппи, Сунджа переселилась к ним в тот же день и полгода спала на диване, всю ночь сменяя Дарли на посту, кормя Поппи из бутылочек со сцеженным грудным молоком, чтобы Дарли могла поспать, купая малышку и срезая крохотные полумесяцы мягких младенческих ноготков. Поппи и Хэтчер были в той же мере детьми Сунджи, в какой и детьми Дарли, и любые формальности между женщинами давно канули в водоворот времени, где царили обнаженные груди, молочные пятна и мазь для шрама, рассекшего поперек живот Дарли.

После голубя, после купания, после того, как Дарли чуть ли не целый час потратила, заказывая подарки для девяти детей, у которых дни рождения ожидались в предстоящие недели, она наконец переоделась в пижаму и забралась под одеяло. Малкольм вернулся домой в полночь, сам открыл дверь и бесшумно прошел через кухню в дальнюю ванную, где принял душ и почистил зубы, а потом осторожно лег к жене под одеяло. Дарли в полусне нашла и обняла его. Спать одной ей приходилось чаще, чем вдвоем с мужем, но особенно крепко ей спалось, когда их ноги были переплетены. Утром дети обращались с Малкольмом почтительно, как с космонавтом или олимпийским чемпионом, показывали ему рисунки, сделанные в школе за неделю, исполняли песни, которым научились в автобусе, рассказывали длинные и запутанные истории о каком-то Кейле, старший брат которого побывал на праздновании дня рождения в надувном замке в Куинсе, где больше пятидесяти батутов.

Малкольм готовил оладьи сам, начиная с теста и устраивая страшный беспорядок, – забавный выбор блюда на завтрак, тем более что у Дарли была приготовлена упаковка маффинов с голубикой из «Чайной чашки Алисы», – однако она сидела за столом, широко улыбалась, потягивала кофе и смотрела, как у Хэтчера с подбородка капает сироп. После завтрака они взяли самокаты и отправились на футбольную тренировку в сквер, где с десяток приготовишек в одинаковых красных футболках то и дело забывали, во что они играют, и хватали мяч руками. У Дарли скопилась сотня мелких дел, она знала, что следовало бы воспользоваться этим временем, чтобы сходить на йогу или на теннис с мамой, но ей хотелось побыть с Малкольмом, и она льнула к нему, сидя рядом на скамье, и шепотом обсуждала других родителей: мамашу, которая у себя в Коббл-Хилле закатывает званые ужины в квартире стоимостью десять миллионов долларов, но никогда не сдает деньги на рождественский подарок учителю; пару, живущую дальше по той же улице, – получив от муниципалитета разрешение устроить в квартале вечеринку, эти люди, не оповестив соседей, созвали своих друзей и на полную громкость врубили музыку до двух часов ночи; ничем не примечательного юриста, который все выходные пробегал с детьми в футболке «Грин-Бэй Пэкерс», а потом появился на первой полосе «Нью-Йорк Таймс» рядом с судьей Верховного суда.

После футбола они сводили детей на обед в «Фаскати», в библиотеку, выбрать десяток книг, затем на площадку «Сломанная игрушка», где они отпихивали с дороги выброшенные велосипеды. В ту ночь Дарли заснула в обнимку с Малкольмом и едва пошевелилась, когда в четыре часа он выскользнул из постели, чтобы закончить в кабинете презентацию и той же ночью успеть на рейс в Рио. В шесть сработал будильник Дарли, и она, проснувшись, сразу заметила, что не чувствует себя отдохнувшей. Хотелось остаться под одеялом, голова была ватной и тяжелой, но она заставила себя вылезти из постели, чтобы сварить кофе и собрать обеды детям. Потом разбудила их, выложила им одежду и приготовила завтрак – тост с авокадо для Поппи, тост с арахисовой пастой для Хэтчера, кокосовый йогурт для Поппи и клубничный йогурт для Хэтчера. Натянула джинсы, свободную серую футболку, бейсболку, сама застегнула шлемы под подбородками детей и с рюкзаками обоих в руках то быстрым шагом, то трусцой следовала за ними, катившими к школе на самокатах. У ворот отметила приход у охранника и поставила самокаты у стены, где десятки ярких «микро-мини» выстроились, как украшения пряничного домика. В Бруклине насчитывалось множество мест, где совсем не стоило оставлять самокат на улице на шесть часов непристегнутым, но Дарли казалось, что в маленьком анклаве Хайтс она могла бы каждый день терять бумажник и его всякий раз возвращали бы ей.

Вернувшись домой, она попыталась собраться с силами и потренироваться, но все не ладилось. Ныли руки и ноги, болела шея, даже путь от входной двери до кухни давался с трудом, словно она увязала в снегу или по пояс в грязи. Она присела на диван и, должно быть, задремала, потому что внезапно очнулась, бросилась в ванную, и ее вырвало. Она легла прямо на пол, не заботясь о том, что находится в детской ванной, что в бок ей упирается фигурка Базза Лайтера и что от желтого коврика явно попахивает мочой. Следующий час она то выворачивалась наизнанку, то лежала в полубессознательном состоянии, дрожа в лихорадке. Наконец собравшись с силами, она дотащилась до своей спальни, где содрала с себя джинсы и придвинула поближе к кровати мусорный бачок. В полдень она позвонила своей матери.

– Дарли, я как раз убегаю, может, я тебе перезвоню? – отозвалась ее мать.

– Мама, кажется, у меня желудочный грипп. Малкольм в отъезде. Ты не могла бы забрать детей из школы?

– О, детка! Мы со всем разберемся. В какое время?

– Они выходят в два сорок пять.

– Ясно, дорогая, в два сорок пять.

В три, когда Дарли дремала, обливалась потом и мерзла в мокрых простынях, она услышала, как входная дверь открылась и закрылась, услышала, как с одинаковым глухим стуком упали на пол рюкзаки, услышала пение, вопли и визг, которые, казалось, всегда распространялись вокруг ее детей. Убедившись, что они благополучно вернулись домой, Дарли снова погрузилась в сон, и ей приснилось, что она в незнакомом доме ходит из комнаты в комнату, ищет кого-нибудь, все равно кого. Она проснулась, ее снова вырвало. Часы показывали половину восьмого. Дарли вытерла рот салфеткой и попыталась определить, хватит ли ей сил дойти до ванной за водой, когда в дверь спальни тихонько постучали.

– Входи, мама, – слабо откликнулась Дарли.

– Дарли, это Берта, – послышался нерешительный голос маминой экономки. – Извините, но мне пора домой.

– О, Берта! – Дарли рывком села, забыв, что снизу до пояса на ней ничего не надето. – Спасибо, что посидели с детьми. А где моя мама?

– У миссис Стоктон неприятности с декором для стола. В птичьих гнездах, которые ей прислали для званого ужина «Полет фантазии», оказались какие-то жучки, и все фруктовые вазы были испорчены, но все уже улажено. Я дала детям макароны с брокколи на ужин, но они еще не настолько устали, чтобы лечь спать.

– Большое спасибо, Берта. – Дарли попыталась встать, но на нее накатила очередная волна тошноты.

– Вы извините, но мне надо домой к внукам.

Дочь Берты работала медсестрой, часто в ночные смены, и рассчитывала, что мать подменит ее с детьми.

– Конечно, Берта. Я позвоню брату или сестре. Большое спасибо, что выручили. Вы не могли бы перед уходом включить детям какой-нибудь фильм?

Дарли знала, что, если включить кино, дети не будут дергать ее хотя бы полтора часа. Пока она была не в состоянии заниматься ими и боялась их напугать, тем более с их зацикленностью на смерти, или, хуже того, заразить.

Берта кивнула и мягко притворила дверь. Дарли закрыла глаза. Джорджиане утром на работу. Корду и Саше утром на работу. Мать… ну, мать Дарли уже дала понять, на что она готова. Дарли взялась за телефон.

– Сунджа?

– Дарли, золотце, как ты и мои малыши?

– Я не очень, Сунджа, кажется, подхватила желудочный грипп. Меня рвет, а Малкольм уехал в Бразилию заключать сделку…

– Я скоро буду у вас. Уже сажусь в машину. Приеду самое позднее к девяти. Держись, золотце, и ни о чем не беспокойся.

Дарли откинулась на подушку, противные писклявые голоса мультяшных героев пробивались сквозь ее лихорадочные сны о птичьих гнездах и голубях.

Проснувшись утром, Дарли увидела, что солнце уже заглядывает в щели жалюзи. И услышала, как Сунджа в кухне готовит завтрак. У Дарли болел живот, резало горло, в глаза будто насыпали песка, и она нисколько не сомневалась, что воняет от нее сильнее, чем от хомяка, которого они взяли из класса на весенние каникулы. Но ей полегчало. До тех пор, пока она не перевернула лежащий на тумбочке телефон и не увидела сообщение от Малкольма: «Меня уволили».

4. Саша

В дни рождения и в праздники, по особым случаям, когда вино лилось рекой, семья засиживалась за столом и делилась воспоминаниями, рассказывала истории о выходках и проказах, накопившиеся за долгие годы. Корд живописал, как они с друзьями-старшеклассниками напились и заблудились в Париже, как раз когда им полагалось делать эскизы в Лувре на школьной экскурсии. Джорджиана делилась подробностями своих ночных вылазок в клуб во Флориде. Они упивались своими шалостями и посмеивались, хоть после многочисленных повторов знали все эти истории наизусть, до последнего слова. Саше нравилось слушать их, даже давно знакомые, она смеялась до упаду, но о своих похождениях никогда не рассказывала. Не настолько она была глупа. Потому что по сравнению с ее семейными историями даже их самые безумные злоключения выглядели как ночь с пивом в математическом лагере.

Дело в том, что Саша происходила из на редкость буйной семьи. Ее двоюродные братья печально прославились на весь приморский городишко неподалеку от Провиденса, где она выросла, и избежали списка приводов длиной в милю только потому, что их дядя был шефом местной полиции. Чаще всего за свои выходки они отделывались внушениями или предупреждениями. Но по пьяни они угоняли моторные лодки «Бостон уэйлер», чтобы покататься, всю ночь колобродили, развлекались на всю катушку на жилой барже где-нибудь в заливе, заваливались на свадьбы в особняки Ньюпорта и утверждали, что водить машину пьяным удобнее, чем трезвым, хотя их утверждения опровергали помятые крылья машин и сбитые столбы оград. Если Корд сломал руку, катаясь на лыжах, то двоюродный брат Саши Брэндон – упав с балкона второго этажа под воздействием виски и стимулятора с кофеином. Это был просто-напросто совсем иной уровень плохого поведения. У богачей такие подвиги смотрелись забавно, а в Сашиной семье, как она прекрасно знала, были просто вульгарными.

После катастрофы на вечеринке по случаю Сашиной помолвки – ее старшего брата Нейта выкинули из «Эксплорерс-Клаба» за попытку скормить баранью ногу чучелу белого медведя – она перед свадьбой заставила своего отца прочитать всей семье закон об охране общественного порядка в напоминание, что дяди-начальника в полиции Нью-Йорка у них нет, и если в Провиденсе они имеют полное право выставлять себя шутами гороховыми и дегенератами, сколько им вздумается, то подобным поведением на свадьбе Саши они опозорят ее перед новыми родственниками. Эти наставления были встречены с восторгом ее двоюродными братьями, которым ничто не нравилось так, как напоминания об их былых возмутительных прегрешениях, и на свадьбе они выставили себя полными идиотами, выкинув цветочную композицию из гигантской вазы, чтобы выпить из нее шампанского.

Несмотря на поведение своей родни (и, честно говоря, отчасти благодаря ему), Саша осталась довольна свадьбой. Она была пышной, элегантной и в то же время достаточно бурной, чтобы ее уж точно никто не забыл. Торжество прошло в «ДТА» на Пайн-стрит – джентльменском клубе для банкиров, основанном Дж. П. Морганом. Корд обедал в нем несколько раз в неделю, по вечерам они бывали там на дегустациях шампанского и лекциях, однажды даже на тематическом итальянском ужине с подбором вин, который оказался настолько нудным, что Саша, чтобы совсем не затосковать, налегла на бароло и случайно увлеклась. Клуб представлял собой три этажа старомодного нью-йоркского гламура с небесно-голубыми потолками, перилами темного дерева, хьюмидором для сигар размером с гардеробную и огромным мраморным барбершопом за мужской уборной, где снимали фильм «Не пойман – не вор» с Джоди Фостер.

Корд и Саша кормили друг друга тортом, он кружил ее сияющую от удовольствия мать по бальному залу (вот когда окупились все его детские уроки котильона), Саша бодро старалась выступить не хуже их в паре со свекром, который повел ее танцевать вальс под Firework Кэти Перри. Малкольм и Дарли в кои-то веки расслабились и оттянулись по полной, Малкольм повязал свой галстук на лоб, как персонаж «Зверинца», а когда один из друзей семьи обернулся на выходе из туалета и увидел, как сосед Корда по комнате в школе бизнеса лапает двоюродного брата Саши в барбершопе, то рассмеялся и объявил всем, что это лучшая вечеринка из всех, на каких он побывал за последнее десятилетие.

Поскольку семья Корда оплатила свадьбу (в нарушение традиции), Саша настояла на том, чтобы взять на себя оплату свадебного путешествия. В интернете она нашла выгодное предложение одного курортного отеля на островах Теркс и Кайкос, расположенного прямо на пляже, где в каждом люксе имелась отдельная гидромассажная ванна с видом на океан. В мимолетных фантазиях Саши им оказывали прием по высшему разряду как молодоженам, с бонусами и лепестками роз на подушках, но, когда автобус от отеля забрал их в аэропорту, она быстро поняла, что весь отель битком набит такими же парами, как они. Пока они планировали свадьбу, Корд закатывал глаза при одном только упоминании о «фабрике свадеб», жалуясь на те места, где одно торжество следует за другим, проводится по единому шаблону, и самобытности в них не больше, чем в пригородном выпускном. И Саша забеспокоилась, как бы он не отверг сходу место, явно похожее на одну из подобных фабрик, однако он радостно листал проспект отеля, планируя партии в теннис, поездки на велосипедах и ужины.

Хотя вместе они побывали на множестве свадеб у друзей, путешествовать им доводилось нечасто, и Саша быстро поняла, что они придерживаются совершенно разных взглядов на то, какой должна быть поездка на отдых. Для Саши она означала возможность надеть на рассвете купальник, отправиться на пляж и в дальнейшем шевелиться лишь для того, чтобы отхлебнуть из запотевшего бокала и заесть солененьким. Для Корда же отдых состоял в постоянном движении с усердием робота-пылесоса, смене одной деятельности другой. Он зафрахтовал яхту до Мидл-Кайкоса, только чтобы побывать в темных и грязных пещерах, полных летучих мышей. Нанял пилота ради шумного катания над островом на вертолете. Повез ее в знаменитый ресторан с фриттерами в виде витых раковин, где они запивали вязкие жареные куски пивом «Голова турка». В последний полный день пребывания в отеле Саша насилу выпросила у Корда разрешение просто поваляться на пляже и, пока он с маской и дыхательной трубкой исследовал крохотный риф за песчаной отмелью, раскинулась на теплом полотенце и не делала абсолютно ничего, прожаривая под солнцем не только тело, но и голову, попутно полностью избавляясь от мыслей.

В своем люксе они оставили охлаждаться две бутылки шампанского, собираясь выпить их перед отъездом. Разомлев на пляже, после заката они направились к себе, по пути окунаясь в каждый из полудюжины бассейнов отеля. Они как раз лежали в последнем бассейне с теплой водой, по сути дела – гигантской джакузи в окружении ярко-розовых бугенвиллей, когда из-за цветущих зарослей появилась еще одна пара. Поздоровавшись, они скользнули в воду с другого конца бассейна. Оказалось, они только что поженились (ну само собой) и приехали из Бостона. После пяти дней вдвоем Саша и Корд были не прочь пообщаться, скоро стемнело, а разговор был таким приятным, что они пригласили новых знакомых к себе в номер выпить. Из гигантского джакузи они переместились, оставляя за собой мокрые следы, в ванную поменьше, на закрытой ширмами веранде возле их спальни. Корд откупорил шампанское ножом – этому фокусу для вечеринок он учился с саблей, – и все испытали приступ головокружительной легкости, как бывает, когда пьешь шипучку на пустой желудок, чудом избежав солнечного удара. Где-то ближе к концу второй бутылки тот парень из Бостона снял со своей жены верх купальника, и началось черт знает что. Как Сашу угораздило не сообразить, что они натворили? Они пригласили другую пару потусоваться и выпить почти голышом к себе в гостиничный люкс, а она не догадалась, что все это намеки на секс-вечеринку? Корд, в совершенстве владеющий искусством разруливания щекотливых ситуаций и способный соперничать в нем с каким-нибудь иностранным дипломатом, пробормотал что-то про забронированный столик, набросил на полуголую чужую жену банный халат и выпроводил гостей в теплый вечер. Оставшись вдвоем, Саша и Корд покатились со смеху и поклялись рассказывать друзьям, если их спросят, что они пережили медовый месяц, не нарушив брачные клятвы, а остальное никому из них знать незачем.

Саша понимала, что Корд любит ее, однако он в ней не нуждался, и это, пожалуй, в нем особенно привлекало. В своих проявлениях чувств он был сдержанным. Да, секс он любил и был неизменно добрым – но не говорил «я люблю тебя» каждый раз, когда они заканчивали разговор по телефону, не приносил ей цветы или подарки без повода, не твердил, что она лучшее, что когда-либо случалось с ним. Именно этого Саша и хотела. После всех мучений первой любви она была сыта по горло широкими романтическими жестами. И отчетливо видела беспокойную изнанку подобной страсти.

Влюбилась она в старших классах. Его звали Джейк Маллин, но все звали его просто по фамилии. С Сашей они знали друг друга с одиннадцати лет, попав в одну и ту же программу для талантливых и одаренных у себя в бесплатной школе, а значит, и в класс, устроенный в трейлере возле парковки. Сашу Маллин раздражал, долгие годы она старалась держаться от него как можно дальше. Казалось, что о нем вообще никто не заботится. Куртку он не носил никогда, и Саша помнила, как даже снежной зимой видела его на детской площадке одетым в черную футболку с «Металликой». Его семья жила напротив пристани, в облупившемся зеленом доме за железной изгородью, и, если мать Саши клала ей к обеду салфетки с нарисованными сердечками и пакетики с домашним попкорном, Маллин, казалось, вообще ничего из дома не приносил, даже рюкзака. Только став постарше, Саша поняла, что он питается бесплатно, выстаивая очередь в кафетерии и держа наготове маленькую ламинированную карточку.

Маллин умел рисовать. Саша никогда не замечала этого и не уделяла ему внимания, но однажды уже в старших классах прошла мимо его парты и увидела на его рисунке настолько реалистичную птицу, что так и ахнула. Саша умела рисовать почти так же хорошо, но лишь потому, что относилась к рисованию серьезно, все свободное время проводила в школьной изостудии и все факультативные предметы выстраивала вокруг курсов живописи и керамики. Маллин же мог весь урок английского тщательно прорисовывать тени и прожилки на листе и черенке, а в конце урока скомкать рисунок и бросить в урну.

Они стали встречаться летом за два года до выпуска. Кто-то из ребят обнаружил водохранилище рядом с соседним городком, в конце длинной проселочной дороги перед самым поворотом на шоссе. Ворота запирали, но если припарковаться неподалеку от них, а потом десять минут шагать тенистыми тропками, то можно было выйти к умопомрачительно красивому озеру с каменной башней посередине. Саша с подругами все лето провели в большой компании, потягивали коктейли и покуривали травку на берегу, купались голышом и ныряли с башни. Она не знала, как именно все началось, но за два жарких месяца постепенно поняла, что ей хочется быть там же, где и он, – и когда он купался, и когда вытягивался на камне под солнцем. Впервые они поцеловались в тени башни, бултыхаясь в воде. Отстранившись, он засмеялся и сказал: «Я, наверное, утону, если мы не сохраним это и на берегу».

С тех пор они стали неразлучны. Ее родным и двоюродным братьям Маллин нравился. Он устроился на ландшафтные работы и накопил денег на моторку «Бостон уэйлер». Куда они хотели, туда он их и возил, прихватывая ящик светлого «Курс» и упаковки чипсов, целые дни они проводили где-нибудь на песчаной косе, пили и купались. Тот мрак, который удерживал Сашу на расстоянии, когда они были младше, рассеялся, последние классы школы они не расставались, и ее родители даже разрешали Маллину ночевать у них в доме. Между ними было негласно решено, что Маллину иногда требуется сбегать от своих родных. Его отец пил, а брат наркоманил. У Маллина с братом была общая спальня, и порой он приходил в школу напряженный и вымотанный.

Маллин имел меньше, чем она, но был донельзя щедрым. Он всегда старался расплатиться за сэндвичи, напитки или бензин, когда она останавливалась заправить машину. Приходя на ужин к ней в гости, он приносил подарки ее матери: трехфунтовый стейк от мясника, полный бумажный пакет кукурузы, целый мешок яблок. Саша понимала, насколько это смелый шаг со стороны ее родителей – позволять оставаться на ночь в доме ее бойфренду, поэтому, из уважения к их доброте, никогда не занималась сексом под крышей родительского дома, и вместо этого они устраивались на заднем сиденье ее машины, в моторке, ночью на пляже.

Когда Саша поступила в школу искусств, Маллин повел ее на праздничный ужин. Из двух пиццерий городка они выбрали ту, что получше, и, поскольку отец Маллина водил дружбу с тамошней официанткой, она втихомолку принесла им липкого красного вина в тяжелых стаканах. Саше предстояло учиться в нью-йоркской Купер-Юнион – лучшей школе искусств страны, знаменитой в том числе и отсутствием платы за обучение. Маллин документы в школу искусств не подавал. Рисовать или писать красками он считал не увлечением, а просто занятием от скуки. Осенью он начинал учебу в Университете Род-Айленда. Ему предстояло жить дома, ездить на занятия и продолжать подработку в ландшафтной компании. Больше он никуда не пытался поступить.

Настало лето, Сашин переезд в Нью-Йорк приближался, и Маллин становился все раздражительнее с ней. Однажды вечером они пошли в кино, и Саша случайно встретилась с парнем, с которым вместе ходила на французский, – он работал в зоне торговых лотков кинотеатра. Она спросила попкорн, а он ответил по-французски, что попкорн дрянь и уже несколько недель провалялся в стеклянном ящике. Саша рассмеялась и все равно решила его купить. Весь фильм Маллин молчал, потом сел к ней в машину, не проронив ни слова. Пока они ехали, он не разговаривал с ней, только миль за пять до ее дома потребовал остановить машину. И накричал на нее за то, что она заигрывает с другими у него на глазах, и шарахнул ладонью по бардачку. Потом выскочил из машины и направился домой пешком. Некоторое время Саша ехала рядом с ним, но наконец сдалась и обогнала его. Два дня спустя он пришел к ней поздно вечером в слезах, и она его простила.

То же самое повторилось, когда он приехал навестить ее осенью на первом курсе. Парень из соседней комнаты остановился поздороваться, и Маллин взбеленился из-за того, что она ему изменяет. Он ударил кулаком в стену у нее в ванной, разбил плитку и заляпал кровью весь пол. Потом ушел и через несколько дней начал названивать с извинениями. Звонил и звонил без конца, пока она не отключила на телефоне звук. Тогда он отправился к ней домой и поговорил с ее младшим братом Олли, и тот, всхлипывая, позвонил ей на следующий день. Все ее родные встали на сторону Маллина. «Ты же знаешь, как хреново ему живется дома, – говорили они. – Он просто любит тебя, а ты его бросила».

Он явился к ней общежитие в следующие выходные, и она порвала с ним, но он не смирился. И твердо вознамерился вновь завоевать ее. Он посылал ей цветы и подарки, он купил ей «кольцо обещания» с бриллиантом, которое, как она знала, было ему не по карману. Саше хотелось расстаться с ним, обрести возможность двигаться дальше, заводить друзей, начать новую жизнь, но она не могла. Несмотря ни на что, Маллина она любила и прекрасно понимала, что, кроме нее, у него ничего нет. Когда она представляла, как он пытается уснуть у себя в спальне под ревущую музыку, рядом с взбалмошным братом и отцом, громящим мебель, у нее разрывалось сердце. Она уехала, и теперь ему некуда идти. Всю эту зиму они провели в ссорах и примирениях, Маллин то впадал в ярость, то упивался раскаянием. Друзья Саши понемногу начинали ненавидеть его, ее мать считала, что лучше положить конец этим отношениям, а ее родные и двоюродные братья еще тверже, чем когда-либо, верили, что она обязана поладить с Маллином. А когда Маллин ударил какого-то парня за то, что тот заговорил с Сашей на вечеринке, и она оказалась втянутой в драку, ей пришлось предстать перед дисциплинарной комиссией Купер-Юниона и Маллину запретили появляться в кампусе. Для Саши этот случай стал последней каплей. Она занималась тем, что любила, она нацелилась получить образование и не обрасти долгами, а Маллин ей все испоганил. Сердцем она ожесточилась против него. Все было кончено.

Родные так и не смогли ее простить. Они по-прежнему постоянно виделись с Маллином, катались на его катере, уезжали с пивом на водохранилище или на песчаную косу. Когда Саша приезжала домой на каникулы, братья не упускали случая известить ее, что встречаются с Маллином на ужине в «Блаффвью» или за выпивкой в «Кэп-Клабе». Через два года, когда Саша привезла домой нового парня, ему оказали холодный прием и, поскольку у него волосы закрывали уши, его в лицо называли «хиппарем». Несколько недель спустя он расстался с Сашей, и она его не винила. Кто бы захотел связаться с такой семейкой, как у нее?

Даже по прошествии десяти лет Саша все так же виделась с Маллином, приезжая домой к родителям. Он все еще был лучшим другом ее братьев, заходил посмотреть Суперкубок, возил их на моторке – той же марки, «Уэйлер», только размером больше и качеством лучше. Теперь у него был свой ландшафтный бизнес, он преуспевал, но вместо того, чтобы двигаться дальше, цеплялся за семью Саши, как за собственную. Саша не знала, живет ли его отец до сих пор в доме с облупившимися зелеными стенами. Она взяла за правило никогда об этом не спрашивать. Маллин бесповоротно изменил что-то в отношениях между ней и братьями, а также в ее отношении к любви. Она видела, как выглядит всепоглощающая страсть, знала, каково это – нестись по течению пылкого обожания и ярости, и больше такого не хотела. Она мечтала о ком-нибудь надежном, спокойном и покладистом, о том, кто любил бы ее, но не настолько, чтобы полностью потерять самого себя.

5. Джорджиана

Джорджиана знала, что миллениалы и их психотерапевты, ее современники, додумались винить своих родителей во всевозможных жизненных проблемах, но, если уж говорить о жалкой истории свиданий самой Джорджианы, виноваты действительно были ее родители. Ее отдали в частную школу на той же улице, где все и всё про всех знали, дружили с четырехлетнего возраста и к моменту вступления в пубертат были практически братьями и сестрами, так что сама мысль о свиданиях казалась им явным извращением. До двадцати лет ее отправляли в девчачий летний лагерь, где все поголовно не стеснялись отрыжки и не брили ноги. В двенадцать лет ее заставили ходить на уроки бальных танцев, где мальчишки надевали белые перчатки, а поставленный с ней в пару Мэтт Стивенс держал темп, с силой делая выдохи через нос прямо ей в лицо. Неудивительно, что до университета она дожила девственницей, и это было настолько унизительно, что она врала на этот счет всем, в том числе Коди Хантеру, с которым встречалась на первом курсе, и он радостно и ни о чем не подозревая дефлорировал ее на односпальной удлиненной кровати, пропахшей дезодорантом «Экс» и защитными накладками для лакросса.

Среди ее друзей было немало парней, но всякий раз, заинтересовавшись кем-нибудь, она скорее избегала этого человека, чтобы не оконфузиться из-за стыдливого румянца и неловкости. Все это означало, что к двадцати шести годам в ее списке числилось три бойфренда, два сексуальных партнера и уверенности в вопросах романтики не больше, чем у головастика.

Как бы ни хотелось ей завязать еще один воодушевляющий разговор с Брэди за обедом, оказалось, что создать повод она не в состоянии. Встречаясь с ним в коридорах, она улыбалась и здоровалась, но всякий раз кто-нибудь из них или был в компании другого коллеги, или спешил на совещание, которое вот-вот начнется. За обедом они пересекались еще несколько раз, но всегда рядом за столом сидел еще кто-то с коробочкой тайской еды навынос или салатом.

Лина и Кристин выказывали безграничную снисходительность, были готовы обсуждать даже самые незначительные коридорные встречи и подвергать анализу их смысл, но даже они сходились во мнении, что, если Джорджиана желает сделать Брэди своим четвертым бойфрендом и по совместительству третьим сексуальным партнером, она непременно должна найти способ снова заговорить с ним. Но Брэди, как вскоре выяснилось, взял эту задачу на себя.

По понедельникам она каждую неделю играла в теннис, поэтому в туалете второго этажа, оклеенном, как обоями, картами Лаоса и Камбоджи, переоделась в юбку и топ, закинула на плечо ракетку и сумку, спустилась по изогнутой спиралью лестнице, прошла мимо почтовых ящиков и стойки администратора и вышла в теплый вечер. И уже собиралась перейти через Монтегю, когда услышала, что ее зовут, и обернулась.

– Эй, Джорджиана, подождите!

Это был Брэди.

– А, привет, что такое? – Она улыбнулась, и внутри у нее будто затрепыхалась рыбка.

– На теннисные корты идете?

– Да, у меня партия в шесть.

– Отлично, мне тоже в ту сторону. – Он улыбнулся. Загорелся зеленый, и они перешли через улицу вдвоем, вместе с целой толпой бегунов трусцой, велосипедистов, офисных сотрудников с ноутбуками в сумках, мам с колясками.

– С кем играете? – спросил Брэди.

– Сегодня – с некой Джун Линь. И это досадно, потому что хочется играть в полную силу, а с ней получается что-то вроде игры в одни ворота. Просто играет она так себе, а я постоянно, когда мы встречаемся на площадке, раздражаюсь, пытаюсь гонять ее и в итоге начинаю ошибаться сама.

– Стало быть, халтурите, чтобы играть на ее уровне, да? – насмешливо отозвался он.

– Не хочу показаться грубой, но для игры вполноги есть другие партнеры. Не понимаю, почему ей хочется постоянно проигрывать.

– Значит, вы всегда обыгрываете ее?

– Вообще-то нет, потому что от раздражения начинаю косячить! – Джорджиана рассмеялась.

– Так, может, она продолжает партии, обыгрывает тех, кто играет в полную силу, в итоге убеждена, что и она играет так же хорошо, как они? – притворно-невинным тоном предположил Брэди.

– Да ведь именно это и происходит! Замкнутый круг какой-то!

– Вот что я вам скажу, Джорджиана: хоть вы и сходите за милую особу, на самом-то деле вам только дай с кем-нибудь посоперничать! Я уже собирался спросить, не хотите ли как-нибудь сыграть со мной, но теперь уже не уверен, стоит ли, – шутливо заметил он. Легкий ветер ерошил ему волосы, он закатал рукава рубашки выше локтей. Джорджиана вдруг осознала, как близко они идут, как легко попали в ритм и как ее голые ноги покрываются гусиной кожей. Она поспешно отогнала эти мысли, чтобы не налиться флюоресцентно-красным румянцем и не испортить все сразу.

– Я бы охотно сыграла с вами. Давайте попробуем, – ответила она.

– Здорово! Завтра после работы вы свободны? Или теннис два вечера подряд – это чересчур?

– Для нас, играющих в полную силу, в теннисе нет такого понятия, как «чересчур». Но поблажек вам я давать не собираюсь. И если вы не станете играть хотя бы вполноги, вам несдобровать, – предупредила она.

– Ничего другого я и не ждал. И, к вашему сведению… – он посмотрел на нее, прищурившись и склонив голову набок, – по-моему, полной силы в вас как минимум двойная доза, – с этими словами он повернулся и направился в ту сторону, откуда они пришли, а Джорджиана мысленно пережила целых сорок семь смертей. Это были самые дурацкие и самые лучшие слова, какие она когда-либо слышала от мужчины, и она сразу схватилась за телефон, чтобы написать Лине и Кристин. Все они ждали на берегу, всматриваясь в морские дали в поисках обнадеживающих знаков, и вот наконец надежда замаячила на горизонте.

Следующим вечером они встретились на крыльце особняка и вместе зашагали на Атлантик-авеню. Брэди был в спортивных шортах, на штанине которых все еще виднелась маленькая прозрачная этикетка, и его теннисная сумка тоже выглядела новенькой. Они размялись у сетки, сыграв в мини-теннис и гоняя мяч туда-сюда. Джорджиана заметила, что он привычно держит ракетку, делает хорошие замахи и двигается с легкостью тренированного спортсмена. Они отошли к линии подачи и начали розыгрыш. Игроком он оказался сильным – Джорджиане всегда нравились соперники-мужчины, – и они по очереди пускали мяч через весь корт по диагонали, аккуратно нацеливая удары в одни и те же точки. Когда же они начали играть на счет, Джорджиана поняла, что на самом деле играет намного лучше, чем он, однако состязаться с ним было забавно. Играл он быстро и сильно, но, случалось, делал такой нелепый удар, что им приходилось бежать за мячом на соседние корты, во весь голос извиняясь перед соседями и давясь хохотом. Они играли час, пока свисток не возвестил завершение их сеанса и следующая пара не выскочила на корт, демонстративно разминаясь и не желая терять ни секунды отпущенного им времени. Теннисисты были печально известны своим рвением.

Джорджиана и Брэди начали играть раз в неделю, обычно по вторникам. На работе они сохраняли профессиональную дистанцию, обменивались безмолвными кивками и усмешками в коридорах, садились за обедом за противоположные концы стола. Но по пути на корты и обратно они вели разговоры. Говорили о тяге Брэди к путешествиям, о том, как после учебы он провел год в Корпусе мира и был направлен в Уганду, как побывал там на свадьбе, где зарезали козу и предложили ему первый кусок, хотя с новобрачными он был едва знаком и от одной только мысли о козе его тошнило. Его родители были сотрудниками организации международной помощи, и он вырос, путешествуя вместе с ними: уже к десяти годам его паспорт был полон штампов. А Джорджиана рассказала ему, как в детстве ездила на сафари и ее бабушка при этом так скучала, что всю поездку читала какой-то роман на заднем сиденье джипа и прихлебывала джин из крошечной фляжки; как ее брат совершил восхождение на Килиманджаро со своим соседом по комнате в университете и в итоге так расхворался, что сбросил пятнадцать фунтов. (Впрочем, Корд быстро восстановил вес, твердо придерживаясь диеты из кукурузных чипсов и сальсы.) С каждой рассказанной историей Джорджиана с ужасом понимала, как различны их жизни. Если Брэди стремился к большим приключениям и повидал весь мир, то Джорджиана жила как неженка из богатой семьи и, если уж говорить начистоту, призналась бы, что самым грандиозным приключением для нее стала поездка в летний лагерь, которая обошлась в двенадцать тысяч долларов, или университетские путешествия на Карибы или в Мексику, прошедшие как в тумане из-за мескаля и пива.

Когда Брэди уехал на две недели на конференцию по малярии, проходившую в Сиэтле, жизнь для Джорджианы будто утратила вкус. Исчезло бурлящее предвкушение, которое она ощущала каждое утро, направляясь по Хикс-стрит на работу и готовясь подстеречь Брэди у принтера или почтовых ящиков. Исчезли удовольствие и лихость, с которыми она отбивала ему теннисный мяч, зная, что он целый час проводит лицом к лицу к ней и ждет, когда она угадает его следующее движение. Ей казалось, что ее жизнь поставлена на паузу, растянувшиеся впереди четырнадцать дней воспринимались как вечность.

Коротая время, однажды вечером после работы она сговорилась поужинать с братом в «Эйл-Хаусе» на Генри-стрит. В последнее время они почти не виделись один на один, поэтому заняли отдельный кабинет в глубине зала и заказали по пинте пива «Сауэр Манки», бургеры, картошку фри и блюдо кальмаров. К ужасу их матери, Джорджиана и Корд были, что называется, «мусоропроводами»: они ели все подряд. Когда ей было одиннадцать, а Корд приехал домой на каникулы, они устраивали состязания, чтобы выяснить, кто из них способен съесть больше жареного куриного филе или хот-догов. Это было отвратительно, но им нравилось, и они сдружились на почве страсти к вредной еде.

– Так мы еще не обсудили ваше свадебное путешествие. Как оно прошло? – спросила Джорджиана. – Только умоляю, не говори мне, сколько раз вы чпокались.

– Ну, чпокались мы много, – серьезно кивнул Корд. – В основном раком.

– Заткнись! – Она закатила глаза.

– Нет, было классно. Теркс прекрасен, мы много гуляли, плавали, ныряли с маской, ходили на всякие массажи и занимались всякой романтической фигней.

– Прямо очередная серия «Холостяка». Крутотень.

– Это была откровенная банальщина. Практически все, кто жил в том отеле, приехали на медовый месяц. Сплошные парочки, лепестки роз, сцепленные руки и кормление друг друга клубникой с шампанским.

– Ни за что бы не подумала, что это в твоем вкусе, но ладно.

– Так-так, ты что, ревнуешь только потому, что тебе не с кем сходить на парный массаж?

Подошедшая официантка сгрузила на стол блюдо с кальмарами, и Джорджиана занялась выжиманием лимона на свежее хрусткое содержимое блюда.

– Во-первых, парный массаж – это какое-то извращение. По-моему, его выдумали для того, чтобы люди, которые ненавидят друг друга, могли сделать вместе хоть что-нибудь романтичное и при этом помолчать.

– Спорно, но сойдет.

– И во-вторых, а может, мне есть с кем.

– О-о, любопытно. Я его знаю?

– Не-а, это с моей работы.

– Стремно. В офисе об этом знают?

– Еще чего. Мы не афишируем.

– А вот это умно. Однажды я переспал с моим боссом, и теперь на работе все только об этом и судачат.

– Корд, твой босс – папа.

Корд хохотнул, схватил большой, гадкий с виду кусок кальмара с завитками ног и запихнул его в рот. И вправду лучший в мире брат, не скупящийся на ценные житейские советы и готовый съесть самое жуткое, что только можно найти в кальмаре.

В отсутствие Брэди у Джорджианы на работе невероятно повысилась продуктивность. Она настрочила новый годовой отчет, разобрала фотографии, тратила на обед рекордно мало времени и при этом вычитывала собственные тексты, пока ее коллеги воодушевленно обсуждали рытье новых выгребных ям в Мали, попутно убивая аппетит.

В воскресенье на вторую неделю отсутствия Брэди Джорджиана мучилась похмельем (парень Лины устроил дегустацию односолодового виски), но сумела вытащить себя из постели ради встречи с матерью в теннисном клубе «Казино». На одиннадцать у них был забронирован корт, после игры они собирались домой пообедать. Как только начался матч, Джорджиана заметила разницу, которую обеспечили ей дополнительные походы на теннис. Теперь за неделю она не только занималась теннисом в два раза больше, но и чаще выходила на пробежки, не желая терять подвижность на корте.

– Джорджиана, а ты сбавила вес, – одобрительным тоном сказала ее мать. Она всегда первой замечала любые, даже пренебрежимо малые изменения в фигуре Джорджианы. – У тебя новый кавалер?

Джорджиану ошеломила догадливость матери. О ее личной жизни они говорили редко, а когда все же говорили, обычно мать, не моргнув глазом, записывала мужчин Джорджианы в «друзья».

– Ну, есть один человек, с которым я играю в теннис, – призналась Джорджиана, и ее щеки, и без того розовые от беготни по корту, зарделись еще сильнее.

– Как мило. Не забывай позволять ему иногда выигрывать, дорогая.

Типичная мамочка, мысленно засмеялась Джорджиана, которая ни за что в жизни не поддалась бы никому, даже партнеру со сломанной ногой. Когда Корд собирался в поход на Килиманджаро, ему сделали шесть прививок в одну руку, он едва мог взмахнуть ракеткой, но Джорджиана все равно играла от души и учинила ему королевский разгром. В противном случае он испытал бы острый шок. Любовь в их семье выражали языком соперничества.

К полудню они вернулись на Ориндж-стрит, где отец Джорджианы сидел у себя за письменным столом с кипой газет, а Корд и Саша распаковывали на кухонном столе пакет с бейглами и копченой семгой.

– Боже мой, бейглы из «Расса и дочерей»! – воскликнула Джорджиана, ныряя в пакет и выуживая из него бейгл с маком.

– Положи на тарелку, вкуснее будет, – упрекнула ее мать, а Корд рассмеялся. Саша раскладывала столовое серебро и салфетки так тщательно, словно оценивать ее работу должны были Кейт Миддлтон или эксперты из «Придирчивого взгляда». Джорджиана пожалела, что и Саша здесь. Утомительно находиться рядом с тем, кто все время старается изо всех сил.

Пока они ели, Саша подняла свою излюбленную тему: что именно из семейных реликвий она была бы не прочь выбросить.

– Джорджиана, я понимаю, что у тебя в квартире мало мест для хранения вещей, но я тут подумала: ты не хочешь забрать к себе свои теннисные призы? И там еще этот деревянный зверек – кажется, ты сама его сделала, с хвостом, который поднимается и опускается, – он тебе не нужен? – спросила она полным надежды голосом, усердно размазывая по бейглу без добавок тончайший слой сливочного сыра.

Этим «зверьком» был бобер – источник острого и тайного стыда Джорджианы. В шестом классе в школе у них проходили уроки резьбы по дереву, где каждому полагалось изготовить свою поделку. Одна девочка сделала маленькую игру, где шарик на леске прокатывался по доске-качелям и попадал в кольцо. Другая – подставку для лампы, которая включалась и выключалась при помощи системы блоков. А Джорджиана нашла инструкции, как смастерить фигурку бобра величиной десять дюймов, который катился на четырех разновеликих колесиках, шлепая при этом широким плоским хвостом. Несколько недель она шлифовала колеса и покрывала фигурку лаком, наносила на хвост красивую насечку крест-накрест. И только когда весь класс представлял готовые работы, кто-то сообразил, что именно у нее получилось.

– Джорджиана, ты сделала бобра[3]? Ты ведь знаешь, что означает это слово, да? Ты правда сделала бобра!

Хохоту не было конца. Джорджиана, как хорошая девочка, никогда не вела разговоров о своей вагине и понятия не имела о том, как можно назвать ее иносказательно. Но, по-видимому, все остальные уловили смысл шутки, и для большинства учеников класса она стала самым запоминающимся моментом учебного года и упрочила репутацию Джорджианы как полной асексуалки. Всякий раз при виде этого бобра она съеживалась от унижения. Она понимала, что давным-давно пора перестать расстраиваться по этому поводу, но со временем тот случай превратился в символ ее неудач в личной жизни и глубокой незрелости.

– Я подумаю, но у меня в самом деле маловато места, – уклончиво ответила Джорджиана. Неизвестно почему, но мысль о том, как Саша выбрасывает дурацкого бобра, показалась ей невыносимой. Она потратила на работу над ним несколько недель, и просто взять и выкинуть его было недопустимо. А теннисными призами она тайно гордилась, хоть получила их еще в старших классах и в университете.

После обеда, после того как Джорджиана зашла к отцу, поцеловала его, поздоровалась и попрощалась, после того как согласилась сходить с матерью на следующей неделе в «Юниверсити-Клаб» на обед филантропической тематики, она направилась вместе с Кордом и Сашей к ним домой. С выданным Сашей вместительным магазинным пакетом для вещей Джорджиана вошла в спальню своего детства. Полюбовалась выстроившимися на полках призами, а потом поняла, что здесь и вправду осталась уйма вещей. Книги и фотоальбомы, хрустальное блюдо от «Тиффани», в которое она раньше складывала серьги, жестянка с засушенными лепестками роз, которые она принесла домой с бабушкиных похорон, целый ящик старых клеевых карандашей и липких флакончиков с лаком для ногтей. Джорджиана разбирала их, оставляя хлам и складывая в мешок те вещи, из-за которых нервничала, думая, как бы их не выкинула Саша. Кто-то сменил любимое покрывало Джорджианы с бархатцами на белое стеганое, в итоге комната стала похожа на безликий номер отеля. Покрывало с бархатцами она нашла свернутым в нижнем ящике комода и демонстративно расстелила на постели, где оно и должно было лежать. А когда закончила, увидела, что тот самый бобер все еще стоит у нее на письменном столе. Нести его к себе в квартиру ей совсем не хотелось. Высунувшись за дверь, она огляделась. Увидев, что Корд и Саша в кухне варят кофе, она засунула деревянную фигурку в самую глубину стенного шкафа.

Однажды Джорджиане довелось проснуться в одной постели с голой парой. В то время она училась на последнем курсе и приехала в Амхерст навестить Кристин. Они отправились в какой-то китайский ресторан, попали на состязания «скорпионьей чаши», заказали на весь стол две гигантские посудины красного пунша, разделились на команды и пили пунш через соломинку наперегонки. Потом перебрались в бар, где Джорджиана никого не знала, но отлично провела время, стаканами пила светлый «Бад» и играла в «я никогда в жизни не…» – эта игра Джорджиане особенно удавалась, поскольку за свою жизнь она и впрямь мало что успела сделать. Наконец они вернулись к Кристин в дом за пределами территории кампуса, где Джорджиане отвели кровать другой девчонки, уехавшей в гости к родителям в Бостон, но, когда Джорджиана встала ночью пописать, на обратном пути она слегка заплутала в темноте и забралась не в свою постель, а в ту, где уснули Кристин и парень, с которым та встречалась на последнем курсе. Шесть часов спустя они проснулись с диким похмельем и обнаружили Джорджиану у себя в кровати, и если она была одета в темно-синюю футболку с надписью «Теннис на Генри-стрит» и легинсы, то двое ее соседей лежали абсолютно голые. К счастью, они сочли этот случай уморительным и рассказали о нем всем присутствующим на позднем завтраке в столовой, а тем временем Джорджиана сжевала четыре вафли, осознала, что все еще пьяна и что ей надо проспаться, прежде чем садиться в машину и рулить обратно в Браун.

По сей день тот пенис был третьим из когда-либо увиденных Джорджианой – если не считать финала «Ночей в стиле буги» или «Жестокой игры». (Кино не в счет. Как и порно – не то чтобы Джорджиана его смотрела. Она страшно боялась подцепить вирус на телефон.)

Джорджиане хотелось проснуться рядом с Брэди. Позавтракать вафлями вместе с Брэди. И уж точно хотелось увидеть Брэди голым. Когда он вернулся из двухнедельной поездки, они возобновили походы на теннис по вторникам. У Брэди отросли волосы и слегка обгорела переносица. Джорджиана дразнила его, утверждая, что он всем наврал и вместо того, чтобы просиживать в правительственных конференц-залах, устроил себе пляжный отпуск. Потому что после обсуждений малярии и полетов через всю страну экономклассом так хорошо выглядеть просто невозможно.

После часовой игры оба были взмокшими и хотели пить. Вечер выдался теплым, Джорджиана жадно глотала воду из своей бутылки, пока Брэди заново обматывал рукоять ракетки.

– Изменяла мне, пока я был в отъезде? – шутливо спросил Брэди. – Вижу, ты здорово научилась подрезать бэкхендом. С кем играла?

– Сама знаю! Разобралась наконец, что делала не так! Мы с мамой играли в выходные, и вдруг меня осенило. – Она сунула бутылку с водой обратно в сумку и распустила волосы, собранные на время игры в хвост.

– Так мило, что вы с мамой играете вдвоем, – заметил Брэди, и Джорджиана сразу почувствовала себя двенадцатилетней.

– Ей под семьдесят, поэтому я стараюсь ее не гонять. Вообще-то она посоветовала мне давать тебе выигрывать.

– Ты говорила со своей мамой обо мне? – спросил Брэди, толкнув ее плечом.

– Она же спросила, с кем это я играю в теннис! – делая вид, будто оправдывается, воскликнула Джорджиана. – Я и не говорила, что мы… ну, любовники!

– Значит, вот оно как? Я просто тот, с кем ты играешь в теннис? – Он снова толкнул ее в плечо и не отстранился, так что они прильнули друг к другу, вся его рука согревала ей бок.

– Пока – видимо, да. – Она подалась к нему и ощутила их близость каждым дюймом тела. Он протянул руку и заложил волосы ей за ухо. Она подняла к нему лицо, и он поцеловал ее мягкими теплыми губами. Посмотрев друг на друга, они рассмеялись. У нее закружилась голова от счастья.

– Идем. – Брэди усмехнулся, бросил ленту в свою сумку и застегнул молнию. Джорджиана схватила свои вещи, и они направились по дорожке к выходу из парка, делая вид, будто ничего не произошло, и вместе с тем зная, что все изменилось.

На следующей неделе они договорились сыграть после работы, и, поскольку от кортов было десять минут ходьбы до квартиры Джорджианы, она заранее навела порядок и оставила в холодильнике бутылку вина и шесть банок пива. Утром она старательно нанесла увлажняющее средство на руки и на ноги, вымыла голову, хоть и знала, что взмокнет во время игры, и целых десять минут выбирала белье. Белые хлопковые трусики сексуального вида не имели, но она представить не могла, что будет играть в теннис в узеньких кружевных, поэтому остановила выбор на светло-розовых бикини, которые могли считаться симпатичными хотя бы потому, что не были такими закрытыми.

В тот вечер Джорджиана играла кое-как, слишком занятая мыслями о том, что будет потом, но Брэди играл еще хуже. Поскольку корты располагались возле Ист-Ривер, от беспорядочных ударов Брэди мячи улетали в воду, и если в начале игры их было шесть, то к концу осталось лишь четыре. Выглядели они оба так по-дурацки, что Джорджиана не усомнилась бы в том, какого низкого мнения о ее игре случайные зрители, если бы ее не отвлекали размышления о груди Брэди, такой привлекательной под рубашкой.

Закончив, они с улыбками переглянулись, вспыхнули и обменялись неловкими репликами:

– Я живу здесь рядом, на этой же улице, – не хочешь зайти выпить пива или еще чего-нибудь?

– О, конечно, было бы здорово.

По пути они почти не говорили, а пока Джорджиана отпирала свою дверь, у нее вдруг перехватило дыхание от страха, что он передумает или что она забыла что-нибудь вроде гигантского плюшевого медведя посреди постели. Но, едва очутившись за дверью, они не стали даже делать вид, будто зашли выпить. Брэди поцеловал ее, она ответила на поцелуй. Оба сбросили обувь, стянули через головы рубашки и повалились на постель, сплетясь в объятиях, потные и смеющиеся, а когда закончили, Брэди раскинулся на спине и с глуповатой улыбкой на губах уставился в потолок.

– Знаешь, говорят, можно сразу судить, насколько человек хорош в сексе, по тому, как он танцует или занимается спортом, – сказала Джорджиана. – Так вот, отличные новости: в сексе ты гораздо лучше, чем в теннисе.

– О, слава богу! – рассмеялся Брэди. – Даже знать не хочу, чему в сексе соответствуют два теннисных мяча, заброшенных прямиком в реку.

– Думаю, это примерно как сломать что-нибудь – кость или мебель.

– Ну, вообще-то сломанная мебель – это нормально. Готов поспорить, что кое-кому из самых видных сексологов случалось сломать кровать.

– А я думаю, что сексологи – это люди, которые изучают секс, а не те, кто особенно успешно занимается им.

– По-твоему, они узнают о сексе из книг? Вряд ли. Мне кажется, им полагается пройти что-то вроде практики, чтобы получить сертификат. Ну, как парикмахер после окончания учебы должен сделать стрижку моделям.

– И что было бы тогда более рискованной затеей? Переспать с начинающим сексологом или подстричься у начинающего парикмахера?

– Я бы предпочел стрижку, – сказал Брэди. – Тщеславием я не страдаю, но очень придирчиво выбираю тех, с кем занимаюсь сексом.

– Вот и я тоже, – серьезно отозвалась Джорджиана. Ей показалось, что сейчас самый подходящий момент, чтобы признаться, насколько она неопытна, как мало у нее было парней и как мало она знает об отношениях в целом, но в последнюю минуту она прикусила язык. Все складывается так удачно, зачем портить происходящее признаниями? Она просто была счастлива.

В рабочей обстановке они по-прежнему общались официально, но за пределами офиса почти сразу стали придерживаться определенного распорядка: встречались по вторникам ради тенниса и секса, по выходным – ради секса уже без тенниса. Их связывал не только секс: иногда они выходили на пробежку в парк Бруклинского моста, вокруг пристаней и до самого Ред-Хука, где статуя Свободы казалась немыслимо близкой и у причалов покачивались буксиры, где, пробегая мимо открытых дверей складов, можно было заглянуть внутрь и увидеть за работой стеклодувов, сварщиков и художников. Они играли в баскетбол на площадках у второй пристани, где мальчишки-подростки включали музыку на полную громкость, ожидая своей очереди, поплевывали по сторонам и расслаблялись, привалившись к бетонной стене. А потом они возвращались к ней в квартиру, принимали душ – или не принимали – и валились в постель голодные и обессиленные.

Порой казалось, что предельная телесность их отношений неразрывно связана с их несомненной родственностью. Они представляли собой два тела и обожали чувствовать себя живыми в собственных телах. Казалось, они не просто рты, руки и груди, но и квадрицепсы, сгибатели бедра и бицепсы – мышцы, чтобы разогревать или охлаждать их, и пот был неотъемлемой частью всего, чем они занимались. Джорджиана чувствовала себя самой собой, в первую очередь когда двигалась, и видела, что и Брэди точно такой же, как она. Во время пробежек ее никогда не заботило, кто на нее смотрит и что ей следует говорить; трепыхания и судороги внутри сменялись приятным жжением в легких и мышцах ног, приходило понимание, что единственное, о чем ей следует беспокоиться, – это движение, стремление вперед и что она всецело принадлежит текущему моменту.

Брэди явно пока не горел желанием знакомиться с ее друзьями и родными, и она не просила его познакомить ее с семьей. На работе скрывать отношения казалось совершенно естественным делом, ведь он занимал гораздо более высокий пост и был на десять лет старше; возможно, искра между ними разгоралась ярче именно потому, что они знали, что существуют прежде всего за пределами привычной жизни. Джорджиана не нуждалась в статусе его девушки, не старалась застолбить этот участок, потому что со всей определенностью и уверенностью знала, что ее чувства к Брэди полностью взаимны и что, даже если они называют их дружбой, Брэди все равно смотрит на нее так, что внутри все наливается жаром и будто пробегает электрический разряд. Они оставались друзьями с привилегиями, и для Джорджианы эти привилегии заключались в том, что она спала с тем, кого безоглядно любила.

6. Дарли

Дарли нравилось считать себя добродушной и покладистой: играя с родными в теннис, она не обращала внимания на заступы, никогда не отправляла обратно на кухню еду в ресторанах и даже, скрипя зубами, улыбалась, когда Малкольм валился на диван в той же кишащей микробами одежде, в которой сидел в самолете. И только одно всерьез раздражало Дарли, доводя ее до помешательства: когда белые мамочки на детской площадке, играющие в сквош старухи в клубе и даже, к ее ужасу, некоторые дальние родственники восклицали: «Дети-полуазиаты такие лапочки!» Или: «Как бы я хотела, чтобы мой малыш был наполовину корейцем!» Или: «Как же вашим детям повезло иметь такую экзотическую внешность». От этого в висках у Дарли начинал стучать пульс. Мысль о том, что Поппи и Хэтчер настолько отличаются от прочих детей, что все вокруг это замечают, или что они считаются «экзотикой» вроде сушеных личи прямиком из тропиков, переполняла ее яростью.

Для Дарли она служила болезненным напоминанием о том, насколько белым всегда был ее мир. Они жили в Бруклине, но все население их многоквартирного дома было белым. Как и почти весь круг их друзей, их клуб во Флориде, и, когда она огляделась на свадьбе Корда и Саши, оказалось, что цветных гостей можно пересчитать по пальцам одной руки. Родители Дарли полюбили Малкольма с первого же дня знакомства, но, несмотря на это, случались моменты, когда становилось мучительно очевидно, что они общаются только с белыми: когда Тильда неправильно произносила «байпок»[4], когда Чип считал любую еду с сальсой «этнической», когда они называли гангста-рэпом любую музыку, в том числе ритм-н-блюз, хип-хоп или поп.

Когда Поппи исполнился год, Дарли и Малкольм устроили в ее честь вечеринку в клубе «Казино». Для родителей Малкольма первый день рождения ребенка, по-корейски «толь», был гораздо более значительным событием, чем даже свадьба. Супруги Ким настояли на своем желании оплатить всю вечеринку, наняли банкетную службу и купили Поппи красивый традиционный корейский наряд – ханбок из красного шелка со светло-зелеными рукавами. Гостям подавали стейки и семгу, ребенка передавали из рук в руки, чтобы все могли подержать, а затем усадили на большое одеяло, расстеленное в середине комнаты, чтобы провести «тольджаби». Этот ритуал предназначался для определения основного свойства личности ребенка. Обычно для него перед ребенком раскладывали несколько предметов, в том числе нитки, карандаш или книгу и деньги, символизирующие соответственно долголетие, ум и богатство. Предмет, к которому в первую очередь потянется ребенок, должен был указывать его будущее. Шутки ради на одеяло положили теннисную ракетку, игрушечный самолетик, пробирку и калькулятор. Когда Поппи поползла к пробирке, отец Малкольма возликовал – еще один химик в семье! Восторженные вопли напугали Поппи, она разразилась слезами, Дарли поспешила взять ее на руки. При новой попытке провести тот же ритуал малышка только сидела на месте и жевала рукав. К ней подталкивали ракетку, водили самолетиком над ее головой, помахивали калькулятором, чтобы привлечь внимание, но девочка так ничем и не заинтересовалась. Наконец все сдались, переодели Поппи в нарядное платьице в вафельных сборках и дали ей торта. Дарли, которая в то время была на шестом месяце беременности и постоянно чувствовала себя голодной, съела сначала свою порцию торта, потом порцию дочери и надеялась только, что никому в голову не придет та же мысль, что и ей: «Поппи будет такой же бездельницей, как ее мать».

В то утро, когда Дарли увидела эсэмэску от Малкольма, она была еще слаба, возможно, бредила после приступа желудочного гриппа, поэтому первым ее порывом стало отрицание. Тут наверняка какая-то ошибка. Никому бы в голову не пришло уволить Малкольма. Она приняла душ, просушила волосы, почистила ванную и открыла окно, чтобы выветрился запах рвоты. Потом оделась в опрятное темно-синее платье на бретелях, пощипала себя за изжелта-бледные щеки и вышла в кухню, чтобы поблагодарить Сунджу за помощь. Сунджа приготовила ей сухой тост с чаем, подав его на красивой салфетке, рядом с крошечной вазочкой и единственным бутоном в ней. Хрустя и запивая, Дарли спокойно беседовала со свекровью о детях и квартире. Голова у нее шла кругом, но матери Малкольма она не сказала об этом ни слова. Прежде ей требовалось узнать, в чем дело, поговорить с мужем. Она дождется, когда Малкольм вернется домой, чтобы все обсудить с ним при встрече. Но фактом оставалось то, что в банковской сфере, как в джентльменском клубе, Малкольм был сыном азиатских эмигрантов, и Дарли, не зная, что именно произошло, не могла не думать о его друге Брайсе, чувствуя, как желудок сжимается в тугой узел.

Предыдущим летом, в теплую июльскую субботу, Дарли и Малкольм погрузили детей в машину и повезли в дорогой гольф-клуб в Гринвиче, Коннектикут. Полгода перед тем Малкольм мотался между Нью-Йорком и Лондоном и близко сдружился с еще одним руководителем отдела слияний и приобретений – американцем по имени Брайс Макдугал, жившим в Гринвиче. Брайс тоже был женат и имел детей того же возраста, поэтому в один из редких промежутков, когда оба оказались дома, они с Малкольмом решили познакомиться семьями.

Раньше Дарли не бывала в этом гольф-клубе и сразу же поразилась тому, какой зеленой и ухоженной выглядит его территория. В пригородной жизни явно имелись свои плюсы. Малкольм провел машину между каменных столбиков ворот и поехал вдоль аккуратных зеленых фервеев и раскинувшихся вдалеке пологих холмов, на которых кое-где белели гольф-кары. Они припарковались, Брайс встретил их перед столовой и провел к бассейну, где его белокурая жена присматривала за двумя детьми в одинаковых светло-розовых купальниках.

Дарли неважно играла в гольф, поэтому они с женой Брайса собирались поплавать вместе с детьми, пока мужчины играют, а потом пообедать все вместе. Бассейн был почти пуст, не считая стайки подростков на другом конце, так что дети могли брызгаться и визжать, никому не мешая, и Дарли сама не заметила, как расслабилась. Жена Брайса держалась дружелюбно, а когда Дарли поняла, что и она не работает, то смогла просто радоваться хорошему дню. Стоя по пояс в воде, поправляя протекающие очки для плавания или бросая детям тонущих акул для подводных игр, они разговорились о том, как часто уезжают их мужья, с каким нетерпением обе ждут возможности отправлять детей в лагеря с ночевками, а также о сравнительных достоинствах городской и загородной жизни. Как бы ни было трудно признаваться в этом, Дарли начала остро ощущать свою неполноценность в присутствии ровесниц, которые умудрялись справляться и с детьми, и с карьерой. При этом у нее возникало чувство, будто она должна объясняться, оправдываться за то, что потратила столько времени и денег на магистратуру. А с мамочками-домохозяйками ей было гораздо проще.

Когда пришло время обеда, Дарли с трудом увела детей в раздевалку у бассейна, чтобы переодеть в сухое в соответствии с дресс-кодом, предписывающим Хэтчеру быть одетым в тенниску, заправленную в шорты, а Поппи – в сарафан и сандалии. Сама она выбрала струящееся голубое с белым платье, создающее ощущение, будто она проводит отпуск в Греции.

Они встретились с Малкольмом и Брайсом возле столовой клуба и прошли к столику на веранде под полосатым навесом. Официант раздал всем огромное меню, Брайс посоветовал лучшее, что значилось в нем, – лобстер в булочке, бургер с семгой и бургер с беконом, латуком, помидором и авокадо. За разговором Дарли оглядывалась по сторонам, испытывая стойкое ощущение полного благополучия. Веранду заполняли довольные обедающие люди. Да, все были в предписанной клубом одежде – рубашках с воротником, заправленных в брюки, да, они были преимущественно мужчинами – но ведь дело, как-никак, происходило в гольф-клубе, однако, присмотревшись, она поняла, почему вид этого общества поразил ее. Слишком много лиц за столиками были черными, слишком много рубашек – оттенка фруктового пунша или лайма. Резкий контраст с обеденным временем в привычных Дарли нью-йоркских клубах, где черные или коричневые лица чаще всего имел обслуживающий персонал. Неужели Гринвич прогрессивнее, чем Бруклин-Хайтс?

Все дети пили лимонад из стаканов с пластиковыми соломинками, все они уплели картошку фри и оставили бургеры почти нетронутыми. Дарли потягивала белое вино, а Брайс рассказывал забавную историю о том, как он вошел не в тот номер лондонского отеля и случайно застал своего босса в одном полотенце. (Как могла электронная ключ-карта подойти к замку другого номера? Дарли ужаснулась, представив это.)

У них в команде появился новый аналитик – двадцатидвухлетний Чак Вандербеер, также состоявший в этом загородном клубе. Брайс видел, как Чак в первый раз приехал обследовать поле для гольфа. Прошлым летом в клубе произошел инцидент: с пожилым джентльменом за рулем его «вольво» случился инфаркт, машина врезалась в здание клубной столовой и вспыхнула, в итоге пострадали три человека. После этого руководство клуба решило, что подпускать машины близко к зданию небезопасно, отгородило часть подъездного пути цепочкой и попросило членов клуба парковаться на стоянке, а затем проходить пятьдесят шагов до входа по мощеной дорожке. Когда же Чак Вандербеер приехал в черном внедорожнике, его водитель остановился у ворот, вышел из машины, снял цепочку и подвез Чака прямо к двери. И тем не менее комитет клуба проголосовал за то, чтобы принять его в члены. У его семьи имелись такие связи, что у Чака нашлось в клубе не меньше семи поручителей.

В банке он быстро отличился, но не работой, а тем, что стал называть себя Рок-звездой и договариваться об обедах с главами всех подразделений – начальством Малкольма и Брайса. Поговаривали, что его исключили из Дирфилда за запуск фейерверков, но его отец, большая шишка в сфере частных инвестиций, все равно пристроил его в Дартмут. Суть заключалась в том, что этот парень в работе был полный ноль. Он забыл в самолете документы по сделке – провинность, за которую любого другого уволили бы без церемоний, а его даже не пожурили. В полете он принял снотворное и все еще не отошел от него, когда они входили на совещание в Дубае. Однажды Малкольм увидел, как Чак в мужском туалете таращится на себя в зеркало, приглаживает волосы и улыбается как психопат.

Брайс и Малкольм сходились во мнении, что этот парень – явная обуза, и возмущались тем, что им навязали его. Они очутились между половинками «блат-сэндвича»: их начальству льстила возможность иметь в штате одного из Вандербееров, но втайне оно радовалось, что этим отпрыском видной семьи руководят другие.

Смеясь над рассказами Брайса, Дарли заказала второй бокал вина. Суббота получилась идеальной, в миллион раз удачнее, чем большинство встреч с коллегами ее мужа, и это обнадеживало Дарли. Возможно, им удастся чаще встречаться с семьей Брайса. Или даже подумать о переезде в Гринвич. Возможно, она была слишком зашоренной, считая Бруклин наилучшим домом для них, потому что он либеральнее и разнообразнее любых пригородов.

Они уже заканчивали обедать, когда взвизгнул микрофон и загорелый мужчина в бледно-желтой тенниске поднялся на эстраду.

– Добрый день, любители гольфа. Через несколько минут мы начинаем наше маленькое мероприятие.

– О, извините, ребята, – сокрушенно произнес Брайс. – Вся эта говорильня будет только раздражать. Пожалуй, мы могли бы закончить и еще немного посидеть у бассейна.

– Что происходит? – спросила Дарли.

– Да сегодня День чествования кедди, вот они и устроили церемонию награждения.

– День чествования кедди?

– Ага, в этот день всех кедди, то есть помощников игроков, приглашают на обед и вручают забавные призы.

– А-а. – До Дарли дошел смысл происходящего. Один за другим чернокожие мужчины, сидящие за каждым столиком, поднимались, чтобы получить призы, обменивались рукопожатиями с человеком в желтой тенниске и возвращались на свои места. Значит, они вовсе не члены клуба. Они здесь работают. А клуб предназначен для белых, как и те клубы, в которых состояла Дарли.

Когда Малкольм добрался до дома из аэропорта, время было уже почти обеденное. Он вошел в квартиру, бросил сумку с ноутбуком на кухонный стол и налил себе в стакан на три пальца джина «Танкерей», не проронив ни слова.

– Привет, дорогой. – Дарли подошла к нему сзади и обняла обеими руками за талию. Его классическая рубашка измялась, после двух проведенных в самолете ночей от него слегка пахло потом. Малкольм молчал, и Дарли уткнулась лицом в его спину, чувствуя, как он пьет и слегка вздрагивает при каждом глотке.

– Что произошло?

– Какой-то полный бред, вот что произошло, – тихо ответил Малкольм. Он поставил свой стакан в раковину и дал Дарли увести себя в гостиную.

Тридцать шесть часов назад Малкольм улетел в Рио, на итоговую презентацию перед советом директоров «Азул» – бразильской авиакомпании с головным офисом в пригороде Сан-Паулу. За презентацией должно было последовать подписание соглашения с «Америкэн Эйрлайнс», по которому банк Малкольма приобретал десять процентов «Азул» и таким образом мог упрочить свои позиции в Южной Америке. Прибыв в аэропорт Кеннеди и изучив информацию о рейсе, Малкольм только вздохнул. Лететь предстояло на Boeing 767-300ER, это старая модель с узкими раскладными креслами, без экранов на спинках и, что хуже всего, без вайфая. Досадно, что рейсам, которыми он за последний год летал десятки раз, доставались худшие самолеты. Он поздоровался с регистраторшей компании, которая спросила, как дела у Дарли и детей. Бортпроводница, работающая в салоне бизнес-класса, в знак приветствия легонько пожала ему плечо. В аэропорту Кеннеди Малкольм проводил столько времени, что привык относиться к стюардессам, сотрудникам зала ожидания и регистраторам как к своим коллегам.

Пока самолет выруливал на взлетную полосу 31L, Малкольм прислушивался к тому, как раскручиваются сдвоенные двигатели, и, несмотря ни на что, чувствовал, как сердце радостно забилось: полеты по-прежнему воодушевляли его. Он еще раз проверил почту, взглянул на заставку телефона – Дарли с детьми на Открытом чемпионате США по теннису – и отключил его на время полета. А когда десять часов спустя включил по приземлении, оказалось, что изменился весь его мир.

С первого дня Малкольм знал, что Чак Вандербеер окажется катастрофой, но никак не предполагал, что самозваная Рок-звезда авиационной группы «Дойче Банка» взорвется и сгорит, став роковой и для его, Малкольма, судьбы. Чак работал бок о бок с Малкольмом, Брайсом и их командой, утрясая сделки, готовя заявки на слияние международных авиакомпаний, был посвящен в финансовую информацию самого секретного и деликатного рода, касающуюся этих компаний и их будущего. И никто в профессиональных кругах не подозревал, что ночи Чак проводит, напиваясь в баре «Папийона» в Мидтауне и хвастаясь перед скучающими молодыми собеседницами сделками, которые ему удалось провернуть. К несчастью, одна из этих женщин, явно заинтересованная рассказами о банковских подвигах Рок-звезды, оказалась освещающим финансовую сферу репортером канала «Си-эн-би-си» и состряпала материал о вероятных инвестициях «Америкэн Эйрлайнс» в «Азул». Как только этот материал появился в кабельных новостях, «Азул» отказался от сделки и оставил «Дойче Банк» с носом.

Малкольм получил более трехсот писем по электронной почте, с десяток истерических голосовых сообщений и шестьдесят пять эсэмэсок, главным образом от Брайса. Шаткой походкой спускаясь по телетрапу в Рио, он просматривал одно сообщение за другим. Сделка, над которой он работал почти год, сорвалась. Группа управленцев из «Америкэн Эйрлайнс» даже не удосужилась сесть на стыковочный рейс из Майами. Любой шанс для Малкольма оптимизировать негативные последствия был давно потерян. Уволили и Чака, и Малкольма: Чака – за утечку информации, а Малкольма – за то, что оказался слишком близко к этому юному кретину.

– Но ты же ни в чем не виноват! – возмущенно воскликнула Дарли. – Источником утечки стал Чак! Ты тут ни при чем!

– Со мной нельзя было связаться, – поморщившись, объяснил Малкольм. – Когда о случившемся стало известно, я находился в воздухе без вайфая. Сделка рушилась, а я лежал в кресле и грыз подогретую ореховую смесь.

– Это же совершенно несправедливо! – бушевала Дарли. – А что с Брайсом? Брайса уволили?

– Нет, Брайс в порядке. Пока я был вне доступа, Брайс оставался на земле и рулил объяснениями. Он сумел выгородить себя.

– Но почему? Он ведь из той же команды! И Чака знал еще до тебя!

– У Брайса больше друзей в руководстве, чем у меня. Он из банковской семьи. – Малкольм пнул ножку стула.

– Брайс должен был сражаться и за тебя!

– Ну, а он не стал.

– Мелкий говнюк. Оба они мелкие говнюки, – выпалила Дарли.

– Просто не верится, что все они решили сделать меня крайним. – Малкольм покачал головой.

– Тем хуже для них, Малкольм. У нас все будет хорошо. Ты позвонишь и договоришься о собеседованиях. И опомниться не успеешь, как найдешь другую работу.

– Может быть. – Вид у Малкольма был сломленный, как у опозоренного гладиатора, потерпевшего поражение.

– Они просто болваны, если отпустили тебя. – Дарли свернулась на коленях Малкольма и уткнулась лицом в его шею. Она так расстроилась, что не сумела защитить его. Что у брайсов всего мира полно друзей и родных, готовых вступиться за них, а у Малкольма нет никого. Да, у ее отца есть связи в сфере недвижимости, и, если бы им вздумалось закатить званый ужин в марокканском стиле на пятьдесят персон в кратчайшие сроки, у ее матери нашлись бы контакты банкетной службы и флориста, но все это не могло принести Малкольму никакой пользы.

Ситуация в целом напомнила Дарли, как в старших классах ее друг Аллен Янг пытался вступить в «Клуб пятидесятых». У него были поручители, были рекомендательные письма, безусловно, были деньги, и, когда он отправился на якобы неформальное собеседование, выпить скотча с комиссией по приему в гостиной клуба, вопрос казался ему уже решенным. Но в приеме ему отказали. Дарли понимала, что все дело в расизме. Других причин быть не могло. Но никто не сказал об этом напрямую, и Аллену пришлось оставить все как есть. В какой мере выдворение Малкольма объяснялось тем, что он очутился не в том месте в неподходящее время, и в какой мере – тем, что он не один из давних приятелей с фамилией вроде Даймон, Мойнихэн или Слоун? Никто не сказал ему: «Мы увольняем тебя потому, что у тебя нет белого папочки, который встал бы за тебя горой», но для Дарли это было ясно как день.

Следующие несколько недель Малкольм провел, приглашая на обед давних друзей по школе бизнеса, связываясь с коллегами по первым годам работы в сфере банковских инвестиций и встречаясь со всеми, кто соглашался увидеться с ним. Чака Вандербеера уволили сразу же, однако его отец, видная фигура в мире частных инвестиций, обеспечил ему пост аналитика в «Аполло», и стало очевидно, что с грязью смешали одного Малкольма. С точки зрения банков Малкольм стал все равно что радиоактивным. Его друзья и знакомые заказывали стейк, неизменно с кровью, и, не успев отхлебнуть первый глоток чая со льдом, спрашивали: «Так что там за чертовщина вышла с той сделкой с “Азул”?» Все знали о случившемся и почему-то считали виноватым его. Неважно, что он не совершил никаких ошибок: он оказался запятнанным, и его бесцеремонно вышвырнули из клуба хозяев жизни.

Когда начали звонить рекрутеры, Дарли воспряла духом.

– Вот видишь, милый? Всем ты нужен.

Но ему предлагали посты в средних или печально известных банках, где не было никакой надежды вернуться к авиации. Малкольм просто не мог думать об этом, он был не в состоянии смириться с тем, что вместо профи высокого полета вдруг превратился в обслугу. Согласившись занять предложенные должности, он проводил бы большую часть времени в поездках по индустриальным городам Среднего Запада, делая пересадки в Чикаго, просиживая в экономклассе, ночуя в дешевых отелях сети «Ред Руф», где постели застилают полиэстеровым бельем специально для того, чтобы на нем не было видно пятен.

Дарли утешала его, напоминая, сколько банкиров на некоторое время приобретали дурную славу из-за гораздо более серьезных неудач – как тот двадцатишестилетний парень, который в ходе несанкционированных торгов потерял пятьсот миллионов долларов своей компании, а через год повторил свой подвиг. И каким-то образом сохранил работу. (Помогло то, что он происходил из семейства первых поселенцев Виргинии.) Или тот тип, который скрыл 2,6 миллиарда долларов убытков по фьючерсам на медь от своего банка в Токио. Или зарвавшийся трейдер, обанкротивший «Бэрингс Банк» в 1995 году.

– От этого мне не легче, – пожаловался Малкольм. – Все они были болванами.

– А ты – самый умный человек из всех, кого я знаю, – совершенно искренне заверила его Дарли. – Ты найдешь работу получше.

– Будь я на самом деле умным, я бы не забросил Поппи и Хэтчера, делая деньги для банка, который выкинул меня на обочину, – мрачно возразил он.

Отвечая на вопрос, как она познакомилась с Малкольмом, Дарли просто говорила: «В школе бизнеса». Большинству ее собеседников этого ответа было достаточно, но на самом деле она добивалась внимания Малкольма, стремилась к нему еще до того, как увидела лично. В промежутке между учебой в Йеле и Стэнфорде Дарли провела два года на посту аналитика в «Морган Стэнли». Кто-то из коллег показал ей блог Малкольма об авиакомпаниях и самолетах, и, когда Дарли поняла, что и он будет учиться в Стэнфорде, она почувствовала себя так же, как, должно быть, чувствовала Кейт Миддлтон, узнав, что принц Уильям решил поступать не в Эдинбургский, а в Сент-Эндрюсский университет. Малкольм должен был достаться ей. Все благодаря тому, что Дарли подрабатывала на стороне. Совершенно законным образом ей удалось заполучить статистику продаж авиакомпании «ДжетБлу» и торговать их акциями на основании изменения объема продаж билетов из года в год. Каждый месяц она покупала сначала один билет первого числа в 00:01, а затем еще один – тридцатого или тридцать первого числа в 23:59. Система нумерации у компании была до смешного незамысловатой, и таким образом можно было определить, сколько билетов они продали. Большими деньгами Дарли не рисковала, просто занималась дей-трейдингом ради забавы и чтобы доказать самой себе, что сумела раскусить систему. Когда на первом свидании за тако и «Маргаритами» она призналась в этом Малкольму, это прозвучало так сексуально, будто она сказала, что у нее фигура Бо Дерек или что она умеет садиться на шпагат. Она уже учла в своих расчетах колебания стоимости топлива, а вместе с Малкольмом им удалось принять во внимание снижение издержек и расходы в зависимости от маршрутов и лизинга бортов другим авиакомпаниям. И хотя «ДжетБлу» через год сменил систему нумерации билетов и лазейка, обнаруженная Дарли, закрылась, сделка состоялась: Малкольм встретил равную себе спутницу жизни, любившую его таким, какой он есть, а Дарли достался ее принц Уильям.

7. Саша

Джорджиана повела себя прямо как волк, который метит территорию и мочится вокруг своего логова. Заглянув к ней в спальню после того, как та ушла со своими «трофеями», Саша так и ахнула.

– Корд! Ты только погляди!

Корд неторопливо вышел в коридор с осыпающимся слоеными ошметками круассаном в одной руке и упаковкой полиэстеровых струн для теннисной ракетки в другой.

– Смотри. – Саша широким жестом указала на ковер, на который бесцеремонно вывалили кучу старых ручек и крошащихся ластиков. – И ни единого кубка не забрала! Как будто вломилась с целью ограбления самой себя!

Ящики письменного стола остались наполовину выдвинутыми, резинки для волос – рассыпанными по столу вместе со старыми тюбиками гигиенической помады.

– Намусорила везде!

– Это не мусор, – примирительно сказал Корд. – Просто немного всякой ерунды.

– По-твоему, это вежливо? Прийти и устроить беспорядок?

– Да просто она неряха, – пожал плечами Корд.

– Ты посмотри, она не поленилась найти старое оранжевое покрывало и постелила его поверх белого, которое я купила. Будто заявила мне, что это все еще ее комната.

– Вот так, – объявил Корд, сгребая ручки и сваливая их в ящик стола. – А в комнате у нее всегда черт знает что творилось, не принимай на свой счет.

– Тут поневоле начнешь принимать, Корд. – Саше в самом деле это осточертело. Если к тебе относятся как к незваному гостю, в конце концов приходит время высказаться по этому поводу. – Не знаю, что я сделала не так, но меня не покидает ощущение, что твои сестры меня недолюбливают.

– Что ты такое говоришь? Неправда это. – Корд похлопал ее по спине и попытался смыться из комнаты. Все-таки он был БАСПом до мозга костей и в конфликтных ситуациях испытывал острый дискомфорт.

Саша не унималась.

– Да они практически глаза закатывают всякий раз, стоит мне хоть что-нибудь сказать.

Дело было не только в этом, но объяснить, в чем именно, не получалось.

Как выразить, каково это, когда кто-то постоянно поворачивается к тебе спиной, морщит нос, пренебрежительно отводит взгляд?

– Дарли занята детьми. А Джордж – сама еще ребенок. У нее только теннис на уме да вечеринки с подружками. Сейчас она на совсем другой стадии. Попробуй войти в ее положение. – Корд морщился, словно этот разговор причинял ему физическую боль.

Саша видела эту гримасу. Наказывать Корда она не хотела и смягчилась.

– Значит, мне достаточно только начать пить хард-зельцер «Белый коготь» и участвовать в разговорах об Открытом чемпионате Франции по теннису, чтобы она перестала вести себя так грубо?

Облегчение на лице Корда было откровенным. Саша не стала заострять на нем внимание.

– Вот так я и располагаю к себе женщин. Делаю вид, будто мне есть дело до того, что интересно им. – Он усмехнулся. – А теперь – и сказанное ранее тут ни при чем – давай-ка выпьем вина, посмотрим на картины и выбросим барахло, которое у меня завалялось со старших классов.

Саша засмеялась и вышла следом за ним в коридор, прикрыв дверь в комнату Джорджианы. Прихватив бутылку пино гриджо и два бокала, она отнесла их в спальню Корда, где расставила на полу за неимением другой свободной поверхности. Односпальная кровать Корда была завалена отвергнутыми сокровищами – главным образом вещами из квартиры предыдущего поколения Стоктонов. Когда дед и бабушка Корда с отцовской стороны, Пип и Поп, скончались, семья решила продать их дом из бурого песчаника в Коламбия-Хайтс. Оттуда вынесли половину предметов искусства и декора, чтобы на фотографиях комнаты смотрелись просторнее, и почти все эти вещи перевезли на Пайнэппл-стрит. Дом был продан быстро, но ни у кого не нашлось времени пригласить оценщика антиквариата, и старье заполонило дом Корда и Саши. Кровать Корда занимали барочное зеркало в деревянной позолоченной раме, каминные часы высотой двадцать четыре дюйма, с фигурным бронзовым пьедесталом, покрытым сусальным золотом, оранжевая кожаная шкатулка с дюжиной перьевых авторучек «Монблан» и стопка акварелей в рамках, в основном изображающих яхты. Книжный шкаф Корда был забит в два слоя зачитанными книгами в твердых обложках, с облупившимися и потрепанными корешками. На столе громоздились папки и газетные вырезки: Саша никогда не видела семьи, настолько одержимой архивами, – все Стоктоны ежедневно вырезали какие-нибудь статьи, и Тильда читала утреннюю газету, держа рядом со своим прибором на столе маленький ножик, в полной готовности сразу же вырезать заинтересовавший ее материал. Вдоль стен в четыре ряда стояли картины в тяжелых рамах.

– Я придумал для нас забавную игру, – объявил Корд, поблескивая глазами. – Называется «урожденный или брак». Ты будешь угадывать, кто родился Стоктоном, а кто вошел в семью, вступив в брак.

– Ла-а-адно, – согласилась Саша, усмехаясь и делая глоток из своего бокала.

– Номер первый: вот этот малый. – Корд поднял написанный маслом портрет немолодого джентльмена в костюме, чинно позирующего с ирландским сеттером у ног. Темными глазами, бровями и элегантной формой носа он напоминал Корда.

– Урожденный, – закатила глаза Саша.

– Правильно! Это мой дед, Эдвард Кордингтон Стоктон. Так, теперь второй: вот эта особа. – Корд вытащил из составленных у стены картин портрет поменьше, на этот раз изображающий девочку лет восьми, в голубом платье с круглым отложным воротником и бантом в волосах. У нее были пышные кудри Джорджианы и точно так же надутые губки, как у нее.

– Урожденная, – засмеялась Саша.

– Бинго, верный ответ! Да, это сестра моего деда, Мэри. Ладно, а теперь вот эта дама… – Корд повернул к ней большую картину в позолоченной раме. Светловолосая незнакомка на ней кокетливо улыбалась, держа на коленях книгу. Ни в ее круглых щеках, ни в курносом носе Саша не разглядела никакого сходства с Дарли, Чипом или еще кем-нибудь из Стоктонов.

– Брак? – рискнула Саша.

– Понятия не имею, – засмеялся Корд. – Впервые в жизни вижу эту картину. Вроде Пип купил ее на eBay.

Саша поджала губы. Если ты не связан с семьей кровными узами, значит, и твое имя знать не обязательно. Ясно. Она пробралась к письменному столу, посмотреть папки. Лицо на фото под мутным пластиком показалось ей знакомым. Развязав бечевку, которой была перевязана стопка папок, она открыла одну. И увидела объявление о свадьбе Дарли и Малкольма, вырезанное из «Нью-Йорк Таймс». На маленькой фотографии они выглядели очень эффектно: Дарли в сверкающих бриллиантовых серьгах, Малкольм в костюме с галстуком. Саша пробежала глазами объявление: «Дарли Колт-Мур-Стоктон, дочь мистера Чарльза Эдварда Колт-Стоктона и миссис Матильды Бейлис Мур-Стоктон, в эту субботу выходит замуж…»

– Что тут? – Корд заглянул ей через плечо.

– Объявление о свадьбе Дарли.

– А-а, – он сморщил нос.

– А ты не захотел, – напомнила ему Саша. Однажды, когда они были помолвлены, она заикнулась об объявлении в газете, и он сходу отверг эту идею.

– Так примитивно и по-снобистски. – Корд вгляделся в снимок сестры. – Богатые родители такого-то работают в инвестиционной банковской сфере, богатые родители такой-то – в сфере недвижимости, и все они намерены переженить своих детей, пока их потомки не станут итогом близкородственного скрещивания, как Тутанхамон.

– Кордингтон Стоктон, наследник нью-йоркской империи недвижимости Стоктонов, женится на девчонке с Род-Айленда, ведущей род от пьянчуг и рыбаков, – пошутила Саша.

– Церемония пройдет в баре «Кэп-Клаба» у вокзала под руководством брата невесты, который уже надрался «Наррагансеттом».

– После церемонии предлагаются моллюски в неограниченном количестве – для всех, кто знает, как правильно назвать питьевой фонтанчик.

– «Бабблер»! А похлебка с моллюсками – «чаудер»! – выпалил Корд.

– Хм… может быть, нам стоит учить наших детей род-айлендскому диалекту? – вслух задумалась Саша.

– Ни в коем случае! Или Тильда вычеркнет их из завещания. – Корд поцеловал ее.

– И ничего из этого барахла выбросить нам нельзя, да? – Саша обвела комнату Корда еще одним удрученным взглядом.

– Определенно нельзя. Извини. Но теперь, когда вина мы уже выпили и кое-что убрали, можно перейти к еще одному твоему излюбленному занятию… – Корд игриво захлопал ресницами и взял Сашу за руку. Она смягчилась. Пожалуй, часть газетных вырезок можно будет украдкой бросить в шредер, пока Корд на работе. Он уже вел ее по коридору к их спальне, к кровати с четырьмя столбиками, которую она привыкла мысленно называть кроватью его предков.

Страх перед беременностью Саша узнала на первом курсе. Они с Маллином как раз балансировали на грани очередного разрыва, напряженность в отношениях между ними обострилась. На День благодарения она приехала домой в надежде, что в привычной обстановке будет легче. Она не могла отделаться от ощущения, что именно Нью-Йорк выводит Маллина из себя и что он чувствует себя неуверенно и неловко рядом с искушенными и зачастую богатыми товарищами Саши по учебе.

Вечер среды в городе было принято проводить в «Кэп-Клабе»: молодежь, уехавшая на учебу и вернувшаяся домой на длинные праздничные выходные, стремилась продемонстрировать, каких успехов добилась за пределами родного города. «Кэптенс-Клаб» не представлял собой ничего особенного: это название носило длинное кирпичное строение напротив вокзала, там подавали пиво, коктейли, а тем, кто особенно на этом настаивал, могли налить бокал вина со вкусом уксуса и, скорее всего, с плавающими в нем ошметками пробки. Были тут и красные кожаные табуреты вдоль барной стойки, и кабинеты в глубине зала, и музыкальный автомат, и мишень для дартса. Двоюродные братья Саши наведывались туда, и тем фактом, что большинству из них еще не исполнилось двадцати одного года, бармены, все до единого друзья семьи, вежливо пренебрегали. Тем и отличалась жизнь в маленьком городе – с рук сходили не только мелочи, но и более крупные прегрешения.

Маллин был в неадеквате, смеялся слишком громко и быстро пьянел. Младший брат Саши, Олли, надравшийся в стельку кретин по жизни в футболке с надписью «Куни – лучшая еда: сплошь органика», пытался закурить прямо в зале и еще возмущался, пока Саша выталкивала его дымить в переулок. Пришли и другие ребят из их класса – теперь они учились в Бостоне, в Мэне, в Коннектикуте. Саша видела, как смущается Маллин оттого, что по-прежнему живет в родительском доме. Он был умнее чуть ли не всех присутствующих, но вместо студенческого общежития в Нью-Хейвене или Принстоне до сих пор занимал общую с братом спальню, мотался туда-сюда на занятия, в самую рань по утрам косил газоны и убирал пустые бутылки, оставленные его отцом в кухне. Саша обняла его за талию и прошептала на ухо: «Давай поищем место, где сможем побыть вдвоем. Я по тебе соскучилась».

Она выпила едва ли половину своего пива, поэтому сама села за руль и довезла их до дамбы, где они припарковались на гравии там, откуда был виден океан. Снаружи было слишком холодно, поэтому они остались в машине и сперва целовались, потом перебрались на заднее сиденье и начали сдирать с себя одежду.

– У меня резинок нет, а у тебя? – спросила она.

– Тоже, но я не буду кончать, – пообещал Маллин. Они занялись сексом, и поначалу все было чудесно, но понемногу Сашу охватило беспокойство.

– Не забудь вытащить, – зашептала она, но Маллин двигался все быстрее. А когда со стоном кончил в нее, она с трудом спихнула его с себя.

– Какого хрена!

– Прости, прости. С тобой было так хорошо. – Он откинул волосы со лба.

– Маллин, я же не пью таблетки.

– Да все будет нормально. Не волнуйся. Извини.

Саша порывисто оделась, злясь на Маллина и на себя. Той ночью, лежа без сна в постели после того, как довезла Маллина до его дома, она размышляла, случайно ли так вышло, или Маллин, желая вернуть ее, придумал, как сделать так, чтобы она осталась здесь, с ним.

Ее месячные запоздали на два дня, и она бросилась в медпункт кампуса за тестом на беременность. Тот оказался отрицательным, и она разрыдалась, громко и судорожно, выплескивая изнеможение, гнев, облегчение и, видимо, избыток гормонов, потому что месячные начались у нее на следующий день.

Разумеется, никому из родных об этом случае она не рассказала. Мать была бы готова убить ее за секс без предохранения и наверняка запретила бы Маллину появляться в их доме. Саша понятия не имела, как отреагируют ее отец и братья, но подозревала, что свалят всю вину на нее. И она в самом деле была виновата. Тем, что доверилась человеку, которому, в сущности, все равно, как будет лучше для нее.

Саше было обидно, что ее родные так и не смирились с тем, что она порвала с Маллином, и вместе с тем ее растрогало то, как они приняли его в семью. Они заметили, чего недостает ему дома, и постарались восполнить эту нехватку – на Рождество вешали чулок с подарком и для него, держали в кладовке запас подушечек для завтрака «Корн Чекс» и печенья «Поп-Тартс», кроме которых Маллин ничего не ел. Поначалу Саша думала, что такой и будет жизнь в браке – она выйдет за Корда, и его родные примут ее в свой круг. Но они этого не сделали. Собственная семья напоминала ей ресторанную кабинку с диванчиком – всегда можно было присесть рядом, остальные потеснятся, и места хватит всем. Семья Корда будто восседала за столом каждый на своем стуле, причем стулья эти были привинчены к полу.

За месяц до свадьбы в дверь ее квартиры позвонил человек в деловом костюме. Саша была дома одна, ела йогурт и работала на компьютере над макетами дизайна. Один маленький манхэттенский музей современного искусства заказал ей разработать новые указатели, пакеты для покупок и рекламные материалы. Она вгляделась сквозь застекленную дверь, поняла, что это не курьер из «Федекса», поэтому улизнула в комнату надеть лифчик, прежде чем открыла дверь.

– Вы Саша Росси?

– Да, – с растерянной улыбкой ответила она.

– Я юрист из компании «Фокс Оллстон», управляющей семейным трастовым фондом Стоктонов. Мы подготовили добрачное соглашение, чтобы вы подписали его. Советую вам нанять своего юриста и поддерживать с ним связь с целью переговоров.

– Юриста? – озадаченно повторила Саша.

– При заключении соглашений такого рода всегда следует обращаться к юристу. Я хотел бы порекомендовать вам кого-нибудь, но, к сожалению, вам необходимо обратиться в другую фирму. Звоните, если у вас возникнут вопросы, – с этими словами он вручил Саше коричневый конверт, кивнул ей и быстро направился по коридору к лифтам.

– Какого черта? – Саша унесла конверт в кухню и позвонила Корду на работу. – Корд, только что случилось нечто чрезвычайно странное. Ко мне явился юрист и вручил добрачное соглашение! Как будто повестку в суд!

– Слушай, а можно, мы все обсудим потом? У меня тут как раз дела в разгаре, – сказал Корд.

– А, конечно, да, тогда вечером. – Саша отключилась. Но вечером, после ужина в квартире Корда, он не проявил никакого интереса к обсуждению этого случая.

– Да просто найми юриста, и пусть они разбираются, – пожал плечами он.

– Найму, конечно, но ты вообще собирался мне об этом рассказать? – спросила она.

– А что тут рассказывать? Бумаги и есть бумаги. Юристы что-нибудь решат, ты подпишешь, и будем жить дальше.

– Ну, то есть для начала ты мог бы сказать что-нибудь вроде «я люблю тебя, дорогая, и не хочу разводиться с тобой никогда».

– Можешь попросить своего юриста добавить этот пункт. – Корд закатил глаза.

Саша издала обиженный возглас.

– Слушай, я тут ни при чем. Все такое подписывают. Так уж устроен брак. Брак – это юридически оформленный договор. И подписание добрачки – его неотъемлемая часть. Не придавай этому особого значения.

– Даже если в твоем мире брак устроен именно так, то в моем – ничего подобного. Думаешь, мои родители подписывали добрачку?

– Не понимаю, зачем ты норовишь меня этим обидеть! – воскликнул Корд.

– Потому что мне самой обидно!

– Да это подписание ничего не значит!

– Если не значит, почему же ты меня не предупредил о нем?

– Потому что невелика важность!

– Ты же знаешь, что на самом деле важность велика. Я пытаюсь строить жизнь вместе с тобой, а ты ясно даешь понять, что хочешь иметь аварийный выход. И что, как бы там ни было, мне никогда не стать по-настоящему членом твоей семьи.

– Мы ведь женимся. Чего еще ты от меня хочешь? – холодно осведомился Корд.

– Чего еще я от тебя хочу? Хочу, чтобы ты ставил меня на первое место. Хочу быть самым важным человеком в твоей жизни. Хочу услышать от тебя, что ты всегда будешь на моей стороне, что бы ни случилось. И что предпочтешь меня своим родным.

– О таком даже просить нелепо. Я никогда и никого не предпочту моим родным. – Корд ушел в спальню и закрыл дверь. Запинаясь, Саша выбежала из квартиры и той ночью спала у себя, а утром встала ни свет ни заря и уехала на машине в Род-Айленд. Она не желала видеть Корда и просто не могла представить, как снова ляжет в постель с еще одним человеком, который ставит ее потребности на последнее место.

Когда она рассказала о случившемся родителям, ее отец пришел в ярость.

– Он послал к тебе юриста с бумагами, словно к какому-нибудь сидельцу на УДО? Это не дело. Если так поступают богачи, надо еще подумать, стоит ли становиться одним из них.

Мать проявила больше сочувствия.

– Дорогая, я так и думала, что произойдет что-то в этом роде. Такие семьи очень странно ведут себя по отношению к тем, с кем вступают в брак. Тебе следует считать, что инициатива исходит от родителей Корда, а не от него.

Но Саша в этом сомневалась. Может, от Корда. А может, от Тильды и Чипа. Так или иначе, ей казалось унизительным то, что они обсуждали этот вопрос, строили планы против нее и скорее отгораживались от нее, чем готовились принять с распростертыми объятиями.

Она позвонила своей подруге Джилл, юристу из Провиденса, и они встретились за кофе. Джилл изучила содержимое переданного ей коричневого конверта, покивала и сделала несколько кратких пометок карандашом в блокноте.

– Добрачка весьма щедрая, Саша. Обычно мы обращаем внимание на некоторые нюансы, но в этом отношении документ отличается от стандартного в положительную сторону.

– Насколько традиционна вообще такая практика? Как часто люди заключают добрачные соглашения?

– Думаю, их подписывает пять-десять процентов населения, и, само собой, они довольно распространены среди людей со средствами.

– Трудно не оскорбляться на такое. Как будто он считает, что я охочусь за его деньгами.

– Уверена, для его семьи это такое же обычное дело, как брекеты или прокалывание ушей, – просто еще один шаг по пути к взрослению. Постарайся не придавать ему слишком большого значения, – посоветовала Джилл. Саше хотелось поверить ей и махнуть рукой, но по ночам, когда ей не спалось, она по-прежнему слышала голос Корда – негромкий, но предельно откровенный: «Я никогда и никого не предпочту моим родным».

Никто из Сашиных друзей по школе искусств не жил в Бруклин-Хайтс. Как правило, обитали они в тех районах, куда требовалось добираться на метро или на автобусе, в районах, где в магазинчиках не иссякали запасы острых чипсов в форме шишечек, раздражающих язык, в районах, где вода в канале имела еле заметный лавандовый оттенок. Вара, с которой Саша жила в одной комнате на первом курсе, поселилась в Ред-Хуке, и, хотя до него от известнякового дома было всего десять минут езды на велосипеде, казалось, будто между ними сотня миль (или сотня лет). От большого лофта-мастерской на Феррис-стрит, где жила Вара, было рукой подать до набережной, где сахарорафинадный завод и судоверфь живописно ветшали, мало-помалу осыпаясь в пролив Баттермилк. Большие краны перетаскивали грузовые контейнеры по соседней стоянке, тротуар покрывали граффити, а соседние склады каждые выходные снимали под хипстерские свадьбы.

По средам вечером Вара устраивала сеансы «пей и рисуй», предлагая дрянное вино и обнаженную натуру любому бывшему соученику, у которого найдется лишних десять долларов. Корд работал допоздна, Саша скучала по друзьям, поэтому надела шлем и покатила на велосипеде под горку. На место она прибыла за пять минут до назначенного времени, бросила десятку в банку из-под кофе, поставленную у двери, и заняла табурет с мольбертом прямо по центру, рядом с Варой, чтобы поболтать за рисованием.

Вара была одета, как всегда, вызывающе, в парусиновый фартук поверх укороченного топика и розовых шелковых брюк с завышенной талией. Ее длинные черные волосы потоком локонов падали на спину, на носу сидели очки в золотой оправе, которых раньше Саша у нее не видела.

– Эй, детка, дай-ка их мне посмотреть. – Саша протянула руку, чтобы цапнуть у Вары очки.

– Нет-нет, я же без них ничего не вижу, не смей. – Вара мотнула головой и уклонилась.

– Они без диоптрий, да? Не нужны тебе очки.

– Я без них вообще не могу, отстань! – взвизгнула Вара.

– Хм-м, ладно, значит, теперь при каждой нашей встрече я буду видеть тебя в очках?

– Ну, скорее всего, не в этих же, – заюлила Вара. – Смотря как я буду одета.

– М-м, ясно, – усмехнулась Саша.

Для сеансов «пей и рисуй» уже подобралась неплохая компания. Подруга Вары, Тамми, слонялась по мастерской, открывала бутылки красного и белого, нюхала пробки и кривилась. Художник Саймон с бритой головой приветственно чмокнул Сашу и бросил деньги в банку. Патлатый Зейн в скейтерских кедах днем работал в литейной мастерской, разрабатывал дизайн типографских шрифтов. Эллисон привела свою собаку, сонного старого лабрадора, который сразу же пристроился подремать у нее в ногах. Саша налила себе в высокий стакан белого вина, отпила глоток и передернулась. Оно и впрямь оказалось дрянным, но, пожалуй, именно ему вечер был отчасти обязан своим шармом.

Пока подтягивались все новые и новые однокашники, занимая свободные мольберты, Вара то и дело проверяла телефон и досадливо хмурилась.

– Вот ведь! Сегодня я наняла нового натурщика, а он не отвечает на звонки. Понятия не имею, где он.

Саша застонала. В те вечера, когда натурщики не являлись, позировать приходилось кому-нибудь из художников. Добровольцу доставалась половина денег из кофейной банки, но эта плата была ничтожно малой за полтора часа неподвижного сидения в одной позе с ноющими мышцами и онемевшими ступнями. Когда Саша в прошлый раз вляпалась в позирование, ощущение затекшей шеи не проходило целую неделю.

В четверть восьмого Вара отчаялась дозвониться до натурщика и поставила в банку дюжину кистей, пометив кончик одной из них синей краской. Позировать предстояло тому неудачнику, кто вытянет ее. Один за другим собравшиеся вслепую вытягивали кисти из банки, Саша выдохнула с облегчением, увидев, что ей досталась обычная, коричневая. Вытянувший синюю кисть Зейн чертыхнулся.

– Гребаную синюю я уже вытаскивал в феврале. Вот блин, – жаловался он, стаскивая рубашку с длинным рукавом и допивая остатки своего вина. Выйдя на середину комнаты, он расстегнул джинсы и стряхнул их с ног на пол. Он злился, и Саша подавила смешок. Ничто не сравнится с наслаждением девяносто минут глазеть на того, кто пыхтит и дуется, позируя с голым задом. И тут хлопнула распахнувшаяся дверь, и растатуированный здоровяк ворвался в мастерскую, на ходу швыряя сумку и сконфуженно извиняясь. Натурщик все-таки явился.

– Й-есть! – взревел Зейн, рывком натянул джинсы и метнулся к своему табурету, набрасывая рубашку. Все захлопали, Вара потрепала его по плечу. Забавно, размышляла Саша. На уроках рисования с натуры она со временем перевидала голыми всех своих друзей и ничего менее сексуального представить себе не могла. И все-таки она предпочитала рисовать профессиональных натурщиков. Зачастую ими бывали актеры, в их позах ощущалась особая энергетика, или же люди значительно старше ее, с телом, настолько отличающимся от Сашиного, что она обо всем забывала, изучая игру света на их коже. Она обожала рисовать мужчин с выпуклыми мышцами или обвисшими животами, женщин со шрамами или мясистыми, мощными икрами – словом, всех, кто выглядел иначе, всех, кто побуждал ее замереть и по-новому взглянуть на формы человеческого тела.

Отставив свой пластиковый стакан, Саша приступила к наброску. Не прошло и нескольких минут после начала сеанса, как в мастерской воцарилась тишина, которую нарушал лишь шорох карандашей и время от времени – невнятное бормотание или шелест бумаги. Рисуя, Саша развлекала себя мыслями о том, каким чуждым показался бы ее мир родным Корда. И размышляла, видела ли Тильда хоть когда-нибудь голого мужчину, если не считать ее мужа. – и видела ли голым хотя бы его.

Позднее вечером, возвращаясь домой на велосипеде и чувствуя себя слегка навеселе, Саша задумалась о родном городе. Пожалуй, район, где жила Вара, нравился ей именно потому, что напоминал Род-Айленд. В отличие от Бруклин-Хайтс, наводненного туристами и молодыми родителями-снобами, Ред-Хук был определенно рабочим районом «синих воротничков». Саша просто ощущала его по-другому.

В Род-Айленде неподалеку от дома Сашиных родителей был клочок земли у реки, где Майк Майклсон держал свою лодку-динги. Да, большинство хозяев таких лодок ставили их во дворах или платили за стоянку на цепи у причала, но Майку Майклсону было уже за восемьдесят, и никто не требовал, чтобы он тащил динги целый квартал до своего дома, вот он и оставлял ее на берегу. А потом однажды вновь прибывшая в город семья купила огромный дом на противоположной стороне улицы и заявила, что заросший травой участок берега принадлежит им, якобы он входит в территорию, указанную в свидетельстве о собственности. Новые хозяева установили табличку «Частная собственность. Ставить лодки запрещено». Динги Майка Майклсона осталась на прежнем месте, а на следующий день рядом с ней появилась вторая лодка. Через день – еще одна. И вскоре на берегу уже теснилось тридцать динги, и все, кто проходил мимо по пути к причалам, фотографировали их и ухмылялись. Новые хозяева убрали табличку.

Чем больше Саша старалась вписаться в семью Корда, тем чаще ей вспоминались эти лодки. В каждом обществе есть свои традиции, определенные установки, собственное внутреннее ощущение, как должно быть. Если ты вырос в снежном климате, ты твердо знаешь, что перед метелью надо поставить торчком дворники на ветровом стекле. Если на Лоуэр-роуд тебе пришлось откапывать свою машину и ты поставил стул на этом месте, чтобы отметить его, можешь не сомневаться, что найдешь его там, когда вернешься. Когда ведешь катер вверх по реке, следишь, чтобы красные буйки были у тебя справа, и смотришь, как бы посудины поменьше не попали к тебе в кильватер. В баре подставка под стакан, положенная на него сверху, означает, что место занято и хозяин стакана еще вернется допить его содержимое. Эти правила засели в Саше так глубоко, что она соблюдала их, даже не задумываясь, но рядом с Кордом вдруг обнаружила, что должна подчиняться совершенно иному своду светских условностей: расчищать линии разметки на грунтовых кортах после матча, ни в коем случае не надевать джинсу в клуб, нигде не появляться с влажными волосами, говорить «рада вас видеть» вместо «рада знакомству» даже тем людям, с которыми просто никак не могла пересекаться ранее.

Саше казалось, что она делает что-то не так, в девяноста процентах случаев, вместе с тем она чувствовала себя Молли Рингуолд из фильма восьмидесятых, а всех окружающих – богатенькими злодеями из частной школы. Мир Корда изобиловал девушками в жемчугах, все они носили серьги своих бабушек, крахмальные рубашки на пуговицах и мокасины, все были взаимозаменяемыми и бесполыми. У Саши часто возникало смутное подозрение, что под одеждой тело у них такое же гладкое и ровное, как у Барби. Мысленно она поклялась, что день, когда она накинет на плечи свитер с вывязанными «косами», станет последним днем ее жизни.

Когда Корд предложил ей после свадьбы переселиться в известняковый дом на Пайнэппл-стрит, Саша замялась. Да, дом был большой и красивый, но в нем она никогда не чувствовала себя уютно. Ей нравилась своя квартира – стеклянная коробочка в доме со швейцаром в Нижнем Бруклине. Окна в ней занимали всю стену, от пола до потолка, оттуда просматривался весь Манхэттен, раскинувшийся вдоль реки. Здание было новой постройки, стены сплошь белые, техника хромированная, и Саша обожала квартиру за ее модерновый минимализм. Она поддерживала в своем жилье идеальный порядок, убрала долой свои книги и изящные вазы, не стала даже вешать картины, давая глазам отдых после дневной работы с «Фотошопом» на компьютере.

Дом на Пайнэппл-стрит был каким угодно, только не минималистским: порой Саше казалось, что захламленность в нем вот-вот вызовет у нее эпилептический припадок, ошеломляя, как вспышки стробоскопа.

– А может, после свадьбы мы вместо этого дома поселимся у меня в квартире? – пыталась соблазнить она Корда.

– В твоей квартире всего одна спальня, а мы хотим детей. Мы перерастем ее за какой-нибудь год. Любому дураку понятно. Мои родители отдают нам даром четырехэтажный дом.

Саша видела, как ему хочется поселиться в доме из известняка, видела, что он по-настоящему любит этот дом, так что, хоть ей было и жаль расставаться со своей стеклянной коробочкой высоко в небе, она согласилась.

И сразу же почувствовала напряженность в отношениях с Дарли и Джорджианой. Только не могла понять, на что они злятся: на то, что Чип и Тильда покинули этот дом, или на то, что она, чужачка, поселилась в нем, тем не менее явный холодок ощущался каждый раз, стоило разговору зайти о переезде. Поначалу Саша сочувствовала золовкам, но постепенно начала раздражаться. Да, Дарли и Джорджиана выросли в этом доме, но у каждой уже имелась собственная квартира. И вдобавок семье принадлежал загородный дом на Спайгласс-лейн. А теперь еще и двухэтажная квартира на Ориндж-стрит. Благодаря компании Чипа и Корда они владели половиной Нижнего Бруклина и Дамбо. Эта семья не знала, куда девать недвижимость, и еще смела что-то вякать, поселив ее, Сашу, в доме, похожем на мешанину дорогостоящих декораций к «Антикварам на выезде» и «Барахольщикам»? Да они просто заелись. Иначе не скажешь.

Саша злилась на них вовсе не за то, что они выросли в состоятельной семье, – ей самой тоже повезло в жизни. Она ни разу не пропускала школьные экскурсии, брала уроки игры на фортепиано и гимнастики, играла в софтбол за команду городской лиги. Но вместе с тем ей приходилось самой пылесосить у себя в комнате, загружать посудомойку после ужина, выносить в свою очередь мусор. А Корд ни разу даже не протер раковину после бритья, настолько он был уверен, что это сделает кто-нибудь другой. В подростковом возрасте Саша подрабатывала летом и после уроков: продавала саженцы в магазине для садоводов, отвечала на звонки в электрической компании, а ее братья развозили газеты и доставляли на пристань запчасти к катерам. Тем временем Корд и его сестры занимались спортом, ездили в летние лагеря, позже готовились к стажировкам. Их лето предназначалось для того, чтобы взбодриться телом и душой, а ее лето – чтобы заработать деньги на оплату учебы.

Но, как ни странно, поменяться с ними местами Саша не согласилась бы. Работу в магазине для садоводов она обожала (в электрической компании было не так живописно), и, даже будучи неприятной, подработка давала ценные уроки. Саше хотелось преуспевать, и она понимала: если она хочет сделать в жизни хоть что-нибудь значимое, только от нее зависит, добьется она этого или нет. Она выстроила карьеру дизайнера графики, могла себя обеспечить и всего этого достигла своим трудом. И вот к чему она пришла – поселилась в доме из известняка на Пайнэппл-стрит, чувствуя себя незваным гостем и беспомощно глядя, как Джорджиана оставляет одну лодку за другой на принадлежащем ей крохотном клочке берега.

В Дамбо Саша налегла на педали, поднимаясь по круто уходящей вверх улице, доехала до дома, затащила велосипед в подвал и заперла за собой двери. Ключи она бросила на стол в гостиной, борясь со странным настроением, овладевшим ею. Но тут до нее донеслась негромкая джазовая музыка. Из кухни повеяло чесноком и помидорами, и она поняла, что хочет есть. Корд появился на пороге с букетом столового серебра в руке и при виде жены просиял.

– Мой маленький Ван Гог! – воскликнул он, спеша обнять ее. – Как твое ушко?

Он притворился, будто рассматривает ее ухо, и поцеловал ее в шею. Здесь она была не дома и не в Ред-Хуке, но, поскольку Корд накормил ее пастой, а потом увел в постель, это означало, что и кисть с синей меткой она не вытащила.

8. Джорджиана

Если у матери Джорджианы и была слабость, то к одежде. И к вину. И к ударам в коридор во время парных матчей. И к бессознательному вытеснению из головы негатива. И к сплетням. И к покупкам в интернете среди ночи. А однажды Джорджиана увидела, как на вечеринке мать пытается затянуться сигарой, и это было все равно что наблюдать, как рыба-иглобрюх силится свистнуть, но речь сейчас не об этом. А о том, что ее мать владела абсолютно монструозной коллекцией одежды, и, когда Джорджиану приглашали на костюмированную вечеринку, она направлялась прямиком в материнскую гардеробную.

В глубинах встроенных шкафов, принадлежащих матери, Джорджиана откопала все необходимое для образов «беременяшки» (белое платье в обтяжку, к нему – леденцовые бусы и подушка-«пузожитель»), «секси-святоши» (золотистая пашмина в роли бандо, белые клеши и шапка из мешка из-под муки «Король Артур») и «Рут Бейби Гинзбург» (у матери по какой-то невообразимой причине действительно нашелся именно такой кружевной воротничок, а вот пустышка была куплена в «Си-Ви-Эс»). А когда Джорджиана узнала, что тема дня рождения ее одноклассника Себастиана – «олигархический шик», то чуть не растерялась от богатства выбора. Мехов у ее матери насчитывалось больше, чем в Бронкском зоопарке, платьев с отделкой перьями – груды, и в шкатулке лежала даже диадема. (Она пыталась уговорить Дарли надеть эту диадему на свадьбу, но в этой просьбе ей было категорически отказано.)

Джорджиана напросилась в гости к родителям после работы в среду, чтобы порыться в шкафах и отобрать наряды. Родители были дома, Берта готовила утку с рисом «жасмин», мать налила им обеим по бокалу красного, руководя разграблением гардероба. (Тильда предложила дочери соломинку, чтобы уберечь зубы от винных пятен, но Джорджиана предпочла по-варварски пить через край.) Расшитое пайетками черное платье в пол подошло бы идеально, если бы не жара. Жакет из белого стриженого кролика оказался таким мягким и приятным, что Джорджиана никак не могла оторваться от него. Нашлись даже бриллиантовые серьги в виде пантер – такие восхитительно аляповатые, что Джорджиана надела бы их ради смеха, не будь они настоящими, стоимостью с седан средней ценовой категории.

– А твой друг пойдет на вечеринку? – невозмутимо осведомилась мать, вытаскивая из шкафа белый шелковый комбинезон и раскладывая его на кушетке.

– Нет, будут только те, кто учился в нашей школе. Лина, Кристин и так далее. – Джорджиана втиснулась в кожаное платье и сразу же взмокла. Столько разговоров о том, что не стоит носить белую обувь после Дня труда, а ведь кожаные платья после первого апреля еще менее практичны. Джорджиана стащила платье, уронила его на пол и продолжала рыться в дальних рядах нарядов с блестками. Она была в лифчике и трусах и сознавала, что расхаживает перед матерью почти голышом. Забавно было думать о том, как похожи их тела и в то же время какие они разные. Видя мать на пляже и в примерочных, Джорджиана знала, как она сама будет выглядеть через сорок лет. Фигуры у них были одинаковые – рослые, с узкими бедрами, широкими плечами и маленькой грудью. Живот у матери стал мягким и сморщенным и слегка топорщился там, где помещались три младенца, а у Джорджианы живот был плоским, и его рыхлость объяснялась перебором пива на выходных. Джорджиана выглядела крепче, но понимала, что мать поддерживает на удивление хорошую форму для ее возраста и что ее подтянутость – свидетельство силы воли, и основным мотивирующим фактором был отказ расстаться с собранной за сорок лет коллекцией одежды.

Наконец Джорджиана остановила выбор на золотом платье с глубоким вырезом, босоножках из усеянных стразами ремешков и на высоких шпильках, больших темных очках от «Шанель» и шляпе с леопардовым принтом. Ей хотелось взять на время что-нибудь из украшений – было среди них кольцо с рубином величиной с мармеладку, – но даже щедрость ее матери имела свои пределы.

Себастиан собирал всех у себя в квартире в Ист-Виллидж перед ужином, чтобы затем отправиться в Брайтон-Бич на арендованном для вечеринки автобусе. В программе значилось посещение русского дансинга, и Джорджиана невольно восхитилась приверженностью ее друзей заявленной теме. Мужчины расстегнули рубашки так, что наполовину обнажили грудь и выставили напоказ толстые золотые цепи. Женщины нарядились во всевозможные меха и кожу, несмотря на жару, но как-то так получилось, что «олигархический шик» преобразился у них скорее в клубные образы девяностых – с глазами, скошенными к вискам жидкой подводкой, огромными начесами и каблуками высотой пять дюймов.

В салоне автобуса был устроен бар с водкой, шейкерами и большими бутылями шампанского, а когда водитель включил мигающие разноцветные огни, Джорджиане показалось, что она пьяна уже сейчас, в семь вечера, и дорога под колесами вдруг стала ухабистой. Вместе с Линой и Кристин Себастиан пригласил их обычную компанию и его соседа по комнате на первом курсе, Кертиса Маккоя. Джорджиана с Кертисом была едва знакома, но помнила, как однажды ездила с Линой к его родным на Мартас-Винъярд и узнала, что им принадлежит целый охраняемый жилой комплекс и что в домах на этой территории проводят лето семьи Клинтона и Обамы. Кертис принадлежал к богачам более высокого уровня. Его отец занимал руководящий пост в оборонной компании, и от этого Джорджиана почему-то нервничала в присутствии Кертиса, словно причастность его семьи к производству крылатых ракет «Томагавк» неизбежно наделяла его опасной силой, от которой следовало держаться подальше.

Подъехав к дансингу, они толпой высыпали из автобуса и ввалились в шикарный вестибюль. У Джорджианы вдруг возникло ощущение, будто они без приглашения явились на свадьбу, – столько вокруг было больших семей, подростков в строгих костюмах и женщин средних лет в атласных платьях с рюшами. Какой-то мужчина в крахмальной белой рубашке подвел их к накрытому столу в центре зала, вокруг которого носился рой официантов, разливая водку и разнося огромные блюда с маринованными огурчиками и копченой рыбой, блины с горками охлажденной розовой икры, ломти говядины, блинчики с творогом. Себастиан и его приятели, отказавшись от закусок, принялись целеустремленно напиваться, но Джорджиана знала, что быстро и некрасиво раскиснет, если не побережется, поэтому взяла себе тарелку с блинчиками и огурцами.

В зале собралось, должно быть, человек триста, и все они ели, пили и почти не обращали внимания на двух женщин в коктейльных платьях, как у Джессики Рэббит, которые, стоя на сцене, пели дуэтом песню Майли Сайрус The Climb. По мере продолжения вечера все больше и больше исполнителей выходило на сцену, целые компании перебирались на танцпол. Парни, пьяные уже чуть ли не в стельку, делали селфи с башнями пустых бутылок из-под водки, выстроенных на столе. Лина и Кристин рвались танцевать, и Джорджиана последовала за ними к сцене, порадовавшись в истекающей потом толпе, что отказалась от мехов. Происходящее напоминало бат-мицву на стероидах и выход на сцену во время шоу в перерыве между таймами Супербоула. Помня о том, что все прочие посетители дансинга русские и живут в часе езды от них, компания Джорджианы раскрепостилась, танцевала как сумасшедшая, так что пот струился по вискам, размывая тщательно наложенный макияж.

Джорджиане понадобилось в туалет, и она, покинув зал и отправившись на поиски, поднялась по мраморной лестнице в красивый салон с обилием пухлых кресел и зеркал в позолоченных рамах. В дамской туалетной комнате она промокнула бумажным полотенцем лицо и поправила макияж перед зеркалом. Шляпу она давным-давно сняла, большие очки от «Шанель» подняла надо лбом на манер ободка для волос. У нее ныли ноги, она умирала от жажды, поэтому вместо того, чтобы вернуться к танцующим, направилась по лабиринту устланных коврами коридоров обратно к столу, где заметила одиноко сидящего Кертиса. Слегка навеселе и от этого чувствуя прилив дружелюбия, Джорджиана прихватила со стола воду и отодвинула соседний с Кертисом стул.

– Ну что, Кертис, веселишься? – с улыбкой спросила она.

– Да нет, не особенно. – Он нахмурился, бросил в нее короткий взгляд и отвел глаза, засмотревшись куда-то поверх ее головы.

– Что-то не так?

– Если тебе приходится спрашивать, значит, и говорить тут не о чем, – ответил он.

– Что?.. – Джорджиана совершенно растерялась. Почему он ведет себя с ней так грубо?

– А ты что, не видишь, какая все это жопа? Поверить не могу, что я здесь.

– При чем тут жопа, если мы отмечаем день рождения? Нет, ничего такого я не вижу, – раздраженно заявила Джорджиана.

– По-твоему, это круто – что компашка богатеньких белых детишек, познакомившихся в частной школе, вырядилась на потеху эмигрантам и заявилась к ним в район? Ты считаешь, в этом нет ничего такого?

– Это и есть «олигархический шик». Высмеивание богачей. И потом, русские – белые, – нахмурилась Джорджиана.

– Как я уже сказал, само то, что ты задаешь такие вопросы, означает, что обсуждать их с тобой не имеет смысла. Милые очочки. – Кертис отвернулся от нее и уткнулся в телефон.

– Да пошел ты, Кертис. Ты меня не знаешь.

– Еще как знаю. Ты из богатой семьи торговцев недвижимостью, живешь за счет трастового фонда и имеешь весьма смутное представление о том, что за пределами обласканного и изнеженного золотого процента существует целый мир.

– А ты, значит, живешь в Зукотти-парке? И прошел суровую школу жизни? Может, ты и в Принстоне не учился?

– Хочешь сказать, за счет трастового фонда ты не живешь?

– Я работаю в некоммерческой организации, благодаря которой население развивающихся стран обеспечивают медицинскими услугами, – ледяным тоном выговорила Джорджиана.

– И кто же платит за жилье, которое ты снимаешь?

– У меня свое.

– Значит, квартиру тебе купили богатые родители.

– Деньги мне оставили бабушка с дедом, и это не твое дело.

– И каким же образом у них появились эти деньги?

– Ну, часть они унаследовали…

– Стало быть, твоя семья разбогатела на своем богатстве.

– Нет, мой дед упорно трудился.

– И чем же он занимался?

– Вложениями в недвижимость.

– Джентрификацией, – самодовольно кивнув, уточнил Кертис, будто это доказывало его правоту.

– Ты болван.

– Скорее всего, да. Но мне, по крайней мере, хватает ума, чтобы понимать это. Давай, веселись – посмеши людей, предков которых не было среди пассажиров «Мейфлауэра», – с этими словами Кертис резко встал, отодвинув стул, и, широко шагая, вышел из зала. У Джорджианы пылали щеки, к ее ужасу, она поняла, что плачет – слеза скатилась по щеке до уголка ее губ. Она поспешно вытерла щеку, взяла первый попавшийся стакан со стола, налила в него водки и отпила глоток. Ну и мудак.

Той ночью, пока автобус мчался по Белт, Джорджиана огляделась по сторонам. Разумеется, ее друзьям повезло в жизни, разумеется, им совершенно незаслуженно досталась куча преимуществ, но она знала их и видела, что они хорошие люди. Ради нее Лина и Кристин легли бы поперек улицы. Они голосовали за демократов, поддерживали регулирование рождаемости, у них имелись абонементы на посещение музеев. Члены их семей заседали в комитетах, они платили за столики на благотворительных акциях и не скупились на чаевые. Родители Джорджианы даже оплатили высшее образование обоих детей Берты. А Кертис Маккой – напыщенный лицемер. Но разговор с ним оставил у Джорджианы ощущение шока, и когда утром она проснулась, пованивая маринадом и перегаром, то не смогла определить, в какой мере ее похмелье вызвано физиологическими причинами, а в какой – отголосками спонтанной грубости Кертиса.

Избавиться от этого настроения ей никак не удавалось. Все воскресенье она провела в таком состоянии, будто ей только что сообщили нечто страшное – например, что ее квартира сгорела или что исследования выявили канцерогенность авокадо. Глупо, если уж начистоту. Какой-то урод-миллиардер, семья которого продает правительству бомбы, назвал плохим человеком ее. И впрямь умора.

Тем вечером Джорджиана отправилась на Пайнэппл-стрит и по дороге занесла в химчистку шелковое платье, одолженное на вечеринку у матери. По правилам она могла брать на время любую одежду при условии ее возврата в чистом виде, но Джорджиана нашла лазейку: счета оплачивались с материнской кредитки, данные которой в химчистке знали, чистую одежду доставляли ей на дом, поэтому Джорджиана, подкидывая ношенные ею вещи к другим материнским заказам, в сущности, правил не нарушала.

Корд и Саша пригласили всю семью на ужин в доме из известняка, и Джорджиана подумала, не заскочить ли в винный магазин за бутылкой, но отказалась от этой мысли, зная, что приношений ее матери с избытком хватит на всех. У нее по-прежнему имелся ключ от дома, поэтому она отперла дверь сама и разулась у порога.

– Корд! Дарли! Я пришла! – крикнула она, направляясь в кухню. Саша металась по ней, вытаскивая из духовки жареную курицу, посыпая пластинками миндаля салат и вываливая дымящийся рис из кастрюли в миску. Мать зависла над формой для запеканок, оберегая, судя по виду, баранью ногу с рагу, а Дарли старательно раскладывала рыбные палочки по застеленному фольгой противню для гриль-тостера. Здесь царили жара и суета, и Джорджиана сразу ощутила разлад, как незримое силовое поле, которое моментально вытолкнуло ее с кухни обратно в коридор и в гостиную к отцу. Малкольм тоже прятался там, и Поппи с Хэтчером спорили, кому играть фишкой-собакой в «Монополии».

– Привет, папа, привет, Малкольм, привет, ребята. – Джорджиана к каждому подошла с поцелуем и плюхнулась на пол рядом с племянниками. Рассеянно слушая, как ее отец пытается растолковать им правила игры, она теребила бахрому восточного ковра, и в ушах у нее звучали слова Кертиса: «Стало быть, твоя семья разбогатела на своем богатстве». Конечно, это правда. Но ведь ее отец в этом не виноват. Он не лентяй и не эгоист, он занимался вложениями в недвижимость, помогал строить здания, чтобы люди работали и жили в них. А что он должен был делать? Ждать, когда ветхие домишки сами развалятся? Это же его работа – вести город по пути прогресса. Он заботился о своих партнерах, беспокоился о них, когда менялась ситуация на рынке, работал допоздна, каждое утро поднимался ни свет ни заря. Он принимал происходящее близко к сердцу, знал, что в его силах сделать этот город еще красивее, чем прежде, и он оставил в нем свой след. Легко заявлять, что деньги – корень всех бед, забыв, как много можно купить на деньги, обеспечив достоинство, здоровье и знания.

Джорджиана посмотрела на своего зятя, играющего с детьми. Малкольм не получал наследства, но его отец был химиком-аналитиком, и Малкольм вырос в комфорте, а теперь работал в сфере финансов. Он не спасал каждый день людям жизнь, работал в банке, но благодаря его знаниям и деятельности функционировала авиационная отрасль, слаженно работали механизмы того сектора, который был необходим для поддержания связи между людьми всего мира. Это почетный труд. Никому и в голову не пришло бы сомневаться в том, насколько упорно работает Малкольм. Насколько могла судить Джорджиана, он или работал, или проводил время с Дарли и детьми. И не скупился на любовь для своих близких. Пожалуй, мужчины лучше Малкольма Джорджиана никогда не встречала и, если бы он не был женат на ее сестре, влюбилась бы в него сама.

Вот в такой брак мечтала когда-нибудь вступить Джорджиана, такой семьи они с Дарли желали для Корда, поэтому расстроились, когда Саша так некрасиво повела себя из-за добрачного соглашения и стало ясно, что она никогда не будет им настоящей сестрой и не удостоится уровня доверия, которым пользовался в семье Стоктонов Малкольм. Между собой они начали звать Сашу охотницей за деньгами, или сокращенно ОД, сразу после того, как она переехала в дом на Пайнэппл-стрит. Не очень любезно, зато, как им казалось, справедливо.

Корд объявил, что ужин готов, и у Джорджианы появилось немало поводов посмеяться. Разлад ощущался во всем, порции двенадцати разных блюд были крохотными, сервировка убогой, и весь ужин вызывал у присутствующих напряженное недовольство. Особенно взвинченной выглядела Тильда. Джорджиана наполнила свою тарелку, исходя из политических соображений: постаралась положить себе побольше баранины и совсем чуть-чуть курицы, громко расхваливала приготовленное матерью рагу. Дети съели по единственной рыбной палочке и ускользнули из-за стола играть в одну из спален.

За едой говорили об исландской певице Бьорк, которая выставила свою квартиру на Генри-стрит на продажу за девять миллионов долларов (они с бывшим, Мэттью Барни, ставили свою большую черную яхту на Ист-Ривер); о маминой партнерше по теннису (Фрэнни повредила запястье и могла не появиться на корте в течение нескольких недель, на что горько сетовала Тильда); о таинственных туннелях, соединяющих столько зданий по соседству, бывших ранее в собственности «Свидетелей Иеговы» (эти туннели имели смысл, когда все здания принадлежали одной и той же организации, но что прикажете делать с целым подземным лабиринтом прачечных и кладовых, если он соединяет твой дом с чужим?). Когда Джорджиану спросили о том, как прошел день рождения Себастиана, она рассказала про дансинг, музыку и еду, но ни словом не упомянула о Кертисе.

– Только я вот подумала… – нерешительно начала она. – Темой был «олигархический шик». Как вы считаете, это не оскорбительно?

– Когда я учился на младших курсах, двух студентов вызывали на дисциплинарную комиссию, потому что они устроили на Синко де Майо вечеринку в сомбреро, – сказал Корд, отрезая кусочек курицы. – Я считаю, что на дисциплинарное взыскание их поступок не тянул, но сам не стал бы сейчас устраивать такую вечеринку.

– А у нас на первом курсе была вечеринка «Сутенеры и проститутки», все вырядились в маечки на бретельках, нацепили серьги-обручи, а парни норовили всучить девчонкам деньги за поцелуи, – с вытаращенными глазами объявила Дарли. – И никому в голову не пришло сообщить преподавателям, но меня ужас берет всякий раз, как я об этом вспоминаю.

– А ты ходила? – спросила Саша.

– Да, но не наряжалась, – ответила Дарли, кусая губы. – Кажется, я была в свитере от «Брукс Бразерс».

– И все-таки, как по-вашему, «олигархический шик» – это оскорбительно? – не унималась Джорджиана.

– Это, наверное, была вечеринка на тему «мафиози и их жены» или что-то в этом роде, – предположил Малкольм. – Словом, не столько для того, чтобы высмеять мафиози или там олигархов, – скорее чтобы напомнить об опасных стереотипах, касающихся итало-американцев или американцев с русскими корнями.

– Вполне возможно, – согласилась Джорджиана, мысленно сгорая от стыда за то, что единственному цветному члену ее семьи пришлось давать ей объяснения насчет этнических стереотипов. После этого разговор ушел в сторону, перескочил на «Сопрано» и «Американцев», а потом с неизбежностью, типичной для всех разговоров о кино и телевидении, – на разглагольствования отца о том, почему он в принципе никогда не считал Вуди Аллена смешным, будто отсутствие у него чувства юмора означало, что он интуитивно узнал о провинностях режиссера с помощью некой всеведущей силы, а не просто невзлюбил «Энни Холл».

Как и Корд, Джорджиана закатила глаза, когда Поппи вбежала в комнату с криком:

– Хэтчера рвет!

Дарли пулей сорвалась с места, все бросились за ней в спальню, где увидели, как Хэтчер, сидя на коленях на полу, горько плачет над лужицей прозрачной рвоты с каким-то белым камушком, поблескивающим в середине.

– А это еще что такое? – изумилась Тильда.

Дарли, как все матери, без предвзятости относящаяся ко всякого рода выделениям организма, вынула из лужи камушек и поднесла к свету.

– Это зуб.

– Зуб? – в тревоге переспросил Малкольм, похлопывая Хэтчера по спине. В свои пять и шесть лет дети еще не успели потерять ни одного молочного зуба. – Дай-ка посмотреть, дружище… который это был? – Он заглянул в открытый рот Хэтчера. – Ничего не вижу.

– Вот, возьми мой фонарик, – Джорджиана мазнула по экрану телефона, включив фонарик, и они вместе посветили в рот Хэтчеру, чтобы выяснить, где находился выпавший зуб.

– Все зубы у него на месте, – нахмурился Малкольм.

– Мы нашли его в ящике, – прошептала Поппи.

– Нашли в ящике? – переспросила Дарли. – В каком ящике?

– Мы думали, это пакет с жвачкой. Вон там, – Поппи указала на приоткрытый ящик комода. Малкольм заглянул в него и достал старый пластиковый пакетик, полный каких-то белых штучек.

– Это что, зубы? – в ужасе спросил он.

– Ой… – Дарли сконфуженно прикусила губу. – Это мои, молочные.

– Боже мой… – Джорджиана почувствовала, как у нее глубоко внутри вскипает смех, и постаралась сдержать его. – Твой сын нашел твои молочные зубы тридцатилетней давности в пакете, принял за жвачку, проглотил, и его вырвало ими. Боже мой, Дар, это же невероятно! – И не в силах больше сдерживаться, она разразилась хохотом, выплескивая тревогу. Обводя взглядом родных – неуверенно хихикающих Поппи и Хэтчера, Малкольма и ее отца со слегка брезгливыми гримасами и пристыженную Дарли, – она поймала взгляд Саши. ОД выглядела абсолютной победительницей.

Во вторник по пути на теннисные корты она рассказала Брэди о том, как прошли ее выходные, – о дансинге, разговоре с Кертисом, только про зуб умолчала. История с зубом была слишком противной, чтобы делиться ею с человеком, с которым она рассчитывала и впредь заниматься сексом.

– Ну вот, мой друг Себастиан устраивал в эти выходные вечеринку по случаю дня рождения, с поездкой в Брайтон-Бич, и пригласил этого типа, Кертиса Маккоя. – Джорджиана остановилась у светофора, а Брэди протянул руку и снял тяжелую сумку с ее плеча. Он всегда делал что-нибудь в этом роде – носил ее вещи или платил за ее кофе, – и каждый раз у нее радостно екало в животе. Они не говорили друг другу «я люблю тебя», ничего в этом роде, но она нисколько не сомневалась, что любит его, и уже начинала считать, что и он, пожалуй, любит ее. – Кертис – законченный урод. Их семья живет в Уилтоне, и у них… ну, лошади. Его отец в руководстве одного из крупнейших военных подрядчиков страны. Им принадлежит половина Мартас-Винъярда, и…

– Ты что это, Джордж, хочешь, чтобы я приревновал тебя? Рассказываешь о красавчике-миллиардере, с которым тусовалась все выходные? – поддразнил Брэди.

– Да нет же! – Джорджиана шлепнула его по руке. – Просто объясняю, что этот парень рос почти как принц Гарри и рядился нацистом, а теперь ведет себя, будто принц Гарри, женатый на Меган.

– Что-то я перестал тебя понимать, – засмеялся Брэди.

Джорджиане не хотелось вдаваться во все подробности с олигархами и апроприацией, поэтому она ограничилась упрощенным объяснением:

– Этот тип, Кертис, вырос в семье, которая богаче всех, кого я знаю, а за ужином разворчался и, когда я спросила, что не так, сорвался на мне. Обвинил меня в том, что я избалованная богачка с трастовым фондом, нажитым за счет простых людей. Выставил меня какой-то Марией-Антуанеттой.

– Интересные у тебя друзья, – невозмутимо отозвался Брэди.

– Он мне не друг, – надулась Джорджиана. Она сама не знала, чего надеялась добиться этим разговором, но уж точно не напомнить Брэди, что она принадлежит к привилегированному слою и что ее знакомые – отстой.

– Слушай, если он не понимает, какой ты замечательный человек, это даже лучше для меня. Значит, можно не беспокоиться, что ты сбежишь к нему на конную ферму или его половину Мартас-Винъярда. – Брэди игриво похлопал Джорджиану по заду ракеткой.

Но Джорджиане все равно что-то не давало покоя, и ей хотелось, чтобы Брэди ее понял.

– Я хочу быть замечательной, но это ведь непросто, правда? Даже быть просто хорошей. Ну, к примеру, один из способов – наша работа. Все мы работаем в некоммерческой организации, потому что хотим приносить пользу миру.

– Только не я, – нахмурился Брэди.

– Что – не ты?

– В сфере глобального здравоохранения я работаю не по этой причине.

– Ладно, а почему тогда? Не хочешь быть специалистом по корпоративному праву или инвестиционным банкиром?

– Просто таким я вырос. Вместе с родителями. Ездить по разным странам, встречаться с людьми, постоянно переезжать – для меня все это нормально. Когда я был мальчишкой, мы три года прожили в Эквадоре, два года жили на Гаити, жили в Индии.

– Ты был на домашнем обучении?

– Нет, почти все время мы ходили в местные школы. В Эквадоре отец сажал нас сзади на квадроцикл, и мы в буквальном смысле переезжали через реку вброд, чтобы добраться до школы. После такого как-то уже не в радость кататься на школьном автобусе.

– Невероятно, – сказала Джорджиана.

– Это да. Но случались и неприятности. Однажды мы подхватили довольно противную кожную инфекцию, а аптеке понадобилось несколько недель, чтобы заказать для нас подходящие антибиотики. Были и страшные моменты. Помню, однажды мама повезла нас, детей, к водопаду на Гаити. Чем был занят в тот день отец, я забыл. Мы уже собирались уезжать в нашем джипе, когда две женщины с детьми преградили нам путь, и на поясе у них висели мачете. Мы думали, они хотят, чтобы мы их подвезли, – там все ездят автостопом, – но оказалось, что им нужна наша одежда. Они даже ножи из ножен не доставали, им не пришлось: мы сняли рубашки и отдали им вместе с нашими рюкзаками, шляпами и очками от солнца. Мама держалась молодцом, вела себя так, будто рада сделать им подарок, а мы с братом здорово перепугались.

– И вам не захотелось вернуться домой?

– Вообще-то нет. Ведь с ограблениями в тот или иной момент сталкивался каждый ребенок, который рос в восьмидесятых в Нью-Йорке. Вот и там было то же самое.

Джорджиана засмеялась.

– В общем, по мне, так это нормальная работа. К тому же мне нравится путешествовать. Мне быстро все приедается.

Поскромничал? Она видела, как он выкладывается на работе, только ни за что бы не призналась, сколько времени потратила, читая о том, какую роль он сыграл в организации местных больниц, и разглядывая его фотографии, сделанные во время поездок. На корте они переобулись и начали игру, и все это время в ушах у Джорджианы эхом отдавались слова Брэди: «Мне быстро все приедается».

В рабочие обязанности Джорджианы входило представлять компанию на Глобальной конференции по здравоохранению в Вашингтоне. В командировки она еще никогда не ездила и уже за несколько недель до конференции начала вставлять фразу «у меня наметилась деловая поездка» в любой разговор так часто, что стала мишенью для шуток со стороны подруг.

– Да, суровое у тебя взросление, Джордж. Круто, – смеялась Лина. Сама она разъезжала по работе постоянно, вместе со своим боссом, и даже держала под раковиной в ванной сумочку с туалетными принадлежностями, которую можно было просто бросить в ручную кладь.

Вообще-то Джорджиане пришлось работать сверхурочно, чтобы обустроить стенд компании. Она занималась доставкой указателей и других материалов в конференц-центр, забронировала место для стенда, отправила в печать обновленные материалы, даже заказала огромные глянцевые снимки, иллюстрирующие их работу в полевых условиях, и лишь на одном из них было лицо Брэди. (Втайне она размышляла, не похитить ли это фото, чтобы повесить у себя дома, и насколько странным может показаться такой поступок.)

Поскольку организация относилась к некоммерческим, вся конференция планировалась с прицелом на экономию, так что участвующим в ней сотрудникам от новичка, занимающего низший пост (Джорджианы), до руководителя пришлось делить с коллегами двухместные номера отеля. Джорджиана должна была поселиться вместе с Мег из отдела заявок на предоставление грантов. Всего несколькими годами старше Джорджианы, Мег отличалась невероятной целеустремленностью, держала рядом с компьютером большую банку антидепрессанта и демонстративно принимала каждый день по три таблетки, потому что находилась в постоянном стрессе из-за жесткого графика сдачи работ. Мег ежедневно одевалась в слаксы, туфли без каблуков и рубашки на пуговицах, а свои пышные светлые волосы собирала в практичный хвост. Она не красилась, редко улыбалась, держалась так, будто собиралась когда-нибудь баллотироваться в президенты, и вместе с тем могла выйти из себя из-за единственной опечатки или оговорки. Джорджиане она казалась плодом любви Трейси Флик и Энн Тейлор.

Брэди тоже собирался в округ Колумбия, и Джорджиана предавалась изощренным и достойным зануды грезам о том, как они со смехом взбегают по ступеням Мемориала Линкольну и делают селфи на самом верху, а за ними простирается Национальная аллея. Но на самом деле она не знала, хватит ли им времени хотя бы повидаться, не то что осматривать громадный Мемориал. Ей предстояло все время конференции торчать на стенде, раздавать буклеты и направлять людей на заседания, а Брэди – слушать выступления о технологиях лидерства, политических проблемах в тех или иных регионах и передовом опыте других секторов. Однажды днем он даже должен был провести беседу в ходе небольшого совещания по преодолению языковых барьеров при оказании медицинской помощи. Ничего не скажешь, очень сексуально.

За неделю до конференции Брэди зашел к ней после совместной пробежки и увидел, как она старательно укладывает чемодан, устроившись на полу.

– Ты что, в самом деле укладываешь вещи аж за четыре дня до поездки? – со смехом спросил он.

– Это моя первая деловая поездка! – смутившись, попыталась оправдаться она.

– И ты намерена написать это на бейджике? Или объяснять каждому встречному?

– Ой, а я так надеялась, что в честь меня устроят какую-нибудь церемонию! Напрасно, да? – Джорджиана стащила потную футболку и шлепнула ею Брэди. – Что, даже торт к нам на стенд не принесут – с надписью «Первая конференция малышки»?

– Да, сомневаюсь, что эти расходы заложены в бюджет. Торт обошелся бы как минимум в пятнадцать баксов, а мы экономим каждый цент. – Брэди отобрал у Джорджианы мокрую от пота футболку и бросил в корзину для грязного белья.

– Поверить не могу, что придется жить вдвоем в номере. Такая дикость. Я бы хотела поселиться вместе с тобой. – Джорджиана стащила с Брэди футболку через голову.

– Ну, я живу с Питом, а он может уехать сразу после своего совещания, так что есть вероятность, что на вторую ночь весь номер будет в моем распоряжении. Можешь слинять с ночного девичника с Мег и составить компанию мне. Если, конечно, вы не собирались делать друг другу педикюры и маски на лицо.

– По-моему, у роботов нет пальцев на ногах, – пошутила Джорджиана. – Будет так весело! Приятная встреча в округе Колумбия! Обожаю. – Она поцеловала Брэди, и они улеглись в постель, не удосужившись смыть пот. Вообще-то любовь порой оказывалась довольно гадким занятием.

Во вторник, прибыв в конференц-центр и волоча за собой тщательно уложенный чемодан, Джорджиана с облегчением увидела, что ее новые плакаты пережили перевозку, а стенд соответствует документам. И она взялась за работу одна, собирая пластиковые стеллажи и заполняя их сложенными втрое буклетами, раскладывая книги на столах, прикрепляя увеличенные фотографии к пробковой доске. Честно говоря, она понятия не имела, что делает, но сотрудник, который занимался стендами до нее, оставил ей подробные инструкции, и она в точности следовала им, надеясь на лучшее. К концу подготовки она чувствовала себя настолько потной и отвратительной после переезда и работы, что направилась в отель, переодеваться и разыскивать остальных.

Мег из отдела грантов уже заселилась в номер и теперь распаковывала свою сумку на колесиках и развешивала в маленьком стенном шкафу костюмы и блузки.

– Привет, соседка! – прощебетала Джорджиана, плюхаясь на ближайшую к окну кровать.

– Я заняла только половину вешалок, так что для твоих вещей места еще полно, – Мег ненадолго отвлеклась от распаковки. – И еще: душ я люблю принимать перед сном, так что утром ванная в твоем распоряжении, или же мы будем решать, кто пойдет первой.

– О, супер. Вообще-то я так употела на стенде, что собиралась заглянуть в душ перед ужином. Не знаешь, наши куда-нибудь собираются?

– Мы с Гейл встречаемся с коллегами из «Работы ради мира», но наверняка кто-нибудь позднее спустится в бар отеля. – Мег нахмурилась, стерла пыль с мысков мокасин с кисточками и аккуратно поставила их на пол в стенном шкафу.

Мег уже не было в номере, когда Джорджиана вышла из душа, поэтому она натянула джинсы и вышитую блузку, прихватила книгу – биографию Роджера Федерера – и спустилась в бар. Она заказала водку с содовой и клаб-сэндвич с индейкой и за едой то читала, то наблюдала за другими посетителями. По-видимому, большинство постояльцев этого отеля тоже прибыли сюда на конференцию. Попадалось много белых женщин в сари, мода на которые прямо-таки свирепствовала у Джорджианы в офисе: все побывавшие в Индии возвращались с кучами шелка и разгуливали по Нью-Йорку в нем и в сабо, с седыми или подкрашенными хной волосами. Мать Джорджианы скорее заявилась бы в клуб «Колони» в купальном халате, чем в сари и сабо.

К девяти Джорджиана все доела и допила и, поскольку торчать одной в баре отеля ей не особенно нравилось, вернулась к себе в номер, переоделась в пижаму и читала в постели, пока в десять не вернулась Мег и не замучила ее насмерть разговорами о том, сколько ценных контактов она установила за ужином. Если это и есть деловая поездка, Джорджиана понятия не имела, отчего с ними все так носятся.

Следующий день на стенде прошел словно в тумане, Джорджиана чувствовала себя почти как стюардесса, раз за разом повторяя одно и то же, удерживая на лице улыбку и переминаясь на ноющих ногах по тонкому ковровому покрытию на бетонном полу. Атмосферой конференц-центр и впрямь напоминал аэропорт. Пропадало ощущение времени, люди суетились, бегая туда-сюда, как муравьи, попивали из бутылок и носили заламинированные бейджики на шее. Но, в отличие от аэропорта, здесь не было баров, а Джорджиана могла бы сейчас убить за стопку водки, чтобы развеять скуку.

С Брэди она не виделась весь день, но в пять он прислал ей сообщение:

«Пит уехал. Номер 643 в десять?»

В ответ она послала ему поднятые вверх большие пальцы, и ноги почему-то сразу почти перестали ныть. Тем вечером в номере Мег оделась к ужину, сменив блузку и слаксы на другие, почти такие же. Джорджиана сидела в телефоне, решая, где перекусить перед встречей с Брэди, как вдруг Мег громко выругалась.

– Дерьмо! У меня прыщ! Хорош профессионал. – Она изучала свой подбородок в зеркале над комодом и хмурилась.

– Если хочешь, у меня есть маскирующее средство, – предложила Джорджиана и потянулась за своей косметичкой, лежащей у кровати.

Мег обернулась с заинтересованным и виноватым видом, будто Джорджиана предложила ей соль для ванн.

– А ты не поможешь мне нанести его? – спросила Мег.

Джорджиана понятия не имела, как Мег дожила до тридцати, ни разу не замазав прыщ, но любезно достала консилер, прикоснулась им к розовому пятнышку и тщательно растушевала указательным пальцем.

– Ну вот, все готово.

– Вот это да, я его даже разглядеть не могу! – восхитилась Мег, любуясь своим отражением.

– Потому-то косметика и относится к крупному бизнесу.

– Ну, я согласилась лишь потому, что иду на ужин в профессиональном кругу, – фыркнула Мег. – Я не собираюсь регулярно втирать в лицо химикаты. – Она сунула ноги в свои практичные туфли и ушла.

Джорджиана взяла бумагу и ручку с логотипом отеля, нацарапала записку: «Останусь у подруги по учебе, за меня не волнуйся!» – и оставила ее на постели Мег. Соврать на бумаге оказалось гораздо проще. Она нанесла на лицо химикаты, переоделась в длинное струящееся зеленое платье и отправилась в кафе при книжном магазине, где приятно провела два часа за вином, пастой с артишоками и книгой, а потом вернулась в отель и встретилась с Брэди.

Утром Брэди проснулся в семь, чтобы успеть на ранний обратный поезд. Джорджиане еще предстояло разобрать стенд и отправить все домой, так что она вернулась к себе в номер, чтобы переодеться в джинсы и кроссовки. Тихонько постучав в дверь, она обнаружила, что Мег уже встала, укладывает сумку и потягивает кофе из бумажного стаканчика.

– Где провела ночь? – спросила Мег, складывая чехол с костюмом пополам и составляя пирамиду из вешалок с мягкими накладками, прежде чем сунуть их в сумку.

– Да я осталась у подруги по универу, – беспечно отозвалась Джорджиана, вынимая из ушей серьги и складывая их в косметичку.

– Только будь осторожна, Джорджиана, – предостерегла Мег и впервые за весь разговор подняла голову. Она задержала на Джорджиане взгляд, минуту обе молчали. Неужели Мег решила, что она переспала с первым встречным? Или ночевки у подруги во время деловых поездок, но в свободное время как-то противоречат политике компании?

– Ты о чем? – нахмурившись, спросила Джорджиана.

– О Брэди, – ответила Мег. – Он женат.

Джорджиана испытала шок, как от пощечины.

– Ясно, – прошептала она, отвела глаза и достала из-под кровати кроссовки.

– Справишься со стендом? Я собиралась вернуться в офис к тому времени, как днем позвонят из Всемирного банка, а ты, значит, сегодня остаешься одна? – спросила Мег.

– Да, но там ничего сложного, у меня же инструкции. – Джорджиана умолкла, у нее все еще путались мысли.

– Ладно, тогда увидимся в офисе. – Мег кивнула и потащила свою сумку на колесиках за дверь, оставив Джорджиану ошеломленной и одинокой.

9. Дарли

Дарли казалось, что в тюрьме она не приживется. Прежде всего, ей будет недоставать ее кофемашины для латте. И детей. Но после того, как расстроилась сделка Малкольма с «Америкэн Эйрлайнс», она поняла, что кто-то воспользуется заминкой, чтобы заключить партнерство с бразильской авиакомпанией «Азул». Весь день она исследовала возможных конкурентов и решила, что это наверняка будут «Юнайтед»: их доля на южноамериканском рынке значительно меньше, им требовалось преодолеть отставание. Она проверила курс акций. Мысленно сделала ход и заняла выгодную позицию. Неделю спустя по «Си-эн-би-си» объявили, что «Юнайтед» заплатила сто миллионов долларов за пять процентов акций компании. Курс резко вырос. Воображаемый бумажник Дарли потолстел.

Беда заключалась в том, что, как бы скверно ни выглядело увольнение Малкольма, попасть под следствие за инсайдерскую торговлю было бы гораздо хуже. У Малкольма оставалось еще три месяца до истечения срока контракта с «Дойче Банком». И хоть он там больше не работал, торговать в авиационном секторе он не имел права, а значит, и Дарли тоже. Ему выплатят зарплату за три месяца плюс отложенную компенсацию по бонусам, и после этого не будет ничего. Для них с Малкольмом время пошло, требовалось найти ему новую работу до того, как будут перекрыты краны.

Наконец неутомимое налаживание связей окупилось, Малкольма позвали на собеседование в компанию прямого инвестирования «Тексас Пасифик Груп». Работа предполагалась престижная, за нее Малкольм взялся бы с гораздо большим удовольствием, чем за работу в каком-нибудь второразрядном банке, куда его настойчиво сватали хэдхантеры, но после первого круга собеседований стало ясно: если его возьмут, работать придется в далласском офисе.

– Ты переедешь в Даллас? – спросил он Дарли, кусая ноготь на большом пальце и этим выдавая свою нервозность. Она знала, что у него нет абсолютно никакого желания переселяться в Техас, вырывать детей из привычной среды и жить так далеко от своих родителей.

– Мы будем жить там же, где ты, любовь моя, – пообещала Дарли. Ему нужна работа, а ей – оказать ему поддержку. Он улетел в четверг утром на двухдневные собеседования и выходные за гольфом в компании одного из друзей по школе бизнеса, и Дарли пожелала ему удачи, сама не зная, что конкретно имеет в виду или насколько старательно ей следует держать пальцы скрещенными.

В то воскресенье Дарли подняла детей в самую рань: они сходили на футбольную тренировку в сквер, пешком дошли до магазина с бейглами, где у них состоялся второй завтрак, побывали на карусели в Дамбо и за два доллара прокатились на старинных лошадках, а потом уничтожили гигантское блюдо макарон с сыром, которые Дарли купила за шестнадцать долларов в «Тайм-Аут Маркете», потому что в состав входили грюйер и лардон, хотя насчет этих двух фактов ее маленькие прожорливые подопечные остались в полном неведении. Дети Дарли лучше всего вели себя после физической нагрузки почти до изнеможения, поэтому после обеда, вместо того чтобы вести их домой, где они неизбежно принялись бы выпрашивать разрешение посмотреть мультики на айпадах, превращающие их в капризных зомби, она отправилась с ними в свой тренажерный зал, продолжать достойный Железного человека марафон, которым обычно становились выходные без детского сада или школы.

Ее тренажерный зал размещался в бывшем отеле «Сент-Джордж» – когда-то самом большом и роскошном во всем Нью-Йорке, где останавливались американские президенты и знаменитости от Фрэнка Синатры до Кэри Гранта. Отель растянулся на целый квартал; во времена зенита его славы огромный бассейн с морской водой отражал потолки и водопады, в бальном зале проводили свадьбы, в отеле работало больше тысячи человек. В восьмидесятые годы его продали застройщикам, растащили по кускам, слили воду из знаменитого бассейна. Часть здания перестроили под студенческое общежитие, башню поделили на роскошные квартиры, в вестибюле разместились продуктовый магазин, мясная и винная лавки, а обширная средняя часть здания, где раньше находился тот самый бассейн, стала тренажерным залом, куда ходила Дарли. Призраки былого величия еще сохранились, но на зеленых балкончиках, откуда раньше открывался вид на бассейн, теперь стояли эллиптические тренажеры, и пожилые люди, как и студенты, взбирались в никуда, заткнув уши наушниками. Толстыми коврами был устлан странный зал ожидания возле кортов для сквоша, а из раздевалки до нового крохотного бассейна приходилось идти по такому лабиринту лестниц и дверей, изгибов и поворотов, что Дарли порой казалось, что она в мокром купальнике от «Спидо» бродит в чреве Пенсильванского вокзала.

В женской раздевалке Дарли и дети натянули купальники – слитный «Л. Л. Бин» для девочек, спортивные трусы и рубашку для плавания с длинным рукавом для Хэтчера, который был таким худым, что синел и начинал трястись, стоило ему окунуться в воду без хотя бы одного слоя одежды. Поппи привыкла видеть Хэтчера в этой рубашке, поэтому, когда в первый раз заметила в бассейне мужчину с обнаженным торсом, завизжала: «Мама, этот человек ГОЛЫЙ!», что привело к небольшому инциденту с участием этого посетителя.

Кроссовки и одежду затолкали в шкафчики, обулись в шлепки, завернулись в тонкие белые полотенца, которые выдавали в тренажерном зале, и двинулись в долгий путь к бассейну. Дарли замыкала строй, неся сумку с очками для плавания, зажимами для носа, тонущими акулами и купальными шапочками. Они прошли через женскую душевую, мимо парилок, через заднюю дверь, потом по лестницам, выложенным отстающей зеленой плиткой, по извилистому промозглому коридору и к бассейну, где воздух был на двадцать градусов теплее и спертым от хлорки. Дети побросали полотенца и сразу прыгнули в воду, не слушая Дарли, убеждающую подождать ее. Оба превосходно плавали, и Дарли впечатляло, что их ручки-прутики, оказывается, достаточно сильны, чтобы так быстро передвигаться в воде. Они были похожи на маленьких мурен в спандексе, с удовольствием извивающихся в ярко-голубой воде.

В бассейне плескалась горстка других посетителей, сплошь родители с детьми. Дарли спустилась по лестнице и, соблюдая неписаный этикет, постаралась держаться на расстоянии нескольких шагов от остальных, кивая родителям, когда те проходили мимо, таща за собой потомство, вцепившееся в изжеванную пенопластовую доску для плавания. Подобные правила приличия Поппи и Хэтчеру были чужды, они жизнерадостно носились по всему бассейну, стрелой проскальзывали между детьми и родителями, ныряли за игрушками под ноги незнакомым людям, поднимали гигантские фонтаны брызг, окатывая всех вокруг. Дарли огляделась по сторонам, в очередной раз удивляясь запущенности ее тренажерки. Плитка бассейна местами потрескалась, непонятная душевая насадка с цепочкой торчала посреди комнаты как-то по-тюремному, гидромассажный бассейн с горячей водой, полный стариков, булькал неподалеку от поста спасателя. Поскольку в соседнем здании устроили квартирный комплекс для престарелых, тренажерный зал кишел посетителями в возрасте за восемьдесят, и, когда Дарли видела, как они отмокают в джакузи, ей казалось, что она смотрит сцены, вырезанные при монтаже из «Кокона».

Дарли вылезла из воды, чтобы принести детям очки для плавания, когда спасатель дунул в свисток. «На выход! На выход!» Дарли в панике оглянулась и увидела, что Хэтчер лежит на воде лицом вниз. Она бросилась к нему, но он, услышав свисток, быстро поднял голову и перевернулся на спину.

– Хэтчер, что ты делаешь?

– Так мертвые плавают, мама, – засмеялся он.

– Это сбивает с толку спасателя, перестань.

– Ла-адно, – захихикал он и подтянулся, извиваясь всем телом, на бортике бассейна, чтобы достать очки.

Пяти минут не прошло, как спасатель снова засвистел. Теперь Поппи плавала лицом вниз. Дарли схватила ее и перевернула.

– Прекрати! – прошипела она, и Поппи рассмеялась. Они повторяли эту игру еще три раза, прежде чем спасатель попросил их покинуть бассейн.

Пристыженная Дарли повела их обратно по коридорам, закутав дрожащие плечи в полотенца. Обычно она вытирала их у бассейна и кутала в чистые теплые полотенца, чтобы дойти до раздевалки, но на этот раз была слишком зла.

– Ребята, да что с вами? Почему вы продолжали баловаться даже после того, как спасатель просил вас прекратить?

– Айден говорит, что утонуть – самая плохая смерть, – серьезно объяснил Хэтчер, голос которого эхо разносило по длинному, выложенному плиткой коридору.

– Он говорит, что тогда в легкие наливается вода, – подтвердила Поппи.

– Вы же умеете плавать. Поэтому мы и научили вас. Так что вы не утонете. Значит, вы этого боитесь? Боитесь, что утонете? Но ведь этого не будет.

– Нет, мы не боимся.

– Мы просто хотели узнать, как это. Умереть, – мило улыбнулась Поппи.

– Вы не умрете, пока вам не исполнится сто лет, – твердо заявила Дарли, подгоняя их по последней лестнице в душевую. Она открыла теплую воду, вымыла детям головы шампунем и отправила их к шкафчикам одеваться. Потом стащила с себя мокрый купальник и подставила лицо потоку теплой воды. Если из-за детей ее выставят из тренажерки «Истерн Атлетик», будет страшно досадно. Неприятнее, чем ходить в самый запущенный тренажерный зал Бруклина, может быть только одно: быть изгнанной из него за асоциальное поведение.

Выйдя из душа, Дарли увидела, что дети, уже полностью одетые, сидят на скамейке и глазеют на голых пожилых женщин, вернувшихся с аэробики. Женщины болтали о своем инструкторе, о какой-то однокласснице, пустившей к себе пожить семью из Нью-Джерси, о знакомой, муж которой болен, и ее собирались навестить с тортом и цветами. Болтая, они складывали мокрые футболки в пакеты, расправляли шапочки для душа, убирая под них пушистые белые волосы, низко наклонялись, чтобы поставить кроссовки под скамейку, демонстрируя при этом голые ягодицы. Слабо ужасаясь, Дарли отводила глаза. Да, она родила двоих детей, и ее тело выглядело уже не так, как шесть лет назад, но при виде этих морщинистых женщин с отвисшими грудями, расписанными целлюлитом под мрамор ляжками, варикозными венами и бугристыми шрамами, испещрившими кожу, она даже представить не могла, что когда-нибудь будет такой же дряхлой. А если и будет, то ни за что не отважится расхаживать голышом при посторонних.

– Глазеть нехорошо, – шепнула Дарли, и дети разом перевели взгляды на нее, словно очнувшись от транса.

– Им скоро будет сто лет? – громко спросила Поппи.

– Т-с-с! – Мысленно Дарли уже тысячу раз умерла от стыда. – Не знаю. Посмотрите «Нетфликс» у меня на телефоне, а я пока соберу наши вещи.

Наличие детей оказалось, пожалуй, самым унизительным опытом ее жизни.

До ужина оставалось еще несколько часов, поэтому Дарли вынесла самокаты из-под лестницы тренажерного зала и повела детей на игровую площадку в Пирпойнт. Там она нашла свободную скамейку и уткнулась в телефон, а Поппи и Хэтчер приступили к исследованию самых отвратительных уголков парка, кучи мокрых веток у двери общественного туалета, выброшенных пакетов в стоке у питьевого фонтанчика, лопнувших, источающих неприятный запах плодов гинкго у подножия дерева. После возвращения домой Дарли предстояло снова выкупать их, но это было еще терпимо – годилось все, лишь бы убить время, дожить до вечера очередного воскресенья и целой недели школьных занятий и свободы для нее самой.

Она как раз устраивала себе пытку чтением записей бывших однокурсников, когда вдруг заметила невестку, сидящую по другую сторону чугунной изгороди.

– Саша! – позвала ее Дарли и замахала.

Саша вскинула голову, потом собрала свои бумаги и вошла на территорию площадки. Она была в джинсах – кажется, мужских – и черной футболке, и если Дарли знала, что сама она в такой одежде смотрелась бы пародией на Джонни Кэша, то Саше она почему-то была к лицу. Ее блестящие рыжеватые волосы были подстрижены до ушей, бледная кожа пестрела веснушками, губы были изящными и розовыми, а благодаря стройности и небольшому росту она могла бы превосходно играть в сквош. От этой мысли Дарли не смогла удержаться: долгие годы жизни рядом с матерью и сестрой сделали из нее человека, который оценивает женскую фигуру по ее пригодности для того или иного вида спорта. Ненормально, если подумать.

– А, привет! – со смехом поздоровалась Саша. – А я и не заметила, как вы пришли.

– Нас только что выставили из бассейна в «Истерн Атлетикс» за то, что притворялись утонувшими, – со стыдом и досадой сообщила Дарли.

– Так надо было, наверное, перестать притворяться. Чтобы не подавать плохой пример детям.

– Да просто тяжко плавать, когда выпиваешь целыми днями, – фыркнула от смеха Дарли и похлопала по скамейке рядом с собой, приглашая Сашу сесть. Кажется, Саша слегка удивилась, но Дарли настоятельно требовалось поговорить с кем-нибудь взрослым, поэтому она изобразила самую приветливую из своих улыбок. Некоторое время они смотрели в дальний угол площадки, где Поппи и Хэтчер, присев над стоком у питьевого фонтанчика, по очереди тыкали длинными ветками в прорези решетки и вытаскивали нанизанные на ветки стопки мокрых и грязных листьев.

– Чем ты занималась?

– Да так, возилась с набросками. – Саша показала свой блокнот на спирали.

– Можно взглянуть?

Саша протянула ей блокнот, и Дарли принялась листать его. Набросками оказались в основном портреты. Переворачивая одну страницу за другой, Дарли увидела старика, сидящего на парковой скамье и играющего на трубе, обнявшуюся пару на открытой веранде, даму, курящую в окно. На следующей странице был нарисован ее брат: перекинув ноги через подлокотник кресла, он читал книгу. Удивительно было отмечать, как точно Саша уловила его манеру забавно кривить губы при чтении и то, как он держал книгу, словно готов был бросить ее. И странно видеть дорогого ей человека чужими глазами.

– Они замечательные, Саша. Ты ведь училась в Купер-Юнионе, да?

– Ага. А теперь целыми днями обсуждаю с клиентами, какой из снимков наволочки будет выглядеть более сексуально в их рождественском каталоге. Что называется, нашла диплому удачное применение.

– А я магистр делового администрирования, так что могла бы заключать сделки с корпоративным поглощением, а вместо этого целыми днями спорю с детьми о куриных наггетсах и куриных палочках – одинаковая это еда или нет, – отозвалась Дарли. Ее охватили те же чувства, как всегда при упоминании о школе бизнеса: гордость за то, что она ее закончила, стыд за то, что с тех пор ничего не добилась. Но она не совсем понимала, что побудило ее по своей воле выложить все это не кому-нибудь, а невестке.

– Ну, вообще-то тут есть о чем поспорить, – рассудила Саша. – Наггетсы – они для школьных обедов, а палочки – для спорт-бара, когда понимаешь, что еще только перерыв между таймами, а ты уже навеселе.

– М-м, да, тогда групп продуктов существует пять: пьяные, трезвые, похмельные, для школьных обедов и для баров.

– По-моему, ты забыла еще одну – для понедельников.

– Это какая?

– Полезная для здоровья, когда всех вокруг пичкаешь рисом, брокколи и салатом, потому что мерзко чувствуешь себя после того, как все выходные объедалась пиццей и пончиками.

– А, верно, понедельничная группа. Самая грустная из всех, с избытком молодой морковки и раскаяния. – Дарли посмотрела в дальний конец площадки и тихо засмеялась. – Там моя знакомая, она ежедневно постит калории в Инстаграме – вместе со снимками разваренного склизкого нута и пресных куриных грудок.

– Так неприятно, – ужаснулась Саша.

– Еще бы! Я была буквально вынуждена сделать скриншот и разослать всем моим друзьям с вопросом, не нарочно ли она делает открытыми свои посты! Мы уже подумывали вмешаться!

– Но не вмешались?

– Нет, решили, что добрее по отношению к ней будет просто продолжать обмениваться скриншотами у нее за спиной.

– Да, верно, верно. Полностью согласна. – Саша серьезно закивала. Ее телефон звякнул, она заглянула в него. – О боже, какой кошмар!

– Что такое?

– Моя мама написала, что в подвале летучая мышь и мой папа как раз пытается поймать ее. А собака с ума сходит.

– Мыши, кажется, разносчики бешенства?

– Пишу ей ответ: «МАМ, НЕ ПУСКАЙ ПАПУ В ПОДВАЛ. ВЫЗОВИ КОГО-НИБУДЬ».

Спустя минуту Сашин телефон снова звякнул, и она застонала: мать прислала ей фото человека в маске хоккейного вратаря и в перчатках, с рыбацким сачком в руках.

– Это твой отец?

– Нет, слава богу, мой брат.

Вдруг на руку Дарли плюхнулась дождевая капля. Прибежали Поппи и Хэтчер, волоча за собой склизкие от грязи ветки.

– Мам, дождь!

– Так, надевайте шлемы, – вздохнула Дарли. Теперь придется им остаток дня мучиться в квартирной тесноте. Грядущий вечер предстал ее воображению, длинный, как поездка на машине через всю страну или заседание в суде присяжных.

– Слушайте, а пойдемте на Пайнэппл-стрит? – предложила Саша.

– Хотите в известняковый дом? – спросила Дарли детей, на миг забыв, что они могли ляпнуть что-нибудь неприемлемое в обществе, вроде «нет, у Саши дома противно пахнет» или «только если там вкусняшек больше, чем у нас», однако они удивили ее, запрыгав и заулыбавшись Саше. Детям и вправду очень нравилось рыться в старых вещах Дарли.

Вслед за Сашей они вышли с площадки и направились по Уиллоу-стрит к Пайнэппл-стрит. Поставили самокаты в прихожей, сбросили грязные кроссовки, старательно сложили грязные ветки, а тем временем Дарли повесила сумку с их вещами для бассейна на крючок.

– Знаете, у меня в комнате полно всего для рисования, так что можете брать, если захотите. – Саша подвела детей к лестнице. – Ты не против? Если они порисуют?

– Нет, конечно, – улыбнулась Дарли. Возражать против самостоятельных игр своих детей она не собиралась. Саша кивнула в сторону кухни, Дарли направилась следом. Вынув из холодильника бутылку белого, Саша налила понемногу им обеим. Дождь стучал по застекленным дверям, выходящим во двор.

– Мне надо отправить сообщение Малкольму. – Дарли достала телефон. – Так, посмотрим… партия в гольф уже должна сейчас закончиться. – Дарли быстро набрала текст, сообщая мужу, как и за что детей выставили из бассейна и что сейчас они в доме на Пайнэппл-стрит. Потом она положила телефон на стол экраном вниз и извинилась: – Прости, что отвлеклась.

– Малкольм играет в гольф?

– Ага, в Техасе, с какими-то друзьями по школе бизнеса.

– Часто вы общаетесь, пока он в отъезде?

– Не меньше четырехсот раз на дню. – Дарли засмеялась. – А вы с Кордом тоже весь день на связи?

– Нет, по-моему, в офисе Корд переходит в режим чудовища и напрочь забывает, что он человек. И возвращается зверски голодный, потому что пропустил обед, и до ужина успевает слопать целый пакет чипсов.

– Ему правда нравится работать с папой?

– Очень. Они с вашим папой два сапога пара. – Саша улыбнулась. – Трудно вам из-за того, что Малкольм часто уезжает по работе? Скучаешь по нему?

Дарли помедлила. Несмотря на то что из «Дойче Банка» Малкольм ушел уже несколько недель назад, никто в семье об этом не знал. Дарли решила, что так будет лучше. Но выходные тянулись так долго, так одиноко, что секрет, который она старательно хранила, стал тяготить ее.

– Ты только не говори Корду, но Малкольма уволили. Он уехал на собеседование по поводу новой работы.

– Уволили? – переспросила Саша, с громким стуком поставив свой бокал на кухонный стол.

– Не по его вине – один аналитик угробил сделку, и Малкольма сделали крайним.

– Черт. Он наверняка раздавлен. Я же знаю, как он любит свою работу.

Дарли с удивлением обнаружила, что у нее наворачиваются слезы. Ей показалось, что Саша в самом деле поняла, почему случившееся так пугает ее.

– Да, раздавлен. Банковская сфера безжалостна. Один неверный шаг – и ты уже персона нон грата.

– У него собеседование с другим банком?

– Нет, он устраивается в инвестиционную компанию. Но у него просто нет связей в этой отрасли. – Дарли отхлебнула большой глоток вина.

– У твоих родителей нет знакомых, которые могли бы помочь?

– Мы им ничего не рассказываем, – твердо заявила Дарли.

– Но почему?

– Все сложно – Дарли не хотелось говорить о своих родителях и о том, как она боялась, что где-то в самой глубине души, на уровне, в существовании которого они ни за что не признались бы даже самим себе, они охотно приняли Малкольма в семью только из-за его статуса и состояния. Но будут ли они относиться к нему по-прежнему, когда его деньги иссякнут, а блеск успеха потускнеет? – Пообещай, что ничего не скажешь Корду. Я сама ему расскажу, как только у Малкольма будет новая работа. Просто я не хочу сейчас создавать лишние трудности для Малкольма.

– Конечно, – кивнула Саша. – Без проблем. Его сразу же возьмут. Он ведь гений. – Звякнул ее телефон, она опустила взгляд. – Ну надо же! – И она показала Дарли фото на экране: ее отец и брат с победным видом показывают пойманную в сачок бурую летучую мышку.

– Невероятно, – пробормотала Дарли, пытаясь представить Чипа, орудующего сачком с какой-либо целью, кроме как вычерпать насекомых из бассейна у загородного дома на Спайгласс-лейн.

– Может, на новой работе Малкольму не придется так часто уезжать из дома, – предположила Саша.

– Помнишь мою подругу Прию Сингх? Она и ее муж работают в «Голдмане», и я ума не приложу, как они сумели зачать их второго ребенка. По-моему, они вообще не видятся.

– Как это, наверное, тоскливо.

– А в школе на Генри-стрит одна мама замужем за звездой НБА, его направили по обмену в Лос-Анджелес. Так что дети видят своего отца только по телевизору.

– Ну, вообще-то это все равно здорово, – заметила Саша. – Я не стала бы жалеть, если бы вышла за звезду баскетбола.

– Точно. Они зарабатывают кучу денег, да еще уходят на пенсию в тридцать с небольшим, и тогда можно просто бросить работу и развлекаться вместе.

– По-моему, Корд на пенсию никогда не выйдет. Он свою работу обожает.

– Мне кажется, все эти ребята, которые идут в финансовую сферу, поначалу строят грандиозные планы заработать состояние и отойти от дел в тридцать лет, а потом – неважно, сколько денег они заработали, – они смотрят, нельзя ли продолжить в том же духе, заработать еще и еще. Короче, момент, когда они думают «Так, десять миллионов долларов у меня есть – и хватит», не наступает никогда.

– Да, потому что все их знакомые тоже делают такие же деньги и столько же тратят, и, даже когда у них накапливается больше денег, чем при здравом рассуждении им потребуется на всю жизнь, у них все равно нет ощущения, что этого достаточно.

– Вот именно, – согласилась Дарли, допивая вино.

Протянув руку, Саша подлила ей еще. Потом включила духовку и достала из морозилки две пиццы.

– Сделать пиццу и салат?

– Ничего другого дети есть не станут.

Когда пицца была готова, она позвала детей вниз, они уселись к кухонному столу с гранитной столешницей и принялись уничтожать пиццу кусок за куском, оживленно споря о плащах-невидимках. Хэтчер считал, что они бывают на самом деле, а Поппи сомневалась в этом. После ужина они перебрались на диваны в гостиную, Саша включила музыку. Дети сначала танцевали, потом свалили на пол диванные подушки и затеяли игру в раскаленную лаву, а Дарли и Саша смеялись, пили и временами бросали подушку-другую в ликующих детей. Мать Дарли убила бы их, увидев, что они вытворяют с губернаторской мебелью. Внезапно оказалось, что уже половина девятого, Дарли спохватилась, что они пропустили и время купания, и время укладываться в постель, и воскресный вечер, которого она так боялась, пролетел радостно и незаметно. Она застегнула на детях шлемы, собрала их ветки и, когда они уже выходили в теплый вечер, искренне пожала руку Саше.

– Было очень весело.

– Как же я рада, что вас выставили из бассейна и мы так развлеклись, – заулыбалась Саша.

Шагая по мокрым тротуарам к своему дому, Дарли вытащила телефон. Она пропустила и разговор по видеосвязи с Малкольмом, и сообщение.

«Надеюсь, ты благополучно переживаешь воскресные ужасы…»

Дарли была слегка навеселе, буквы расплывались, и она, прищурившись, набрала ответ:

«Так весело. Выпила. Молодая морковка и раскаяние звтр».

Есть то, что позволительно с родными, но не с друзьями: родне можно показаться в одной и той же одежде три дня подряд. Можно пригласить ее на обед, а потом оставить без внимания, потому что тебе наконец-то удалось связаться с интернет-провайдером. Можно вести разговоры, не снимая с зубов отбеливающих полосок. С началом новой дружбы с Сашей Дарли вдруг поняла, что утратила бдительность. Саша была веселой, покладистой и с явным удовольствием проводила время в обществе Поппи и Хэтчера. Работала она внештатно, поэтому часто оказывалась свободной как раз в середине дня, встречалась с Дарли и детьми в парке, вместе с ними шла на второй завтрак с бейглами, каталась на карусели, покупала мороженое в окошке грузовичка. И дурачилась с детьми так же, как Корд, притворялась, будто благодаря очкам от солнца у нее рентгеновское зрение, уверяла, что понимает лай пробегающих мимо собак, участвовала в затяжных и серьезных спорах о том, какого питомца лучше во всех отношениях держать дома – Пегаса или единорога.

Дарли заметила, как радуется Корд при виде совместных развлечений его жены и сестры, он охотно приглашал Дарли в мир понятных только им шуток, нелепых и смешных предположений. Так, оба они подозревали, что жутковатая мясная лавка в бывшем отеле «Сент-Джордж» на самом деле под прикрытием торгует наркотиками, и засыпали Дарли свидетельствами в пользу своей теории.

– У них на витрине что-то вроде четырех кусков мяса и пакета сухих макарон. Это не может быть их бизнес-моделью, – утверждал Корд.

– А тип, который там работает, явно раздражается всякий раз, когда пытаешься что-нибудь купить, словно ты им весь расклад портишь, – подхватывала Саша.

– Знаете, ребята, – перебивала Дарли, качая головой, – это же Нью-Йорк. Никому здесь не нужно прикрытие, чтобы торговать наркотиками. Если уж понадобились наркотики, можно просто заказать их в приложении на телефоне.

– Это в каком же таком приложении? – поддразнивал Корд.

– Ну, на самом деле я понятия не имею! – пришлось сдаться Дарли.

Саша никогда не пробовала корейское барбекю, поэтому Дарли решила сходить вместе с ней в новое заведение, открывшееся в Гованесе, – лощеный ресторан, обшитый деревянными панелями и угнездившийся между офисом компании грузоперевозок и мастерской механика, – где подавали гавайские коктейли и кровяную колбасу. Малкольм был без ума от тамошних ребрышек, и после шести телефонных звонков Дарли наконец удалось забронировать столик на четверых на вожделенный субботний вечер. Но оказалось, что как раз в это время у Корда дегустация коньяка в клубе «Юнион». Дарли снова принялась звонить, после долгих уговоров сумела отложить бронь на три недели, но вдруг сообразила, что у Малкольма свои планы на день рождения его матери.

– Они прямо как Кларк Кент и Брюс Уэйн, – пожаловалась Дарли Саше.

– Мам, они не могут быть обоими, – закатила глаза Поппи. В ожидании заказа они сидели на скамье возле «Джо Коффи».

– Правильно! Потому что на самом деле это один и тот же человек, только это тайна. Прямо как супергерой и его второе «я»!

– Да нет же, мама, Кларк Кент – это Супермен, а Брюс Уэйн – Бэтмен. Это два разных героя.

– А-а. Ну и который из них папа?

– Наверное, Брюс Уэйн, – задумчиво произнесла Поппи. – А ты – Пенниуорт.

– Кто это – Пенниуорт? Симпатичная журналистка?

– Нет, Пенниуорт – дворецкий Брюса, он старый, – объяснил Хэтчер.

– А, супер, супер, – закивала Дарли и состроила гримасу ужаса Саше поверх головы Хэтчера. – Потому что я ведь старая.

Дарли даже не подозревала, насколько одиноко ей жилось. Множество ее подруг разрывались между работой и родительскими обязанностями, заполняя выходные футболом, переписываясь по электронной почте урывками, еле успевая справляться с накапливающимися делами. У Дарли были брат и сестра, ее родители, родители Малкольма и сам Малкольм, когда он не уезжал куда-нибудь, но у всех перечисленных случались ужины с клиентами и теннисные матчи, вечеринки на тему Венеции по поводу годовщин, выезды на гольф, миллионы занятий гораздо более увлекательных, чем часами смотреть, как дети кругами катаются на велосипедах по Сквибб-парку. Разумеется, и у Саши имелись дела поинтереснее. У Саши была работа, друзья по школе искусств, но она жила совсем рядом и вместо того, чтобы обедать в одиночестве за своим письменным столом, уставившись в компьютер, теперь предпочитала как-нибудь днем в среду заскочить к Дарли с салатом.

В теплые выходные Дарли и Малкольм грузили детей в «лэндровер», Корд и Саша втискивались туда же третьим рядом, и они все вместе ехали в дом на Спайгласс-лейн, где гоняли мячи по теннисному корту и жарили хот-доги. Там они задерживались допоздна, укладывали детей спать, а потом пили вино и играли в карты. Чип и Тильда обычно тоже бывали там, но всегда, прельстившись каким-нибудь званым ужином или мероприятием в их загородном клубе, приезжали ближе к полуночи, навеселе и в приподнятом настроении, и мать Дарли просила отца принести коньяк, чтобы наверстать упущенное и посплетничать. Почему-то на Тильду после таких вечеринок всегда нападала охота посплетничать – о мелких нью-йоркских знаменитостях, о членах комитетов различных частных школ, о том, куда именно злорадно отказывают в доступе голливудским актерам и актрисам, слетающимся на тенистые улицы Бруклин-Хайтс подобно попугаям – ярким, шумным и совершенно здесь неуместным.

Теперь, когда Дарли очутилась в одной команде с Сашей, она поняла, как неловко в их семье может быть чужаку, какой каверзной задачей может оказаться попытка вписаться в их маленький клан. Она узнала о том, как Саша и Малкольм перешучиваются, шепча понятное только им двоим НМС, когда чувствуют себя обойденными, и вместе с тем сообразила, что могла бы просто протянуть Саше руку и ввести ее в свой круг, причем сделать это давным-давно. Она напоминала Саше, что в дом на Спайгласс обязательно надо брать одежду для тенниса. Она передала ей подставку, когда заметила, что Саша собирается поставить стакан на кофейный столик матери. Она старательно изображала, как закрывает рот на застежку-молнию, когда Саша однажды упомянула в присутствии их отца реалити-шоу с недвижимостью.

Однажды, когда они всей семьей ужинали у «Чеккони» в Дамбо, овощной суп принесли в горшочке из хлеба. Саша оторвала кусок горшочка, чтобы съесть, и Дарли увидела, как ее мать уставилась на Сашу вытаращенными глазами.

– Ты ведь не собираешься есть горшочек? – изумленно спросила Тильда. Насколько знала Дарли, ее мать не ела хлеба с семидесятых годов прошлого века.

Саша замерла, с недонесенного до рта хлеба капал суп.

– Он супом пропитался, – запинаясь, выговорила она, и столик вдруг превратился в ужасающий стоп-кадр.

Дарли тоже заказала тот же суп и, прекрасно понимая, что лишь она способна все исправить, оторвала большой кусок своего хлебного горшочка.

– Но это же замечательно! – заявила она. И тут же, повернувшись с грацией балерины из Линкольн-центра, спросила: – Кто-нибудь из вас уже побывал в новом итальянском ресторане на Генри-стрит? Я слышала, еда там отвратительная, зато среди инвесторов – новый Джеймс Бонд.

И Дарли продолжала воодушевленно объедать свой хлебный горшочек, а Тильда, попавшись на приманку, принялась потчевать их рассказом о трудностях, с которыми жена Джеймса Бонда столкнулась во время ремонта их особняка из коричневого песчаника. Корд украдкой взглянул на старшую сестру, и уголок его губ дрогнул в предназначенной только ей благодарной улыбке.

10. Саша

Когда Саше было десять лет, она так сильно влюбилась в Гаррисона Форда, что иногда, лежа в постели, рыдала от горя, что им никогда не быть вместе. Она понимала, что это дикость. Он взрослый мужчина, знаменитый актер, а она – ребенок, только начинающий замечать, что на ногах у нее прорастают волоски, и все это сливалось в трагедию настолько сокрушительную, что она едва могла видеть его в фильмах, когда в комнате присутствовал кто-нибудь еще. Братья заметили ее явную увлеченность и с тех пор безжалостно дразнили. Спустя много лет, листая какой-то журнал в маникюрном салоне и увидев, что Гаррисон носит сережку, она опять ощутила неловкость оттого, что когда-то была помешана на этом старике.

Саша влюбилась в Корда еще до того, как он рассказал ей о своем детском увлечении, но его откровения, вероятно, поставили для нее точку. Однажды ночью они лежали в постели, слегка выпив, и она рассказала ему про Гаррисона.

– А с тобой в детстве бывало такое? – спросила она. – Такое же сильное и дурацкое увлечение?

– Ага, именно. Я был влюблен в Крошку Дебби, – признался он.

– Кто это была такая? – спросила Саша, проводя пальцем по его голой груди. – Соседка?

– Нет, девчушка в шляпке с коробки со сладостями.

Саша рывком села.

– Ты был влюблен в девочку с коробки швейцарских рулетиков? Тех шоколадных штучек, которые на вкус как восковые?

– Просто мне казалось, что она такая милая. С волнистыми каштановыми волосами и приветливой улыбкой…

– А может, ты просто был голодным?

– Может быть, – согласился Корд. – Мне в самом деле нравилось их овсяное печенье с кремом внутри.

Саша смеялась без удержу. Вместе они составили рейтинг привлекательности мультяшных персонажей-талисманов. Саша считала, что чистую победу одержал Тигр Тони – со своей выпяченной мускулистой грудью и безграничным энтузиазмом он буквально излучал сугубо мужскую сексуальность. Прямо-таки конфеткой выглядела и девушка с упаковки изюма «Сан-Мэйд» – румяная, в крестьянской блузке и забавной шляпке. С гепардом с упаковки «Читос» было бы весело встречаться, но они сошлись во мнении, что во время секса снимать темные очки он не станет. Зеленый великан, пожалуй, страстностью не уступал Тигру Тони, но Сашу беспокоило, что бойфренд из великана никакой – будет все время пропадать в тренажерном зале. Он же качок.

– А, так тебе ближе человечек из теста «Пиллсбери»? – спросил Корд. – Кого любишь, должно быть много?

– Нет, человечек «Пиллсбери» слишком блеклый. Несексуальный!

– Тогда полковник Сандерс?

– Бр-р, нет уж! Тоже слишком белый, да еще эта козлиная бородка!

– Тот тип с овсянки «Квакер»?

– Стоп! Все талисманы-люди – старики! Почему все самые сексуальные достаются мужчинам?

– Кто, например?

– Сеньорита Чикита? – предположила Саша.

– Красотка, – согласился Корд.

– Венди?

– Ну уж нет, – Корд сморщил нос.

– Погоди, ты обожал Крошку Дебби, но терпеть не можешь Венди? Да они же одинаковые!

– Как у тебя только язык повернулся! – Корд шутливо встряхнул ее, взяв за плечо. – Крошка Дебби – сама доброта и печенье с кремовой начинкой. А Венди похожа на Конана О’Брайена с косичками, и несет от нее жирным гамбургером.

Порешив на этом, они погасили свет и обнялись, и, когда уже засыпали, Корд по-тигриному прорычал Саше на ухо: «Ты супе-р-р-р!» И она убедилась, что он – единственный.

Если Маллин был громом и мраком, то Корд – чистым солнечным светом: всегда в хорошем настроении, эмоционально легкий и покладистый любитель простых удовольствий. Ему столько всего нравилось. Первый раз откусывая что-нибудь, будь то сэндвич с беконом или поджаренный гребешок, он всякий раз замирал, а потом принимался жевать, блаженно запрокинув голову. «М-м-м! – благодарно стонал он. – Это здорово. Вот это в самом деле здорово». Когда официант в ресторане ставил перед ним тарелку, он слегка подвывал, и этот звук, полный вожделения и искреннего преклонения, был почти неприличным. Корд радовался и тому, как пружинят новые кроссовки, и теплому свету солнца на лице. Он подпевал всем песням, которые слышал по радио, даже если не знал слов, даже если передавали дрянную попсу для малолеток. Точно так же он относился и к фильмам, готов был смотреть без разбора абсолютно все, что предлагала Саша, поэтому они вместе пересмотрели все до единой картины с Кэтрин Кинер, затем все снятые Нэнси Мейерс, оба всплакнули над «Отцом невесты», и им пришлось вернуться к тому моменту, где Стив Мартин играет в баскетбол с дочерью.

– Вот таким отцом я и хочу быть, – сказал Корд, вытирая одеялом мокрые щеки. – Только играть в теннис, а не в баскетбол.

– Ты прямо Стив Мартин из загородного клуба.

– Только не такой смешной.

– Только не такой смешной, – печально согласилась Саша, и Корд надулся.

Саша знала, что отец из него получится замечательный. Племянники его боготворили. Корд любил дурачиться и болтать с ними на разные голоса с забавным выговором, он убедил их, что водит близкую дружбу с Пасхальным кроликом, притворялся, будто считает пружину в банке с орехами для розыгрышей настоящей змеей, и взвизгивал, когда банку открывали, не меньше двенадцати раз подряд.

Они оба соглашались, что хотят детей, однако если и говорили об этом, то лишь в самых неопределенных выражениях, не ставя сроков и не считая нужным спешить, но когда в июне у лучшего друга Корда, Тима, родился ребенок, Корд начал мрачнеть. Саша слышала, что подобные проявления бывают только у женщин, ну, еще у кур, но ничем другим объяснить их не удавалось: Корд хотел детей. На улицах Корд начал засматриваться на коляски так, как другие мужчины засматриваются на женщин или на мотоциклы, тихонько присвистывал и оборачивался им вслед. «Знаешь, новая коляска “ЙОЙО” в сложенном виде даже меньше чемодана!» – мог заявить он. Или: «Вот эта – “АППАбэби Виста”, к ней можно приделать снизу откидное сиденье для второго ребенка». Он потащил Сашу в «Пикник» в Коббл-Хилле, чтобы купить подарок для новорожденного малыша Тима, и целый час провел, выбирая крошечные пижамки и погремушку в виде такси. В гостях у Тима Корд даже отправился за другом в детскую посмотреть, как меняют памперс, объявив, что ему пора начинать осваивать эту премудрость.

Жена Тима уставилась на Сашу вытаращенными глазами, и Саша усмехнулась, покачав головой.

– Нет, мы не беременны. Просто он воодушевился.

– Из-за памперсов?

– Корду свойственно воодушевляться, – посмеиваясь, объяснила Саша.

Саша понятия не имела, что будет с ее бизнесом, когда появится ребенок; в своей студии дизайна она работала одна, обходясь без отдела кадров, поэтому полагала, что ей просто придется поставить проекты на паузу и надеяться, что клиенты со временем вернутся к ней. С одним клиентом, бруклинским производителем постельного белья, она работала с самого основания его компании. Она разрабатывала их логотип, сайт, дизайн упаковки, рекламу для метро. Другой клиент, элитная гостиница в Балтиморе, заказал ей дизайн буквально всего – от ресторанных меню и спичечных упаковок до вывески над входом длиной восемь футов. Саша работала с производителем крафтового пива, компанией доставки экологически чистой еды для детей, торговцем материалами для объемной печати и (признавая всю дикость этого сочетания) с китайско-шведским рестораном. Она могла бы заранее подготовить их всех к праздничным рекламным кампаниям, а весной, когда суматоха немного утихнет и если ей повезет, взять отпуск по беременности, родам и уходу за ребенком. Думать об этом было страшно, но других вариантов не просматривалось.

– Так и вижу тебя в роли лихой мамочки, – сказал ей Корд позднее тем же вечером. – Как ты работаешь, а ребенок пристегнут у тебя на груди.

– А потом учу его пользоваться «Фотошопом»? – подхватила Саша.

– Мы научим ребенка работать за нас обоих, чтобы самим целыми днями обниматься, – пообещал Корд, зарываясь носом ей в волосы.

– Ты, значит, уже готов?

– Я – да, а ты?

– И я почти, – кивнула Саша. Ее подруги тоже уже начинали обзаводиться детьми. Этот поступок больше не казался безумным или безответственным, и было так классно представлять крошечного человечка – наполовину Корда, наполовину ее саму. Ей не составляло труда вообразить, как Корд болтает с малышом, меняя голос, как притворяется, что ванночка – это бурный океан, как танцует в гостиной, держа ребенка на руках. Всю присущую ему дурашливость и жизнерадостность он выплеснет в отцовских обязанностях, и их дом будет полон счастья.

Саша позвонила своей матери, чтобы поговорить о ребенке.

– Саша, идеальный момент для того, чтобы завести ребенка, не наступает никогда, – сказала мать. – Мы с твоим отцом сидели буквально без гроша, когда у нас появился Нейт, но все образовалось. Ты здорова, влюблена, тебе нет сорока. В мои времена женщин старше тридцати пяти называли «старородящими» и заставляли в больнице носить постыдный бумажный браслет. Так что действуй.

Они решили приступить к попыткам забеременеть. У Саши были подруги, которые сразу после подобного решения начинали оповещать знакомых: «Мы перестали предохраняться», и это всегда смешило Сашу, потому что о чем, в сущности, речь, если не о том, что пара намерена заниматься сексом как можно чаще? Так что вместо того, чтобы сообщить всем Стоктонам, что у них намечается секс-марафон, Саша и Корд просто сделали пометку в календаре, когда у нее начались очередные месячные, и две недели спустя занимались сексом пять дней подряд. В первый раз этот способ не сработал, и Саша сама удивилась разочарованию, которое испытала, обнаружив на белье темное пятнышко, а когда на второй месяц ее месячные задержались на сутки, побежала в аптеку и купила сразу четыре теста на беременность.

– Сразу все равно не определить, – заметил Корд, прищурившись и вглядываясь в мелкий шрифт инструкций.

– Да я вся издергаюсь, пока жду! – Саша все равно пописала на палочку и увидела рядом с контрольной чертой призрачно-розовую вторую.

– Это еще не линия, – покачал головой Корд.

– А по-моему, она самая, просто еще совсем бледная.

– Ну, не знаю, – он нахмурился. – Давай подождем и посмотрим, не потемнеет ли она.

Они оставили тест на столе в ванной, приготовили ужин и час спустя вернулись посмотреть на линию.

– Все еще бледная, но она определенно есть, – сказала Саша.

– Да, но смотри… – Корд снова читал инструкцию. – Здесь сказано, что результаты действительны только в первые тридцать минут.

– Черт, ну ладно, повторим утром. И вообще, говорят, утром моча не такая разбавленная.

На следующее утро призрачная линия опять появилась, через день она потемнела, а когда Саша пустила в дело четвертый тест, линия налилась густым пурпуром. Саша была беременна.

Если Корд мрачнел, как наседка, то Саша вдруг обнаружила в себе наседкино стремление вить гнездо. Оглядывая дом из известняка, она воспринимала то, что раньше считала всего лишь захламленностью, как прямую угрозу: старинный кофейный столик с ракушкой, жемчужиной и стеклянной столешницей, итальянскую барную тележку середины века, украшенную кисточками и содержащую всевозможную дорогостоящую отраву, лампы костяного фарфора с витыми шнурами, змеящимися по полу. Словом, здесь были сотни возможностей порезаться, ушибиться или получить удар током, и Саша чувствовала, как покрывается нервной сыпью при одной только мысли об этих опасностях.

– Корд, мне кажется, нам пора сделать из комнаты Джорджианы детскую, – выдвинула она предложение однажды утром за завтраком. Корд пил кофе и ел из миски сухие завтраки: смешал три вида хлопьев и теперь уписывал сахарное месиво – похоже, разливательной ложкой.

– Давай лучше из моей прежней комнаты. – Он старательно жевал. Молоко в миске казалось серым.

– Но твоя комната на четвертом этаже, а я думаю, мы захотим, чтобы ребенок находился вместе с нами на третьем.

– А разве нам не придется первые несколько месяцев все равно брать кроватку к себе? Мама говорит, мы всегда спали в корзинке на полу у них в спальне.

Саша попыталась представить, как Тильда ставит корзинку с ребенком на пол, в окружении цветов и салфеточек в тон. «Тема вечеринки – “Бессонная ночь”!»

– Ладно. – Саша решила зайти с другой стороны. – Еще я слышала, что можно нанять консультанта, чтобы он пришел и определил, насколько жилье пригодно для новорожденного. Он покажет нам все, что может представлять для ребенка опасность.

– О господи! – рассмеялся Корд. – Да мы и так знаем, что живем в смертельной ловушке, – незачем платить деньги, чтобы нам сказал об этом посторонний человек. Давай просто не будем пока беспокоиться об этом. С ребенком ничего не случится, пока он не начнет ползать, так что у нас в запасе еще есть целый год. – Корд обеими руками поднес миску ко рту и допил остатки приторно-сладкого молока. К его губе прилип кусочек «Какао криспи».

– Год?

– Как минимум. Так что просто наслаждайся беременностью.

«Наслаждайся беременностью». Со своей стороны мужчины наслаждались ею даже чересчур часто. Но поднимать эту тему Саша не стала. Она слишком устала, чтобы спорить, беременность уже отнимала у нее немало сил. Однажды она прочитала, что муравьи за день успевают вздремнуть не меньше двухсот раз, и эта идея показалась ей чрезвычайно привлекательной. Она просто вымоталась и, если верить интернету, не имела права взбодриться даже с помощью «Ред Булла» без сахара.

В следующую среду Саша отправилась на велосипеде в студию Вары, на сеанс «пей и рисуй». Разумеется, участвовать она могла лишь во второй части мероприятия, но, честно говоря, не считала отказ от вина у Вары большой потерей. Поставив свой мольберт рядом с мольбертом приятеля Тревора, она стала слушать общую болтовню. Одна ее однокашница начала спать с известным дизайнером интерьеров, и ее картины вдруг принялись расхватывать повсюду в Верхнем Ист-Сайде. Другую Студио-музей в Гарлеме объявил штатной художницей, и все стремились высказаться, как это замечательно, в глубине души исходя завистью. Саше было нечего сказать: в последнее время она жила в своем мире, но была рада просто на время забыться, увлекшись разговором.

Когда явилась натурщица, по комнате пролетел одобрительный ропот: она была на последних сроках беременности, относив ее восемь месяцев, если не все девять. Другие художники пришли в восторг – рисовать фигуру в таком предельном состоянии было увлекательно, – но Саша поймала себя на том, что разглядывает тело натурщицы по-новому. Живот женщины вместо идеального баскетбольного мяча, который представлялся Саше, напоминал яйцо и свисал довольно низко, пупок выпирал, как наперсток. Под кожей на груди отчетливо виднелись синие и лиловые вены. Рисуя, Саша вдруг словно проснулась впервые за последнюю неделю. Каким-то образом вид этой обнаженной незнакомки придал реальность ее собственной беременности.

– Ты что-то притихла, – шепнула Вара, подходя к ней сзади.

– Просто рисую, – ответила Саша, растушевывая большим пальцем карандашные линии волос натурщицы.

– И не пьешь совсем, – продолжала Вара.

– Господи, Вара! – фыркнула Саша.

– Как думаешь, у тебя грудь тоже так раздуется? Наверное, все-таки нет. Но какая же она уродская, эта одежда для беременных! Ты тоже будешь противной беременяшкой и начнешь рядиться в горошек? Пообещай, что не станешь одеваться, как младенец-переросток.

– Вара, когда у меня появятся причины обсуждать предпочтения в одежде будущих мамаш, тогда и поговорим. А сейчас хватит, – решительно заявила Саша. Вара самодовольно усмехнулась и оставила ее в покое.

После восьмой недели, подтвердив беременность у врача, который дал ей послушать на УЗИ крошечное сердечко-колибри, Саша позвонила маме, чтобы поделиться новостями.

– О, Саша, это же чудесно! Рассказывай все подробно. Как это получилось?

– Мама! Ну уж нет, об этом я рассказывать не намерена.

– Господи, да нет же, я не в буквальном смысле. Извини, конечно, не надо мне рассказывать, как это получилось. Скажу просто – браво! Браво вам обоим! Тебя тошнит? Сонливость есть?

– Со мной все хорошо, мама, просто я устала. Но очень рада. Как ты? Как папа?

– Ну, у нас все в порядке. Подожди минутку, детка, я сейчас сойду вниз. – Саша услышала, как мама спускается по застеленным ковром ступенькам и шаркает ногами, направляясь по коридору. Скрипнула дверь, открывшись и закрывшись, затем вторая. Тревожно залаяла собака. – Вот так. Просто не хочу, чтобы твой отец меня услышал.

– Где ты?

– В кладовке.

Саша засмеялась. Родительская кладовка всегда была битком набита банками с маринадами и томатным соусом, поэтому матери наверняка было непросто втиснуться между нагруженными полками.

– А что такое?

– Твой отец никому не желает об этом говорить, но его мучает одышка. Он не расстается с этим своим ингалятором от астмы, но он уже не помогает.

– Боже мой, мама! Как он себя чувствует?

– Недавно вечером перепугал меня насмерть. Кашлял целый час, а потом никак отдышаться не мог.

– Так, когда это было? Почему ты мне не сообщила?

– Ну, понимаешь, не было причин тревожить тебя. Нас здесь и так мальчишки опекают, так что меньше всего нам нужно, чтобы и ты беспокоилась.

– Разумеется, я буду беспокоиться, мама, как же иначе! Ты сможешь отвезти его к врачу?

– Я записала его на завтра, теперь осталось только уговорить съездить.

– Может, мне приехать?

– Ни к чему, дорогая. Твой отец вряд ли захочет, чтобы мы поднимали из-за этого шум. Он все твердит, что просто не в форме. А сам задыхается, стоит ему завести мотор на лодке. Ты ведь знаешь, он заводится только от резкого рывка. Я вечно боюсь, что он поставит кому-нибудь из нас фонарь под глазом, так он на этот мотор кидается. – Она засмеялась. – Ладно, пора мне выбираться из кладовки. Только не говори отцу, что я тебе рассказала. И я так взволнована твоими новостями, Саша. Ты извини, что перевела разговор, хотя должна была порадоваться за тебя!

– Я и так знаю, что ты рада за меня, мама. Не могу дождаться, когда ты приедешь, чтобы помочь мне обустроить детскую.

– Когда ты будешь готова, Саша, тогда я и приеду.

Они попрощались, Саша отключилась и нахмурилась, глядя на телефон. Она вдруг почувствовала себя отрезанным ломтем. В приступе досады влетев в гостиную, она сгребла с десяток футляров со старыми дисками и кинула их в пакет. Открыла узкий ящичек приставного столика с мраморной крышкой и принялась вытаскивать из него всевозможные авторучки, старые стикеры, скрепки для бумаг и тоже отправлять на выброс. И заметалась по комнате, как безумная, хватая старые журналы, пыльную вышитую подушку, пульт к отсутствующему устройству, пакет с застежкой, полный старых батареек, кораблик в бутылке, который мог стоить целое состояние, но, скорее всего, не стоил ничего. И ей было все равно. Пока ее не поймали с поличным, она потащила пакет в подвал, вышла через дверь в переулок между домами и запихнула пакет поглубже в соседский мусорный бак.

11. Джорджиана

После конференции в округе Колумбия Джорджиана отправила Брэди единственную эсэмэску: «Я знаю, что ты женат». Потом отключила телефон и три дня провела в постели, но не спала, а лежала без сна, обиженная и несчастная. Утром в понедельник, не в силах больше прятаться, она проснулась в семь, приняла душ и оделась, уложила обед с собой на работу. Выйдя из дома, она увидела Брэди, стоящего у крыльца с двумя бумажными стаканчиками кофе. Она взяла один, едва скользнув взглядом по лицу Брэди – такую боль причинял его вид. Они направились к набережной и сели на скамью, чтобы поговорить. Было ясно и тепло, мимо проносились бегуны, няни с прогулочными колясками кормили маленьких подопечных круассанами из промасленных бумажных пакетов. Под высоким берегом, за пристанью, пыхтели пересекающие реку паромы, скорбно гудела огромная оранжевая баржа, словно жалуясь на то, что жизнь продолжается, тогда как сердце Джорджианы разбито.

Внутри у нее было пусто, виски пульсировали, живот сжимался, свой кофе она держала на коленях. И не могла вообразить, как найти в себе силы, чтобы донести стаканчик до рта.

– Мне так жаль, Джордж, – заговорил Брэди. – Я думал, ты знаешь. А когда догадался, что нет, растерялся, понятия не имея, как тебе сказать. Казалось, что уже слишком поздно.

– Откуда я могла узнать? Ты же ни словом об этом не упоминал.

– Да, да, но мне казалось, у нас в офисе это известно всем и каждому. Раньше Амина работала у нас. Она руководила проектом, а несколько лет назад ей предложили работу в Фонде Гейтсов в Сиэтле, и она решила взяться за нее. Предполагалось, что я тоже попробую устроиться туда или найду другую работу и перееду вместе с ней, но я не захотел. Я люблю Нью-Йорк. Люблю свою работу. Так что мы оставили все как есть. Я живу здесь, она живет в Сиэтле, иногда на выходные она приезжает сюда, иногда я уезжаю туда.

– Значит, твоя конференция по малярии в Сиэтле была на самом деле поездкой к ней?

– Вообще-то нет, я ездил на конференцию, но останавливался у нее.

– И все в офисе знают про нее. Вот почему никто не знает о нас.

– Мне так жаль, Джорджиана. Не могу объяснить, почему я тебя обманул. Просто не хотел, чтобы все закончилось.

– Ты любишь ее?

– Да. Но и тебя люблю. – Брэди не сводил с нее взгляда, вцепившись побелевшими пальцами в край скамейки. Джорджиана покачала головой и встала, одна направившись по Коламбия-Хайтс к офису. Спотыкаясь, она поднялась по лестнице особняка, прошла по большому залу, мимо отдела грантов и в свою комнатушку для прислуги, где включила компьютер и следующие несколько часов провела, уставившись в пустой экран.

Весь день она не вставала из-за стола, не рискнула даже сходить в кухню или в туалет, чтобы не встретиться с ним в коридоре. Следующим днем был вторник, и она, вместо похода на теннис с Брэди, ушла с работы пораньше, переоделась для пробежки и направилась к верфи и мимо нескончаемых строек в Дамбо, перебивая мысли музыкой в наушниках. Ей не спалось, ее буквально тошнило от отчаяния, поэтому она бегала утром перед работой, успевая до семи отмахать пять миль, а затем вечером – еще три-четыре, так что у нее разболелись мышцы голеней и движения бедер стали стесненными.

Лина всю неделю провела в разъездах со своим боссом, но в пятницу вечером явилась с двумя бутылками вина и пиццей из «Фаскати». Они уселись на веранде, устроенной на крыше, смотрели, как солнце садится за Статен-Айленд, и Лина положила голову Джорджиане на плечо.

– Я так тебе сочувствую, Джорджиана. Он кобель.

– Беда в другом: я никак не могу себя в этом убедить. Я же была полностью уверена, что он в меня влюблен.

– Но ведь он тебе врал. Все это время он скрывал самое важное. Ты виделась с ним?

– Несколько раз сегодня замечала его в коридоре, но просто опускала голову. Видеть его не могу. Не потому, что злюсь, а потому, что все еще так хочу его. Это унизительно. Как меня угораздило стать такой жалкой?

– Ты не жалкая, Джорджиана. У тебя разбито сердце.

Разумеется, Амина все время была рядом, и Джорджиана обнаружила бы ее, если бы знала, куда смотреть. В тесной комнатушке для прислуги Джорджиану со всех сторон окружали старые выпуски информационного бюллетеня компании – все эти статьи о массовых обследованиях на туберкулез на Соломоновых островах, о репродуктивном здоровье жителей Гаити, о программе применения оральной вакцины против холеры в Демократической Республике Конго. Копаясь в архиве, Джорджиана то и дело натыкалась на снимки Амины, имя которой значилось в подписях мелким шрифтом. Амина ведет урок, указывая на яркую анатомическую схему. Амина с папкой-планшетом, склонившись над сумкой-холодильником, отсчитывает дозы какого-то лекарства вместе с человеком в жилете цвета хаки. Неужели Джорджиана где-то в глубине души знала о существовании Амины? Так это Брэди обманывал ее или она обманывала себя?

В следующий вторник после работы Брэди перехватил ее на Хикс-стрит, по которой она возвращалась домой.

– Мы можем поговорить?

Джорджиана почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, и мучительная боль пронзила ее от горла до паха. Кивнув, она повела его к себе. Не успела закрыться дверь, как они начали целоваться. Она жадно встречала губами его губы, слезы струились по ее лицу, но она не останавливалась. Она плакала, целовала его, стаскивала с себя рубашку, лифчик и трусы. Он целовал ее шею и живот, укладывая ее поперек кровати и ложась сверху. Ее ошеломил не только его напор, но и возможность коснуться его, когда она уже была уверена, что этого больше не случится никогда. Он вошел в нее, и она снова прижалась к нему в поцелуе, а потом они кончили и затихли в постели обессиленные и молчаливые, пока садилось солнце. Поужинали они сыром и крекерами, будто заболели, заснули, сплетясь в объятиях, и Джорджиане показалось, что она впервые за целую неделю отдохнула как следует.

Вскоре все пошло по-прежнему, но что-то все же изменилось. Как ни странно, их отношения приобрели новую остроту и серьезность. Играть в теннис вместе они перестали – он казался пустой тратой времени, которое они могли провести наедине, и вместо этого они часами лежали в постели. Брэди был нежен с ней – отводил волосы со лба, иногда смотрел так, будто боялся, что она растает и утечет из-под него. Невозможно было предсказать, как все закончится. Брэди расстанется с Аминой? Джорджиана потратит всю молодость, отчаянно влюбленная в человека, сердце которого находится за тысячи миль отсюда? Об этом они никогда не говорили. Когда они были вместе, Джорджиана слишком боялась разрушить чары и увидеть, как он рассеивается, словно дым.

Присутствия другой женщины в квартире Брэди не ощущалось. Впервые направляясь к нему, Джорджиана нервничала, уверенная, что увидит туалетный столик, уставленный флаконами духов, фотографии в рамках на полке, тампоны и декоративную косметику в ванной. И хотя тампоны под раковиной все же нашлись, этот дом принадлежал не женщине, а Брэди. Он изобиловал картами и толстыми коврами, купленными в Марокко, в нем обитал медный Будда из Камбоджи, у двери аккуратным рядом выстроились кроссовки для баскетбола и бега. Холодильник был забит пивом и острым соусом, на стене висел велосипед, кровать была аккуратно застелена синим покрывалом, на тумбочке возле нее лежала стопка резюме. Джорджиана задумалась, как выглядела квартира до переезда Амины. Был ли у них подаренный на свадьбу фарфоровый сервиз, который она увезла в Сиэтл? А бокалы для шампанского? А хрустальная подставка под торт, которую в голову не придет купить для себя одинокому мужчине, питающемуся купленной навынос едой? Джорджиана гадала, хранит ли квартира в Сиэтле следы Брэди, найдется ли в ней тюбик «Олд Спайса», бритва, упаковка презервативов.

Ей не удавалось заставить себе думать об этом – о том, что у ее любимого бывает секс с другим человеком. Им хватало осторожности не поднимать эту тему, но Джорджиане приходилось мириться с определенностью факта. Когда Брэди возвращался после выходных, проведенных в Сиэтле, она была вынуждена прикусывать язык и щипать себя, лишь бы не представлять, как он ложится сверху на свою жену, целует ей лицо, держит ее за руку и оба они при этом липкие от пота.

Порой Джорджиане казалось, что она пытается запечатлеть Брэди в памяти, подготовиться к тому, что он исчезнет и оставит ей только грезы о мелких веснушках на спине. А иногда у нее возникало чувство, будто впереди у них долгое будущее, и она видела, как Брэди пытается приспособиться к нему, заигрывает с этим взглядом на жизнь. Они обнаружили, что обоим нравится спать, зацепившись большим и вторым пальцами одной ноги за ахилл повыше пятки второй.

– Если бы у нас были дети, ручаюсь, им тоже понравилось бы спать в такой позе, – сказал Брэди.

– Если бы у нас были дети, из них получились бы отличные спортсмены. – Джорджиана улыбнулась.

– Я бы хотел, чтобы им достались твои волосы.

– Я бы хотела, чтобы им досталось твое лицо.

– Я бы хотел, чтобы им досталась твоя грудь.

– Неловко получилось бы, если бы родились мальчишки. Маленькие мальчики с женскими грудями.

– А я бы все равно их любил, – торжественно заверил Брэди. – Наших маленьких мальчиков с прекрасными грудями, длинными каштановыми волосами и мужскими лицами с пробивающейся щетиной.

Когда Амина приезжала в свою очередь и Джорджиана не могла провести выходные с Брэди, от страданий гудело все ее тело. Она ходила ужинать с Кристин и Линой и пыталась слушать, как они обсуждают босса Кристин, у которого уши на совещаниях всегда заткнуты наушниками «эйрподс»; играла в теннис с матерью в «Казино», а потом обедала у родителей дома, молча сидя рядом с матерью, которая с маркером в руке читала журнал бывших соучеников Корда по Йелю, выискивая детей своих светских знакомых. Когда Дарли спросила про Брэди, Джорджиана лишь пожала плечами и промямлила, что отношения начали выдыхаться. Не могла же она сказать сестре, что Брэди женат и что она спит с чужим мужем, прекрасно зная об этом.

В понедельник Джорджиана проснулась счастливая: Амина уезжала, Брэди снова принадлежал ей. Когда она разминулась с ним в коридоре по пути в библиотеку, он дотянулся до ее руки, быстро пожал ее, и они усмехнулись друг другу как идиоты, а потом стремительно шмыгнули каждый в свою сторону.

Теперь, когда Джорджиана знала, к чему прислушиваться, оказалось, что Амина присутствует повсюду. За обедом друзья Брэди с первого этажа на протяжении всего разговора то и дело упоминали Сиэтл; к Брэди обращались во множественном числе: «Вы возвращаетесь в Мэн на День поминовения?» или «Тот “приус” вы брали в прокате?» Товарищи по работе так хорошо знали Брэди, а Джорджиане казалось, что они едва помнят, как ее зовут.

Никто в офисе никогда не спрашивал Джорджиану, какие у нее планы на выходные, и ни разу не высказался по поводу ее нового свитера. Все держались дружелюбно, но не были ей друзьями. Почему-то это не укладывалось в голове. Она выросла в Бруклине, в этом самом районе, но мужчины и женщины у нее в офисе мало чем напоминали тех, кого она знала в жизни. Если ее родители играли в гольф, то ее коллеги занимались йогой. Ее родители и их друзья отдыхали во Флориде, а ее коллеги – в Эквадоре и Коста-Рике. Вместо BMW ездили на «субару», вместо «Хол Фудса» ходили на фермерский рынок, вместо начищенных до блеска брогов носили сандалии-биркенштоки с носками. На первом этаже работала одна женщина по имени Шэрон. У нее были короткие седые волосы – не модная голубовато-ледяная седина, а изжелта-серая от неухоженности; она носила лен, который всегда выглядел измятым и комкался на талии и в подмышках; часто вставала и по своей инициативе массировала кому-нибудь плечи. Джорджиана понимала, что Шэрон просто милая и внимательная, но поймала себя на том, что со смутным страхом ждет, когда же Шэрон наконец закончит массировать плечи ей и возьмется за кого-нибудь другого. Была еще одна сотрудница, Мэри, с блестящей блондинистой стрижкой-бобом: от нее всегда пахло французскими духами, но одежду она носила исключительно купленную в Непале – шелковые шальвары с низко свисающей мотней и вышитые топики. К куртке она цепляла значок с надписью «Свободу Тибету» и держала на своем столе маленького пластикового Будду с мобильником. Были в офисе и мужчины с длинными седыми конскими хвостами, в очочках, как у Джона Леннона. Были ровесницы Джорджианы с пирсингом в носовых перегородках и татуировками в виде знаков Зодиака. Джорджиана решилась бы сделать тату не раньше, чем побрила голову.

Приписать отсутствие друзей у нее на работе культурным различиям было бы легко, если бы не Брэди. Как она могла завязать по-настоящему крепкие дружеские отношения, если вся ее жизнь на работе – сплошное притворство, а офис – место, где от нее требовалась особая осторожность, очаг страшной тайны, принадлежащей ей и Брэди? С той самой конференции в округе Колумбия Джорджиана замечала, что Мег из отдела грантов пытается сблизиться с ней. Когда Мег видела ее за обеденным столом, то подсаживалась к ней; они по-приятельски болтали о дедлайнах Мег, графике Мег, предстоящей поездке Мег в Пакистан. Как правило, на места проведения работы выезжали только руководители проектов, но сейчас компания боролась с конкурентами за новый и крупный десятилетний грант Агентства по международному развитию, выделяемый на сферу женского здоровья, поэтому Мег требовалось придать импульс их предложению. Ей предстояло впервые побывать в этой стране, впервые на Ближнем Востоке – огромный прогресс в ее карьере. Для Джорджианы не прошло незамеченным, что за обедами они говорят только о Мег, но в некотором смысле это даже упрощало дружеские отношения. Джорджиане не приходилось вилять и смущаться, обсуждая планы на выходные («Да я, знаешь ли, собиралась четыре раза позаниматься сексом, а потом голышом поесть тайской еды вместе с нашим коллегой Брэди, помнишь такого?»). Джорджиана понимала, что ее отношения с Брэди воздвигают также некие барьеры между ней и другими ее подругами. Лина и Кристин считали, что она порвала с ним, когда узнала, что он женат. Проводя с ним субботние ночи, Джорджиана врала, что нянчится с Поппи и Хэтчером, что устала, что была не в настроении выбираться из дома. Подруги беспокоились, что у нее депрессия, и настойчиво звали с собой, но она отгораживалась от них и отключала телефон. С точки зрения логистики врать Дарли было проще, поскольку дети отнимали у Дарли слишком много времени и сил и ей было не до вечеринок по выходным, но зная, с каким недовольством Дарли восприняла бы правду, Джорджиана заранее стыдилась и злилась на сестру. Если Дарли повезло встретить в школе бизнеса любовь всей ее жизни, это еще не значит, что всем остальным сделать это так же просто. Легко быть гордой и высокомерной, разглагольствуя о святости брака, если никогда не влюблялась мучительно и всем сердцем в человека, который принадлежит другому.

Когда Джорджиана узнала, что и Брэди едет в Пакистан, ее охватила досада.

– Ты же только что уезжал! – воскликнула она с еле заметными плаксивыми нотками в голосе.

– Я уже несколько месяцев никуда не ездил в связи с проектами. А это лучшее в моей сфере – выехать на место событий.

– И долго ты собираешься там пробыть?

– Может, месяц.

– Ничего хуже со мной еще никогда не случалось, – надулась Джорджиана.

– Тогда считай, что тебе повезло. – Брэди поцеловал ее в нос. – Установи «УотсАпп» на телефон, и мы сможем всегда быть на связи.

В выходные перед отъездом Брэди они почти не вылезали из постели. Смеялись, шутили, что они секс-верблюды и теперь запасают как можно больше секса в горбах перед тем, как Брэди уедет в пустыню. В воскресенье, выйдя из душа, Джорджиана увидела, как Брэди с виноватым видом спрятал что-то за спину.

– Что там у тебя? – спросила она.

– Да вот, пишу тебе записки, – признался он. – Я собирался спрятать их повсюду у тебя в квартире, чтобы ты их находила, пока я в отъезде. Так что теперь или закрой глаза, или отправляйся обратно в ванную.

Джорджиана усмехнулась и вернулась в ванную, расчесывать волосы перед зеркалом и прислушиваться, как Брэди ходит по ее гостиной, поднимает диванные подушки, выдвигает и задвигает ящики. Ночью после его отъезда одну из записок она нашла в кухонном шкафу, приклеенной скотчем к хлебу. Записка гласила: «У тебя классные булки».

Через четыре дня после того, как Джорджиана поцеловала Брэди на прощание, основатель компании объявил общее совещание в столовой на втором этаже. Едва войдя, Джорджиана поняла, что случилось что-то ужасное. Все вокруг выглядели потрясенными и ошарашенными. Шэрон, работавшая в приемной, комкала бумажный платок и вытирала им то нос, то глаза, и слезы лились у нее из-под очков. Какое-то чутье подсказало Джорджиане, в чем дело. Это из-за Брэди. Она ощутила, как это осознание пронзило ее, как ледяная боль прошла по рукам, прострелила живот. Основатель компании заговорил, и у него сорвался голос, в горле возник всхлип. Он сообщил всем собравшимся, что Мег из отдела грантов, руководитель проектов по имени Дивья и Брэди находились на борту самолета, следовавшего из Лахора на востоке Пакистана в Карачи. Пилот доложил о технических неполадках, самолет повернул обратно в Лахор. На расстоянии тридцати пяти миль от города самолет рухнул. Не выжил никто.

Услышав последние слова, Джорджиана была вынуждена схватиться за стену, чтобы устоять на ногах. Поле ее зрения сузилось до крохотной светящейся точки, пол словно начал уходить вбок из-под ног. Она ощущала прикосновение ладони к старым обоям, замерев в темноте и не зная, стоит она или падает. Когда точка опять расширилась и Джорджиана смогла осмотреться, то обнаружила, что люди вокруг зажимают рты в ужасе. Она никого не могла видеть. Как и вернуться за свой стол. Незаметно выйдя на лестницу, она прошла через вестибюль и на улицу. И побрела прочь, не зная, куда идет.

Брэди умер. Его тело, его веснушчатая спина, пальцы его ног, которыми он во сне цеплялся за собственную щиколотку другой ноги, – все это сгорело дотла в том месте, которое Джорджиана никогда не видела и вряд ли когда-нибудь увидит. Больше она никогда не обнимет его, никогда не посмотрит ему в лицо, не поцелует его губы, не сможет даже поплакать над его телом, которому поклонялась с такой страстью. Спотыкаясь, она поднялась по каменным ступеням на крыльцо дома ее детства и открыла дверь своим ключом. От рыданий у нее перехватывало дыхание, она ничего не видела вокруг, но добрела по коридору до своей комнаты, бросила сумку и заползла в стенной шкаф. Сдернула с вешалки одежду, зарылась лицом в прелую ткань и сидела так, пока к ней не вернулась способность дышать. Потом пнула спрятанного в шкафу деревянного бобра. Она была просто ребенком, глупым ребенком, но Брэди разглядел ее. Ее любовь к нему не только наполняла ее стыдом, но и придавала жгучую, яркую силу. А теперь его больше нет, и этой силы ей не ощутить в себе уже никогда.

Джорджиана рыдала, пока у нее не заболел живот, пока не затуманились глаза, пока не опухло лицо и не пошла пятнами кожа. Она не знала, сколько часов провела в шкафу, но вдруг на лестнице послышались шаги, а потом дверь шкафа медленно приоткрылась. Перед ней стояла Саша.

– Джорджиана, что случилось? Что с тобой?

– Я сделала ужасное, – выговорила Джорджиана. И рассказала Саше все.

12. Дарли

– До того как я родилась, у меня был хвост, – серьезно объявила Поппи, глядя на Дарли в упор. Они ужинали в ресторанчике под названием «Таттс» на Хикс-стрит, и Поппи измазала томатным соусом весь подбородок.

– У тебя? Хвост? – переспросила Дарли, не зная, из какого мира этот вопрос – фантазии или реальности.

– Да, хвост, точно как у головастика.

– У нас обоих были хвосты, как у головастиков, – подтвердил Хэтчер, старательно выбирая из своего салата все кусочки оливок и перца и раскладывая их по столу.

– Я умела плавать быстро-пребыстро, а потом я была яйцом, – продолжала Поппи.

Дарли озадаченно взглянула на Малкольма.

– Ты ведь понимаешь, что на самом деле хвоста у тебя не было, да? У людей нет хвостов, – объяснил Малкольм.

– У меня был! Хвост, как у головастика, а потом я еще была яйцом, а потом росла у мамы в животике! – возмутилась Поппи.

Дарли рассмеялась.

– Малкольм, – шепнула она, – она говорит о тех временах, когда была сперматозоидом.

Из школы прислали сообщение о том, что по естествознанию дети приступают к изучению здоровья и половой сферы человека. Видимо, занятия по этой теме уже начались. Дарли не хотелось брюзжать по-стариковски, но, когда сама она была ребенком, половое воспитание начиналось только в пятом классе. В подготовительном классе – еще слишком рано. Но, с другой стороны, пусть лучше дети узнают об этом на занятиях, а не из интернета. Она надеялась лишь на то, что Поппи не придет в голову завести разговор о сперматозоидах в теннисном клубе.

С тех пор как сама Дарли была ученицей тридцать лет назад, школа на Генри-стрит каждый год осенью устраивала аукцион, чтобы собрать средства для своего стипендиального фонда. Родители, одетые во все лучшее, толпились в школьном спортзале, предлагая десятки тысяч долларов за обеды, приготовленные знаменитыми поварами, места в первом ряду на матчах «Никс», ложи в концертных залах, недельные плавания на яхтах, а однажды – даже шанс для ребенка научиться плаванию у олимпийского призера, который красовался на упаковках завтраков «Уитис». В былые времена Стоктонам случалось выиграть лыжный поход, полет на воздушном шаре, семейную фотосессию у фотографа из «Нэшнл географик» и откровенно уродливую картину, нарисованную учениками пятого класса, где учился Корд, которая обошлась им в четыре тысячи долларов.

Поощрялись щедрые пожертвования и соперничающие ставки, вдобавок семьи получали возможность похвастаться своими самыми полезными связями и редкими знакомствами. У кого зять был менеджером Главной лиги бейсбола, тот организовывал знакомство с «Янки». Кто входил в совет директоров танцевальной труппы Марка Морриса, тот договаривался о частном выступлении ведущих танцоров. Поскольку почти у всех имелся второй дом или на Лонг-Айленде, или в округе Литчфилд, в предложении отдохнуть там не было ничего особенного, но тот, у кого был третий дом в Аспене, на Нантаккете или в Сент-Джоне, охотно выставлял путешествие туда на ежегодный аукцион, а еще лучше, если к нему прилагался перелет на частном самолете.

Стоктоны придумали прощальный подарок, когда Дарли училась в средних классах, и семья приобрела очередную недвижимость на набережной. Они предложили провести тематическую вечеринку в одном из пустующих зданий – вечер вручения «Оскаров» в бывшем кинотеатре «Бруклин-Хайтс», бал-маскарад в павильоне, где ранее помещалась «Карусель Джейн», вечер детектива с убийством в одном из помещений прежней верфи.

В этом году Тильда превзошла себя и выставила на аукцион вечер «Старый Голливуд» в бывшем отеле «Боссерт» на Монтегю-стрит. Отель принадлежал к числу объектов недвижимости, проданных в 2008 году, когда «Свидетели Иеговы» начали выводить инвестиционные капиталы из Бруклин-Хайтс, а семья Стоктонов приняла участие в пятилетней войне ставок, чтобы закрепить эту недвижимость за собой. (Поговаривали, что ее полная стоимость оказалась чуть меньше ста миллионов.) Здание было изумительным – с мраморным вестибюлем, массивными люстрами, рестораном на двух уровнях крыши, где игроки «Доджерс» в пятидесятых годах двадцатого века с шумом отпраздновали победу в Мировой серии игр. Для широкой публики отель был закрыт уже тридцать лет, вся округа изнывала от любопытства. Помимо всего прочего, внутри он явно был роскошным и атмосферным, и, если честно, Тильда, пожалуй, могла бы просто ограничиться вечером поедания сэндвичей с арахисовой пастой на полу вестибюля, и люди перебивали бы ставки друг у друга как сумасшедшие, лишь бы войти в заветную дверь.

Школьный аукцион делился на две части – «живую» и «тихую». В последнее время последнюю перевели в приложение, чтобы участники могли общаться, пить и одновременно делать ставки с телефонов. Вместе с матерью Дарли заранее просмотрела каталог, и они построили целую стратегию: какие ставки делать просто из вежливости, а какие – действительно в надежде выиграть. Они договорились, что на «живом» аукционе Тильда будет ставить на ужин из десяти блюд с известным шеф-поваром Томом Сторком, потому что дети Тома учились в одном классе с Поппи и иногда его самого видели в зоне высадки. А во время «тихого» аукциона она сосредоточит внимание на загородном доме на Нашоне – частном островке близ Мартас-Винъярда, потому что у них были друзья в семье Форбс, а у тех – дом на том же острове, и они не отказались бы собраться. (На Нашоне насчитывалось всего тридцать домов, и все они принадлежали Форбсам. Кроме аукциона, у Тильды не было ни единого шанса побывать в одном из тамошних поместий – разве что сочетать браком кого-нибудь из своих детей с Форбсом.) Разумеется, из вежливости им предстояло сделать ставки на работы, выставленные классами, где учились Поппи и Хэтчер, – стеганое лоскутное одеяло с личиками, переведенными по трафарету на ткань, парусиновый шезлонг с именами, написанными на нем неуверенным детским почерком. Они надеялись, что ни то, ни другое им не достанется, но учителя были бы оскорблены в лучших чувствах, если бы какой-нибудь из лотов не продался за как минимум четырехзначную цену.

Каждый год аукцион открывался продажей плюшевого медвежонка в форменной рубашке школы на Генри-стрит. Хотя он не стоил и десяти долларов, правила приличия требовали повышать ставки и тем самым сделать эффектным начало вечера. Чем дороже удавалось продать медвежонка, тем успешнее проходил сбор средств в целом. Чип и Тильда никогда не ввязывались в бездумную битву ставок. За медвежонка сражались только для того, чтобы пустить пыль в глаза, и Стоктоны предоставляли такую возможность истинным игрокам-тяжеловесам школы, тем, чьи фамилии были высечены на пристройках Нью-йоркской публичной библиотеки или спортивных сооружениях Гарварда.

В день аукциона Малкольм остался дома с детьми, а Дарли вместе с ее родителями пешком отправилась в школу. Мать выглядела великолепно – с ее светлыми волосами, уложенными в пучок-ракушку на затылке, и профессиональным макияжем. Она оделась в длинное зеленое платье и взяла сумочку настолько крошечную, что Дарли сомневалась, что ей удалось уместить туда телефон. Дарли недавно купила наряд к свадьбе своего кузена Арчи, ожидающейся через несколько недель, – шелковые брюки с завышенной талией и подходящий к ним топ – и, поскольку не ожидала встретить на свадьбе кого-либо из участников сегодняшнего аукциона, решила надеть его дважды. Это вполне могло сойти ей с рук, при условии что никому в голову не придет постить снимки с вечера в социальных сетях.

У школьных ворот группа молодых распорядителей показала им, как загрузить на телефоны приложение, как делать ставки и как выставить настройки так, чтобы ставки повышались автоматически.

– Тогда, если вам что-нибудь приглянется, незачем будет весь вечер смотреть в телефон, чтобы вашу ставку не перебил кто-нибудь! – объяснила женщина.

– Может, так и поступим с домом на Нашоне? – спросила Тильда у Дарли.

– Нет, а вдруг кто-нибудь разойдется вовсю? Просто будем пристально следить за ставками последние двадцать минут вечера, – предложила Дарли. Она расстраивалась, думая, как много ее родители потратят на какой-то школьный аукцион, тогда как существует немалая вероятность, что в конце семестра ей придется выпрашивать у них деньги на оплату учебы детей.

– Будем действовать разумно. – Чип нахмурился. – Если я увижу, что кто-нибудь из вас перебрал пино гриджо и тычет в телефон без удержу, я его конфискую.

– Ой, Чип, не болтай чепухи! – рассмеялась Тильда. – Ты же знаешь, я пью только шардоне.

Несколько родителей из классов Поппи и Хэтчера уже находились в зале, и Дарли, Чип и Тильда присоединились к ним у бара с коктейлями. Многие семьи из школы на Генри-стрит водили детей в ясли Грейс-Черч или Плимут, так что все они знали друг друга и предыдущие несколько лет договаривались о совместных детских играх, праздниках, званых обедах и различных школьных сборах средств.

Пока завязался разговор в ожидании напитков, Чип листал каталог «тихого» аукциона на своем телефоне и заметил то, что как-то ускользнуло от глаз Дарли.

– Э, Дарли, а это ты видела? – Он указал на описание лота: «Приключение в небесах! Совершите вместе с опытным пилотом дневную экскурсию на самолете “Циррус СР22”! Из Монтока – в Хот-Спрингс, весь мир перед вами, четыре часа в воздухе и утонченный пикник на двоих!»

– Этого не видела, – удивилась Дарли. – Должно быть, добавили только сегодня.

– Чье это пожертвование? – Тильда прищурилась, вглядываясь в телефон Чипа.

– Понятия не имею. Не могу представить, чтобы у кого-то из родителей младшеклассников был СР22. По-моему, большинство родителей в классе Поппи пользуются корпоративными бортами или обращаются в «НетДжетс». – Дарли с любопытством оглядела зал. – Ничего, если я попробую разузнать?

Чип кивнул, и она направилась к сцене и стайке женщин с айпадами. Шэрон из отдела развития указала ей на Сая Хабиба – красавца в галстуке от «Эрме», сидящего на трибуне вместе с группой родителей старшеклассников.

– Прошу прощения. – Дарли приблизилась и коснулась его локтя. – Я Дарли Стоктон, мои дети учатся в начальной школе. Это вы пожертвовали для аукциона полет на СР22?

– Я, а вы будете участвовать в торгах? – Он поднялся, чтобы пожать ей руку, и расплылся в великолепной белозубой улыбке.

– Пожалуй! И сочла своим долгом познакомиться с хозяином.

– Признаю себя виновным. Спятил, вот и купил эту штуку. Знаете, как говорится: то, что летает или плавает, бери напрокат.

На самом деле выражение звучало несколько иначе, Дарли слышала его сотни раз: «То, что летает, плавает или трахается, бери напрокат». Платить полную стоимость за самолет, яхту или жену – только попусту тратить деньги. Ее собеседник имел представление о приличиях, и она это оценила.

– Это прекрасный самолет. Такой роскошный внутри, как спортивная машина, – сплошь в коже, – сказала Дарли.

– Когда я впервые увидел его двери «крыло чайки», я пропал. А уж электроника… – Сай мечтательно покачал головой.

– И парашют. Обожаю этот самолет за собственный парашют!

– Знаете их слоган – «Парашут с ним».

Оба рассмеялись.

– Так вы работаете в этой сфере или это у вас хобби?

– Работаю в авиакомпании. А потом ухожу из офиса и отправляюсь летать. Ну, что я могу сказать? Хотел бы я быть более разносторонне развитым человеком, но в гольф играю хуже некуда. – Сай улыбнулся, и Дарли ответила усмешкой. – А вы? Работаете в этой сфере?

– О нет, – запротестовала Дарли. – Мой муж – да, а я просто фанат авиации.

– У половины народу в этом зале привычки гораздо вреднее и дороже. По-моему, наши еще ничего.

Они поболтали еще несколько минут, потом Сай дал ей свою визитку и пригласил ее с Малкольмом как-нибудь полетать вместе с ним. Сияя улыбкой, Дарли вернулась к родителям.

– Ну что, кто владелец самолета? – тоном заговорщицы спросила Тильда. «Циррус СР22» стоил не меньше миллиона долларов, и Тильда считала своим долгом выяснить, кто настолько богат, чтобы выложить такую сумму за увлечение.

– Его зовут Сай Хабиб. Он живет на Гарднер-плейс.

– Что это за фамилия – Хабиб? – нахмурился Чип.

– Ближневосточная, – ответила Дарли.

– А-а. – Чип кивнул, словно это подтверждало его особенно прозорливую догадку.

Дарли раздраженно фыркнула. Но то, что еще один любитель самолетов оказался цветным, ее не удивило. Об этом они с Малкольмом уже размышляли – насколько разнообразен мир американской авиации. Иногда увлечение ею возникает еще в детстве, потому что дети эмигрантов с малолетства приучаются к длительным международным перелетам, навещая бабушек и дедушек в Индии, Сингапуре или Южной Африке. Если Дарли достаточно было пройти три квартала – и ее принимали у себя Пип и Поп, то Малкольм, летая в Южную Корею, заглядывал в кокпит, знакомился с пилотами, прикреплял к своей тщательно отутюженной рубашке пластмассовые эмблемы-крылышки. Кроме того, чувствовалось нечто неотразимое в полетах за океан, и, когда авиационное топливо проникало в вены, избавиться от тяги к самолетам было уже невозможно. Те, кому нравилось летать, стремились к полетам всю жизнь.

Когда начался «живой» аукцион, родители Дарли отставили коктейли и приготовили таблички со своими номерами. Ведущий аукциона представил медвежонка в рубашке школы на Генри-стрит и назвал начальную цену – тысячу долларов. Дарли невольно ощутила трепет. Но разве это странно – испытывать возбуждение, наблюдая, как люди тратят деньги? Она полагала, это все равно что смотреть, как люди швыряются долларовыми купюрами в ночном клубе. Все не прочь поглазеть, когда другие сорят деньгами.

Игрок НБА с женой поднимали свою табличку раз за разом, в итоге купили медвежонка за восемь тысяч долларов, и вечер начал набирать обороты. Быстро продали немую роль в какой-то мыльной опере, гитару, на которой играл Брюс Спрингстин, флаг турнира «Мастерс» 1959 года с автографом Арнольда Палмера, билеты в ложу на концерт Билли Айлиш и детский костюм Человека-паука с автографом Стэна Ли.

– Черт возьми, надо было сделать на него ставки для Хэтчера, – шепнула Тильда Дарли.

– Ты же купила ему такой три года назад, – закатила глаза Дарли. – И мы храним его в коробке, чтобы Хэтчер не вздумал надеть.

Когда ведущий объявил частный ужин, приготовленный Томом Сторком, Тильда схватила свою табличку и выпрямилась во весь рост. Сам Том стоял у ближайшего стола, и Тильда расцвела улыбкой, глядя в его сторону. Дарли смутилась, увидев, как Том залпом допил свой коктейль и покинул зал – вроде бы направляясь в бар, но на самом деле явно желая избежать неловкости от обращенных на него взглядов.

– Ну и какой смысл делать ставки, если он этого не видит? – расстроилась Тильда. Она еще раз подняла свою табличку, повышая цену до пяти тысяч долларов, а потом вышла из игры, предоставив завершить сделку паре на другом конце зала. – Надеюсь, жена расскажет ему, как мы торговались. – Тильда надулась и вытащила из сумочки телефон. – Господи, Дарли, я ничего не вижу в этом приложении. Сколько уже набрал в «тихом» аукционе дом на Нашоне?

– А очки для чтения у тебя с собой? – спросила Дарли, заглядывая матери через плечо.

– Нет, в эту сумочку они не поместились. – Мать отставила руку с телефоном подальше от лица и вскинула подбородок, стуча пальцами по экрану.

Остаток вечера прошел в тумане слившихся воедино поцелуев в щеку и разговоров чуть заплетающимися языками с учителями и руководством школы. Дарли сочувствовала им, вынужденным весь вечер довольствоваться единственным бокалом теплого белого вина, чтобы оставаться трезвыми и ни в коем случае не путать имена родителей. Когда время уже близилось к девяти и началась заключительная часть аукциона, Стоктоны подошли к выставленным от классов лотам, чтобы своими глазами увидеть то самое лоскутное одеяло и шезлонг. Несколько знакомых родителей бродили среди пожертвований от младших классов, а женщина с огромным беременным животом восседала в шезлонге с автографами.

– Я его застолбила! – засмеялась она, когда Стоктоны подошли. – Это в буквальном смысле единственное, от чего впервые за девять месяцев у меня перестала болеть спина, так что я заставила мужа маниакально повышать цену!

– Вы его заслужили, – заверила Дарли, не помня себя от восторга, что брать шезлонг себе им все-таки не придется. Она надеялась, что кому-нибудь приглянется и одеяло. Чем меньше минут оставалось до завершения аукциона, тем внимательнее участники смотрели в телефоны, чтобы никто не перехватил у них облюбованные лоты в последнюю секунду.

– Кажется, Нашон достанется нам, – возбужденно шепнула Тильда на ухо Дарли.

– Кто-то повышает цену на этот шезлонг наперегонки со мной, – послышался негромкий голос мужа беременной женщины.

– Кому такое в голову придет, если вы уже сидите в нем? – Дарли огляделась, будто ожидала наткнуться на недовольный взгляд другой беременной.

Часы пробили девять, и зал огласили радостные крики и стоны отчаяния.

– Нашон наш! – радостно замахала телефоном Тильда, пошатываясь на высоких каблуках.

– Не-е-ет, я упустил шезлонг! – расстроился мужчина.

– Что? – Беременная выглядела так, будто была готова расплакаться. – Значит, придется встать?

Чип вместе с ее мужем заботливо помог ей выпутаться из мягкого холщового сиденья. На женщине были туфли без каблуков, и Дарли заметила, как сильно отекли ее щиколотки. Она заглянула в приложение и обнаружила, что вечеринка ее матери в отеле «Боссерт» была продана умопомрачительно дорого – за четыре тысячи четыреста долларов. Тильда отправилась забирать свой сертификат на отдых на Нашоне, но вернулась уже через пять минут, кусая губу.

– Уходим, – шепнула она Чипу.

– Почему? Сертификат на дом ты получила? Номер кредитки им дала? – Чип нахмурился.

– Да, а еще нам достался шезлонг.

– Что?.. Но как?

– Я случайно включила автоматическое повышение цены. Мы заплатили за него три тысячи двести долларов.

– За исписанную тряпку? – Чип побагровел.

– Можем отдать его Корду и Саше, – пожала плечами Тильда. Дарли сочувственно взглянула на отца, но Тильда не дала ей вставить слово: – Вот только давай без этого, Чип. Все даже к лучшему, – покончив на этом с раскаянием, Тильда зацокала каблуками, первой выйдя за дверь и направившись к дому. Дарли и Чип шли следом, неся хлипкий, исписанный каракулями шезлонг.

Когда Дарли прочитала, что Билл Гейтс оставляет своим детям меньше одного процента своего состояния, всего-навсего по десять миллионов долларов каждому, первой ее мыслью было «все равно это слишком много». Наследство, как правило, портит людей. Безусловно, родиться в нищете несравнимо хуже, но, поскольку и мать Дарли, и ее отец появились на свет в богатых семьях, у нее было множество двоюродных и троюродных братьев и сестер, служивших наглядным примером тому, как сильно деньги способны изгадить человека. У Дарли были, конечно, и кузены, которые занимались правом, политикой и медициной, но были и те, кто не делал абсолютно ничего. Кузены, которые путешествовали и ходили по вечеринкам, притворялись, будто работают, прикрывали увлеченность шопингом карьерой «коллекционеров», убивали время с девяти до пяти дей-трейдингом на свои деньги, а по ночам проигрывали их в сетевой покер. Одна кузина вышла за художника и целыми днями смотрела, как он работает, на полном серьезе называя себя «его музой». Другой кузен все свои деньги вложил в основание стартапа, производящего батуты для яхт.

Ближайшие родственники Дарли распорядились имеющимися у них огромными привилегиями самым что ни на есть приличным образом: Корд, как и она сама, учился в Йеле, затем в Стэнфордской школе бизнеса, Джорджиана – в Брауне, после чего изучала для магистерского диплома русскую литературу в Колумбийском университете. Дарли была ненавистна мысль о том, что ее дорогостоящее образование оказалось напрасным, как и о том, что она пользуется своими исключительными преимуществами, чтобы коротать время в квартире, записывая детей к дантисту и отбирая вещи мужа для химчистки. Но увы, рождение детей-погодок оказалось убийственным для карьеры.

Ее первая беременность и выход из отпуска получились чудовищными. Дарли изнуряла утренняя тошнота. Ей, как младшему сотруднику «Голдман Сакса», полагалось быть за столом ежедневно в семь. Как и Малкольм, она работала в инвестиционном отделе. В окружении младших сотрудников вкалывала как проклятая, задерживалась допоздна, добивалась, чтобы ей поручали как можно больше проектов, отчаянно старалась выделиться из общей массы, пробиться в отраслевую группу и сосредоточить внимание на авиации. Беременность дочерью стала для нее неожиданностью, и она твердо решила не дать ей свести на нет все предыдущие усилия. Ее слишком легко укачивало, чтобы ездить на такси, поэтому она каждое утро добиралась до офиса на метро, но на длинном перегоне на поезде А от Хай-стрит у нее так кружилась голова, что она была вынуждена выходить на Кэнал-стрит и блевать в урну на платформе. На работу она приезжала бледная и в испарине, с запахом рвоты и жвачки изо рта. Тошноту удавалось приглушить лишь одним способом – когда она сосала маленькие кислые леденцы, которые держала в кожаном кармашке чехла для телефона, украдкой забрасывая их в рот, пока не видел никто из аналитиков и младших сотрудников. Как только беременность стала заметной, ее коллеги-мужчины явно встревожились и не стали скрывать гадливость: «Вы уверены, что у вас не близнецы?» Или еще того хлеще: «Разве стресс не вреден для ребенка? Я бы ни за что не позволил жене работать вечера напролет, если бы она забеременела». Дарли так боялась, что воды отойдут у нее прямо на работе, что держала запасные полотенца и белье в сумке для спорта под столом.

Через шесть недель после рождения Поппи Дарли вышла на работу. Коллеги расспрашивали, понравились ли ей «каникулы», неустанно жаловались на то, что им пришлось выполнять лишнюю работу за нее, а когда она пыталась сходить в медпункт, чтобы сцедить молоко, все вокруг заливались хохотом и изображали, что доят корову, издавая журчание струйки.

Дарли продержалась полгода. Она сцеживалась в туалетах аэропортов, летая через всю страну. Оставляла Поппи с Сунджой, оставляла сцеженное грудное молоко на хранение персоналу отелей, а затем отправляла домой «Федексом». Пропускала время укладывания, время купания и не увидела, как Поппи в первый раз поползла. Научилась подкладывать в лифчик ватные диски, чтобы не пачкать шелковые блузки, когда совещания затягивались и она выбивалась из графика сцеживаний. Если уж совсем начистоту, она хотела снова забеременеть. На работе она стремительно сдавала позиции. Это была уже не жизнь. Держаться она больше не могла. Просто сломалась, и второй ребенок стал уважительной причиной для ухода. Все понимали, почему она бросает работу.

Малкольм воодушевленно воспринял ее известие о беременности Хэтчером. Она смогла перестать работать и просто растить детей. Это означало, что на ближайшее обозримое будущее они превратятся в семью с одним доходом. Лишь по ходу этой игры до Дарли дошло, что она, отказываясь от своего трастового фонда, не вполне понимала, что это означает для нее как для женщины. Если на протяжении всего детства ей приходилось просить у родителей деньги, чтобы съездить покататься на лыжах, купить одежду, сходить поужинать, купить темные очки и сделать стрижку, то до замужества она стала брать деньги со своего счета – на обучение в школе бизнеса, аренду машины, покупку нового ноутбука, абонемент в дорогой тренажерный зал с парилкой. Как только она вышла замуж, доступ к прежнему счету ей был закрыт, деньги улетучились, как пар с ароматом кедра, и единственным счетом для нее остался их общий с Малкольмом.

Прочитав в «Нью-Йорк Таймс», что у самых счастливых пар есть три счета – «твой, мой, наш», Дарли подумала, что это глупо, ведь деньги за работу получает только Малкольм. Поэтому вместо трех счетов у них были одинаковые карточки «Америкэн Экспресс», привязанные к одной кредитной линии – линии Малкольма. Теперь всякий раз, когда она тратила восемьсот долларов у дерматолога, тысячу в «Бергдорфе», четыреста в парикмахерском салоне в СоХо, Малкольм это видел. Дарли казалось, будто она мочится, оставив дверь туалета открытой: да, для некоторых пар это обычное, но до опасного несексуальное явление.

Тем не менее у них все складывалась. Они жили в красивой квартире, отлично проводили отпуск, дети получали хорошее образование, а по ночам, когда Дарли и Малкольм спали в одной и той же постели, они складывались вместе, как две серебряные ложки в ящике комода. Но теперь, когда Малкольма уволили, их жизнь стала обходиться слишком дорого. Ему требовалась работа. Ей требовалась работа. Или же ей оставалось только сообщить родителям, что все это время она была неправа.

13. Саша

Саша надеялась, что она, родившись через сто двадцать лет после Гражданской войны в США, будет избавлена от необходимости слушать вблизи артиллерийскую канонаду, но, увы, кузен Корда Арчи устраивал свадьбу в гринвичском яхт-клубе, и семья в полном составе явилась на торжество. Личный секретарь отца Арчи снял для них просторный дом у самой воды с тем расчетом, чтобы у Поппи и Хэтчера была своя комната, а Берта поехала с ними и присмотрела за детьми после церемонии. Дарли и Малкольм отправились в одной машине с детьми, усаженными на заднее сиденье и не отрывающимися от непрерывной трансляции канала «Дисней+». Родители Корда взяли к себе на заднее сиденье Берту, так что Корд и Саша пригласили в свою машину Джорджиану. С ней Саша пыталась поговорить с тех пор, как застала ее в стенном шкафу, но быстро поняла, что Джорджиана уже раскаивается в своей откровенности. В тот день у себя в спальне Саша попыталась было обнять ее, но Джорджиана поспешила уйти. На следующее утро Саша позвонила ей узнать, как она, но Джорджиана не перезвонила. И не ответила на эсэмэску с приглашением выпить вместе пива. Саша совершенно растерялась, не зная, как помочь человеку, который так явно не желает от нее помощи.

Они встретились с Джорджианой у крытой парковки на Генри-стрит, она забросила свою сумку на заднее сиденье, придавив тщательно разложенный чехол с Сашиным платьем. Саша предложила ей сесть впереди, но Джорджиана закатила глаза и прошла мимо, устроившись сзади в наушниках и глядя в окно. По дороге Саша рассказывала Корду о том, что произошло за последнее время у ее родных. Одышка перестала мучить ее отца, и ее родители уехали с ночевкой на отдых, оставив свою нервную собаку на попечение брата Саши, Нейта. Когда Нейт утром привез обратно собаку, старательно виляющую хвостом и счастливую от возвращения домой, ее сразу же вырвало в кухне, но не как обычно, отвратительным месивом недопереваренного корма, а черными кружевными трусиками, в итоге мать Саши теперь подозревала, что у Нейта завелась новая подружка.

– И почему собаки так любят белье? – со смехом спросил Корд.

– Потому что извращенцы, – сморщила нос Саша.

– Так и есть, – согласился Корд. – Но отчасти я их понимаю.

Саша фыркнула и потянулась было, чтобы игриво шлепнуть мужа, но вспомнила про Джорджиану, погруженную в свой горестный мир на заднем сиденье.

К тому времени, как они добрались до арендованного дома, родители Корда уже заняли большую спальню на первом этаже и устроили Берту в дальней комнате по коридору. Поскольку дети должны были находиться или по соседству с Дарли, или в комнате напротив, Корду и Саше досталась самая маленькая из комнат, единственная из всех с двуспальной кроватью под наклонным потолком; Саша могла бы достать до него поднятыми ногами. Она купила новое платье-футляр – длинное, на тонких бретельках, из льдисто-голубого, легко мнущегося шелка – и, чтобы не мять лишний раз и надеть в последнюю минуту, разложила его на постели, пока красилась в одном белье. Ее беременность была еще почти незаметной. На церемонию они успели как раз вовремя и сели на задний ряд, программками прикрывая глаза от полуденного солнца, бликующего на воде. По-видимому, Арчи был заядлым яхтсменом, за обменом клятвами последовал жуткий залп из пушки. А потом какие-то мужчины в форме (вероятно, просто давние члены яхт-клуба) устроили над бухтой салют из двадцати одного орудия. Саша тихонько хихикала, представляя, как они случайно потопят какую-нибудь легкую яхточку, но вообще-то была совершенно уверена, что стреляют холостыми.

Арчи женился на женщине из Гросс-Пойнта, которую вся семья Стоктонов знала по своему клубу в Джупитер-Айленде. Она приходилась младшей сестрой девушке, с которой Арчи встречался еще подростком, и Корд потихоньку гадал, стало ли семье известно, как Арчи по ночам целовался взасос в беседке с сестрой своей невесты, или же вся эта тема целиком под запретом. Эта сестра тоже присутствовала на свадьбе – вместе со своим мужем и тремя маленькими дочерями с огромными бантами, так что, похоже, никто устраивать сцены ревности не собирался.

Больше половины гостей состояли в клубе Джупитер-Айленда (а вторая половина, вероятно, – в одном и том же гольф-клубе), и, когда свадебная процессия двинулась по проходу между скамьями и дальше на пристань, чтобы сделать снимки, Саша вдруг осознала, насколько долгая ночь ей предстоит. До скрининга анатомии плода Саша держала свою беременность в секрете, сообщив о ней только своей матери. Это означало, что на протяжении всей вечеринки ей требовалось притворяться, будто она пьет, и вдобавок прикидывать, какие из морепродуктов ей можно есть. «Не впадай в панику, – упрекала она себя. – Взбодрись». Вечер был дивный и ясный, на поблескивающих водах бухты покачивались суда, над толпой плыла жизнерадостная музыка, которую играл струнный квартет, то и дело хлопали пробки бутылок шампанского.

Подошла мать Арчи вместе с организатором свадьбы и попросила Стоктонов держаться вместе: скоро прибудет фотограф снимать гостей со стороны жениха. Саша и Корд проголодались, поэтому сразу же направились к официантам, уже начавшим разносить закуски. Корд давным-давно овладел искусством нажираться на свадьбах как свинья. Он обожал хрустящие креветки с кокосом и крохотные пирожки с говяжьим филе «веллингтон», курятину на шпажках и чипсы-решеточки с тунцом под соусом тартар, поэтому быстро обнаружил место, откуда под навес входили официанты с подносами, и встал поблизости, чтобы перехватывать каждого. Он вел себя совершенно бесстыдно: мог подойти к незнакомым людям, угощающимся с подноса золотистыми треугольничками из слоеного теста, и воскликнуть: «О, что это тут у нас?», даже если уже попробовал с полдюжины. И Джорджиана была ничем не лучше. Обычно, оказываясь где-нибудь вдвоем, они наедались до отвала, как животные, и с удовольствием гонялись за официантами, к явному ужасу их матери, но сегодня Джорджиана только смотрела на воду остекленевшими глазами. Саше отчаянно хотелось поделиться с Кордом секретом его сестры, чтобы он помог ей пережить случившееся, но она понимала, что этого делать не стоит. Ведь Джорджиана доверилась ей. Корд как раз вложил в руку Джорджианы бокал для мартини, полный крабовых ножек, когда какой-то официант поспешно выбежал из-под навеса, звеня высокими бокалами для шампанского на специальной подставке. Джорджиана посторонилась, ударилась локтем о стойку навеса и опрокинула весь бокал крабового мяса с соусом себе на грудь.

– Ах, черт! – вырвалось у нее. Ярко-красный томатный соус пропитал ткань спереди, платье было непоправимо испорчено. Корд схватил стопку белых салфеток, но они оказались испачканными напрасно. Даже промокнув ими пятно, платье было уже не спасти.

– Ой, Джорджиана, нам же фотографироваться через пять минут! – встревожилась ее мать.

– Сейчас посмотрю, нет ли у них в дамской комнате пятновыводящих салфеток или чего-нибудь такого. – Саша метнулась прочь. В помещении при дамской комнате обнаружились корзиночки, полные мятных пастилок для освежения дыхания, заколок-невидимок, спрея для волос и бумажных платочков. Джорджиана вошла следом за Сашей.

– Есть что-нибудь?

– Нет, только спрей для волос и пастилки.

– Тогда я просто замочу бумажное полотенце.

– Нельзя мочить шелк водой. Окончательно испортишь платье.

– А по-моему, хуже уже не будет, – безнадежно заявила Джорджиана.

– Если отнесешь его в химчистку, пятно, скорее всего, сведут. Но если приложишь мокрое бумажное полотенце, от воды останется след, который уже не отчистится.

– Твою ж мать! – Джорджиана мрачно уставилась в зеркало.

– Давай поменяемся платьями. – Саша завела руки за спину и принялась расстегивать пуговицы.

– Боже, ни в коем случае!

– У меня есть с собой еще одно. Ты надевай мое и фотографируйся вместе со всеми, а я просто возьму такси и съезжу переодеться. И к ужину как раз успею вернуться. Я же все равно никого здесь не знаю. Так что все в полном порядке. – Саша переступила через свое голубое шелковое платье и застыла в одном лифчике и трусах, выжидательно держа платье на весу.

– Ты уверена?

– Да, только не заставляй меня целый вечер торчать здесь голышом! – засмеялась Саша.

Джорджиана стащила через голову свое мокрое, распространяющее томатный запах платье.

– Какая ты предусмотрительная! Взяла сразу два платья. Я бы до такого ни за что не додумалась.

– Да я просто никогда не знаю толком, как одеваться на выходы с твоими родителями, вот и беру на всякий случай замену.

Джорджиана шагнула в голубое платье-футляр и повернулась, чтобы Саша застегнула его на спине. Платье было тесноватым, но совсем чуть-чуть, и Саша ощутила прилив счастья и сестринской теплоты. Она надела через голову платье цвета лаванды, подбоченилась, повернувшись к зеркалу, и усмехнулась, убедившись, что пятно выглядит еще уродливее, чем раньше.

– Ладно, пойду на подъездную дорожку ждать такси. Скажи Корду, что я вернусь через двадцать минут.

– Спасибо, Саша. – Джорджиана наклонилась, поцеловала ее в щеку и поспешила обратно на лужайку фотографироваться.

В арендованном для них доме Саша плюхнулась на кровать, стараясь не удариться о наклонный потолок. Сколько ей удастся прятаться здесь от свадебной суматохи? Она вытащила телефон и задумалась, не посмотреть ли полчасика что-нибудь на «Нетфликсе». За это время ее уж точно никто не хватится. Она положила ладонь на свой плоский живот. Эй, там, привет. Но тут же виновато поднялась, переоделась и вызвала такси, чтобы ехать обратно на торжество.

К тому времени, как она отыскала Корда, семейные фотосессии уже завершились, заканчивался и час коктейлей. План рассадки гостей был составлен так, что младшее поколение Стоктонов разделили: Дарли и Малкольм сидели на другом конце зала с кузенами из округа Колумбия, Джорджиана – с младшими родственниками и своей лучшей подругой, кузиной Барбарой, которую все звали Бульбуль, а Саша и Корд попали за один стол с банкирами. Обменявшись рукопожатиями и поцелуями в щеку со всеми за столом, Саша села рядом с Кордом, аккуратно пристроив сумочку за спиной, а шаль – на спинке стула.

– Наконец-то, – сосед справа широко усмехнулся, протянув руку, – мне довелось познакомиться с дражайшей половиной Корда.

– А, привет, – нерешительно засмеялась Саша. Ее всегда смешило, когда мужчины называли жен своими «дражайшими половинами». Обычно это говорилось шутливо, тем же тоном, каким могли объявить «моя жена – босс», и сразу становилось понятно, что совсем не это имелось в виду. Это выражение каким-то образом неизбежно поднимало вопрос статуса в браке: одна половина получше, другая похуже. Саша знала, что для большинства родных Корда половина получше – это, бесспорно, он.

– Я так жалел, что не смог побывать на вашей свадьбе, – продолжал незнакомец. Он был чуть старше Корда, однако носы у них выглядели совершенно одинаково, и Саша обнаружила, что уставилась ему в лицо, как загипнотизированная. – Прийти-то я хотел, но моя жена была на девятом месяце беременности нашим четвертым, и я побоялся пропустить знаменательный момент.

– А, так у вас новорожденный! Поздравляю! – Саша заулыбалась.

– Благодарю. Это что-то вроде карточки из кофейни, на которой пробивают дырки и дают десятый кофе бесплатно, а я уже почти на полпути.

– Ноа, хватит флиртовать с моей женой, – наклонился к ним Корд.

– Корд, хватит перебивать, пока я флиртую, – отмахнулся от Корда Ноа. – Саша, я слышал, что вы предприниматель и что основали свой бизнес. Расскажите мне о нем.

Саша редко думала о себе как о предпринимателе, но в самом деле работала на себя. После окончания школы искусств она устроилась дизайнером в специализированное рекламное агентство, где разрабатывала суперобложки для книг и рекламные материалы, оформляла ежегодные отчеты компаний и каталоги. Пройдя по карьерной лестнице в агентстве, она основала собственную дизайнерскую фирму, так как поняла, что сумеет зарабатывать больше и сосредоточиться на тех проектах, которые доставляют ей удовольствие, иметь более полное представление о том или ином бренде, в итоге создавать более цельный облик и визуальный материал. Она арендовала небольшой офис в Дамбо, где держала компьютер и где могла получать и отправлять посылки, и к тридцати пяти годам зарабатывала больше, чем когда-либо удавалось зарабатывать ее родителям. Со своей точки зрения, она достигла успеха.

Однако это был род успеха, который мало что значил в глазах других людей. Ее родители и братья знали, что у нее свой бизнес, знали, что она занимается дизайном брендов, о которых были наслышаны, – Транспортного музея, производителя домашнего текстиля «Бруклинен», пивоварни «Сикспойнт», Нью-йоркского филармонического оркестра, – однако ее работа была достаточно абстрактной, поэтому никому не хотелось тратить время на разговоры о ней. Пожалуй, на ее свекра и свекровь она производила еще меньше впечатления, если такое возможно. Порой казалось, что в кругу их общения решительно все имели отношение к финансам, праву или недвижимости и любая другая сфера считалась чуждой и менее престижной. Разумеется, Саша хотела быть художницей. Да, она гораздо охотнее целыми днями рисовала бы или писала красками. Однако у нее были сеансы «пей и рисуй», и она нашла способ вписать искусство в свою жизнь в промежутках между этими сеансами, а также зарабатывать деньги своим талантом.

Выяснилось, что кузен Корда – увлеченный коллекционер произведений искусства – знаком с одним из преподавателей Саши из Купер-Юниона и что он в самом деле заинтересован возможностью узнать, как она использует свое классическое образование при создании визуальной индивидуальности брендов. Разговор зашел об их любимых фотографиях, галереях в Челси, и собеседник настолько очаровал Сашу, что весь ужин пролетел незаметно за непринужденной беседой.

После ужина начались танцы, и Саша, вдруг опомнившись, обнаружила, что следует за Кордом на танцпол. У нее сложилось впечатление, что в его семье все мужчины так измучены уроками бальных танцев, которые были вынуждены посещать в подростковом возрасте, что ни один из них не научился танцевать как нормальные люди, потому все они и прячутся в баре на свадьбах. Корд был исключением из этого правила: никогда не упуская шанс повалять дурака, он тащил ее танцевать, нарочито опрокидывал, делал вид, будто зарывается лицом ей в грудь, а она смеялась и притворялась, будто водит его на галстуке, как на поводке. Краем глаза Саша видела, что Дарли танцует с Малкольмом, и даже Чип и Тильда ненадолго вышли на танцпол размяться под «Битлз».

Разрезали торт, и гости постарше начали расходиться в суете поцелуев и хмельных объятий. Оркестр закончил выступление, молодежь направилась из-под навеса в клуб, где все еще был открыт бар, официанты вынесли подносы с мини-гамбургерами и кулечками картошки фри. Джорджиана свернулась клубочком на кожаном диване, сбросив туфли, ее кузина Бульбуль без всяких претензий на элегантность развалилась рядом с ней. Дарли и Малкольм подсели к ним, раскрасневшиеся и счастливые с виду. Малкольм стащил галстук и запихал его в карман пиджака.

Арчи с молодой женой вышли к гостям под шквал приветственных криков, и вскоре он уже рассказывал собравшимся свою излюбленную историю о доме на Спайгласс-лейн. Эту историю Саша слышала раз пять, но она не приедалась. Арчи с женой отдыхали в Тельюрайде, после целого дня катания на лыжах выпили вина и решили посмотреть порно у себя в номере отеля. Через пять минут Арчи сообразил, почему обстановка выглядит такой знакомой: актеры занимались сексом в шезлонге у дома на Спайгласс-лейн. Это был, несомненно, дом Стоктонов, узнаваемый по лабиринту из живых изгородей и теннисным кортам на заднем плане. Сильно сомневаясь, что дядя Чип и тетя Тильда настолько стеснены в средствах, что начали сдавать свой дом в аренду производителям порнушки, Арчи позвонил Корду, чтобы тот сообщил родителям. В итоге Корд попал в дико неловкую ситуацию, объясняя родителям, что их дом засветился в порно – нет, сам он не видел, но видел один из его знакомых, так что им следовало бы позвонить адвокату.

Оказалось, что сотрудники ландшафтной компании на протяжении долгих лет пользовались то одним, то другим пустующим загородным домом и до тех пор не попадались, так что оставалось лишь гадать, сколько людей видели снятые ими фильмы и слишком конфузились, чтобы хотя бы попытаться разрешить загадку. Тильда велела смотрителю сдать в мусор шезлонги, купила новые, с красивыми подушками, заказала генеральную уборку дома и набухала в бассейн столько химикалий, что с гарантией убила не только хламидии, но и все живое поблизости.

Когда Арчи и Корд повалились друг другу в объятия, покатываясь со смеху, Саша извинилась и ускользнула в дамскую комнату, пописать и быстренько поправить макияж. А когда вернулась, Корда нигде не было видно, а Дарли увлеклась разговором, поэтому Саша тихо присела в кресло, стоящее в укромном углу, чтобы без помех проверить телефон. Просматривая почту, она краем уха слушала, как Бульбуль рассказывает о своей запланированной поездке на Каймановы острова, и вдруг Дарли озадаченно перебила ее:

– Джордж, а разве ты была не в лиловом платье?

– Ну да, – сонно отозвалась Джорджиана. – А это платье на мне с коктейлей.

– Погоди, на тебе было другое платье? – встрепенулась Бульбуль. Она перебрала и теперь говорила громче, чем стала бы, будучи трезвой.

– Было лавандовое, но я заляпала весь перед крабами с соусом, и Саша поменялась платьями со мной.

– Саша отдала тебе свое платье? – переспросила Дарли, растерянно гадая, что же тогда надела Саша.

– Постой, кто поменялся? – с неподдельным удивлением воскликнула Бульбуль.

– Саша сняла свое платье и отдала его мне, – попыталась объяснить Джорджиана.

– О, забавно получилось! Саша! Я даже не поняла, о ком ты! Вы же обе всегда называли ее охотницей за деньгами! – захихикала Бульбуль. Джорджиана тоже засмеялась, кажется, в первый раз за весь вечер, а Саша почувствовала, как кожу овеял холодок. Она тихонько поднялась и вышла на парковку.

Саша так и не сказала Корду, что на самом деле произошло на свадьбе в Гринвиче, сославшись на мигрень, и на следующий день по пути в Бруклин не снимала темных очков. После этого она решила прекратить всякие попытки сблизиться с сестрами Корда. Перестала приглашать его родных на ужины в дом из известняка, перестала приезжать на выходные в дом на Спайгласс-лейн или по будням обедать у Дарли. Встреч по некоторым поводам, вроде дней рождения или праздников, избежать не удавалось, но в остальном Саша держала дистанцию. Да, Джорджиана страдала. Она спала с женатым человеком, а он погиб. Это ужасно. Да, Дарли переживала за Малкольма, опасаясь, что его карьера погублена навсегда. Но теперь Саше было ясно, что ей поверяли свои секреты только потому, что их совершенно не интересовало, что она подумает. Она им не родня, не тот человек, от которого можно услышать хоть сколько-нибудь значимое суждение. Она емкость, куда можно выплескивать эмоциональные вспышки, живой аналог подушки, в которую можно выплакаться.

14. Джорджиана

После свадьбы Арчи Джорджиана всю неделю не выходила из квартиры. На работе она взяла отгулы; увидев, что звонит Корд, переключилась на голосовую почту и отстучала сообщение: «желудочный вирус». Такую же эсэмэску она отправила Лине. Она все время спала и видела странные, тревожные сны. В них она находилась в каком-то аэропорту, и Брэди тоже был где-то там, и она бегала по длинным коридорам, разыскивая его, ее останавливала охрана, она врезалась в неподвижные скопления людей и постепенно пробиралась сквозь них. Потом просыпалась вся в поту, и ей казалось, что у нее и вправду желудочный вирус. Она питалась сухими завтраками, ничем не запивая их, пробовала смотреть бессмысленные передачи по телевизору, но повсюду в квартире продолжала находить любовные записки Брэди. За чайными чашками – «у тебя шикарный удар с замахом, но задница еще шикарнее», под диванными подушками – «давай сделаем грудастых детишек».

В понедельник Джорджиана вернулась к работе, отчасти из-за опасения, что ее уволят, если она и дальше будет отпрашиваться по болезни, но еще и потому, что хотела подробнее узнать, что стало с Брэди, что вообще произошло. На весь офис как будто пала пелена. Сотрудники ходили одетые в темное, со своего места в комнате прислуги Джорджиана видела стол Мег и наблюдала, как ее коллеги по отделу грантов собирают в коробку личные вещи: кофту, серебряное блюдце, в котором она держала скрепки для бумаг, маленького плюшевого бульдога в футболке с надписью «Джорджтаун», пузырек адвила. Мысли о честолюбии Мег, о том, чего она могла бы добиться в жизни, вызывали у Джорджианы острое, болезненное чувство потери. Поскольку их иногда видели обедающими вместе, в офисе они считались подругами. Пока собирали вещи Мег, Джорджиана расплакалась, слезы заструились по щекам, и весь отдел грантов издавал сочувственные возгласы и подсовывал ей бумажные платочки. Они сами проплакали всю прошлую неделю.

Амина приехала в офис, чтобы собрать вещи Брэди и повидаться с друзьями. Услышав, что она на первом этаже, Джорджиана поняла, что из своей комнаты ей лучше не выходить. При виде Амины она сорвется, выдаст себя взрывом горя, и Амине, которая и так страдает, будет еще тяжелее. Было неприятно представлять, как Амина собирает вещи в квартире Брэди, его велосипед, синее покрывало, карты, стопку биографий. Наверняка она продаст эту квартиру, и тогда все, что напоминает о жизни Брэди в Бруклине, исчезнет бесследно.

Всю неделю Джорджиана блуждала как зомби, принимая утром перед работой полтаблетки, чтобы притупить эмоции. Она почти совсем не писала писем и не отвечала на них, могла бы пропустить последний срок сдачи информационного бюллетеня, но никто бы даже не заметил – все в офисе словно пробирались по глубокому снегу, увязая в нем. Джорджиана оставила без внимания сообщения от Корда и Лины: Корд спрашивал, не у нее ли его запасные защитные очки для сквоша, Лина пыталась вытащить Джорджиану в субботу на какую-то вечеринку. Джорджиана уже раскаивалась, что во всем призналась Саше, и сама не могла понять, почему выбрала для этого признания не кого-нибудь, а ОД, но Корд о Брэди ни словом не обмолвился, значит, Саша ничего ему не сказала. В пятницу после работы Джорджиана уже в половине седьмого переоделась в пижаму, заказала тако с доставкой и пять часов подряд смотрела «Нетфликс», а потом уснула. После успокоительного она спала как убитая и проснулась десять часов спустя субботним утром с головной болью и ощущением, что днем ей опять понадобится прикорнуть. В пять она еще спала, когда ее разбудил домофон. Она доплелась до двери и нажала кнопку, не успев сообразить, что могла бы просто не ответить.

– Да?

– Джордж, это я, открой, – послышался голос Лины.

– Слушай, я сплю.

– Впусти меня, подруга, – настаивала Лина. Вздохнув, Джорджиана нажала кнопку, отперла дверь квартиры и, оставив ее приоткрытой, вернулась в спальню и легла. Через пару минут появилась Лина, немыслимо загорелая и пышущая здоровьем.

– Дорогая, что с тобой случилось? – воскликнула она, озираясь с явным беспокойством. Джорджиана оглядела комнату в поисках тревожных признаков. Не то чтобы она заросла грязью – пока она была на работе, приходила Берта и пропылесосила в квартире, но жалюзи были опущены, на кровати валялась пустая коробка из-под крекеров, опрокинутый стакан с водой так и остался лежать на полу, по подушке раскиданы любовные записки. Джорджиана сгребла их и сунула в тумбочку.

– Болела желудочным гриппом. И он меня вконец измучил.

– Желудочный грипп продолжается двадцать четыре часа. А ты пропадала две недели. И совсем себя запустила.

– Я ездила на свадьбу к кузену.

– На свадьбу – на целых две недели?

– Извини. У меня ни на что не было настроения.

– Ты превращаешься в затворницу, и этому пора положить конец. От твоих действий плохо не только тебе, но и мне. Мы с Кристин осточертели друг другу, нам просто необходим твой тонкий сарказм и легкий налет рассудительности. Так что прими душ и оденься, потому что мы идем ужинать, а потом на день рождения Сэм.

– На ужин я схожу, а на день рождения меня что-то не тянет.

– Это мы еще посмотрим.

В душе Джорджиана почувствовала, как живот сжался в приступе тревожности. Помывшись, она приняла еще полтаблетки, высушила волосы и накрасилась.

За ужином Джорджиана выпила две «Маргариты» и впервые за несколько недель ощутила, как во всем теле появляется легкость. От сахара и алкоголя у нее словно зазвенело в груди, она смеялась, слушая рассказ Кристин про одну девчонку из их школы, которая влюбилась в аргентинского игрока в поло и все состояние своей семьи растранжирила на лошадей. Говорили о жене босса Лины, которая распорядилась разобрать бассейн на нижнем этаже их дома из коричневого песчаника, потому что ей смертельно надоело по семь дней в неделю играть роль спасателя, когда к ее детям приходили поплескаться друзья. Джорджиана ковырялась в салате с ломтиками манго и слизывала соль с ободка своего бокала. Подруги ни о чем ее не расспрашивали. Им было незачем лезть в ее дела или требовать, чтобы она заполняла паузы, – они просто развлекали ее смешными историями и заказывали очередные сладкие напитки.

Расплатившись, они вызвали такси и отправились к Сэм, где в лифте с зеркальными стенами успели поправить макияж. В кухню и гостиную набилось человек пятьдесят, гремела музыка, обеденный стол был уставлен бутылками вина, крепкого спиртного и шейкерами. Кристин налила себе и подругам текилы с содовой – ведерко для льда оказалось пустым, ваза с лаймами опрокинутой, – и они смешались с толпой. Заметив в дверях кухни Кертиса Маккоя, Джорджиана не удивилась, будто заранее знала, что встретит его в гостях. Деталь головоломки, куда-то запропастившаяся еще с того вечера в русском дансинге, вдруг со щелчком встала на свое место. Джорджиана подошла к Кертису и с холодной улыбкой чокнулась своим пластиковым стаканчиком с его, так что от неожиданности он плеснул пивом на пол.

– Не ожидала увидеть тебя здесь, Кертис. Я думала, твои строгие нравственные принципы не позволяют тебе ходить по вечеринкам.

– Привет, Джорджиана. – Поморщившись, Кертис стряхнул попавшее на рукав пиво. – Вообще-то я как раз надеялся на какой-нибудь из этих вечеринок встретиться с тобой.

– Да ну? И зачем же? Больше не нашлось никого, кто позволил бы тебе срать на него с высоты твоего величия?

– На самом деле я хотел извиниться. Я был в паршивом настроении, чувствовал себя неловко в той обстановке и потому сорвался на тебе, чего не должен был делать.

Джорджиана помедлила: судя по виду, Кертис искренне раскаивался.

– А еще ты очень грубо отозвался о моих очках, – нахмурилась она.

– Извини. Очки были симпатичные, – сокрушенно признал он. Выглядел он таким виноватым и сконфуженным, что Джорджиана смягчилась.

– Да я просто поиздевалась над тобой. А очки были убожеством. Я взяла их у мамы, – она засмеялась.

– А, ладно. – Кертис нерешительно улыбнулся. У него был красивый рот, ровные белые зубы, мягкие губы и ямочка на подбородке. Мимо них постоянно ходили из кухни в гостиную и обратно, кто-то толкнул Джорджиану, и она легонько ударилась о грудь Кертиса. Потом положила руку ему на плечо. В комнате было жарко, она слегка плыла перед глазами, и Джорджиана подалась вперед и поцеловала Кертиса в губы. Поначалу он пытался отстраниться, но она прижималась к его губам до тех пор, пока он не сдался и не ответил на поцелуй.

– Эй-эй, Джордж, какого хрена? – вдруг возникла у нее за спиной Лина. – Вокруг полно народу.

Джорджиана отпрянула, пошатнулась, лицу стало жарко, и она в приливе стыда вдруг заметила, что сильно опьянела. Схватив Лину за руку, она потащила ее через гостиную.

– Мне надо домой.

На следующее утро при пробуждении ее окатила волна ненависти к себе. Голова раскалывалась, желудок побаливал, воспоминания о минувшем вечере были смутными и обрывочными. Оглядев себя, она увидела, что по-прежнему одета в джинсы и блузку и волосы заплетены в косу. В кухне микроволновка осталась с дверцей нараспашку, свет был включен, замороженная пицца лежала в картонной коробке оттаявшая, но сырая.

Джорджиана выругалась шепотом, поспешила в ванную, осмотрела себя в зеркало и почистила зубы. Она не помнила, чтобы ее рвало, но горло побаливало, и ощущения на языке были странными. На руке ниже локтя обнаружился синяк, а где она его набила, она не помнила. Бросив джинсы и блузку в корзину с грязным бельем, она влезла в старую футболку. Корд прислал ей три сообщения насчет тенниса. Он забронировал им корт на полдень. Время уже подходило к одиннадцати. Джорджиана набрала эсэмэску Лине.

«Я что, целовалась с Кертисом Маккоем?»

Лина ответила немедленно: «Как я рада, что ты жива. Ты пропустила всего три порции, но была уже ВДРЫЗГ. Может, из-за желудочного вируса?»

«ЛИНА, Я ЦЕЛОВАЛАСЬ С КЕРТИСОМ МАККОЕМ?»

«Эм… ну да, было такое».

«Но я же его терпеть не могу», – напечатала Джорджиана и бросилась на диван. Какого дьявола ей вздумалось его целовать? Ей вспомнилось, как она прижималась к его губам, а он пытался отстраниться. Думать об этом было ужасно. Она съела четыре ломтика тоста и выпила две бутылочки витаминного напитка, потом стала одеваться для тенниса. Корд ей прямо-таки покоя не давал, но по-прежнему ни словом не упоминал о Брэди, значит, не знал, почему она не отвечает на сообщения, но, если бы она отменила теннис, он явился бы к ней и пристал с расспросами. А она была совсем не в том состоянии, чтобы вести разговоры, тем более требующие способности лавировать или осмотрительно врать.

Она встретилась с ним на первом этаже «Казино», следующий час они провели на корте. Ноги не слушались Джорджиану, она пропускала легкие мячи и подавала как полная неумеха. Когда они закончили, Корд ласково поддразнил ее:

– А ты, случаем, не с похмелья, Джордж? Веселая выдалась ночка?

– С чего ты взял? – ледяным тоном отозвалась она, пока переобувала теннисные кроссовки.

– Ну, просто от тебя несет перегаром, вдобавок пот размыл у тебя на щеке следы от размазанного макияжа. Ты хоть умывалась на ночь?

– Не-а, – призналась она.

– Уснула в гостях? Замутила с кем-нибудь?

– Господи, да нет же! – Лицо Джорджианы закололо от густого румянца.

– Ну точно! У тебя с кем-то был секс. У тебя кто-то е-е-есть, – запел он.

– Прекрати, Корд, – раздраженно оборвала Джорджиана. Корд с усмешкой застегнул молнию на своем чехле с ракеткой. Они спустились по каменным ступеням и вышли на Монтегю-стрит. Джорджиана чувствовала себя несчастной. Ее лицо раскраснелось, волосы были немытыми, и, видимо, по всей щеке размазалась тушь для ресниц. Корд на ходу взял ее под руку, и они стали напоминать флиртующую парочку елизаветинских времен на прогулке. Он понимал, что зашел слишком далеко, и теперь пытался загладить вину. Свернув за угол с Монтегю на Хикс, они чуть не столкнулись с другой парой – мужчиной и женщиной, выгуливающими рослого грейхаунда. Джорджиана встретилась взглядом с мужчиной. Это был Кертис Маккой. На миг оба замерли, время остановилось. На Джорджиану от унижения накатили тошнота и слабость. Потом Корд произнес: «Упс, привет, большой песик!» – и потянул ее за собой за локоть, а Кертис отвел глаза. Они с женщиной повели свою собаку дальше по Хикс, а Джорджиана поплелась рядом с братом, не мешая ему благодушно болтать всю дорогу до ее квартиры, где ей предстояло рухнуть на диван и остаток дня вариться в зловонном болоте гнева и самобичевания.

Первый приступ паники с Джорджианой случился летом накануне поступления в университет. В тот раз она решила, что просто переборщила с развлечениями, но по прошествии времени стало ясно, что головокружение, сужение поля зрения и ощущение, будто сердце больше не желает служить ей, были порождены жизнью, которая, как ей казалось, выходит из-под контроля: предстоящим отъездом, расставанием с друзьями, осознанием, что за пределами их района и школы никому нет дела до того, кто ее родители, а также тем, что положение младшей сестры Дарли и Корда и волшебная блестящая пыльца, перепавшая от них, ей больше не помогут. Несколько недель после смерти Брэди ее не покидало ощущение, что давняя паника гонится за ней по пятам. На совещаниях по работе она вдруг наполнялась убежденностью, что сейчас соскользнет со стула, не в силах сидеть прямо. Говорила и чувствовала, как немеет лицо и пересыхает во рту. Зависала посреди телефонных разговоров, поскольку слова застревали у нее в горле. Она продолжала пить успокоительное из флакона, забытого ее матерью в сумочке, и, разламывая таблетки пополам, сумела растянуть их надолго, но, когда однажды встряхнула флакон и по стуку таблеток о пластиковую крышку поняла, что их осталось мало, позвонила своему врачу.

Оказалось, что ее врач в отъезде и вернется лишь через неделю, но Джорджиана плакалась по телефону до тех пор, пока ее не записали на тот же день к другому врачу, согласившемуся ее принять. Врач был старый и добрый, и, когда Джорджиана описала свои симптомы, он вытащил из шкафа толстый справочник лекарственных средств и принялся вслух зачитывать ей описания предлагаемых препаратов. Для того чтобы начать действовать, обычным транквилизаторам могло потребоваться недели две. Врач выписал ей рецепт на шестьдесят таблеток лекарства и велел принимать их утром и вечером.

В день панихиды по Брэди она выпила полторы таблетки, оделась в черное и поехала на метро в Верхний Ист-Сайд. Сидя вместе с коллегами в задних рядах, она смотрела, как родители Брэди, убитые горем, встречали подходящих к ним родственников. Оба работали в Оксфаме; Брэди пошел по их стопам. Он был так похож на свою мать, что Джорджиане стало больно смотреть на нее. Во время службы выступил лучший друг Брэди, его старший брат и Амина – миниатюрная, элегантная, чуть за тридцать, на которую Джорджиана невольно уставилась во все глаза. Так вот она, женщина, владевшая половиной сердца Брэди. Его друг, его брат, его жена – один за другим они вставали и предъявляли права на память о нем. Но ведь он любил и ее, Джорджиану. Она точно знала это, однако страдала в одиночестве, вялая, с кружащейся от транквилизаторов головой, молча слушала, сидя на скамье, как жена Брэди плачет и обнимается с его родней.

Без Брэди на работе, Брэди по вечерам вторников, Брэди по выходным Джорджиане нечего было предвкушать, и она измеряла свои сутки только в милях, которые пробежала, и часах, которые проспала. Дарли заметила в газете статью о разбившемся самолете, но от ее расспросов Джорджиана уклонилась.

– Это были руководители каких-то проектов из Пакистана, я их не знала, – солгала она, уверенная, что даже произнесенное вслух имя Брэди прорвет плотину ее эмоций. Корд по-прежнему вытаскивал ее на теннис по выходным и воздерживался от вопросов о том, почему она так явно мучается, но, подобно всем БАСПам, был убежден, что физическая активность исцеляет от любого недуга. Одна только Лина задала ей прямой вопрос о транквилизаторах, заметив, что, когда они пили, Джорджиана, едва успев захмелеть, отключилась. «Детка, не знаю, что ты там принимаешь, но со спиртным оно не сочетается. Лучше тебе выбрать какую-нибудь одну отраву», – посоветовала она. Джорджиана по-прежнему сгорала от стыда за то, что поцеловала Кертиса на вечеринке прилюдно, в присутствии такого множества людей, но, как ни странно, после того как он не снизошел до нее во время случайной встречи на улице, ей стало легче. Она представляла его застывшее лицо, его спутницу и его собаку и, хотя ей все еще было мучительно неловко, в некотором смысле ощущала прилив сил.

Она обедала у родителей, вяло жевала копченую семгу с черным хлебом и читала спортивный раздел газеты, как вдруг ее мать, показывая воскресную рубрику «Стиль» в «Нью-Йорк Таймс», спросила:

– Кертис Маккой – помнишь такого? Он учился с тобой в одном классе в школе на Генри-стрит.

– Что? – вздрогнула Джорджиана. Откуда ее мать узнала про Кертиса?

– Здесь статья о молодых миллиардерах, отказывающихся от наследства, а в ней – интервью с ним. Его отец – Джим Маккой. Помню, во время зимнего сбора средств он повел себя весьма нелюбезно. – Она фыркнула и протянула Джорджиане газетную страницу.

Сейчас август, и в кругу Кертиса Маккоя многие удалились на Мартас-Винъярд: клану Маккоев принадлежит весьма существенная недвижимость – частная территория острова, известная как место отдыха рок-звезд и президентов, где нередко можно увидеть целые кортежи лимузинов, плавно выезжающие через ворота в каменных оградах. Три поколения семьи Маккоев владели второй по величине оборонной компанией Америки «Таконик», производящей крылатые и управляемые ракетные системы, которые приобретало не только правительство США, но и будто бы Саудовская Аравия. В свои двадцать шесть лет Кертис Маккой готов умыть руки и выйти из семейного бизнеса, однако отказ от огромного состояния – вопрос гораздо более сложный, чем можно подумать.

«Расстаться с наследством – не та задача, которую можно законным образом осуществить в одночасье, но я и не собираюсь торопиться. Мне предстоит еще многое узнать о том, как лучше отделаться от этих запятнанных кровью денег». Кертис Маккой принадлежит к набирающему все больший размах движению миллениалов, которые с детства причислены к «золотому проценту», но при этом не желают способствовать сохранению системы, обеспечившей им такой статус. «Люди, подобные мне, не должны существовать, – заявляет Маккой в своей бруклинской квартире. – Мне двадцать шесть. У меня нет никаких заслуживающих уважения причин иметь в распоряжении сотни миллионов долларов». Маккой и его единомышленники отвергают саму концепцию унаследованного богатства и предпринимают шаги к ликвидации норм, благодаря которым создалось их нынешнее положение. Несмотря на то что это определение ему идет, Маккой не считает себя филантропом («в притязаниях на мантию филантропа есть что-то отвратительно-спесивое»), однако он работает вместе с юристами его семьи над вопросом скорейшего получения доступа к большей части наследства, чтобы затем распределить это состояние между различными некоммерческими организациями. «Эти деньги получены благодаря милитаристскому угару, и моя задача – воспользоваться ими в целях укрепления мира. Надеюсь, высказавшись подобным образом, я сумею убедить других людей, находящихся в таком же положении, что и я, или же обладателей какого-либо унаследованного состояния разобраться в себе, решить, что означают эти деньги и как можно с их помощью исправить ошибки прошлого».

Рядом со статьей был помещен снимок Кертиса, сделанный у него в квартире: сидя в деревянном кресле, он серьезно смотрел в объектив, и ямочка у него на подбородке была едва заметна.

– Ф-ф-ф… – издала сдавленный звук Джорджиана.

– Что?.. Мне казалось, у него все благополучно. Надо бы тебе связаться с ним. Вероятно, вам было бы о чем поговорить, – сказала ее мать.

– Не выйдет, – буркнула Джорджиана, схватила телефон, написала про статью Лине и Кристин, а потом сердито запихнула в рот кусок семги стоимостью долларов четырнадцать. Пришел ее отец, уселся с ними за стол. С собой он принес розовый субботний выпуск «Файнэншл Таймс». Наливая себе томатного сока, он ткнул пальцем в газету Джорджианы.

– Настоящие мужчины читают розовые газеты, – шутливым тоном сообщил он.

– Школьный товарищ Джорджианы на первой полосе раздела «Стиль», – объявила ее мать.

– Он мне не товарищ, – угрюмо возразила Джорджиана.

– О чем статья?

– Его семье принадлежит «Таконик», и теперь, когда у него есть доступ к наследству, он отдает его в возмещение всех тех убийств, которые были совершены компанией его семьи.

– Наверняка это весьма солидное состояние, – нахмурился отец.

– У него не ко всем деньгам есть доступ.

– А я и не думал, что ко всем. Обычно их выделяют постепенно, частями. Никто не доверит двадцатилетнему мальчишке сотни миллионов разом.

– А мой счет поделен или я могла бы забрать все разом?

– Ну, забрать все разом ты бы ни за что не захотела, – в тревоге взглянул на нее отец.

– Но я могу на законных основаниях получить к нему доступ?

– Конечно, только он не идет ни в какое сравнение со счетом наследника «Таконика».

– И сколько там, на моем счету? – допытывалась Джорджиана.

– Неужели ты не заглядываешь в выписки? Ты же получаешь их, как все клиенты инвестиционного банковского бизнеса.

– В последнее время я их не смотрела, – призналась Джорджиана. По правде говоря, с тех пор как банк перешел на безбумажные расчеты, баланс своего трастового фонда она не проверяла. В последний раз это было лет пять назад.

– И потом, у тебя два трастовых счета. Один от Гиги и Диди, другой от Пипа и Поп.

Это Джорджиана знала. Трастовый фонд от родителей ее матери, созданный при ее рождении, был более крупным из двух. На ипотечные платежи за ее квартиру уходили доходы в виде процентов, начисленные на этот трастовый счет. Квартиру с одной спальней она могла бы купить сразу, но ипотечная ставка оказалась настолько низкой, что секретарь отца объяснил ей: будет гораздо дешевле взять ипотеку и выплачивать ее, оставив основной капитал траста на рынке, чтобы он продолжал расти. Траст от Пипа и Поп тоже был создан при ее рождении, а когда они умерли, многократно увеличился, но, поскольку большая часть их состояния была вложена в недвижимость, которой теперь управлял ее отец, сумма на этом счету была всего лишь семизначной. А счет от Гиги и Диди ласкал взгляд восемью цифрами.

Неловко было признаваться в этом, но Джорджиана никогда не уделяла деньгам внимания. За работу ей платили около сорока пяти тысяч долларов, ипотечные платежи автоматически снимались с трастового счета, а на расчетный счет секретарь ее отца каждый квартал переводил сумму, покрывающую расходы на поездки и одежду. Ей не пришлось даже задумываться о доступе к трасту для оплаты учебы в университете или магистратуры – с точки зрения налоговых вычетов эти расходы оказались гораздо выгоднее ее бабушкам и дедушкам.

– И все-таки, папа, сколько я смогла бы забрать сегодня, если бы захотела? – настойчиво спросила она.

– Сегодня воскресенье, так что, наверное, тысячи две долларов, или сколько там выдал бы тебе банкомат в «Чейз Банке». – Отец засмеялся.

– Ну папа… – захныкала она.

– Внезапная сколько-нибудь значительная выплата в денежной форме была бы для них проблематичной. При том, как они инвестируют средства твоего траста во много мелких компаний, ситуация на рынке окажется неблагоприятной для них при попытке вдруг обналичить эти активы. И создаст весьма серьезные затруднения для других счетов, которыми управляет та же команда. Но зачем тебе вообще это понадобилось? Подумываешь купить квартиру побольше? Понимаю, тебе наверняка захочется улучшить жилье, как только ты выйдешь замуж и у тебя появится своя семья, но до тех пор…

– Нет, свою квартиру я обожаю. И никуда не переселяюсь.

Джорджиана действительно любила свою квартиру. Она была очень даже просторной для одного, солнечной, новой, и вдобавок в ней спал Брэди.

– А средства Корда и Дарли вложены в те же мелкие компании, что и мои? Наши счета выглядят одинаково?

– Ну, средства из трастового фонда Корда инвестированы почти так же, как твои, а у Дарли нет никаких трастовых инвестиций с тех пор, как она вышла замуж.

– У нее их нет? – удивилась Джорджиана.

– Да, она предпочла не просить Малкольма подписать добрачное соглашение, поэтому лишилась права на выплаты за счет своих трастовых активов.

– Значит, у нее вообще нет денег? – В некотором смысле Джорджиана знала об этом, но подробности все равно изумили ее.

– Денег у нее полно. Малкольм прекрасно обеспечивает семью.

– Но что случилось с ее собственными деньгами?

– Их держат на счете для ее детей. Когда бенефициар трастового фонда вступает в брак без заключения добрачного соглашения, это событие рассматривается как его кончина. И тогда средства переходят к следующему поколению.

– Да?.. А ты рассердился, когда она не стала требовать, чтобы Малкольм подписал добрачку?

– Дарли – романтичная натура, – вздохнул отец. – Она все твердила о том, что подписание добрачного соглашения «все равно что подготовка к неизбежному разводу».

– Но ведь и Саша не подписала добрачку, да?

– Конечно, подписала. Потому-то Корд и продолжает пользоваться средствами своего трастового фонда.

Джорджиана удивленно замолкла. Почему же тогда Корд говорил, что Саша ничего не подписала? А может, он и не говорил ничего такого. Она знала наверняка только одно: что Корд был расстроен и что Саша на время уходила от него.

– А для покупки дома из известняка Корд взял крупную сумму из своего траста?

– Нет, дом из известняка ему не принадлежит. Они с Сашей живут в нем, но домом владеем по-прежнему мы с твоей матерью.

– Значит, Саша не получит половину нашего дома, если они разведутся?

– Джорджиана! – вмешалась мать. – Это ужасно – говорить такое о своем брате и его жене. Никто не разведется. И, откровенно говоря, тебя это совершенно не касается. Не понимаю, почему мы говорим о деньгах. Вот уж совсем неподходящая тема для разговора за обедом. Ну надо же. Так, передайте мне раздел с недвижимостью. Я слышала, что Фанни Китон продает свой дом за десять миллионов и что сегодня он уже в газете.

Джорджиана отделила страницы с разделом недвижимости и протянула их матери. Завершение обеда прошло в сравнительном молчании, которое прервали лишь для того, чтобы разглядеть грандиозный дом Фанни, выстроенный из коричневого песчаника, и посетовать на его ужасную планировку. («Казалось бы, уж за десять-то миллионов можно позволить себе нормальное помещение для стирки», – высказалась мать и горестно покачала головой.)

Как только Корд прислал родным по электронной почте письмо с приглашением на ужин, Джорджиана поняла: Саша беременна. «Приглашаем присоединиться к нам за праздничным ужином». Что еще они могли праздновать?

«Я не пойду», – написала Джорджиана Дарли.

«Нельзя! По-моему, у них новости насчет ребенка!» – ответила Дарли.

«Думаешь, она затеет гендер-пати с голубой или розовой дымовой шашкой и устроит в доме пожар?»

«Не вредничай», – осадила ее Дарли.

Когда Джорджиана явилась на Пайнэппл-стрит, семья уже была в сборе и пила шампанское.

– Что празднуем? – спросила Джорджиана, готовая изображать удивление.

– Мы как раз ждали тебя, чтобы сделать важное объявление, – радостно сказал Корд, вводя ее в гостиную, где сидела напряженная и недовольная Саша. Деликатно постучав ложечкой по своему бокалу, Корд дождался, когда все утихнут в ожидании его речи. – Итак… – Он выдержал драматическую паузу, его глаза возбужденно блестели. – У нас будет ребенок!

– Поздравляем! – раздались жизнерадостные возгласы, и Джорджиана поняла, что ее родители – бесспорно, худшие из актеров, каких она только видела в жизни.

– Так вы что, уже знали? – приуныл Корд.

– Ну, вообще-то мне Берта сказала, – призналась Тильда.

– А Берта откуда узнала?

– По ее словам, у нее просто было предчувствие. Женщины умеют улавливать такое, – мудро ответила Тильда.

– А по-моему, она просто видела, как меня рвало, – сказала Саша.

– Часто тебя рвет? – спросила Дарли.

– Ага, каждый день.

– О нет!.. Знаешь, как делала я? Держала на тумбочке у постели маленькие пачки устричных крекеров и грызла их каждый раз, когда просыпалась по ночам, чтобы утром в желудке не было пусто. Вот в чем вся суть – не допускать пустоты в желудке.

– Вся постель была в крошках, – добавил Малкольм. – Как будто с меня самого каждую ночь слоями отшелушивались все эти мелкие обломки крекеров и соль.

– А еще я нашла самые эффективные кислые леденцы для беременных, помогающие от тошноты. – Дарли поискала в телефоне и отправила Саше ссылку. Саша как будто не заметила воодушевленное стремление Дарли помочь. Происходящее вызывало у нее явную скуку, и Джорджиана, заметив это, стала злиться. Все они пришли поздравить Сашу, а вид у нее такой, словно общаться с ними ниже ее достоинства.

– О, у нас же сохранилась колыбелька еще времен вашего детства! – Тильда вскочила и, широко шагая, покинула гостиную. Минуты через три она вернулась с корзиной для младенцев. Из плетеных стенок корзины торчали острые прутья, от корзины странно попахивало. – Вы, все трое, прямо в ней и спали, – с нежностью объявила она.

– Удивительно! – глаза Корда ярко блестели.

– Как вы думаете, это плесень? – спросила Саша, изучив зеленоватый налет на дне корзинки. Ей никто не ответил.

Берта приготовила жареную курицу с тыквой, потом пасту без соуса для детей. Заглянув в гостиную, она подала знак, что ужин на столе, и Джорджиана, схватив бутылку, вылила остатки шампанского в свой бокал, прежде чем последовать за остальными. За ужином пили вино – все, кроме Саши, которая потягивала минералку «Лакрой» прямо из банки, чем заслужила шокированный взгляд Тильды. («Банка уместна на пляже, а вообще шипучие напитки достойны бокалов!») Чем больше они обсуждали ребенка, тем острее Джорджиана ощущала сдавленность в горле. Когда о ребенке говорили они с Брэди, это были просто шутки, однако они вселили в нее крошечную искорку надежды. Должна же быть какая-то причина, почему он не завел ребенка с Аминой, но охотно говорил о нем с ней, Джорджианой. Она знала, что он любит их обеих, и в то же время гадала, не угаснет ли со временем его любовь к Амине, не затмит ли ее любовь к ней самой. При виде радости Корда и Саши ее сердце вновь заныло по ребенку, которого у них с Брэди не будет.

После еды Малкольм увел детей в гостиную смотреть фильм, а Саша поднялась, чтобы помочь Берте убрать со стола. Джорджиана сделала вид, будто ей надо в ванную, и поднялась в свою спальню. Ее клонило в сон, навалилась усталость от выпитого и от необходимости сохранять невозмутимое выражение лица, слушая, как за столом обсуждают все «за» и «против» няни с проживанием. Дарли наняла ту же няню, что и все ее подруги, и, несмотря на невообразимые чудачества этой женщины – каждый божий день она облачалась в накрахмаленную белую форму, хоть Дарли и упрашивала ее носить джинсы, читала только журналы, посвященные сплетням о знаменитостях, вышла замуж в Лас-Вегасе, в платье как у Селин Дион, и не переставая разговаривала с младенцами, имитируя крики разных животных, – они с миссис Ким буквально спасали Дарли жизнь первые несколько недель после рождения Поппи и Хэтчера.

Джорджиана закрыла за собой дверь. У нее слегка кружилась голова, она зажмурила один глаз, чтобы сфокусировать зрение. В книжном шкафу ей попался ежегодный альбом времен ее учебы в старших классах, и она ни с того ни с сего вдруг схватила его и принялась листать на постели в поисках одной определенной страницы. Примерно на середине, в разделе на букву «М», она нашла то, что искала: Кертиса Маккоя. Ее злило то, что он по-прежнему занимал ее мысли, но ей никак не удавалось сопоставить парня из раздела «Стиль» с угрюмым и страшноватым подростком, которого она помнила по школе. Однако он нашелся в альбоме, словно в подтверждение – каким был в свои семнадцать лет: челка до самых глаз, рубашка на пуговицах и свитер, неопределенно-досадливый взгляд в объектив. А рядом был помещен нечеткий снимок, на котором он с тремя друзьями стоял возле костра на каком-то пляже, потом еще один, где его сняли в движении на футбольном поле, и его процитированные слова: «Вопрос не в том, кто мне разрешит, а в том, кто меня остановит».

– Сволочь, – прошептала себе под нос Джорджиана. Должно быть, она задремала, потому что внезапно оказалось, что Дарли трясет ее за плечо, пытаясь разбудить. Во сне она шла за Кертисом по какой-то заросшей травой тропинке. Гадость. Осоловелая и раздраженная, она села на постели, сбросив ежегодник на пол.

– Почему ты уснула прямо здесь? – зашипела Дарли. – Сколько ты выпила?

– Не так уж и много, просто устала, – принялась оправдываться Джорджиана.

– Даже мама заметила, что ты перебрала, а это о многом говорит.

– Черт, правда заметила?

– А еще сказала, что ты выглядишь похудевшей, но, по-моему, это был комплимент. Что с тобой происходит?

С минуту Джорджиана колебалась, не зная, признаться сестре или нет. Или рассказать хотя бы часть правды. Она могла бы объяснить, что порвала с Брэди, узнав, что он все еще женат, а потом он погиб. Но эта полуправда убила бы ее. Если бы Дарли решила, что понимает горечь ее потери, хотя на самом деле поняла бы ее лишь отчасти. Нет, невозможно.

– Ничего, Дар. Просто переживала из-за работы, приняла таблетку, и в сочетании с вином она меня усыпила.

– Не будешь больше смешивать таблетки со спиртным! – упрекнула Дарли. – Ты что, подросток? Неужели тебе еще надо объяснять, как опасен алкоголь и медикаменты?

– Да просто я так обрадовалась за Корда, что увлеклась. Все в порядке.

– Ладно. Только впредь будь умнее. А теперь скажи маме, что приняла мочегонное от вздутия живота, и попрощайся. Нам уже пора уводить детей домой и укладывать. К волосам Хэтчера прилипла жвачка, Поппи пыталась вытащить ее и выдернула целый клок волос, и теперь Хэтчер страдает, что у него появилась проплешина.

– Вот ведь. – Джорджиана взяла под мышку школьный ежегодник, и вскоре они вышли на темную улицу.

Джорджиана ни разу не разговаривала с основателем компании, в которой работала. Он был начальником ее босса, и ей всегда казалось, что в разговоре с ним она рискует допустить какую-нибудь оплошность эпических масштабов, поэтому она никак не ожидала, что утром в среду он заглянет к ней в комнату для прислуги. В этот момент она сидела на корточках, разбирая коробки с только что отпечатанными бюллетенями, и вздрогнула, услышав стук по дверному косяку.

– Питер! Привет! – И она сразу усомнилась, уместно ли обращаться к нему по имени. Может, следовало бы называть его мистером Пертманом? Нет. Это дикость. Он же ее босс, а не директор школы.

– Джорджиана, как дела?

– Отлично. – От перевозбуждения она вскочила.

– У меня к вам вопрос. Знаете, в следующем месяце у нас благотворительная акция, и мы надеемся увеличить число наших индивидуальных жертвователей и семейных фондов.

– Безусловно. Я уже занимаюсь местом проведения акции и совместно с Габриэль составляю список гостей.

– Насколько я помню из вашего резюме, вы учились в школе на Генри-стрит здесь, в Бруклине, верно?

– Да, в ней.

Зачем основателю компании заглядывать в ее резюме? Очевидно, кто-то упомянул ему о том, где она училась.

– Недавно я читал «Таймс» и увидел, что выпускник вашей школы по имени Кертис Маккой делает щедрые благотворительные пожертвования. По-видимому, его цели совпадают с нашими, вот я и задумался, не могли бы вы связаться с ним и известить его об акции.

Прямо-таки феномен Баадера-Майнхоф, когда, заметив что-то новое, потом начинаешь видеть его повсюду. Неужели Кертис Маккой всегда болтался где-то на периферии ее жизни, а она просто не замечала его? Потому что вдруг оказалось, что не сталкиваться с ним невозможно. Когда Джорджиана училась в средних классах, одна ее подруга обратила внимание, что замок в «Русалочке» выглядит в точности как пенис, нарисованный скучающим иллюстратором. Стоит только раз увидеть что-либо, и не видеть это уже становится невозможно. Эта картина всегда была прямо перед ней, а она ничего не замечала. Точно так же обстояло дело и с Кертисом.

– Я знакома с Кертисом, – призналась Джорджиана. – Не очень близко, но мы учились в одном классе.

– О, прекрасно. – Питер Пертман заулыбался. – Я отправлю вам письмо, чтобы вы переслали ему. Надеюсь, в следующем месяце вы познакомите меня с Кертисом! А вы ценный сотрудник, Джорджиана. За короткое время работы здесь вы сумели отличиться. – Он кивнул и покинул комнату прислуги, а Джорджиана осела на пол рядом с коробками.

Приглашение Кертису она переслала, проявив минимум энтузиазма. Питер (или его секретарь) составил элегантное рекомендательное письмо, обрисовал в нем работу организации, сделал акцент на недавней гибели троих сотрудников в Пакистане. Разумеется, гражданское население этой страны питало явное недоверие к Америке. Хотя в письме и не говорилось напрямую, что «беспилотники, произведенные компанией вашей семьи, применялись для массового убийства жителей северо-запада Пакистана, так что теперь вы должны дать нам денег, чтобы мы научили уцелевших заботиться о себе», в сущности, речь шла именно об этом. Личный почтовый адрес Кертиса Джорджиана вытащила из приглашения на день рождения в русский дансинг и ограничилась кратчайшей припиской из возможных: «Мой босс попросил меня переслать это письмо. Надеюсь, у тебя все хорошо». Час спустя Кертис ответил:

«Если я приду на этот благотворительный сбор, ты попытаешься меня поцеловать?»

Джорджиана отшатнулась от монитора, как окаченная ледяной водой. И быстро настучала ответ: «Это моя рабочая почта».

Отклик пришел незамедлительно: «А, ясно. Тема у этой вечеринки есть? “Шик Третьей мировой”?»

Джорджиана фыркнула. Ох и сволочь. «Приходить тебе не обязательно. Я просто передам своему боссу, что ты слишком занят ролью филантропа».

«Ты за мной следишь? Читаешь все, что про меня пишут?»

«Статья была в разделе “Стиль”. Как будто ты разместил ее исключительно в расчете на женщин. Наверняка есть и другие, более легкие способы договориться о свидании. Как тебя настраивал фотограф – попросил мрачно смотреть в объектив или сказал, что ты должен излучать харизму?»

«Долго же ты, видимо, разглядывала этот снимок».

«Ну так ведь это моя работа – поддерживать связь с антикапиталистической молодежью».

«Что ж, связи я только рад. Буду на акции в следующем месяце. Сообщи, если можно одолжить темные очки у твоей мамы».

– Ух ты, Кертис Маккой в искрометной переписке! – засмеялась Лина. Они сидели в итальянском ресторане на Атлантик-авеню, Лина и Кристин сблизили головы, уставившись в телефон Джорджианы.

– У него есть девушка? – спросила Джорджиана.

– Понятия не имею. Он тебя интересует?

– Нет! Просто пытаюсь выяснить, все ли считают его подонком, или хоть кто-нибудь видит в нем человека.

– Подонок, который расстается с сотней миллионов долларов во имя мира. Каков г-нюк.

– В смысле, это же вынос мозга, да? – спросила Джорджиана. – Как будто он или полный урод, или святой, и я просто не могу определить, кто именно.

– Ужасные люди способны на хорошие поступки, – размышляла вслух Кристин. – Вроде как даже бен Ладен любил своих внуков.

– Суперполезное наблюдение. Мои благодарности.

– Возьмем людей, с которыми я работаю, – продолжала Кристин. – В технической сфере полным-полно тех, кто лелеял грандиозные мечты о создании идеального общества, а вместо этого породил больше ненависти, чем можно было раньше представить, главным образом из-за денег.

– Но ведь бывает и наоборот, правильно? Как у Анджелины Джоли. Сначала она носит кровь Билли Боба Торнтона на шее в украшении и злоупотребляет препаратами, а потом взрослеет и становится послом доброй воли. То же самое делает и Кертис, верно? Пытается повзрослеть? – спросила Лина.

– Значит, Кертис у нас Анджелина Джоли. Улет, улет. Теперь мне все ясно. – Джорджиана засмеялась. Это не одно и то же, но зерно истины в сказанном есть. Кертис не отвечает за грехи своей семьи. Он не обязан даже нести ответственность за то, во что верил, когда учился в старших классах. Люди способны меняться. Способны эволюционировать. Кто она такая, чтобы предъявлять ему строгие нравственные требования? Все, во что она верила о себе, оказалось перечеркнутым, когда она влюбилась в Брэди. Хорошие люди совершают хреновые поступки.

Когда она рассказала Дарли, что пригласила Кертиса Маккоя на благотворительную акцию, Дарли схватила ее за руку и бурно расхохоталась.

– Ну и кто теперь охотница за деньгами? – заливалась она. Они играли в теннис в «Казино», и Джорджиана сгорала от стыда при мысли, что все в клубе будут подозревать ее в попытках подняться по социальной лестнице.

– Замолчи! – возмущенно уставилась она на сестру.

– Из-за чего ссоритесь? – Корд с матерью вышли на корт и вручили Джорджиане банку мячей, чтобы она ее открыла.

– У Джорджианы свидание с Кертисом Маккоем! – взвизгнула Дарли.

– О, это я их свела, – довольно объявила их мать и провела ладонью по ногам. Ноги у нее были умопомрачительные, и порой казалось, что в теннис она играет только для того, чтобы покрасоваться в коротких юбках.

– Что? Ничего подобного, мама!

– Ну, это же я дала тебе статью о нем и посоветовала связаться.

– А кто этот Кертис Маккой? – спросил Корд.

– Миллиардер, который раздает свои деньги, а его отцу принадлежит «Таконик», – объяснила Дарли.

– Никакой он не миллиардер, – пробурчала Джорджиана.

– Конечно, если все раздает, – прощебетала Тильда.

– А, я про него читал. – Корд склонил голову набок. – Мне показалось, он вроде сторонников Берни Сандерса.

– К Берни Сандерсу он никак не относится. – Джорджиана отогнула крышку банки с мячами и засунула три к себе под юбку. – Он унаследовал миллионы долларов, заработанных на продаже ракет «Томагавк», которыми убивали сирийцев, и вместо того, чтобы прохлаждаться где-нибудь на яхте, решил сделать этот мир лучше. Едва ли он заслуживает насмешек.

– Но яхта у него все-таки есть, правильно? – спросила Тильда. – Могу проверить по летнему выпуску «Светского календаря».

– Дело не в этом, мама. – Джорджиана закатила глаза. – Может, все-таки поиграем в теннис?

На пары они всегда разбивались одинаково – Джорджиана с Дарли против Корда с матерью. Это постоянство вызывало досаду, но Корд был сильнее и проворнее обеих сестер, поэтому компенсировал утрату Тильдой былой быстроты. А Дарли, сильный, но непостоянный игрок, вместе с Джорджианой составляли примерно равную им по силе команду. Их отец тоже играл прилично, но они с Тильдой никогда не ходили на теннис вместе – любая игра заканчивалась ссорой, и еще в девяностых они решили ради сохранения их брака заниматься спортом порознь.

Джорджиана часто поражалась тому, какое многообразие оттенков опыта охватывает слово «брак». Ее родители жили вместе, спали в одной и той же комнате, но при всей их физической близости казалось, что каждый из них существует обособленно. У них были совершенно разные интересы, разные друзья, они читали разные книги и смотрели разные фильмы. Отдыхать они ездили вместе, но проводили дни каждый по-своему: Тильда – занимаясь шопингом, спортом и маникюром, в то время как Чип читал газеты, играл в гольф и встречался с друзьями, чтобы пропустить по стаканчику. Дарли и Малкольм были полной противоположностью родителям. Они проводили врозь больше времени, чем вместе, но когда оказывались рядом, говорили целыми днями, соглашались друг с другом почти во всем и иногда устраивались в постели каждый на своем континенте и ели купленную навынос одинаковую еду и смотрели один и тот же фильм. Преданность Дарли Малкольму почти злила Джорджиану. Порой ей хотелось, чтобы Дарли нашла в своем муже какой-нибудь изъян, стала неприязненно относиться к его манере чистить зубы или поджимать губы при чтении. Но их брак напоминал яйцо – желток с белком, сплошь окруженные скорлупой. Хоть Дарли и играла в теннис со всей семьей, как одна из Стоктонов, но Джорджиана уже подозревала, что в самой глубине души Дарли превращается в одного из членов семьи Ким, а она, Джорджиана, остается совсем одна.

Благотворительная акция проводилась на первом этаже Бруклинского музея. Там, где обычно продавали билеты, воздвигли сцену, диджей готовился к танцам после ужина. Джорджиана помогала распределять столики, поэтому знала, что Кертис выкупил десяток лучших за двадцать тысяч долларов. Разумеется, оставалось лишь надеяться, что вечер придется ему настолько по душе, что задаток взноса в конвертике он подсунет перед уходом под тарелку. Фамилии тех, кого он указал в качестве своих гостей, Джорджиане ничего не говорили, но этому она не удивлялась. Она вовсе не ждала, что он приведет компанию друзей по школе на презентацию международной системы здравоохранения, замаскированную под роскошный ужин.

В день акции Джорджиана задумалась, не надеть ли позаимствованные у матери серьги от «Шанель» в виде двух гигантских букв «С»[5], свисающих до плеч, но засомневалась, что Кертис оценит шутку, вдобавок, пожалуй, было бы дурновкусием являться с подобным украшением туда, где речь пойдет о детях, не имеющих доступа к чистой питьевой воде. Вместо серег Джорджиана остановила выбор на платье от «Миссони», тоже взятом у матери, и шпильках, на которых выглядела до нелепости рослой.

Она пришла заранее и встала у двери, чтобы встречать гостей, но как раз показывала одному из крупных жертвователей, где можно оставить плащ, когда прибыл Кертис. Его сопровождала красивая женщина, явно его мать, при виде которой Джорджиана ощутила странный прилив радости. Почему-то она предположила, что его публичные заявления о «Таконике» поссорили его с родителями. Весь час коктейлей она провела, наблюдая за Кертисом краем глаза, но подойти не могла из-за то и дело возникающих и требующих вмешательства критических ситуаций: за третьим столиком в последнюю минуту прибавилось гостей, фотографу надо было сообщить, кого снимать, айпад, которым пользовалась Габриэль для регистрации, вдруг завис.

Когда час коктейлей закончился и официанты пригласили гостей за отведенные им столики, Джорджиана бросилась за сцену убедиться, что микрофон подключен для выступления Питера. Десять минут спустя она заняла свое место ближе к сцене и увидела, что остальные гости Кертиса уже прибыли, и женщина, которую она видела с ним возле «Казино», та самая, с которой он выгуливал собаку, сидит слева от него. Кертис заметил ее взгляд и улыбнулся, поприветствовав коротким кивком. По наливающимся жаром щекам Джорджиана поняла, что краснеет, помахала в ответ и сразу же почувствовала себя дурой.

Видео о недавней работе компании она не посмотрела заранее и, как только его включили, осознала, какую страшную ошибку совершила. На экране перед всеми появилось лицо Брэди. Он стоял рядом с Мег и Дивьей в маленьком аэропорту, повесив на плечо рюкзак и сдвинув на лоб темные очки. Видимо, этот снимок сделали незадолго до гибели всех троих. Затем последовали фотографии, на которых Брэди проводил совещание в конференц-зале больницы; с синим шнурком от бейджа на шее держал в руках три коробки с вакцинами и оранжевыми наклейками; беседовал с коллегами в Пакистане, склонившись над ноутбуком. По щекам Джорджианы потекли слезы. Кто-нибудь должен был предупредить ее, что в видео включили снимки Брэди. Она отвела глаза от экрана, попыталась взять себя в руки, дышать ровно, а когда подняла взгляд, увидела, что на нее смотрит Кертис. Тихонько ускользнув со своего места, она добрела до туалета и отмотала целый ворох туалетной бумаги, чтобы промокнуть лицо. Когда дыхание выровнялось, она смочила руки и похлопала пальцами под глазами, чтобы размыть пятна от туши. Потом оправила платье, заложила волосы за уши, разломила пополам таблетку и дала ей раствориться под языком. У нее все в порядке. Она способна держать себя в руках.

Пока шла презентация, подавали салаты и разносили закуски, Джорджиана находила себе занятия на периферии вечеринки. Когда дошла очередь до кофе, она вышла из-за кулис и увидела, что столики постепенно пустеют, а в раздевалке выстраиваются в очередь те, кого не интересуют танцы. В этот момент Кертис похлопал ее по плечу, и она вздрогнула.

– Слушай, отличная акция, поздравляю, – сказал он.

– Большое спасибо, что пришел. Наверняка у тебя весь календарь забит такими мероприятиями. – От давнего знакомого, нервного румянца, закололо щеки, она со странной остротой ощущала то место на плече, до которого дотронулся Кертис.

– Так и есть, но теперь эти вечера – моя работа. Хочу как можно больше узнать о различных организациях. – Он оделся в темно-синий узкий костюм, оттенявший глаза, отчего они казались ярко-синими, ярче, чем обычно. Светлые волосы были аккуратно причесаны, лицо свежевыбрито, и от него слегка пахло кофе.

– Кто эти люди за твоим столиком? – Джорджиана бросила в сторону столика взгляд и увидела пустые стулья и нетронутые десертные тарелки.

– Теперь я работаю с целой командой. С группой людей, имеющих опыт в сфере корпоративной благотворительности.

– Логично. – Джорджиана улыбнулась, и ее жарко пылающие щеки наконец стали остывать. – Ну и как мы вам?

– Весьма неплохо. Мне нравится акцент на обучении поставщиков медицинских услуг непосредственно в стране. Вы ставите перед собой цель создать работоспособную структуру, которая будет функционировать и после завершения финансирования.

Она кивнула.

– Думаю, отчасти именно поэтому работа в Пакистане настолько важна. Сколько женщин там стесняются обращаться к врачам-мужчинам! Им не позволяют мужья или свекрови. Поэтому мы готовим женщин-волонтеров из системы здравоохранения к работе в сообществах, связанных, в частности, с планированием семьи и иммунизацией.

– Во всем этом есть смысл. – Кертис нерешительно перевел дыхание. – Когда крутили видео, у тебя был очень расстроенный вид. Ты дружила с людьми, которые погибли при аварии самолета? – Он не сводил с нее глаз, и они так ярко блестели, что она вдруг вспыхнула. Оттого, что он настолько хорош собой, рядом с ним становилось неуютно.

– Да, – с запинкой ответила Джорджиана. – В числе трех погибших была моя подруга Мег.

Сказать Кертису Маккою о Брэди она просто не могла, боясь вновь разрыдаться.

– Мои искренние соболезнования. Она была твоей ровесницей?

– На несколько лет старше, но да, еще очень молода. Она впервые руководила проектом и была очень воодушевлена. Она была в самом деле умницей и работягой и собиралась стать кем-то значимым, понимаешь?

– Понимаю. Это ужасно. – Кертис помолчал и во время паузы огляделся. – Я слышал, первый этаж музея открыли для гостей. Хочешь пройтись?

– Было бы замечательно, – ответила Джорджиана. Диджей уже начал играть, ее коллеги танцевали со своими парами в ярких пятнах света. Джорджиана и Кертис направились по стеклянному коридору, где стенные росписи восьмидесятых годов двадцатого века уходили под потолок. – Это твоя мама была за столиком?

– Да. Она как раз оказалась в городе, и я убедил ее сходить вместе со мной.

– А я гадала, не поссорился ли ты с родителями и не обиделись ли они на тебя.

– Мама проявляет больше понимания, чем отец, – смущенно признался Кертис.

– Сочувствую. – Они остановились перед двадцатифутовой красной росписью, краска на которой лежала густо и бугристо.

– Отец действительно гордится своим «Такоником». Он воспринимает его не так, как я. Считает оборону истинным патриотизмом. Ему представляется, что наша семья внесла важный вклад, будто мы почти семья военных.

– А на что он злится сильнее – на то, что ты отдаешь свои деньги, или на то, что выступаешь против «Таконика»?

– Он думает, что я играю на публику. Постоянно зовет меня А.О.К. и товарищем Сталиным и утверждает, что однажды, когда у меня будут дети, я раскаюсь в своем решении.

– Он считает, что ты пожалеешь, что не смог передать детям еще более внушительное наследство? – спросила Джорджиана.

– Ага, он принадлежит к поколению, для которого финансовая стабильность – величайший дар, какой только можно преподнести своей семье. – Он кивнул, давая понять, что готов перейти к следующей росписи.

– А по-моему, есть разница между стабильностью и непристойно огромным богатством, – высказалась Джорджиана.

– Есть, притом большая. Материальное неравенство – самая постыдная из проблем нашего времени. Меня беспокоит, что мои дети, оглядываясь на прошлое, увидят страну, полностью презревшую нравственность, страну, в которой людям позволяют умирать от голода, в то время как богачи получают налоговые льготы.

– Уоррен Баффет говорит, что не верит в династические состояния, не верит в то, что жизнь человека определяется его принадлежностью к «клубу удачливых сперматозоидов», – на последнем слове Джорджиана слегка покраснела.

Кертис засмеялся.

– А ты знала, что состояние Уоррена Баффета, Билла Гейтса и Джеффа Безоса, вместе взятых, превосходит совокупное состояние всей бедной половины населения?

– Правда? – удивилась она.

Они остановились перед росписью с двумя гигантскими грудями, оба некоторое время притворялись, будто разглядывают их, потом перешли к следующей. Искусство оказалось весьма щекотливым зрелищем.

– У тебя с отцом всегда были расхождения по политическим вопросам?

– Нет. – Кертис покачал головой. – В старших классах я начал почитывать не только «Уолл-стрит Джорнал», но окончательно определился с позицией, лишь когда продолжил учебу после школы. По-моему, нас растили как будто под стеклянным колпаком. – И он вопросительно взглянул на нее.

– И порой из-под этого колпака нелегко выбраться, – согласилась она, представив свой крохотный уголок Бруклин-Хайтс. Стоило ей погромче чихнуть у себя в гостиной, ее родители, наверное, пожелали бы ей здоровья, находясь у себя в спальне на Ориндж-стрит.

– Похоже, ты свой колпак покинула, – сказал Кертис, и Джорджиана сначала была польщена, а потом сконфузилась, понимая, как сильно жаждет от него одобрения. Они медленно брели обратно туда, где продолжались танцы, и Джорджиана видела, что ее команда начинает собирать со столиков конверты.

– Мне надо вернуться к работе.

– Слушай… – Кертис удержал ее за руку. – Ты с кем-нибудь встречаешься?

– Нет, а ты? – Она улыбнулась.

– Нет, но я подумал – может, с тем парнем? С которым ты была, когда мы случайно встретились после той вечеринки.

Джорджиана оценила старательность, с которой он избежал пояснений: «В то утро, когда я увидел, как ты ковыляешь по улице с таким видом, будто нанюхалась клея после того, как целовала меня взасос, добираясь языком до коренных зубов».

– Это был мой брат Корд.

Кертис пообещал написать ей и уточнить время ужина, и счастье переполняло ее все время, пока она помогала убирать зал после вечеринки. Но, вернувшись домой и открыв аптечку, она нашла за флаконом эликсира для полоскания рта записку Брэди: «Даешь бесплатную ринопластику для дебютанток!»

Держа в руках сложенный листок бумаги, Джорджиана вспомнила снимки Брэди и Мег. Она увидела его стоящим у самолета, с рюкзаком за спиной, за несколько часов до катастрофы. Он погиб, его тело обратилось в прах, а Джорджиана осталась – живая, в дурацкой дизайнерской одежде, она флиртовала на вечеринке в музее и притворялась хорошей, зная, что на самом деле она обманщица.

15. Дарли

Тильда устроила в честь Корда и Саши званый обед на тему «Чаепитие у Безумного Шляпника». Квартиру на Ориндж-стрит она превратила в психоделическую Страну чудес – с чашками, составленными в опасно накренившиеся башни, с карманными часами, свисающими с ветвей подсвечников, с игральными картами, веером разложенными под ними, с фарфоровыми кроликами, выглядывающими из цветочных композиций. Откровенно говоря, эта обстановка напомнила Дарли тот случай, когда она перебрала грибов в Амстердаме и ее рвало в канал. Но она уговорила Малкольма поддержать компанию и даже надела затейливый головной убор с перьями, сохранившийся у нее с вечеринки в честь Дерби в Кентукки.

– Милости просим в Страну чудес! – эффектно провозгласила Тильда, распахивая дверь. Красуясь в такой огромной шляпе, что та касалась краями противоположных стен коридора, Тильда одобрительно зааплодировала при виде наряда Дарли, а потом вручила Малкольму черный цилиндр с пришитыми к полям игральными картами. – Все надеваем безумные шляпы! А теперь выбирайте коктейль. Если считаете, что родится девочка, – «розовую даму», мальчик – «голубую стрелу».

– «Голубая стрела» – это какой? – шепотом уточнил Малкольм у Дарли.

– Голубой кюрасо с джином. Не советую, – шепнула в ответ Дарли.

Корд и Саша уже ждали гостей, Корд жадно поглощал чайные сэндвичи в форме карточных червей и пик, а Саша выглядела разрумянившейся и хорошенькой в венке из цветов.

– Какой у тебя милый головной убор, – сделала ей комплимент Дарли, подойдя с приветственным поцелуем.

– А, это твоя мама выбрала для меня. Она заходила вчера проверить, подходит ли к случаю наряд, который я наметила.

– Конечно, иначе она не могла, – заверила Дарли и рассмеялась.

Стол ломился от угощений: огурцов и сливочного сыра на пышном белом хлебе, салата с курятиной и виноградом, яиц и кресс-салата, и ярлычки на каждой тарелке призывали: «СЪЕШЬ МЕНЯ!» На столе с коктейлями такие же ярлычки убеждали: «ВЫПЕЙ МЕНЯ!»

– Боже, «Съешь меня»[6]? – Дарли сморщила нос.

– Так круто же, Дар, – усмехнулся Корд. – Семейная вечеринка, и все такое.

– Ну так кто, мальчик или девочка? Мне можешь сказать, я никому не проболтаюсь, – принялась обхаживать его Дарли.

– Мы правда не знаем, – ответила Саша. – Мы попросили врача написать пол на листочке, и твоя мама отдала его в банкетную службу. Когда мы разрежем торт, он будет внутри или розовым, или голубым.

– У-у, так банально, – вмешалась Джорджиана, подходя и забрасывая в рот помидорчик-черри.

Саша натянуто засмеялась.

– Это не мы предложили.

– НМС, – подмигнул Саше Малкольм. Дарли притворилась, будто не знает, что означает их тайный шифр.

Джорджиана привела с собой лучшую подругу Лину, с которой Дарли была рада повидаться. Лину она знала с самого детства и сохранила теплые воспоминания о том, как присматривала за обеими девочками, приезжая домой с учебы, как красила им ногти и разрешала целыми ванночками есть песочное тесто для печенья, пока они смотрели фильмы с Заком Эфроном. С недавних пор Джорджиана вела себя так непредсказуемо, вот и сейчас будто уже была навеселе, так что Дарли радовалась, думая, что Лина за ней присмотрит.

– Дай-ка мне глотнуть. – Малкольм указал на коктейль Джорджианы, похожий на антифриз, налитый в бокал для мартини. Он отпил глоток и поморщился. – В самый раз, чтобы нализаться до полусмерти.

– Так ведь у нас вечеринка по поводу пола, – пошутил Корд, явно слегка взвинченный. – А про какой пол идет речь, мы не предупреждали.

Саша пригласила с полдесятка своих друзей – и с работы, и по школе искусств, в том числе Вару, и Дарли сочла необходимым познакомиться с каждым и по возможности предупредить, чтобы не злоупотребляли голубым напитком. Родители Саши отменили приезд в последнюю минуту – ее отцу нездоровилось, – и Дарли искренне пожалела, что им не удалось побывать на этой вечеринке, выпить «розовую даму» и полюбоваться Сашей в венке из цветов. А Тильда явно наслаждалась своей ролью распорядительницы, расхаживала в своей шляпе и в нарушение собственного запрета потягивала из бокала шампанское, не желая портить белизну зубов цветом пола будущего ребенка, каким бы он ни был.

После примерно часа, проведенного за едой и общением, все собрались вокруг торта – грандиозной, как на свадьбе, трехъярусной башни сплошь в белых и желтых розах. Друзья Саши вытащили айфоны, чтобы запечатлеть знаменательный момент, Саша с Кордом вооружились ножом от «Тиффани», чтобы разрезать торт. Корд поднял первый отрезанный клин высоко над головой, но внутри торт оказался белый.

– А что означает белый? – спросил у всех Корд.

– Режь дальше! Может, там начинка!

Стали резать снова, на этот раз до самого центра. Белый. Корд театральными жестами принялся пронзать один ярус торта за другим, как иллюзионист, разрезающий ассистентку в ящике. Повсюду внутри торт был белым.

– Тьфу ты, сейчас позвоню в кондитерскую, – объявила Тильда, отогнула ото лба поля шляпы и нашла номер в своем телефоне. Выяснилось, что в кондитерской на этот же день заказали торт на пятидесятую годовщину свадьбы, так что где-то в городе пара пожилых людей лакомилась тортом с ярко-голубым или розовым лимонным заварным кремом. Все собрались вокруг айфона, чтобы хозяин кондитерской вслух прочитал записку от врача Саши.

– Мальчик! – выкрикнул он с крохотного экрана, и Тильда с ликующим визгом кинулась обнимать невестку.

– Прекрасные известия!

Корд и Саша смеялись и целовались, а остальные наказывали свою печень коктейлями «голубая стрела», победно поднимая бокалы. Мальчик! Дарли была счастлива. Этот малыш будет на шесть лет младше Хэтчера, но у ее детей появится первый двоюродный брат. А из Корда получится замечательный отец. Окидывая взглядом родных и друзей, которые ели и смеялись над руинами торта, она заметила, что Джорджиана даже не улыбается.

– Слушайте, что за фигню мы празднуем, – громко произнесла Джорджиана, и все притихли, будто в ожидании тоста. Джорджиана слегка пошатывалась, ее щеки ярко пылали. – Да какая разница, мальчик это или девочка? Гендер может быть любым.

– Джорджиана, дорогая, никто не понимает, что ты такое говоришь, – упрекнула ее Тильда из-под гигантской шляпы. – Мы точно так же радовались бы, если бы это была девочка.

– Да не в том гребаная суть, мама, – отмахнулась Джорджиана.

– Джорджиана, может, отойдем на кухню поговорить? – вмешалась Саша, внезапно взяла ее за локоть и повела из комнаты.

– Нет, я в порядке, Саша, – ее имя Джорджиана процедила как ругательство.

– Ты много перенесла, – тихо напомнила Саша. – И если ты злишься, это нормально.

– Как будто ты все знаешь! – прошипела Джорджиана. – А на самом деле – ничего!

– Ладно, не знаю, – пошла на попятный Саша. – Просто, по-моему, ты портишь праздник всей семье, тогда как на самом деле тебе больно по совсем другим причинам.

О чем они говорят, черт возьми, недоумевала Дарли.

– Ничего я не порчу. Просто вся эта вечеринка – сплошной неадекват. Гендер – это вообще не про гениталии!

– Вот только не вздумай раздеться, Джордж, – попытался вразумить сестру Корд, но она быстро распалялась, и Дарли вдруг заметила, что по ее лицу льются слезы.

– Джорджиана, давай я провожу тебя домой. – Саша попыталась снова взять ее за локоть.

– Не надо! – Джорджиана рывком убрала руку.

– Мне кажется, тебе будет лучше… – настаивала Саша.

– Саша, отвали. Это даже не твой дом. – Вид у Саши стал такой, будто ее ударили, а Джорджиана не унималась: – Значит, это все, что тебя волнует, Саша? Твой большой дом и твой наследник? Гребаный стыд. Все вы – стыд. – Она огляделась, свирепым взглядом будто подстрекая кого-нибудь возразить, и, когда не дождалась ответа, вылетела из комнаты, пронеслась по коридору в родительскую спальню и грохнула дверью.

– Что это было, черт возьми? – спросила Дарли, не обращаясь ни к кому в отдельности.

– Ну, кто бы мог подумать, что нам устроят представление вдобавок к обеду! – воскликнула со смехом Тильда. – А теперь прошу всех взять по куску торта! Речь идет о тех кусках, которые Корд не успел искромсать в фехтовальном поединке!

Дарли часто поражалась умению матери ловко замять любую щекотливую ситуацию. Иногда это было чем-то излишне изощренным или даже сумасшедшим, но в такие моменты вызывало чувство благодарности. Присутствующие живо разобрали ломти торта, а затем под разными предлогами начали расходиться. Лина постояла под дверью спальни, пытаясь поговорить с Джорджианой, но дверь так и осталась запертой.

– Что там с ней? – спросила Дарли.

– Не знаю. – Лина покачала головой. – Она как будто в раздрае.

– В каком раздрае?

– Слишком быстро и легко напивается. Явно смешивает спиртное с какими-то транквилизаторами. Целуется на вечеринке с парнем, которого терпеть не может, а потом казнит себя за это и тонет в ненависти к себе.

– Вот это да. – Дарли невольно вытаращила глаза. Как вышло, что она ничего не замечала? Она постучала в дверь. – Джордж, это я. Что случилось, детка? Открой.

К ним присоединилась Тильда.

– Дорогая, все уже разошлись по домам. Выходи, давай поговорим о том, что тебя тревожит. Ты извини, если я промахнулась с темой для вечеринки, – пустила пробный шар она.

Послышался глухой стук, щелчок, и дверь распахнулась. Джорджиана застыла перед ними – с всклокоченными волосами, с голубыми от кюрасо губами, пылая яростью.

– Джордж, что происходит? – взмолилась Дарли, глаза которой наполнились слезами при виде страданий сестры.

– Спросите охотницу за деньгами, – выпалила Джорджиана, метнув яростный взгляд в Сашу, застывшую в конце коридора. – Спросите долбаную охотницу за деньгами, она расскажет.

С этими словами она промчалась по коридору и скрылась за входной дверью, оставив всю семью с разинутыми ртами смотреть ей вслед.

16. Саша

Саша им рассказала. Они расселись в гостиной, и Саша объяснила, в чем призналась ей Джорджиана в тот день, когда Саша застала ее рыдающей в стенном шкафу. Джорджиана влюбилась; она не знала, что Брэди женат. А когда узнала, совершила немыслимое – продолжала спать с ним. У них был роман. Потом самолет разбился, Брэди погиб, а Джорджиана горевала до сих пор.

– Тайна разъедала ее изнутри, – прошептала Лина. – Мне она сказала, что порвала с ним.

– Но самолет разбился больше двух месяцев назад. – Дарли болезненно поморщилась. – Она говорила, что не знала погибших.

– Брэди погиб. И ее подруга Мег, – тихо сообщила Саша.

– И ты все это время знала? – спросил Корд, всем лицом намекая на предательство, и видеть это Саше было невыносимо.

– Извини, – шепотом ответила она. – Она сказала мне по секрету.

– Ей двадцать шесть! – выпалила Дарли. – Она еще ребенок! И она столкнулась с явно травмирующим событием. Ей требовалась помощь.

– Я пыталась ей помочь, но знаете, что из этого вышло? Она отгородилась от меня, как и все в вашей семье! – оправдываясь, парировала Саша. – Я звонила ей и писала, но она не желала помощи от охотницы за деньгами.

– Почему все повторяют одно и то же? – вмешалась Тильда.

– Потому что так меня прозвали Джорджиана и Дарли – охотница за деньгами. Они считают, что я вышла замуж из-за состояния. Мне наплевать на то, в каких клубах вы состоите и как накрывать долбаный стол, а им кажется, что нет. Они думают, мне не терпелось переехать в ваш семейный музей антикварного барахла.

– Саша, ну-ка, уймись. – Корд нахмурился.

– Нет, я не желаю униматься. Джорджиана – избалованная эгоистка, она грубо и презрительно обращалась со мной с тех пор, как мы познакомились. А ты, – Саша повернулась к Дарли, – еще хуже, потому что притворялась моей подругой, а за глаза насмехалась надо мной.

– Речь не о тебе, Саша, – оборвала ее Дарли.

– Как обычно, да? Вы все меня достали. Мне осточертело видеть, как все считают, будто я должна целовать кишащие блохами восточные ковры в благодарность за то, что меня пустили пожить в эти ветхие «Серые сады»[7], битком набитые старыми зубными щетками и плесневелыми корзинами. И знаете что? – Она уставилась на Тильду в упор. – От губернаторского дивана у меня сыпь!

Корд посмотрел на нее и покачал головой – «перебор», но Саша уже все равно выдохлась. Ее лицо блестело от испарины, в венке из увядающих цветов она напоминала обезумевшую Медузу. Повернувшись, она с достоинством, какое только могла сохранить в окружении семьи в дурацких шляпах, стремительно вышла за дверь.

После событий на вечеринке Стоктоны сплотили ряды. Корд, когда звонила Дарли, удалялся в спальню и притворял за собой дверь. Он часто уходил на Ориндж-стрит, чтобы посидеть в обнимку с матерью, обсудить, как дела у Джорджианы, и, возможно, непристойным образом помассировать материнские ступни.

Корд считал Сашину реакцию чрезмерной. Да, ей дали прозвище, ну и что? А Джорджиана любила человека, который погиб. В сравнении с этим бледнели все Сашины проблемы. Он не понимал, что дело не только в этом, не замечал, какому остракизму ее подвергали с самого начала. С каждым днем, следующим за вечеринкой, Саше казалось, что между ними задергивается плотная штора, так что становилось совершенно ясно, что она не была и никогда не будет своей в семье Стоктонов.

К удивлению Саши, Дарли не писала и не звонила. Саша понимала, что они с Кордом разозлились и на то, как она высказалась по поводу их дома, и на то, что она хранила тайну Джорджианы, но неужели Дарли совсем не стыдно за то, что она называла ее охотницей за деньгами? Может, Саше в самом деле стоило рассказать им о Джорджиане, но она даже вообразить не могла, как бы они отреагировали, если бы она забила тревогу еще два месяца назад. Джорджиана всегда относилась к ней с таким пренебрежением, а если бы она выдала ее тайну? Саша понимала: она увидела нечто такое, что Стоктоны не желали показывать ей. Все они были такими скрытными. Так оберегали свою частную жизнь. Всеми силами стремились внешне соблюдать приличия и следили, чтобы на их гладком фасаде не появилось ни единого изъяна. Ну, а Саша увидела эти изъяны, и за это ее возненавидели.

Чем больше Саша размышляла об этом, тем сильнее разгорался ее гнев. Она застряла в заведомо проигрышной ситуации, попала в семью, в которой не имела права голоса и ни на что не могла повлиять, где двери оставались закрытыми, конверты – запечатанными, а деньги объединяли всех членов клана так, что их руки были связанными, а рты – заткнутыми. До Саши вдруг дошло, почему семья Стоктонов обосновалась на «фруктовых улицах» Бруклин-Хайтс еще много лет назад, почему пожелала жить в домах, охраняемых обществом исторического наследия: на самом деле они не стремились к переменам, им хотелось, чтобы все оставалось точно так, как было.

Днем в понедельник Саша работала, пытаясь выбрать оттенок кремового цвета для рекламы постельного белья. Она уже ограничила выбор кокосово-кремовым, цветом густых сливок и цветом трубочек-канноли с кремом, в итоге ощутила нарастающий голод, и тут ей позвонила мама, опять прячась в кладовке.

– Твоего отца собираются оставить в больнице на сутки для обследования, – сообщила она голосом, приглушенным пакетами риса и макарон.

– Почему? На приеме у врача что-то нашли?

За шесть недель отец побывал у врача уже три раза, но его по-прежнему мучила одышка, а ингалятор совсем не помогал. Саша встала и закрыла альбом с отпечатанными образцами, чтобы не отвлекаться.

– Нет, ничего они не нашли. По-моему, это просто последствия бронхита. Из-за этой истории с обследованием твой отец раскапризничался не на шутку. Он хотел сегодня же вернуться домой, но я убедила его остаться до тех пор, пока врачи его не отпустят.

– Как это тебе удалось? – недоверчиво спросила Саша.

– Я сказала, что, если он только попробует переступить порог больницы до того, как врач ему разрешит, я потоплю его катер.

У Саши невольно вырвался смешок. Ее мать однажды сбросила весла с причала, когда ее братья на три часа задержались на рыбалке, поэтому к ее угрозам в семье относились серьезно.

– Я постараюсь приехать, – пообещала Саша.

– Нет, не надо. Нечего здесь делать. Только заставишь меня весь вечер волноваться, как ты там, на темной дороге, а он уже завтра будет дома.

– А почему ты тогда в кладовке, если папы даже дома нет?

– Мальчишки запретили мне беспокоить тебя, – виновато призналась мать.

Достало. Еще одна семья старается не пустить ее в свои дела.

– Ясно. – Саша вздохнула, и, прежде чем закончить разговор, мать пообещала позвонить ей утром из больницы. Но отца не выписали ни на следующий день, ни на третий. Саша чувствовала себя дурой. Если бы она просто приехала в понедельник, то смогла бы пробыть с родителями всю неделю. В пятницу, как раз когда она колебалась, решая, поехать или нет, пришло сообщение от Олли: «Слушай, у папы в легких нашли кровяные сгустки».

Она побросала сменную одежду, витамины для беременных и свой ноутбук в сумку и села в машину. И всю дорогу за рулем до Провиденса распекала себя. Она уже несколько месяцев не виделась с родителями – была слишком занята работой, своим домом, Кордом и Дарли, дурацкими семейными праздниками Стоктонов, всеми этими новосельями и безумными тематическими ужинами. Она так старалась вписаться в семью, не желающую принимать ее, что совсем забыла о собственных родных.

Приезжая в город, Саша испытывала странное ощущение: старый родительский дом она видела так, как мог бы увидеть его чужой человек. Это началось в первый год учебы в школе искусств, когда после жизни в Нью-Йорке, среди стеклянных башен и бесконечной череды открытий, в родном городе все стало казаться маленьким и каким-то обшарпанным. Магазин «Доллар», здание, где раньше был «Блокбастер», но потом оно все время пустовало, магазин красок, почему-то всегда нуждающийся в покраске, – Саша едва могла вспомнить время, когда этот город составлял для нее весь мир.

К ее отцу пускали только по трое посетителей за раз, а мать и братья как раз находились у него, поэтому Саша поехала в родительский дом и еще издалека увидела на подъездной дорожке грузовичок Маллина. Входная дверь была заперта, свет погашен. Она отыскала под камнем запасной ключ и сама открыла дверь. Бросила сумку на пол, прошла к холодильнику и достала банку колы. И как раз пила, запрокинув голову, когда заметила во дворе за домом Маллина. Меньше всего ей сейчас хотелось разговоров с ним, поэтому она сделала вид, будто не замечает его, принялась перебирать кучу нераспечатанной почты на кухонном столе, выгружать из посудомойки чистую посуду, жевать печенье от герлскаутов, найденное в шкафу.

Маллин постучал в раздвижную застекленную дверь, и она вздрогнула.

– Эй, я не хотел тебя напугать.

Вид у него был усталый. Он отпустил бороду, на джинсах засохла грязь. Саша настороженно смотрела на него из противоположного угла кухни.

– Что-то не так?

– Да просто стараюсь чем-нибудь занять себя, пока не выяснится, что там с кровяными сгустками, – пожал плечами Маллин. Он подошел к холодильнику, вынул банку пива «Наррагансетт» и с хлопком открыл.

– Угощайся, – саркастическим тоном предложила Саша.

– Это я его купил.

– Вот и держал бы тогда у себя дома.

– Тебе обязательно быть такой? – нахмурился Маллин.

– Какой «такой»?

– Все время вести себя как стерва.

– Это потому, что я не хочу видеть тебя здесь. И тем не менее, – она сделала паузу, – ты здесь постоянно.

– А ты нет. Ну и какая тебе разница?

– Да просто тебе, казалось бы, давно уже пора съехать отсюда. Мы расстались больше пятнадцати лет назад, а я по-прежнему вынуждена все время видеться с тобой. И я не понимаю почему.

– Ну, это уж точно не попытки снова завоевать тебя, несмотря на все твое очарование, – с горечью произнес он.

– Безусловно. – Саша нахмурилась. Ее бесило, что Маллин здесь, что он изображает заботливого сына, хотя даже не принадлежит к ее семье. Когда он локтем отстранил ее с дороги, она вышла из дома через раздвижную дверь и спустилась с дощатой террасы во двор. В дальнем углу участка был посажен молодой японский клен футов пяти высотой, с темно-красными блестящими листьями. А вокруг клена голубели похожие на звездочки цветы амсонии, выделялись ярко-желтые листья, метелки астильбы и посаженные в ряд низкие кустики самшита. «Ого!» – невольно вырвалось у Саши. Уголок выглядел как разворот из журнала «Коттеджи и сады», мало чем напоминая обложенные шлакоблоками клумбы, где в детстве они копали червей и лепили из земли куличики. Подойдя к клену, она присмотрелась. И увидела, что основание ствола заботливо обвязано бечевкой, чтобы его не повредили грызуны. Ухоженная трава теперь росла там, где прежде газон пестрел проплешинами и буграми. Саша закрыла глаза и некоторое время слушала звуки своего детства, разительно отличающиеся от шума на Пайнэппл-стрит. Здесь, у родительского дома, слышался далекий лай собаки, скрип открывшейся у соседей двери, шорох листьев на ветру. А в Бруклин-Хайтс ее окружало ритмичное урчание грузовика-рефрижератора, припаркованного под окном и разгружающего товар для продуктового магазина, сирены полицейских и пожарных со стороны Генри-стрит и иногда, в воскресенье по утрам, звонок фургона точильщика ножей, очаровательная особенность этого района: какой-то парень разъезжал по Коббл-Хиллу, Кэрролл-Гарденс и Хайтс и звонил в колокольчик, так что можно было выбежать с кухонными ножами на улицу, и он точил их за двадцать баксов. Саша позволила себе задуматься. Возможно ли, что больше она никогда не будет жить здесь? И проведет остаток своей жизни в Бруклине, воспитывая ребенка на расстоянии нескольких часов езды от ее родителей? Ей отчаянно хотелось, чтобы отец поправился, чтобы смог учить ее сына рыбачить и печь блинчики, подбрасывая их в воздух, чтобы перевернуть, бродил с ним по колено в воде, отыскивая место, чтобы причалить, учил свистеть в длинную травинку и часами выбирал связанные вручную мушки, которые продавали в баре «Моргана».

Почему она злилась на Маллина? Почему ее так бесило его присутствие у нее дома? Да, бойфрендом он был ужасным, но ведь с тех пор прошло много лет. А она продолжала наказывать его. Неужели и она ничем не лучше Стоктонов? И всеми силами старается оберегать свою изначальную семью от вторжения чужаков? Осознание иронии происходящего обрушилось на нее. Какая же она лицемерка. Она поселилась на Пайнэппл-стрит и разозлилась на Джорджиану за то же самое отношение, какое сама выказывала Маллину на протяжении последних пятнадцати лет. Черт.

– Маллин! – позвала она, и он вышел на порог. – Это ты помогал с растениями?

– Ага, – ответил он и сделал глоток из банки.

– Они отлично выглядят.

– Знаю. За это мне платят кучу денег.

– Что ж, оно того стоит, – с раскаянием в голосе признала Саша. – Уверена, мама с папой оценили.

Маллин сошел по ступенькам и оглядел сад.

– О чем думаешь? Пенни за твои мысли.

– Цены на них повысились, – с бесстрастным лицом отозвалась Саша, и Маллин улыбнулся. – Мне стыдно за то, что я даже не подозревала, что папины дела так плохи.

– Мне кажется, это для всех стало неожиданностью, – заметил он.

– Да уж. Но как же я могла ничего не заметить? Я ужасная дочь. Надеюсь, мама меня простит, – тихо созналась она в своих мыслях.

Маллин на минуту задумался.

– Помнишь танцы, которые у нас устраивали в средних классах? Те, в спортзале?

Конечно, Саша помнила их. Танцы она особенно любила. Они с подружками за несколько недель выбирали наряды, в назначенный день собирались заранее, брызгались духами в аптеке-закусочной, вдевали в уши свисающие почти до плеч серьги, купленные в «Бутике Клэр», и часами возились с щипцами для завивки и спреем для волос, добиваясь, чтобы челки лежали как надо.

– В седьмом классе были одни танцы, когда ты танцевала с Эндрю Бовалски – помнишь? – спросил Маллин, и Саша покачала головой. Да, самого Эндрю Бовалски она помнила. Он учился вместе с ней с подготовительных до старших классов, вместе они попали в программу для талантливых и одаренных детей. Темные волосы он стриг коротким «ежиком», носил очки в проволочной оправе, был тощим, долговязым и занудным, и сильнее, чем он, в Сашу долгие годы никто не влюблялся. От этого ей было слегка неловко, но он казался довольно неплохим парнем. Они не встречались, и в какой-то момент, когда они уже учились в старших классах, он переехал в другой город. Еще он состоял в шахматном клубе, поступил в Ратгерский университет и в конце концов стал встречаться с девушкой из Бостона. Саша полагала, что теперь они уже поженились.

– Эндрю ты так нравилась, и он всем разболтал, что тем вечером пригласит тебя на медляк под «Лестницу в небо», потому что это самая длинная из песен, – со смехом вспоминал Маллин. – И ты согласилась. Все понимали, что он тебе не настолько нравится, но я помню, как по-доброму ты к нему отнеслась, разрешила обнять тебя за талию и все семь минут протопталась на месте, покачиваясь туда-сюда. Вот тогда я в тебя и влюбился.

– Маллин… – попыталась прервать его Саша. Что бы он ни собирался сказать, она не желала это слышать. Она не любила Маллина и менять свое отношение к нему не собиралась.

– Но в том-то и дело, – не унимался Маллин. – Я любил тебя, но видел на самом деле то, как тебя любят другие. Видел, что у тебя замечательная семья, родители, которые готовы все делать ради тебя, мама, которая водит тебя покупать одежду, какая тебе нравится, специально для танцев, папа, который тренирует твою софтбольную команду. У тебя были друзья, тебя окружало столько любви, что тебе было легко делиться ею. Ты могла потанцевать с Эндрю Бовалски, так что этот вечер он запомнил на всю жизнь. Ты была сама открытость и свет, и я видел, что сам я – замкнутость и мрак. Мне было лет двенадцать, и я знал, что так жить не хочу. Мне тоже хотелось такой любви. Вот я и влюбился в тебя. Но нет, у нас не сложилось, причем по моей вине. Я вел себя как кретин. Но кто знает? Может, даже если бы я вел себя иначе, все равно ничего не вышло бы, ведь мы были детьми. Но то, что я находился рядом с тобой и с твоими родными, спасло меня. Это я знаю точно. И тогда знал. А твоя мама простит тебя, потому что такой она человек.

Маллин устремил пристальный взгляд через двор, и Саша поняла, каких усилий ему стоило сказать это, да еще тому человеку, который так больно ранил его. Сейчас и она могла бы прекратить наносить ему обиды. Могла быть добрее к Маллину, чем Стоктоны к ней. И более открытой с ним, несмотря на то что Стоктоны отгородились от нее.

– Ты знал, что ананасы символизируют радушие и гостеприимство?

– Ага. – Маллин усмехнулся и нахмурился. – В прежние времена моряки привозили их на родину и выставляли перед домами.

– Точно. Но на самом деле тут все перепуталось. Впервые Колумб увидел ананасы в Бразилии и привез один в Европу, в дар королю Испании. Ананасы стали престижным фруктом для элиты элит. Символом статуса, доступным только самым богатым. Мы считаем ананас экзотическим плодом, а на самом деле они олицетворяют колониализм и империализм.

– Полезные сведения, – с улыбкой кивнул Маллин.

– За них, пожалуй, возьму пенни.

– Иди сюда. – Маллин протянул руки. Саша подошла и позволила ему обнять ее. Прикосновения его рук она не ощущала, кажется, лет с девятнадцати; они стали чужими. Пахло от него и знакомо, и странно, и такими же отчасти знакомыми были покалывание щетины и ширина груди. Маллин отстранился, и они вместе присели на нижнюю ступеньку террасы, глядя на клен и слушая шум района.

Сашина мать и братья вернулись домой час спустя. Процедуры прошли успешно: в легких отца скопилось много кровяных сгустков, но врачи ввели ему препарат, который применяли для лечения пациентов с инсультом. Он восстановил кровообращение, а через несколько часов ему назначили гепарин. Лекарства, разжижающие кровь, отцу предстояло принимать полгода, но уже сейчас ему стало легче дышать. Это была отсрочка, но отсрочка участи, которой Саша даже не успела испугаться, абстрактной, как грузовик, проносящийся через перекресток спустя час после того, как ты благополучно проехал его, вернулся домой и сделал себе сэндвич, как строительные леса, рухнувшие на пустой тротуар, когда ты уже уютно устроился в постели. Как Саша могла хотя бы знать, чего следует бояться, если миру свойственна такая стихийность? Еще сильнее она занервничала, когда представила, как легко ей было бы работать, задумавшись над тремя разными оттенками кремового цвета, есть чайные сэндвичи, сидя в венке из цветов, подслушивать мужа под дверью спальни, в то время как в нескольких часах езды ее близкие находятся на волоске от скорби и потери. Она набрала эсэмэску для Корда, чтобы сообщить ему хорошие новости, но, прежде чем отправить, помедлила с занесенным над кнопкой пальцем, на миг задумавшись, почему его нет здесь, с ней рядом.

17. Джорджиана

В понедельник утром, когда Джорджиана проснулась, голова у нее раскалывалась от убойного сочетания таблеток, «голубой стрелы» и раскаяния, и о прошедшем вечере она не помнила ровным счетом ничего. Она понимала, что опозорилась, ее захлестывал стыд, но, почему, она в точности не знала.

Она приняла душ, оделась, дошла до работы, села у себя в комнате прислуги и попыталась сосредоточиться на написании статьи, но не смогла. Джорджиана устала от себя. Устала от выпивки и похмелья. Устала наряжаться на вечеринки. Устала от тенниса в частных клубах. Устала от официантов, спрашивающих, с газом ей минералку или без. Устала от Берты, которая готовила ей еду и пылесосила полы. Устала клацать по клавишам в самой маленькой из комнат огромного особняка, притворяясь, будто делает что-то – нечто – важное, тогда как на протяжении всей жизни она всего лишь один из винтиков в машине, которая увозит их все дальше от честности, справедливости и гуманизма. Так поступать она больше не могла. Не могла быть таким человеком. Ей требовались перемены. Но она понятия не имела, как их добиться, и от этого ей становилось так грустно, что она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, закрыв лицо ладонями.

На ее рабочую почту пришло письмо от Кертиса Маккоя.

«Привет, Джорджиана. Был рад повидать тебя на акции. Не хочешь встретиться на выходных? Я слышал, в Музее Уитни выставка обнаженки, так что, может, сходим посмущаться? Сможешь надеть те самые темные очки?»

Джорджиана просто не могла утащить с собой на дно еще кого-нибудь. И быстро отстучала ответ:

«Привет, Кертис. Сейчас столько всего навалилось, что время неподходящее. Спасибо».

Она нажала кнопку «Отправить» и услышала, как с электронным шорохом ее записка улетает в киберпространство. Засмотревшись в окно, она попыталась восстановить события минувшего вечера. Почему ей так тяжело на душе? Что случилось на вечеринке? Загадка разрешилась, когда телефон загудел, получив сообщение от Лины.

«Слушай, Джордж, почему ты не сказала мне, что Брэди ПОГИБ? Я так тебе сочувствую. Я очень тебя люблю, и я здесь, если я тебе понадоблюсь. Скажи, как мне тебе помочь».

Черт. Лина узнала о Брэди? Джорджиана не ответила. Час спустя эсэмэску прислала Дарли.

«Знаешь, Саша рассказала нам про Брэди. Что же ты молчала? Нам надо поговорить».

Саша рассказала им? Всем рассказала? Желудок Джорджианы сжался, ей показалось, что ее сейчас вырвет. Телефон снова загудел – на этот раз сообщение прислала ее мать.

«Я забронировала нам корт на шесть часов в среду. Потом можем заказать еду из “Таверны коня Джека”».

Острое унижение пронзило Джорджиану. Она закатила сцену, несла какую-то чушь насчет бинарности. Ее друзья и родные узнали о Брэди и о том, что она натворила. Желудок судорожно дрогнул. Ее наверняка вырвет. Она встала из-за стола, добрела по коридору до туалета с большой картой Камбоджи и заперлась там. Все кружилось вместе с ней, мрак обступал со всех сторон, так что она едва видела светящиеся точки перед собой. Это была паника. Она падала, падала, падала, но пол не поднимался навстречу ей.

Привалившись к двери, она сползла по ней на пол туалета, поддавшись панической атаке. Казалось, ее подхватила мощная волна и теперь вертела и подбрасывала ее тело, унося все дальше и дальше. Стараясь не открывать глаз, она вспоминала, как во время ее учебы в старших классах школа на Генри-стрит сражалась с баскетбольной командой из Бронкса. Ее школа набирала очки, ее одноклассники дразнили противников, скандируя: «Жарьте нам бургеры! Жарьте нам бургеры!» Ей было девять лет, когда Берта подвезла ее одноклассницу, опоздавшую на автобус, и, когда Джорджиана увидела облупившийся желтый дом этой девочки, она спросила: «Когда вы собираетесь красить свой дом?» – а девочка пожала плечами и ушла. В летнем лагере, когда ей было двенадцать, вожатый велел ей убрать после ужина тарелку, а она презрительно усмехнулась и сказала подростку старше ее, что это не ее работа. Джорджиана вела себя ужасно. Так ужасно и так долго и так старалась перестать, но не смогла. Потому что все началось далеко не с Брэди. Она плохой человек не потому, что спала с Брэди, – она всегда была плохой и не могла стать хорошей, даже когда старалась. Сидя в темном туалете, она дрожала, и в голове у нее билось имя Брэди.

Это деньги сделали ее такой ужасной. Из-за них она стала изнеженной, избалованной и испорченной и теперь понятия не имела, как быть. А потом вдруг она вспомнила кое-что о предыдущем вечере. Как она сбросила туфли и забралась в родительскую постель. Как же она была несчастна. Как зла на всех. Как раздражена и растеряна, и ей казалось, что она ничего не в силах поделать, чтобы перестать быть собой и сделаться кем-то другим. Но там, на тумбочке у кровати, она увидела газетную вырезку. Конечно, это была статья о Кертисе.

Джорджиана открыла глаза и увидела карту Камбоджи. Пол не качался, она больше не соскальзывала куда-то вбок. Она поднялась, все еще чувствуя легкое головокружение, и посмотрелась в зеркало. Лицо было красным и разгоряченным, состояние – таким, словно она поднялась бегом по лестнице на двенадцать пролетов, но в остальном она была в порядке.

Она промокнула лицо бумажным полотенцем и тихонько вернулась за свой стол, никем не замеченная. Зашла в свой почтовый аккаунт на Gmail, нашла последнюю банковскую выписку от менеджера своего счета. В эту почту она не заходила несколько лет, а тем более не заглядывала в письма от банка. Пароль она не помнила, но решила испробовать тот, которым пользовалась повсюду, от «Наймана Маркуса» до «Амазона», – «СеренаУильямс 40-0». Он подошел. Страница озадачивала, на ней значился не просто один счет с суммой на нем. Он был разбит на разные секции, десятка на два отдельных пакетов. Джорджиана вырвала лист из блокнота и начала суммировать цифры, уверенная, что пропускает что-то, но ей требовалось получить хотя бы приблизительное представление о сумме. Наконец подсчеты были закончены. Похоже, ей принадлежало около тридцати семи миллионов долларов. И она приняла решение: она избавится от наследства в целом. Отдаст все свои деньги точно так, как Кертис, и это будет все равно что сорвать лейкопластырь с раны. Она изменится. Изменится раз и навсегда, и обратного пути у нее уже не будет.

Джорджиана договорилась о встрече с инвестиционным менеджером Биллом Уоллисом. Билла она знала, он дружил с ее семьей с тех пор, как она была еще ребенком. Она видела его на свадьбах Дарли и Корда, помнила, как однажды присоединилась к нему и его жене за обедом в приморском ресторане в Оганквите, штат Мэн, когда все они отдыхали там. У него была мягкая манера говорить, он носил круглые очочки и производил впечатление человека, который в свободное время играет в бридж или изучает архитектуру.

Утром в день встречи она тщательно оделась, заправив шелковую блузку в брюки, как подобало профессионалу, а не человеку, который обычно ужинает арахисовой пастой прямо из банки. На метро она добралась до Центрального вокзала и пешком по Парк-авеню дошла до офиса компании «Бразертон Ассет Менеджмент», разместившейся в башне, которая настолько хорошо отражала свет, что казалась почти невидимой на фоне неба. Секретарь любезно приняла Джорджиану, предложила воду в бутылке, от которой Джорджиана вежливо отказалась, – пластик одноразового применения! – и провела ее в кабинет Билла, оставив в кожаном кресле для гостей, повернутом к окну.

Кабинет был просторным, размером со столовую в доме на Пайнэппл-стрит. Там были большой стол красного дерева, рыжевато-коричневый кожаный диван, высокая орхидея на подставке и кофейный столик с выставленными в ряд белыми керамическими вазами. Стены были сплошь стеклянными, и со своего места Джорджиана видела арки Центрального вокзала и каменные опоры виадука на Парк-авеню. У нее покалывало от пота подмышки, а потом вошел Билл, и она встала, позволив ему приветственно расцеловать ее в обе щеки. Он тепло улыбнулся.

– Джорджиана! Я уже несколько лет не имел удовольствия видеть вас в офисе.

Действительно, Джорджиана не бывала у него с тех пор, как скончался ее дед и семья собралась, чтобы подписать документы по его трастовому фонду.

– Спасибо, что уделили мне сегодня время, Билл, – скованно произнесла Джорджиана. – Я хотела бы закрыть счет.

– Что вы имеете в виду? – нерешительно улыбнулся Билл.

Эту часть встречи Джорджиана не отрепетировала, но не смутилась.

– Насколько я понимаю, большая часть средств моего трастового фонда в настоящее время представляет собой инвестиции. Я бы хотела продать все свои доли так быстро, как это будет целесообразно, а затем забрать все деньги и отдать их на благотворительность.

– А вы уже говорили об этом со своими родными? – спросил Билл, беспокойно нахмурив лоб.

– Нет и не хочу. Решение принимать только мне.

– Ну, на самом деле не вам, и боюсь, все далеко не так просто. Вы являетесь бенефициаром трастового фонда, но не его опекуном. Таких опекунов двое, и вам понадобится добиться согласия обоих, чтобы предпринять какие-либо значительные действия со своими инвестициями.

– Отец говорил мне, что этот фонд мой, – запинаясь, возразила Джорджиана. – Он сказал, что не осуществляет надзор за ним.

– Так и есть. Ведь он не опекун.

– Тогда кто же? – Джорджиана почувствовала, как кровь приливает ей к шее и щекам.

– Один опекун – я, второй – ваша мать.

– Моя мать?

– Да, когда ваши бабушка и дедушка открыли для вас счет, одним из условий стала помощь в управлении вашим трастовым фондом со стороны вашей матери и одного из инвестиционных менеджеров «Бразертона».

– Чтобы помешать мне сделать что-то вроде того, о чем я сказала сейчас?

– Ну, опекунов назначают по множеству причин. На самом деле они призваны защищать интересы бенефициара.

– Как в том случае, если бы у меня развилась серьезная наркотическая зависимость или игромания.

– Да, конечно. – Билл сочувственно кивнул.

– У меня нет зависимости ни от наркотиков, ни от азартных игр. Мне просто нужен доступ к деньгам, которые мне оставили бабушка и дедушка. – Джорджиана с ужасом обнаружила, что плачет. Она вытерла глаза, но слезы неудержимо катились по щекам. Ее захлестнула досада.

– Думаю, вам надо поговорить с вашей матерью.

– Но я не могу! – выпалила Джорджиана, и у нее сорвался голос.

– Джорджиана, – мягко произнес Билл, – объясните мне, что происходит. Я могу вам помочь.

Джорджиана рассказала ему, что влюбилась в женатого мужчину, который погиб в Пакистане, что он пытался помогать людям и что единственный известный ей способ сделать мир лучше – избавиться от денег. Все это она выпалила на одном дыхании, а когда умолкла, приняла из рук Билла бумажный платок и вытерла залитое слезами лицо и высморкалась, потому что у нее текло из носа.

– Извините, – изнемогая, прошептала Джорджиана.

– Незачем извиняться, – ответил ее добрый слушатель. – По-моему, вы хотите совершить замечательный поступок, и у меня есть кое-какие идеи на этот счет.

В последний школьный год Джорджианы ее матери прооперировали «теннисный локоть», и последующие восемь месяцев играть она не могла. Этот период ознаменовался самым значительным спадом в отношениях матери и дочери – они не ухудшались настолько, даже когда Джорджиана в пятнадцать лет отрезала челку и мать заставила ее надевать в своем присутствии шапку, пока волосы не отросли. Без тенниса они превратились в двух чужаков, у которых совершенно случайно совпала форма ушей.

Джорджиана приняла приглашение Тильды сыграть в «Казино» и заранее решила, что даст матери выиграть, отчасти чтобы загладить вину за неудавшуюся вечеринку с безумным чаепитием и отчасти в качестве подготовки к разговору об опекунах, но, когда они вышли на корт, не сдержалась и срезала мяч матери укороченным ударом, от которого сам Энди Роддик сломал бы ракетку. Тильда приняла поражение благосклонно и даже поаплодировала, а потом переобулась и повела Джорджиану на Ориндж-стрит.

На удачу Джорджианы, Чип ушел на деловой ужин, так что они с матерью могли поговорить наедине. Ужин они заказали по телефону – Тильда не доверяла заказам онлайн и настаивала на своем желании побеседовать со своим излюбленным барменом Майклом, чтобы сделать заказ лично ему. Джорджиану коробило при виде того, как ее мать требует от всех и каждого особого уровня сервиса, но, по крайней мере, она не скупилась на чаевые. Они договорились взять гамбургеры, но приспособили их под себя двумя прямо противоположными способами: Тильда заказала бургер слабой прожарки и заменила булочку салатом, а Джорджиана предпочла вегетарианский бургер с авокадо и сыром и салатную заправку к картошке фри. Тильда налила им обеим по бокалу белого вина, и в ожидании еды они устроились в гостиной.

– Итак, мама… – начала Джорджиана.

– Да, дорогая? – отозвалась Тильда чуть живее обычного.

– Тебе когда-нибудь случалось сделать что-то такое, за что тебе было бы по-настоящему стыдно? – Тильда сосредоточенно закивала, а Джорджиана продолжила: – Ты когда-нибудь задумывалась: «Действительно ли я хороший человек? Или я иду по этому миру и делаю его не лучше, а немного хуже?» – Тильда продолжала кивать. – А у тебя возникало чувство, что ты просто не можешь дальше двигаться по тому же пути, что тебе надо остановиться и осознать как следует, что значит быть частью этой планеты? Что значит быть хорошим человеком?

– Конечно, дорогая моя, – подтвердила Тильда.

– И что же ты делала, когда чувствовала себя вот так?

– Ну, много чего, дорогая. – Тильда задумалась. – Когда мне очень грустно, мне нравится купить самой себе букет цветов. Только не в гастрономе на Кларк-стрит, хотя там они определенно лучше, чем можно было бы ожидать, а сходить к флористу на Монтегю – к тому, рядом с которым иногда выставляют стол с суккулентами, и я говорю той маленькой женщине, которая там работает, подобрать какое-нибудь оригинальное сочетание из витрины-холодильника – не просто взять уже готовый букет, потому что они всегда суют в них слишком много зелени, а составить какой-нибудь в самом деле яркий и свежий, и достаточно только понюхать такой букет и полюбоваться цветами, чтобы он стал исцелением для души.

– Я говорю совсем не об этом, мама.

– А-а, ну, некоторым нравится смотреть на океан, – высказалась Тильда, мудро кивая головой.

– Мама, давай я попробую объяснить иначе. Вот ты когда-нибудь была влюблена до папы? Влюблялась в кого-нибудь по-настоящему еще до него?

– Ну, знаешь, я была помолвлена.

– О, нет, мама, этого я не знала, – потрясенно выговорила Джорджиана.

– Так вот, да, я была. Его звали Трип.

– Как же получилось, что ты никогда мне об этом не рассказывала?

– Да ведь ты никогда не спрашивала! – негодующе воскликнула Тильда.

– О чем? Никогда не говорила: «Слушай, мам, ты правда раньше была помолвлена с человеком по имени Трип?»

– Вот именно! Ты ни разу не спросила об этом.

– Ну, я просто не сознавала, насколько конкретной должна быть в своих расспросах о твоем прошлом, мама, – язвительно отозвалась Джорджиана.

– Ты ведь знаешь, от вас, детей, у меня нет секретов. – Тильда была само великодушие. – Просто никому из вас никогда и в голову не приходило расспрашивать обо мне!

– Так, ладно. Я поняла. Надо лучше формулировать вопросы.

– Возможно, – усмехнулась Тильда.

– Хорошо, итак, есть ли у меня тайные братья и сестры – родные или сводные, о которых я не знаю?

– Нет! Не болтай чепухи.

– Эм-м… тебя когда-нибудь арестовывали за хранение запрещенных наркотиков?

– Нет! Господи, да нет же!

– Это ты украдкой пукнула в тот раз в Карлайле, когда мы встретились в лифте с Мартой Стюарт?

– ДЖОРДЖИАНА!

Джорджиана невольно расхохоталась. Принесли еду, они разложили ее в столовой, и, пока ели, Джорджиана еще раз начала с самого начала – так, как в разговоре с Биллом Уоллисом, которого едва знала, в его кабинете в стеклянной башне, начала объяснять, но на этот раз женщине, которую знала всю свою жизнь, женщине, которая злила ее, как никто другой, женщине, которую она далеко не всегда могла понять, – той самой, которая выносила ее в своем животе, вынянчила, но зачастую оставалась немыслимо далекой. Тильда слушала.

18. Дарли

Дарли знала, что она апельсин. Взрослея, девочки в кругу ее подруг развлекались, решая, кто из них Шарлотта, кто Саманта или Кэрри (Мирандой не был никто). Или кто из них Бланш, кто Дороти и кто Роза из «Золотых девочек». А у Дарли была своя игра, в которую она тайком играла с братом и сестрой, и в этой игре они были фруктами своего района. Корд – само собой, ананасом. Веселый вплоть до дурашливости, он приходил в восторг, оказываясь в центре внимания, благодаря ему каждое сборище больше походило на праздник. А Джорджиана была клюквой. Самая младшая в семье, яркая и красивая, но отнюдь не сладкая до приторности. Так что самой Дарли оставалось только быть апельсином – скучным, надежным, тем, кто всегда рядом, но замечают его редко. И вдобавок, как знала она, защищенным толстым слоем цедры и по-настоящему доступным лишь тем, кто готов потратить время, чтобы счистить ее.

На середине жизненного пути до Дарли дошло, что она абсолютно беспомощна, и вину за это она целиком и полностью возлагала на этого недоумка голубых кровей, Чака Вандербеера. Если бы Чак Вандербеер не слил информацию каналу «Си-эн-би-си» и Малкольма не уволили бы, тогда у него по-прежнему была бы работа, и тогда им все еще были бы по карману выплаты за квартиру, и Дарли никогда не пришлось бы столкнуться с осознанием, что она отказалась от своего состояния, отказалась от своей карьеры и что у нее в жизни больше нет никакой свободы выбора. Но нет, безмозглый молокосос проболтался, они за это поплатились, и она была почти готова сжечь дотла его дом. Когда Малкольм сказал ей, что на работу в частную инвестиционную компанию его не взяли, она попыталась вести себя так, будто это не имеет значения. Объявила, что все равно не смогла бы переехать в Техас. Добавила, что детям лучше продолжать учебу в школе на Генри-стрит. Сказала, что ему совершенно не о чем беспокоиться. Впервые за все время существования их брака она лгала ему.

Она снова стала злиться на родителей за то, что отдали Корду дом из известняка на Пайнэппл-стрит. Да, Корд с Сашей ждали ребенка, но что, если он у них будет всего один? А у нее уже двое. (Но не трое. Трое – никогда.) Ей так хотелось вырастить детей в доме своего детства. Почему никто не додумался спросить у нее, не хочет ли она поселиться там? Ей хотелось кормить детей яичницей-болтуньей в кухонном уголке для завтрака, хотелось читать им на ночь на кровати красного дерева с четырьмя столбиками, устраивать для всего класса обеды в складчину в гостиной с ее люстрой из фарфора каподимонте, хотелось увидеть, как Поппи перед балом дебютанток спустится по лестнице навстречу своему кавалеру. Этот дом Дарли обожала и благодаря безобразной гендерной вечеринке знала, что Саша его не любит. Ну и зачем она поселилась в доме, который ей вообще не нравится? Почему умолчала о нервном срыве Джорджианы? Дарли это казалось невообразимым. Джорджиана ведь еще ребенок. Она невинный, застенчивый ребенок, который прячется за теннисом, уроками и родителями. Ее обольстили, она влюбилась, пережила страшную утрату, а, когда обратилась за помощью, когда доверилась жене своего брата, ей ответили молчанием. Дарли убивали мысли о том, что Джорджиана ни в чем не призналась ей, когда она расспрашивала про аварию. И еще больше убивало то, что Саша скрыла правду, хотя притворялась ее подругой.

Если бы Дарли могла вернуться в прошлое, слишком многое она сделала бы по-другому. Она убедила бы Малкольма подписать добрачное соглашение. Сообщила бы родителям, что хочет заполучить этот дом. Внимательнее следила бы за состоянием сестры. Заставила бы себя продолжать работу, когда забеременела Хэтчером. Была бы готова каждое утро склоняться в приступе рвоты над мусорной урной на станции подземки Кэнал-стрит. Носила бы свою сумку-холодильник с грудным молоком мимо стада коллег, под их коровье мычание. С головой ушла бы в карьеру, имела бы собственный доход и вместе с ним все преимущества, а не зависела бы всецело от милости системы, где процветают расизм и кумовство, системы, которая подвергла остракизму ее мужа за ошибку глупого мальчишки.

Далеко за полночь Дарли не спала, лежала на диване в гостиной и бесцельно шарилась в телефоне, когда на экране вдруг всплыло сообщение от Сая Хабиба. С трудом приняв сидячее положение, Дарли открыла эсэмэску.

«Дарли,

я нашел Ваш адрес в справочнике школы на Генри-стрит. Надеюсь, Вы не против, что я написал Вам так неожиданно. Было очень приятно побеседовать с Вами на аукционе. Мне нечасто случается встречать людей, так же увлеченных радиоэлектроникой СР22, как я. Свободны ли Вы и Ваш муж на следующей неделе? Мы можем где-нибудь выпить вместе?

Сай»

Конечно, после аукциона Дарли погуглила Сая. Она изучила его профиль на «ЛинкедИне», упоминания о нем в «Уолл-стрит Джорнал», снимки, на которых он улыбался на благотворительном вечере в Линкольн-центре. Подумав, не подождать ли до утра, она все же ответила быстро и импульсивно.

«Сай,

как я рада получить сообщение от Вас. Мы с удовольствием встретимся с Вами на следующей неделе. Только сообщите, где и когда.

Дарли»

На следующее утро Дарли завезла Поппи и Хэтчера к своим родителям на Ориндж-стрит. Малкольм уехал на машине в Принстон, чтобы сходить в церковь вместе со своими родителями, а Дарли по глупости взяла на себя проведение праздничной ярмарки книг и игрушек в школе на Генри-стрит и теперь должна была побывать на первом из примерно семисот организационных совещаний.

В половине первого Дарли бегом вернулась к родителям за детьми, и ее мать практически вытолкала их за дверь, помахав ей на прощание. Родители согласились побыть с внуками даже с меньшим энтузиазмом, чем обычно, и Дарли уже в который раз пожалела о том, что супруги Ким не живут по соседству, в том же районе.

Поппи и Хэтчер тащили по гигантскому рюкзаку с бутылкой воды, засунутой в сетчатый наружный карман, и цепочками с плюшевыми зверюшками и бисерными шнурками, свисающими с язычков молний. Шагая по улице, они напоминали черепашек с подскакивающими на спине домиками, причем Хэтчер так волочил ноги, что наверняка уже протер подошвы очередной пары обуви.

– Весело вам было? – спросила Дарли у Поппи, пока они преодолевали три квартала до своего дома.

– Это был худший день в моей жизни, – сообщила Поппи.

– Почему? – Дарли рассмеялась.

– Глэмми не знает, как включать телевизор, а из вкусняшек у них только оливки и вишня маразмино.

– Мараскино, – поправила Дарли. Ее родители накормили детей тем, что нашлось на барном сервировочном столике. – А во что вы играли?

– Глэмми разрешила нам посмотреть Ютьюб на ее телефоне, чтобы мы не мешали им с дедушкой ссориться.

– Из-за чего они ссорились?

– Из-за тети Джордж.

Дарли вздохнула. Ее родителям следовало быть осторожнее в словах в присутствии Поппи и Хэтчера. Дети научились виртуозно подслушивать и сплетничали не по возрасту азартно.

– Тетя Джордж хочет отдать все свои деньги, а дедушка говорит, что только через его труп. Дедушке скоро сто лет?

– Нет, детка, дедушке шестьдесят девять, – пробормотала Дарли. О чем это говорили ее родители? Дома она сразу позвонила на мобильный отцу.

– Папа, Поппи рассказала мне, что Джорджиана собирается отдать свои деньги.

– Подожди минутку, – попросил отец, и она услышала, как он прошел по коридору и закрыл дверь. – Джорджиана вбила себе в голову, что иметь финансовые преимущества отвратительно и для нее единственный способ жить дальше – отдать все деньги по примеру некоего коммунистического святого из миллениалов. Вот поэтому я и не хотел отправлять ее на учебу в Браун.

– Она собирается отдать весь свой трастовый фонд? Когда? И кому?

– Как можно скорее. Она уже тайком от нас встречалась с Биллом Уоллисом. И планирует учредить какой-то фонд.

– Папа, ты ведь знаешь, что у нее душевный кризис, да? Все из-за того женатого человека. Ни в коем случае не позволяй ей отдать деньги. – Дарли вышагивала по коридору и почти кричала.

– Беда в том, что это не в моих силах. Она старше двадцати пяти, я не опекун. В отличие от твоей матери. Поговори с ней.

– Мама не станет со мной разговаривать! Я пыталась объяснить ей, что Джорджиане нужна помощь психолога, а она ответила: «То, что случилось с тем другом Джорджианы, – это ее личное дело», как будто я чужой человек!

Дарли закончила разговор, чувствуя, как во всем теле бушует выплеснувшийся адреналин. Джорджиану даже не назовешь взрослой. Она понятия не имеет, что значат деньги. Она никогда о них не беспокоилась, никогда не оставалась на мели. Но кто знает, что готовит будущее? А если она влюбится в какого-нибудь художника? Если родит ребенка-инвалида? А если самой Джорджиане понадобится лечение? Или начнется ядерная война и ей понадобится бежать в другую страну? Или если ее мужа уволят? Если, если, если? Столько всего может разладиться, пойти наперекосяк, и деньги – лучшее, на что можно опереться в случае трагедии. Дарли просто не могла сидеть сложа руки и смотреть, как ее младшая сестра бросает их на ветер.

Она позвонила Джорджиане, но у той включилась голосовая почта, поэтому пришлось оставить сообщение: «Джордж, пожалуйста, позвони мне. Я очень беспокоюсь за тебя. Понимаю, у тебя трудный период, но это огромная ошибка».

Потом она набрала эсэмэску для Корда: «Джорджиана ходила к Биллу Уоллису, чтобы снять все деньги со своего счета. Ты знал об этом?»

Корд ответил: «Что? Нет. Но папа вчера на работе рвал и метал и пытался затормозить поглощение нового Винигар-Хилла, потому что “мы все останемся нищими”, так что все сходится».

Дарли напечатала «Я уже иду», а когда Корд ответил «Сейчас я занят», не заглянула в его сообщение – она уже была в пути.

К приходу Дарли с детьми дом на Пайнэппл-стрит кишел людьми. Она отправила Поппи и Хэтчера во двор за домом и разыскала в гостиной брата, беседующего с какой-то женщиной в больших очках с проволочной оправой и планшетом в руках.

– Слушай, Корд… – нерешительно произнесла Дарли. – А что происходит?

– А, Дарли, привет. – Пожалуй, впервые она увидела Корда смутившимся. – Да я просто слушаю оценку. Мы закончим примерно через полчаса.

– Оценку чего?

– Мы собираемся вывезти всю мебель, картины и прочее на склад. Надо освободить место для ребенка.

– Для ребенка? – не веря своим ушам, переспросила Дарли. – Для ребенка размером с буханку хлеба обязательно надо вывозить музыкальные часы красного дерева? Для ребенка надо отправлять на склад кресло времен Наполеона III, принадлежавшее Гиги?

– Пойду проверю, как идут дела у моих коллег наверху. – Женщина в очках неловко извинилась и поспешила покинуть комнату.

– Вот именно, Дарли. – Корд нахмурился, глядя на нее. – Саше незачем жить в фамильном музее Стоктонов.

– Это не музей, Корд. Это дом. – Дарли села было на диван, но вспомнила про сыпь, вскочила и переместилась на бархатный шезлонг.

– Я просто не знаю, что еще делать, – признался Корд и сел рядом с ней. – Саша здесь так несчастна. Она твердит, что мы исключаем ее из семьи и она неуютно чувствует себя среди нас. Вот я и подумал, что мог бы вывезти все вещи с Пайнэппл-стрит, чтобы она устроила тут все по-своему.

– Но ведь она открытым текстом объявила всем нам, что ненавидит этот дом. Это было отвратительно.

– А вы с Джорджианой называли ее охотницей за деньгами. Это, по-твоему, нормально?

Дарли поморщилась.

– Это было неправильно. Мне очень жаль.

– Наверное, надо было сказать ей об этом. – Корд протер глаза, вид у него был усталый.

– А ты разве не разозлился, что она не сказала нам про Джордж? Ни словом не обмолвилась!

– Да, я был страшно зол. – Корд водил по бархату ладонью туда-сюда, ерошил и приглаживал ворс.

Дарли вздохнула.

– Кстати, где Саша? Работает?

– Нет, уехала на несколько дней к родителям. Ее отец в больнице.

– В больнице? Ее отец? – Дарли была ошеломлена.

– Ага, у него в легких нашли кровяные сгустки, но с ним все будет хорошо.

– Господи, Корд, ну почему же ты мне не сказал! – Дарли вскочила, словно собираясь мчаться на помощь.

– Но вы ведь так рассердились друг на друга, вот я и подумал…

– И что? Мы все равно ее семья! – перебила Дарли совершенно искренне. Она совершила ошибку, Саша совершила ошибку, но Дарли любила Сашу, а Саша любила ее брата, так что в силах Дарли было все исправить. Выхватив телефон, она сделала у одного род-айлендского флориста заказ на такую внушительную сумму, что компании, выпустившей ее кредитную карту, пришлось звонить ей и убеждаться, что это не мошенничество.

19. Саша

Саше не спалось. Ее отец вернулся домой из больницы, дышать ему стало легче, он воспрял духом, а она все равно ворочалась в своей детской постели, переворачивала раз за разом подушку, чтобы ее прохладная сторона успокоила ее разгоряченную мыслями голову. Все это время она занимала место Джорджианы в своей семье, толкаясь локтями с Маллином, потому что он здесь был чужим. Но имелось одно принципиальное отличие. Братья Саши дали ей понять, что она не права. И недвусмысленно заявили, что, если им придется выбирать, на чью сторону они встанут, они выберут Маллина. А сделал ли то же самое Корд? Нет. Он как-то ухитрялся сидеть сразу на двух стульях, никогда не упрекал сестер и никогда явно не обещал выбирать Сашу и ставить ее на первое место. Это было обидно. Саша помнила, как она, влюбившись в Корда, говорила, что хочет видеть рядом человека, который любил бы ее, но не нуждался бы в ней. Но она, наверное, ошибалась. Возможно, если уж речь о браке, на самом деле ей требовалось, чтобы и Корд нуждался в ней.

Она уснула ближе к рассвету, а когда проснулась, услышала знакомые звуки района, влетающие в приоткрытое окно, – птиц на деревьях, машины, едущие к пристани, рокот воздуходувки, которой убирали опавшую листву с улицы, а еще услышала голоса из кухни, поэтому натянула спортивные штаны, отвела волосы со лба и побрела вниз, где ненадолго остановилась, чтобы заранее нацепить на лицо улыбку. Полускрытый букетом альстрёмерий и пурпурного львиного зева, присланным Дарли, за столом сидел Корд и пил кофе в компании ее родителей, а на разделочной доске перед ним были разложены бейглы и сливочный сыр.

– Доброе утро, засоня. – Корд вскочил, кинулся к ней с приветственным поцелуем, потом наклонился, чтобы поцеловать ее в живот. – Я привез завтрак из «Горячих бейглов» на Монтегю-стрит.

– А радужный бейгл мне прихватил? – Саша сделала вид, будто собирается заглянуть в пакет.

– Ты же знаешь, что да. – Корд эффектным жестом протянул бейгл, которому причудливые красно-зеленые разводы придавали вид скорее пластика, чем бублика.

– От пищевых красителей вкус только улучшается, – радостно заверила Саша, разрезая бейгл и покрывая каждую половинку идеально ровным слоем сливочного сыра. Корд уже успел слопать три бейгла и, ко всеобщему ужасу, поглядывал на четвертый.

– Когда позавтракаете, сможете вдвоем вычерпать воду из катера? – спросила мать Саши. – Ночью шел дождь, и теперь отец порывается вычерпать ее сам, но тогда придется ему вызывать «скорую».

– Папа, не глупи, – с набитым ртом пробурчала Саша. – У тебя же только что одышка прошла, незачем тебе вычерпывать чертов катер.

– А ты беременна, тебе нельзя. От дрянных тако мне больше вреда, но вообще я в порядке, – воинственно заявил ее отец, однако Корд заверил, что справится сам, так что после завтрака они надели куртки, взяли весла и две пустые канистры из-под молока и направились к реке. Саша все еще помнила шифр к замку на отцовской лодке, она забралась туда первой, Корд оттолкнул лодку от пристани и прыгнул в нее. Вместе они подгребли к катеру, на дне которого действительно скопилось воды дюйма на три.

Корд вычерпывал воду молочными канистрами и, когда закончил, сел на заднюю скамейку, потянулся и размял плечи. Будний день был в разгаре, на пристани царила тишина. Рыбаки, серьезно занятые промыслом, вышли на лов еще несколько часов назад, отдыхающие давно разъехались, навороченные катера, на которых катались по выходным, праздно покачивались на воде у причала.

– Знаешь, я по тебе скучала. – Саша наклонилась и поцеловала Корда в щеку. – Ты почему приехал?

– Беспокоился за тебя. И за твоего отца. На прошлой неделе я чувствовал себя глупо. Надо было прыгнуть в машину вместе с тобой сразу же, как только я узнал.

– Ну, вообще-то я ни единого шанса тебе не дала, – признала Саша.

– Да, но… – начал Корд.

– Но я тоже вроде как злилась на всех, – продолжала она.

– Это я знаю. Извини за Джорджиану. И за Дарли.

– На тебя я тоже злюсь, Корд.

– Ага, понимаю. Но и я был не в восторге от того, что ты на всех накричала. Ты перешла все границы.

– Вы же были втроем против одной! Вся ваша семья объединилась против меня! И ты принял их сторону, ты всегда на нее встаешь, – закричала Саша.

– По-моему, нет. – Он нахмурился.

– Ты ведь знаешь, почему твоим сестрам я не нравлюсь, да? – не унималась Саша. – Они недолюбливают меня потому, что я тебе не ровня. Потому что я не из семьи потомственных богачей.

– Нет, это не так. – Корд покачал головой, продолжая хмуриться. – Ничего подобного.

– Корд, это правда, – настаивала Саша. – Неловко рассуждать, кто кому ровня, я вижу, как вас всех коробит, какими БАСПами вы себя чувствуете, когда речь заходит об этом. Неудобнее всего такие разговоры для тех, кто по-настоящему богат и действительно беден. Но ты и я в самом деле из разных сословий. И это дикость. Когда вступаешь в брак с человеком из другого сословия, почему-то об этом трудно даже говорить. Вот мы и молчали.

– Мы молчали об этом потому, что никого из нас это не заботило, – возразил Корд.

– Господи, знаешь, о чем паршиво думать? – Саша помолчала, сжав губы и не зная, сможет ли продолжать.

– О чем?

– Наверное, мне нравилось, что ты богат. Говорю это сейчас и чувствую себя ужасным человеком. Естественно, я люблю тебя не за это. Я люблю тебя, потому что ты веселый, и добрый, и сексуальный, и рядом с тобой все замечательно. Я ведь даже ничего о тебе не знала, когда мы познакомились. Но, пожалуй, на каком-то уровне это даже притягательно – то, что ты богат. Когда я говорю об этом, я чувствую себя отвратительно. Я не охотница за деньгами. Просто выкладываю все как есть.

Корд не сводил с Саши глаз, и она продолжала:

– Но я не знала, что это на самом деле означает для нашей жизни. Понятия не имела, что всегда буду чувствовать себя посторонней.

– Ты не посторонняя. Ты моя жена.

– А чувствую себя иначе. И ты недостаточно помогаешь мне ощутить эту принадлежность.

– Что я могу сделать?

Саша наклонилась и прижалась лбом к его лбу.

– Можешь выбрать меня, – шепнула она.

– Я уже тебя выбрал.

– Я хочу, чтобы ты вставал на мою сторону. Хочу отныне быть твоей семьей. Хочу, чтобы ты ставил меня на первое место. – Ей никогда и в голову не приходило просить об этом. Она даже не думала, что придется. Но ей требовалось услышать эти слова от Корда.

– Все это в моих силах. Я буду ставить тебя на первое место.

Она посмотрела на него: он был таким серьезным, на его лице застыло выражение, которое она редко видела, брови были сведены, глаза ярко блестели. Саша поняла, что он не шутит. Беременность многое изменила в отношениях между ними. Гнев и досада постепенно покидали ее.

– Знаешь, по-моему, цветочная композиция, которую прислала Дарли, обошлась дороже, чем цветы для нашей свадьбы.

– Я видел, как сегодня утром твоя мама принимала кларитин.

– А еще Дарли прислала мне эсэмэску с извинениями. Насчет всей этой истории с ОД.

– Можно мне посмотреть?

– Да, вот она, – Саша достала из кармана телефон и открыла сообщения.

«Саша, я так много о тебе думаю и надеюсь, что твоему отцу становится лучше. Но я думаю еще и о том, что наговорила, и чувствую себя полной дурой. Помнишь тот случай, когда Хэтчер схватил с пола горсть чужих волос в парикмахерской «Чух-чух», сунул мне в сумочку, и я неделями находила их клочья у себя в бумажнике? Или как я на причале у «Форнино» схватила чужое пиво, а, когда отпила, мне в рот попал окурок? Или как доставка из химчистки случайно перепутала и принесла платье от «Пуччи» не моей соседке, а мне, а я подумала, что оно мамино, надела его, соседка увидела меня в вестибюле и устроила скандал? Так вот, нынешний случай хуже любого из перечисленных. Пожалуйста, прости меня».

Корд невольно засмеялся.

– Ты все еще злишься на нее?

Он отдал Саше телефон.

– Не-а, мы помирились. – Она улыбнулась.

– Слава богу. В смысле, я все равно на твоей стороне! Но слава богу, что вы снова друзья.

Саша поцеловала его, Корд ответил на поцелуй и просунул руку под ее куртку. Она отстранилась, и он усмехнулся.

– Думаешь, мы перевернем катер, если?..

– Если мы перевернем катер, отца наверняка опять увезут в больницу, – рассмеялась Саша. Она одернула задравшуюся от поползновений Корда куртку, вместе они пересели в лодку и погребли обратно к берегу мимо больших яхт из стеклопластика и крошечных алюминиевых каноэ.

Саша и Корд рано поужинали вместе с ее родителями: пасту с тефтелями подали на бумажных салфетках в кухне, никакого художественного оформления на столе не наблюдалось, а после ужина они отправились к Сашиным братьям в гавань. У Нейта появилась новая подружка, у которой была яхта, и он, видимо, жил там с ней с тех пор, как они несколько месяцев назад познакомились в каком-то баре. Саша припарковала машину на стоянке, они направились к причалу пешком по дощатому настилу набережной, Корд нес упаковку из шести банок индийского светлого. Сашин отец держал свой небольшой алюминиевый катер в устье реки, а пристань в гавани предназначалась для судов слишком больших, чтобы зайти в устье во время отлива: закрытых прогулочных катеров, парусных яхт, боурайдеров и палубных лодок. В гавани можно было подключиться к электричеству и вайфаю, и местные жители нередко селились прямо на судне, когда им надоедало жить в четырех стенах. Большинство судов Саша знала «в лицо» и, пока они шли мимо, показывала их Корду и говорила, как они называются. Там была большая, тридцатичетырехфутовая яхта производства «Крис-Крафт», принадлежащая Сашиному школьному тренеру по футболу, – настоящий плавучий дом со спальней, обеденным столом и душевой в трюме. Яхта называлась «Милая Саманта» в честь дочери тренера, которая, как знала Саша, уехала и вышла замуж за хорватского кикбоксера с татуировками-рукавами. Была моторная яхта с верхней прогулочной палубой, выпущенная в 1985 году компанией «Толликрафт» и носящая название «Зазноба», – ею владела гей-пара, живущая на Марш-роуд. Было симпатичное маленькое судно производства «Бэйлайнер» в красно-синюю полоску, названное «Рыбалка невыполнима», и катер «Аксопар-27» модели «сантоп» под названием «Ликвидные активы». Брат Саши, Олли, часто фантазировал, как купит яхту и назовет ее «Влажная мечта», но, к счастью, не мог наскрести денег даже на байдарку. Саша приветственно махала каждому судну, мимо которого они проходили, здоровалась с хозяевами, расслабляющимися на корме с пластиковыми стаканами «Соло» или сервирующими ужин на флайбридже, и на миг у нее возникло ощущение, будто они проходят через анфиладу чужих гостиных.

– А где Нейт и Олли? – спросил Корд.

– Он не говорил, у какого они причала, но уверена, мы их услышим, – сухо отозвалась Саша.

Они сделали поворот, и над водой разнесся гулкий голос Олли:

– Сашими! Корд-анный вал!

– Ага, вот они где. – Саша закатила глаза.

Ее братья расположились на кормовой палубе шестидесятифутовой моторной яхты «карвер», название которой, «Искатель», было выведено по трафарету на транце, а ниже значился порт приписки – «Ньюпорт, Род-Айленд». Судно было огромное, старое, но сверкающе-белое, с трапом, ведущим на остекленную палубу, с флайбриджем и кокпитом, и через раздвижные двери Саша увидела спальню.

– Ого, ничего берлога, – присвистнул Корд.

– Шелби обзавелась ею лет так десять назад. – Нейт встал, чтобы приветственно обнять их, а Олли сунулся в сумку-холодильник за банкой пива. – Купила, когда еще жила в Калифорнии.

На трапе появилась женщина – босиком, в джинсах и голубой толстовке с капюшоном.

– А, пришли! – Она была рослая и худощавая, чуть за сорок, с собранными в коротко подрезанный хвост волосами. – Я так рада с вами познакомиться! – Она крепко, сердечно обняла и Сашу, и Корда и толкнула усевшегося на мягкую скамью Нейта, чтобы тот потеснился и освободил место гостям. – Как сегодня ваш отец? Я за него беспокоилась.

– Да он, похоже, немного отошел, – ответила Саша. – И чуть не свел маму с ума, отказываясь спокойно отдыхать. Он купил четыре коробки червей, чтобы ехать на рыбалку, а она его не отпускает, так что полхолодильника в кухне забито червями. – Саше доводилось видеть, как гости у нее в доме отшатывались в ужасе, обнаружив, что блестящие белые коробки из кондитерской наполнены не печеньем или конфетами, а извивающейся наживкой.

– Мы сходим и избавим вас от них – да, Нейт? – Шелби усмехнулась. – У нас рыбалка чуть ли не каждое утро перед работой.

– А кем ты работаешь? – спросил Корд.

– Да так, в разработке приложений. – Шелби неопределенно махнула рукой. – Слушай, Саша, поздравляю вас с ребенком! Вы, наверное, так рады! А я до сих пор не предложила вам ничего съесть или выпить! У меня есть зельцеры. – Шелби заглянула в сумку-холодильник и вытащила две банки зельцера «Белый коготь» – лимонный и ежевичный.

– О-о, – Саша вежливо улыбнулась, – во время беременности я не пью. Нет, я не против время от времени выпить, но просто сейчас потеряла вкус к спиртному.

– Это же зельцер. – Шелби нахмурилась.

– Хард-зельцер, – уточнила Саша. – Он крепкий, как пиво.

– Ой. – Шелби засмеялась. – А я все утро его пила! И еще удивлялась, почему я в таком хорошем настроении! Наверное, банки четыре выпила.

Саша попыталась поймать взгляд Нейта – его подружка вела себя довольно странно, – но он только улыбался и качал головой.

– Давно вы встречаетесь? – спросил у Нейта Корд.

– Пару месяцев, наверное.

– Я подцепила его в «Кэп-Клабе».

– Нет, это я ее подцепил. – Нейт ткнулся губами в шею Шелби.

– Отстой, – скривился Олли.

– Надо бы вам смотаться порыбачить с нами завтра. Нам с Нейтом здорово везет на полосатых окуней.

– Крупные попадаются? – спросил Корд.

– Иногда. – Она вытащила из кармана телефон и ткнула в иконку. – Вот один из моих проектов. Это приложение, куда можно ввести фото того, что поймал, и оно определит, какая это рыба. А потом достаточно просканировать рыбу, чтобы выяснить, какой она длины, и приложение скажет, достаточно ли она крупная, чтобы оставить ее себе, или надо бросить ее обратно в воду.

– О, это я загружу. – Корд тоже вытащил из кармана телефон и придвинулся ближе, чтобы Шелби помогла ему найти приложение в онлайн-магазине.

– Корд, – подал голос Олли, – ну и когда ты собираешься ловить крупную рыбу в Бруклин-Хайтс?

– Ну, это же не на каждый день, – пробормотал Корд.

– Да ладно, Корд. – Шелби засмеялась. – У меня всегда миллион идей в работе. Что бы выбрать в качестве следующего проекта?

– Вообще-то у меня есть идея для приложения, – оживился Корд. – Не выношу людей, которые за рулем постоянно сигналят. Хочу приложение, чтобы отслеживало, сколько человек сигналит, а в конце дня, когда он пытается заснуть, чтобы телефон начал издавать звуки клаксона ровно столько раз, сколько этот человек сигналил за день.

– Корд, я тебя обожаю, но кто, нахрен, согласится поставить такое на свой телефон? – спросил Нейт.

– Ладно, у меня тоже есть одна задумка, – вмешался Олли. – Вводишь контакты девчонки, к которой подкатываешь, и каждый четверг вечером приложение автоматически выдает эсэмэску: «Эй, красотка, я только что о тебе вспоминал!»

– Ага, как же, буду я делать такое приложение. – Шелби ткнула Олли в плечо.

– О, знаю! – встрепенулась Саша. – Такое приложение, чтобы, когда наводишь телефон на авокадо, оно предупреждало, если он волокнистый или бурый внутри.

– А я хочу приложение под названием «Обогатись», – заявил Нейт. – Чтобы обрабатывало все твои фотки, добавляя к ним «ролексы» и лошадь.

Все расхохотались и следующий час провели, выдавая самые невероятные идеи, а Шелби бодро делала вид, будто обдумывает их. Спустя некоторое время Саше понадобилось в туалет, и Шелби провела ее в помещения яхты, показала две каюты, камбуз, столовую, гостиную и, наконец, уборную. Несмотря на то что судну было не меньше пятнадцати лет, выглядело оно аккуратно, содержалось в полном порядке и поблескивало отделкой из хромированного металла и вишневого дерева. Это и вправду был плавучий дом.

В камбузе Шелби приготовила закуски – крекеры «Ритц» с кубиками вермонтского чеддера, немного винограда и пластиковый поддон с печеньем «Орео». Все это она вынесла на палубу вместе с пачкой бумажных салфеток, на которых роскошно, золотой фольгой, было отпечатано название судна – «Искатель». Около полуночи Сашу одолела зевота, поэтому они с Кордом и Олли распрощались с влюбленной парочкой и оставили ее в плавучем гнездышке.

Олли галантно предложил отнести мусор, в том числе пригодный для переработки, к контейнерам у парковки, и они втроем зашагали по причалу, переговариваясь вполголоса, чтобы не будить тех, кто спал на судах поблизости.

– Она милая, – прошептала Саша. – И, кажется, Нейт ей действительно нравится.

– Прямо шок, да? – отозвался Олли.

– Надеюсь, какой-нибудь из ее проектов окажется успешным, – вслух размышляла Саша.

– Да все у нее будет нормально.

– Я о том, что каждый год выходят миллионы приложений. Это длинный путь к карьерным вершинам.

– А, да это просто ради развлечения. А так она с тридцати лет в отставке. – Олли закинул мусор в контейнер.

– То есть как в отставке? – озадачилась Саша.

– Шелби была одним из ранних разработчиков «Гугла», сотрудником номер семьдесят три. Это миллионы в виде акций.

У Саши отвисла челюсть. Шелби оказалась упакованной по полной, супер-пупер-богатой. Саша невольно засмеялась.

– Ох, Нейт… – выговорила она, качая головой. – Он сам может купить себе и «ролекс», и лошадь.

20. Джорджиана

Когда Джорджиана была еще подростком, дом Трумена Капоте продали за рекордные 12,5 миллиона долларов основателю компании «Рокстар Геймс». Этот четырехсекционный и пятиэтажный городской дом на Уиллоу-стрит между Пайнэппл и Ориндж-стрит в районе считался святыней. Как известно, именно в этом доме Капоте написал и «Завтрак у Тиффани», и «Хладнокровное убийство», на веранде этого дома отдыхал. Он опубликовал автобиографический очерк о Бруклин-Хайтс и устраивал друзьям экскурсии по своему обиталищу. Капоте принадлежал «фруктовым улицам». Когда создатель игры Grand Theft Auto захлопнул чековую книжку и получил ключи от дома номер семьдесят по Уиллоу-стрит, коллективный зубовный скрежет сопровождал его на всем протяжении от Променада до Монтегю-стрит. Новый владелец обратился сразу за рядом разрешений: устроить плавательный бассейн, счистить желтую краску, снести веранду. Это был кошмар. Кто променял бы Одри Хэпберн на вот это, да еще не где-нибудь, а в Бруклин-Хайтс?

Несколько недель после ужасной вечеринки по случаю объявления пола ребенка Джорджиану не покидали мысли о доме Капоте. Комиссия по охране памятников архитектуры организовала встречу с новым владельцем, совместными усилиями они разработали план. Бассейн он мог устроить, но вместе с тем – вернуть дому неогреческий облик, восстановить изначальный фасад, подобрать кирпич, соответствующий историческому, и пустить часть солидных прибылей от продажи Grand Theft Auto на придание особняку былой красы и славы, как в девятнадцатом веке. Новый владелец мог с комфортом расположиться в особняке и вместе с тем чтить унаследованную им частицу истории и культуры. В сущности, он даже изменил дом к лучшему. Может, именно этим и занимается Саша в доме на Пайнэппл-стрит. А Джорджиана, как отъявленный сноб, просто скрежещет зубами, подобно жителям района.

Кристин посещала психотерапевта на Ремсен-стрит, и Джорджиана записалась к нему на еженедельные приемы. Первые четыре часа терапии она рассказывала о Брэди и израсходовала за это время полкоробки бумажных платков, но в последующие недели разговоры велись в основном о ее семье, о деньгах, о Саше и добрачных соглашениях. Джорджиана начинала понимать, что ее отношения с деньгами неразрывно связаны с ее восприятием друзей и брака. Незаметно для нее самой всю жизнь ее приучали защищать свое богатство. У семьи имелись консультанты и по налогам, и по инвестициям, которые делали тщательные корректировки в конце года, чтобы компенсировать убытки, и, хотя они могли наслаждаться плодами своих трудов (или плодами трудов их предков), их растили в святой вере в то, что никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя трогать основной капитал. С этой доктриной был неразрывно связан тот факт, что вступать в брак с тем, кто тебе не ровня, – значит распылять свое состояние. Богатым лучше всего заключать брачные союзы с богатыми. Джорджиана даже не сознавала, насколько глубоко укоренилось это убеждение в ее психике.

Вспоминая, как называла Сашу охотницей за деньгами, Джорджиана испытывала жгучий стыд. Джорджиана ошибалась, считая, что Саша не подписала добрачку, но дело было даже не в этом. С классовой дискриминацией и снобизмом именно такого рода ей требовалось бороться. Нельзя стремиться искоренить неравенство в мире, продолжая поддерживать его в собственной семье.

– Это как с домом Трумена Капоте, – объясняла Джорджиана своему психотерапевту, скручивая между ладонями бумажный платок и сидя на обитом твидом диване в крохотном кабинете. Ее терапевтом была подтянутая женщина на седьмом десятке, тщательно одетая в нейтральные цвета, вдобавок местная жительница, пользовавшаяся кабинетом по очереди с детским психологом, поэтому на книжных полках стояли не только Фрейд и Клейн, но и маленькие пластмассовые фигурки – миниатюрные мамы, папы и дети. Джорджиану порой так и подмывало поиграть с ними, пока он рассказывала.

– Все в районе были возмущены, когда дом Трумена продали какому-то нуворишу, – удрученно продолжала Джорджиана.

– Знаете, что в этом забавно? – спросила психотерапевт, весело поблескивая глазами. – Дом семьдесят по Уиллоу-стрит Капоте даже не принадлежал. Он снимал квартиру на цокольном этаже у своего друга. И просто устраивал экскурсии по дому, пока его друг уезжал отдыхать.

Джорджиана невольно засмеялась.

Вернувшись домой тем вечером, она позвонила Саше и все время, пока звучали гудки, кусала губы. Говорить по телефону она терпеть не могла, все ее ровесники предпочитали текстовые сообщения, но, когда Саша ответила, Джорджиана прокашлялась и подавила в себе стеснительность.

– Саша? Это Джордж, – сказала она. – Я тут подумала – не хочешь как-нибудь сыграть в теннис?

Поскольку в последнее время Джорджиане пришлось столкнуться со множеством неприятных истин, касающихся ее самой, она, лежа воскресным утром на раскладном диване у Лины, решила, что готова признать еще одну: что ей, в сущности, не нравятся луковые колечки. И у нее нет никакого повода заказывать их в это воскресенье. Она не с похмелья, не на смертном одре и сегодня утром даже не ходила на пробежку, однако она была готова признать, что колечки приятно хрустящие и сладкие, поэтому вместе с Линой и Кристин заплатила десять долларов за большой заказ из «Уэствилла».

Валяясь на диване и глядя, как скандалят на телеэкране богачки, они ждали еду и подробно разбирали прошедший вечер. Они ходили поужинать в Коббл-Хилл, и Кристин в итоге целовалась с барменом в «Кловер-Клабе». Что было прискорбно, потому что теперь показываться в этом баре им не стоило, а коктейли там подавали отличные.

– Наверняка у него бывают выходные, – сокрушалась Лина.

– А по-моему, он там менеджер. Все пропало. – Кристин покаянно вздохнула. – Так как ты думаешь поступить с Кертисом, Джордж?

Кристин пила второй за это утро изотоник «Гейторейд», который в сочетании со спортивным костюмом придавал ей вид или Хейли Бибер, или на редкость стильного телепузика.

– Не знаю как. На его месте я бы наверняка заблокировала мой номер. Меня рядом с ним кидает в крайности, – призналась Джорджиана, ради поддержки усаживая на колени собачку Лины.

– А как вы расстались в последний раз? – спросила Лина.

– Я сказала ему, что слишком занята, чтобы встречаться.

– Значит, ты могла бы просто сообщить, что у тебя стало поменьше дел?

– Нет, по-моему, это выглядело бы фальшиво. Я соврала ему про Брэди, и, если хочу как-то продвинуться в отношениях с ним, наверное, мне стоит попытаться с этого момента быть честной.

– Фу, хуже честности нет ничего, – простонала Кристин.

– Ничего, – подтвердила Джорджиана и поднялась, чтобы встретить их луковые колечки у двери.

Несколько дней спустя Джорджиана задержалась на работе допоздна, поглядывая, как ее коллеги выключают компьютеры в своих спальнях, гостиных и буфетных. Она сделала глубокий вдох, открыла программу верстки «Скрибус», с помощью которой готовила к публикации бюллетени компании, поменяла шрифт на Times New Roman и создала свой вариант покаяния, свою попытку встать с бумбоксом под окно дома в пригороде, депешу, которая откроет ее сердце понятным Кертису образом.

Сейчас ноябрь, и многие в окружении Джорджианы Стоктон устремились в бруклинские дали, где ее клан обычно наряжается в платья с пайетками, чтобы потанцевать под поп-музыку девяностых, не переставая глушить водку и закусывать маринованными огурцами. На протяжении более чем двух с половиной десятилетий Джорджиана бездумно и беспечно присоединялась к этим костюмированным празднествам, и главной ее заботой был поиск одежды, подходящей для тематических вечеринок, и поддержание своего рейтинга в теннисе. Но теперь, в возрасте двадцати шести лет, Джорджиана Стоктон готова повзрослеть.

Джорджиана принадлежит к набирающему силу движению милленниалов, которые с детства причислены к «золотому проценту», а теперь осознали, что они сволочи. «Люди, подобные мне, не должны существовать, – заявляет Стоктон в своей бруклинской квартире. – Мне двадцать шесть. У меня нет никаких заслуживающих уважения причин обладать темными очками от “Шанель”». Мало того, Стоктон была неискренней с тем, кого хотела бы узнать поближе. Когда этот человек посетил презентацию проекта ее компании в Пакистане, она ввела его в заблуждение, убедив, что в той самой аварии самолета погибла только ее подруга Мег. На самом же деле она спала с женатым мужчиной, который погиб в тот день. Ее горе и раскаяние были неподдельными, но она глубоко сожалеет о том, что напустила туману, скрыв правду от того, кто был чрезвычайно добр к ней. Стоктон знает, что людям будет трудно поверить в то, что она начала с чистого листа, но она надеется, что после признания ею собственных ошибок в этой статье местный покоритель женских сердец и виртуоз поцелуев Кертис Маккой даст ей второй шанс.

Джорджиана перетащила на страницу снимок, на котором она излучала в объектив харизму, и сохранила «статью» в пдф. Потом составила электронное письмо Кертису, прикрепив к файл и дополнив его кратким посланием: «На случай, если ты пропустил рубрику “Стиль” на этой неделе». Нажала «Отправить» и услышала, как ее письмо с кратким шорохом унеслось вдаль, раздробилось на пакеты данных, проскакало по хабам, было доставлено авиалиниями киберпространства и вновь собралось перед глазами Кертиса.

Она надеялась, что он прочтет ее письмо. Надеялась, что он поймет, как хороший человек способен сделать глупость. И поможет ей стать лучше.

Джорджиане отчаянно хотелось стать лучше, но предстояло еще очень много работы. Билл Уоллис предложил ей план основания фонда и помещения в него первого миллиона с ее счета. Он согласился участвовать в работе правления фонда, и Тильда тоже. Втроем они смогут обговаривать гранты некоммерческим организациям, и Джорджиана надеялась, что со временем они будут перечислять в фонд все больше и больше денег с ее счета, пока ее траст не исчезнет совсем.

Она все еще думала о Брэди, все еще думала об Амине. Иногда гадала, всегда ли будет относиться к Брэди именно так. Или со временем осознает, что он был старше и обладал большей властью, следовательно, мог проявлять нечестность в отношениях с ней. Верны ли ее догадки, она не знала. Но пока просто надеялась, что у Амины все хорошо и она обрела покой. Джорджиана знала, что когда-нибудь их пути могут вновь пересечься, что они будут работать бок о бок ради того же самого общего блага, и ей нравилось думать, что это обрадовало бы Брэди. Что его наследие на земле, каким бы сложным оно ни было, удвоилось в его отсутствие, что две половинки его сердца объединились в одном и том же стремлении и что вся любовь, которую он дарил Джорджиане, выльется во что-нибудь по-настоящему хорошее.

21. Дарли

Дарли и Малкольм собирались встретиться с Саем Хабибом и выпить вместе с ним. Она нанесла духи на запястье, подкрасила ресницы, расчесала волосы до блеска и надела через голову цепочку со святым Христофором.

Мать Малкольма носила золотой медальон святого Христофора все время, что Дарли знала ее. Выгравированный в центре медальона человек опирался на посох и нес на плече ребенка. Сунджа объяснила Дарли, что, согласно преданию о святом Христофоре, этот великан помогал людям переправляться через реку в безопасные места. И что этот святой – покровитель путешественников.

Когда Малкольму было двенадцать лет, он участвовал в футбольном турнире на расстоянии трех часов езды от места, где они жили, поэтому Сунджа и Ёнго уложили вещи в машину, ярко-зеленый «форд-эксплорер», и повезли сына играть в футбол. На полпути какая-то фура, подлетающая на скорости шестьдесят миль в час к нью-джерсийскому пункту взимания дорожной платы, не сумела затормозить и врезалась в бок машины Кимов. «Форд-эксплорер» отлетел, перевернулся, снова встал на колеса, и его с диким скрежетом занесло к отбойнику, где он и остановился. Рассказывая об этом, Сунджа широко открывала глаза, и казалось, будто она все выдумала. Когда она повернулась посмотреть на Малкольма, сидевшего сзади, он все еще был пристегнут и по-прежнему держал двумя руками «геймбой». Вцепившийся в руль на водительском месте Ёнго ничуть не пострадал. Все трое открыли дверцы и с дрожью обнялись, вцепились друг в друга на обочине шоссе. Ни у кого из них не было ни царапины, ни синяка, ни растяжения. Приехавшие парамедики осмотрели их, подоспела полиция составить протокол, прибыла пожарная машина, вызванная в целях предосторожности. Осматривая «форд-эксплорер», фельдшер «скорой» обнаружил только одну странность: медальон со святым Христофором, который Сунджа носила на шее, теперь висел на зеркале заднего вида.

В день свадьбы Дарли Сунджа подарила ей такой же медальон, и Дарли надевала его всякий раз, когда куда-нибудь летела, отправлялась в длинную поездку на машине, когда ей требовалась лишняя толика удачи. Они с Малкольмом шагали по усыпанным листьями тротуарам Уиллоу-стрит на встречу с Саем, медальон грелся на груди у Дарли, она была в хорошем настроении. Белые облачка ее дыхания растворялись в холодном воздухе, подол длинного пальто красиво развевался при ходьбе, на улицах слегка пахло древесным дымом. Дарли чувствовала, что ей сопутствует удача. Она взяла Малкольма за руку.

Дарли и Малкольм провели неделю, как при лихорадочной подготовке к экзамену, стараясь узнать о Сае Хабибе все, что только могли. Сай занимал должность старшего вице-президента отделения по проблемам политики и промышленности компании «Эмирейтс Эйрлайн». Он начал с программы подготовки выпускников в «Бритиш Эйруэйз», затем был принят на работу в «Кэсей Пасифик». И оказался таким талантливым, а его репутация – такой блестящей, что «Эмирейтс» переманили его на специально созданную должность. Сай служил наглядным примером притягательности авиационной отрасли: основой его успеха было отнюдь не происхождение, он не опирался на банковскую иерархию, успех явился как награда за остроту ума и увлеченность.

Когда они прибыли в «Колони» на Атлантик-авеню, Сай уже сидел за маленьким столом в передней части зала. Дарли представила мужчин друг другу, Сай заказал бутылку вина, все трое разговорились о полетах: сравнивали приключения, в которые попадали на «Цессне» и «Циррусе», обменивались историями об излюбленных местах посадки. У Малкольма это был аэродром Инголлс-Филд в Хот-Спрингс, Виргиния, один из самых высотных аэропортов к востоку от Миссисипи, где посадочная полоса врезалась в вершину горы. Сентиментальный Сай любил аэропорт Фёрст-Флайт в Северной Каролине, где братья Райт отрабатывали планирующий спуск. Дарли и Малкольму нравился Блок-Айленд, несмотря на короткую полосу, оба мечтали о полете по Большому каньону, а Сай показал им на своем телефоне видеозапись приземления в Дофин-Айленде, где полоса начиналась в нескольких дюймах от воды.

Дарли хвасталась Малкольмом, блогом, который он вел, еще когда был ребенком, рассказывала о его стремительном карьерном взлете от аналитика до одного из руководителей, о его профессиональной этике и о том годе, когда он так часто бывал в разъездах, что одержал тройную победу: добился VIP-статуса сразу во всех трех крупных американских авиакомпаниях. Потом Малкольм завел разговор об «Эмирейтс», о своих наблюдениях за рынком, долгожданных акциях первичного размещения и мыслях по поводу дальнейшего развития ситуации.

Они так увлеклись, что в итоге заказали ужин и еще вина, а потом даже десерт и поднялись, чтобы уходить, только когда официанты начали потихоньку переворачивать стулья и ставить их сиденьями на столы в глубине зала.

В отличие от Дарли, увлеченной самолетами из-за своего интереса к финансовой стороне отрасли, Малкольм в детстве мечтал стать летчиком. Вместо этого он поступил в школу бизнеса, но, едва у него завелись деньги, начал брать уроки пилотирования. Он вставал ни свет ни заря, чтобы успеть на поезд «Нью-Джерси Транзит» до гражданского аэропорта в Линдене, всего в пяти милях к югу от аэропорта Ньюарк. После нескольких часов полета он переодевался в деловой костюм, вместе с другими жителями пригородов направлялся в центр города и к восьми сорока пяти уже сидел за своим столом на Уолл-стрит.

Бывали дни, когда Дарли обижалась на Малкольма, считая, что она пожертвовала карьерой ради своей семьи, отказалась от масштабной и увлекательной жизни ради детей, но потом она вспоминала все, чем пожертвовал также Малкольм: карьерой пилота, к которой долго готовился, ранними утренними поездками в Нью-Джерси, запахом авиационного топлива, наполняющим его восторгом, который он редко испытывал при жизни на земле.

– Было здорово – правда, милый? – спросила Дарли, пока они шагали домой по набережной, сплетясь пальцами.

– Очень, – ответил Малкольм. – И удивительно – в смысле, непринужденно вести с кем-то разговор после того, как несколько месяцев осторожничал на каждом шагу.

– Осторожничал? Это ты о чем? – спросила Дарли. Неужели он имел в виду ее?

– Слишком трудно притворяться, будто все в порядке, держать твоих родных в неведении и не сообщать им, что меня уволили.

– А, да, конечно. – Дарли закивала и закатила глаза.

– Но скоро нам все равно придется во всем сознаться, – гнул свое Малкольм. – И так уже долго медлим.

– Знаю, знаю. Просто мне страшно заводить с ними разговоры о деньгах после всего, что случилось с Джордж.

– Придется мне сказать тебе честно, Дарли: чем больше ты стараешься сохранить мое увольнение в тайне, тем более унизительные чувства у меня это вызывает, – тихо признался Малкольм.

– О нет. – Дарли остановилась и повернулась к нему. – Я вовсе не стараюсь тебя унизить! Просто оберегаю! Ты же знаешь моих родителей.

– Ну я же правда их знаю. – Малкольм отпустил ее руку. – Им нравится, что мы познакомились в школе бизнеса, нравится, что я из банковской сферы, но, Дарли, у нас двое детей, я на протяжении десяти лет проводил с твоими родителями каждое Рождество, Пасху и день рождения. Думаю, за это время они успели меня узнать и не отвергнут, даже если я ненадолго останусь без работы.

– Черт, да знаю я, что не отвергнут, конечно. – Дарли поморщилась. До сих пор она не сознавала, как больно ранила Малкольма и что каждый день этой лжи свидетельствовал для мужа вновь и вновь, что его принимают как одного из Стоктонов только до тех пор, пока к нему продолжают приходить платежные чеки.

Малкольм привлек Дарли в объятия, она прижалась щекой к его накрахмаленной голубой рубашке.

– Дай своим старикам шанс, Дар. По-моему, они еще могут удивить тебя.

Той ночью, лежа в постели рядом с Малкольмом и прислушиваясь к его размеренному дыханию, умиротворяющему, как шум дождя или кошачье мурлыканье, Дарли пыталась разобраться, почему она так ревностно хранила тайну мужа. Почему ее так тревожило, что его изгонят из ее мира?

Дарли подметила одну особенность людей с деньгами: они держались вместе. И не потому, что по натуре поверхностны, склонны к меркантильности или снобизму, хотя, разумеется, все перечисленное вполне могло иметь место, а потому, что, когда они собирались вместе, им было незачем беспокоиться о различиях в их жизни, связанных с деньгами. Они могли не тревожиться, приглашая друзей на выходные на Бермуды, могли не тревожиться о полетах в Монреаль, о прокате автомобилей, ресторанах с завышенными ценами, смокингах и галстуках-бабочках в клубе. Их друзья вполне могли все это себе позволить, могли заплатить за себя, не возникало никакой неловкости с предложением поделить расходы, одолжить смокинг или подождать до пятницы, пока не дадут зарплату. Вдобавок присутствовало подспудное убеждение, что, если намечается веселая поездка, вечеринка, еще что-нибудь, их друзья наверняка подключатся и при этом будут знать, как себя вести.

Другой причиной, упоминать о которой терпеть не могли, было скрытое беспокойство, что их используют. Используют из-за их загородных дач, хорошего спиртного, просторных квартир, вечеринок, стажировок, шкафов, их… да, их денег. В той или иной степени Дарли наблюдала такое явление постоянно: среди парней, которые покупали подружкам драгоценности и ноутбуки, оплачивали дорогой отдых, только чтобы дать им понять, что, по сути дела, покупают пропуск в отношения, среди тех, кто собирал толпы приспешников, покупая спиртное бутылками или оплачивая дома в Хэмптонс. Существовала разница между готовностью поделиться своей удачей и осознанием, что ею пользуются, и эта разница, будучи выявленной, порой могла разбить сердце. В некотором смысле было проще держаться рядом с теми, кто относился к тебе дружелюбно, но не нуждался в твоей карте «Америкэн Экспресс», чтобы развлекаться.

В старших классах Дарли была компания девчонок, с которыми она иногда обедала, если ее близкие подруги болели или уезжали на отдых. Эту компанию прозвали «рисовыми девочками», потому что, как все говорили со смехом, «они белые и липнут друг к другу». Компания самой Дарли была избавлена от таких насмешек благодаря китайским корням Элеоноры, но в глубине души Дарли понимала, что ведет себя так же – тусуется с богатыми девчонками, выросшими в почти одинаковой среде. У всех, с кем она общалась, богатыми были не только родители, но и деды, у всех имелись горничные и няни, все отдыхали в тропиках, отмечали дни рождения в ресторанах, держали в стенных шкафах полные наборы лыж и ракеток, а Элеонора – еще и комплект клюшек для гольфа стоимостью три тысячи долларов.

Поскольку Стоктоны принадлежали к потомственным богачам, они старались не привлекать внимания к своему презренному металлу. Они летали экономом во всех случаях, за исключением дальних расстояний, ездили на машинах до тех пор, пока лязг металла еще можно было терпеть, и никогда, ни при каких условиях не злоупотребляли ремонтом и декором интерьера. Но при внимательном рассмотрении их повседневные расходы заставляли прослезиться. Содержание дома из известняка на Пайнэппл-стрит, квартиры на Ориндж, загородного дома на Спайгласс, налоги на всю недвижимость, членские взносы в «Казино», «Никербокер-Клаб», клуб в Джупитер-Айленде, плата за обучение детей в школе на Генри-стрит (подготовительный и первый класс стоили по пятьдесят тысяч каждый) и зарплата Берты – все это суммировалось. Порой Дарли гадала, знает ли вообще ее отец, сколько у него утекает денег, или его секретарь приносит ему чеки, и отец подписывает их, не удосужившись оторваться от чертежей проектов.

Всякий раз, когда счета или затраты удивляли Дарли – расходы на завершение сделки, когда она покупала квартиру, оценка ущерба из клуба в Джупитер-Айленде, когда ураган разметал настил, – ее отец пожимал плечами и говорил: «Это погрешность округления». И был прав. В ходе единственной сделки он мог заработать или потерять больше, чем кто-либо из них сумел реально потратить за пять лет, в том числе когда они покупали недвижимость. За эту жизнь с огромными привилегиями и легкостью Дарли была благодарна. Но вместе с тем понимала, что именно из-за этого ей сложнее заводить друзей. Количество людей, которые понимали смысл ее мира, было ограниченным.

Когда однажды Дарли заговорила об этом с Кордом, тот прищурился и явно озадачился. Похоже, ничего подобного он не ощущал. «Тебе надо сбросить зажимы, Дар. В этом городе полным-полно интересных людей». С точки зрения Дарли, в этом заключалось основное различие между ними, а также причина, по которой она в итоге сошлась с Малкольмом, а Корд – с Сашей. Дарли требовался тот, кого она знала и кому доверяла долгие годы, в то время как Корд вполне мог влюбиться в девушку, с которой только что познакомился в баре. Дарли полагала, что прочные узы создаются со временем, за годы дружбы и медленного избавления от многочисленных преград, которые мы воздвигаем вокруг себя. Ей не раз случалось обжигаться по вине тех, кого она считала друзьями. Соседка по комнате в университете, бросившая учебу, выпросила у нее две тысячи долларов взаймы, чтобы помочь больной матери. Лишь спустя несколько месяцев Дарли узнала, что нет никакой больной матери – только зависимость от кокаина – и что деньги пропали. В лагере подружки стащили у нее телефонную карточку и звонили по ней парням с платного телефона у столовой, просадив за шесть недель сотню долларов. В первый год ее учебы в Йеле девчонки приходили смотреть фильмы на ее проекторе и брали у нее машину, чтобы ездить за пиццей, а за глаза называли ее избалованной богачкой. Однажды одна из этих девчонок оставила вмятину на машине Дарли и даже не предложила оплатить ремонт. Дарли понимала, что из-за денег ее семьи она уязвима для пиявок такого рода, поэтому давным-давно научилась отгораживаться от них стеной. И беспокоилась, что Корд так и не выстроил такие стены и бездумно следует за женщинами и друзьями, как пилот, ведущий самолет в тумане. Вот почему Дарли так противилась Саше, вот почему так долго не принимала ее в качестве невестки.

Дарли уже в миллионный раз задумалась о собственном добрачном соглашении. Да, вполне возможно, она совершила глупую ошибку, отказавшись от своего трастового фонда. Но худшей из ее ошибок было дать деньгам столько власти над ее жизнью. Храня тайну Малкольма, она соглашалась с тем, что ее мир – клуб, доступный лишь обладателям семизначного дохода. А она не хотела так жить. Впервые за всю свою жизнь ей хотелось очистить горькую цедру и открыть спрятанную под ней сладость.

Все постоянно говорили, что, едва перестаешь пытаться забеременеть, сразу же наконец-то беременеешь. Что находишь любовь, когда перестаешь искать. Что на шелковое платье миди из «Ла Дабл-Джей» делают скидку через день после того, как купишь его за полную цену. (Да, возможно, последний случай из другой категории, но он тем не менее раздражал Дарли.) Вот по тому же закону Малкольм получил новую работу через неделю после того, как они признались Стоктонам, что его уволили из «Дойче Банка».

Тильда и Чип возмутились позорным провалом сделки с «Азул», безоговорочно встав на сторону Малкольма. Они сразу же поняли, что в утечке через «Си-эн-би-си» их зять не виноват, с безусловным сочувствием восприняли выпавшее ему испытание, более того, Тильда взяла на себя задачу отмщения и справилась с ней самым снобистским способом из возможных: позаботилась о том, чтобы Чака Вандербеера и Брайса Макдугала внесли в черные списки всех частных клубов Нью-Йорка и исключили из числа приглашенных на все светские мероприятия – от Зимнего бала молодежной лиги до Арсенальной вечеринки Музея современного искусства. В этом городе им было больше не суждено попасть на корт для сквоша, и Дарли невольно засмеялась, понимая, что Тильда в самом деле нащупала их больное место и ударила по нему.

После эпохального ужина в «Колони» Сай Хабиб представил Малкольма Шейху Ахмеду ибн Саиду Аль-Мактуму, председателю правления «Эмирейтс», и тот специально для Малкольма создал должность президента и главного директора по вопросам стратегии. Основную работу Малкольму предстояло выполнять в Нью-Йорке, и в число его многочисленных обязанностей входило осуществлять надзор за первоначальным публичным размещением акций «Эмирейтс» на Нью-Йоркской фондовой бирже. Мечта Малкольма сбылась. Он отошел от банковской сферы, ему предстоял карьерный рост в самой представительной авиакомпании мира, и, хотя он вряд ли в ближайшее время повторил бы тот же фокус с VIP-статусом в трех крупных американских авиакомпаниях, он мог проводить дома гораздо больше времени и видеть, как его дети растут и зацикливаются на смерти голубя. Неожиданным бонусом от надзора за первоначальным размещением чрезвычайно выгодных акций стало то, что именно Малкольму выпала задача решить, каким инвестиционным банкам предложить участие в бизнесе. Он пригласил все – кроме «Дойче Банк». Как удачно выразилась Тильда, неверно выбранные гости способны испортить даже лучшую из вечеринок.

22. Саша

Чипу вскоре исполнялось семьдесят, все деятельно готовились к празднованию, а Саша если и научилась чему-то на своем опыте, так это тому, что отцов нельзя принимать как само собой разумеющееся, и, кроме того, ей настоятельно требовалось загладить вину за то, что дом из известняка она назвала «ветхим». Она сообщила Тильде, что устроит званый ужин в честь Чипа на Пайнэппл-стрит и темой этого ужина будет «Отрада моряка» – дань уважения парусному спорту, детскому увлечению Чипа. Это было Сашино покаяние. Подруга Вары, Тамми, заведовала отделом реквизита на крупной киностудии, Саша привлекла ее к участию в подготовке, и совместными усилиями они превратили столовую дома на Пайнэппл-стрит в морскую фантасмагорию. На люстре закрепили рыбацкие сети так, что над столом получился навес, украшенный гирляндами, сверкающими блеснами и перьевыми мушками, закрепленными на сети на крючках. Красные свечи оплавили на бутылках из-под вина, толстые веревки свернули в мотки на столе, возле каждого прибора положили двустворчатые ракушки, чтобы гости, открыв их, обнаружили внутри карточку со своим именем. Чипа и Тильду предполагалось усадить во главе стола с обеих сторон. Несмотря на то что формально хозяйкой ужина была Саша, она представить не могла, что сядет в доме на Пайнэппл-стрит во главе стола.

Тильда, явившаяся в матросских клешах с золотыми пуговицами, белой блузе и лихо повязанном алом шарфе, при виде столовой прослезилась. «О, дорогая, это прекрасно», – сказала она и крепко обняла невестку, и Саша была готова поклясться, что Тильда расчувствовалась из-за убранства стола сильнее, чем от известия о Сашиной беременности. Стоктоны явились в полном составе – более-менее вовремя, в большей или меньшей мере одетые по теме – и оценили творение Саши. Корд в пиратской шляпе и рубашке на пуговицах нервничал, то и дело подходил к Саше, похлопывал ее по заду и шептал: «Молодчина». Смешивая «тьму и бурю», она заметила, что Джорджиана не пьет. Пока Саша обносила гостей холодными креветками с соусом на серебряном подносе, ее не покидало ощущение, что, несмотря на все старания, в воздухе висит напряжение. Слишком уж много неопределенности до сих пор вызывало решение Джорджианы расстаться со своим наследством. Чип и Тильда осторожничали, наблюдая за Джорджианой, как могли бы приглядывать за домашним питомцем, только что приученным к лотку. Дарли казалась чем-то озабоченной, и Саша больше обычного порадовалась присутствию на ужине Поппи и Хэтчера. Дети обладали способностью развеивать социальный дискомфорт. Их можно было спрашивать о чем угодно, с гарантией получая забавные ответы. Можно было покинуть комнату ради того, чтобы удовлетворить ту или иную детскую потребность. Или же, в наихудшем из вариантов развития событий, можно было, по крайней мере, твердо рассчитывать, что в присутствии детей все будут воздерживаться от ругательств.

Когда все сели ужинать – угольной рыбой с мисо и салатом из водорослей, – Саша попыталась сыграть роль хозяйки и завязать легкую застольную беседу.

– Итак! – оживленно начала она. – Может, расскажем все по очереди, что хорошего у нас случилось за эту неделю?

В адресованной ей улыбке Корда сквозила паника, и Саша вдруг осознала, насколько абсурдно выглядит ее предложение.

– Начнем с меня! – бодро отозвалась Тильда. – Я узнала, что в теннисном магазине в Джупитер-Айленде намечается закрытый показ коллекции «Тори Спорт»! А я без ума от их спортивных юбок!

– Отлично! – с энтузиазмом подхватила Саша. – Чип?

– В «Никербокере» сменили меню обеденного шведского стола, и теперь у них есть белая спаржа, – задумчиво произнес Чип. – Но по вкусу она почти не отличается от зеленой.

– Так, Джорджиана? – продолжала руководить Саша, надеясь, что не открыла ненароком шлюзы и что на них не обрушится обличительная речь об оскорбительности культуры парусного спорта.

– Вообще-то утро у меня получилось замечательным. – Джорджиана улыбнулась. – Я встречалась с женщиной, которая обеспечивает школы северо-запада Пакистана предметами женской гигиены. От нее я узнала, что в Пакистане доступ к прокладкам имеют менее двадцати процентов женщин. Остальные обходятся тряпочками. Вдобавок женщины говорят, что мыться во время месячных нельзя: их учили, что в этом случае они могут остаться бесплодными. Я пожертвовала десять тысяч долларов – этого хватит, чтобы обеспечить прокладками на год почти пятьсот девушек школьного возраста.

– И вправду замечательно, – отозвалась Саша. В самом деле. Какой поразительный поступок.

– Вообще-то я не уверена, что эта тема подходит для разговора за столом, Джорджиана, – вмешалась Тильда. Чип слегка побледнел, не сводя глаз с лужицы креветочного соуса на своей тарелке.

– А по-моему, мама, бедность – очень важная тема для застольных разговоров, – парировала Джорджиана. – Я считаю, что большая ошибка всей нашей семьи заключается в том, что мы говорим только о том, что не нарушает наш комфорт. Мы должны говорить и о жизни, которую ведет большинство людей.

– Но не обязательно же обсуждать менструацию! – возразила Тильда.

– Ладно, – спокойно согласилась Джорджиана. – Но я не желаю больше слушать про белую спаржу или закрытые показы. Давайте поговорим о чем-нибудь насущном.

– Хорошо. – Тильда сосредоточенно нахмурилась. – Саша, ты не расскажешь нам, каково было расти в бедной семье?

Все сидящие за столом повернули головы и уставились на Сашу. На лицах Корда, Дарли и Малкольма отразился ужас. Джорджиана прикусила губу. Хэтчер вгрызался в намазанную маслом булочку.

– Конечно. – Саша засмеялась. – Но скажу сразу, что на самом деле росла не в бедности. Наша семья принадлежала к среднему классу.

– Ну конечно, дорогая, – вмешался Чип. – Знаешь, к среднему классу причисляют себя семьдесят процентов американцев. В то время как в действительности более пятидесяти процентов… – Он осекся, а Саша улыбнулась: ее рассмешил его намек.

– Так вот, – начала она, – мои родители оба работали. Мама была психологом в средней школе одного из соседних городков, отец работал в компании, которая производила форму для спортивных команд. – Саша пыталась понять, что в ее жизни могло бы показаться странным Стоктонам. Может быть, все сразу? Она знала, что подавляющему большинству людей из ее окружения жизнь, которую она сейчас описывала, показалась бы совершенно обычной, а Стоктоны слушали ее так, словно она рассказывала, как выросла в юрте среди солончаков.

В глубине души она, видимо, сомневалась, не стыдится ли перед родней мужа своего сравнительно скромного происхождения. Чип и Тильда никогда не видели дом, где прошло ее детство, были едва знакомы с ее родителями, но Саша, продолжая рассказ, удивлялась легкости, с которой он складывался.

– Когда я подросла, – объясняла она, – я стала подрабатывать по выходным и во время летних каникул. В мои четырнадцать лет папа попал под сокращение, и следующие полгода выдались для нас напряженными. Нам пришлось во всем ужаться. А потом папа нашел работу еще лучше прежней, на этот раз в компании, которая наносила логотипы на брендовую одежду, и все вернулось в привычную колею. У нас появилась новая машина, а через несколько лет мы купили папе катер.

– А чем вы занимались на отдыхе? – спросила Дарли, которая ловила каждое Сашино слово.

– Развлечений у нас была масса. Самых обычных. Мы ездили к Ниагарскому водопаду. Ездили в Орландо, когда мне было девять лет. Ездили на машине в Квебек, где я практиковалась во французском, который учила в старших классах, и поднимались в верхнюю часть старого города на фуникулере.

– О, и я каталась на этом фуникулере, – вспомнила Джорджиана.

– В сущности, я вот о чем: я получила хорошее образование и закончила учебу без долгов, а это в наши времена само по себе удивительно. И теперь у меня свой бизнес, так что до того, как мы познакомились и съехались с Кордом, я зарабатывала достаточно, чтобы платить за хорошую квартиру и за машину, а также каждый раз, когда разбивала айфон, уронив его на тротуар, могла покупать себе новую модель. Мне улыбалась удача. Надеюсь, что и я когда-нибудь смогу пройти тем же путем, которым Джорджиана идет сегодня. – Саша многозначительно улыбнулась ей.

– Но Джорджиана еще так молода, – вмешалась Дарли. – Она еще не представляет, на что ей могут понадобиться деньги. У тебя есть муж и дом, Саша. Даже если что-то пойдет не так, с тобой все равно все будет в порядке.

– И со мной тоже, даже если что-то пойдет не так, – заявила Джорджиана. – У меня есть тридцать семь миллионов долларов. И это даже без учета денег, вложенных в недвижимость, или тех, которые я унаследую от мамы с папой. Невозможно представить, что должно случиться, чтобы мне понадобились такие деньги.

– Ты этого еще не знаешь, Джордж, – сказал Корд. – Ты еще слишком молода. Измениться может многое.

– Вообще-то не так уж и молода. Да, я избалована. И я хочу, чтобы многое изменилось, Корд, – ответила Джорджиана. – Я очень благодарна за эти деньги. Я высоко ценю вас, мама и папа. И всех наших бабушек и дедушек. Деньги – это дар. Для меня это шанс придать смысл моей жизни и действительно спасать людей.

– Что же ты собираешься предпринять? – спросила Саша, не сводя глаз с золовки. Джорджиана вдруг показалась ей другим человеком. Если последние несколько месяцев ее переполняла яростная энергия, то теперь она выглядела спокойной и излучала силу, которая у Саши обычно ассоциировалась с людьми, постоянно занимающимися йогой или втирающими в тело лосьон с КБД.

– Ну, мы с Биллом Уоллисом разработали план, – объяснила Джорджиана. – Мой трастовый фонд в настоящее время приносит дивиденды в размере более миллиона долларов в год. До сих пор я просто оставляла эти деньги накапливаться. Но мы решили, что я могла бы поначалу учредить фонд, предлагающий гранты на миллион долларов в год. Пока я оставлю основной капитал в инвестициях, а тем временем сориентируюсь. Но моя цель – со временем перевести все мои средства в другие некоммерческие организации.

– Некоммерческие организации какого рода? – спросила Дарли.

– Это мне еще предстоит решить. Понадобятся подробные исследования, но я хочу сосредоточить внимание на здоровье женщин Пакистана. Как раз этим вопросом занимался Брэди, когда погиб. Именно там мои деньги могут оказать значительное влияние. Именно там проблемы женского здоровья окружены стеной заблуждений и предрассудков. Никто не должен стыдиться своих месячных. Женщинам необходимо иметь доступ к контрацептивам. Им нужно половое просвещение.

– А разве не тем же самым ты занимаешься на работе? – спросил Корд.

– На расстоянии. А я хочу делать больше. И я подумала, что вместо поддержания связей могла бы стать жертвователем и лично участвовать в некоторых проектах. Намечается поездка в Бенин в Западной Африке, и я хочу спросить основателя нашей организации, нельзя ли мне сделать пожертвования этому проекту, а затем отправиться наблюдать за реализацией программы охраны репродуктивного здоровья. Может, когда-нибудь я побываю вместе с остальными и в Пакистане. Но я хочу поработать и с другими некоммерческими организациями. Мне надо узнать о многих местах. Мой друг Кертис нанял целую команду, которая помогает ему собирать сведения о хороших организациях. Мне наверняка понадобится не меньше пары лет, чтобы понять, как именно надо действовать.

– По рассуждениям не похоже, чтобы у тебя был нервный срыв, – признал Корд.

– Благодарю, – сухо отозвалась Джорджиана.

– Но знаешь, решением не обязательно должно быть учреждение фондов. Реальные проблемы – это налоговые законодательства, политика ущемления рабочего класса и медленное распространение концепции государства всеобщего благосостояния, – вмешался Чип. Все повернулись и посмотрели на него, как на пса, который вдруг заговорил по-голландски.

– Верно. – Джорджиана склонила голову набок. – Но все это я пока не в состоянии контролировать. Я могу держать под контролем лишь то, чем занимаюсь сама в жизни.

– Ну, раз уж мы заговорили о больших жизненных переменах, у нас с Сашей тоже есть объявление. – Корд переглянулся с Сашей, и она кивнула. – Мы хотели бы предложить освободить дом на Пайнэппл-стрит, чтобы в него переехали Дарли с Малкольмом.

Дарли в изумлении поставила свой бокал. Все взгляды обратились на нее, она приложила ладони к щекам.

– Правда? – Она огляделась, думая, что, может быть, это шутка.

– Да, – с улыбкой подтвердила Саша. – В смысле, решать, конечно, Чипу и Тильде, но вас же четверо, а нас только трое.

– Боже мой, спасибо! Так вы серьезно? Малкольм, если мы переедем сюда, мы можем предложить твоим родителям поселиться с нами, если они захотят, – воскликнула Дарли.

– Я бы с радостью, – кивнул он.

– Конечно, мы нисколько не возражаем, – подтвердила Тильда. – Дом ваш. Можете распоряжаться им как захотите. Но, как я уже говорила Саше, вы сами поймете, что эти шторы в гостиной надо оставить. Окна здесь огромные, – серьезно добавила она.

– Где же будете жить вы? – спросила Джорджиана у Корда с Сашей.

– Пока еще не знаем, – ответила Саша. – Попробуем осмотреться.

– Под бывшими зданиями «Свидетелей Иеговы» есть старые туннели, – размышлял вслух Корд. – Мы могли бы жить прямо в них – да, Саша? Как человекообразные кроты. И выносить ребенка посмотреть на солнце только по особым случаям, например в день его рождения.

– Хватит уже! – прыснула Саша, толкая его под столом.

После ужина они перешли в гостиную, где Чип разлил коньяк по узким стопкам и все выпили за его день рождения. Потом за будущего ребенка. И за новую работу Малкольма. И за успешное проведение Сашей ее первого тематического ужина «Отрада моряка». Только когда гости спускались с крыльца дома из известняка, расходясь по домам, одна из свечей на обеденном столе накренилась, задела край рыбацкой сети, и под потолком столовой будто вспыхнула огненная паутина.

Эпилог

Кертис Маккой открыл почтовый ящик и обнаружил, что он доверху забит глянцевыми праздничными каталогами. Неужели кто-то еще не в курсе, что миллениалы делают покупки только по рекламным объявлениям в Инстаграме? Он унес всю почту к себе в квартиру и пересмотрел, один за другим отправляя каталоги в кучу, предназначенную для переработки. В самой середине стопки ему попался толстый кремовый конверт, в качестве обратного адреса на котором значилась Ориндж-стрит. От Стоктонов. Он поддел пальцем клапан и осторожно извлек рождественскую открытку. Ее украшал профессиональный снимок всей семьи Стоктонов, явно сделанный летом, на фоне цветущего сада. Однако люди на снимке были одеты в шотландку сочетающихся оттенков красного и зеленого. Чип и Тильда сидели в центре – Чип в шерстяном блейзере, Тильда в жемчугах, с чинно сложенными на коленях руками. Их дети стояли вокруг родителей, обливаясь потом в бархате и твиде, внуки сидели у ног, как любимые питомцы. Малкольм и Саша занимали места с краю, беременность Саши еще не была заметна под широкой блузой. Кертис остановил взгляд на Джорджиане, потом перевернул открытку и прочитал:

Дорогие друзья,

веселого Рождества вашему клану от нашего! Мы надеемся, что вы встретите праздник в добром здравии. Эти праздники отмечены для нас множеством благословений: мы с моей партнершей по теннису Фрэнни Форд уже третий год подряд выиграли чемпионат клуба «Казино» в Бруклин-Хайтс среди женщин старше шестидесяти! И с нетерпением ждем встречи со многими из тех же достойных соперниц в клубе Джупитер-Айленда на Новый год! А Чип намерен участвовать в турнире по крокету, если найдутся игроки, готовые принять его вызов!

Малкольм и Дарли преуспевают: Малкольм теперь работает в авиакомпании «Эмирейтс», Дарли с головой ушла в новую работу, пополнив ряды сотрудников одного хедж-фонда. Безусловно, семья, где сочетают две карьеры с заботой о детях, скорее похожа на сумасшедший дом, но мы с Чипом с неизменным бескорыстием готовы уделять время нашим драгоценным внукам. А тем временем Корд и его прелестная супруга Саша (ребенок номер один ожидается этой весной!) приобрели оригинальную недвижимость в Ред-Хук, в десяти минутах езды от Бруклин-Хайтс. Нам еще только предстоит познакомиться с обитателями этого района, но мы наслышаны, что он считается весьма en vogue среди художников, поэтому только и ждем, когда нас попотчуют рассказами о богемном образе жизни! И наконец, Джорджиана решила обратиться к карьере филантропа. Она готовится к поездке в Бенин, а я лихорадочно организую в ее честь прощальный ужин – по мотивам фильма «Из Африки», вдохновленный той сценой, в которой Роберт Редфорд приходит в дом к Мерил Стрип, где главное украшение – прелестные розовые каллы. Я уже раздобыла тропические пробковые шлемы – мы все наденем их в час коктейлей!

Мы хотим выразить признательность всем, кто связался с нами после пожара, случившегося в прошлом месяце в доме на Пайнэппл-стрит. Хорошая новость: ремонт уже закончен, и Дарли с семьей переселяется в дом, чтобы обжить его и сделать своим. Туалевые обои в столовой пострадали от огня, но Дарли заменила их другими, с прекрасным ботаническим принтом и милыми апельсинчиками. Обеденный стол Людовика XVI, увы, был безвозвратно утрачен, но мы нашли ему достойную замену в «Скалли и Скалли». Гораздо трагичнее оказалась потеря дивана в стиле «Чиппендейл» с фигурной спинкой, который украшал особняк губернатора, когда я жила там в детстве. Но мы не пали духом!

С пожеланиями хороших праздников отсюда, с «фруктовых улиц», – мистер и миссис Чарльз Эдвард Колт-Стоктон

Кертис тихонько усмехнулся. Теперь, когда они с Джорджианой официально встречались, он проводил в обществе Стоктонов довольно много времени, и диван с фигурной спинкой не раз обсуждался за поздними завтраками на Ориндж-стрит. Кертис перевернул открытку и увидел наспех нацарапанную Джорджианой личную приписку:

«Эй, малыш, не надейся отвертеться от прощального ужина – мама уже заказала для тебя тропический шлем. Целую».

Благодарности

Половину этого романа я писала в своей квартире на Пайнэппл-стрит в пять утра, пока район еще спал, или пристроившись на закрытом унитазе, пока мои дети, чистейшая молодая поросль Бруклин-Хайтс, часами плескались в ванне. Другую половину я писала за обеденным столом в столовой дома моих свекров в Коннектикуте, пока мой муж проводил уроки по «Зуму» и снова повторял математику для приготовишек. Я благодарна моим родным – Кэрол Уильямс и Кену Джексону, Дэну Джексону, Роджеру и Фа Лидделл – за то, что они принимали нас, кормили соленым овсяным печеньем, ловили раков-отшельников и читали на ночь.

Этот роман отчасти написан под впечатлением от потрясающей статьи Зоуи Бири «Богатые дети, которые хотят разрушить капитализм», опубликованной в The New York Times. Вдохновение я также почерпнула из рецензий Кейт Купер на «Меланию Младшую» и «Меланию» в литературном приложении The Times, уморительной статьи Эмилии Петрарка «Пока мы не преуспели, хочешь, упраздним капитализм?» в The Cut и материала Абигайл Дисней «Меня с ранних лет учили оберегать мое династическое богатство» в The Atlantic. Благодарю вас, мои первые читатели: истинный ананас Тодд Дафти, Лекси Блум, Лорен Фокс, Сьерра Смит и Анселл Фаренхайт. Спасибо вам, Элли Муни. Спасибо вам, моя семья Кнопф, Марис Дайер, Тиара Шарма, Джордан Павлин, Рейган Артур, Майя Мавджи и Дэн Новак, которого в киноверсии сыграет Дэниел Крейг, – мне повезло, что вы у меня есть.

Было удовольствием работать с Памелой Дормен, Венишей Баттерфилд и Николь Уинстэнли, которые редактировали эту книгу с усердием и юмором и продемонстрировали поразительно дружеское отношение ко мне. Спасибо вам, сотрудники издательств Pamela Dorman Books и Viking: Мэри Майклс, Джерами Ортон, Линдсей Преветт, Кейт Старк, Мэри Стоун, Кристина Фадзаларо, Ребекка Марш, Ирен Йоу, Джейн Каволина, Брайан Тарт и Андреа Шульц. Спасибо, Маделин Макинтош. Я благодарна вам, Том Уэлдон, Клэр Буш, Лора Брук, Лора О’Коннелл, Айла Ахмед и сотрудники Hutchinson Heinemann. Спасибо вам, Кристин Кокрейн, Бонни Мейтленд, Дэн Френч, Эмма Ингрэм, Мередит Пэл и вся редакция Penguin Canada. Я благодарю вас, Инес Вергара, Гедда Сандерс, Эликс Левёль, Кесия Клето, Кристина Марино и Анна Фалавена. Спасибо вам, Дженни Мейер, Хейди Голл, Брук Эрлих, Эрик Фейг и Эмили Уиссинк. Спасибо вам, диджей Ким и весь талантливый состав участников The Book Group. Бреттн Блум – просто чудо, ее дружба – дар, который лишь растет на протяжении более чем двадцати лет.

И наконец, спасибо Уэйви и Сойеру, а также Торри Лидделлу – за полную обувную коробку новых батареек, за магическое подключение принтера, за привнесенное в жизнь веселье и за разрешение заимствовать все его шутки.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Золотухина

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Алексей Богомолов

Иллюстрация обложки Наталья Савиных

Корректоры Татьяна Бессонова, Дарья Ращупкина

В оформлении макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com.

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

И лекарства, и наркотики (англ). Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

2

Уиллард Митт Ромни – американский политик, губернатор Массачусетса. Кандидат в президенты США на выборах 2012 года от Республиканской партии. Прим. ред.

3

«Бобер» на сленге – «женские гениталии».

4

BIPOC – black, indigenious and people of color, сообщество чернокожих, коренных народов и цветных граждан.

5

Буква, с которой начинается и название бренда «Шанель», и имя Кертис.

6

Eat me – не только «съешь меня», но и «выкуси».

7

«Серые сады» – известный американский документальный фильм 1975 года о жизни двоюродной сестры Джеки Кеннеди. В молодости Эдит Бувье Бил принадлежала к нью-йоркскому светскому обществу, а в старости стала затворницей, проживающей в полуразрушенном особняке под названием «Серые сады».

Content

Дженни Джексон
Наследники с Пайнэппл-стрит

Пролог

1. Саша

2. Джорджиана

3. Дарли

4. Саша

5. Джорджиана

6. Дарли

7. Саша

8. Джорджиана

9. Дарли

10. Саша

11. Джорджиана

12. Дарли

13. Саша

14. Джорджиана

15. Дарли

16. Саша

17. Джорджиана

18. Дарли

19. Саша

20. Джорджиана

21. Дарли

22. Саша

Эпилог

Благодарности

Над книгой работали

Сноски