Вирджиния Хартман

Хозяйка болот

Virginia Hartman

The Marsh Queen

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2022 by Virginia Hartman

Originally published by Gallery Books, a Division of Simon & Schuster, Inc.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Посвящается моим детям и памяти ЭрДжей и Алекс

На твоем брегу родился,

Кровью слился я с тобой.

И твой шепот в сны приходит,

Манит вечно за собой.

Генри Дэвид Торо

Есть обитель живых, и есть обитель мертвых; мост же между ними – любовь. Лишь она имеет смысл, лишь она может спасти.

Торнтон Уайлдер

Хозяйка болот

1

Любой другой на моем месте двинулся бы дальше не оборачиваясь и вовсе не стал бы тратить время на размышления о том, что же изменило меня в худшую сторону. Но порой в душе зарождается крохотный узелок сомнений. Медленно, с неспешностью восходящего солнца он заволакивает разум клубами тумана. А вот надо было, ну почему я так не сделала, вот если бы. Раз за разом я прокручиваю в голове тот день, когда отец покинул нас навсегда.

Солнце рыжими лучиками просачивалось сквозь листву дубов, папа расхаживал у крыльца, а двенадцатилетняя я наблюдала за ним, усадив на бедро еще совсем маленького брата Филиппа. Братишка ухватил в свой пухлый кулачок прядь моих темно-каштановых волос, я скривилась и аккуратно высвободила локон.

Папа ударился ногой о нижнюю ступеньку и поморщился.

– Слушай, милая. Пусть наша соседка, мисс Джолин, поможет твоей маме присмотреть за братиком. Так что, Лони Мэй? Пойдешь со мной?

Отец уже несколько месяцев не вспоминал про рыбалку, но с каждым днем все чаще метался по дому, натыкался на мебель, хлопал дверью. В доме гудело, как накануне бури.

В тот памятный день мама сказала:

– Бойд, ступай займись чем-то! Мечешься по дому как тигр в клетке.

Все бы отдала, лишь бы пойти тогда с ним, сидеть на краю трясины, зарисовывать каждое существо, что попалось на глаза, наблюдать и слушать папу, как прежде. Но разве я могла? Пришлось остаться. С рождением Филиппа у меня появилось предназначение. Я сидела с братом, пока мама говорила по телефону, отдыхала или хлопотала по дому. Я умела заставить Филиппа смеяться этим икающим младенческим смехом. Возилась с ним после школы, развлекалась на выходных – и теперь он в какой-то мере стал моей летней работой. Мама больше не качала головой, коря меня за бесполезность, и не возводила глаза к небесам.

Хрустя гравием, отец пошел в гараж и достал удочку и снасти. Я сунула в рот кончик своей косы и сосала его, пока он не превратился в тонкую пику. Папа тем временем направился к концу дока: в левой руке – коробка для снастей, жилет цвета хаки обвис под тяжестью свинцовых грузил и приманок. Отец обернулся на минуту, наклонив голову так, что лицо попало на свет. Я помахала, но луч солнца ударил папе в глаза, и он не увидел. Просто повернулся к лодке, забрался в нее и уплыл.

Мы думали, отец остался с ночевкой в рыбацком лагере, в той выцветшей двухкомнатной хижине, примостившейся на илистом берегу, или отправился в патруль прямо с болот. Но настало утро понедельника, а папина отглаженная униформа отдела рыбоохраны все так же висела в шкафу.

Днем к нам в дом заглянул папин начальник, капитан Шаппель. Высокий, в форме цвета хаки, он прогрохотал ботинками по ступеням нашего крыльца. До двери дойти не успел, а мама уже открыла.

– Привет, Рут. Просто зашел узнать, Бойд прихворнул, что ли?

Мама обернулась ко мне.

– Лони, иди займись своими делами.

Судя по двум вертикальным морщинам, залегшим меж ее бровей, препираться не стоило.

Как я ни старалась, так и не смогла разобрать из кухни то, что мама с капитаном тихо обсуждали на веранде. А когда я вытерла последнюю тарелку, то услышала, как хрустит гравий под шинами отъезжающего грузовика.

Ночью похолодало, пришлось влезать в свитера, а папа так и не вернулся. Я успела лечь спать – и много времени спустя услышала голоса и вышла на лестницу.

– И как я сам не понял, – говорил мужчина, капитан Шаппель. Квадратные стеклянные панели на веранде залила темнота, пряча за собой ночное болото. Перила едва озарялись льющимся с первого этажа светом. Голос капитана казался каким-то зыбким. – Бойд последнее время был сам не свой. Мне просто в голову не могло прийти, что он…

– Нет, – перебила мама.

– Он дома не вел себя странно? Может, хандрил из-за чего? А то последние недели…

– Нет, – громче повторила она.

Капитан заговорил совсем тихо, но несколько слов все же долетели до меня: «Утонул… намеренно… с грузом…»

– Нет, – упрямо твердила мать.

– Мы все прикроем, Рут. Несчастные случаи на лодках – дело обычное.

– Не с моим Бойдом.

В похоронном бюро я отошла от лакированного деревянного ящика и прислушалась.

«Какая чудовищная трагедия».

«Как жаль».

«Да на лодке с кем угодно что угодно может случиться».

«Не знаешь, когда настанет твой черед».

Итак, это все же был несчастный случай. А те слова, что долетели до меня на лестнице, – просто дурной сон. После похорон мы с мамой отнесли Филиппа домой и о папе больше не упоминали. Может, если не произносить его имя, как-то забудется, что он никогда не вернется.

2

Тело весом примерно шестьдесят восемь килограмм, упавшее в воду с высоты примерно полуметра, если его утяжелить семью-девятью килограммами дополнительного груза, скажем свинцовыми гирями, будет тонуть со скоростью примерно тридцать сантиметров в секунду. Человек может биться и сопротивляться, а может отдаться на волю судьбы, пока темнота и холод не возьмут над ним верх, пока не перестанет хватать воздуха, до запоздалого сожаления, когда давление, темнота и расстояние до поверхности уже не позволят передумать. В этот момент скорость погружения становится неважной, а мелкая рыбешка приближается и начинает клевать плоть.

В стеклянном резервуаре передо мной маячит крошечная фигурка водолаза; вверх от нее поднимаются пузырьки воздуха, а рядом крутятся рыбки. Нет уж. Никогда больше не пойду в Национальный аквариум, как бы близко он ни находился к моей работе. Взгляд переходит с ныряльщика на кого-то позади меня – темноволосую молодую женщину, что будто парит в пространстве. Я оборачиваюсь, но там никого нет. Это мое собственное отражение, выросшая я, и ее на секунду не узнала та маленькая девочка, чьи страхи имеют привычку пробираться в сознание взрослого человека, которого я из себя со временем слепила.

Кто бы мог подумать, что эти встроенные на уровне глаз в стену вестибюля офисного здания семь или восемь резервуаров невольно поставят под удар тот хрупкий безопасный мир, который я выстроила здесь, в Вашингтоне? Как бы меня ни умоляли, ихтиологам придется найти другого художника. Отныне и впредь буду рисовать только птиц.

Быстрым шагом возвращаюсь на два зала назад, в отдел естествознания, не обращая внимания на одетого в темный костюм мускулистого парня, который пытается встать у меня на пути и пыхтит: «Эй, дорогуша. Куда торопишься?» Наконец вхожу в сияющее фойе своего святилища. Не особо люблю гулять по музею, в нем вечно шумно и множество туристов, школьных экскурсий и голодных до зрелищ зевак. Их любопытство даже умиляет – они лишь песчинки в мире природы. Их ослепляет блеск мрамора, ошеломляют детали архитектуры и драгоценные артефакты.

Однако в моем нынешнем мрачном настроении сам вход в здание уже обрушивает на меня тяжесть смерти: вокруг множество экспонатов, тысячи всевозможных туш, чучел или костей, всех их извлекли из небытия, чтобы изучить, но все они мертвые.

Такие же мертвые, как птицы, которых я рисую. В эти дни мое единственное утешение – представлять, как каждая пришпиленная бабочка вдруг взлетает, каждое чучело сумчатого просыпается, каждый сохранившийся образец растения расцветает и ковром расползается по мраморному полу, словно лес, снятый в режиме замедленной съемки, и каждая птица оживает, взлетая под купол и упархивая прочь. В те дни, когда туман приходит и вгрызается в мой живот, точно острозубый паразит, лишь эти видения могут меня спасти.

Конечно, есть и более продолжительное, более материальное спасение – работа. Я могу часами рисовать, например, обыкновенную гагару с ее чернильно-черной головой, белой полосой на шее и замысловатыми точками и ломаными прямоугольниками, каскадом спускающимися поперек крыльев. При должном старании я могу превратить мертвенную неподвижность птичьего оперения в поразительное подобие жизни.

Из фойе музея я попадаю в коридор и поднимаюсь в свою студию – хорошо освещенный офис со старым металлическим столом, оттесненным в угол моим кульманом[1]. Вертикальные полки забиты листами чертежной бумаги и мягкими карандашами, разложенными по номерам и мягкости графита. Темные бутылки чернил соседствуют с безумным количеством перьев, рядом с ними лежат по цветам радуги тюбики краски – красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый и все промежуточные оттенки.

Сажусь за кульман и смотрю на Молл, огромный зеленый газон с протянувшейся по нему белой цепочкой музеев и памятников. Потребовалось девять лет, чтобы заполучить офис с видом на американские вязы, которые вот-вот выпустят хрупкие мартовские почки, и здание Смитсоновского института. Я проработала здесь всего день и поняла, что обрела дом. Вчера мне исполнилось тридцать шесть, коллеги с песнями пришли сюда и настояли, чтобы я задула свечи на маленьком торте. Они не знают, что вода поднимается. Скоро я достигну тридцати семи, любимого числа моего отца, финальной точки, которую он так и не перешагнул.

Беру кисточку. На столе – наполовину готовый рисунок кайеннской пигалицы (Vanellus chilensis). Головка украшена изящным черным хохолком. Делаю поярче бронзовые пятна в верхней части крыльев, затем дорисовываю серые, черные и белые участки. Для клюва потребуется кисть номер ноль. Отворачиваюсь от окна к стеллажам и перебираю чистые, аккуратно разложенные принадлежности.

Уже тружусь над самым кончиком клюва, как вдруг звонит телефон. Приходится отвлечься.

– Лони, это Фил.

На крошечную долю секунды думаю, что брат вспомнил о моем дне рождения. Но быстро возвращаюсь в реальность.

– Что-то случилось?

– Мама упала. Тебе лучше приехать. – Брат запинается. – И… рассчитывай, что задержишься надолго.

Она сломала запястье, продолжает Фил, но главная беда не в этом.

– Лони, она как-то странно себя ведет. У нее что-то с памятью…

– Да брось, с возрастом у всех память не очень, – перебиваю я. Да, в прошлом году мама часто на меня раздражалась, но она всегда так ко мне относилась.

– Тэмми думает, это первые звоночки деменции.

Матери всего шестьдесят два, а Тэмми, жена Фила, вовсе не специалист в области медицины или психологии. Не желаю, чтобы невестка так легко разбрасывалась диагнозами.

– Ладно, может, сумею выкроить пару дней.

– Нет, Лони, послушай. Возьми отпуск подлиннее. Все серьезно. И ты нам нужна.

Он так редко о чем-то просит. И все же сейчас не самое лучшее время уходить в отпуск. Администрация, решив оценить эффективность сотрудников, поставила над ними кучку не ученых, а в основном менеджеров в возрасте двадцати пяти лет. Я бы сказала, что к нам пришла молодая кровь, не веди они себя так сухо и заносчиво. Полное отсутствие опыта маскируется подчеркнутой строгостью, ведь наше начальство наделило этих ребят властью. Я бы даже с пониманием отнеслась к их молодости, не задайся они целью выжить хороших специалистов.

Отвечающего за орнитологию юного мясника зовут Хью Адамсон. В прошлый понедельник он собрал персонал и разразился корпоративным напутствием, сводящимся к двум словам – «сокращение» и «уплотнение».

– Мы будем поощрять ранний выход на пенсию. Замену ушедшим искать не стоит. Любой, кто хоть как-то попытается увильнуть от работы, столкнется с последствиями.

У нас довольно свободный дресс-код, но Хью каждый день ходит в костюме. Похоже, сам еще к нему не привык – брюки натягиваются на бедрах, идеально накрахмаленная рубашка впивается в шею.

– Сокращение кадров путем отсева, – сказал он, оттягивая ворот, – не должно влиять на настроение коллектива.

Я украдкой глянула на своего босса Тео, но его постаревшее усатое лицо даже не шелохнулось. Бюджетников трудно уволить, но, кажется, эти новые бюрократы решили найти лазейку. А вот чего Хью и ему подобные не понимают, так это того, что строгость руководства не может мотивировать кого-либо в нашей сфере деятельности. Учреждение поощряет широкое мышление, а способность дышать необходима для прорыва науки. Университетские сотрудники буквально жизнь положили на свое дело. Но эти молодые люди – как на подбор молодые белые мужчины – не видят ничего, кроме собственной повестки.

Ныне эта повестка заточена на беспрекословное подчинение. Внезапный и продолжительный отъезд в Северную Флориду им явно не придется по вкусу.

Спускаюсь в холл посоветоваться с библиотекаршей отдела ботаники Делорес Константин. Она проработала тут последние сорок лет.

Делорес – живая память этого места и мой личный пример долгой карьеры. А еще у нее язык острый, словно стебель чертополоха.

Вдоль коридора, что ведет в отдел ботаники, выстроились шкафы, полные высушенных растений, разложенных на бескислотной бумаге. Сегодня мне кажется, будто я ступаю по оранжерее, по бокам свисают орхидеи и эпифиты, а в воздухе витает призрачный аромат влажного леса.

Захожу в библиотеку и зову:

– Делорес?

– Я здесь.

Она стоит на шатком табурете между битком набитыми рядами книжных полок. На уровне моих глаз из-под подола розовато-лиловой юбки виднеются голени в старческих пятнах. Делорес поднимает над головой два больших тома и ставит их на высокую полку.

– Ой, тебе помочь? В смысле, это разве не опасно?

Она смотрит на меня сквозь бифокальные очки «кошачий глаз», задвигает книги и спускается с табурета.

– Чего ты хотела, Лони?

Я рассказываю ей о звонке брата и о том немногом, что знаю о текущем состоянии моей матери.

Делорес не говорит: «Ой, мне так жаль».

Она просто ведет меня к своему столу, сдвигает в сторону стопку книг, даже не садясь вглядывается в экран, неловко изогнув шею, и щелкает мышкой.

– Видишь? – Указывает на что-то подруга. – Это форма FMLA. Заявление на отпуск по семейным обстоятельствам. – Она встает, выхватывает из принтера листок и протягивает мне увитой голубыми венами рукой. – Заполни, попроси восемь недель и езжай позаботься о маме.

– Восемь? Да кто ж мне столько даст?

Делорес упирает кулак в бедро.

– Необязательно использовать всё. Черт, да ты по закону можешь взять двенадцать, если надо. Но теперь, когда у нас тут костюмы разгуливают, лучше ограничиться восьмью.

– Двух недель в родных пенатах мне предостаточно, – заверяю я.

– Уважь свою мать, Лони.

У самой Делорес где-то есть дочь, но это больная тема. Они редко общаются. Пару раз, когда о ней заходила речь, подруга просто пожимала плечами: «Ей не нравится, как я раздаю советы. Но те, кого ты любишь, не обязаны любить тебя в ответ». И вновь принималась за работу.

Делорес укладывает на тележку очередную кипу томов.

– Проси восемь. Если потребуется всего две, вернешься досрочно как истинный и пламенный адепт своего дела.

Она натянуто улыбается и смотрит на меня. Ее глаза за стеклами очков кажутся огромными. Вообще, странно выбирать именно Делорес, чтобы посоветоваться насчет карьеры. Я специализируюсь на птицах, а вот подруга редко о них вспоминает. Она однажды постучала себя по черепу и заявила: «У меня там свободного места нет, милая. Сплошная ботаника, изо дня в день». Однако Делорес знает куда больше, чем кажется с виду, особенно о том, какие у нас тут порядки.

– Так что заполняй форму и иди в отдел кадров.

Именно этот совет мне и нужен. Я только успеваю дойти до дверей, как она берет очередную стопку и говорит:

– Запомни три вещи. Первое: институт не оплачивает отпуск по семейным обстоятельствам.

– Но…

– Второе: посмотри программы связей. Думаю, музей в Таллахасси заинтересуют твои услуги. Они платят напрямую, так что официально ты так и будешь числиться в отпуске.

– Программы связей?

Делорес шагает обратно к полкам.

– Посмотри.

Киваю, собираюсь уйти, но в последний момент оборачиваюсь:

– А третье?

– Возвращайся строго в срок. У нас тут Французская революция, и эти гады уже смазывают гильотину.

Возвращаюсь за свой стол, заполняю выданное Делорес заявление и штудирую университетский сайт на предмет «программ связи». Затем звоню Эстель, своей ближайшей подруге во Флориде. Она всегда мне отвечает.

– Эстель, твой музей участвует в программе по связям? С моим институтом?

– И тебе привет, Лони. Да, у меня все хорошо, спасибо, а как ты поживаешь?

Обычно она у нас всегда спешит, а я торможу. И вот единственный раз, когда это важно, Эстель хочет, чтобы я не торопила события. Буквально вижу, где она сейчас – за своим кураторским столом в Музее науки Таллахасси, и могу примерно догадаться в чем – в каком-нибудь потрясающем ярком костюме, белоснежной блузке и с затейливыми украшениями. Наверняка подруга сейчас заправила за ухо свои длинные рыжие локоны, чтобы прижать телефон к уху.

– Эстель, – молю я, – ну пожалуйста, скажи.

– Да, участвует. Сама как думаешь, чтобы моя лучшая подруга работала в Смитсоновском институте, а я никак связь не наладила? Правление утвердило программу еще полгода назад, и я тебе об этом, скорее всего, говорила.

– Да. Точно!

– Как-то у тебя в голосе маловато энтузиазма, Лони.

– Ага. Посмотри, не нужен ли вам неприкаянный художник, рисующий птиц?

– Неужто домой возвращаешься?

– Ненадолго.

– Ура! Да, кстати…

– Ты только сразу заявку не подавай, – прошу я. – Просто приятно знать, что есть такая возможность.

Уходит три дня на то, чтобы отпуск утвердили, одобрили, а я успела умаслить своего босса Тео. Он садится за стол, подписывает бумаги, затем отбрасывает ручку и проводит ладонью от седеющих усов до подбородка.

– Тео, я ненадолго, – стараюсь я успокоить начальника. – Две недели максимум.

– Угу.

– К проекту фрагментации леса вернусь. – Мы годами его разрабатывали, предстоит тщательно задокументировать всю популяцию птиц, и потребуется множество иллюстраций. – Обещаю.

Я собираю набор для рисования, крошечную коробочку для инструментов, в которую кладу свои любимые карандаши, ручку и несколько перьев, канцелярский нож, камень арканзас и больше мятых тюбиков с краской, чем мне когда-либо понадобится. Запихиваю альбом для рисования и несколько других мелочей в большую тканевую сумку, а затем выключаю свет в кабинете.

От отдела ботаники ко мне бежит моя напарница художница Джинджер. Ее долговязое тело раскачивается, а волосы мотаются туда-сюда, словно пучок укропа на ветру.

– Лони, когда ты уедешь, кто ж будет защищать меня от жуколюдов?

Вообще, отделы не слишком уважительно относятся друг к другу. Геологи у нас камнелюды, Делорес и Джинджер – траволюды, мы, орнитологи, – птицелюды, ихтиологи – рыболюды, энтомологи – жуколюды, палеонтологи – костелюды, а вот антропологи – просто антро, иначе пришлось бы звать их людолюды. Джинджер – художник-ботаник, но по большей части болтается у меня в кабинете. Либо утешает после очередного неудачного свидания, говорит, какая я красивая, как трачу время на дураков, как она завидует моим длинным прямым волосам, а то ее собственные вечно вьются от влажности… Либо жалуется на жуколюдов, как те достают ее с просьбами что-то им порисовать.

– Целых восемь недель! – стонет Джинджер.

– Да не задержусь я там настолько. – Я беру набор. – И все равно буду там работать.

После нашего разговора Эстель перезвонила и сообщила, что изыскала средства на рисовку основных птиц Флориды.

Тео выходит из своего кабинета в конце коридора и приглаживает седые усы. Льющийся в окно на крыше свет обволакивает его мягкое тело. Тео был моим наставником со времен моей первой смитсоновской экспедиции, когда наша группа ученых отправилась в грязный перуанский облачный лес в поисках галлито де лас рокас (Rupicola peruvianus), ярко-оранжевой птицы с высоким гребнем. Я тащилась за Тео много миль, моя энергия почти иссякла, оставалось два глотка воды, и мне не на чем было сосредоточиться, кроме как на складках, выпирающих из-под пояса его грязных брюк цвета хаки. Я еще недоумевала, как пухлый мужик на двадцать лет старше меня может обладать такой выносливостью.

Вдруг он резко остановился и указал на птицу мандаринового цвета, которую мы, собственно, и пришли посмотреть. Без Тео я бы прошла мимо нее.

– Заполнила форму? – пытается спросить он строгим тоном.

– Да, босс.

– Получила официальное разрешение от отдела кадров?

Я киваю.

– Последнее слово? – спрашивает он.

– Не дайте им испортить мою работу.

– Просто возвращайся вовремя, Лони. Больше мне сказать нечего.

– Намек понят. – Я хлопаю его по руке, большего проявления чувств нам по регламенту не положено, затем толкаю дверь и выхожу в следующий коридор.

И там меня встречает наш чудесный Хью Адамсон. На нем ярко-красный галстук с золотым зажимом.

– Мисс Марроу, можно вас на пару слов?

Никогда не умела скрывать чувства. Боюсь, что встречу с Хью я не перенесу так стоически, как прощание с Тео. То ли большой начальник до сих пор помнит ту пару неудобных вопросов, что я посмела задать, то ли лицо меня выдает, но Хью смотрит с каким-то особенным презрением.

Он сверяется с записями.

– Мисс Марроу, вижу, вы запросили восемь недель отпуска по семейным обстоятельствам. Сегодня у нас пятнадцатое марта, значит, вернуться вы обязаны десятого мая. Пожалуйста, учтите, что десятое мая – значит десятое мая, и если явитесь на работу одиннадцатого, а не как положено, десятого мая, то нам, к сожалению, придется вас уволить.

Натягиваю улыбку, закрываю глаза и сжимаю зубы. Иначе как-то прокомментирую, сколько раз он повторил «десятое мая», а то и выскажусь, что нечего общаться со старшими как с идиотами.

Вероятно, Хью улавливает ход моих мыслей, потому что понижает свой допубертатный голос и говорит:

– Думаете, я этого не сделаю?

– Прошу прощения?

– Я вижу, как вы смотрите на меня на собраниях. Словно я мелкий говнюк и не понимаю, что делаю.

– Хью, не думаю, что…

– Лучше вам вернуться десятого мая, Лони, потому что одиннадцатого ваш зад вылетит отсюда, как из рогатки, и мы помашем вам на прощание.

Киваю и прохожу мимо нашего юного деспота. Никогда не понимала этого выражения – «вылетит как из рогатки». Вероятно, кто-то соорудил гигантскую копию рогаток, из которых пьяные студенты стреляют шариками с водой по ничего не подозревающим прохожим. Возможно, Хью был председателем своего рогаточного братства. Может, он мечтает запулить так каждого ученого в его маленьком царстве прямиком с башни Смитсоновского института.

Чтобы восстановить душевное равновесие, я направляюсь в коридор с птичьими шкурами.

Там хранятся не чучела птиц, и выглядят они в любом случае не мило. Тем не менее мне приятно открывать широкие плоские ящики и видеть образцы, даже если они привязаны за ноги и лишены жизни, описанной в стандартном полевом справочнике. Оказывается, орнитологи одновременно и защитники природы, и убийцы, которые учатся извлекать внутренности птицы и сохранять перья. Но птичья шкура, если ее правильно обработать, может служить экспонатом еще столетие и больше. Как этот ящик, полный кардиналов: молодые особи, самцы, самки, экземпляры с зимним оперением, летним и всевозможные подвиды внутри подвидов.

Я закрываю ящик и продолжаю бродить по коридорам, впитывая флуоресцентный тусклый свет и запах консервантов. Вероятно, именно они медленно травят наши мозги, навевая странное нежелание уходить и тягу работать сверхурочно даже без оплаты. Шумные посетители музеев никогда не увидят этот лабиринт за сверкающими витринами и освещенными диорамами – им не нужно знать ни о высушенных стеблях отдела ботаники, ни о скелетах, разложенных в отделе антропологии по ящикам с этикетками: «Черепа», «Бедренная кость», «Берцовая кость» и «Малоберцовая кость».

У нас в орнитологии тоже шкафы с птицами от пола до потолка, но мы хоть на части их не разбираем.

Я уже почти у камнелюдов. Толкаю стеклянную дверь, ведущую в главную ротонду, где застыло чучело слона. Я поворачиваюсь, поднимаю взгляд, устремляю его мимо балкона к куполу и шепотом возношу молитву миру природы, чтобы он помог мне вернуться в целости и сохранности задолго до десятого мая.

3

17 марта

Когда вчера я покидала Вашингтон, гуляки в зеленом шатались из паба в паб, отмечая День святого Патрика. Город – настоящий коллаж из творений природы и дела рук человеческих. Церцис и тротуары, кизил и машины. Небольшие деревца на участках уже выпустили розовые, похожие на перья лепестки.

Я оставила нежность весны позади ради жаркой, сырой зелени, пока круиз-контроль автомобиля нес меня на юг через Вирджинию и Каролину, штат Джорджия, и дальше, к тому месту, где похожая на ручку кастрюли Флорида и пляжи курорта сменяются береговой линией густых мангровых зарослей и полными рыбешек протоками. Чуть в стороне от залива, там, где вода медленно переходит в сушу, находится мой родной город Тенетки.

Я въезжаю в город, и капелька старого знакомого желания оказаться где-нибудь в другом месте разливается по моей грудной клетке. Я опускаю окна. Воздух насыщен влагой, ветер благоухает дождем. Останавливаюсь перед одним из шести светофоров в Тенетки и роюсь в подстаканнике в поисках резинки, которой можно стянуть волосы с липкой шеи. На третьем светофоре я въезжаю на стоянку больницы Святой Агнессы, или, как мы, дети, ее называли, Дворца престарелых. Хотела бы я, чтобы это действительно был дворец, ради блага моей матери. У здания прянично-нарядный викторианский фасад с бетонным пандусом, ведущим к раздвижным стеклянным дверям.

Сижу на парковке и наблюдаю, как автоматические двери открываются, если кто-то приближается, и закрываются, когда человек проходит. Я смотрю на себя в зеркало заднего вида, расчесываю волосы и прячу веснушки под макияжем. Редко пользуюсь тональным кремом, но мне бы не хотелось, чтобы мама с порога советовала мне «привести себя в порядок». Толку от моих усилий мало – косметика просто образует бежевые капельки пота, которые я вытираю салфеткой. По крайней мере, мои глаза выглядят нормально – белки четко выделяются на фоне зеленых радужных оболочек. Думала, они будут налиты кровью, учитывая количество часов за рулем.

Сижу еще несколько минут, глядя на здание.

Поскольку мама сломала запястье, ее отправили в больницу Святой Агнессы на физио- и трудотерапию. Фил намекнул по телефону, что, возможно, мать останется там навсегда. Я была настроена скептически, но брат сообщил, какой хаос творится в доме. Как-то с трудом верилось, что моя привередливая мать могла такое устроить: открытые контейнеры с едой в бельевом шкафу и грязная одежда, засунутая в ящики комода, брошенные включенными горелки, полуночные блуждания по соседским дворам и упорное желание продолжать водить автомобиль даже после нескольких ощутимых аварий. В прошлом году, когда я гостила здесь несколько дней, ничего такого не происходило. Но полагаю, пока запястье мамы заживает и она выздоравливает во Дворце престарелых, мы с Филом можем во всем разобраться.

Когда я прихожу в палату, мать сидит в виниловом кресле, ее рука в гипсе и на перевязи.

– Так, Лони, вези меня домой, – с ходу начинает она голосом, полным звонких мятных нот стареющей дебютантки и скрежета медных гвоздей.

Никаких «Привет, милая, давно не виделись, как я тебе рада». Никаких слез или поцелуев.

– Привет, мам! Давно не виделись!

– Не переводи тему, пришла меня забирать – так забирай!

Жена Фила, Тэмми, парикмахер, уложила мамины волосы в два жестко залакированных локона размером с суповую банку; они поднимаются на дюйм выше макушки, седые кончики изгибаются вниз и касаются висков.

Моя невестка, сама того не понимая, придала моей матери вид полярной совы Aegolius funereus. Если, как утверждает Тэмми, она подбирает каждую прическу к личности клиента, о чем может свидетельствовать эта? О мудрости? О бессоннице? Об охотничьем инстинкте?

Мама встает.

– Сумочку я взяла, пошли.

Оглядываю палату, ищу, чем бы ее отвлечь.

– Ой, гляди! Тэмми повесила там твою свадебную фотографию.

– Да, – отвечает мать, – и когда я поведаю отцу, как вы меня тут заперли, он на вас живого места не оставит.

У меня на миг перехватывает дыхание. Она говорит о папе… в настоящем времени. Мама не просто спутала годы, но и нарушила неписаное семейное правило: никогда не упоминать об отце. «Живого места не оставит?» Так бы выразился он, не она.

Мать открывает здоровой рукой дверь ванной.

– Сейчас волосы поправлю, и пойдем. – Она хлопает створкой сильнее, чем нужно.

На кровати стоит открытый чемодан, содержимое будто ложкой перемешали. Мама собиралась домой, но я возвращаю все обратно, вешаю блузу в спартанский шкаф, складываю и распределяю прочие вещи по ящикам комода. И уже хочу закрыть пустой чемодан и убрать его под кровать, но вижу в эластичном боковом кармане клочок розовой бумаги и достаю его.

Дорогая Рут,

мне нужно кое-что сказать тебе о смерти Бойда.

Бойда, нашего отца, который не попал в рай. Перескакиваю к подписи. Генриетта. Еще раз читаю первую строчку, вглядываюсь в кудрявый почерк.

Пошли слухи… Я тогда не могла тебе сказать…

Мама выходит из ванной; я прячу записку в задний карман джинсов, а сама ногой запихиваю чемодан под кровать.

– В этом заведении ни единой ватной палочки не сыщешь! – жалуется мать.

– О, давай я принесу.

Выбегаю за дверь, пока мама не вспомнила о своем намерении вернуться домой. Аптека всего в трех кварталах отсюда – в полутора, если срезать через парк, – а по пути можно прочитать записку. Стеклянная дверь отъезжает в сторону, я выхожу на жару и едва не врезаюсь в высокого, крепкого мужчину.

– Ну привет, Лони Мэй.

Упираюсь взглядом в обтянутую униформой рыбоохраны грудь, и сердце бьется чаще. Поднимаю голову и смотрю в лицо мужчине. Он на год или два старше мамы, но волосы еще темные, да и в принципе на свой возраст не выглядит. На лице мужчины расплывается широкая сияющая улыбка.

– Капитан Шаппель! – Я обнимаю старого знакомого. – Ой. Простите. Вы меня врасплох застали. Никто не звал меня Лони Мэй с тех пор… как папа…

– Понимаю. – Он молчит. – И меня не отпускает утрата Бойда, сколько бы лет ни прошло.

Звук папиного имени словно резкий сигнал машины. Во время своих кратких визитов домой я редко пересекалась с приятелями отца.

– Куда идешь? – спрашивает Шаппель. – Я собирался навестить твою маму, но пройдусь с тобой немного. – Мы вместе спускаемся по бетонному пандусу. – Слыхал, ты на север перебралась.

Я вкратце рассказываю о Вашингтоне и институте, а сама разглядываю бывшего папиного начальника. А он до сих пор крепкий, и осанка прямая.

Отец однажды сказал, что доверил бы Шаппелю собственную жизнь.

– Ребятишки есть? – вдруг спрашивает капитан.

Солнце светит ему в спину, и я щурюсь.

– Простите?

– Ну, дочки-сыночки?

– А, нет, сэр.

– Замуж вышла?

– Нет, сэр. Пока нет.

– И тебе по душе этот твой Вашингтон?

– Да, сэр.

«Да, сэр. Нет, сэр». Говорю как ребенок. Только теперь к южным манерам добавился флоридский акцент.

– Жаль, что с твоей мамой такое, – замечает он. – Только я подумал, что возраст нас не догонит.

– Ну уж вас-то не догнал.

– А я его отпугиваю, каждый день в спортзал хожу! – Капитан шлет мне свою обаятельную улыбку.

Прихожу в себя и вспоминаю, чему учила меня мать: «Спроси у него, как его дела».

– Эм… а как ваши дети?

– Гм. – Шаппель опускает взгляд. – От Шари новостей особо нет. Уехала в Алабаму. А Стиви… – Он сглатывает. – Стиви погиб… авария… в январе еще… – Капитан останавливается и сжимает губы.

Зараза, ну конечно, я об этом слышала – лобовое столкновение, Стиви только что вышел из реабилитационного центра, его машина летела по встречке.

– О нет. Мне так жаль.

Шаппель делает вдох, пытается совладать с собой.

– Остался я один в доме, – говорит он глухо. – После работы тягаю железо, чтобы не раскисать, а потом дотемна вожусь во дворе. – Его лицо чуть светлеет. – Не хочешь посмотреть мой сад? Твоя мама всегда растения любила. И ты помнишь, где я живу.

– Да, сэр, помню. – Ну вот опять. Малышка Лони отвечает взрослому дяде. Во Флориде со мной вечно так.

– Тогда заглядывай, слышишь? Лучше всего в понедельник. Понедельник у меня теперь выходной – гибкий график, знаешь ли. – Он указывает на меня пальцем. – Так когда ты придешь?

– Эм… в понедельник?

– Молодец.

Мы подходим к аптеке, и он смотрит на часы.

– Ладно, расстанемся здесь, пойду навещу твою маму. Если я уйду от нее до того, как ты вернешься, увидимся в понедельник, хорошо? – Шаппель уходит, а я покачиваюсь, точно лодка в оставленном на воде следе.

Открываю стеклянную дверь аптеки с выцветшей наклейкой – пингвин в окружении сосулек. «Здесь ХОЛОДНО», – гласит она, напоминая о временах, когда кондиционеры были редким чудом. Я покупаю маме ватные палочки, расплачиваюсь и ухожу. Снова стою под неумолимым солнечным светом, сжимая упаковку так сильно, что пластик прогибается. Ненавижу возвращаться домой. Каким бы коротким ни был визит, это место всегда напоминает мне об отце.

Главная улица пуста, слишком жарко. Я прохожу мимо агентства недвижимости Элберта Перкинса с закрытыми вертикальными жалюзи. Затем мимо магазина платьев Велмы, где на зеркальном стекле висит потрескавшийся желтый целлофан, окрашивая черно-белое выпускное платье без бретелек на манекене в оттенки сепии, точно снимок из старой газеты.

«И как я сам не понял, – сказал молодой капитан Шаппель моей матери той непривычно холодной ночью, когда мне было двенадцать. – Он дома не вел себя странно? Может, хандрил из-за чего? А то по всем карманам были свинцовые грузила…»

Отворачиваюсь от магазина Велмы.

На другой стороне улицы возвышаются фальшивые колонны ратуши в стиле Георгианской эпохи – попытка изобразить размах, который никак не вяжется с маленьким Тенетки. По диагонали от нее, бросая вызов любому намеку на архитектурное единство, примостилась бухгалтерская фирма моего брата, фасад которой блестит дымчатым стеклом и металлической отделкой, богатством, заимствованным, как я подозреваю, у юристов, которые делят с ними здание. Я иду к нему. Стремительная карьера Фила, несомненно, связана с уверенностью безусловно любимого ребенка. Ему всего двадцать четыре, а он уже присоединился к международному клубу обслуживания «Киванис», дал о себе знать тузам города и занялся гольфом – в общем, сделал все необходимое, чтобы заполучить максимальное количество клиентов-бухгалтеров в этом городе и за его пределами.

Фил обладает тем, что люди называют обаянием. Оно точно не фальшивое, но я знаю брата лучше, чем прочие. Мне хочется потянуть блестящую квадратную ручку двери его причудливого здания и крикнуть внутри: «Сам решай проблему! Я не просто так покинула этот город!» Но тогда партнеры Фила и соседи-адвокаты поднимут головы и станут бормотать: «Надо же, какая у него сестра чудная. Нуво-янки. Думает, что она большая шишка». Поэтому я передумываю и вместо этого перехожу улицу.

Дым жареного лука окутывает меня, когда я прохожу мимо закусочной F&P Diner, над чьим названием шутило несколько поколений детей. Как, наконец, объяснил мне в десятом классе хихикающий мальчик, что сидел позади меня на английском: «Ну F и P, разве ты не понимаешь? От их бобов и печенья твоя задница будет издавать те же звуки».

– Фу! – воскликнула я и заработала сердитый взгляд от миссис Эббот. Она была новенькой в городе и носила пояс, который превращал ее двойное платье в трехъярусный торт. Мы читали «Зиму тревоги нашей». Стейнбек приводил миссис Эббот в восторг.

Она спросила нас, что мы думаем о конце книги, и я подняла руку.

– Не понимаю, – сказала я, – что он делал в том месте. Было ли оно связано с пристанью? И зачем взял с собой бритвенные лезвия?

Уже сердясь на то, что я болтала в классе, миссис Эббот затрясла толстыми щеками.

– Он собирается покончить жизнь самоубийством.

– Нет же! – Я перевернула страницы. – Посмотрите сюда… страница двести девяносто восемь… Он говорит: «Я должен вернуться». – Я с горящим лицом уставилась на миссис Эббот. – Так что вы неправы. Он возвращается домой к детям.

– Юная леди, встаньте, – прищурилась учительница. – Не смейте говорить со мной в подобном тоне. Пожалуйста, покиньте класс.

Это означало: «Иди в кабинет директора и ожидай там своей незавидной участи».

В дверях я повернулась и бросила последний взгляд на Эстель, и та сочувственно скривила рот. Миссис Эббот подталкивала меня, как призового теленка, и вместе с ней я потопала по унылым черно-белым плиткам к тому, что мы назвали «Чистилище училища».

Пока миссис Эббот беседовала с директрисой, я с колотящимся сердцем сидела в коридоре. Учительница вышла, и я приготовилась к лекции, наказанию и еще одной лекции. Вместо этого миссис Эббот неловко взяла меня за руки своими пухлыми ладонями.

– Прости, Лони. Мне так жаль.

В тот день я прошагала по коридору, хлопнула шкафчиком и проглотила свой несъедобный ланч, и вдруг меня осенило: другие люди знают что-то, чего не знаю я. До тех пор я заставляла себя забыть слова, что долетели на верхний этаж в тот день, когда мой отец не вернулся домой. «Преднамеренно… грузила… не в себе…» Потом все говорили о несчастном случае, а значит, капитан Шаппель имел в виду не то, что я подумала. Должно быть, он сказал «непреднамеренно».

Но вот тогда, четыре года спустя после трагедии, все вдруг сложилось.

Ни один человек в городе больше себя так не разубеждал. Глупое сочувствие учительницы показало мне, что и она, и директор, и каждый засаленный пубертатный школьник, спешащий мимо меня в коридоре, проводили знак равенства между моим отцом и тем парнем с лезвиями из книги Стейнбека. Вот только персонаж романа вернулся домой.

Наша церковь учила: суицидники попадают прямиком в ад, а не проскакивают участок и не получают двести долларов, как в «Монополии». Нам страховку выплатили. А что с раем? Апостол Петр видел бланк с пометкой «Несчастный случай»?

Возвращаюсь в больницу и вручаю матери палочки.

– Лони, как хорошо, что ты пришла. Послушай, я заболела. – Она с трудом дышит. На палочки даже не смотрит. – Слышишь? Мокрота в легких. Как в следующий раз пойдете с папой на болота, скажи, чтобы он принес мне листья восковницы. Не надо весь куст, просто горсть листьев. Сделаю ингаляцию.

Что с ней, помутнение рассудка? Я вспоминаю о папе, и она вдруг о нем вспомнила? Ей кажется, что он просто отлучился. Тогда мне, получается, сколько? Десять-одиннадцать лет?

Возвращаю нас обеих в реальность.

– Мам, я тебе ватные палочки принесла.

Как же наше правило? Не упоминать отца. Правила надо соблюдать.

– Восковница при мокроте – первейшее средство, – отвечает мать.

Народные рецепты не притворство, она выучилась им у папиной матери, бабули Мэй. Но изначально мама вовсе не интересовалась травами. В шестнадцать она дебютировала в Таллахасси в белых перчатках и вечернем платье, танцевала с папой котильон. Оба ее родителя были профессорами – дед в области зоологии, бабушка в классической литературе – и прочили ей карьеру концертирующей пианистки. Брак с моим отцом положил конец всему.

Бабушка Лорна отвела лекцию по философскому подходу в Древней Греции и потратила час на дорогу в Тенетки, чтобы сказать: «Рут, даже если выходишь за Бойда, ты не обязана мимикрировать под него».

Но моя мама приспособилась к сельской жизни и почерпнула больше знаний о травах и садоводстве у свекрови, чем у собственной матери о выращивании роз.

Теперь, стоя в небольшой палате, она говорит:

– Так передай папе насчет восковницы, хорошо? – Затем оседает на виниловый стул. – Он больше ко мне не приходит.

Ага, ко мне тоже. И хорошо.

Я быстро гоню эту мысль. Ничего хорошего в его уходе не было, нелепое бессмысленное событие, что выбило почву у нас из-под ног.

– Мам, мне пора. Заскочу завтра. – Целую ее в щеку, легко и без лишних эмоций. Похоже, мать и правда нездорова, иначе не допустила бы таких вольностей.

– То есть мне придется спать здесь? – встревоженно переспрашивает она.

В глубине души мне хочется забрать ее из этой комнаты размером с кухню и привезти обратно в дом на болоте со скрипучим крыльцом, верандой и стоящим поодаль гаражом, пропахшим мульчей и глиняными горшками.

– Да, – говорю я. – Поспишь здесь. Пока запястье не заживет. – Сносная ложь. Я поворачиваюсь к двери.

– А что у тебя в кармане? – спрашивает мать.

Прикрываю ладонью задний карман джинсов. Записка. Совсем позабыла ее перечитать.

– А, это… список покупок. – Еще одна ложь. – До завтра!

На сей раз, когда дверь больницы закрывается за мной, я достаю и разворачиваю розовый листок.

Дорогая Рут,

мне нужно кое-что сказать тебе о смерти Бойда.

Пошли слухи, думаю, они тебя задели. Тогда я не могла тебе сказать, но теперь настало время. Если ты не против, я загляну на день или два, поговорим.

Твоя Генриетта

Генриетта. Пытаюсь вспомнить человека с таким именем. Тщетно.

Складываю записку, схожу с пандуса и возвращаюсь на парковку.

Ко мне приближается мужчина с тонкими белыми волосами и неровной серой щетиной, как-то даже шустро для его возраста. Разве пациентам не положено оставаться внутри? Он кричит мою фамилию:

– Эй! Марроу! – И внезапно заступает мне путь. – Поберегись, а то закончишь, как твой папаша, лицом вниз в болоте.

Я резко втягиваю воздух.

– Проваливай из города, девчонка, – рычит незнакомец, точно зверь.

Из-за угла здания выходит молодой парень в фиолетовой больничной униформе и отбрасывает окурок.

– Эй, Нельсон! Я сколько раз говорил? Тебе сюда нельзя! А ну убирайся!

Старик отпрыгивает прочь от меня, пересекает парковку и шагает к улице, но затем лысеющая голова поворачивается и в меня впиваются слезящиеся глаза.

Мы что, знакомы?

Он забирается в побитый синий пикап, жмет на газ и исчезает.

4

Я заруливаю на посыпанную гравием подъездную дорожку перед знакомым белым двухэтажным домом и несу свой маленький чемодан в мою бывшую спальню. Наверху я перешагиваю через сломанную подставку для карандашей, старый кожаный чемодан и сувенирный снежный шар, а затем пробираюсь между полными и полупустыми картонными коробками. Фил и Тэмми уже начали собирать вещи в доме моей матери. Кто им это велел? В комнате мамы такой же беспорядок. Я разглаживаю складки на кремовом покрывале из шенилла, которое лежало здесь еще до смерти моего отца.

Блузка липнет к спине, как мокрый пакет. В окна не попадает ветерок, только яркий солнечный свет, что делает стены и пол какими-то плоскими и незавершенными, хотя все поверхности окрашены, оклеены обоями, покрыты лаком и прочно закреплены.

Тэмми поставила под кондиционером коробки с надписью: «ДАРОМ». Книги – одна из немногих вещей в этом доме, к которым я испытываю привязанность. Не позволю их раздать, что бы невестка с Филом ни задумали.

Поднимаю одну из тяжелых упаковок, чтобы добраться до кондиционера, но тут мне в голову приходит идея. Спускаю короб по лестнице, выношу через сетчатую дверь и дальше по ступенькам крыльца, пока не добираюсь до багажника своей машины. Не знаю, что с этими книгами делать, просто хочу их сберечь. За время спасательной миссии я восемь раз поднимаюсь и спускаюсь по лестнице. У девятой коробки нет крышки. Внутри куча мистики и детективы в мягкой обложке. Укладываю короб в заднюю часть машины. Я поступаю глупо? Почти в каждом томе бумажная закладка. Помню, мама вечно говорила отцу: «Почему бы тебе не почитать что-нибудь хорошее?», а он бросал на нее пустой взгляд и возвращался к своей мистике. Удивительно, что мать это все сохранила.

Однако сверху лежит книга о птицах с экслибрисом профессора Таддеуса (Тэда) Ходжкинса, факультет зоологии, Университет штата Флорида. Вытаскиваю ее. Рядом с иллюстрациями – летящий почерк дедушки Тэда: даты и места наблюдений, погодные условия и заметки о поведении птиц. Бесценные записи.

О птицах мне впервые поведал не дедушка, а отец. Тем не менее мне нравится представлять себе первый разговор между лысеющим профессором в твидовом костюме и деревенским парнем, пришедшим забрать на свидание его дочь. Поначалу оба держатся чопорно и формально, дедушка Тэд задает вопросы вроде «Во сколько вы привезете ее домой?» и «Надеюсь, вы не лихач?», пока каким-то образом они не затрагивают тему птиц.

И тут лицо старика меняется. Он запрокидывает голову, словно прислушивается, и тянет: «Да, да, а вот хохлатая желна…», и беседа идет куда бодрее. Говор молодого человека все еще достаточно простоват для того, кого профессор предпочел бы в избранники своей дочери. Однако дедушка замечает, глядя на супругу: «А парень разбирается в птицах!» Оба мужчины улыбаются, а бабушка хмурится и испепеляет их недовольным взглядом.

Возвращаюсь наверх и выношу самую тяжелую коробку. Когда я перехватываю груз, чтобы открыть сетчатую дверь, коробка кренится и содержимое вываливается. Я наклоняюсь и по одной укладываю книги обратно. Маленькая тетрадь в спиральном переплете раскрылась, страница испещрена чьим-то почерком, и я присматриваюсь.

Дует ветер, и приходится придержать страницу. Я наполовину в доме, наполовину снаружи и, пока читаю, сперва встаю на колени, потом сажусь, затем поднимаю тетрадь и прислоняюсь спиной к дверному косяку.

Снова не могу уснуть. Все думаю – а вот если, вот если… Просто с ума схожу.

Еще и гад, папаша Бойда, заявился сегодня попросить взаймы, а в итоге только ядом своим забрызгал. Только это и может, ну хоть заходит редко. Не хочу думать о нем и о том, как он влияет на Бойда.

Доктор говорит, причина бессонницы в беременности, лучше лежать на левом боку, подкладывать одну подушку под живот, другую зажимать между колен. Все равно норовлю перевернуться на живот. Хочу потихоньку спуститься вниз поиграть ноктюрн, но вдруг Бойд проснется. Или посидеть среди моих трав, бергамота и лаванды, но входная дверь может скрипнуть. Когда вожусь с землей, могу…

Слышу скрежет гравия под колесами и поднимаю глаза. Приехали Фил и Тэмми. Я бросаю тетрадь в коробку и встаю, дверь хлопает за спиной. Фил глушит двигатель, как только я закрываю крышку багажника. «Веди себя дружелюбно».

Машу им рукой.

Фил неловко вытаскивает свое длинное тело из-за руля – прямо фламинго, одетый в хаки.

И это вот выросло из коренастого малыша, что бегал по двору, таская за собой любимую игрушку – деревянные счеты? Тэмми выбирается с пассажирской стороны, глядя на меня так, как ястреб смотрит на добычу. Я иду к ним.

– Хэй! – здороваюсь я. Никогда так не делаю в Вашингтоне.

– Хэй, – отвечает Тэмми, не сводя с меня глаз. Платье из спандекса обтягивает все ее кости, выделяется только небольшой живот. Мелированная светлая челка доходит ровно до бровей.

Каждую нашу встречу Фил кажется все выше и стройнее. Он унаследовал от отца светло-каштановые волосы, но отрастил короткие бакенбарды, волосы на макушке уложены слоями – модная мужская стрижка, явно дело рук Тэмми.

Брат наклоняется и сухо целует меня в щеку. Указываю глазами в сторону дома:

– Смотрю, вы уже вещи собираете?

– Да, – подает из-за спины голос Тэмми.

– Уже мать выселяешь? – спрашиваю я брата.

Повисает тишина, которую вновь нарушает невестка:

– Скажи ей, Фил.

– Я нашел арендаторов.

– Ого! – К черту дружелюбие. – А мы вообще это обсуждали?

– Фил провел опись, составил список… – снова вмешивается Тэмми.

– Опись? – Смотрю я на брата.

– …чтобы мы сели и как цивилизованные люди решили, кто что хочет забрать, – заканчивает невестка.

Круто разворачиваюсь к ней.

– Ты сама себя слышишь?

Она распахивает глаза и смотрит на Фила. Тот поднимает ладони. Невестка цокает на шпильках к дому, ковыляя по усыпанной гравием дорожке.

Брат облокачивается на капот своей машины. Он всегда держится слишком самоуверенно. Квадратный подбородок и глубоко посаженные глаза неизменно производили впечатление на таких дамочек, как Тэмми. Но для меня Фил все тот же бледный худощавый мальчишка, позвякивающий мелочью в кармане. Я знаю каждый его нервный тик, как он дергает ногой под столом, постукивает пальцем, выпуская лишнюю энергию. Мама называла его перкуссионистом. И хотя я на двенадцать лет старше, похоже, брат решил, что именно ему принимать все решения.

– Ты сдаешь дом? Даже не поговорив со мной?

– Лони, тебя здесь не было. – Бряк-бряк.

– Я приехала, как только смогла! Сам попросил меня взять отпуск подольше, я так и сделала, и пришлось нелегко! А ты пока успел принять кучу решений.

Он отталкивается от капота.

– Слушай, Элберт Перкинс высказал заманчивое предложение. Те люди на самом деле хотят купить дом, а не снять. Я согласился на краткосрочную аренду. Сама подумай, чего активу простаивать?

– Активу? Фил, это наш семейный дом. Дом нашей матери.

– Лони, ей больше нельзя жить одной.

Пытаюсь принять этот факт.

– И знаешь, какие счета выставляет больница? – добавляет брат.

Маленький бухгалтер нашей семьи. Я всегда обходилась с ним слишком мягко. Остаться без отца в младенчестве – это удар, от которого никогда не оправишься. Но на этот раз я уступать не намерена. Даже когда брат очаровательно улыбается и кладет руку мне на плечо.

– Брось, сестренка, все утрясется.

Откуда взялся этот раздражающий оптимизм? Розовая записка жжет карман, и отчасти мне хочется поделиться с Филом ее содержимым. Но у нас есть правило: не говори о папе. Брат ведет меня к дому и царящему внутри хаосу.

5

Слава богу, наконец уехали. Когда сумерки опускаются на болото, я выхожу наружу. Щербатый причал успел потерять еще немного досок, и несколько новых домов заслоняют вид на луг и ручей. Огородик матери сохранил свои приятные очертания. Зимы здесь достаточно мягкие, поэтому сад цветет круглый год. Ее базилик разросся в целый куст, а розмарин превратился бы в дерево, если бы она его постоянно не обрезала. Кажется, мама продолжала поддерживать сад в порядке, даже когда интерьер дома превратился в руины.

Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на развилку дуба, где у ствола сходятся две толстые ветви. Раньше мне нравилось тут думать о своем. Мама боялась, что я упаду, но папа сказал: «Рут, оставь ее. Это гнездо Лони Мэй».

Там, наверху, я оттачивала слух, пока мать и наша соседка Джолин Рабидо сидели на заднем крыльце, пили чай и тайком курили сигареты. Джолин напоминала картофелину на двух зубочистках и пересказывала каждое громкое преступление от Пенсаколы до Порт-Сент-Люси. Ее муж был диспетчером отдела надзора и рыбоохраны, так что, возможно, именно оттуда она узнавала новости.

Однажды соседка проворчала:

– Думаешь, Бойд слишком часто уезжает в свой рыбацкий лагерь? Да мой Марвин целый день разговаривает на работе по рации, а когда приходит домой, то сразу хватается за радио. Если не слушает, то чинит. Вчера вот как заорет: «Джолин! Я нашел новую частоту!» Я пошла в нашу гостевую спальню, а там муженек: в одной руке старая железяка, а вокруг разбросаны радиодетали. Пусть Бойд и уплывает на лодке по выходным, Марвин не со мной, даже когда он дома!

В другой раз она сказала:

– Не все в отделе чисты и безгрешны, запомни мои слова. – Я представила ее фразу на бумаге, подчеркнутую красным карандашом, как в школе. Запомни мои слова. – Марвин сидит на рации, он точно знает.

Однажды, когда мне и семи не исполнилось, мама выбежала из дома, сказав, что сейчас придет миссис Рабидо. Я никогда не оставалась дома одна. Все ждала и ждала. Проверила кладовую, не появилось ли чего среди муки, овса и бобов. Зашла на веранду и почувствовала, как плиточный пол холодит ноги, затем поднялась наверх на лоджию, где дом, казалось, дышал, то всасывая, то вытягивая наружу сетку. Затем выбежала на улицу к дубу и забралась туда, где, как я точно знала, буду в безопасности.

– Ау! – позвал голос какое-то время спустя.

Миссис Рабидо стояла в дверях и кричала внутрь дома.

На ней было красное платье в цветочек без рукавов, похожее на мешок с луком. Я слезла с дерева и стояла позади соседки, пока та не повернулась и не подпрыгнула.

– Ох, негодница, чуть до приступа меня не довела!

Мы с ней сыграли девять партий в «Двадцать пять». Ближе к концу, каждый раз, когда был не ее ход, миссис Рабидо откидывалась на спинку стула и закатывала глаза. Наконец мы услышали, как на подъездной дорожке прошуршал грузовик моего отца, и, повернувшись, увидели за рулем маму. Папа сидел на пассажирском сиденье с марлевой повязкой на руке и плече.

– Старый Гарф Казинс сбрасывал мусор в водосточный колодец, я выписал ему штраф в пятьдесят долларов. Придурок кинулся на меня с ножом. Наверное, пьяный был, – сообщил он соседке.

– Наверняка, – отозвалась та и, не думая, хлопнула отца по плечу.

Он скривился, увидел, как я дернулась, и быстро нацепил невозмутимую маску. Вот только заговорил не сразу.

– Не волнуйся, Лони Мэй. Просто царапина. – Отец попытался улыбнуться. – Мистеру Казинсу пришлось куда хуже. Он, скорее всего, попадет за решетку.

Гарф Казинс действительно угодил в тюрьму штата и много лет ненавидел нашу семью. Прислал папе письмо с угрозами, отчего лишь просидел дольше. Но что стало с Джолин? Бьюсь об заклад, она знала эту Генриетту, автора записки. Насколько помню, Джолин и Марвин уехали вскоре после смерти моего отца. Вот только были здесь, а на следующий день снялись с места, дом опустел, даже дверь так и осталась приоткрыта. Их особняк до сих пор стоит заброшенным прямо на дороге.

В своей детской спальне я забираюсь на старую односпальную кровать с клетчатым покрывалом и включаю лампу. Если некоторые люди читают, чтобы заснуть, то я рисую. Набрасываю в альбоме заднее крыльцо, как оно выглядит с дуба, Джолин с ее круглым лицом и собранными в хвост тонкими волосами. Моя мать сидит за плетеным столом, перед ней в пепельнице сигарета. Я пытаюсь нарисовать лицо матери, но у меня не получается. Стираю черты ластиком и пробую еще раз.

И еще.

Во Флориде картинки возникают в моем альбоме без спроса. Те, что меня тревожат, летят в ведро. В мусорке уже лежат три наброска странного человека, который накинулся на меня на стоянке у больницы. Плюс набросок нашего опасного дока. Вырвать. Смять. Выбросить. Я говорю непокорному рисунку своей матери: «Посмотри на меня!» Но не могу ухватить мякотку.

Возможно, это выражение шокировало бы утонченных дам Таллахасси, но среди художников-орнитологов оно в ходу. Это как «суть», но более емкое – энергия, дух, что простирается за пределы рисунка и затрагивает жизненную силу пернатых. Нарисовать его на самом деле невозможно, но если он не чувствуется на картине, паршивый ты художник. Я всегда лучше управлялась с изображениями животных, но уж мякотку собственной матери изобразить-то могла?

Люди говорят, что я похожа на нее. Поэтому пробую еще раз, сосредоточившись на наших общих чертах: тонкие губы, острый подбородок, темно-шоколадные волосы. Конечно, мои свисают по бокам лица, поэтому на рисунке я придаю прическе другой стиль и добавляю седину на висках. Тем не менее получается лишь какой-то странный автопортрет. Я в ее возрасте.

Переворачиваю страницу и пробую другую сцену – мама в молодости за роялем, длинные волосы распущены, на них вмятины от шпилек, которыми локоны были скреплены весь день. Белое хлопковое платье, более изысканное, чем выглаженные рубашки, которые она обычно носила. Если мама исполняет ноктюрн, то отец за кадром наверняка в своем рыбацком лагере. Ноты, которые срываются с ее пальцев, не оставляют следа на рисунке, но если бы могли, то передали бы мамину тоску.

На рисунке я разворачиваю ее на банкетке. Она все равно сопротивляется. «Ну же, мама!» – говорю я вслух, но лицо получается раздраженным.

Уже поздно, поэтому я бросаю альбом и выключаю свет. Стук дождя по крыше превращается в барабанную дробь. Природа выливает содержимое своего кувшина. Я представляю, что внизу играет фортепиано, мамины пальцы танцуют по клавишам. Играла ли она ноктюрн той ночью, думая, что мой отец в тепле и безопасности сидит в лагере? Когда на самом деле не было ни тепла, ни безопасности. Он просто пропал.

6

18 марта

Утром я выхожу полить мамины травы. Как она умудрялась сохранить их в таком идеальном виде, когда все остальное пошло прахом? Вытягиваю длинный шланг, отвинчиваю кран и распыляю воду сначала в одну сторону, потом в другую.

Поднимаются ароматы – пряная терпкость тимьяна и головокружительный ментол шалфея, нежный запах лепестков ромашки и сосновая прохлада розмарина. Лаванда еще не распустилась, поэтому на удивление нема. Направляю шланг на базилик, и вокруг все наполняется его ароматом.

Я возвращаюсь внутрь. В столовой лежат предметы, которые Тэмми сняла с буфета: льняные салфетки с кружевными краями и такая же скатерть, когда-то принадлежавшие бабушке Лорне, лиможский фарфор с золотой каемкой, что никогда не покидал шкафа, набор тиковых мисок и все остальные прекрасные вещи, которыми моя мама владела, но не пользовалась из-за неприязни к ее собственной матери. К стене куском скотча прикреплена многостраничная таблица под названием «ИНВЕНТАРЬ». Я поднимаю первую, проглядываю вторую и бросаю затею, возвращаюсь в комнату и ищу что-то розовое – конверт. Тот, в котором пришла записка, с яркими чернилами и на новой бумаге. Все, что мне нужно, – это обратный адрес.

Внезапный шум у двери сменяется топотом ног и детскими голосами, кричащими: «Тетя Лони!» Два самых ярких огня в городе устремляются ко мне. Мой пятилетний племянник Бобби худой и шустрый.

– Что ты привезла? – Он знает, что перед поездкой во Флориду я посещаю магазин Музея естественной истории.

Следом заходит его более сдержанная шестилетняя сестра Хизер, размахивая лакированной сумочкой. Ее темные волосы в стрижке паж взъерошиваются, когда я крепко сжимаю их обоих, и они следуют за мной к моей сумке. Я морщу лоб.

– Гм… вы думали, я что-то вам привезла?

– Да! – заявляет Бобби. Его «ежик» мягкий на ощупь.

– Ладно, привезла, – признаюсь я, доставая шляпу в виде акулы с белыми войлочными зубами. Бобби надевает ее и смотрит в зеркало над буфетом, как плюшевая акула пытается проглотить его голову. Он принимается бегать кругами, крича: «Ааааа!»

Для Хизер я прихватила гладкую агатовую жеоду, которая светится у нее на ладони.

– Под цвет твоих глаз, – говорю я. Полость пронизана коричневыми и золотыми кругами с зеленовато-голубым пятнышком.

Агатовые глаза смотрят на меня.

– Очень круто. – Хизер снова разглядывает жеоду, словно силясь разгадать великую тайну.

Входит Тэмми, хлопая сетчатой дверью. Без предисловий она спрашивает:

– Ты знаешь женщину по имени Генриетта?

Устремляю все свое внимание на невестку.

– А что?

– Эта леди пришла сюда, когда мы упаковывали коробки, сказала, что ей нужно поговорить с Рут, мол, это важно, бла-бла-бла.

– Она назвала свою фамилию?

Тэмми кладет руку на бедро.

– Хм. Вроде нет. Во всяком случае, я сказала ей, что Рут будет очень рада гостям в Святой Агнессе. – Она смотрит на себя в зеркало над буфетом и взбивает волосы с обеих сторон.

– Как она выглядела? – спрашиваю я.

– Кто?

– Да Генриетта же!

– Не нужно так кричать, Лони. Я не знаю. Она была старой.

– Ну, это сужает круг подозреваемых, – говорю я.

– У нее еще такая красивая машина, «Кадиллак Купе де Вилль» жемчужно-розового цвета. Загляденье. – Она отворачивается от своего отражения. – Эй, тебе еще кое о чем надо знать.

– Да?

– Мы говорим твоей маме, что в доме проблемы с электричеством.

– Что?

– Ну она ж все твердит: «Хочу домой, когда домой…» Что тут скажешь? – Я открываю рот, чтобы ответить, но невестка не затыкается. – Моя подруга Диди работает с такими людьми, и она говорит, что нужно придумать больному историю. Ну, крыша повреждена или проводку ремонтируют, поэтому надо на время съехать. А потом твоя мать из-за своего состояния забудет, где жила раньше, и ей будет хорошо на новом месте.

Я буквально смеюсь ей в лицо.

– Серьезно? Извини, Тэмми, но я не собираюсь придумывать дурацкую историю. Что бы мы ей ни сказали, надо говорить правду.

– Хорошо, попробуй сама. Но помни, некоторые люди без степени магистра умнее тех, у кого она есть.

Я начинаю закипать и, пока не сорвалась, отвожу взгляд от Тэмми и кричу детям в соседнюю комнату:

– Эй, там! Сходим за мороженым?

– Йогурт. Купи им нежирный замороженный йогурт, Лони.

Я отворачиваюсь от Тэмми и сжимаю две влажные маленькие ручки.

В причудливой гостинице в Вакулла-Спрингс есть старомодная столовая, где никогда не слышали о замороженном йогурте, так что, увы, нам приходится заказать старомодное мороженое со взбитыми сливками и коктейльной вишней, подаваемое в охлажденных металлических бокалах на бумажных салфетках. Я за здоровый образ жизни, но часто ли вижу ребятишек? Между делом Хизер рассказывает мне о выходках мальчиков в ее первом классе, о том, что учителю, вероятно, следует попробовать «систему светофора», которая была у них в детском саду, чтобы ученики вели себя лучше, и кто ее лучший друг. Бобби всецело занят мороженым.

Я осматриваю зал. Пожилая женщина за столиком у окна может быть Генриеттой, а я этого и не узнаю. Моя племянница возвращает меня в реальность.

– Кто твоя лучшая подруга, тетя Лони?

– На самом деле, Хизер, мою лучшую подругу зовут Эстель, и знаешь, когда мы познакомились?

Племянница качает головой.

– Когда были как раз в твоем возрасте. И мы по-прежнему дружим. Я иду к ней сегодня вечером.

К нашему столику подходит мужчина. Это Элберт Перкинс, агент по недвижимости.

Он большой и румяный, с внушительным животом. Носит ботинки с классическими брюками, как техасский владелец ранчо.

– Привет, Лони, – говорит Элберт. Ему должно быть семьдесят, но голос у него звонкий и глубокий. Он перебирает пальцами хрустящую соломенную ковбойскую шляпу.

– О, здравствуйте, мистер Перкинс.

Элберт снисходительно машет детям, а затем спрашивает:

– Как дела с домом?

– Вы про дом моей матери?

Он кивает.

– Спасибо, отлично.

– Если хотите, отправлю туда свою бригаду, все очистят, избавят вас от лишних проблем за совсем небольшую плату. Еще до конца месяца управятся, ни забот, ни хлопот.

Я смотрю на третью пуговицу на его рубашке, где ткань сильно натянута.

– Нет, у нас все под контролем, спасибо.

– Ты уверена?

Я киваю, надеясь, что он уйдет. Дети смотрят на него как на пришельца. Наконец Элберт говорит: «Если что, просто дай мне знать» – и неторопливо подходит к своему столику.

Мы с детьми заканчиваем есть и выходим на теплый воздух, а холод все еще остается на наших губах. Подвожу племянников на урок музыки, как мне велели, затем паркуюсь на главной улице. Теперь, ощущая большее спокойствие, чем в прошлый раз, когда проходила мимо здания Фила, я дергаю квадратную металлическую ручку, захожу в морозильную камеру с кондиционером и подхожу к секретарше, которая сидит за круглым хромированным столом. Смотрю вниз.

– Привет, Розалия.

Она вежливо улыбается. Розалия Ньюберн на год старше меня, тоже училась в старших классах в Вакулле.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спрашивает она.

Розалия точно знает, кто я, просто когда-то мы повздорили из-за мальчика в школе. Вдобавок она подруга Тэмми. Бог знает, как они мне кости моют. Ее рваная прическа в стиле восьмидесятых с большим количеством мусса говорит мне о том, что она завсегдатай салона Тэмми.

– Розалия, не могла бы ты сказать моему брату, что я здесь?

– У вас назначена встреча? У него клиент.

– Я подожду.

Сижу на кожаном диване и листаю журналы. «Флорида сегодня». «Охотник на кабанов». «Южная жизнь». Розалия косо на меня смотрит. Неужели все еще дуется из-за Брэндона Дэвиса?

Он мне даже не особо нравился, я просто пошла с ним на выпускной, потому что Брэндон меня пригласил. Откуда мне было знать, что Розалия в него втрескалась, выучила его расписание и каждый день караулила беднягу на лестнице?

Он был моим партнером по лабораторным на биологии, и мы распевали дурацкие песенки – Mack the Knife, тему из «Челюстей» и I Believe in Spiracles, – чтобы не думать, как мерзко вскрывать эмбрион акулы. Поначалу, когда Брэндон упомянул выпускной, я сказала, что должна сперва посоветоваться с мамой. Но Розалия и ее подруги услышали, как он меня пригласил, и начали обзывать меня «жирафой» из-за длинных ног и худощавого тела, а также организовали шквал гадких заметок и сплетен обо мне, после чего я отловила Брэндона в коридоре и сказала: «ДА! Я согласна». Сшила на швейной машинке матери Эстель длинное зеленое платье-комбинацию, и Брэндон заехал за мной на автомобиле своего отца. Мой кавалер уже успел влить в себя полбутылки ликера, так что я выпихнула его на пассажирское и села за руль сама.

Позже, тем же вечером, в конце неловкого пьяного танца, Брэндон наклонился для поцелуя, и его вырвало на мое новое зеленое платье.

В следующий понедельник он сменил партнера по лабораторным и присоединился к Розалии. Они все не унимались насчет жирафы, посыпали сеном мое место в классе, засовывали корм в прорези моего шкафчика и размещали изображение жирафа рядом с моим предвыборным плакатом на пост президента школьного совета. В итоге ужасно взбесились, когда я взяла жирафа в качестве логотипа своей кампании – «Голосуй за Лони: она на голову выше прочих» – и победила.

Я поднимаю взгляд от «Охотника на кабанов». Секретарша все еще смотрит на меня из-за круглого хромированного стола.

Эстель держит меня в курсе всех сплетен в родном городе, в том числе о Розалии и Брэндоне, которые после школы поженились. Похоже, Брэндон сейчас мало что делает, только сидит, ест нездоровую пищу и смотрит телевизор. Он работает несколько часов в неделю в магазине кормов, но семью содержит в основном Розалия.

Дверь офиса открывается, и выходит Тэмми, тот самый важный клиент Фила. Она шествует мимо меня со словами: «Хм, Лони». Не «Спасибо за то, что заняла детей», даже не «Привет», но хоть не послала, так что можно считать это прогрессом.

– Ты отвезла их к учителю фортепиано? – уточняет невестка.

– Да, мэм, – киваю я.

Фил выходит из своего кабинета.

– Лони, проходи.

Тэмми уходит за детьми, а брат закрывает за мной дверь.

Я плюхаюсь в кресло напротив его стола. Вот святая святых, место, где Фил может с головой погрузиться в цифры, которые так обожает.

– Готова обсудить финансы?

Я кладу локти на стол и потягиваюсь.

– Сначала я хочу узнать все, что ты натворил без меня.

– Прости. Все произошло довольно быстро. – Он кладет ручку на промокашку. – Обещаю, что с этого момента буду держать тебя в курсе дел.

– Прежде чем что-то решишь, – говорю я.

– Да.

Он перемещает ручку и раскладывает несколько листов бумаги.

– Взгляни на это и скажи, что думаешь.

В документах говорится о создании траста. В него пойдут платежи по ежегодной ренте, установленной давным-давно с помощью страховки отца, пособий по социальному обеспечению, арендной платы за дом и остатков небольшого наследства от бабушки Лорны. У моей мамы государственная пенсия вдовы и мизерное пенсионное пособие от системы государственных школ, где она преподавала музыку после того, как Фил пошел в детский сад, и сидела с каменным лицом на каждой репетиции жуткой группы.

У меня на эти средства большие надежды. Мы с Филом соглашаемся делать ежемесячные взносы, чтобы увеличить общую сумму, но, учитывая, как долго мама, вероятно, будет нуждаться в уходе, все предприятие обойдется недешево.

– Ты абсолютно уверен, что она не может жить одна? – спрашиваю я.

– Только с круглосуточной помощью, – говорит он, – и это даже дороже, чем больница. Я управлял ее счетами, но она цепляется за каждую благотворительную организацию, которая ей позвонит.

Читаю документы. Что бы подумал мой отец?

Не могу спросить об этом Фила. Он почти не знал папу. По крайней мере, мне повезло прожить с ним двенадцать лет. Для Фила Бойд Марроу – абстракция, картинка в фотоальбоме, кто-то, кто пощекотал пухлый подбородок своего сына, а потом повернулся и исчез с лица земли.

– Вы хотите сдавать дом с мебелью? – спрашиваю я.

– По большей части да. Некоторые вещи мы, гм, заберем. – Он топает ногой под столом.

Брат имеет в виду свой новый таунхаус. Мама не может пользоваться мебелью, я не могу ее перевезти, так, вероятно, она пригодится Филу и Тэмми.

Они женаты шесть с половиной лет, расписались сразу после окончания средней школы. До недавнего времени жили в меблированной съемной квартире, поэтому в материальном плане у них были проблемы. А как иначе, если они создали семью еще до того, как узнали, что такое жизнь? Фил понятия не имеет, что я помогла матери оплатить его обучение в колледже.

– Ребята, берите мебель, – говорю я, благословляя сделку. – Если арендаторы заупрямятся, я просто хочу сохранить книги и все, что дорого для мамы. В конце концов, это по-прежнему ее вещи.

Он вертит ручку между пальцами.

– Все книги?

– Посмотрим. – Я пожимаю плечами.

– Так. – Он берет один из листов бумаги. – Помнишь Барта Лефтона, верно? Его юридическая фирма снимает вместе с нами офис, и он помог мне с трастовым документом.

Мимо стены из дымчатого стекла офиса проходит тело.

– Эй, Барт! – Фил встает и открывает дверь. – Барт, здесь Лони. Есть секунда?

Входит Барт Лефтон и пожимает мне руку. У него широкое лицо и самодовольный вид мальчишки-переростка из Флориды. Они с Филом тусовались вместе, когда были подростками, хотя Барт на несколько лет старше и никогда не входил в число моих любимцев. Как только юридическую школу осилил?

– Рад тебя видеть, Лони. Извини, не могу задержаться. Назревает большое дело. Фил, ты посмотришь… точно. Ты в хороших руках, Лони. – Он подмигивает мне и уходит, закрыв за собой дверь.

– Так, – опять начинает Фил. Он снова берет документ и читает его молча, а затем вслух, как, я полагаю, делает и со своими клиентами в доказательство, что понимает эту чепуху. – «Попечители-преемники – то есть мы – в случае смерти второго супруга должны иметь дискреционные полномочия по управлению средствами в пользу лица, передающего им таковое право». Подожди-ка, – говорит он. – Розалия сделала ошибку в слове «смерти».

– Смерти супруга, – повторяю я.

– Угу. – Он делает заметку.

– Это о папе, – уточняю я.

Брат поднимает голову. Я нарушаю семейное правило.

Меня беспокоит грубая кутикула на большом пальце правой руки.

– Мама говорила о нем так, будто он все еще жив.

Фил кивает.

– Ты что-нибудь о нем помнишь? – спрашиваю я.

Он опускает подбородок.

– Ну… Кажется, я помню, как он поднимал меня над головой и смешил.

Фил почерпнул это воспоминание с фотографии, и я даже знаю, с какой именно.

– Ну а больше ничего, – признается он.

В голове вспыхивает другой образ: отец стоит в коридоре нашего дома, держит на руках Фила, которому всего несколько минут от роду, кожа младенца до сих пор покрыта беловатой накипью, а я застыла на месте с полотенцем, за которым папа меня послал.

Отмахиваюсь от картины. Мои воспоминания путаные, но, по крайней мере, они у меня есть. Пусть даже со временем от них осталась лишь череда улыбок и хмурых взглядов, несущаяся к ужасному концу. У Фила нет настоящих воспоминаний. Но и самое тяжелое обошло его стороной. Чистая, легкая история – отец ушел на болото, выпал из лодки и утонул.

Мой отец бросил нас намеренно, подорвал мою веру. Но мне не нужно этим делиться.

– А что ты о нем помнишь? – спрашивает Фил, и мой вопрос бумерангом возвращается ко мне. Конечно, брату стало интересно. Никто никогда не открывал ему эту дверь. Семейное правило лишило его даже отголосков истории. Брат хочет знать что-нибудь, что угодно.

– Он был превосходным рыбаком, – говорю я. – И очень хорошо знал болото.

Фил хмыкает.

Он ждет, что я скажу больше? Терзаюсь нерешительностью. Для меня говорить об отце – все равно что прикасаться к нарыву. Боль свежая, хотя рана давно должна была зажить.

– Так понимаю, тебе нужно, чтобы я их подписала, – говорю я, вновь просматривая страницы.

– Ага. – Он поднимает трубку. – Розалия, можешь прийти засвидетельствовать подпись?

Входит секретарша, становится, выпячивая бедро, и наблюдает, как я вожу ручкой в нижней части трех страниц, а затем сама подписывает, где нужно.

– Вот и хорошо, – говорит Фил.

Розалия уходит, и брат провожает меня до двери.

– Да, через субботу ты свободна?

Пот выступает у меня под мышками.

– В то воскресенье, когда все закончим, хочешь посидеть у меня дома?

Мое сердце замирает. Я планировала уехать в ту субботу вечером, вернуться в Вашингтон в воскресенье и на следующий день со свежими силами пойти на работу.

– Было бы неплохо… – Я умолкаю. Неужели придется провести целых два дня с невесткой?

– У Тэмми в тот день девичник, – продолжает брат, – так что будем только я и дети. И ты, если придешь. Поедим бургеры, ну, без изысков.

– Хорошая затея, – говорю я.

– Около четырех нормально?

– Да. – Я поворачиваюсь, размышляя, где мне переночевать в субботу вечером, когда дом перестанет быть моим. Может, Эстель приютит. Уже на пороге кабинета внезапно вспоминаю: – Слушай. Ты был у мамы, когда пришла эта леди Генриетта?

– Та, на розовой машине?

– Ага. Ты не запомнил ее фамилию?

В ответ пустой взгляд.

Я не говорю Филу, как мне нужно с ней поговорить и как ее письмо пробудило самое опасное из чувств – надежду.

– Ну, если вдруг вспомнишь, скажи мне, ладно?

Краткий кивок от моего счастливого в своем неведении брата.

7

Следующая остановка – больница, привожу еще несколько туалетных принадлежностей. Пять минут на то, чтобы расставить их по местам, и еще тридцать пять – на выслушивание жалоб матери.

– Боже, мам, – наконец говорю я, – прости, пожалуйста, но я опаздываю к Эстель, а ты знаешь, какие пробки по дороге в Таллахасси.

Мне нравится этот путь. Во-первых, он ведет из Тенетки. Во-вторых, дорога проходит прямо через оазис нетронутого ландшафта Флориды – национальный лес «Апалачикола». Там есть две узкие улочки, по обеим сторонам которых растут прямые и тонкие сосны, а их ветви начинаются на высоте примерно пяти метров. Окна машины открыты, и солнце вспышками выглядывает из-за деревьев.

Когда я уезжала из дома в колледж, эта дорога представлялась мне лазейкой в большой мир. В штате Флорида я обнаружила, кем могу стать без чуткого надзора и осуждения матери. Тогда я убегала прочь из родного дома. Сегодня же бегу навстречу.

Мое лобовое стекло все в пятнах от сросшихся пар толстоножек (Plecia nearctica); они густым облаком парят над дорогой, спариваясь на лету и не обращая внимания на двухтонные машины, которые мчатся по трассе и портят их блаженство. Я брызгаю на стекло очистителем, но дворники только размазывают его в липкую радужную пленку.

Проезжаю башню администрации и подъезжаю к многоквартирному дому на Монро-стрит, бежевому и современному, с хорошим ландшафтом и блестящим подъездом. Мне не нужен спальный мешок, который я таскала с собой на наши прежние совместные ночевки. У Эстель теперь есть гостевая спальня.

Беру коробку с кокосовыми шариками и кладу ее в тканевый мешочек. Но только выхожу достать чемодан, как кто-то бежит ко мне на каблуках.

– Ура! – Эстель сжимает меня тонкими, но нежными руками.

Она, как обычно, невероятно стильно выглядит: коричневая юбка-карандаш и топ без рукавов с воланом на талии. Длинные рыжие волосы держат завивку даже в конце влажного рабочего дня во Флориде.

Я перекидываю сумку через плечо, и Эстель начинает пятиться к дому, тараторя на ходу:

– Ну как съездила, как мама? Фил и Тэмми ведут себя хорошо?

Я написала ей вчера, но она хочет услышать свежайшие новости.

Рассказываю, а подруга то и дело оглядывается на меня, повторяет: «Ты приехала!» – и дарит мне глупую улыбку.

Добираемся до ее квартиры. Интерьер выполнен в теплых тонах: полированные деревянные полы и толстые шерстяные ковры, кремовые диваны и подушки оттенков коры дерева и глины.

– Я положу твою сумку в комнату Роджера… в смысле, в гостевую, – поправляется Эстель.

– Куда, говоришь, укатил Роджер?

– В Хьюстон, по работе.

Ее бойфренд – журналист. Он довольно милый, но я рада, что могу посидеть с Эстель наедине. Она входит в свою спальню, и ее голос доносится эхом:

– Я переоденусь. Сделай себе чай или что хочешь.

Я наполняю чайник. Эстель очень гостеприимна, отчасти потому, что мы друзья, а отчасти потому, что много лет пытается вернуть меня во Флориду. Когда я впервые уехала, она звонила раз в месяц, зачитывала вакансии в «Таллахасси-Демократ» и расписывала, что в довесок к работе я сумею познакомиться с множеством гетеросексуальных, симпатичных одиноких мужчин, которые буквально ждут моего возвращения. Эстель по-прежнему звонит раз в месяц, благодаря чему поддерживает нашу дружбу, несмотря на то, какие мы разные. Она модная – я не очень. Ее родители переехали во Флориду из Балтимора – моя семья живет здесь уже несколько поколений. Эстель работает в моей сфере, но также получила степень магистра делового администрирования. Если бы она не сидела передо мной в первом классе, не выступала моим спасательным кругом в опасном мире за пределами родного двора, возможно, мы вообще никогда бы не сошлись.

Подруга выходит из своей спальни в индийских штанах с узором «огурцы» и светло-зеленой рубашке с крошечными пайетками. Домашний вид Эстель подобран так же тщательно, как и ее дорогая рабочая одежда. Я открываю кокосовые шарики.

– Да ладно. Уже? С парнем рассталась?

Эстель знает все о моей личной жизни, которая в основном строится по принципу «поймай и отпусти».

– Нет, дело не в парне, – говорю я.

На протяжении всей нашей дружбы шоколад применялся как обезболивающее, а кокосовые шарики – для интенсивной терапии. Они есть только в магазине у шоссе на съезде, где продается пугающий туристический хлам, такой как пресс-папье с головой детеныша аллигатора и чесалки для спины из вырванных когтей. Я бы не сунулась туда без крайней необходимости.

– А в чем? – Эстель садится на диван.

– В этом месте!

– Ты про мою квартиру?

– Нет, про свои родные пенаты. Тенетки. И конечно же про дом. Вчера я столкнулась с бывшим начальником отца, когда выходила из Дворца престарелых. Ненавижу пересекаться с… ну понимаешь… всем этим. – Эстель – единственный человек, с которым я когда-либо говорила о смерти папы. Снимаю целлофан с коробки конфет. – Слушай, у кого-нибудь из наших одноклассников была мать по имени Генриетта?

Подруга кривит рот.

– Не припомню. Но могу спросить у мамы. А что?

Я достаю из кармана розовое послание.

– Взгляни.

Эстель просматривает его, бормоча:

– «Смерть Бойда, слухи, они тебя задели…» – Затем поднимает голову. – Что ж, это хорошие новости.

– Эстель, как может быть хорошей новостью та, где есть слово «смерть» и слово «Бойд»?

– В письме говорится, что пришло время. Выходит, у этой дамы есть какая-то информация, которую вы прежде не знали. Например… какие слухи она хочет развеять?

– Я и сама слегка разволновалась, когда первый раз прочла. Но я очень много трудилась над тем, чтобы не тешиться по жизни пустыми иллюзиями.

Эстель возвращает мне розовую бумажку.

– И кстати, – говорю я, – я получила твой список.

Убираю письмо Генриетты и достаю из переднего кармана джинсов листок, который сложила в шестнадцать раз, как будто это физически уменьшило бы стоящую передо мной задачу.

– Ура!

– Эстель. Ты шутишь, да? Я никак не могу нарисовать для тебя восемнадцать птиц.

– Плачу за каждую, – улыбается она.

– Я успею нарисовать одну птицу, может, две. Но собираюсь пробыть здесь всего две недели и большую часть этого времени потрачу на уборку дома матери.

Эстель откидывается на диванные подушки.

– Единственный способ очистить этот дом за две недели – это подогнать мусорный бак и выбросить все туда одним махом.

Живо представляю картинку, и мне становится нехорошо.

– Тебе нужно будет отвлекаться на занятие, которое тебе действительно по душе. – Эстель теребит свой рыжий локон. – А ты любишь рисовать птиц.

Я закатываю глаза, но беру себе одну конфету. Мы жуем шоколад и позволяем сахару, какао, триптофану и эндорфинам просачиваться в наш мозг. Эстель снова откидывается назад и смотрит вдаль.

– Ты помнишь, о чем мы мечтали, когда учились в начальной школе?

– Как откроем магазин, где будем продавать самодельные бисерные браслеты, и родим дочек, которые тоже станут лучшими подругами?

– Именно! – просияла Эстель. – Может, примерно это у нас и выйдет!

– Ты о чем?

– Чтобы мы работали вместе.

Делаю еще один укус. Жую. Глотаю.

– Ничего не выйдет. И вот почему, Эстель. А – дочек у нас нет.

– Пока нет.

– Б – я здесь не живу.

– Пока нет.

– В – ты хочешь восемнадцать птиц за две недели.

Эстель отпивает чай.

– Эй. Я просто хочу занять тебя любимым делом. Но если хочешь все время сидеть и страдать над безделушками Рут Ладро…

– Заткнись!

– Какие мы обидчивые. – Подруга перестает жевать.

Эстель знает мой вспыльчивый характер, но надо следить за собой.

– Прости, я сейчас на взводе. Поэтому, прошу, не шути о моей матери и ее вещах.

– Ой. Поняла.

– И я не отказываюсь рисовать вообще. Просто список огромный, а чем он длиннее, тем больше нам придется собачиться.

У меня есть склонность ругаться с кураторами. Когда я получаю комментарии вроде «Голова слишком маленькая, а хвост должен быть подлиннее», приходится решать, с какой частью замечания стоит поспорить. А сама вскакиваю среди ночи, чтобы внести правки, которые заказчики даже не видят; например, делаю крыло ястреба-тетеревятника на миллиметр выше, чтобы придать птице истинное чувство полета. Кураторы раздражают, но мне трудно бороться с моей собственной тягой к совершенству. Даже если никто другой ничего не заметит, надо, чтобы результат одобрила я сама.

– Ты? Собачиться со мной? Не представляю такое, – изумляется Эстель. – Посмотрим, смогу ли я уменьшить список. Но пожалуйста, не говори, что и это не поможет, ведь никто не умеет рисовать птиц так, как ты.

– Зря подлизываешься.

– Ага, – соглашается она. – На самом деле ты отстой. Потому я именно тебя и нанимаю.

– Ты знаешь, что я вечно откладываю дела на потом и ворчу по поводу дедлайнов.

– Расскажи мне что-нибудь новое, дорогая. – Она рассматривает свои ногти, затем поднимает взгляд – явно что-то затеяла. – Придумала. Давай заключим договор. Мы можем цапаться на работе – конструктивные творческие разногласия. Но за пределами музея будет царить мир. Личное и профессиональное не должны пересекаться.

– А как насчет наших вечеров с попкорном?

– Во время этого священного ритуала запрещены все разговоры о делах.

– Думаешь, получится?

– Ну, если ты такая зараза на работе, надо же хоть как-то сохранить нашу дружбу.

– Какая ты скромная.

– Знаю, Лони. Я просто истинная южная красотка, как и ты сама.

8

26 марта

Неделю спустя, исторгнув из себя с потом галлоны соленой воды, пока мы с Тэмми сортировали и упаковывали вещи в доме, и проведя много часов в больнице, слушая жалобы матери, я иду в Музей науки Таллахасси, где трудится Эстель. Подруга разместила меня в студии, которую освободила Бриджит, штатная художница, ушедшая в декретный отпуск. Знаю, так Эстель пытается меня умаслить, но как же хорошо в прохладном темном месте, где можно включить единственную лампу над чертежным столом и просто рисовать.

Музей находится на окраине Таллахасси, в окружении зеленой зоны, достаточно далеко от центра города, чтобы не казалось, будто внутреннее и внешнее пространство могут иметь хоть какое-то отношение друг к другу. Небольшой жилой район по ту сторону леса скрыт от глаз, поэтому музей выглядит единственной рукотворной постройкой в округе. В выставочном пространстве представлены экспонаты, посвященные коренным обитателям Флориды – людям, животным, а также есть целый зал с птицами.

Прежде чем начать рисовать, я вношу десять коробок с мамиными книгами и складываю их на маленьком диване. Моя машина служила им хорошим убежищем, но я израсходовала слишком много топлива, возя их с собой, и теперь рада найти место с кондиционером, где Тэмми не дотянется до моего сокровища. Из окна с римской шторой видны карликовая и капустная пальмы, сквозь него хорошо проникает естественный свет. Что ж, вернемся к списку Эстель. Я прикрепляю к столу два листа бумаги: один для основного рисунка, а другой – для идей. Впервые этот метод предложил профессор искусства из штата Флорида, и иногда случайные мысли и картинки, выплескивающиеся на второй лист, бывают даже полезнее, чем основной предмет.

Моя модель – шкура мангровой кукушки, позаимствованная в отделе орнитологии Университета Флориды. Кукушка идет в списке под номером два, и я начну с нее, потому что университетский экспонат номера один – малая султанка – плохо сохранился, перья спутались и потускнели, теперь их оттенок не соответствует окрасу живой птицы. Кожа мангровой кукушки в лучшем состоянии. Легкими штрихами очень мягким карандашом 6B я набрасываю белые слезинки на хвосте кукушки. Работаю быстро, стремясь к чему-то большему, чем простая точность воспроизведения. Далее я смешиваю цвета. Оттенки на грудке постепенно переходят от светло-кремового к более темному, желтовато-коричневому.

Когда поднимаю голову, оказывается, что прошло три часа. Я встаю и потягиваюсь, затем иду через всю студию просмотреть книги. Замечаю ту самую тетрадь, раскрывшуюся передо мной на ветру, и вытаскиваю ее.

На лицевой стороне крупными буквами выведено слово «САД».

Открываю страницу наугад.

Нужно больше красок. Попробовать подсолнухи, лен. Если голубой цвет не пойдет вразрез с лиловыми, розовыми, белыми цветами барвинка. Первые саженцы мне дала Мэй. Как я по ней скучаю. Однажды, пропалывая их, она сказала: «Спорим, тебе нравятся барвинки», а я ответила: «Они хорошо растут». Мэй спросила: «Бойд никогда не говорил тебе?» И я уточнила: «О чем?» Она встала разогнуть колени. Мэй, в синем ситцевом домашнем платье и белых гольфах, продолжила: «Барвинок – любовный талисман. Съешь его с тем, кого любишь, и вы никогда не расстанетесь». Я засмеялась, а она спросила: «Не веришь? Твой Бойд так страдал от любви. Не спал, не ел, был уверен, что ты не захочешь с ним встречаться. Попросил меня о помощи, но пришлось делать все самому. Ты, наверное, и не заметила белые лепестки, которые он подмешал в тот яичный салат».

Мэй искренне верила в подобные вещи. Что ж, приворожил меня муж или нет, я пойду за ним на край света. Даже теперь, когда порой он ведет себя словно идиот, я прихожу сюда, сминаю цветок барвинка, и запах уносит меня в воспоминания о том пикнике, горчинке в яичном салате Бойда и вкусе его поцелуев.

Ого. Встаю, нахожу дверь наружу и иду по тропе. Похоже, тетрадь-то совсем не про сад, а название призвано отвадить любопытных варвар вроде меня.

Странно ли, что мама вела дневник? Она всегда гордилась своей колонкой в «Фламбо», куда писала, пока училась в университете. А еще мать вечно меня поправляла, хотя отца – никогда.

Независимо от ее писательских способностей, я не могу читать чужой дневник.

Возвращаюсь внутрь, запихиваю тетрадь поглубже в коробку и принимаюсь за следующую птицу. Свиязь. Круглая голова, короткая шея, черное пятно на клюве. Я не раз видела эту птицу, когда гуляла с папой. Ненавижу думать о нем, но дневник матери, конечно же, вызвал нежеланные воспоминания.

Однажды на участке открытой воды, вдали от деревьев, отец сидел на корме каноэ и насаживал на крючок живого червя, проткнув того в двух местах. Ветер тревожил поверхность, поднимая рябь. Болотная трава зашуршала, и ветерок мягко повернул наше каноэ.

– А теперь смотри, как я делаю, Лони Мэй. Вот как можно проткнуть червя, не убив его. – Папины большие пальцы были широкими, с порезами на подушечках.

Я отвернулась, не выдержав зрелища.

– Папа, а кто научил тебя ловить рыбу? Твой отец?

Он завел кончик удилища назад, потом выполнил заброс, и катушка зажужжала. Раздался тихий всплеск.

– Нет, Лони Мэй, думаю, я научился сам.

– А каким был дедушка Ньют, когда ты был маленьким? – Вдруг тогда дед казался лучше, не таким страшным.

Папа посмотрел на водную гладь.

– Лони Мэй.

– Да, сэр?

– Ты знаешь, что самое лучшее в болоте?

Я покачала головой.

– Здесь так тихо, – прошептал отец, сложив большой и указательный пальцы перед губами.

Он имел в виду меня. «Говори тише». Ветер трепал болотную траву, и кваканье лягушки гремело над ней, точно гулкий колокол. За папиным плечом появились три коричневые птицы, одна с блестящей зеленой полоской на глазу, они немного пробежали по воде, хлопая крыльями и ловя воздушный поток. «Кря-кря-кря», – прокричали они.

– Лони Мэй. – Голос папы был одним из звуков болота.

Птицы набрали высоту. Отец проследил за моим взглядом и пояснил:

– Свиязи.

Беру рисунок со стола. Колышется болотная трава, перепончатые лапы отрываются от воды, виднеется пара больших пальцев с порезами. Разорвать, смять, выбросить.

В дверях мастерской появляется Эстель, наматывая на палец длинный рыжий локон.

– Как там наша султанка?

– Никак, – отвечаю я. – Ты бы видела шкуру, которую они пытались мне всучить.

– Лони, ты во Флориде. Султанки здесь живут. Иди и найди. Рисунок нужен к понедельнику.

Я смотрю на Эстель.

– Предлагаешь мне отправиться в поля? Потому что на самом деле…

– Не будешь терять связь с реальностью, – перебивает она.

– Ты о чем? – ощетиниваюсь я.

– О том, что я твоя подруга и знаю, что для тебя хорошо.

– Нет, ты занудный куратор.

Она показывает мне язык.

– Хочешь пообедать?

– Не могу. У меня планы.

Мои планы на обед состоят из бутерброда с арахисовым маслом, который я выуживаю со дна сумки. Жую по дороге к стоянке каноэ. Это место мне подсказал парень из университета, я поинтересовалась, пока брала у него шкуры. Получается, выход в поля – затея не Эстель. Я сама первая о нем подумала.

По дороге захожу в магазин «Спорттовары Нельсона» за ремешком для бинокля. Это место существует еще со времен моего отца. Вся отделка выполнена из темного дерева, на стенах висят оленьи головы и охотничьи ружья, в витрине – мужские манекены, одетые в камуфляж. Над стойкой с приманками парит рыба в броске.

Отец иногда брал меня с собой, и я маячила рядом, пока он болтал с владельцем магазина мистером Барбером и клерком мистером Фелпсом. Кто какого размера оленя подстрелил и кто сказал, что в это время года была лань? Кто приготовил на обед рыбу, которую должен был отпустить? Однако отец приходил сюда не только за сплетнями. Мужчины рассуждали, какая приманка на окуня лучше всех показала себя в последнее время и в каких условиях, какая фаза луны влияет на рыбу, какого цвета должна быть вода, какая катушка, какой рисунок облаков. Мистер Фелпс клялся, что если надевал особую шляпу, то клевало больше.

Я нахожу ремешок для бинокля и брожу по проходам магазина, как встарь, когда отец разговаривал с владельцами. В помещении пахнет трубочным табаком. Человек за прилавком иссох и немного щурится, но вроде это не мистер Барбер. Он разговаривает с покупателем, но, когда я прохожу мимо, поднимает взгляд и почти незаметно кивает.

Когда мне было лет одиннадцать, я могла затеряться среди темно-зеленых и коричневых тонов магазина, зная, что нельзя прикасаться к опасным крючкам или массивным многоярусным коробкам для снастей. Иногда разговоры шли о погодных условиях, в другой раз – о самолетах, которые пролетали на небольшой высоте и сбрасывали в болото тюки. Помню, я еще гадала, кому там нужно сено.

– Вот что я скажу, – заметил папа. – Если поймаю этих парней, им крышка.

Я стояла в конце прохода, подняла глаза и спросила:

– А разве оно не промокнет? Ну, сено?

Все трое мужчин повернулись ко мне и резко замолчали.

– О, Лони Мэй, – сказал отец. – Слушай… не хочешь показать мистеру Фелпсу и мистеру Барберу, что сегодня нарисовала? – Он повернулся к ним. – Мы видели орлана-крикуна, и у этой девчушки вышло очень похоже.

Я покраснела как рак. Пришлось повиноваться, но мои кроссовки будто стали весить по тонне каждый. Еще и молния на рюкзаке заела. Я открыла его и вытащила свой альбом для рисования.

Мистер Фелпс удивленно вскинул бровь.

Мистер Барбер протянул руку.

– Можно взглянуть? – Взял у меня альбом, положил перед собой на прилавок и наморщил лоб. Затем вновь посмотрел на меня. – Ты сама это нарисовала?

Я кивнула.

– Не из книжки срисовала?

Я покачала головой.

– Я бы хотел купить у вас рисунок, юная леди. Сколько вы за него хотите?

У меня даже под волосами закололо.

– Вы хотите…

– Назовите свою цену, – повторил мистер Барбер без тени улыбки.

Он действительно вел со мной деловой разговор, будто я пришла ему рыболовные крючки продавать. Я посмотрела на папу. Он едва заметно улыбался. Мне не хотелось расставаться с рисунком.

– Десять долларов, – выпалила я. Никогда мне столько не заплатят.

– По рукам, – согласился мистер Барбер и вырвал лист из альбома. Затем открыл кассовый аппарат, достал оттуда купюру и вложил в мою руку.

Папа обнял меня за плечи и заметил:

– А я и не знал, что ты у меня такая крутая бизнес-леди. – И ухмыльнулся мистеру Барберу.

Тогда я впервые продала рисунок. Когда мы в следующий раз пришли в магазин, моя работа висела в рамке на стене.

Выглядываю ее – нарисованную детской рукой скопу, которую отец принял за орлана. Увы. Наверное, давно уже канула в Лету вместе с мистером Барбером.

Стою перед множеством мягких резиновых приманок: «Раздвоенный хвост», «Волнистый червь», «Мистер Твистер», «Пищалка», «Капля», «Суперсоль» и одна ярко-розовая, «Плавающий червяк». Папа знал бы, как именно используется каждая из них. Мне просто нравятся названия и цвета. Несмотря на его усилия, я так и не научилась ловить рыбу.

Старик за прилавком хлопает по полному бумажному пакету и рассказывает покупателю об огненных муравьях.

– Распределите средство вокруг муравейника незадолго до наступления темноты. Иначе рабочие особи вернутся, увидят, что вокруг валяется куча трупов, и пойдут строить дом где-нибудь в другом месте.

Клиент покупает отраву и уходит. Продавец смотрит на меня так, будто я могу что-то украсть, поэтому я хватаю «Плавающего червяка» и несу к нему. На ощупь он как мочка уха. Я кладу приманку на прилавок вместе с ремешком бинокля и встречаю прищуренный взгляд продавца.

– Здесь еще водятся снепперы или окуни? – интересуюсь я.

Собеседник явно не ожидал такого вопроса.

– В ближайшей округе нет, не слыхать. И не обижайтесь, милая, но полосатого окуня на такую приманку не поймаешь.

Забираю сдачу, ремешок и запихиваю розовую ерундовину в карман джинсов.

– О, я знаю. Это для другого. Окуня я бы ловила на поплавок. – Понятия не имею, откуда это знаю.

Лицо продавца меняется, теперь на нем читается уважение. Это стоит тех двух долларов семидесяти пяти центов, что я выкинула на дурацкую приманку.

До причала каноэ еще полчаса пути – минимум десять минут, если срезать по ухабистой ракушечной дороге. Бородатый парень за расколотым прилавком поднимает голову и смотрит на меня без улыбки. Когда я говорю ему, что хочу арендовать каноэ, он садится, берет бланк и толстый карандаш.

– Сколько вас там?

– Один человек, – отвечаю я.

– Только вы? – Он поднимает глаза, не запрокидывая головы.

– Да, только я. – Я беру с полки средство от насекомых.

– Вы когда-нибудь катались на каноэ? – Его карандаш зависает в воздухе.

– Да, – киваю я.

– Сами?

Я поворачиваюсь к нему.

– Да. Сама.

– Тогда мне понадобятся ваши подпись и кредитка.

– Что там с москитами? – Я выуживаю свой «Мастеркард».

– Живы-здоровы. – Он по-прежнему не улыбается.

Я подписываю отказ от сопровождения, вручаю свою кредитную карту и заполняю форму, указав адрес Эстель. Если напишу свой собственный, парень примет меня за туристку, а для коренных жителей Флориды нет ничего более нелепого. Мне нравится думать, что я утратила свой флоридский акцент, но в этих краях к стандартному американскому английскому относятся с подозрением. Парень проводит мою кредитную карту на старом ручном устройстве, которому нужна копировальная бумага. Я не знала, что кто-то все еще ими пользуется. Тянусь за картой, но он прикрывает ее ладонью.

– Если не возражаете, я придержу кредитку, пока вы не вернетесь. Ее или ваши права.

Увидит права округа Колумбия – примет за янки, но мне не улыбается оставлять свою кредитную карту без присмотра.

– И что же помешает вам делать на нее покупки в интернете все время, пока меня нет?

– То, что называется «честность», – гордо выпрямляется парень.

– Ух ты. Ладно. – Его глаза ясные и серые, с оттенком золота возле зрачков. Не знаю, с чего мне ему доверять, но смиряюсь.

Он протягивает мне плохо отксерокопированную карту сложных, извилистых водных путей. Я следую за ним через здание к пристани. Парень примерно моего возраста, в хорошей форме и неплохо выглядит, если не считать кустистой бороды. Выцветшая синяя рабочая рубашка истончилась и выглядит мягкой, как старая простыня, сужается к джинсам весьма приятным образом, закатанные манжеты обнажают жилистые руки, натренированные тяганием каноэ. Глядя на него, вспоминаю обо всех парнях из родного города, с которыми могла бы застрять, если бы захотела остаться сельской девчонкой.

На пристани он поворачивается и протягивает мне весло.

– Вот как надо садиться в каноэ, – объясняет парень, будто я новичок. – Держитесь в согнутом положении. Если каноэ перевернется…

– Послушайте, я не собираюсь опрокидывать вашу милую алюминиевую лодку.

– Хорошо, тогда вы должны знать, что нельзя вставать в каноэ.

– Да знаю я, знаю. – Я закатываю глаза, что, кажется, его успокаивает.

– Счастливого пути, – желает парень, внезапно улыбаясь и демонстрируя ряд идеальных зубов за бородой. А сам стоит и смотрит, как я вхожу в лодку.

Я опускаю весло в воду, и, несмотря на мою браваду, руки дрожат. На минуту я забываю крутить лопасть весла в конце каждого гребка, и носик виляет то вправо, то влево, как это было, когда папа впервые учил меня плавать на каноэ. Я не оглядываюсь на бородатого парня, потому что подтверждаю его худшие опасения. Но вскоре дело идет на лад. «Вода сама тебя учит», – говорил папа. Открытое озеро спокойное, и вскоре весло легко погружается в него.

– Не заблудитесь! – кричит парень мне вслед.

Я оглядываюсь, потом снова смотрю вперед. Веду каноэ параллельно мангровым деревьям, чьи густые заросли низко свисают над водой. Стрекоза танцует на носу каноэ, а цикады издают металлический визг – тонкий, ниже, снова выше. Я опускаю весло и позволяю каноэ скользить по узкому водному пути. Водомерки передвигаются по поверхности, оставляя за собой едва заметные следы. Очаровательная сцена, но я не забыла, как опасно то, что таится внизу, – крабы и ядовитые змеи, аллигаторы и щуки. Это коричневая вода, которая поглотила моего отца.

Когда я еще верила в несчастный случай, он все равно не стыковался с богатым опытом папы. Он хорошо плавал. Поэтому я прокручивала разные сценарии. Поймал рыбу, запутался в леске и потерял равновесие. Упал с каноэ и ударился головой о кипарисовый корень. Или пришлось вылезать и искать ловушку для сома, которая оторвалась от поплавка, и папа забыл снять тяжелый жилет. В другой из моих теорий отец полез сорвать болотный ирис для моей матери, и его затянуло в одну из этих бездонных грязевых ям. Его тело нашли в нескольких метрах от перевернутого каноэ. На какое-то время я совместила версии с ловушкой для сома и бездонными грязевыми ямами. Сколько можно гадать. Надо было помогать маме с ребенком.

Вхожу в поворот и внезапно попадаю в карман прохладного воздуха – долгожданное облегчение среди жары и духоты. Но длится оно недолго. Я тянусь к веслу и слышу инструкции отца: «Вот так, Лони Мэй. Потянись вперед и греби к себе. Надави верхней рукой и сделай нижнюю точкой опоры. Теперь скользи».

Прошмыгнув мимо зарослей тростника, я замедляюсь и выглядываю султанку (Porphyrula martinica). Мой отец называл ее прудовой курицей. Никакое чучело не может передать то, как это существо невесомо ходит по кувшинкам и плавающим тростникам. В конце концов, именно затем я и пришла – уловить мякотку лиловой прудовой курицы. Осматриваю каждый куст камыша, дикого риса и сорняка. На мгновение единственный звук, что нарушает тишину, – плеск весла и воды. А вот и камышницы, родичи султанок, плавают вокруг меня. Клювы у них белые, а перья черные, тогда как у султанок синие, фиолетовые и радужно-зеленые. Птицы разражаются кудахтаньем. «Смеются над нами, паршивки», – говорил папа.

«Уходи, – сказала Эстель, – не будешь терять связь с реальностью». И что именно она имела в виду?

Я замечаю среди камыша араму, журавля, что тыкает своим похожим на пинцет клювом в грязь в поисках улиток. Их называют плакальщиками из-за пронзительного звука, который они издают, пытаясь заманить пару в свое гнездо. Звучит почти как детский плач. Я делаю быстрый набросок длинных ног и тонкого изогнутого клюва, пестрых коричневых и белых перьев. Затем плыву дальше.

Делаю еще один поворот и вижу рыбацкий лагерь, похожий на лагерь моего отца, – старое белое деревянное здание на сваях. Однако это не может быть тот самый. Наш давно бы сгнил и упал в воду. Тем не менее я вытаскиваю каноэ на берег.

Вокруг никого. Расположением лагерь отличается от нашего старого места, но я толкаю дверь, и она открывается легко, без скрипа.

На полу веранды блестящий слой краски.

Я иду в переднюю комнату, но слышу что-то позади себя, низкий голос, поворачиваюсь и вижу через экран человека, склонившегося над моим каноэ. Черт, я в его доме, и, если у незнакомца есть оружие, он может меня застрелить на законных основаниях. Как можно тише проскальзываю вглубь, чтобы посмотреть, нет ли кухонной двери там, где располагалась наша. Ступаю на скрипучую половицу, и мужчина вскакивает, глядя в мою сторону. Его белые волосы взметаются.

Тот самый старик с парковки. Я спотыкаюсь, нахожу кухонную дверь и спускаюсь по трем ступенькам на влажный песок. Выглядываю из-за угла дома. Старик вернулся к осмотру моего каноэ, и я не хочу его пугать. Отхожу на некоторое расстояние от стены дома, а затем, чтобы показать, что не причиню вреда, окликаю: «Привет!»

Мужчина быстро распрямляется, его глаза блуждают по всему моему лицу и дальше. Пусть он стар и, возможно, не в себе, но все же крупнее меня.

«Я Лони, маленькая и кроткая», – хочу сказать я.

Он кивает, как будто услышал мою мысль. Когда его лицо расслабляется, у меня возникает то же ощущение, что и раньше, на парковке, как будто мы знакомы. Старик оглядывается на мое каноэ.

– Откуда у тебя этот кусок дерьма?

– Знаю, не самая красивая лодка. Взяла ее в аренду, – улыбаюсь я.

Он поворачивает глаза в мою сторону.

– Сукин сын Адлай Бринкерт всучил тебе этого монстра?

– Его правда так зовут? – Я изучаю лицо старика.

– Ты слышала, что я сказал тебе в прошлый раз, да?

С минуту молчу. «Папаша… в болоте…»

– Ты меня не признала, – рычит старик.

– Нет, сэр.

– Пошли, – говорит он и шагает к дому, из которого я только что улизнула.

Топчусь на месте. Старик придерживает сетчатую дверь.

– Ступай сюда, дите!

– Мне надо… – указываю на каноэ.

– Да никто его не украдет. Заходи!

Поднимаюсь по ступеням как овца на заклание.

Он ведет меня в заднюю комнату с раскладушками, такими же, как в нашем старом рыбацком лагере, и указывает на стену.

– Узнаешь? – В рамке висит карандашный рисунок скопы. – Хранил, все ждал, когда ты прославишься, но чего-то не задалось, а?

Поворачиваюсь и смотрю ему в глаза. Санитар назвал старика Нельсоном. «Спорттовары Нельсона».

– Мистер Барбер?

Он широко улыбается. Сразу за правым клыком не хватает зуба.

– Но никому ни звука, что меня видела. Ни единой душе, слышала? – Старик хватает меня за руку и сильно сжимает. Его лицо вновь выражает тот дикий страх, что я видела на стоянке.

– Хорошо, конечно. – Я поглядываю на дверь. – А почему?

– Они меня убить хотят, вот почему! Слишком много знаю.

– О чем…

– Ты просто хорошенько учись, девочка, и убирайся из города, пока за тобой тоже не пришли. Бороться с ними невозможно! Если попадешься, они начнут с того, что вырвут тебе все зубы. – Он указывает на дырку во рту. – Это их камера пыток. Слишком легко кончить, как мой друг Джордж Вашингтон, с полным ртом зубных протезов. Знаешь, что можно вставлять жучки в пломбы?

– Нет, я этого не знала. Мистер Барбер, помните, на днях на стоянке вы сказали что-то о моем отце, – я сглатываю, – что он плавал…

– Лицом вниз, верно, и тебе лучше ходить и оглядываться, а то…

– Но люди, которые утонули… они разве не должны быть под водой? – Я закрываю глаза, но все же чувствую это – будто повсюду коричневая вода, и тяжесть давит на грудь.

– Да, да, я знаю слухи. Вот что скажу: Бойд хотел покончить с собой не больше, чем я. А я бы не стал так делать! Ведь тогда меня объявили бы сумасшедшим! Нет, это они добрались до него. – Его хватка на моей руке снова становится крепче, а зрачки сужаются. – Как ты вообще меня нашла?

Он сжимает руку так сильно, что мою начинает покалывать.

– Вообще-то, я немного заблудилась. – Я пытаюсь улыбнуться. – Не подскажете, как выбраться из этого болота?

– А. Тебе нужно вернуться к этому негодяю Бринкерту, верно?

Старик наконец меня отпускает.

– Ага. Он дал мне небольшую карту, но… – Я иду к двери, пытаясь вести себя непринужденно.

Он следует за мной до моего каноэ.

– Да это специально, чтобы сбить тебя с толку. Ты послушай меня, я знаю, что говорю. – Он указывает куда-то вдаль. – Двигайся по этой ветке примерно ярдов сто, а затем там есть крошечный узкий проход, с виду будто бы никуда и не ведет. Плывешь по нему и оказываешься в большом старом озере. Пересечешь его, держась примерно на три часа, и увидишь расщелину на берегу. Проплыви через нее, и глазом моргнуть не успеешь, как увидишь впереди пристань Адлая Бринкерта. – Он снова улыбается, показывая темную дырку между боковыми зубами. Потом улыбка исчезает. – Но никогда не возвращайся сюда. И никому не рассказывай о своем папе.

– Чего… чего именно не рассказывать?

– Сама знаешь. – Он прожигает меня взглядом. – А теперь убирайся отсюда.

Киваю и толкаю каноэ к воде. Мистер Барбер идет следом.

– Пока они не украли у меня мой магазин, со мной все дружили. Все.

Каноэ уже почти в воде, и я вхожу и сажусь.

– Никому не доверяй, – говорит старик. – Это мой девиз.

Что-то тлеет в его рассеянном взгляде. Он с силой толкает лодку, и я медленно гребу прочь, но хочу услышать больше. Когда забираюсь на глубину, кричу:

– Мистер Барбер, пожалуйста, расскажите мне, что знаете о моем отце!

– Я сказал брысь! – Он подходит к дому и берет дробовик. Не целится прямо в меня, но баюкает ружье в руках, и я плыву в указанном им направлении к почти скрытому проходу.

Когда же оборачиваюсь, старик все еще стоит, согбенный и настороженный, держа свое ружье и наблюдая за тем, как я пробираюсь сквозь деревья и ускользаю прочь.

Попадаю на открытое озеро, как он и сказал. Несколько крохалей проплывают мимо каноэ на безопасном расстоянии, не обращая на меня внимания. Это одна из птиц в списке Эстель, и я рада отвлечься от мыслей. Кладу весло поперек и достаю свой блокнот, стараясь не упустить из виду расщелину на берегу примерно на три часа. Теперь адреналин поутих, но можно ли верить хоть каким-то словам старика? Я рисую темный округлый гребень крохаля, острый клюв и ярко-желтый глаз. Мой папа называл эту птицу «та, что с прической ирокез».

Стая непринужденно гребет, пока я рисую, и каноэ разворачивается, дрейфуя к мягко шелестящей болотной траве.

Большой всплеск на расстоянии не более шести метров спугивает птиц. Цапля поднимается в воздух, ее испуганные крики похожи на разряды статики. Аллигатор попытался перекусить и промахнулся. Смерть или ее подобие всегда таятся в болоте.

Беру весло и направляюсь к расщелине на берегу. Выданная мне карта похожа на схему капилляров мозга, и вряд ли это озеро в принципе на ней отмечено. Я складываю листок обратно и следую указаниям человека, который водит дружбу с Джорджем Вашингтоном.

«Не заблудитесь!» – крикнул каноист.

«Не теряй связь с реальностью!» – сказала Эстель.

«Никому не говори», – предупредил мистер Барбер.

«Скажи папе, чтобы зашел в гости!» – попросила моя мать.

Мистер Барбер не самый запутавшийся человек во Флориде.

Я следую его указаниям, пока солнце очерчивает золотом тонкие кружевные облака прямо над самыми высокими деревьями. Проходит какое-то время, но я наконец въезжаю в широкий водный путь и вижу магазин каноэ. Бахрома облаков рассеялась полосой серо-голубого пуха, похожего на ворсинки из сушилки, а солнце скрылось за деревьями. Бородатый Адлай Бринкерт ждет в конце причала, конусообразная фигура силуэтом вырисовывается на фоне розового неба. Я точно не дала ему поужинать.

Это был мой самый странный день во Флориде, но я не нашла султанку, так что придется вернуться. Приближаюсь к причалу, ощущая знакомую усталость в спине и руках. Адлай протягивает грубую, сильную ладонь, и я берусь за нее.

9

31 марта

Почти конец моей второй недели здесь. Завтра жильцы въезжают в дом матери. Целый день в душных комнатах мы с Филом и Тэмми собирали вещи, дышали пылью и вытирали грязь со всех углов. Я вымыла пол, пропылесосила плинтусы и смела паутину с каждой оконной рамы. Еще столько всего нужно сделать, что мы даже позвонили Элберту Перкинсу, специалисту по недвижимости, узнать, может ли он попросить жильцов перенести дату заезда. Они сказали нет.

Я на табурете, сжимаю рукой в резиновой перчатке тряпку, протираю кухонные шкафы.

– Хочешь сказать, она ставила грязную посуду в шкафы и никто этого не замечал? Эх-х-х. – Я слезаю с табурета, чтобы прополоскать тряпку.

– Послушай, Лони, мы постоянно убирали за твоей мамой, но не смогли уследить за всеми ее странными привычками, – отзывается Тэмми из-за спины.

Бросаю тряпку в раковину и стягиваю перчатки.

– Правда, Тэмми? А она так ярко расписывает твои странные привычки.

Фил наклоняет голову, глядя на меня.

– Мне нужен перерыв, – объявляю я.

– Да, нужен, – кивает брат.

Снаружи солнце падает на болото желтыми лучами, словно огни софитов. Я лезу в машину, беру альбом для рисования и карандаш, затем иду к моему дубу, касаюсь коры и смотрю вверх. Решение приходит спонтанно, я просто засовываю альбом за пояс джинсов, зажимаю карандаш зубами и лезу наверх.

Хоть я и выросла, все равно помещаюсь на ровном месте, где самая толстая ветка встречается со стволом.

Листья трясутся вокруг меня, тонкие линии собираются на странице: болотная трава гнется на ветру. Далекий вой мотора напоминает рев старого отцовского грузовика. Прежде чем папа стал брать меня на болота, я ждала его здесь, ловя жужжание его маленькой лодки, которое вдалеке было не громче комариного писка.

Он появлялся в поле зрения и снова исчезал за высокой травой, следуя извилистому водному пути, пугая белую цаплю.

Когда отец был уже почти у причала, я слезла с дерева и побежала к нему. Он поймал меня за талию и понес на бедре боком, как мешок с кормом. Сквозь развевающиеся волосы я видела зеленую лужайку.

Он притворился, что шатается, хотя я мало весила. Дома папа поставил меня на ноги.

– Ладно, хватит, мисс Кожа-да-кости.

Мама сошла с заднего крыльца.

– Колючка, – упрекнула она, коснувшись отцовского щетинистого подбородка.

Папа нагнулся и потерся о ее щеку своей.

– Еще скажи, тебе не нравится.

– Иди побрейся, – велела она, пряча улыбку.

С одной стороны моего альбома – болотная трава, белая цапля, лодка, мягко бьющаяся о причал. С другой стороны – ступени крыльца и женская рука на морщинистой щеке. Я засовываю альбом обратно за пояс и сползаю вниз. Вытащив шланг и полив мамины травы, чувствую, что готова вернуться в дом, и поднимаюсь по лестнице в мамину комнату. Сколько же еще предстоит упаковать. Фил стоит у окна и смотрит на болото, и я присоединяюсь к нему.

– Как же тошно, – говорю я.

– Я знаю. – Он кладет запястье мне на плечо.

– Помнишь Арнольда?

– Ты про броненосца? – улыбается брат.

– Он был так счастлив у нас под крыльцом.

– Лони, Арнольд сбежал в лес около двадцати лет назад.

– Он и его потомство, – уточняю я. – Помнишь, как ты таскал туда обогреватель, чтобы согреть Арнольда?

– Мама была не слишком рада.

– Ты решил спалить дом из-за этого уродца? – говорю я маминым голосом.

Мы оба улыбаемся, а потом молчим.

– Похоже, новые жильцы будут хорошо заботиться о доме, – произносит Фил.

Впервые я слышу в его голосе сожаление. Но это ненадолго. Брат убирает руку с моего плеча и поворачивается, и мы возвращаемся к нашим делам.

Днем я настаивала, что надо упаковывать все по категориям и использовать надлежащие материалы, но к шести часам просто сваливаю хлам без всякого порядка, заворачиваю в кухонные полотенца, салфетки и наволочки. Я думала, что раз уж последние две недели мы вычищали дом, то нам осталось упаковать только несколько мелких вещей, но количество предметов, кажется, только растет по мере того, как наша энергия иссякает.

Наконец мы запечатываем последнюю коробку, и вдруг Фил спрашивает:

– Кто-нибудь на чердак заглядывал?

Мы все трое поникаем.

Тащим вниз еще шестнадцать рассыпающихся коробок. К тому времени, когда грузовик и две наши машины забиты до отказа, уже 9:45 и темно. В 10:00 мы подъезжаем к мини-складу, которым предположительно владеет знакомый Фила. Огни сигнализации жужжат от насекомых и освещают гараж по ту сторону прочного сетчатого забора. Никого нет, ворота наглухо заперты.

– Так почему же он называется круглосуточным складом? – уточняю я.

– Ну хранение тут и правда круглосуточное. Просто я думал, что и ворота открыты весь день, – поясняет Фил.

– Твою мать! – Бью по воротам с такой силой, что те трясутся. Моя ругань тонет в шуме проезжающего поезда.

Мимо нас медленно проезжает блестящая черная машина, крутого вида парень с татуировками смотрит в нашу сторону.

– Кто это, черт возьми? – спрашиваю я.

– Не знаю, – признается Фил. – Либо преступник, либо бдительный сосед.

– А во Флориде, – подхватываю я, – даже и не знаешь, что хуже.

Тэмми возмущенно смотрит на меня.

Автомобиль останавливается метрах в ста от дороги, и его огни заднего хода включаются. Каждый из нас забирается в свою машину и трогается с места.

В моем зеркале заднего вида густо татуированная рука высовывается из окна машины, держа что-то длинное и черное. Я молюсь, чтобы это была не винтовка, и жму на газ.

10

1 апреля

Наступает День дурака, и дурацкие розовые пушистые тапки, которые я нашла в гостевой комнате Эстель, тихо шуршат по кухонному полу.

Она привезла меня прошлой ночью в одиннадцать, четыре часа я проспала как убитая и проснулась в три ночи, потому что голова разрывалась от мыслей. Из чисто практических: что делать с мамиными вещами, как объяснить Тео, что в обещанные две недели все не разрешилось, и как успеть нарисовать всех птиц Эстель в срок. Из менее рациональных: что это был за автомобиль у склада, как понять слова из розовой записки «Я должна тебе кое-что рассказать», как быть с непостижимым заявлением Нельсона Барбера: «Бойд не покончил с собой… Они добрались до него».

В четыре часа утра я выхожу в гостиную, перебираю несколько пультов дистанционного управления, пока не нахожу нужный, и тихонечко включаю марафон ситкома «Деревенщина из Беверли-Хиллз» на канале «Ностальгия».

В шесть кипячу воду для чая, а когда возвращаюсь в гостиную, бойфренд Эстель, Роджер, с черной спортивной сумкой стоит у двери квартиры и наблюдает за мисс Джейн Хэтэуэй, которая в форме орнитолога цвета хаки отправляется на поиски дикой кукабарры. У Роджера темные вьющиеся волосы и гораздо больше зубов, чем необходимо обычному человеку. Он ведет колонки для нескольких газет, в том числе для «Таллахасси-Демократ», и его статьи имеют отчетливо ироничный тон.

– «Деревенщина из Беверли-Хиллз»? – переспрашивает Роджер.

– Ага. Зови это терапией для полуночников.

– Ты серьезно? – Он качает головой. – Что за радость смотреть, как кучка деревенщин скачет вокруг и ведет себя по-идиотски?

Замираю. Может, я и избавилась от акцента и теперь мы с Роджером говорим одинаково, но я не люблю, когда северяне перебираются на юг ради теплого климата, а сами не уважают местных жителей. Начинаю цитировать свою статью по основам телевидения для первокурсников:

– Послушай, Роджер, ситком основан на классическом архетипе: чужак в непривычном для себя месте.

– Да ладно?

Прислоняюсь к косяку и завожу одну розовую тапку за другую.

– Видишь ли, зритель идентифицирует себя с жителями Беверли-Хиллз, которые живут по правилам «обычного» мира. Но Джед, бабуля и Элли Мэй обманывают наши ожидания. В итоге мы сопереживаем им, потому что наши собственные культурные нормы оказываются бессердечными и нелогичными.

– Как интересно, – тянет Роджер, поглядывая на часы.

– Да, интересно, ведь мы приходим к пониманию, что наивные, но добрые «деревенщины» куда мудрее, чем те, кто считает себя умным и глубоким.

У него отвисает челюсть.

– Ну ты и загналась в такой час.

Бедняжка, намек прошел мимо него и даже не поздоровался.

– Ну и мне нравится смотреть, как бабуля гоняется за Джетро со сковородкой.

Роджер усмехается, явно думая, что из нас двоих дура именно я. Сонная Эстель появляется в дверях спальни.

– Я в качалку, – сообщает Роджер. – Кхм, Лони, а ты к нам надолго?

– Гм… – Смотрю на подругу. – Не особо.

– Если что, у меня приятель агент, может подобрать тебе квартиру. – Роджер тоже смотрит на Эстель. – Поживешь, сколько надо.

– Квартиру. Спасибо.

Он уходит, а я еще пару часов шатаюсь по дому в розовых тапках. Эстель возвращается в кровать. Когда же подруга наконец снова встает, то спрашивает:

– Хорошо спалось?

– Отлично, – лгу я.

– Я на секундочку, – говорит она и пропадает еще на полчаса.

Эстель возвращается в расписанном вручную шелковом кимоно, с еще влажными волосами. И тут же начинает разбивать яйца в миску.

– Итак, на чем мы остановились?

– Кажется, Роджер боится, что я переезжаю.

– Ты хочешь остаться ненадолго?

– Я планировала вернуться в Колумбию, как только въедут съемщики. Но там еще столько вещей. Не могу просто отдать все одним махом. Сначала нужно перебрать.

– Ага. – Эстель взбивает яйца.

– А помнишь, я рассказывала тебе о том старике, который напал на меня на стоянке у Дворца престарелых? Я узнала, кто он. Это Нельсон Барбер! У него даже сохранился набросок, который я нарисовала в детстве. Я бы даже сочла мистера Барбера милым, если бы он меня так не пугал. Взял и прямо сказал мне: «Я не думаю, что твой папа покончил с собой». Конечно, еще он бормотал что-то о теориях заговора и почему-то о… зубах Джорджа Вашингтона.

– Чего? – переспрашивает Эстель, выкладывая на тарелку еще шипящий омлет.

– Ну, он вроде как заговаривается.

Подруга кладет на стол две салфетки и машет мне, чтобы я села.

– Кстати, о разговорах. Я спросила маму, не помнит ли она какую-нибудь Генриетту.

– И что?

– Она долго рассказывала о других матерях наших знакомых, но никакой Генриетты вроде не было, – качает головой Эстель.

– Вообще, и Тэмми ту леди не узнала, значит, Генриетта нездешняя. Все женщины в Тенетки ходят к невестке в салон. Но раз Генриетта может сказать что-то новое о папе, мне стоит ее найти.

Дверь в квартиру открывается, и Роджер бросает свою спортивную сумку в прихожую.

– Готова? – спрашивает он.

Смотрю на Эстель, потом снова на него. Я только что откусила первый кусочек изысканного сыра фонтина и омлета с зеленым луком и сейчас переложила его за левую щеку.

– Кто, я?

– Ага. Чарли сейчас на месте, но в полдень уже уходит.

– Роджер, она ест, – упрекает Эстель.

– Когда вернемся, сможешь разогреть завтрак в микроволновке, – парирует он.

Я проглатываю пушистый кусочек омлета, который уже никогда не будет таким нежным, как с пылу с жару.

– Погоди. Кто такой Чарли?

Чарли оказывается другом Роджера, трудится агентом по недвижимости и показывает мне чистую, частично меблированную двухкомнатную квартиру в здании в двух кварталах от дома Эстель. Говорит, что я могу арендовать жилье минимум на две недели. Выходит дешевле, чем одна неделя в отеле, поэтому я соглашаюсь и выписываю чек.

Да, решение спешное, но оно спасет меня от проживания в домашнем офисе Роджера или, того хуже, у Тэмми и Фила.

Наличие пары комнат, куда можно приткнуть оставшиеся коробки с мамиными вещами, также избавит меня от необходимости стоять под голой лампочкой в страшной, изолированной мини-клетке с отсеками «Оставить», «Выбросить» и «Отдать».

Вчера я сказал Тэмми: «Надо сохранить то, что мама может счесть важным».

Она просто молча посмотрела на меня.

Я тащусь обратно к Эстель за сумкой, а оттуда звоню Тео на мобильный. На заднем плане смеются и кричат дети. Шеф проводит воскресенье с внуками, а я его отрываю.

– Тео, – говорю я непринужденно, – как хорошо, что я тебя поймала. Слушай, знаю, я обещала, что разберусь за две недели…

На другом конце тишина.

– Но тут возникли сложности, и потребуется еще…

– Сколько еще дней?

– Думаю, семь. Если ничего не помешает, возможно…

– Еще семь дней, – повторяет он.

– Как там наш лесной проект?

– Продвигается без твоего участия.

– А.

Повисает тишина. Затем я спрашиваю:

– А как там… Хью?

– Продвигает… уплотнение.

Хочется узнать подробности – и в то же время нет.

– Дедуля, идем! – кричит малыш на заднем плане.

– Что ж, похоже, тебе пора, Тео. Жди меня девятого апреля, через неделю. Ладно, пока! – Смотрю на Роджера, который маячит поблизости, пока я набираю номер брата.

Через час Фил и Тэмми прибывают на грузовике и другой мощной машине, и мы втроем перевозим все в мою «меблированную» квартиру, где только голая кровать, кресло с узором «огурцы» и шаткий кухонный стол.

Расставив все коробки, Фил вытаскивает из заднего кармана маркер и нумерует каждую по порядку. По мере того как увеличивается число, растет и мое раздражение. Когда мы доходим до тридцати одного, Тэмми, пусть и забрала все, что хотела, согласно своей драгоценной описи, начинает рыться в вещах – вдруг упустила что-то хорошее.

На прощание она говорит: «Хорошо тебе провести время с барахлом!»

Невестка уходит, а Фил спускается вниз за последней коробкой. Я сижу на двухместном диванчике и вспоминаю, куда же засунула простыни. На кухонной стене висит желтый дисковый телефон с проводом, ведущим к старинному автоответчику. Я встаю, поднимаю трубку и слышу гудок. Надо уточнить, что с меня не взимают плату за эту линию.

Входит Фил с последней коробкой.

– Все! – Он достает свой маркер и с улыбкой объявляет: – Тридцать два!

Брат, вероятно, не понимает, что на самом деле коробок сорок две, ведь еще десять с книгами лежат в Музее науки Таллахасси. Иначе бы с ума сошел от несостыковки. Он вытирает лицо рукавом. – Ну что, увидимся в четыре?

– В четыре? Ой… верно… Барбекю… Я приду, – обещаю я.

Подхожу к окну и наблюдаю, как брат широким шагом идет по улице. Засранец только что бросил меня разбираться с тридцатью двумя коробками хлама, а я все равно не могу дождаться, когда пойду к нему на барбекю.

11

По пути к Филу заезжаю в больницу. Мы все вчера были так заняты домом, что никто не пришел к маме, а кто-то должен навещать ее каждый день. Она до сих пор не привыкла к тому, что вынуждена жить здесь, а как иначе? Среди коробок обнаружилась книга о травах, в ней есть несколько легких стишков, вдруг мать сумеет их запомнить.

– Мама, – говорю я. – Посмотри, что я нашла!

Она глядит на книгу. С тем же успехом я могла предложить ей свод законов Хаммурапи.

– В ней есть стишки о растениях и их особых свойствах, – продолжаю я.

Ни проблеска интереса. Прическа, которую Тэмми так тщательно уложила, с одной стороны примялась.

Я открываю книгу.

– Помнишь этот? Его написала знаменитая Анонимус.

Никакой реакции. Читаю вслух:

Лимонник развеет

Заботы, печали,

Он сердце взбодрит,

Чтобы вы не скучали.

Мама одними губами повторяет за мной последнюю строчку и кивает. Я втягиваю воздух. Похоже, стихи затронули те струны ее души, до которых не достучались иные воспоминания. Переворачиваю страницу.

– А вот про шалфей. Я знаю, что у тебя в саду огромный участок шалфея.

И читаю:

Шалфей наш –  мудрая трава,

Он счастье бережет.

И кто хранит свой буйный сад,

Забытым не умрет.

– Ну мы-то с тобой знаем, что это не так, – кисло говорит мать и смотрит прямо на меня.

Вся радость от книги испаряется.

– Ладно, мам, мне пора.

Я не вру. Мне и правда надо к Филу.

– Ненадолго ж ты заскочила, – хмурится она.

По пути к дому Фила в Спринг-Крик я встречаю жемчужно-розовый автомобиль, едущий в противоположном направлении. Генриетта! На следующем перекрестке делаю разворот и пытаюсь ее догнать. Наконец машина останавливается на пыльной заправке, а я подъезжаю с другой стороны. Выходит длинноволосая девочка-подросток – может, внучка?

– Это машина Генриетты? – спрашиваю я как бы невзначай.

– Кто такая Генриетта? – Она смотрит на меня как на чокнутую.

– Не знаю, твоя бабушка – или тетя?

– Тетя? – фыркает девушка. – Мадам, вы, так понимаю, здешняя?

– Да, а вы? – Я решаю не реагировать на «мадам».

– Я из Нью-Джерси. Дорогу не подскажете? Мне надо в Фернандина-Бич, а GPS-сигнал не ловит.

Достаю из бардачка карту Флориды.

– Ой, надо же! – восклицает девушка.

– Что такое?

– Да я и не знала, что кто-то эти штуки еще использует.

«А чего ж ты, такая современная, заблудилась?» Объясняю бедняжке, куда ей ехать, чтобы погулять на весенних каникулах, а сама украдкой посматриваю на машину и даже обхожу ее, чтобы взглянуть на номерной знак, как только девушка трогается путь. Нет, правда Нью-Джерси.

Из-за своей не очень стремительной погони и работы доброй самаритянкой я опаздываю на барбекю. Ближе к дому Фила миную большую расчищенную территорию с белым и серым песком. Все деревья вырублены и свалены в тлеющие кучи.

Этот распространенный во Флориде подход «резать и сжигать» мне сильно напоминает «изнасилование и грабеж». Метр зеленого дерна граничит с участком у дороги, через равные промежутки растут молодые пальмы. «Скоро открытие!» – гласит знак. Виллы Хармони, Белкрест Эстейтс… Как ни назови, суть одна: загубленная природа и еще более уродливые дома из гипсокартона. Правительство штата словно решило в «Монополию» сыграть. Я ускоряюсь и сворачиваю, чтобы разминуться с мертвым опоссумом, его красные внутренности торчат и блестят. Слева от меня – природный заповедник Уэст-Палм-Бич.

Подъезжаю к воротам на территорию.

– Я к Марроу, – говорю я охраннику в форменной шляпе, и он поднимает черно-белый шлагбаум. Все таунхаусы похожи друг на друга, но Тэмми повесила на дверь вышитый карман, в котором лежит приземистый карандаш и блокнот. Над ним красуется веселый стишок: «Коль дверь не открыли – то нас дома нет, оставьте записку, мы шлем вам привет!» Четверо крошечных человечков машут рукой из маленькой моторной лодки.

Я стучу, и, когда Фил открывает дверь, на улицу вырывается прохлада кондиционера. Брат в красном поварском фартуке держит тарелку с сырыми гамбургерами того же цвета, что и опоссум на дороге.

– Заходи, Лони.

Я колеблюсь и думаю: что со мной не так? Мой красивый, опрятный брат приглашает меня в дом. Мне полагается радоваться.

– Я как раз собирался бросить их на гриль, – говорит он.

Мы проходим через гостиную мимо столика с разложенными на нем веером журналами и направляемся к сияющему зеленому прямоугольнику прямо за раздвижной стеклянной дверью. Та отползает в сторону со звуком открывающегося шлюза, и мы снова оказываемся в ярко освещенном помещении.

Друг Фила, адвокат Барт Лефтон, сидит за пластиковым столом с бутылкой пива и улыбается своей широкой фальшивой улыбкой. Полагаю, Филу нужен был буфер – брат просто не мог остаться со мной наедине.

За ними поднимается дуга воды. Бобби и Хизер в купальных костюмах бросаются на голубые пластиковые горки.

– Привет, тетя Лони! – машет рукой Бобби, пока Хизер съезжает вниз. Он розовощекий и мокрый. Я бы хотела присоединиться к нему и его сестре, прыгать в воду, которая разлетается алмазными каплями и падает на мокрую траву.

Хизер доезжает до дальнего конца горки, встает и зовет меня, темный локон прилип к щеке и тянется ко рту. Шесть с половиной лет назад, когда Фил с тогда еще своей девушкой учились в старшей школе и Тэмми забеременела, я подумала, что будущему моего брата конец. Но сидя в округе Колумбия, я могла лишь дымиться от злости. После рождения Хизер я приехала сказать им обоим все, что думала. Но эта малышка схватила меня за мизинец, и весь мой гнев испарился.

Бобби раз за разом отважно ныряет на поверхность длинного голубого полотна. Мясо на гриле брызжет и дымится.

– Где, говоришь, Тэмми? – спрашиваю я.

– На скрапбукинге, – отвечает Фил и поворачивается. – Как они это называют, Барт, вечеринка по обрезанию?

– Ага. – Они смеются, как шестиклассники.

Фил понимает, что я представляю все буквально.

– На самом деле по обрезке. Они обрабатывают фотографии и помещают их в специальные альбомы. Джорджия, подруга Барта, тоже так делает.

– Ага, все свободное время на это убивает, – подтверждает Барт.

– Тэмми приводит в порядок кое-какие мамины старые альбомы, – сообщает брат, стоя вполоборота.

– Тэмми забрала альбомы?

Фил звенит лопаткой.

– Не злись. Мы сделали для тебя копии. – Он переворачивает бургер, и пламя на гриле вздымается. – Вчера она наткнулась на газетные вырезки, которых я никогда не видел. Они были в папке в конце альбома. Хочешь посмотреть? – Брат протягивает мне лопатку. – Пригляди минутку за мясом. И еще надо будет поговорить о деньгах. Новая разработка. – Он исчезает за раздвижным стеклом, оставляя меня снаружи с Бартом. Втыкаю угол лопатки в мясо.

– Лони, ты же без пива! – замечает адвокат.

– Все в порядке.

– Ничего подобного. – Он уходит в дом.

Дети бегают, катаются и смеются. Барт выходит с тремя бутылками пива, а Фил следует за ним с парой папок, забирает у меня лопатку и бросает бумаги на стол.

Барт подносит холодное пиво ко лбу, потом к виску, закрыв глаза от удовольствия.

Я беру верхнюю папку. Вырезки старые и перемешанные, Тэмми такое в свои альбомы взять побрезгует. Первый заголовок гласит: «Офицер охраны дикой природы Бойд Марроу спасает раненую птицу». На снимке мой отец стоит у ствола ниссы. Трудно сказать, но, вероятно, он как-то помог белому ибису. Фото мелкое, но папа улыбается. Я слышу слова Нельсона Барбера, как будто он заглядывает мне через плечо: «Видишь? Бойд не стал бы себя убивать».

Перехожу к следующей вырезке: «Местная студентка заработала стипендию».

Боже, ну и картина. Я в старших классах выгляжу так, будто у меня совсем нет осанки. Мои длинные волосы свисают по обе стороны лица, как едва приоткрытые занавески, и я сутулюсь, как высокая девушка, пытающаяся подстроиться под маленького парня. Моя мама, примерно такого же роста, стоит прямее. Она обнимает меня за плечо, но я дуюсь, отодвигая грудную клетку как можно дальше от нее, чтобы между нами был промежуток.

На следующем написано: «Аисту шторм не помеха» – и ниже более мелкими буквами: «У местной пары родился ребенок-торнадо». Мой отец держит Филиппа, здорового и крупного, но все еще запеленатого, перед поваленной сосной в нашем дворе. Мой брат родился без помощи врача или даже акушерки. Лишь позже я узнала, что низкое давление во время торнадо может вызвать ранние роды. А тогда я была напугана шумом ветра, криками моей матери и слизистой, воющей тварью, которая вышла из нее. Но я сделала то, что мне сказали, принесла полотенца и леску, чтобы перевязать пуповину. Как только ветер утих, я пошла через затопленный сад в поисках окопника, смешала измельченные листья с маслом, как велела мама, а потом стояла и смотрела, как она растирает мазь по крошечному телу, прежде чем запеленать его в большую фланель. Потом мы пробрались через упавшие ветки к грузовику. Отец нес ребенка и поддерживал маму. Никогда не видела ее такой слабой. Я села в такси, и папа передал мне Филиппа, осторожно положив головку на сгиб моей руки. Весь ухабистый и заваленный путь к больнице я смотрела на это существо, которое пришло в мир слишком рано, и молилась, чтобы оно выжило.

– Тебе как сделать мясо, Лони? – спрашивает брат.

Поднимаю голову и смотрю на слишком яркий огонь барбекю. Фил ждет ответа, даже не представляя, что предшествовало этому до боли обычному дню.

– Прожарь полностью.

Заметки в полном беспорядке. «Офицер года Бойд Марроу». Мой отец в свежевыглаженной форме стоит перед флагом штата Флорида и пожимает руку молодому и красивому Фрэнку Шаппелю. На заднем плане стоит еще один офицер, худощавый хмурый парень с оттопыренными ушами: «Лейтенант Дэниел Уотсон, экс-офицер года».

Последняя вырезка – самая старая: «Помолвлены: Рут Ходжкинс – Бойд Марроу». Длинные волосы матери завиваются на концах. У нее россыпь веснушек на носу и улыбка подростка, хотя мама скоро окончит колледж. Мой отец, кажется, едва сдерживает бушующее в нем дикое счастье. Они так молоды, вся жизнь впереди. Готовы свить семейное гнездо.

– Посмотри на вторую папку, – хмурится Фил.

Барт подходит к забору, окаймляющему канал.

Внутри очередная захватывающая электронная таблица. Фил поясняет:

– Все доходы мамы, включая наши взносы, по сравнению с месячной платой в больнице.

– Да. Ты показывал мне в офисе.

Мой брат хочет, чтобы я любила числа так же, как он, но я не могу.

Я веду собственный бюджет, но радости от подсчета не испытываю. Просматриваю листы. Отличие только внизу. Поднимаю глаза.

– Раньше все сходилось. Почему теперь нет?

– Потому что раньше, – говорит брат, – у мамы была ее рента.

– И куда она делась?

– Мне противно думать об этом.

– Что случилось?

– Кто-то обманул ее. Должно быть, это случилось прямо перед тем, как она упала. Мама обналичила аннуитет, чтобы покрыть какие-то якобы непогашенные платежи.

– Подожди, всю ренту? Кто? Как?

– Да, всю. Кажется, мошенники из-за рубежа. Работали довольно убого, но с мамой сорвали джекпот. Теперь их и след простыл, а нам платить налоги и штрафы по наличным, которыми пользуется кто-то другой.

– Так надо сообщить в полицию! Мы должны поймать этих гадов!

Барт вернулся к столу, и я смотрю на него, потом на Фила.

Их спокойствие говорит мне, что они уже подали заявление и мы вряд ли поймаем воров.

Я откидываюсь на пластиковый стул. Деменция – отстой. Представляю, как мама разговаривает по телефону с мошенниками, как ее запугивают и сбивают с толку.

– Однако, – говорит Фил, – у нас с Бартом есть план.

Я смотрю на широкое лицо адвоката. Он, может, и юрист, но это действительно не его дело. Барт вертит в руках бутылку с пивом и самодовольно улыбается.

– Пока ваш умный брат Фил штудировал пенсионные пособия для государственных служащих, он наткнулся на примечательный факт.

Мой брат открывает упаковку булочек.

– Дети! А ну марш из воды! – Они подбегают, и Фил взъерошивает мокрые волосы Бобби полотенцем, затем проводит тканью между пальцев ног Хизер, чтобы рассмешить ее. Удивительно, откуда взялась эта отцовская нежность, если у Фила не было образца для подражания. – Теперь идите переоденьтесь в сухое, – велит он. – И не бросайте мокрые купальники на ковре!

Дети бегут внутрь. Брат с улыбкой поворачивается ко мне. Я не улыбаюсь в ответ.

– Ты как раз подробно описывал наш финансовый крах.

– Ну вот что я пытаюсь тебе сказать. Я провел небольшое исследование по государственным пособиям, и штат Флорида все еще должен нам приличную сумму.

– Неужели?

– Видишь ли, папа был сотрудником правоохранительных органов, его работа относилась к категории высокого риска. Вдобавок к проценту от его зарплаты, который мама получала от страховой, департамент должен был отдавать ей еще двадцать пять процентов, так как несчастный случай произошел при исполнении служебных обязанностей. Кроме того, полагается единовременная выплата в размере трехсот тысяч долларов для офицеров, погибших на посту. А мы ее не получали.

– Погоди-погоди, Фил, это… нет. Ты… остановись. – Вспоминаю отца в тот день на пристани, утяжеленный рыболовный жилет, массивный ящик для снастей.

– Почему?

Я могла бы сказать ему. Сказать правду, но только наедине.

Голос Барта Лефтона царапает мои барабанные перепонки.

– Мы просто подадим ходатайство через суд…

– Барт, ты нас не извинишь? – говорю я и не двигаюсь с места.

– Да, конечно! – Он смотрит на меня, потом на Фила. – Я только… Мне нужно… э…

Он открывает стеклянную дверь, затем задвигает ее за собой.

– Фил… Папа не был на дежурстве в день своей смерти.

– О да, был. – Брат постукивает по столу. – Я видел документы. Там написано: «При исполнении служебных обязанностей».

– Какие документы?

– Отчет об инциденте.

– Что за отчет об инциденте? – Я стараюсь говорить ровно.

– Лони, не заводись.

– Я не завожусь. – Несмотря на то что солнце вот-вот сядет, влажность поднялась и на деревьях зажужжали цикады. – Я просто хочу посмотреть эти «документы», о которых ты говоришь. В глаза не видела никаких «документов».

– Потому что ты никогда их не искала, а мы – да. – Фил почти незаметно качает головой.

– Так почему бы тебе не показать их мне? – Мой голос не громче, чем прежде.

Он смотрит на меня сверху вниз и произносит так, как будто я несмышленыш.

– Потому что у меня их нет. Они в моем офисе.

– Что ж, я хочу их посмотреть, – говорю я. – Все знают, что папа погиб не при исполнении служебных обязанностей! А в «болотное время». – Держусь, стараюсь не сорваться.

– «Болотное время»? Что это за фигня? И чем это отличается от «на дежурстве»? Отец патрулировал болото. И почему ты так злишься? Ты вся красная.

– Это было его время. Нерабочее, отдых.

Пронзительное «Ю-ху!» доносится из дома. Тэмми вернулась до срока. Я закипаю изнутри. Нужно остыть, прежде чем иметь дело с невесткой. Фил сказал, ее здесь не будет, и солгал. Он так и уходит, бормоча ерунду. Вода из разбрызгивателя, падающая каскадом на траву, барабанит по длинному синему пластиковому листу. Я разбегаюсь, ныряю, точно выдра, и останавливаюсь; мое лицо и одежда мокрые, как и трава на уровне глаз.

12

Похоже, Тэмми вовсе и не собиралась пропускать ужин, только процесс приготовления. Она и ее подруга Джорджия выходят из-за раздвижного стекла. Будь Джорджия птицей, стала бы перепелом Гамбеля – немного неуверенной в том, что делать, но полной решимости следовать к цели. Ее скругленная прическа довершает сходство, ведь по правилу Тэмми стиль должен отвечать внутреннему состоянию клиента.

– Ужин готов? – спрашивает невестка, и они с Джорджией хихикают, как будто интересоваться подобным у мужчин – жуткая глупость.

Я встаю с горки и иду к ним.

Джорджия чуть удивленно смотрит на меня, но просто приглаживает свои карамельного цвета волосы.

– Привет, Лони.

Я хватаю полотенце, и после очередного обмена любезностями Барт и Джорджия прощаются, заявляя, что и не собирались оставаться на ужин.

– Просто зашел попить пива, – смеется Барт.

Когда я достаточно обсохла, мы с Филом накрываем стол внутри, чтобы спастись от комаров. Хизер сидит напротив меня, сильно напоминая фотографию мамы с вырезки: чуть вздернутый нос, россыпь веснушек. Сегодня утром этот ребенок позвонил мне на мобильный и оставил голосовое сообщение, неуверенное, но четкое: «Гм, тетя Лони, это Хизер. Эм, ты можешь принести свои книги о птицах?»

– Принесла? – громко шепчет племянница через стол.

– Не сейчас, юная леди, – говорит Тэмми и склоняет голову для молитвы.

Я подмигиваю Хизер, затем следую примеру ее матери. Пока мы едим, Тэмми то и дело одергивает детей: «Хизер, никаких локтей на столе». Бобби ерзает, и она говорит: «Мистер, ты не можешь посидеть смирно? Крутишься так, будто вот-вот взлетишь».

Я смеюсь.

Невестка смотрит на меня и сердито сводит брови.

Я поворачиваюсь к брату.

– Фил, ты все еще бегаешь?

– Конечно. А ты?

– Я тоже. – Вообще-то, только во Флориде.

– Надо нам как-нибудь побегать вместе, – говорит брат. Пустая вежливость. Он никогда не выполнит обещание.

Невестка переводит взгляд с меня на Фила, ожидая, когда ее подключат к беседе.

– Хочешь присоединиться к нам, Тэмми? – спрашиваю я.

– О нет. Вы не вытащите меня на улицу в такую жару. – Рада, что спросили, и рада отказать.

После ужина Фил идет наверх, чтобы выкупать Хизер и Бобби, а я помогаю Тэмми убрать со стола. Я пообещала детям, что почитаю им, поэтому мне не терпится закончить поскорее. Ставлю последнюю тарелку и стакан на стойку, но Тэмми преграждает мне путь. Она указывает на доску на стене.

– А теперь, Лони, я хочу составить с тобой график. Так как ты задержишься на некоторое время…

– Я не…

– …Я буду ходить по понедельникам и средам, ты можешь по вторникам, четвергам и субботам, а Фил – по пятницам и воскресеньям.

Я смотрю на часы над дверью.

– И куда же мы будем?..

– В дом, дорогая. – Я пробираюсь мимо нее в столовую. – Не уходи от меня.

– Я помогу тебе убрать со стола! – Я слышу, как дети топают наверху. Беру заправку для салата, хватаю матерчатую сумку с книгами о птицах и вешаю ее на плечо. Если не поднимусь в ближайшее время, упущу шанс почитать ребятне. Ставлю бутылку «Тысячи островов» в холодильник.

– График, Лони.

Я закрываю холодильник и оборачиваюсь.

– Что ж, Тэмми, я и правда не задержусь здесь надолго. Так почему бы мне просто не ходить каждый день? – Хочу убраться из этой кухни.

Невестка упирается костяшками пальцев в бедро.

– О, так ты снова на минутку заскочила?

– Извини?

– Я думала, ты приехала помочь. А будет как обычно. Ты прилетаешь, играешь на чувствах матери, а потом убегаешь и оставляешь нас подтирать ей задницу.

– Играю на чувствах матери? Тэмми, ты не можешь говорить о моей семье.

– О, твоя семья. Та самая, про которую ты обычно и не помнишь?

Я моргаю. «Не срывайся».

– Так разве люди в больнице не вытирают… если потребуется…

– А откуда тебе знать? Ты врываешься, жалуешься на все новые «картонные» домики в городе, такие как наш, а потом улетаешь. Пусть мать думает, будто ты добилась такого успеха, что не можешь провести ни минуты в захолустье.

Я горько смеюсь.

– О, Тэмми, ты немного отстала от жизни. Моя мать никогда не считала меня успешной.

– Я отстала? Думаю, это как раз ты отстала, мисс Смитсоновский институт. Именно я заметила, что твоя мать сходит с ума!

Ужин застыл в моем желудке твердым, легковоспламеняющимся жирным комком.

– Вот что я думаю о твоем графике, Тэмми. Какой-то он скучный. Как насчет граффити? – Я беру маркер и крупными буквами пишу: «Тэмми – с…» Сумка падает с моего плеча на локоть пишущей руки, отчего та дергается. Если допишу мысль, то выйду в жаркую ночь, хлопнув за собой дверью. Дети пойдут спать без книг о птицах, без чтения, без тетушки.

Вешаю лямку на плечо и продолжаю писать.

К «с» я добавляю «свирепый торнадо!» и рисую за восклицательным знаком бурю, капли дождя летят во все стороны, гася мой огонь. Закрываю ручку и поворачиваюсь к своей невестке.

– А теперь прошу извинить, у меня встреча с любителями естествознания.

Я поднимаюсь по лестнице, все еще шатаясь. Хизер и Бобби подпрыгивают в своих пижамах и скандируют мое имя:

– Те-тя Ло-ни, те-тя Ло-ни!

Фил, не подозревая о моей ссоре с Тэмми, проходит мимо меня в коридоре, касается моей руки и говорит тихим голосом:

– Начни с Бобби.

Несмотря на недавние прыжки, племянник, должно быть, вымотался на горке, потому что Очень Голодная Гусеница даже сливы доесть не успела, а мой юный слушатель уже прикрыл глаза и засопел.

Когда я захожу в комнату Хизер, она сидит в постели.

– Ты их принесла?

– Ой, наверное, забыла, – говорю я.

– Неправда.

– Точно, вот они! – Я достаю из сумки несколько книг.

Хизер выбирает один из полевых журналов дедушки Тэда и расспрашивает меня о фотографии черного водореза, чайке с красными ногами и явно выраженным прикусом.

– Они черпают рыбу нижней частью клюва, – говорю я племяннице.

Она переворачивает страницу, и я читаю: «Кубинская колибри-пчелка – самая маленькая птица в мире».

– Очень круто. – Еще страница. Сна ни в одном глазу.

– Хизер, я должна уложить тебя спать.

– Хорошо, – говорит она и ложится, рядом с ней лежит открытая книга ее прадедушки, где изображены птица-ткачик и ее гнездо-мешок.

– Ты можешь мне спеть? – просит Хизер. Она тянет время, но, черт возьми, у меня вряд ли когда-нибудь получится ей отказать.

– Баю-бай, Хизер, спи ты на ветке… – завожу я, и племянница смеется. Она уже большая для детской колыбельной. Но я смягчаю голос и замедляю темп, пока личико Хизер не разглаживается. – Ветер подует – люльку качнет… – Смотрю на книгу. Замысловато сплетенное гнездо свисает с ветви. – Ветку сломало – все и упало… – Только сейчас я понимаю смысл песни, это про упавшее птичье гнездышко. – Люльки и птички больше там нет.

– Не птички. Хизер, – тихо поправляет меня племянница, не открывая глаз.

– Точно, Хизер. – Я целую ее в лоб, беру книгу и крадусь прочь из комнаты. – Спокойной ночи.

Фил провожает меня до входной двери, за ним быстро идет Тэмми.

– В смысле я – свирепый торнадо? – спрашивает она. – Так мы договорились? Ты придешь в назначенные дни?

Фил мягко уводит меня от ответа.

– Лони сказала мне, что записала график, и да, она сможет. – Он безмолвно просит меня не устраивать ссор в этом доме. – Да, Лони, я буду держать тебя в курсе по поводу подачи документов. – Он выразительно наклоняет голову.

Брат имеет в виду суд с государством, обман…

– Фил, нет.

– Спокойной ночи, Лони. – И мой глупый младший брат закрывает дверь.

13

2 апреля

Шатаюсь по опустевшей квартире все утро и ничего не делаю.

Наконец звоню Делорес Константин в Ботаническую библиотеку. Я скучаю по Смитсоновскому институту.

– И здравствуйте, – отвечает она, вероятно делая два дела одновременно.

– Делорес, это Лони.

– Святые угодники. Как ты, дите?

– В порядке. Я все еще во Флориде.

– Ага.

– Как дела у вас? Скандалов нет?

– О, я держусь подальше от скандалов, ты же знаешь. Но к нам пришла партия образцов, и я, как обычно, помогаю их каталогизировать.

Я знаю, что даже сейчас во время разговора она смотрит сквозь очки на что-то ботаническое.

– Разве это не должны делать стажеры, Делорес?

– Да, но, если я оставлю их без присмотра, они просто испортят мою систему. Так что не помешает заглядывать им через плечо. Как дела?

Долорес нельзя звонить просто для того, чтобы поговорить.

– Не особо.

– Как твоя мама?

– Не очень хорошо. – «Уважь свою мать, Лони». – Я когда-нибудь говорила тебе, что у нее есть сад с травами?

– Вроде нет.

– Он до сих пор цветет. – Вспоминаю, как зажегся свет в глазах мамы, когда я прочла ей первое стихотворение о травах. – Скажи, Делорес, помнишь тот отдел со старыми книгами о травах на нижней полке, ближайшей к твоему столу? Их случайно нельзя найти онлайн?

– Боюсь, нет. А что?

– Да просто подумала, может, выбрать что-нибудь и принести маме в подарок.

– Как букет?

– Вроде того. Мать моего отца много чего знала о травах, и моя мама переняла кое-что у нее. Если отыщу что-то полезное и поделюсь с ней, может быть…

– …вы могли бы найти общий язык, – продолжает мою мысль Делорес.

– Да, я… Да.

– Посмотрю, что смогу найти. Ты рядом с Университетом штата Флорида, верно? Мы могли бы сделать межбиблиотечный абонемент. Слушай, мне пора.

– Хорошо, Делорес. Приятно было услышать твой голос.

14

В вестибюле больницы работает телевизор, показывает местный канал. Зависаю перед экраном, ведь когда я росла, мать была против телевидения. Я принесла коробку с ее вещами и теперь ставлю ее на стойку, чтобы просмотреть ролик с записью звонка в 911. Женщина кричит оператору: «Пол в спальне только что рухнул, и мой шурин там! Он под домом!» На экране виден небольшой бетонный дом, окруженный полицейской лентой. Желтоволосая журналистка с ямочками на коленях идет к камере, рассказывая:

– Вот человек спит в своей постели, и вдруг гигантская воронка проглатывает его без следа. Брат зовет его, но бедняги уже нет.

Камера показывает брата с искаженным горем лицом. Он говорит:

– Только эхо моего голоса из ямы. И всё.

Прикосновение к плечу вырывает меня из телевизионного транса. Это Мариама, одна из нескольких западноафриканских женщин, что работают в больнице. Она примерно на десять лет старше меня и на несколько сантиметров выше. Мариама мягко улыбается, не разжимая губ.

– Как поживаете? – спрашивает она. Мариама – заведующая отделением для больных деменцией, я познакомилась с ней вчера, когда маму перевели из реабилитационного крыла в это. Сегодня на Мариаме практичная темно-бордовая униформа и кроссовки, а волосы убраны назад, чтобы подчеркнуть высокий лоб. Она говорит со сьерра-леонским акцентом, округляя гласные и смягчая «р».

– Ой, ну вроде ничего. А тут как дела?

Заведующая устремляется в сторону маминой палаты, я подхватываю коробку и иду следом.

– Ваша мать не желает ни с кем взаимодействовать. Это нормально. Для нее все в новинку.

– Она просто растеряна, – говорю я. – До сих пор не поймет, почему живет здесь.

– Да, и вдобавок она моложе прочих. Я бы тоже на ее месте растерялась. – Мариама улыбается. – Как только она начинает оглядываться – мол, не понимаю, где меня держат, – мы ее отвлекаем. Но нам надо знать, что ей нравится.

– Ну, мама играет на фортепиано – или играла. Думаю, пока запястье не заживет, ничего не выйдет. Но ей по душе классическая музыка. – Что еще любит моя мать? – Она разгадывает кроссворды. Любит книги. Могу принести побольше ее книг.

– Хорошо, – отзывается Мариама. – Спасибо. Вы даете нам настоящий арсенал. – Она произносит «асенал».

– О, еще садоводство, – вспоминаю я. – Мама разбирается в травах.

– Правда? Полезная информация. – Небольшие золотые полумесяцы сияют в мочках Мариамы.

Внезапно ее окликает женщина с ходунками. Смотрю на заведующую, но решаю не вмешиваться. Она поднимает бровь.

– А, это наша Юнис. – Мариама резко сворачивает влево и подходит к женщине.

Когда я захожу к маме, она обходится без всяких любезностей.

– В этой комнате все неправильно. И я не могу найти свои вещи.

Я ставлю коробку на пол и достаю сверток кремового цвета.

– Правильно, поэтому я их принесла. Вот твое покрывало. – Я откидываю с ее односпальной кровати полиэстеровое коричнево-золотое одеяло и разворачиваю шенилл поверх простыни. Затем поднимаю глаза и вижу, что мать смотрит на меня с крайним разочарованием.

– Ну, немного великовато, – говорю я, – но оно такое мягкое и все в узелках.

Она скрещивает руки.

– Оно будет волочиться по полу и станет грязным через день. Ему тут не место, и ты это знаешь.

Я замираю, затем складываю шенилл обратно.

– Мама, ты, наверное, хотела сказать: «Спасибо, Лони, что позаботилась обо мне, но, кажется, эта вещь не подойдет».

– Вообще не подойдет.

Вспыхиваю как спичка.

– Ну и ладно, спи под некрасивым. – Комкаю шенилл, хватаю сумку и вылетаю в двери, проносясь по коридору мимо Мариамы. Она меня окликает, но, боюсь, если открою рот, оттуда вырвется пламя.

Бросаю покрывало в свою горячую машину. Ничто не мешает мне уехать. За исключением того, что я бросила коробку посреди комнаты, и мама, скорее всего, о нее споткнется. Я стою минуту, вдыхая теплый воздух, а потом возвращаюсь.

На экране в вестибюле все та же желтоволосая девушка сидит и болтает с ведущим. Неужели до сих пор обсуждают провал? Большая история в маленьком городе.

Мариама стоит в коридоре с кучей чистого белья в руках.

– Извините, что не отозвалась, – говорю я.

Она раскладывает полотенца.

– О, вы просто торопились. Я понимаю. Но я забыла спросить, есть ли у вас фиблет?

– Извините?

– Те-ра-пев-ти-чес-кий фиб-лет, – произносит заведующая по слогам.

Может, дело в акценте, но я понятия не имею, о чем она говорит.

– Позвольте мне объяснить, – продолжает Мариама. – Некоторые семьи говорят своим близким что-то, что не совсем соответствует действительности, но помогает резиденту успокоиться. Не все семьи так делают, но, если вы согласны, мы хотели бы придерживаться той же версии.

– А, выдумка?

– Да, небольшая. Фиблет.

Оглядываюсь и понижаю голос:

– Моя невестка требует, чтобы я говорила матери, якобы в доме проводка не работает…

– А, история со светом, – расслабляется Мариама. – Да, это хорошая версия.

Только не говорите, что Тэмми была права.

– Просто так странно – лгать матери, – признаюсь я.

Мариама шагает по коридору, и мы проходим мимо вазы с цинниями.

– Знаю. Ведь именно Рут учила вас не лгать.

Я киваю.

– Но теперь ваша задача облегчить ей жизнь. И выдумки помогают.

Мужчина в дверях пытается встать с кресла-каталки.

– О нет, Майрон! – Мариама с легкой досадой вскидывает руки и поднимает к потолку глаза. Но затем она спешит к пациенту и усаживает его обратно. – Вы же упадете.

Возвращаюсь к матери, и она спрашивает, указывая на коробку на полу:

– Что там?

Уже забыла и про одеяло, и про мою вспышку.

– Пара твоих любимых вещей. Прямо как в песне.

Мать лишь фыркает в ответ:

– И наверное, что-то лишнее. Поэтому давай посмотрим и решим.

Я достаю грелку, мочалку и штук восемь расчесок.

– Что из этого ты хочешь оставить?

– Ну, из этого – все!

Я подтаскиваю коробку к виниловому стулу, на котором она сидит, и пробую применить логику.

– Нет, я имею в виду, что нельзя же расчесываться несколькими расческами одновременно, так какая тебе больше нравится?

– Они все мне нравятся.

На дне бутылка аспирина двухлетней давности. Выбрасываю ее в мусорку.

– Не выкидывай! – велит мама. – Их еще можно использовать.

Я поджимаю губы и вынимаю папиросную бумагу, отделяющую туалетные принадлежности от одежды. Достаю платье, которое видела на ней много раз.

– Это вообще не мое! – кричит она. Когда я опускаю голову, мать говорит: – Ты все напутала.

Она так привыкла искать у меня ошибки, что ей для этого даже рабочей памяти не требуется.

Ее внимание переключается на окно, и я вешаю платье и кое-какие другие вещи в шкаф. На дне коробки лежит еще один предмет, который я не заметила под одеждой. Я разворачиваю папиросную бумагу и вижу, что это… кобура? Застежка проржавела, а кожа покоробилась, как будто вещь долго пролежала в воде. Кобура отца. О боже. Она что, была на нем в тот день? Мама оборачивается и смотрит на нее, потом на меня. Быстро заворачиваю кобуру и кладу обратно в коробку.

15

Я снова отправляюсь на поиски султанки. Бородатый владелец магазина каноэ стоит на стоянке и вытаскивает весла из кузова грузовика.

– Вы из округа Колумбия? – спрашивает он, когда я выхожу.

– Нет. Почему вы так решили?

Он смотрит на мой номерной знак округа Колумбия. Тот буквально кричит: «Туристка! Городская пижонка! Зеленый новичок!»

– Взяла напрокат, – лгу я. – Моя машина в магазине. – Почему меня волнует, что подумает этот парень?

Он следует за мной, берет кредитку и вручает мне каноэ. Но сам следит за мной.

Утренний пар поднимается над водой. Сегодня я гребу в другую часть болота, где растут кипарисы, как говорил мой папа, «держа ноги в воде». Навес высокий, как собор, и я скольжу сквозь пейзаж из света и тени. Папоротники каскадом спускаются со стволов среди розовых лишайников размером с пятна после кори, а кипарисовые «колени» торчат из-под поверхности, как шапки подводных гномов. Я замечаю нежную орхидею-бабочку с сердцевидным пятном в центре, которая цепляется за ствол.

Убиваю три часа на безуспешные поиски султанки, прежде чем сдаюсь и возвращаюсь к пристани. Каноист меня не встречает. Он внутри, разговаривает с парнем с курчавыми бакенбардами, в потрепанном джинсовом жилете и со страшными татуировками в виде змей и ножей на руках. Я выглядываю за дверь и вижу здоровый черный автомобиль, припаркованный поперек двух мест. Парень с бакенбардами осматривает меня, начиная с лица и до самых ног, затем с ног до головы. Поворачивается к Адлаю.

– В общем, я сделаю, как сказал, – говорит он, выходит и забирается в черную машину.

Смотрю ему вслед, проверяю, не ревет ли грузовик, как тот, который напугал Фила, Тэмми и меня.

Адлай выходит из-за прилавка.

– Увидели что-то интересное?

Я поворачиваюсь к нему.

– В смысле на болоте? Конечно. Там всегда интересно. Но я пытаюсь найти одну конкретную птицу.

Он смотрит в окно. Я понимаю, что все еще держу весла.

– Пойду их повешу.

– Угу. Не отнимай мою работу. – Он берет их и проходит мимо меня. – Я и так неполный день тружусь.

Чего он взъелся? Парень вывешивает весла снаружи, затем возвращается, хлопая дверью. Я жду свою кредитную карту.

Я должна была встретиться с Эстель, моим надсмотрщиком, в Таллахасси. Но когда добираюсь до Музея науки, ее нет в офисе. Ассистентка говорит, что она в издательстве.

– «Но не позволяй ей уйти» – так она в точности и сказала! – Помощница Эстель молода и полна энтузиазма, и прямо сейчас я не могу вспомнить ее имя.

– Хорошо, – говорю я. – Пойду в студию Бриджит.

– Ой, простите, – отвечает она, все так же улыбаясь. – Эстель еще сказала мне особо: «Не позволяй ей начинать какие-либо проекты!»

– Ладно, подожду. – Я сажусь напротив нее в глубокое квадратное кресло.

Оно очень похоже на стулья в библиотеке университета, которые мы называли «сонным кругом». Сколько раз я дремала, разинув рот, в таких креслах?

Барабаню пальцами по мягкой руке. Улыбающаяся девочка продолжает улыбаться. Будь у меня смартфон, я бы проверила свою электронную почту, но телефон упорно тупит, поэтому я копаюсь в сумке, ищу что-нибудь почитать.

Рука натыкается на тетрадь – ту самую, с названием «САД». Я хотела отдать ее сегодня, но из-за маминой сварливости забыла. Открываю тетрадь хотя бы затем, чтобы не видеть ослепительную улыбку помощницы Эстель.

Розмарин – похоронный цветок.

Лимонник – утешение.

Черноголовка – успокаивает раны.

В питомнике Парсона не было черноголовки. Тогда розмарин – на память. Вряд ли завянет, как незабудки. Бойд сказал: «Почему ты так расстроена, Рути? Это просто растения!» Как он не понимает? Он был там, он держал ее. Не. За. Будь. Теперь он гладит меня по животу и говорит: «Как думаешь, это мальчик или девочка? И когда мы должны сказать Лони Мэй?» О, я знаю, что прошел год. Знаю, что судьба дала мне еще один шанс. Но все равно может произойти что-то ужасное. Поэтому я выхожу в сад и тружусь. «Рути, – сказал он вчера, – ты уверена, что тебе стоит так много копаться здесь? Я слышал об этой штуке, токсо-чего-то-там…», а я прервала его и ответила: «Бойд, это называется токсоплазмоз, и со мной ничего не случится, если не снимать перчатки». И тут я увидела, как его лицо стало замкнутым. Не стоило так грубо поправлять. Но он не запретит мне ходить в сад.

– Привет, – говорит Эстель. Шарф колышется позади нее, когда она проплывает мимо. Я закрываю тетрадь, поднимаюсь с кресла и следую за подругой в ее кабинет. – Хорошо, что ты прихватила с собой книгу, – говорит она. – Извини, я встречалась с главой издательства. Было так захватывающе! – Эстель доходит до своего стола и садится. – Где будем есть? «Мать-Земля» или «У Френч»? – Подруга все летит вперед. Наконец она отодвигает бумагу в сторону и смотрит на меня. – Эй, ты почему вся в пятнах?

– Я не в пятнах. – Я подношу руку к лицу. – И… лучше «Мать-Земля».

– Итак, – начинает она, – мы получили книжный проект!

Ее мозг работает на оптоволоконной скорости, а мой все еще подключен к телефонной линии.

– Это какой?

– Сначала давай посмотрим твои рисунки, – предлагает Эстель.

Раскладываю работы на столе. Подруга двигает их пальцем, разглаживает и подолгу изучает сперва мангровую кукушку, затем свиязей. Дойдя до арамы, Эстель медленно кивает. Она не спрашивает: «И где, черт возьми, султанка?» Только говорит:

– Все отлично. – Смотрит на меня и улыбается. – Но что с тобой приключилось?

– Ничего со мной не приключилось.

– Перестань врать.

– Эстель, ты же собиралась рассказать о… проекте?

– Хорошо, но пошли, потому что я должна вернуться сюда на встречу в час тридцать. – Она хватает симпатичную сумочку в тон розовым туфлям, и я бреду за подругой в своей одежде для каноэ.

В бистро «Мать-Земля» мы пробираемся в угловую кабинку с высокой спинкой. Эстель что-то говорит, но я все еще слышу голоса своих молодых родителей из дневника и размышляю, зачем маме так понадобились черноголовка и незабудки.

– Почему мне кажется, что ты не слушаешь? – замечает Эстель.

– Нет, я слушаю. Расскажи подробнее об этом захватывающем проекте. – Пусть она говорит, чтобы мне не пришлось.

Эстель делает глубокий вдох.

– Законодательный орган поручил нам разработать учебник для пятиклассников по естественной истории Флориды. Это образчик для всех начальных школ штата.

Эстель всерьез может сказать слово «образчик».

– Ага.

– Лони, именно этого я и добивалась! Мы покидаем рамки музейных каталогов и переходим к настоящей публикации. Наши книги дойдут до людей. – Она сужает глаза и наклоняется вперед. – Знаешь, зачем нам нужна эта книга, Лони?

Эти ее «мы» и «нас» вызывают у меня острую боль в правом виске.

– Потому что тысяча человек в день переезжает во Флориду, и они смывают свое дерьмо, осушают болота, строят уродливые таунхаусы и делают слишком много съездов на шоссе, а их самое близкое взаимодействие с дикой природой – это когда они сбивают какую-нибудь зверушку.

– Теперь ты говоришь, как я, – замечаю я.

– Но они также создают новое поколение флоридцев. И их дети могут либо вырасти и бросать обертки от «Биг-Мака» в ламантинов, которых гоняют на своих лыжных лодках, либо, – она замедляет речь, – они могут увидеть твоих потрясающих птиц, познать влажную среду болота, принять эту удивительную, дикую экосистему, которая окружает нас, и сохранить ее, прежде чем она исчезнет.

– Я буквально заслушалась, Эстель.

– Надо принести свет науки «великим немытым»[2]! – улыбается она.

– Ты про великих немытых учеников пятого класса?

– А ты и правда слушала. Ладно, не хочу давить, – начинает она, собираясь давить, – но тебе придется много потрудиться. Куча рисунков птиц… – Эстель выжидающе на меня смотрит.

– Какая жалость, что меня здесь уже не будет. – Я кладу обе ладони на стол.

Она смотрит в свое меню.

– Я просто хочу заронить семя. Не нужно отказывать мне сразу.

– Сразу скажу. Не могу.

– Никогда не говори «никогда», Лони.

– Эстель, перестань пытаться сделать меня постоянным жителем Флориды.

Наш официант подходит ко мне сзади. Его голос словно скрип наждачной бумаги.

– Здрасьте, дамы. Уже решили, что заказать?

Поворачиваюсь и вижу его руки, украшенные синими змеями и ножами. Я смотрю в его неулыбчивое лицо. Это парень, который совещался с Адлаем в магазине каноэ. Ездит на черном автомобиле. Я быстро заказываю тарелку тыквенного супа и отдаю ему меню. Он сверлит меня взглядом.

– Я Гарф. Если вдруг понадоблюсь. – Затем официант разворачивается и уходит на кухню.

Медленно сажусь обратно лицом к Эстель.

– Божечки. Его зовут Гарф. Наверное, младший. Сын.

– Что? – переспрашивает она.

– Гарф! Гарф Казинс-младший!

– Ты про официанта? Не думаю, что он тебе подходит, Лони.

– Нет же, – закатываю я глаза, – просто кого бы еще назвали Гарфом?

– Хочешь, я его спрошу? – Эстель откидывается на стуле.

– Нет! Его семья ненавидит мою. Его отец грозился убить моего! – Я оглядываюсь на кухню. – Давай сменим тему. Веди себя так, будто мы просто зашли поесть.

– А мы не этим сейчас занимаемся? Как там Фил и Тэмми?

Я втягиваю воздух.

– Я пытаюсь не дать Тэмми меня выбесить. И у Фила возникла странная идея получить побольше денег от государства. – Я понижаю голос. – Но мне она не нравится. Все может всплыть, и брат получит гораздо больше информации, чем на самом деле хочет знать. Не говоря уже о том, что скорее опустошит наши сундуки, а не наполнит их. Я пыталась отговорить его, но Фил, как ты знаешь, мои советы не слушает.

Рядом снова возникают синие змеи и ножи – Гарф принес заказы. Подслушивал? Как-то он задерживается у нашего стола.

– Спасибо, – благодарю я.

– На здоровье, мисс Марроу. – Он особо подчеркивает мою фамилию и улыбается, обнажая желтые от никотина зубы.

Когда Гарф уходит, Эстель вновь говорит в полный голос:

– А может, не так и плохо выяснить, что ж там было на самом деле? Тебе уже двое людей сказали, что ты ошибаешься.

– Шш. Какие двое людей?

– Леди с розовой запиской и чокнутый дед с болота.

Кладу салфетку на колени.

– Ага, два очень достоверных источника. И как моя ошибка может потом аукнуться моему некогда счастливому брату Филу?

– Лони…

– Посмотри на меня. Из-за догадок я уже чокнулась, поехала крышей, сбрендила…

Эстель откусывает сэндвич.

– Ты меня останови, когда надоест, – прошу я.

Она перестает жевать.

– Ты не думала, что Фил все равно когда-то узнает? Еще и обидится потом, что ты скрывала.

– Может быть. – Я пробую ложку золотистого супа. Мускат и эстрагон, щепотка кайенского перца. И лимонник – для утешения.

Мы доедаем, расплачиваемся и оставляем чаевые.

Гарф Казинс-младший стоит в дверях и провожает нас взглядом.

16

На этот раз я выбираю другой маршрут к Тенетки, и он ведет меня мимо Бетонного Мира с его стаями гипсовых оленей, выстроившихся рядом с батальоном купален для птиц. Умираю от желания рассказать кому-нибудь свою единственную шутку, которая звучит так: «Я хочу открыть рядом с Бетонным Миром винный магазин. (Пауза…) И назову его Миром Духовным».

Автомобильный радиоприемник настроен на AM-станцию. Восторженный диджей объявляет еще один потрясающий хит на волне The Mighty 1290! Они крутят много новинок и джинглов, а также песни, которые я когда-то включала на полную громкость, мчась по этой дороге сквозь ковер из острых пальметто со своими школьными друзьями. Я направляюсь к дому Фрэнка Шаппеля, потому что он просил меня навестить его и потому что капитан, возможно, единственный человек, способный отговорить Фила от его дурацкой затеи. Брат заверил, что в отчете о происшествии было написано «при исполнении служебных обязанностей», и логика подсказывает мне: именно Шаппель заполнил эту графу – совершил небольшое лжесвидетельство и дал нам некоторые преимущества, которые мы иначе не получили бы.

У меня нет его номера телефона, но раньше в моем маленьком городке было нормально заходить к людям без предупреждения.

Дом капитана Шаппеля построен из больших камней, как в сказке, с дымоходом, что выглядит неуместно на этой улице с каркасными двухэтажными домами. Высокие казуарины окаймляют пристройку. Эти деревья распространены во Флориде, но не росли тут изначально, их давно завезли, чтобы высушить губчатую землю. Перистые макушки качаются на ветру, тихонько шипя. На подъездной дорожке, рядом со служебной машиной, стоит серебристый «кадиллак», модель не этого года, но неплохая. Навес в зелено-белую полоску затеняет крыльцо, с него свисает лоза сладкой жимолости.

Звонок в дверь отзывается коротким гулом. На корпоративных барбекю эту дверь обычно открывала Шари Шаппель. Она была стройной старшеклассницей с длинными каштановыми волосами и идеальными манерами хозяйки.

Я слышу, как кто-то движется внутри, и тут дверь распахивается. За сетчатым экраном стоит высокий мужчина, строго глядя вниз.

– Здравствуйте, капитан Шаппель.

Его лицо расплывается в улыбке.

– О, привет! Входи, Лони Мэй.

Вот бы он не называл меня так. Это прозвище придумал для меня отец.

Но не мне диктовать условия – я вообще заявилась без звонка.

Внутри полумрак, и капитан Шаппель включает торшер. Этот дом в свое время был роскошен, но сейчас камчатные портьеры безвольно висят, а на свету пляшут пылинки.

– Какой приятный сюрприз в мой выходной, – говорит он. – Я ожидал тебя раньше, но неважно. Хочешь чего-нибудь выпить? У меня есть клюквенный сок. – Капитан бочком идет на кухню.

– С удовольствием.

Он приносит два полных стакана, водружает их на подставки и жестом предлагает мне сесть.

– Я теперь чувствую только вкус клюквы, – признается Шаппель, садясь напротив. – Больше ничего.

– Совсем?

Он не уточняет.

– Хорошо с кем-то посидеть. В доме ужасно тихо. Мы со Стиви… жили вместе последние несколько лет. – Его лицо омрачается.

Я колеблюсь, затем говорю:

– Должно быть, тяжело без него.

Шаппель смотрит куда-то за меня.

– И не говори.

– Мне так жаль.

– Ну хватит об этом. В последний раз, когда мы разговаривали, я пригласил тебя посмотреть мой сад. – Он кладет ладони на колени и встает.

– Да, давайте.

Мы выходим через заднюю дверь и спускаемся по деревянным ступеням.

Его шаг быстрый, а спина широкая, ни единого намека на лишний вес, который появляется у большинства мужчин его возраста. Двор рядом с домом усеян сорняками и сухой травой.

– Туда не смотри. А вот здесь начинается самое хорошее. – Он указывает на растущие в изобилии гортензии, высокие пушистые шарики размером с капусту, зеленые, лиловые и розовые. – Знаешь, на одном и том же кусте можно вырастить разные цвета. Все зависит от кислотности почвы.

По периметру сада растут оранжевые и красные камелии. У них нет запаха, как будто затем, чтобы сбалансировать тяжелую сладость, витающую над крыльцом.

– На днях я проезжал мимо дома твоей матери. Вы сдаете его в аренду?

Я киваю.

– Так где ты остановилась? – спрашивает он.

– А… в Таллахасси.

Капитан поворачивает голову под углом.

– Талли? Где? И почему?

– Где? Ну, прямо там, на улице Калхун… Здание почему-то называется «Капитолийский парк». По логике там должен быть либо большой зеленый луг, либо семиэтажный гараж, – смеюсь я.

– А почему Таллахасси?

– Я там сейчас работаю. Ой, это ревень? – Я указываю на некогда аккуратные ряды темно-зеленых листьев и красных стеблей.

– Ты любишь ревень? Я отрежу тебе немного. – Он достает из кармана складной нож и резко открывает его.

Пытаюсь остановить хозяина, но он уже стоит на одном колене, отгоняет и проклинает слепней, разрезая стебли. Те истекают красным соком на его руки.

– Моя жена пекла лучший в мире пирог с ревенем, – говорит капитан и смотрит вперед, положив запястье на колено.

Его развод вызвал кучу сплетен. Однажды, пока Шаппель был на работе, его жена Рита собрала детей и уехала.

Что-то там было с деньгами – я никогда не вникала, но знаю, как беда коллеги подействовала на моего отца. Однажды ночью он сказал матери: «Как она могла бросить такого парня, как Фрэнк Шаппель? И забрать его детей?»

Стебли ревеня поддаются его ножу.

– Мой отец был в восторге от вас, капитан Шаппель.

Он поднимает взгляд.

– Ну и зря. Я не настолько хороший человек.

Не знаю, что на это сказать, поэтому продолжаю:

– Капитан Шаппель, когда умер мой отец…

Он прерывает меня, не поднимая глаз.

– Было очень грустно, когда твоего папы не стало.

– Угу. Вы были так добры к нам потом, выбили все эти льготы и проследили за тем, чтобы мы не нуждались.

Он смотрит на меня с того места, где стоит на коленях. Его глаза по-прежнему ярко-голубые, а взгляд неподвижен.

Я сглатываю.

– Я просто хочу сказать: я знаю, что произошло на самом деле. – И моргаю.

Он стоит и смотрит вниз. В нем, должно быть, метр девяносто, на добрых двадцать сантиметров выше меня. Его лицо скрыто в тени, в одной руке он держит перочинный нож, а в другой – стебли ревеня, с которых капает сок.

– Лони Мэй, – говорит Шаппель, – нельзя верить всему, что слышишь.

– Полагаю, нет. – Солнце слепит, я стараюсь на него не смотреть. – Гм, а можно мы вернемся в дом?

Капитан подходит к задней лестнице и чуть не хлопает сетчатой дверью, прежде чем я ловлю ее и проскальзываю внутрь. Он садится, все так же держа в руках стебли ревеня. Я снова устраиваюсь в ротанговом кресле.

– Капитан Шаппель, тут такое дело. Мой брат Фил не знает… подробности смерти отца, и, если возможно, я бы оставила все как есть.

Он ничего не говорит.

– Но брат решил, что раз папа умер «при исполнении служебных обязанностей», – я делаю кавычки в воздухе, – мама имеет право на какие-то другие льготы от государства, которых никогда не получала. Он хочет подать… Я не знаю, документы или что-то еще, чтобы попытаться выбить эти льготы. Я пыталась сказать ему, что папа на самом деле был не при исполнении, когда… ну, знаете… умер, так что, возможно, не стоит копать дальше. Фил не хочет меня слушать, но если бы совет шел от вас – например, если бы вы рассказали ему, что сделали…

Он ерзает в кресле, смотрит в сторону.

– …с документами, отчетом об инциденте, тогда…

Капитан смотрит в окно.

– Не хочу ставить вас в неловкое положение, – бормочу я. – Все строго между нами. И раз Фил в силу возраста не может ничего помнить, вы ему только поясните насчет «при исполнении». Остальное… – Я качаю головой. – Расскажу ему я… если… когда придет время.

Его сильная челюсть расслабляется, и он улыбается.

– Конечно, Лони. Я поговорю с ним. Если ты уверена, что дальше это не пойдет.

Я киваю и достаю из сумки клочок бумаги.

– Вот. Его номера. Рабочий и мобильный. – Кладу их на журнальный столик между нами.

Шаппель жестикулирует ревенем.

– Ладно, ты знаешь, как его готовить, да? Надо варить стебли, пока они не станут мягкими, да сахара побольше, чтоб не горчило. – Он встает и идет на кухню.

– Эм, капитан Шаппель? – окликаю я. Язык во рту сухой, как печенье, но или сейчас, или никогда. Он единственный человек, который может иметь представление о причинах смерти моего отца. – Можно спросить вас…

Капитан уже на кухне, достает лист белой бумаги для заморозки, чтобы завернуть ревень.

– Гм… помните ту ночь, когда вы пришли сказать моей матери… что случилось… – Я встаю позади него, у кухонного стола. – Можно спросить… В смысле, до этого, на работе, как… как выглядел мой отец?

Не отвлекаясь от дела, капитан поворачивает голову.

– Не знаю, хорошо ли ты помнишь своего деда Ньюта, отца твоего папы.

– Совсем немного.

– Старый Ньют был бродягой, игроком и… как там дальше поется в песне? – Он улыбается, но я не улавливаю отсылку. – В любом случае, не в обиду вашей семье, но Бойд не ладил со своим папашей. Ньют был мотом, уходил спозаранку и возвращался только тогда, когда у него кончались выпивка и средства на нее. После нашей встречи в больнице я вспомнил тот ужасный день, когда я потерял своего лучшего друга, а ты – папу. И как-то осенило, раньше не задумывался, но вообще старый Ньют околачивался в городе незадолго до… трагедии. Может, каким-то образом расстроил твоего папу, накрутил тому мозги, вот несчастье и произошло. Сама ведь знаешь, как отлично Бойд держался на воде.

Коричневой воде, которая попала ему в легкие. Я закрываю глаза, открываю их.

Капитан Шаппель рассматривает меня.

– Он был хорошим человеком, Лони Мэй. – И кладет мне в руку завернутый ревень. – Приноси пирог в следующий раз, как придешь. – Он идет к входной двери, и я следую за ним. – Как твоя мать?

– О, думаю, она в порядке.

– Никогда не стареть. – Капитан открывает сетчатую дверь. – Таков мой девиз.

Я уже на крыльце, дом выплюнул меня обратно в пропитанный жимолостью воздух.

– Ладно, я еще зайду, – говорю я и, подойдя к машине, машу белым пакетом. – Спасибо за ревень. И… не забудьте позвонить Филу!

Капитан смотрит мне вслед. Я выруливаю с подъездной дорожки, памятуя все манеры, которым научила меня мать, и весело машу хозяину дома.

Я ухожу с одним навязанным приобретением и одним желанным ответом.

Так почему у меня ощущение, будто я сдуру встала в каноэ?

17

3 апреля

Пусть я едва ли появляюсь в этой странной пустой квартире, все равно осознаю, как быстро ускользает лишняя неделя, которую я выпросила у Тео. Надо сосредоточиться на главной задаче: перебрать содержимое многочисленных картонных коробок. Я сижу на двухместном диванчике и вдыхаю их запах, словно аромат кедровой стружки из клетки с хомяком. Вскрываю коробку с надписью «ОДЕЖДА» и достаю еще несколько платьев, чтобы потом повесить в мамином узком шкафу. Под платьями брюки и топы, некоторые еще ничего. На самом дне ее белый пеньюар.

Нужен ли он ей теперь? Или отнести его в страну секонд-хенда?

Мое первое решение за день, а я уже в тупике. Выбираюсь на улицу подышать свежим воздухом, но там настоящая парилка, поэтому далеко не ухожу. В вестибюле металлический почтовый ящик моего блока 2С уже помечен наклейкой с надписью: «Л. Марроу», как будто я поселилась тут на всю жизнь.

Вернувшись в квартиру, ложусь, свесив ноги через подлокотник дивана. Вместо того чтобы решить, что же делать с пеньюаром, я закрываю глаза и дрейфую в воспоминания, позволяя мысленному кинопроектору включиться.

Мне девять, может, десять. Мерцающий свет озаряет окно старой спальни. Мне бы заснуть, но на долю секунды в комнате становится светло как днем, потом темно, потом опять светло, опять темно. Будто за окном кто-то щелкает туда-сюда выключателем. Начинает моросить, слышен низкий раскат грома, но молнии не трещат. Одежда, крошечная кукольная одежда развевается на ветру на веревке. Хлопает сетчатая дверь, и моя мать выбегает во двор. Пеньюар развевается за ее спиной.

Отец стоит у двери.

– Рут, – зовет он. – Рут, брось их.

Она тянется достать маленькую рубашку. Еще один раскат сотрясает дом, а затем начинают падать большие, тяжелые капли дождя. Мать роняет руки. Свет мигает, буря гремит, как пушечные ядра по крыше, но мама не двигается. Она просто стоит под бельевой веревкой и мокнет. Ее волосы, халат, белье повисают под тяжестью дождя.

Отец медленно спускается по ступенькам под ливнем. Берет маму на руки и держит долго-долго.

Беру альбом и рисую тонкую полоску – веревку для белья. Еще несколько штрихов карандаша изображают тянущиеся вверх руки, затем появляются длинные волосы, каскадом падающие на прозрачный пеньюар до пола.

Рисунок ведет меня туда, куда хочет, пока я не достигаю лица матери, скрытого крошечной рубашкой. Опять не та перспектива. Я вырываю лист, комкаю и выбрасываю.

С минуту сижу, постукивая карандашом. Затем встаю, поднимаю скомканную бумагу, разглаживаю ее и начинаю заново, используя мятый лист как образец. Я могу решить эту проблему. Снова рисую сцену. Отец спускается по ступенькам под дождь. Провисшая бельевая веревка, подол халата, грязный и промокший. Я рисую мамины руки, ее поникшие плечи. Но лицо мне не дается.

Смотрю на картонные коробки. Я отвлеклась. «Помни о главной задаче». Откладываю альбом, беру несколько сумок и набиваю их вещами для волонтеров. Когда добираюсь до пеньюара, то поднимаю его, смотрю на него в последний раз, затем упаковываю в коробку, чтобы отдать ей.

В больнице распаковываю платья и халат. Когда я вешаю их в шкаф, мама говорит мне в спину:

– Спасибо, дорогая.

– Прости, что? – Я оборачиваюсь

– Я говорю – спасибо, Лони.

– Мам, ты в порядке? Температуры нет? – Я подхожу и щупаю ей лоб.

– Конечно нет.

– Просто ты никогда… ладно, неважно. – Я беру вешалку.

– Никогда тебя не благодарила?

Я пожимаю плечами.

– Я ведь с тобой не всегда хорошо обращалась, – продолжает мама.

Я не готова к такому повороту. Обычно подобное говорят на смертном одре.

– Ты совсем как твой отец. Он всегда обо мне заботится.

На миг вспоминаю объятия под дождем. А потом вижу другой образ, этот я лишь додумала: папа стоит в каноэ, жилет оттягивают грузы.

– Он и правда о тебе заботился, – отвечаю я, стараясь не развивать тему. «Кроме одного раза».

Провожу рукой под салфеткой на дне только что распакованной коробки – убедиться, что ничего не пропустила. Найти бы что-то, что сказало мне: мой отец был хорошим, он действительно заботился о нас, не считал нас слишком тяжким грузом. Я сворачиваю салфетку, складываю коробку и собираю вещи. Мама следует за мной из комнаты в общую зону. Работает телевизор, как всегда. Идет фильм «Дурная слава». Мама садится, а я задерживаюсь, потому что это моя любимая сцена. Кэри Грант наконец приходит забрать Ингрид Бергман от Клода Рейнса, который травит ее ядом, и едва живая Ингрид говорит Кэри: «Ты и правда любишь меня, действительно любишь», и Кэри отвечает: «Давным-давно. Всегда, с самого начала». У меня мурашки по коже каждый раз, когда я это вижу.

На стоянке я тщетно ищу свою машину. Где она, черт возьми? Потом вспоминаю – я припарковалась на улице рядом с парком. Прохожу мимо закусочной F&P, роюсь в кармане в поисках ключей и невольно отступаю… фу!.. чтобы не споткнуться о… что же? Смотрю внимательнее. Это голуби – шесть или семь штук – все мертвые, свалены в кучу на тротуаре рядом с моим передним левым колесом. Птицы изуродованы, их головы висят под странным углом, лапы отрезаны.

– Боже! – ахаю я вслух.

Наклоняюсь и вижу, что они связаны тонким хлопковым шнуром. У того, у которого еще осталась ножка, висит карточка, похожая на старомодный ценник. Переворачиваю его. «Улетай, Л. М.», – написано курсивом.

Л. М.? Это мои инициалы. Парень лет тридцати мчится ко мне быстрой походкой. Он худой, с рыжими усами и короткими вьющимися волосами.

– Что ты делаешь? – орет мне рыжий. – Что ты натворила? – Он становится розовее по мере приближения и издает крик. – Мои детки! – А потом тычет в меня. – Убийца!

Я встаю. Когда поворачиваюсь, ромбовидная щель в венецианских жалюзи закусочной захлопывается.

Рыжий парень плачет, причитает и садится потрогать птиц. Затем хватает свой мобильный телефон и набирает три цифры.

Не отрывая от меня глаз, он говорит в трубку:

– Я хочу сообщить об убийстве! И я поймал убийцу! – Пауза. – Я на Уотер-стрит, рядом с парком. – Еще одна пауза. – Хорошо. Мы будем здесь. – Он медленно встает и говорит: – Не пытайся убежать. Полиция в пути.

– Сэр, я не убивала этих птиц.

– Врешь.

– Нет, они уже лежали здесь. Я люблю птиц. Я бы не стала…

– Ты залезла ко мне на чердак, пока я был на работе, и украла моих птиц! Зачем ты это сделала? Зачем ты их связала? О, бедняжки. Ты животное! Я растил их еще птенчиками! Они всегда прилетали домой. Все.

Звучит сирена, и патрульная машина с визгом останавливается рядом с моей. Ратуша достаточно близко, полицейский мог дойти и пешком.

Из патрульной машины выходит здоровенный черный коп.

– Лэнс? – Я бегу и обнимаю его. Его униформа из полиэстера колючая и жесткая.

– Лони? Я не знал, что ты в городе. Фил мне ничего не говорит. Что ты здесь делаешь?

Лицо рыжеволосого парня кривится.

– Я скажу вам, что она делает! Убивает!

– Происходит что-то жуткое, – говорю я.

– Она убила моих птиц! – настаивает рыжий.

Лэнс поворачивается к нему, смотрит на голубей, потом снова на меня. Я качаю головой.

– Нет. Я этого не делала. Но посмотри на бирку.

Лэнс приседает и переворачивает карточку. Он немного похож на моего босса Тео, только моложе и крепче. Лэнс читает вслух:

– «Улетай, Л. М.» Что еще за Л. М.? – Он смотрит на меня. – Это про тебя?

– Понятия не имею, почему… – пожимаю я плечами.

Лэнс снова смотрит на бирку.

– Это также может быть чья-то подпись. – Он косится на меня и рыжего парня. – Альфи, ты ни с кем не ругался?

– Нет. Кроме этой сумасшедшей сучки, никто бы так не поступил с моими птичками.

Лэнс встает во весь свой гигантский рост и кладет руки на ремень с кобурой.

– Альфи, ты бы последил за языком. Сам-то не хочешь, чтобы тебя в участок отвезли, верно?

Альфи замолкает, но голос в моей голове говорит с интонацией мистера Барбера: «Убирайся из города, девчонка».

18

4 апреля

Я просыпаюсь в предрассветные часы, мне все мерещатся эти скрюченные голуби со сломанными шеями и отрубленными лапами. Я постоянно имею дело с мертвыми птицами, но по работе. Когда же пытаюсь снова заснуть, вспоминаю события минувшего дня.

Приняв приправленное нецензурной бранью заявление Альфи, Лэнс проверил некоторые базы данных, а потом достал небольшой телефонный справочник Тенетки (оказывается, такие все еще издают), чтобы выяснить, есть ли еще у кого-то инициалы Л. М. Ничего полезного друг не узнал, но сказал, что продолжит расследование.

Я попросила телефонную книгу, поводила пальцем по страницам в поисках Генриетты, но не нашла ни одной.

Затем Лэнс достал телефон и показал мне последние фотографии своих девочек-близняшек. Как я уже говорила, приезжаю я сюда мало, поэтому нечасто вижу школьных друзей брата. Но Лэнс и Фил всегда были близки, а теперь даже живут в одном комплексе.

Наши пути пересекались здесь и там на протяжении многих лет. Лэнс знает, что я бы не стала убивать птиц Альфи.

На выходе из полицейского участка мимо меня на улице проходит толстый блондин и говорит:

– Привет, Лони.

Я сначала не понимаю, кто он такой. Один передний зуб белее остальных.

– Розалия сказала мне, что ты в городе.

– Привет, э-э… Брэндон.

Брэндон Дэвис, ныне женатый на противной секретарше Фила Розалии Ньюберн, сильно располнел с тех пор, как я видела его в последний раз.

– Что делаешь? – спрашивает Брэндон.

– О, знаешь, приехала к маме в гости…

– В полицию?

– Что?

Он кивает на двери участка.

– А… да пустяки.

Теперь Брэндон расскажет об этом Розалии, а та – своим подругам, и к тому времени, как история разлетится по городу, меня заставят в кандалах и оранжевом комбинезоне расчищать сорняки на шоссе.

Брэндон слишком радостно улыбается.

– С птицами проблемки? – Должно быть, он только что разговаривал с Альфи. Брэндон подносит кулак ко рту, чтобы спрятать улыбку. – Ладно, рад тебя видеть!

Лучше бы мне перестать прокручивать в памяти события дня и просто снова заснуть. Смотрю на часы. Четыре утра. Включаю свет в пустой спальне, беру альбом и рисую голубей во всех жутких подробностях. Я знаю этих птиц. Они создают пары на всю жизнь, могут развивать скорость в среднем сто сорок четыре километра в час при полете на расстояние шестьсот сорок четыре километра и возвращаются домой независимо от того, насколько далеко их выпустили. Но чья-то злая рука превратила этих бедняг в неподвижные обломки, сочащиеся и гнилые, просто чтобы запугать.

Я встаю и смотрю на свое помятое лицо в зеркало в ванной. На голове гнездо. Деру его щеткой, хоть меня никто и не видит. Еще ночь, но я уже не сплю, так что могу заняться каким-нибудь нудным делом. Вчера я принесла сюда из музея все книжные коробки.

Открываю первую. «Путешествие по стране книг» – «ОСТАВИТЬ». Эти рассказы и их двухцветные иллюстрации завораживали меня в детстве. «Арабские ночи», Льюис Кэрролл, «Крысолов», «Лохинвар» – все сжато так, чтобы вызвать интерес у ребенка. И несколько сказок Эндрю Лэнга. Одну отец рассказал мне даже без книги, так как знал эту историю наизусть, историю о королеве фей, которая жила в центре болота. Она была одновременно красивой и ужасной, то злой, то доброй к другим, и ее редко видели смертные. В основном королева принимала форму большой голубой цапли и присматривала за своим королевством и всеми его обитателями. Она презирала большинство людей, кроме тех, кому помогла пройти в мир иной. Но если живой человек приходил к ней с искренней просьбой и та шла от чистого сердца, фея восставала из болота в своем истинном облике – с волосами цвета испанского мха и глазами, подобными острейшим солнечным лучам, – и давала человеку почти невыполнимую задачу. Если тот справлялся, она исполняла его желание.

За окном начинает розоветь небо. Я уже могу сказать, что стопка «ОСТАВИТЬ» получится слишком большой. Мне нужно прогнать эмоции, чтобы вернуться домой, где мне и место, в мою уютную квартиру в Логан-Серкл, округ Колумбия, с мохеровым ирландским одеялом, брошенным на диван, и картиной алого ибиса, нарисованной моим другом Клайвом Байерсом, на стене. Я скучаю по водителю пятьдесят четвертого автобуса, который здоровается со мной каждый день, когда я сажусь на Четырнадцатой улице, и прощается, высаживая меня у работы, скучаю по своим коллегам из Смитсоновского института и их огромному вкладу в мир природы. По спонтанным свиданиям, на которые хожу после работы, пусть даже ничего из них не выходит. Но здесь, во Флориде, я одинокая сортировщица, связанная долгом дочь, сестра-соперница.

Чем быстрее я выполню эту задачу, тем быстрее смогу вернуться к себе.

Я открываю небольшое переиздание «Ботаники» Джерарда на странице, заложенной снимком, – на нем я, восьми или девяти лет от роду, с оцинкованной лейкой и широкой улыбкой на лице. Позади меня старый ручной насос в нашем дворе, куда шла вода из родника. В хороший жаркий день мама позволяла мне подставить рот под струю и сделать глоток.

Кладу фото обратно, и тут выпадает другое. Снова я, может, через год, после скачка в росте. Мне всего около десяти, но я выгляжу как истощенный четырнадцатилетний ребенок с молочными зубами. Уже не такая беззаботная. Засовываю его к первому и читаю страницу, на которой написано: «Календула (marigold). Лекарство от детских болезней».

Календула. Разве про нее не было в маминой тетради? Пытаюсь не задумываться, но вдруг есть связь между этой копией «Ботаники», с которой мама явно сверялась, и ее собственными рукописными заметками? Так я лучше ухвачу ее суть. В конце концов, исписанные поля в книгах дедушки Тэда рассказывают мне о его взаимодействии с окружающей средой. Возможно, тогда и книжка Рут – артефакт естественной истории. Достаю тетрадь.

Ноготки (календула) – трава солнца.

Не многолетнее. Абрикосовый цвет – как у космеи, но та длинная и вытянутая, сорняк. Календула – более компактная. Цветок Лони – Бойд принес его в красивом горшке в мою больничную палату после рождения дочери.

Я каждый год сохраняю семена и сажаю их заново, хотя она и не замечает.

В «Ботанике» говорится, что лепестки съедобны. Так, может, испечь торт с календулой, чтобы теплее относилась к маме? Не знаю, чего дочка на меня дуется. Ладно, я рассердилась. Тот доктор и его невыносимое спокойствие, женщина в церкви, которая пихала мне своего живого ребенка, и отец Мэдден с его банальностями. «Еще один ангелочек на небесах, – сказал он, – у тебя будет другой». Я хотела крикнуть этому священнику: «Вы НИЧЕГО не понимаете! Я ХОЧУ ТОЛЬКО ЭТОГО! ТОЛЬКО ЕЕ!» А пока я кипела, Лони играла, не обращая ни на что внимания и не беспокоясь. Это было хуже всего.

Закрываю тетрадь. Знакомые тиски сжимают мою грудь. Я снова смотрю на те две свои фотографии. Номер один: помощница в саду. Номер два: пустая надоеда. С определенного момента, что бы ни делала, я не могла угодить матери. Кто-нибудь хоть удосужился сказать мне, что она потеряла ребенка? Я ходила недовольная, неуклюжая и щербатая, в то время как мама оплакивала совершенную, потерянную девочку.

Книги разбросаны по полу квартиры, а я так ничего и не добилась. Поднимаю томик работ Джона Балдессари, что раньше лежал на журнальном столике у бабушки Лорны, и пролистываю его, останавливаясь на черно-белой фотографии, на которую раньше часто смотрела. Молодой парень стоит перед пальмой в пригородном районе. Под фото печатными буквами написано: «НЕПРАВИЛЬНО». Теперь я вижу, что это визуальная шутка – пародия на старые советы «Кодака», как делать хорошие снимки. Кажется, будто дерево растет у парня из головы. Однако Балдессари заходит глубже. Должно быть, поэтому изображение так очаровало меня. Я знала то, что знал этот парень. Он ничего такого не делал и все же был НЕПРАВИЛЬНЫМ. Спасибо, мама. Ты помогла мне понять искусство.

Я встаю с пола, стаскиваю пижаму и натягиваю одежду. Где-то люди делают важные вещи. Еще слишком рано, но мне нужна эта маленькая студия в задней части Музея науки Таллахасси. Эстель была права. Хорошо, когда есть куда пойти.

Я паркуюсь на краю Салливан-роуд. Даже в этот утренний час душно и жарко, но я здесь не одна. Далеко впереди меня целеустремленно шагает женщина в платье в горошек и кроссовках. Она невысокая, но коренастая, точно картошка на двух зубочистках, прямо как Джолин Рабидо.

Я приглядываюсь. Может, это и есть Джолин? Бегу за ней. Судя по походке и голубым венам на икрах, возраст подходит. Шанс невелик, но, если это Джолин, я могла бы попросить ее рассказать мне о Генриетте и помочь расшифровать записку. Я могла бы также выяснить, почему Рабидо уехали посреди ночи. Догоняю ее, и она оглядывается, но я все еще слишком далеко, чтобы сказать наверняка. Женщина сворачивает на тропинку из ракушечника между деревьями. Дохожу до того же места, но незнакомки уже нет. Она исчезла.

От кондиционера в музее у меня мурашки по коже. Беру шкуру пятой птицы Эстель, пятнистого веретенника, перелетного гостя Флориды, как я сама. Рисую клюв в два раза длиннее головы, сужающийся до толщины спицы, затем заполняю спину и крылья коричневыми и черно-белыми крапинками. У него длинные ноги и изящная шея. Я надеюсь, что эта птица займет достойное место на выставке.

На моем втором листе молодая женщина стоит на коленях на черноземе, спиной к зрителю, темные волосы забраны в шиньон. Она рвет сорняки, забившие ее драгоценную монарду, буковицу, щавель и руту. Женщина вытирает щеку тыльной стороной запястья, чтобы не запачкаться грязью с перчатки.

Мне сегодня надо к маме, но, честно говоря, не хочется. Да, она пожилой человек, изгнанный из собственного дома, и рассчитывает на то, что кто-то придет и развеет ее одиночество. Но эта запись в дневнике… «Пока я кипела, Лони играла…» Моя пожизненная настороженность выходит на новый уровень.

Веретенник. Я рисую птицу, что летит на север, демонстрируя свои великолепные крылья цвета корицы.

Если пойду в больницу, то возьму свой альбом. Постараюсь ухватить мякотку моей сложной матери. Ведь как иначе, если она будет сидеть прямо передо мной? И как мать сможет причинить мне боль, пока я рисую?

19

Сижу в больнице, пытаюсь сделать мирную зарисовку, но мама все твердит:

– Ты зачем меня сюда привезла? Я же как в тюрьме! А разве сделала что-то дурное?

Пытаюсь ее отвлечь – подсовываю кроссворды, книги – но ничто не утешает. Наконец заглядывает Мариама.

– А, вот вы где! Рут, ланч готов, сегодня – просто объеденье. – Она с уговорами уводит мать.

Неужели только обед? Из-за раннего подъема мне кажется, будто я уже сегодня прожила тысячу жизней. Выезжаю на дорогу с соснами и чуть не засыпаю за рулем.

Адлай достает мне лодку, сухожилия на его предплечьях напрягаются. Когда я наклоняюсь помочь ему подтолкнуть каноэ к воде, он хмурится, будто обиделся. Но как только я усаживаюсь в каноэ, Адлай говорит: «Надеюсь, на этот раз ты ее найдешь» и слегка кивает.

Я что, рассказывала ему о султанке?

Заплываю глубоко в болото и гадаю, далеко ли отсюда до дома мистера Барбера. Почему я не спросила его о Генриетте?

Я выхожу из узкого прохода между деревьями в открытую воду и сильно гребу против ветра. Мужчина, удящий рыбу с маленькой лодочки, поднимает два пальца – минимальный знак уважения. У него длинные рукава, шляпа и солнцезащитные очки, но бакенбарды, как у официанта из бистро «Мать-Земля». Вдруг это Гарф Казинс?

Я быстро гребу к боковому проходу и достигаю зарослей тростника. Но там замедляю каноэ, потому что наконец вижу птицу, которая столько времени ускользала от меня. Подобно акробату на ходулях, султанка цепляется за камыши своими ярко-желтыми лапами. Она не замечает меня, выглядывает улитку, которую собирается съесть.

Положив весло поперек колен, я подпускаю каноэ к берегу так близко, как только могу, и медленно тянусь за своим альбомом. Кукурузный клюв султанки – желтый на кончике и оранжевый ближе к глазу – указывает на ватерлинию, а синие и зеленые перья блестят на солнце.

Я набрасываю светло-голубую шляпку и овальное тело с намеком на переливы.

Птица резко сует голову в воду, сглатывает и начинает извиваться. Она шагает по плавучим лилиям, а затем уходит в камыши, и я больше не вижу ее, как бы ни крутила каноэ.

Смотрю на свой рисунок и радостно пищу, делая еще несколько быстрых штрихов, чтобы запечатлеть движения и напряженность взгляда, наметить глубокий синий тон головы и груди, бирюзовый оттенок спины и крыльев, переходящий на кончиках в оливковый, и чернильно-черный хвост.

Жаль, не с кем разделить этот момент. В аспирантуре некоторые из нас иногда отправлялись в экспедиции и походили на мисс Джейн Хэтэуэй из Беверли-Хиллз, только не в хаки, а в рипстоповом снаряжении. У нас было много радостных моментов.

Я отталкиваюсь от камыша и гребу дальше, зная, что могу легко заблудиться, несмотря на эту диаграмму в форме головного мозга. «ПОТЕРЯЛАСЬ В БОЛОТЕ!» – кричал недавний заголовок в «Таллахасси-Демократ»: маленькая девочка ушла в глушь со своей собакой. Немецкая овчарка пролежала на хозяйке всю ночь, чтобы та не замерзла.

Однако чаще люди, «заблудившиеся» в болоте, оказываются там намеренно. Как Нельсон Барбер. Что он задумал? И от чего бежит? Огромная топь всегда была хорошим убежищем для мошенников вроде тех парней, сбрасывающих с самолетов тюки, о которых говорил мой отец и его друзья. И негодяев, которые приходили за контрабандой.

Однажды мы с папой ехали на его маленькой лодке к рыбацкому лагерю, где он держал свое каноэ. Моторка – чтобы добраться на место, каноэ – для рыбалки. «Нельзя подкрадываться к рыбе на тарахтелке», – любил говорить мой папа. Мы были недалеко от лагеря, когда нам попались двое мужчин на новеньком катере. Обычно мой папа улыбался и спрашивал: «Ну как клев?» – отчасти затем, чтобы получить отчет о рыбалке, а отчасти просто для того, чтобы отдать дань рыбацкому братству. Но на сей раз он не улыбнулся, а лишь коротко кивнул.

Папа оглянулся на них, когда мы проплыли мимо, и они тоже смотрели на нас. Он высадил меня в лагере, запер дверь и сказал: «Лони, оставайся здесь. Я скоро вернусь». Затем ушел.

Я подошла к той части дома, где он парил на сваях над водой. Затем обратно, к той части, что закопана в песок, а дубовые ветки заслоняют окна. И снова к сваям.

Я все бродила и бродила. Вот плеснула рыба, заскрипела ветка дерева. Внизу я слышала лягушек и сверчков, ветер и воду. Когда папа был рядом, эти звуки казались колыбельной. Но в тот день я остро поняла, как далеко от дома. Я коснулась сеток и обветренных стен. И осознала – я не смогла бы выбраться из болота, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Спустя долгое время я услышала крики, но в трясине звуки казались близкими, когда были далеко, и далекими, когда раздавались близко. Воздух прорезал голос отца: «Руки вверх!»

Затем примчалась еще одна лодка, и послышалось еще больше криков. Наконец, после, казалось, бесконечной тишины, маленькая папина моторка с жужжанием вылетела из-за поворота, и я побежала к двери. Отец открыл ее, весь в поту и ухмыляясь.

– Ну что, ты наконец-то готова порыбачить? – спросил он, как будто это я заставила его ждать.

– Что случилось?

– Да просто ребята устали от тюрьмы и решили взять отпуск. Я попросил капитана Шаппеля помочь мне вернуть их туда, где им место.

– Те парни, которых мы обогнали?

Он кивнул.

– Как ты понял?

– Просто догадался.

– Как?

– Ты заметила татуировку? Иисус на руке?

Нет.

– Вечно они Иисуса в тюрьме обретают. – Он ничего не объяснил, только покачал головой. – Не трать время зря, девочка, давай ловить рыбу!

На следующий день в газете написали, как папа заметил беглецов из тюрьмы на украденной лодке и отправился за подкреплением. Он и капитан Шаппель произвели арест. Папа говорил, что его работа редко интересная, но бывают и исключения.

Солнце уже низко стоит в небе, и, насколько могу судить, я почти доплыла до магазина каноэ. Прохожу через темный туннель мангровых зарослей и проскальзываю под особенно низкой веткой. Она падает в лодку. Стоп, на этой ветке нет листьев, она движется!

Мне нужно прямо сейчас прогнать эту коричневую блестящую тварь обратно в воду. Либо это большая безобидная водяная змея, либо щитомордник, и единственный способ узнать… дерьмо! Большая белая пасть приближается ко мне для удара. Я бью змею веслом по голове, может, даже удалось оглушить ее, но нет времени думать – подцепляю тварь веслом, как лопатой, и выбрасываю тело змеи прочь так быстро, как только могу. Невероятно, но змея снова вскидывается, я вздрагиваю и наклоняюсь влево, а она бьет правее. В этот момент остальная часть ее тела падает назад в коричневую воду, голову утягивает следом. И тогда я гребу как ненормальная.

Оказываюсь в доке, даже не понимая, как сюда попала.

Подхожу к столу, и Адлай улыбается.

– Как все прошло? – спрашивает он.

– Божечки. Вы не поверите, что сейчас произошло.

Он смотрит мимо меня, проверяет, не разбила ли я его каноэ. Взахлеб начинаю расписывать ему змею, слова вырываются наружу, а от адреналина покалывает кожу.

Улыбка скользит по сомкнутым губам Адлая.

– Думаете, это смешно? – спрашиваю я.

– Нет, мне просто нравится, как вы рассказываете. Так… оживленно.

– Эй, не время шутить!

Он моргает.

– Я не… я просто… – Адлай вспоминает про огрызок карандаша в руке. – Я должен выписать вам чек.

Последние несколько минут проносятся у меня перед глазами.

– С вас восемь долларов, – наконец говорит он и поднимает взгляд от квитанции.

– Да просто снимите с карты. Стойте. Который сейчас час? – Я смотрю на часы. – Я же до полудня плавала. Разве за полдня не восемнадцать долларов? – Кладу альбом на прилавок.

– Все в порядке, мэм.

Мэм?

– Что ж, сэр, я оплачу все время, которое отсутствовала.

Он кривит рот, как будто съел плохой грецкий орех.

– Пожалуйста, не называйте меня «сэром».

– А…

– Зовите меня Адлай, – просит он.

– Если не будете звать меня «мэм».

Он ждет.

– Лони. – Я протягиваю руку.

– Я знаю. – Он сжимает кисть так же крепко, как когда помогал мне взойти на причал.

– Чудненько. А почему с меня всего восемь долларов? Я что, сотый клиент?

– Смешная шутка, – говорит он без тени улыбки. – Вы приходили несколько раз подряд в будние дни, а это мертвое время. Так что считайте, даю вам оптовую скидку. Вам и вашему пассажиру. – Адлай кивает на мой альбом. – В любом случае сегодня вы заслуживаете награду за храбрость и сообразительность! – Он поднимает брови.

Его веселье раздражает, но я наконец вижу, что скрывается за всем этим «мехом».

Он моложе, чем кажется из-за бороды.

20

5 апреля

Сегодня я несколько часов сортирую хлам, и мне нужен перерыв. Я ложусь на покрывало из шенилла. Мамин дневник лежит в моей сумке. Ничего хорошего в нем нет, мне не следует смотреть. Но любопытство побеждает. Беру его и читаю.

Майоран – для успокоения ушедшей души.

Лаванда – защитница детей.

Бараньи ушки/чистец – «Продай последнюю рубаху, но чистец купи».

Лаванда по центру, низкорослый майоран вокруг. Калпепер говорит, надо сажать на могилу майоран, но у меня нет могилы. Мягкие «бараньи ушки» для внешнего края.

Пока пересаживала лаванду, наткнулась на выпавшего из гнезда птенца, бедняжка едва дышал. Конечности растопырены, шея вытянута вперед, жесткий желтый клюв будто слишком большой для головы. Крошечное тело могло потом вырасти. Но жизнь покинула его.

Бойд сказал: «Закопай его, Рут, пока муравьи не набежали». Но мне нужна еще минута. Так же, как и с ней. Обнять ее и не прощаться.

Глаза цыпленка – закрытые и большие, голова мягкая, кожа прозрачная, как мокрая папиросная бумага. Темные пятна под ней – сердце, органы. Ее кожа тоже была такой. Видны темные венки, недавно по ним бежала кровь. Маленькая птичка, я упокою тебя под моим новым кругом, а сверху посажу майоран. Одна могила вместо другой.

Я прижимаюсь щекой к покрывалу, которое теперь мое, раз его отвергла мать. В этой скудной квартире нужно что-то родное и знакомое. Когда я прищуриваюсь, кремовые шишки на ткани напоминают уменьшенную модель хлопкового поля. Тянусь к альбому, чтобы нарисовать этот образ, но рука выдает что-то другое: выпавшего из гнезда птенца.

С помощью дневника мама справляется с горем. Она разбивает физическое на составные части, пытаясь понять невыразимое. Никогда бы не сказала, что мы думаем одинаково, но я узнаю процесс. Так я сама делаю каждый день за своим чертежным столом.

Могла ли она так писать и после смерти моего отца? В те небольшие промежутки времени, когда я не была в школе и не помогала сидеть с братом, мы с ней расходились по разным концам дома. Я копила свое горе. Что она сделала со своим?

Перехожу к концу дневника, но последняя запись сделана до рождения Филиппа. А папа ушел от нас через полгода после этого. Интересно, есть ли другие дневники? Иду в зал и безуспешно обыскиваю все книжные коробки.

И все же нахожу кое-что. Между страницами детектива в мягкой обложке я замечаю импровизированную закладку с рукописными заметками. Это конверт с окошком и обратным адресом «Электросети Флориды». На нем почерком моего отца выведено: «Марвин > дополнительные двусторонние».

Буквы КРД ОПО, а под ними ряд каракулей, на которые я смотрю с минуту, прежде чем сообразить, что это направления движения: шоссе 319–263, направо к Содружеству. У меня так мало артефактов отца, что этот клочок бумаги кажется чем-то ценным, и его надо сохранить. Я буквально вижу, как папа сжимает карандаш левой рукой и наклоняет каждую букву.

Жужжит телефон. Фил.

– Эй, пробежаться хочешь?

Так то была не пустая вежливость. Он и правда хотел побегать вместе.

– Ну… да, – отвечаю я. – Прямо сейчас?

– Нет, давай в половине шестого? От моего дома?

– Ладно.

Мы вешаем трубки. Фил меня куда-то зовет. Как непривычно.

Смотрю на конверт, потом на часы. Может, успею до встречи глянуть, что это за направления.

21

Где, черт возьми, моя одежда для бега? В округе Колумбия – по крайней мере до прихода Хью Адамсона – я бегала три раза в неделю в обеденный перерыв. В последний раз, когда я вышла на улицу, наш молодой эксперт по эффективности ждал меня у дверей моего кабинета и сообщил, что перерыв у меня час, а я только что превысила его на десять минут.

Но эти пробежки помогают мне оставаться в здравом уме. Они также помогают поддерживать форму для наших межсмитсоновских игр по софтболу, а я – главный отбивающий в команде отдела естествознания. Что за радость ударить, если нельзя потом еще и бежать. Отсюда мои пробежки по понедельникам, средам и пятницам. Обычно я начинаю с того, что пересекаю Национальную аллею и направляюсь к Смитсоновскому институту. Бегу мимо Музея авиации и космонавтики, затем вверх и вокруг здания Капитолия. Завершаю дистанцию у восточного крыла Национальной галереи, а затем остываю, пока иду через сад скульптур. Летом буду сидеть и смотреть, как там из фонтана бьет вода.

Это круглый бассейн размером с китовый аквариум с восемью струями; постепенно они становятся все выше, пока не сходятся воедино на высоте окружающих лип.

Достигнув пика, струи успокаиваются, уменьшаясь почти до размера питьевого фонтанчика. Я любуюсь, как они поднимаются и опускаются, пока не приходит время вернуться.

Сейчас, во Флориде, я бы даже не подумала бегать в обеденный перерыв.

Любой вид спорта на открытом воздухе приходится четко рассчитывать, чтобы избежать теплового удара.

На дне чемодана наконец обнаруживаются мои шорты и рубашка для бега. Я надеваю их, беру кроссовки и пораньше иду к Филу.

На пассажирском сиденье у меня лежит тот самый конверт из электросетей.

Если бы отец поехал по трассе 319 в сторону 263-го шоссе, то попал бы в Таллахасси.

Но он страстно ненавидел Таллахасси. Я направляюсь в сторону кольца, где шоссе 263 огибает аэропорт. Редко бываю в этой части города, и мне интересно, что могло привести папу сюда. Район вдали от университета, выглядит современным – широкое пространство, окруженные соснами дороги нашей маленькой столицы штата. Я поворачиваю направо в Содружество, как предписывает отец, но там нет номера улицы, и я с трудом представляю, куда он мог направиться. Завод по розливу «Кока-Колы»? Госпиталь? Некоторых фирм точно не было во времена моего отца – компании-разработчика программного обеспечения и биотехнологического центра с изображением большой ступни. Еду чуть дальше, а потом разворачиваюсь. На обратном пути я вижу самую маленькую из вывесок – «Флоридский отдел по охране рыбы и дикой природы» – и их эмблему. Сворачиваю и еду по очень длинной служебной дороге на парковку перед низким зданием, которое прежде даже не заметила.

Беру конверт. КРД ОПО. Прищуриваюсь, чтобы увидеть, что написано на стеклянной двери. «Комиссия по рыболовству и дичи, отдел правоохранительных органов». Папа ездил сюда на подготовку? Смотрю на часы. Уже пять. Выхожу и пробую открыть дверь, но она заперта. Я возвращаюсь и сажусь на капот машины с альбомом для рисования.

Здание неодушевленное – не моя специфика. Я рисую прямоугольник двери и копирую буквы, выведенные на стекле. Пятичасовое солнце отражается от фасада, и маленькие деревья усеивают парковку. Из-за этого рисунка я опаздываю на пробежку, но мне надо понять. Офицер выходит из двери, звеня большой связкой ключей, и поворачивает замок. Она примерно моего возраста и торопится. Я спрыгиваю с машины и подхожу к ней.

– Извините, офицер…

Она поворачивается.

– Могу ли я спросить вас, за что… гм… отвечает этот офис? Я имею в виду отдел правоохранительных органов.

Она смотрит в сторону парковки, потом на часы.

– Простите, что беспокою вас, просто…

Она декламирует строки должностной инструкции.

– Мы проводим тренинги, ведем учет, храним отчеты осведомителей, ведем базу данных, устраиваем проверки генеральных инспекторов, выпускаем еженедельный информационный бюллетень и тому подобное. Если вы вернетесь в рабочее время…

– Спасибо, я поняла.

Она спешит, может быть, как и я, опаздывает на встречу с кем-то.

Жилой комплекс примыкает к муниципальному парку. Как только я стучу, Фил открывает. Мы идем по дорожке к парку, и он наклоняется затянуть шнурки. Лэнс Эшфорд в униформе выходит из своей двери.

– Привет, Фил. Привет, Лони, – говорит он.

– Привет, Лэнс.

Он бросает на меня многозначительный взгляд.

– Надеюсь, ты держишься подальше от неприятностей.

Я не говорила Филу о странном инциденте с голубями. Лэнс пожимает руку моему брату и хлопает того по плечу. Мне же он говорит:

– Ты держишь этого парня в узде, Лони? Ты всегда была такой строгой. – Лэнс садится в свою патрульную машину, и я подхожу к окну со стороны водителя. Тихим голосом спрашиваю:

– Есть какие-нибудь новости о, э-э, почтовых голубях?

Он качает головой.

– Мы нашли несколько длинных белых волосков, запутавшихся в веревке, но они могли уже валяться на тротуаре, или какая-то лохматая собака прошла мимо и обнюхала птиц, прежде чем ты их нашла.

Я знаю только одно беловолосое существо, и это вообще не собака.

– Так что сказать могу немного, извини. – Что-то перед машиной привлекает его внимание, и он улыбается. Лэнс смотрит сквозь лобовое стекло и шевелит пальцами правой руки. Я слежу за его взглядом и вижу двух девочек по ту сторону окна. Малышки корчат рожицы и хихикают.

Иду в парк с Филом. Он снова затягивает шнурки. Может, и ему бег помогает оставаться в здравом уме. В смысле, брат же бухгалтер. Я бы от такой работы свихнулась.

– Готова? – спрашивает он, глядя на меня с той же улыбкой, что и в детском саду.

Никогда не забуду тот день, когда уезжала в колледж. Шестилетний Филипп посмотрел на меня и сказал: «Я не хочу, чтобы ты уходила». Мне следовало присесть рядом с ним, сказать, что я буду часто навещать их и что он никогда меня не потеряет. Вместо этого я развернулась и села в автобус, убегая от решающего момента, который с тех пор окрасил наши отношения.

Но пробежки могут наладить связь, я на это по крайней мере надеюсь.

У Фила ноги длиннее моих, он на двенадцать лет моложе и постоянно тренируется, так что у него есть преимущество. Я не бегала трусцой почти три недели, и мне приходится поднапрячься, чтобы не отставать. Мы проходим небольшое расстояние, огибая маленькое озеро.

– Темп нормальный? – спрашивает он.

Я глотаю достаточно воздуха, чтобы сказать: «Да, все в порядке!»

Брат указывает на свой телефон.

– Видишь? Он позволяет мне отслеживать длину и продолжительность каждой пробежки, а также затраченную энергию на основе моего ИМТ[3]. – Как же парень любит цифры.

– Эм, а можно помедленнее?

Слава богу, он замедляется. Затем говорит:

– Да, Барт сегодня подал иск. Похоже, процесс не займет много времени.

– Барт… что сделал?

У Фила даже одышки нет.

– Запустил наши дела с государством. Сказал, лучше сделать все через суд, типа мини-иска, чтобы мама быстрее получила свои деньги. Как только докажем, что папа был на дежурстве…

Я останавливаюсь.

– Фил, я же говорила тебе не делать этого! Тебе что, капитан Шаппель не звонил?

– Капитан?.. – Фил бежит спиной вперед.

– Фрэнк Шаппель, – говорю я, догоняя его. – Прежний босс папы.

– Зачем ему мне звонить? – Он снова разворачивается.

– Фил, вели Барту отозвать иск или… что он там должен сделать, чтобы все остановить.

– Почему? Что плохого?

– Мошенничество – вот что плохо. Если мы скажем, что папа был при исполнении, то фальсифицируем… документы. – Я пытаюсь говорить так, будто знаю юридический жаргон, но на деле просто бормочу. По всей вероятности, мошенничество, совершенное двадцать пять лет назад, всплывет во время дурацкого судебного мини-процесса и приведет к последствиям, которые я никак не могу сформулировать.

Фил держит свой устойчивый темп.

– Лони, как я уже говорил тебе, в бланке прямо написано: «При исполнении служебных обязанностей».

– Там стоит подпись Фрэнка Шаппеля?

Он пожимает плечами.

– Ты хочешь сказать, тебя не волнует, жульничаем мы или нет?

Сверху раздается тонкое чириканье. Каролинский крапивник.

– Лони, если мы этого не сделаем, как мы будем платить за содержание мамы?

– Содержание? – выдыхаю я. – Как бессердечно.

Фил движется вперед: шаг – вдох, шаг – вдох, ритм перкуссиониста.

– Ты понимаешь, о чем я. Ты собираешься взять все это на себя?

– Побежали, – говорю я. Разгоняюсь до предела, но Фил проносится мимо меня, как будто только что наступил на скейтборд. Вот из-за чего в конце концов ссорятся семьи. Деньги, правда и верность. Но в основном деньги.

Если брат не успокоится, деньги от этих пособий по смерти могут испариться, а сам Фил узнает некоторые факты, к которым не готов. О, какого черта Шаппель не позвонил моему брату?

22

Принимаю душ, нахожу в справочнике номер Шаппеля. Звоню, но ответа нет. И опять нет. И опять. Ему и надо-то было сказать моему брату: «Это я написал “при исполнении”, чтобы обеспечить вам страховку».

Я что, много попросила?

Звоню каждый час. Звоню ночью. Обрываю телефон, как отвергнутая любовница, вешаю трубку и набираю снова. Это выглядит нелепо, и я наконец ложусь спать. Встаю рано утром и звоню снова.

И тут я понимаю. Он пытался намекнуть мне, но я из вежливости постеснялась уточнить, что капитан имел в виду. Когда он предложил мне клюквенный сок, то сказал, что ничего другого не чувствует. Разве так не происходит с людьми, когда они больны или даже умирают? Он казался таким бодрым. А вдруг потерял сознание? Если бы он упал, кто бы ему помог? Шаппель может лежать там несколько дней, и никто не узнает.

Еду к нему домой. Небо затянуто тучами, а свисающие виноградные лозы затеняют крыльцо – прямо сцена из нуарного фильма. Звоню в дверь, жду, потом стучу. Жду еще немного, стучу сильнее. Если человек мертв, он не ответит, что бы я ни делала. Открываю сетчатую дверь и пробую ручку. До сих пор не могу поверить, что люди в Тенетки не запирают двери.

Я вхожу на цыпочках.

– Капитан Шаппель?

Вдруг он жив, просто переодевается? Было бы ужасно. Я кричу громче.

– Капитан Шаппель? – И тут я вижу его, полностью одетого, но лежащего навзничь. Ноги в коридоре, все остальное растянулось на кухонном полу. Дерьмо. Я наклоняюсь и кладу голову ему на грудь. Сердце бьется, но лицо в крови.

– Капитан Шаппель, – говорю я громко. Его губа распухла, а на стойке над ним кровь. На голове большая рана, которая соответствует размерам дверного косяка. Я беру телефон и звоню в 911, потому что даже маленький Тенетки знает, что такое чрезвычайная ситуация.

Когда приезжает скорая, я отправляюсь с ним в больницу. В пути он приходит в себя и говорит: «Лони Мэй!» Кажется, капитан не понимает, что происходит. Сейчас не время просить: «Пожалуйста, не называйте меня так».

– Должно быть, я потерял сознание, – говорит он, а потом снова отключается. Доезжаем до больницы, и медики забирают его. Я сижу и переживаю о нем, как о близком, хотя мы даже не родственники.

Долгое время спустя в приемную выходит врач.

– Мы оказали помощь мистеру Шаппелю, и его состояние стабильно. – Он разглядывает мое лицо. – Вы были там, когда он… поранился?

– Нет, я нашла его. Позвонила ему домой, он не взял трубку, я приехала, а он там лежит…

Доктор смотрит на меня. Я полагаю, они должны проверить версию с жестоким обращением с пожилыми людьми.

Я начинаю чувствовать себя виноватой, хотя не имею никакого отношения к его травмам.

Доктор бегло просматривает свои записи, затем снова глядит на меня.

– Возможно, он мог получить эти травмы при падении, но я должен сообщить в полицию, если мы заподозрим… что-то другое. Говорите, на кухонном столе была кровь?

– Да, я подумала, что он, не знаю, упал в обморок. Ударился о дверной косяк, затем о край стойки, затем… – Я бы и сама не поверила в такое на месте врача. – Могу я поговорить с ним?

– Какое-то время он проспит. Почему бы вам не пойти домой и не вернуться позже? Мы позаботимся о вашем… – Он делает паузу, ожидая, пока я обозначу связь. Его лицо спрашивает: отец? дядя? любовник?

– Я… друг семьи.

– Хорошо. Что ж, нет нужды здесь сидеть, но прежде чем уйдете, поговорите, пожалуйста, с Иоландой. – Из-за его спины появляется молодая женщина в халате. – Она запишет вашу контактную информацию.

Иоланда отводит меня в маленькую комнатку и не только записывает всю мою подноготную, но и задает вопросы: «Как долго вы знаете пациента?», «Являетесь ли вы основным опекуном пациента?» и «Зависит ли мистер Шаппель от вас в плане жилья или финансовой поддержки?».

Когда она спрашивает, есть ли у меня доступ к его банковским счетам, я говорю:

– Послушайте, наши семьи когда-то дружили. Я даже не живу в этом городе. Просто решила помочь, ради всего святого. Я не… что бы вы ни имели в виду.

– Хорошо, мисс Марроу. Не расстраивайтесь. Мы просто должны следовать процедурам.

Боже. Я беру свою сумку и ухожу.

23

7 апреля

Они называют это капельницами, жидкостями, гидратацией. Утреннее солнце освещает мешок с прозрачной жидкостью, висящий рядом с кроватью капитана Шаппеля и соединенный пластиковой трубкой с иглой в его руке. По-видимому, бедняга сильно обезвожен, что и могло привести к потере сознания. Но я все еще помню подозрительный взгляд молодого доктора. Из-за него я не вернулась вчера, но сегодня утром пришла, пусть и через силу.

Глаза Фрэнка закрыты, один – опухший, фиолетовый, где бровь ударилась то ли о дверной косяк, то ли о стойку. Повязка-бабочка на губе делает его похожим на боксера, проигравшего бой. Пищащие мониторы измеряют жизненные показатели.

И что я тут делаю? До недавнего времени я была занятым художником-естествоиспытателем с завидной работой в быстро развивающемся городе. Сейчас же нахожусь в сонном городке, навещаю немощных пожилых людей: одну – в доме престарелых, другого – в больнице.

Медсестра сказала, что я единственный посетитель. Беднягу некому даже поднять дома с пола. Мне совсем некомфортно в этой роли и страшно видеть, как капитан Шаппель привязан ко всем этим трубкам и проводам. Но я рада, что мониторы подают признаки жизни.

Наконец он открывает глаза и поначалу пугается, увидев меня. Затем взгляд проясняется. Капитан хрипит:

– Лони Мэй.

– Капитан Шаппель.

Он протягивает руку, и я ее сжимаю. Хватка у него по-прежнему сильная.

– Ну, девочка, – говорит Шаппель и прерывается набрать воздуха, – не знаю, что без тебя и делал бы.

– Вообще-то, я пришла к вам домой спросить…

– Ты мой ангел-хранитель, – хрипит он.

– Ну, после того как мой отец умер, вы были нашим ангелом-хранителем, – вздыхаю я.

Повисает долгое молчание.

– То, что случилось с твоим папой, Лони… мне очень жаль.

– Это была не ваша вина.

– Нет, – отвечает он. – Моя. Я видел его, каким он был, там… – Шаппель закрывает глаза и, кажется, погружается в состояние более глубокое, чем сон.

– Капитан Шаппель, – зову я. Потом громче: – Капитан Шаппель! – Я касаюсь его плеча. – Фрэнк? – Я хочу, чтобы он договорил мысль.

Мониторы ритмично пищат. Я снова произношу его имя, но он спит мертвым сном. Нет, не мертвым. Так что у меня, может, еще есть шанс узнать, что он собирался сказать. Сижу с ним до тех пор, пока не заканчиваются приемные часы и медсестра не прогоняет меня.

Я возвращаюсь в маленькую студию в Музее науки Таллахасси. В выходные тихо, и дежурный охранник меня уже знает. Он отдает мне честь.

Я поднимаю римскую штору. Сажусь за чертежный стол, но не спешу рисовать. Слова Шаппеля будто проплывают мимо меня. «Я видел его, каким он был…»

Почему он не закончил эту фразу? Капитан мог бы наконец дать мне ответ, почему мой добрый, веселый отец бросил нас на произвол судьбы.

Соберись. Птица. Я устанавливаю крошечное чучело саванной овсянки и сверяюсь с полевым журналом моего деда. «Саванная овсянка. Способный бегун. Если спугнуть, упадет в траву и убежит». На полях дедушка Тэд написал своим аккуратным почерком: «10/2/72, полмили к северу от Вакулла-Спрингс».

Список Эстель включает наиболее ярких птиц Флориды, но эта совсем простенькая на вид. Тем не менее я стараюсь почтить достоинство малышки, вычерчивая желтые тени на веках и коричневые полосы на белой груди. Рисую травинку вместо насеста, пытаясь передать ощущение движения, когда бриз заставляет длинный стебель склоняться и изгибаться.

Шум ветра наполняет рисунок, а вместе с ним прилетает и голос отца.

– Только посмотри, Лони Мэй.

Я перевела взгляд с маленькой птички, покачивающейся на тростнике, на мокрую рыбу на конце папиной лески. Наша добыча боролась и скручивала хвост к крючковатой пасти то с одной стороны, то с другой.

– На килограмм потянет, – ухмыльнулся папа.

Пятнистое тело рыбы переливалось в солнечном свете серебристо-сине-зеленым и золотым. Папа вынул крючок из ее рта и взял за хвост, чтобы стукнуть головой о борт лодки.

– Нет! – воскликнула я, и рыба выпрыгнула из его рук на дно каноэ, где и продолжила биться.

Папа наживил еще один крючок, а сам смотрел, как я наблюдаю за рыбой.

Ее жабры раздувались, но через несколько минут она стала двигаться куда слабее. Цвета поблекли, еще пара рывков, и наконец глаза потускнели.

– Для рыбы лучше первый вариант, – сказал папа.

Позже на рыбацкой стоянке он взял филе, обвалял его в муке и положил в раскаленную сковороду. До того как начать ходить с ним, я никогда не видела, чтобы он готовил, никогда не интересовалась, что отец ел в этом сыром деревянном доме, где комары кусали нас, несмотря на сетки, а лягушки распевали ночь напролет.

Я откусила кусочек приготовленной им рыбы, проглотила ее и сказала:

– Вот бы мы могли жить здесь всегда.

Папа потянулся за кетчупом.

– Вряд ли твоя мама обойдется без своего сада.

Я так и замерла с вилкой.

– Да пусть остается. Со своим садом.

Папа повернулся в мою сторону. Он жевал и склонил голову набок.

Когда я легла в свою кроватку, отец сказал:

– Знаешь, Лони Мэй, иногда человек может быть резок с тобой, но это не значит, что ты ему безразличен. – Он накрыл меня одеялом. Его фланелевая рубашка пахла ужином, свежим воздухом и старыми листьями. – Спокойной ночи, дорогая.

И поцеловал меня в лоб.

Надо мной шаги. Посетители музея, наверное. Рядом с моей овсянкой на втором листе бумаги изображены сетка, мой отец в обрамлении ветвей рябин и пятно голубого неба над ним. Вот таким я его запомнила лучше всего. В кои-то веки свой второй лист я не рву, не комкаю и не выбрасываю. Вместо этого я собираю вещи и выключаю свет.

24

8 апреля

Утром я сижу за шатким кухонным столом в этой квартире, которая никогда не будет похожа на мою. Я сказала Филу, что хочу увидеть бланк, отчет об инциденте, основание для его мини-иска. Но теперь, когда держу в руках конверт, уже не так уверена в своем решении. Я забрала письмо вчера из почтового ящика в фойе, на котором написано: «Л. Марроу 2C», и с тех пор оно так и лежит невскрытое на кухонном столе. Чего я боюсь? Я разрезаю конверт и беру сложенный втрое лист, две бумаги, скрепленные вместе. Они не опаляют мне кончики пальцев. Не выжигают сетчатки глаз. В развернутом виде это просто плохая ксерокопия госформы. Куча граф для заполнения. Мои глаза останавливаются на фразе, написанной заглавными буквами: «СМЕРТЬ ОТ СЛУЧАЙНОГО УТОПЛЕНИЯ».

Да, там значится «При исполнении служебных обязанностей», и да, подписано капитаном Фрэнком П. Шаппелем.

Перехожу на вторую страницу.

«ДОПОЛНЕНИЕ К ФОРМЕ 537b». Еще один стандартный документ. Примерно на середине в разделе «Комментарии» рукописная заметка: «Бумажник умершего найден на земле примерно в тридцати метрах от тела. В комплекте: водительское удостоверение штата Флорида, лицензия на рыболовство во Флориде, значок/удостоверение личности правоохранительных органов по рыболовству и охоте, две фотографии. Денег в кошельке не обнаружено».

Дополнение подписано лейтенантом Дэниелом Дж. Уотсоном.

Я смотрю на скол краски на подоконнике. Что значит – бумажник найден на земле? Его выкинуло на берег? Папа сам выбросил кошелек в знак окончательного отречения от вещей этого мира? Не хочу представлять.

Чтобы изменить образ в голове, я достаю свой список птиц. Следующий на очереди – опоясанный пегий зимородок. Мне нужно будет купить оксид хрома для его пушистого гребня, или, может, смешать зеленый хукера с кобальтово-синим и каплей жженой кости. Черт, не знаю.

Я встаю, подхожу к окну квартиры и гляжу на клочковатую траву. Вокруг снуют скворцы, клюют землю в поисках жуков, их щебет перекрывает гул кондиционера.

«Денег в кошельке не обнаружено». На что намекал этот парень, Уотсон?

Моему отцу не понадобились бы деньги в болоте. Я беру бланк.

Уотсон поставил свою подпись ровно через два месяца после смерти моего отца.

Перелистываю обратно на первую страницу. Дата после имени Шаппеля – через несколько дней после несчастного случая. Мой брат никогда даже не упоминал об этой второй странице. А кто такой лейтенант Дэниел Дж. Уотсон?

Минуту я смотрю прямо перед собой. Затем роюсь среди бумаг на полу, пока не нахожу папку со старыми вырезками. Перелистываю несколько штук, пока не нахожу зернистый снимок, где отец и Шаппель жмут друг другу руки. Вот где я видела это имя. Подпись гласит: «Лейтенант Дэниел Уотсон, экс-офицер года». Он стоит на заднем плане не улыбаясь.

Эстель отвечает на мой стук.

– Могу я воспользоваться компьютером Роджера? – спрашиваю я.

К счастью, Роджера нет дома. Я сажусь за его роскошный компьютер с двумя мониторами и вбиваю в поисковую строку: «Дэн Уотсон, Тенетки, Флорида».

Эстель маячит в дверях гостевой комнаты.

– Итак, что происходит?

Я сую ей отчет о происшествии.

– Посмотри вторую страницу. Почему бумажник нашли на суше, если он сам был…

– …в воде, – договаривает Эстель. – Якобы его ограбили?

Я поворачиваюсь к ней на эргономичном рабочем кресле Роджера.

– Болото – это не то место, где у вас могут попросить бумажник. Хотя что остановит того, кто решит так сделать? Однажды мы с отцом наткнулись на сбежавших заключенных.

– Ах да. – Она кивает. Подруга услышала эту историю вскоре после того, как она произошла. Эстель снова просматривает отчет и кладет его рядом со мной. – Если что, я у себя.

Я поворачиваюсь обратно к экрану. Мои поиски не дали стоящих результатов, поэтому я ввожу «Дэн Уотсон» без указания местоположения и получаю тысячу разных Дэнов Уотсонов: улыбающиеся профили, новостные статьи и множество других упоминаний. Я пытаюсь найти лейтенанта Дэниела Дж. Уотсона и вижу сайт под названием «Страница памяти павших офицеров». Это список сотрудников правоохранительных органов, погибших при исполнении служебных обязанностей. Так что, похоже, лейтенант Уотсон не будет просвещать меня о гибели моего отца.

На сайте указаны возраст Уотсона на момент смерти (тридцать два – даже моложе моего папы), причина (перестрелка), дата инцидента и статус преступника (недоступно). Рядом с этим указателем находится краткое описание инцидента: лейтенант Уотсон был ранен выстрелом в лицо при попытке арестовать человека, незаконно охотившегося ночью. Лейтенанта доставили в Медицинский центр Флориды, где он и скончался от полученных ран. Подозреваемый до сих пор на свободе. У лейтенанта Уотсона осталась жена.

Я не должна так поступать, но ничего не могу с собой поделать. Ввожу имя отца в поисковую строку сайта. Офицер Бойд Марроу. Возраст: тридцать семь лет. Причина: утопление. Сверхкраткое описание инцидента: офицер Марроу утонул во время патрулирования.

Вот и все.

Я встаю, хожу по комнате, снова сажусь и нажимаю «×» в правом верхнем углу экрана.

Внизу справа сегодняшняя дата, восьмое апреля. Это кажется невозможным.

Я сказала Тео, что обязательно вернусь девятого апреля.

Звоню ему на мобильный.

– Лони, если ты собираешься сказать, что завтра не придешь…

Я отворачиваюсь от причудливого экрана компьютера Роджера.

– Да, я собираюсь сказать это, Тео, и знаю, что причиняю тебе неудобства, но…

– Так что, возможно, мне следует просто доверять документам, которые ты подала, а не тебе самой. В заявлении указано восемь недель, а вовсе не…

– Ты можешь мне доверять, Тео! Просто у меня тут деликатная ситуация и…

– Слушай, я не люблю ругаться с людьми в отпуске по семейным обстоятельствам. Но, Лони, у меня здесь большой проект. И я полагаю, ты знаешь, что если вернешься хоть на один день позже заявленной даты, то Хью Адамсон будет танцевать от радости, когда тебя уволит. Я бы очень хотел, чтобы этого не произошло.

Он за меня переживает. Злится, но переживает.

– Я тоже, Тео. Но не волнуйся, я вернусь задолго до десятого мая.

– Задолго, – повторяет он, явно не веря.

– Да. Обещаю. – Может, сказать ему, что он лучший босс на свете?

Что его уважение и забота – это те качества, которые я ценю больше всего?

– Тео, – начинаю я.

Но он уже повесил трубку.

В дверях появляется Эстель.

– Чем я могу помочь?

– Отвлеки меня. Взбодри. Сделай мою жизнь проще.

Она думает минуту, а потом говорит: «Давай».

Я иду за ней в гостиную, где подруга ложится на свой мягкий кремовый ковер.

– Присоединяйся, – говорит она и подбирается так, чтобы нам обеим хватило места. Мы смотрим в потолок. Затем она изменяет свой тембр, чтобы он звучал как голос инструктора по йоге: – А теперь закрой глаза.

– Эстель…

– Не разговаривай. Просто делай.

Я подчиняюсь.

– А теперь представь себе время, когда ты была совершенно беззаботной.

– Эстель…

– Я знаю, что делаю. О, забыла. – Ее голос снова становится медленным. – Сперва сделай глубокий вдох.

Я вдыхаю, затем выдыхаю.

– Еще раз.

Еще.

– Пусть пол поддерживает тебя. Тебе не нужны никакие мышцы. Пусть пол возьмет на себя всю работу.

Я глубоко вдыхаю.

– Теперь позволь картине развиться, пусть она будет сначала смазанная, потом дорисуй детали. Где ты? Кто еще с тобой? Не отвечай. Просто дай картине развернуться вокруг тебя. Впитай этот образ счастья.

Я вдыхаю и вижу нечеткую картинку. Мои собственные маленькие руки держат очень тонкую иглу. Кончиком я набираю крошечные стеклянные бусины и позволяю им падать по одной на прозрачную нить. Напротив меня сидит юная Эстель. У нее тоже есть тонкая игла, и подруга окунает ее в лоток с крошечными стеклянными бусинами, сверкающими, как песчинки.

Когда я открываю глаза, Эстель уже нет. Медленно сажусь.

Она выходит из своей комнаты.

– Полегче?

– Да, было хорошо. Как долго я пролежала?

– Около двадцати минут.

Встаю с пола.

– Спасибо, подруга. – Я беру свою сумку. – Эй, хочешь узнать, что написала моя мама? – Вытаскиваю тетрадь «САД» и открываю ее на странице, которую пометила липкой запиской. Эстель плюхается на диван, чтобы послушать.

Маленькая подруга Лони, Эстель, пришла в гости, девочки скачут по двору, грызя стебли сахарного тростника, привезенные Бойдом из поездки. Они смеются во все горло.

– Да, это точно про нас, – кивает с улыбкой Эстель. Я продолжаю:

Приятно видеть, что Лони веселится, а не как обычно хандрит. Глядя на нее, я понимаю, кто она в этом мире. По сравнению с маленькой Эстель Лони неуверенная, но забавная – пытается не отставать от подруги в играх и остроумии. В ней есть свежесть, открытость, которую она редко мне показывает. Однако однажды вечером на прошлой неделе, когда я пришла пожелать дочке спокойной ночи, она попросила меня почитать ей, чего мы давно не делали. Я взяла книгу сказок, села рядом с ней, положила ноги в чулках на кровать, и мы вместе отпустили на волю свое воображение. После того как я прочитала несколько страниц, Лони наклонилась и поцеловала мою руку, вот так, а потом подняла глаза, и ее лицо было как у испуганного кролика. Я снова принялась читать, но слов уже не видела. Дочь так боится меня? Неужели я сама отпугнула эту нежность? Я дочитала до конца главы и спросила: «Остановимся здесь?» Мы не смогли бы закончить книгу за один присест. Но когда я предложила продолжить в другой раз, Лони сказала: «Хорошо».

В нынешнем настроении, смеясь со своей подругой, она кажется молодой и глупой, но в то же время хладнокровной, загадочным ребенком, который будто не имеет ко мне никакого отношения. Нет, надо снова читать вместе. Мы сделаем это еще раз.

– И как, сделала? – хмурится Эстель.

– Что?

– Она еще читала тебе?

Я встаю, чтобы избежать жесткого взгляда Эстель, и кладу книгу обратно в сумку.

– Не знаю. Вряд ли. Отец иногда читал мне. Ну, я уже читала сама, так что… неважно.

– Нет, ва…

– Я просто решила, тебе понравится, там ведь про нас в детстве. – Я возвращаюсь к дивану и беру одну из подушек.

Носки Эстель украшены изображениями яичницы.

– В каком классе мы были тогда: в третьем? четвертом?

– Вроде того. Нет, она была беременна Филом, так что нам было около одиннадцати.

– Хм. Уже тогда твоя мама была слегка… не знаю… раздражительной?

– Да, но может… старалась такой не быть. – Я играю с бахромой подушки. – В любом случае мне не следует читать ее дневник.

– Однако если это даст тебе представление о ваших отношениях…

– Эстель, говоришь, как заправский психиатр.

– Вот и слушай меня, потому что я мудрая.

– Эй, я просто подумала, ты захочешь узнать, как выглядела в детстве.

– Только это мне можно комментировать?

Я смотрю на нее.

Она накручивает волосы на палец.

– Ладно. Разве мы не милые? Скакали по двору, чего-то там грызли. Веселье какое.

– Так-то лучше.

25

9 апреля

Я стою в магазине «Спорттовары Нельсона», сравниваю два набора перчаток без пальцев для гребли, как вдруг чувствую резкий запах немытого тела, и прежде чем успеваю это осознать, человек, который раньше владел магазином, оказывается прямо рядом со мной.

– Вот надо было тебе пойти и все испортить, не так ли? Нельзя было просто дать собакам лаять или дерьму гадить?

От последнего слова брызги слюны летят мне на шею. Я оборачиваюсь и вижу седые тонкие волосы и колючее, небритое лицо. С полки слева от меня мистер Барбер берет охотничий нож с острым зазубренным лезвием. Поворачивает его, наблюдая, как тот сияет в луче солнечного света.

Стоит безумцу отвлечься, я ныряю к прилавку, где прищуренный продавец сможет увидеть, что происходит.

Нельсон Барбер идет следом.

Худощавый клерк начинает говорить высоким голосом:

– А ну-ка положите на место, мистер Барбер. Точно знаю, денег у вас нет.

Нельсон обращается к нему более низким, скрипучим тоном:

– И почему это, а? Я сам решаю, на что у меня есть деньги. Ящик патронов для дробовика, да поживее.

– Барбер, вам не раз говорили не заходить сюда. И последнее, что я вам продам, – это патроны для дробовика.

– У меня есть право защищаться от нападающих, не говоря уже о таких стервятниках, как вы! Отобрать у человека средства к существованию! Чертовы падальщики!

Еще один мужчина выходит из задней комнаты и вместе с продавцом выталкивает Нельсона из магазина. Тот, что покрупнее, вырывает у старика нож, а Барбер оглядывается на меня.

– Я же говорил тебе, кому нельзя доверять! А ты что!

Тот, что покрупнее, сильно толкает его, и белая голова мотается из стороны в сторону.

– Вон отсюда, старый сумасшедший! – кричит продавец.

Пульс стучит в висках. Я рада, что у Барбера забрали нож и увели прочь от меня. Я сжимаю перчатки и смотрю на улицу, пока он не уходит.

А ведь сегодня я собиралась проплыть к дому Барбера и расспросить его о Генриетте. Но теперь, когда он нашел меня, я решаю вообще не соваться на болото, а вместо этого удаляюсь в квартиру разбирать вещи. Смерть от принятия тысячи решений лучше, чем смерть от охотничьего ножа.

26

Я выложила книги вдоль плинтуса корешками вверх. Отношусь к ним так же, как мать к своим дурацким расческам, – хочу сохранить их все. Но вот почему: личная библиотека похожа на отпечаток пальца. Когда я закапываюсь в эти тома, то путешествую по жизням своих матери, отца, бабушки и дедушки.

Хожу по периметру квартиры, читая корешки. Раскладываю и перекладываю их. Но если только не куплю загородное поместье с обшитой панелями библиотекой и лестницей на колесиках, мне придется принять несколько болезненных решений.

Среди мистики отца есть «Рожденный на болоте» и серия «Тайны мангровых зарослей». Полагаю, стоит их отдать.

Кому-то они могут понравиться. Читаю заднюю обложку «Рожденного на болоте».

Это действительно чтиво, от которого моя мать всегда закатывала глаза. Обычно я более уважительно отношусь к книгам, но эту бросаю в угол, и она раскрывается. Когда я наклоняюсь ее закрыть, то замечаю выпавший небольшой лист бумаги. Еще одна закладка – выцветшая квитанция из питомника Парсона и садового магазина. А вот на обороте папиным почерком написано:

Фрэнк > Элберт > Дэн

Рации

кто еще?

Раздается громкий звон, и я сначала не могу понять, откуда он несется. С листком бумаги в руке я иду к настенному телефону на кухне.

– Алло?

– Готова к новому забегу?

Фил. Я забыла, что дала ему этот номер. Я израсходовала все свои бесплатные минуты сотовой связи, и агентство так и не отключило этот старый стационарный телефон.

Номер напечатан прямо на трубке, так почему бы им не воспользоваться?

– Конечно, Фил. С радостью.

Договариваемся встретиться завтра утром. Я вешаю трубку, несу маленькую квитанцию Парсона на стол и кладу ее на чистую страницу открытого альбома. Затем иду и беру вырезку из газеты, где мой отец получает награду, а Дэн Уотсон смотрит. Я сажусь за шаткий кухонный стол и начинаю рисовать – Фрэнк и мой отец пожимают друг другу руки, Дэн на заднем плане хмурится. Мне нужно знать об их лицах больше, чем дает плоское зернистое изображение

По пути ко Дворцу престарелых я замечаю придорожный цветочный киоск, замедляю скорость и останавливаюсь.

Моя мама сидит в своей комнате и смотрит «Цену удачи». Я была против того, чтобы приносить ей маленький телевизор, но Тэмми сделала по-своему. Когда шоу заканчивается, я выключаю прибор; мать хмурится.

– Привет, мама! Я принесла тебе тюльпаны.

– Надеюсь, они не с севера, – кисло цедит она.

– Не знаю. Я купила их на шоссе.

– Ты прекрасно знаешь, что желтый мне не нравится.

Сжимаю губы. «Не реагируй». В ванной я наливаю воду в вазу и подставляю запястья под прохладную струю. Считаю до тридцати, устраиваю цветы, возвращаюсь и ставлю их рядом с ней.

– Красивые. Откуда они? – спрашивает мама

«На заметку: всегда пережидай первую реакцию».

– Смотри, я еще принесла тебе несколько книг.

– О, Лони, у меня больше нет терпения читать. Так устают глаза.

Так какого черта она будет делать весь день? Смотреть телешоу?

– Ладно, тогда я почитаю тебе. – Открываю один из ее сборников стихов и читаю любимый отрывок: – Работы мира просты, как грязь…

Она прерывает меня.

– Это… это… Мардж Пирси. – И затем мама цитирует следующие три строки.

Я киваю.

– Все верно.

Значит, мама не совсем ушла. Мне просто нужно сохранять спокойствие, когда она капризничает, и читать ей. Может, отец был прав, когда много лет назад поощрял меня видеть в матери невидимый источник добра. Это похоже на ожидание прохладных карманов воздуха в раскаленном болоте – они непредсказуемы, но всегда желанны.

27

10 апреля

Мы начинаем нашу утреннюю пробежку, Фил нажимает кнопку на своих часах. Ради разнообразия я от него не отстаю. Снова огибаем небольшое озеро в парке возле его дома.

– Знаешь, – говорит он, – это всего три километра. Стоит попытаться оббежать его дважды.

– Или мы могли бы сделать крюк по району, побегать вверх и вниз по куче улиц, полностью потерять представление о том, как далеко забрались, а затем вернуться назад.

– Если ты правда хочешь… – Брат сглатывает, а я смеюсь.

– Нет, Фил, я просто прикалываюсь над тобой. Два круга – нормально.

Кажется, он немного расслабляется, как будто, если пробежит два идеальных круга, его жизнь наладится.

Он спрашивает о рисунках для Эстель – сколько я закончила?

Для него все сводится к счету.

– Ну, три я сдала, но только что закончила еще три.

– Итого шесть, – говорит он, как будто я не знаю арифметики. – Сколько осталось?

Дышу тяжелее, пытаясь подстроиться под ритм его шагов.

– Что ж, после долгих уговоров она сократила список до четырнадцати. А начала с восемнадцати, то есть…

– Значит, ты почти на полпути.

Я склоняю голову набок.

– Ага. Спасибо, Фил. Мне нравится, как ты это сформулировал.

Какое-то время бежим молча. Затем брат спрашивает:

– Можно мне говорить о судебном процессе?

– Ты разрешения просишь?

– Ну я знаю, что ты из-за этого злишься, но не понимаю почему.

– Фил, я всегда злюсь.

Он смотрит на меня, не зная точно, шучу ли я.

– Барт уверяет, дело плевое. С документами все в порядке, и наши шансы на победу очень высоки.

– Фил, я же говорила тебе, что это не к добру…

– Просто… Лони, я не знаю, как это сказать, но… Я не уверен, что смерть отца была несчастным случаем.

Вот дерьмо. Моя нога цепляется за неровный участок тротуара.

– Ты видела вторую страницу бланка? – спрашивает Фил.

Я киваю. Он набирает воздух в грудь.

– Кошелек на земле, далеко от тела… странно, да? Барт думает, может… нечисто что-то.

Я ничего не говорю, только сильнее размахиваю руками.

– А потом парень, написавший это дополнение, был убит. Дело так и не закрыли.

Наши ноги глухо стучат по асфальту, а страница «Павших офицеров» парит перед глазами, как голограмма.

Фил продолжает говорить.

– Да, я всего лишь бухгалтер, что я понимаю? Но я повозился с компьютером на работе, и, черт возьми, имя этого парня постоянно всплывает.

– Какого?

– Лейтенанта Дэна Уотсона, который нашел бумажник папы. Кажется, наша фирма раньше платила ему отчисления. Все еще платит вдове. Разве она не была твоей учительницей математики или что-то в этом роде?

– Уотсон? Я не… знаю. – Голубая цапля срывается с озера, большие крылья неспешно несут ее вверх.

– Так вот, я проверил год его смерти, что было нелегко, – все старые отчеты сплошь в картотеке. Но послушай, – выдыхает он. – Муж умер, поэтому вдова подает форму 706.

Бухгалтерская тарабарщина.

– Ей не надо платить налог на совместное имущество за мужа, но занятно, что она также подает 709-ю.

У него горят глаза, прямо как в детстве. Я не могу понять термины, даже когда стою на месте.

– Лони, форма 709 предназначена для налога на дарение. В том году миссис Уотсон получила очень дорогой подарок, и не от покойного мужа.

– Я пойду помедленнее, – говорю я. – А ты продолжай. Встретимся в конце.

Он укорачивает шаг и остается со мной.

– Лони, кто-то подарил вдове Уотсона дом в год смерти ее мужа.

– Кто?

– Не очень ясно. Обычно налог на дарение платит даритель. Но в редких случаях уплатить его разрешается одариваемому.

Хотела бы я знать, о чем он говорит. Фил бежит на носочках.

– И пока я просматривал эти налоговые отчеты, Барт раздобыл материалы расследования по делу отца.

Капля пота щиплет мне глаз.

– Что?

– Ну знаешь, результаты вскрытия, следственные записи… – Он говорит «вскрытие», как любое другое слово. «Мороженое», «кроссовки». – И вот что странно, Лони. Не было никакого расследования. Только отчет, в котором говорилось, что все произошло случайно, и странная заметка, которую Дэн Уотсон добавил два месяца спустя.

Мы приближаемся к концу второго круга. Я хочу, чтобы брат заткнулся и дал мне подумать. Отчет о происшествии. Не было расследования. Дом миссис Уотсон.

Что все это значит? «Мне нужно кое-что сказать тебе о смерти Бойда». Неуловимая Генриетта, где бы она ни была, очень бы здесь пригодилась.

– Давай обратно, – предлагает брат.

– Подожди, – прошу я, когда он опережает меня, мне надо переварить услышанное.

Он заканчивает свой спринт и ходит кругами.

Я догоняю его, надеясь выровнять дыхание.

– Итак, вот что я предлагаю, – начинает Фил. – Сначала надо поговорить с миссис Уотсон.

Я киваю, все еще немного запыхавшись.

– Договорились? – Он поднимает брови.

– В смысле? – выдыхаю я.

– Ты пойдешь и побеседуешь с ней?

– О нет, я такого не обещала.

– Ну, моя фирма ей платит, поэтому я не могу с ней разговаривать. А вот ты обычный человек. Она была твоей учительницей.

– Нет, я не думаю…

– Сыграй возвращение блудной дочери. Конечно, тебе захочется обо всем ее расспросить.

– Блудной дочери? Послушай, Фил, даже если бы она была моей учительницей, я понятия не имею, что спрашивать. – У меня все еще перехватывает дыхание.

– Предоставь это мне. – Он кладет руку на мою потную спину. – Спасибо, Лони.

Дышу немного медленнее и изучаю худощавое лицо своего брата.

На что, черт возьми, я согласилась?

28

11 апреля

– Миссис Уотсон?

Дом скромный, штукатурка по бетону, размером чуть больше, чем у соседей. У входной двери стоят два розовых металлических стула. Голос из овальной тени за сетчатой дверью спрашивает:

– Да?

– Привет, миссис Уотсон, я Лони Марроу. Дочь Бойда Марроу.

Она тянет шею.

– Это имя я давно не слышала.

Чувствую себя коммивояжером, который впаривает «лучший в мире шоколад».

– Миссис Уотсон, извините, что беспокою. У вас найдется несколько минут?

– Несколько – да. – Она не приглашает меня войти.

– Хорошо здесь, на крыльце, – замечаю я.

– Угу. – Она остается на месте. Седые волосы на макушке украшены большой заколкой, а сзади собраны в небольшой пучок. Дело рук моей невестки, без сомнения. Эта дама определенно не была моим учителем математики. Ту звали мисс Уоткинс, а не Уотсон. У меня нет повода здесь находиться.

– Мэм, поверьте, я не хочу вас беспокоить.

Я бы ушла, если бы не лежащий в кармане список вопросов, написанный от руки Филом. Если у нее есть информация, она мне нужна. И если все ужасно, я смогу решить, сколько передать брату.

– Миссис Уотсон, я знаю, что здешние жители ненавидят вспоминать прошлое. И я такая же. Обычно я говорю: «Смотри вперед, а не назад!»

Тишина.

– Но мой отец, вы знаете, он скончался… на болоте.

– Угу. – Она смотрит мимо меня.

– Это было давно, но я пытаюсь выяснить одну маленькую деталь. – Смотрю сквозь темный экран. – И мне интересно, ваш муж когда-нибудь…

– Мой муж умер, дорогая. Несколько лет назад.

– Да, соболезную. Мне просто интересно, упоминал ли он когда-нибудь…

– Юная леди, думаю, вам пора оставить меня в покое.

– Есть кое-что, миссис Уотсон… – Я открываю свой конверт и достаю ксерокопию отчета с подписью ее мужа. Но вдова уже закрыла деревянную дверь. Я машу бумагой в том месте, где она стояла.

– Миссис Уотсон. Миссис Уотсон!

Ладно. Только время впустую потратила.

Думаю, будь я хорошей дочерью, я бы воспользовалась тем, что сейчас в городе, и повидалась с мамой. Но на моем тупофоне присланная Тэмми фотография доски, и там написано, что сегодня не мой день. Так что я могу делать что хочу.

29

Адлай спускает каноэ из стекловолокна.

– Хватит с вас алюминия! Правило компании: любой клиент, который арендует лодки три с половиной недели подряд, получает повышение класса обслуживания.

Он тянется за пепельным веслом.

– Боже, ну и размеры, – бормочу я.

Адлай оборачивается.

– Извините?

– Ой. Я имею в виду: как мне повезло! – Я меняю тему. – А вас назвали в честь политика Адлая Стивенсона?

Судя по вздернутой брови, слишком много людей задают этот вопрос.

– В честь моего деда.

– Красивое имя, – говорю я, чтобы загладить свою вину.

Он кивает и выходит на улицу. Мы тащим лодку, пока она не упирается в док, где Адлай ее и выравнивает. Только собираюсь ступить в каноэ, как над стеклянной водой низко стелется цапля. Птица целиком белая, с деликатными хохолками на голове и хвосте. Мы оба останавливаемся посмотреть. Цапля подтягивает длинную шею близко к телу, и ее крылья едва не касаются сияющей поверхности. Получается будто две птицы разом – одна выше, другая ниже. За ней тянется серия темных кружков, воздушный поток из-под каждого крыла волнует воду.

– Как она называется? – спрашивает Адлай, хотя точно должен знать.

– Цапля, – говорю я. – Снежная цапля.

– И вы могли бы ее нарисовать?

– Может быть.

Адлай следит взглядом, как она поднимается к деревьям.

– Люблю на них смотреть, – признается он. Когда птица исчезает, Адлай поворачивается ко мне, протягивает ладонь и говорит: – Карета подана.

Я вхожу, и он отталкивает лодку. Оглядываюсь на него.

– Спасибо.

Он салютует мне, затем сует обе руки в задние карманы и наблюдает, как я поворачиваюсь вперед и гребу.

Держись, Лони. Держись.

Кое-какие места из тех, что я прохожу, уже мне знакомы. Или же я познакомилась с ними заново. Мне все кажется – вот сверну и наткнусь на место, где мы с отцом рыбачили. Но эти водные пути могут даже не пересекаться с теми, по которым мы плавали. Конечно, вся вода каким-то образом связана, даже если только под землей. И сегодня, благодаря моему боссу в округе Колумбия, я приехала сюда исследовать эти водные хитросплетения.

Когда я позвонила Тео в прошлое воскресенье сказать, что и трех недель мне не хватило, то по глупости предложила:

– Знаете, если вам нужно, чтобы я что-нибудь нарисовала, я же могу работать и отсюда.

Он вздохнул.

– О, дел у нас предостаточно. Только вот задействовать тебя официально я не смогу. Нельзя нарушать правила об отпуске. – Тео пошуршал бумагами, а потом, казалось, оживился. – Но если тебе хочется чем-то помочь… строго во имя общественного блага. Боб Густафсон из геологии попросил меня об одолжении.

Камнелюбы? Когда я в последний раз что-то им рисовала? Да еще и бесплатно? И кстати, кто рисует птиц, пока меня нет?

– Густафсону нужен набросок карстовой воронки и несколько подводных флоридских пещер. И раз уж ты все равно там…

– Тео, я не знаю…

– Эй, ты же сама рвалась поработать. Просто не говори об этом отделу кадров. Или нашему общему другу Хью.

– Ну да. А то ж мы с ним каждый день болтаем.

В конце концов я согласилась, но затея все еще казалась глупой. Я повесила трубку, и мне стало не по себе. Пришлось вспоминать о достоинствах и компромиссах моей работы.

Вода, которая нужна Густафсону, – не та, по которой я гребу, а та, что течет через дырявый, как швейцарский сыр, известняк под землей Флориды. Подземные реки, которые питают болото, являются частью докембрийского прошлого полуострова, но перспектива рисовать их на бумаге как-то не слишком вдохновляла. Тем не менее уговор есть уговор, поэтому, едва забравшись поглубже в переплетенные потоки, я вынимаю свой альбом. Начну с болотной воды, потому что знаю ее лучше всего.

«Это не самое мое любимое блюдо» – так учила меня отвечать мама, если мне было не по душе содержимое тарелки, а взрослый спрашивал, ну как оно. Фраза позволяла говорить одновременно правдиво и вежливо. Мне никогда не разрешали сказать «фу, какая гадость». Вот и теперь говорю: «Рисование воды – не самое мое любимое занятие». Я даже фон не делаю, если есть такая возможность. Рисую птицу, а кто-то другой добавляет позади пересохшую пустыню, или хвойной лес, или величественные снежные горы, где она и обитает.

Но я сижу в каноэ и пытаюсь изобразить болотную воду, проверяя, могу ли вдохнуть в нее жизнь. Четкая форма? Не существует. Я знаю, что на ней и в ней, но саму воду могу лишь обозначить. Оттенок? Жижа чайного цвета, полная сомов, раков и прочих обитателей дна. Не говоря уже об аллигаторах и змеях. Ладно, к черту вежливость. Я не просто не люблю воду, я ее ненавижу. Ненавижу грязь и то, как она воняет при отливе. Ненавижу, как в ней вязнет обувь. Ненавижу, как топь колеблется при каждом шаге, да и вообще это и не земля, и не вода.

Но я старательно рисую болото, вместе с луком каноэ и тростником по бокам. Рисую само каноэ: волнорез, ручку весла, планшир. Ботинок, пара ботинок, а затем из них вырастает пара рабочих штанов цвета хаки, фланелевая рубашка с криво подвернутыми рукавами, рыжеватые волоски на предплечьях, щеки, заросшие щетиной. Уши, глаза… мой отец.

Каноэ со стуком останавливается. Меня снесло к берегу.

Так много веских причин ненавидеть эту воду. Каноэ на картинке не то, в котором я сейчас нахожусь. А то, где он и я провели так много часов, в котором папа был незадолго до того, как встретил Создателя. Каноэ, которое я уничтожила.

После похорон капитан Шаппель предложил пустить каноэ с молотка, и моя мама согласилась, даже не споря и не спрашивая меня. Я никогда не говорила ей, что пошла на тот аукцион. Он проходил в двух городах от нас. Я взяла все свои деньги, сто тринадцать долларов и пятьдесят семь центов, и поехала на велосипеде. Это был долгий путь. Я сидела в зале, пока не настал черед каноэ. Последний лот, и я в него вцепилась. Я не смотрела на людей, которые хихикали, глядя, как девочка с косичками каждый раз тонким голосом повышает ставку, когда большой толстый дядька на другой стороне зала поднимает цену еще немного. Мое лицо становилось все горячее.

Наконец толстяк вздохнул и сказал: «Сто долларов».

– Сто тринадцать долларов и пятьдесят семь центов! – заявила я, и тут уж рассмеялись все. Мое лицо горело, а сердце стучало, но не из-за смеха, а потому что я выиграла. Никто не мог предложить больше.

Повисла пауза, а затем толстяк сказал: «Сто двадцать долларов».

– Нет! – воскликнула я, глядя на аукциониста.

Тот, вероятно, сам имел детей и видел, что за меня некому заступиться, но ничего не мог поделать. Я проиграла. Аукцион закончился, и все пошли домой. Люди хорошо повеселились. Но я стояла рядом с каноэ, что по всем правам было моим, и когда толстяк пришел за ним, то залезла внутрь.

– Ну же, маленькая леди, пусть мужчина заберет свою лодку, – сказал аукционист.

Я не двинулась. Только предложила:

– Я заплачу вам сто тринадцать и добавлю сверху свой велосипед.

Он был почти новым, я получила его на Рождество.

Покупатель посмотрел на велосипед. Я хотела сказать: «Вы все равно слишком толстый для каноэ», но вряд ли это помогло бы делу. Видимо, у него был свой ребенок, потому что дядька долго разглядывал блестящую краску и спицы, а затем проверил седло и покрутил педали. Я бы добавила что-то еще, но у меня больше ничего не было.

Наконец он повернулся ко мне.

– У тебя деньги наличными?

Я кивнула.

– А ты и правда очень хочешь это каноэ.

Я сказала «да», и он ответил: «Ну тогда забирай». Толстяк усмехнулся и повел мой велосипед к машине.

Аукционист надел шляпу и нахмурился.

– Как ты собираешься отвезти лодку домой?

– Я и не повезу.

Так далеко вперед я не загадывала. Он просто покачал головой и ушел.

Я сидела в этом каноэ, пока солнце не начало клониться к закату. И тогда… ну, я ничего не планировала и вообще не соображала, что делаю, просто знала: каноэ – мое, и мне решать его судьбу. В поле рядом с аукционным двором лежала куча дров. Кто-то прислонил к ней топор, хотя, судя по короткой ручке, скорее резак. Тем не менее я себе чуть ногу не отрубила, пока его только поднимала. Я вернулась туда, где сидела весь последний час, замахнулась как можно выше и обрушила топорище на бок каноэ. Снова подняла и снова ударила. Мне было тяжело и страшно, но как только я проделала дыру, то подсунула ногу и сломала корпус еще больше. А потом ударила топором в другое место. Я разбила лодку, которую так любил мой отец, и даже не чувствовала себя плохо, пока все не закончилось. А потом я просто лежала внутри изрешеченного каноэ и плакала так сильно, что думала, глаза вытекут. И мне стало легче, впервые с тех пор, как я услышала тот разговор внизу. «Он вел себя странно? Был подавлен?»

Уже почти стемнело, и я пошла домой. Я знала дорогу, но сюда-то добралась на велосипеде, а теперь он принадлежал кому-то другому. Мне предстояла долгая прогулка. Рядом замедлился грузовик, и сердце помчалось вскачь. Я вспомнила все те истории, которые Джолин Рабидо рассказывала моей маме у нас на крыльце. Как молодые девушки пропадали, и больше их никто никогда не видел. Я смотрела прямо перед собой. Грузовик продолжал катить рядом. Я пошла быстрее и услышала, как опустилось окно.

– Эй, Лони Мэй. Что ты здесь делаешь? – спросил водитель.

Это был капитан Шаппель.

Он отвез меня до самого дома, и, как только высадил, мама задала мне взбучку. Где я болталась весь день и о чем только думала, если собралась домой после наступления темноты? Неужели ей мало тревог, надо еще волноваться, не погибла ли и я тоже? И где, бога ради, я посеяла свой велосипед, раз капитану Шаппелю пришлось подбирать меня на обочине дороги, как бродяжку? Я просто молча ушла в свою комнату, закрыла дверь и не появлялась до самого утра. И даже потом сдержалась и никогда никому не говорила, что сделала в тот день, даже Эстель.

– А вы сегодня быстро! – Адлай не ожидал меня так рано.

– Ага. Денек не слишком задался.

Он склоняется над моим чеком, будто это Кумранская рукопись. И выводит буквы так же неспешно, как кумранские писцы.

– Если не поторопитесь, я пропущу аллигаторский рестлинг.

– Простите? – Адлай поднимает голову.

– Видели знак на дороге? «Аллигаторский рестлинг, каждый день в полдень». Я туда все время хожу, боюсь пропустить.

Адлай щурится, прикидывая, шучу я или нет. Вообще, я и правда ходила, один раз, давным-давно, еще с родителями.

– А вы что, никогда не были? – спрашиваю я. И заряжаю целую речь на тему туризма Флориды и того, как он удешевляет штат и всех обитателей в глазах приезжих. У меня паршивое настроение, так чего бы им не поделиться?

– Интересное развлечение для такой городской девушки, как ты. – Он думает, что я из Таллахасси, ведь я дала ему адрес Эстель. – Ладно, так уж вышло, что я закрываюсь на обед. Поэтому пойду с тобой.

– Да ладно, я же не… Ты не должен…

– Почему нет? Ты все равно пойдешь, верно? Я просто упаду на хвост.

Что-то я сама себя перехитрила. Он ведь понял, что это все пустой треп. Смотрю на Адлая, и он смотрит в ответ.

– Ладно, почему бы и нет, – говорю я. Может, он думает, что я боюсь аллигаторов. Или его.

Иду разблокировать свою машину, но он говорит:

– Давай подвезу.

Неохотно лезу в его грузовик. Мотор оживает, и Пэтси Клайн завывает из динамика.

Нужное место находится всего в десяти минутах езды. Помимо большого знака, больше ничего примечательного. Гравийная парковка, металлический забор, билетная касса. У цепи стоит тот парень из ресторана, с бакенбардами и синими змеями. Он и Адлай обмениваются взглядами.

– Знаешь его? – спрашиваю я.

– Ага.

– Его фамилия Казинс?

– Ага.

Больше Адлай ничего не добавляет. Пока я гадаю, что тут забыл Гарф Казинс-младший, мой спутник платит за оба входных билета.

– Нет, я…

– Расслабься, – отвечает Адлай и пропускает меня вперед.

Редкие зрители поднимаются на рампу, покрытую искусственным газоном, и мы подходим к бетонной стене, которая заканчивается где-то на уровне бедра. За ней неглубокая бетонная же яма, засыпанная белым песком и обнесенная рвом. Это настоящее представление – выходит силач, разминает мышцы, а затем дразнит аллигатора-подростка чем-то вроде ручки от швабры. Зверь открывает пасть, но пока всерьез не злится, иначе испустил бы страшный рев.

Именно так поступает аллигатор, когда чувствует реальную угрозу: расширяет грудь и выталкивает весь воздух с оглушительным грохотом. Думаю, эта привычка животного и легла в основу историй об огнедышащих драконах. Зверь как бы говорит: сунься на шаг ближе, и я тебя съем. Если уж используешь животное, рискуй по-честному. Но большинству зрителей хватает и такого зрелища: страшные челюсти и хвост, большие острые зубы и эта ухабистая морда ископаемого животного. Они слегка боятся за силача, который выманил зверя из фальшивого пруда.

Сама бы я так близко к аллигатору не сунулась, каким бы он ни был по размеру.

Однако шоу идет каждый день, значит, опасности нет. Просто все рассчитано так, чтобы публика охала и ахала в нужные моменты. Наконец силач опрокидывает аллигатора на спину и чешет тому живот. Зверь едва не засыпает. До меня вдруг доходит, что у зрелища есть и чувственный подтекст: покорить дикое существо лаской, уложить и гладить, пока оно не успокоится.

– Пора мне обратно, – говорит Адлай, кладет руку мне на талию и ведет впереди себя. Между нами проскакивает искра. Я ахаю. Надо же, искусственный газон током бьется. Это же из-за него, да?

30

Мне нужно кое-что купить в университетском магазине, поэтому паркуюсь в кампусе и засыпаю в счетчик всю мелочь. Я липкая и потная после каноэ и аллигатора. Миную квадратную площадь, книжный магазин и заглядываю в отдел художественных принадлежностей. Здесь все ровно так же, как много лет назад, когда папа купил мне мой первый альбом.

Да благословит его Бог. Однажды отец увидел, как я сижу за кухонным столом, высунув кончик языка в уголок рта, и пытаюсь запечатлеть на тетрадном листе скворца, который как раз ел зерна на подоконнике.

Папа заглянул мне через плечо и сказал: «Неплохо выходит, Лони Мэй». А потом усадил меня в грузовик и повез в Таллахасси – и путь долгий, и место, которое папа не любил, так же как галстуки и тесную обувь. Однако он доставил меня в университетский городок и повел через площадь: мужчина тридцати лет, который сам не имел возможность отучиться в колледже, шагал среди детей, спешащих на собрания школьных общин и уроки плавания. Для меня эти ребята были какими-то существами с другой планеты.

В книжном магазине папа спросил: «Где художественные принадлежности?» И молодой кассир указал нам дорогу.

Я гладила тяжелые листы в каждом альбоме, пока не заметила, что папа переминается с ноги на ногу, как маленький ребенок.

– Ну, какой нужен, как думаешь? – спросил он.

Я взяла средних размеров блокнот из веленевой бумаги.

– Этот?

Он кивнул, заплатил продавщице, и мы покинули магазин. Папа шагал своими гигантскими шагами через площадь, а я трусила следом, сжимая драгоценный подарок.

Мы забрались в грузовик, и папа просто сел, не запустив мотор. Смотрел сквозь лобовое стекло, держался за руль, а с пальца так и свисали ключи.

– Как будто они все знают язык, которого я не знаю, – заметил он. Затем повернулся ко мне. – Но ты его выучишь.

Я подняла глаза. Папа что, в чем-то обвинил меня?

– Просто не забывай. – Он пристально смотрел на меня. – Даже когда выучишь всю эту научную заумь, не забывай, что знаешь сейчас. – Отец вставил ключ в зажигание, выдохнул и сказал: – Пора домой!

Он разрешил мне взять этот альбом на болота, и когда увидел, как я смотрю на птицу, то подвел каноэ как можно ближе, вручил мне школьный карандаш и прошептал: «Смелее, Лони Мэй».

Я отхожу от окна книжного магазина и иду к студенческой библиотеке. Давно тут не была. Это просто кирпичное здание, залитое светом фойе и несколько этажей книг.

Никакого волшебства. Еще до поступления бабушка Лорна привела меня сюда и, в отличие от отца, чувствовала себя совсем как дома. Она показала мне, как управляться с тяжелыми ящиками из каталога, который занимал всю площадь на первом этаже. Теперь я сижу за компьютером и набираю в поиск: «Травы и предания о травах». Выборка меньше, но и риск заработать грыжу – тоже.

Переписываю несколько чисел с экрана, а затем направляюсь к стеллажам.

Лифт тихонько звякает, я выхожу и вдыхаю прекрасный запах книжной пыли. Блуждаю среди полок и читаю корешки в разделе о травах: Плиний Старший, Диоскорид, Парацельс, Тернер, Альберт Великий, Паркинсон, Калпепер. Том Джона Джерарда, немного больше, чем тот, с которым сверялась моя мама.

В колледже у меня была профеминистически настроенная профессор ботаники, которая сказала, что свойства трав в основном записывали мужчины, но практические знания передавались из уст в уста поколениями женщин. Даже когда считалось, что девушкам не положено знать грамоту, они запоминали поговорки своих матерей: «Лук – от семи недуг», «Огуречная трава грусть прогонит на раз-два» – и становились носительницами бесценных знаний. В деревне женщина, которая разбиралась в травах, считалась мудрой.

Я беру лучшие книги и еду обратно на первый этаж, чтобы найти межбиблиотечный абонемент и посмотреть, какие сокровища прислала мне Делорес. Подписавшись и добавив их в стопку, брожу, ища где бы сесть. Может, в справочной.

Захожу, а там «сонный круг». Эти глубокие, удобные кресла, как те, в офисе Эстель, в конце концов не выбросили, а лишь отправили в ссылку. Плюхаюсь в ближайшее и открываю один из томов. Книга хрустящая, пыльная и полна полезных советов: «Очиток… защищает от молнии… Если жена положит мужу в карман семена тмина, он никогда не уйдет…» Я переворачиваю страницы. «Расторопша… лекарство от меланхолии…»

Делаю заметки.

Поверья и обряды звучат непостижимо знакомо, будто я слышала их во сне. «Тысячелистник для приворота». Может, я узнала о них от бабули Мэй, поистине мудрой женщины. Однажды она вытащила меня в свой сад и прижала к моему носу немного влажных листьев. Тонкие пряди выбились из ее пучка и сияли в лучах восходящего солнца. «Умывайся росой с манжетки, – сказала она своим дрожащим голосом, – и вырастешь сильной женщиной».

Бабуль, так когда я уже стану сильной? Я до сих пор не могу принять поступок отца, быть честной с братом, наконец-то наладить связь с матерью. Может ли какой-нибудь отвар открыть эту дверь? Переворачиваю хрупкую страницу.

«Чистец… хранит от водяных змей, страшных видений и отчаяния».

Теперь понятно, отчего бабуля говаривала: «Продай последнюю рубаху, но чистец купи».

А вот это может понравиться маме: «Парацельс полагал, что каждое растение есть земная звезда, а каждая звезда – это небесное растение».

– Круто, – шепчу я словечко, которое подцепила у своей племянницы Хизер.

Пока читаю эти легенды, в голове стучат строки стихотворения, которому научила меня бабуля Мэй. Я еще так с надрывом его читала, бабушка все время смеялась. Как же там было?

Что-то о тимьяне. Я закрываю книгу и смотрю из своего уютного кресла куда-то мимо тяжелых полок, на деревья, качающиеся на ветру.

Слова собираются воедино, и я произношу стих, сначала запинаясь, но под конец все быстрее:

Наш тимьян –  рассвет в раю,

С мертвым я к нему иду.

От чужой руки он пал,

Спи, родной, я подожду.

Были же дни, когда мы могли посмеяться над смертью. Встаю и собираюсь уйти. Книги оттягивают руки, я шагаю через площадь. Представляю, как впереди грохочут папины ботинки, и чувствую знакомый укол тоски. Если не остановлюсь, он сожрет меня заживо. Ну почему я тогда не пошла с отцом? Миссис Рабидо согласна была меня заменить. Я могла пойти.

Снова прохожу книжный и вспоминаю, что мне нужен тюбик сине-серой краски для зимородка. Цепляюсь за мысль и твержу, проходя в стеклянные двери: «Сине-серый для зимородка, сине-серый для зимородка». Ах, птицы! Мое вечное спасение.

– Мэм. Мэм. Не могли бы вы оставить книги здесь? – зовет меня кассирша.

Я укладываю стопку в квадратную ячейку, и девушка дает мне номерок. Беру нужную краску, расплачиваюсь, вновь хватаю свою ношу, иду к машине и загружаю багажник. Собираюсь сесть за руль, но вдруг замечаю на покрышке следы мела. Может, краска с парковки? Нет, какие-то странные линии, будто кто-то выводил белым буквы. Останавливаюсь и приглядываюсь. По всей окружности тянется надпись: «Янки, проваливай восвояси».

31

Барабаню в дверь Эстель, и подруга открывает.

– Думаю, за мной следят, – заявляю я с порога. – Или… типа того.

– Что? Заходи.

В прошлый раз, когда мы встречались в ее кабинете, на ней был изумрудный жаккардовый костюм и жемчужная шелковая блузка. Теперь Эстель выглядит как чирлидерша из комиссионного магазина: лиловая теннисная юбка и почти такой же топ. Роджера нет дома.

– Кому надо тебя преследовать? – спрашивает она.

– Хороший вопрос. – Я иду за ней на кухню, рассказывая о надписи на шине. – Прямо мелом: «Янки, убирайся восвояси». Вспомни еще жутких мертвых голубей с запиской: «Улетай, Л. М.». Кажется, кто-то пытается вынудить меня уехать.

Эстель бросает пакет попкорна в микроволновку.

– Так, посмотрим. Ты кого-нибудь злила?

Я смотрю на нее.

Она с писком включает микроволновку, потом оглядывается на меня.

– Не нарочно.

Я возвращаюсь в гостиную.

– Ну, тот парень с птицей на меня вызверился ни за что.

– Среди твоих знакомых много парней с птицами, Лони. Можно конкретнее?

– Тот заводчик голубей, который решил, что я перебила всех его питомцев.

– Альфи? Ты знаешь, с кем он живет по соседству? С Розалией и твоей давно потерянной любовью Брэндоном.

– Ой, Брэндон. Такой романтичный пердун, как я по нему скучаю.

Эстель плюхается на диван и подбрасывает подушку на коленях.

– Знаешь, в Таллахасси есть обычные люди, которые просто не любят северян. Особенно из Вашингтона. Может, кто-то увидел твои номера и решил пошутить.

– Не знаю. Каковы шансы, что надпись «убирайся» и бирка «улетай» с моими инициалами не связаны между собой? Вдобавок Лэнс сказал, что к веревке, на которой висели голуби, пристали несколько длинных белых волосков, что наводит меня на мысль: вдруг это мистер Барбер? Как бы хорошо он ни обращался со мной в детстве, в нынешнем состоянии он страдает паранойей, у него скачет настроение и случаются вспышки гнева.

– Так. Думаешь, человек с подозрением на слабоумие последовал за тобой в Таллахасси только затем, чтобы написать гадость на шине? – Попкорн наполняет квартиру слегка горелым запахом, и Эстель идет к микроволновке.

– То есть параноик уже я?

– Слегка да. Но все равно позвони Лэнсу и скажи ему об этом на всякий случай.

Я открываю ее холодильник.

– У тебя остались те кокосовые конфеты?

Эстель лезет в самые недра и вытаскивает коробку.

– Пожалуйста, съешь их. А что не съешь, возьми с собой. Они – чистое зло. – Она несет миску с попкорном в гостиную и включает телевизор, наш анестетик второго уровня. Подруга гоняет каналы, но находит только скучные реалити-шоу, поэтому включает ток-шоу, уменьшает громкость и говорит поверх него: – Итак, что еще у нас есть? Это все улики?

Мой пот от прогулки начинает высыхать.

– Что касается преследования – все. Нет, не совсем. Мистер Барбер угрожал мне ножом.

– Что?

– Ну да, в магазине.

– Обязательно скажи об этом Лэнсу.

– Скажу. Уже бы сказала. Они вытолкали мистера Барбера.

– Кто?

– Продавцы магазина.

– Кто-нибудь еще злится на тебя?

– Я ходила к одной даме, которая не захотела со мной разговаривать. Фил сказал, она преподавала нам математику в старшей школе, но в Вакулле не было мисс Уотсон, не так ли?

– Нет, но была мисс Уоткинс – вела у меня алгебру второй год.

– Вот и я ее вспомнила. Так что другая дама могла обидеться на меня за то, что я постучалась к ней дверь. Но не представляю, как бы она нагибалась и писала что-то на шине. Кого еще я могла разозлить?

Эстель уклончиво улыбается. Через мгновение она спрашивает: «А как там твоя мама?»

– Моя мама? – Мои глаза блуждают по экрану телевизора, но я отвожу их. – Она вдруг разлюбила читать.

– Ой!

Ныряю в ее попкорн.

– Но, возможно, я нашла обходной путь. Я выбрала несколько коротких отрывков и прочитала их ей вслух.

– Как она отреагировала?

– На первый – действительно хорошо. На других заскучала. В смысле, как она могла не отреагировать на Леонардо да Винчи? – Я жую попкорн и достаю из сумки книгу, чтобы прочитать цитату вслух: «Вода иногда целебна, а иногда ядовита. Она претерпевает столько же изменений своей природы, через сколько различных мест проходит». Разве есть формулировка вернее? Можно подумать, прожив рядом с болотом всю свою взрослую жизнь, мама не оценила бы такое! Но она никак не отреагировала.

– А что ей понравилось?

– Поэзия. Одна-две строки за раз. Я никогда не думала, что будет так приятно увидеть проблеск разума в ее глазах. Пусть он возникает всего на миг, я буду продолжать ей читать, по крайней мере пока я здесь.

– Молодец, – хвалит Эстель.

Я тянусь за кокосовой конфетой.

– Вот почему я вообще поехала в кампус. Пошла в библиотеку, чтобы найти больше цитат. Кстати… – Я роюсь в сумке. – Возможно, я узнала кое-что об этой Генриетте.

– Выкладывай, – просит подруга и подтягивает к себе колени.

– Мама упоминает о ней в дневнике. – Я переворачиваю страницу. – Слушай:

Ну и женщина! Не знаю, наследство она получила или что, но как разбогатела, так стала просто невыносимой. Я видела ее сегодня в аптеке, и она спросила: «Как дела?» Я ответила, что хорошо, и она сказала: «Если тебе нужна одежда для беременных, Рут, моя знакомая может сшить тебе что-нибудь хорошее». Я посмотрела на свой большой живот, что натягивал пуговицы на одной из двух блузок, которые я носила поверх коричневой юбки с эластичной вставкой. Не помню, чтобы сама Генриетта модничала на сносях, но она начала вести себя как матриарх всех женщин в городе, богатая старшая кузина. Я сказала: «Спасибо, Генриетта. Очень мило с вашей стороны». Потом купила свой лосьон для кожи и ушла оттуда.

– Хм. – Эстель смотрит в потолок. – Значит, у нее дети ненамного старше нас… и она как-то разбогатела. Может, Генриетта уехала из Тенетки, купила дом побольше где-нибудь в другом месте?

– Не знаю. – Я кладу дневник обратно в сумку. – Жаль, мать не написала заодно ее фамилию и адрес.

Эстель берет миску с попкорном, осматривает одно зернышко и отбрасывает его.

– Не хочу менять тему, но как там этот Адлай?

– Это ты тему не меняешь? – Я смотрю на экран. Ведущий ток-шоу приветствует еще одного гостя – какую-то телезвезду, чье имя мне ни о чем не говорит.

– Просто интересно, загнала ли ты его в угол, – замечает Эстель.

– Ну точно, – говорю я. – Сходила разок с парнем на аллигаторов посмотреть, и ты уже думаешь, что мне пора на него наброситься. Приди в себя. – Я кладу руки на колени и встаю.

– Нет, серьезно. – Она тянет меня обратно к дивану. – Как бы фантастически романтично ни выглядело шоу аллигаторов на первом свидании, – она поднимает бровь, – вас объединяет гребля на каноэ. Почему бы тебе не попросить его как-нибудь сплавать с тобой?

– Эстель.

– Забрались бы куда-нибудь в тенистое, неприметное местечко…

– Эстель, заткнись.

– Да я просто поддержать тебя хочу! – Вскидывает она ладони.

– Чем? Неловким и бессмысленным сексом в каноэ?

– Чего сразу неловким-то? – смеется она.

– Так, это твои фантазии, а не мои. – Звезда на экране закидывает лодыжку одной ноги на колено другой и смеряет ведущего взглядом.

– Ладно, а ты как себе представляешь веселье?

– Ты меня пытаешь, что ли?

Она ждет ответа.

– Если скажу, отстанешь с вопросами?

Эстель кивает.

– Ладно, – говорю я, – вот как я себе представляю хорошее развлечение. Сначала нужен нормальный парень. Только после кучи пробных свиданий. Затем – подходящий момент. – Набираю воздуха и выпаливаю все остальное: – И наконец, белая кровать с балдахином, накрахмаленные простыни и прочный матрас.

Мы обе смеемся.

– Вот пусть каноист и исполнит все твои мечты, – предлагает Эстель.

– Ты же обещала закрыть тему. – Я смотрю на экран. – А кто этот парень, у которого берут интервью? Вроде лицо знакомое…

– Почему бы вам хотя бы дружбу не завязать? – не унимается Эстель. – Пусть Адлай покажет тебе самые красивые места.

– Так, я тут пытаюсь послушать интервью с чуваком… которого не знаю, но уверена, он мужик интересный. Перестань отвлекать. – Я гипнотизирую экран.

Эстель сверлит взглядом дырку в моем виске. Наконец я поворачиваюсь.

– Эстель, не буду я Адлая никуда звать. У него есть весьма расписные… приятели. Кажется, он водится с Гарфом Казинсом-младшим, а от того меня в дрожь кидает. Да и все равно я уже знаю самые красивые места. И в принципе не сяду в лодку с мужчиной, если только не обзаведусь большим запасом терпения.

– Почему?

– Потому что парни в основном думают, что гребля на каноэ – это про силу. Они хотят управлять, прилагать усилия, хотят доказать, что знают больше, чем ты. Но упускают суть. Гребля на каноэ – это не про контроль, это про взаимодействие.

– Так откуда ты знаешь, что бородач не будет с тобой взаимодействовать, если понимаешь, о чем я?

Зрители в студии аплодируют, и идут титры. Я никогда не узнаю, кто был этот актер.

Эстель продолжает:

– Лони, твоя проблема в том, что ты задаешь планку, которую ни один мужчина не возьмет.

– Моя проблема в том, что я тусуюсь с человеком, который начинает фразу словами «Твоя проблема в том, что…».

– А еще ты бежишь от всех хоть сколько-то серьезных отношений.

– Неправда. Назови хоть один пример.

– Эндрю Марсден.

– Мой бойфренд из колледжа? Нет. Я не убегала. Просто вела себя осторожно. Он был рисковым парнем.

– Тот симпатичный парень из Аризоны, который не понравился кошке твоей соседки по комнате?

Я смотрю на потолок.

– Кошки могут быть очень проницательными. Они понимают истинный характер людей.

– Мужчина в Вашингтоне, которого ты пригласила на свидание, но сбежала, когда он захотел видеть тебя по вечерам в будние дни?

– Он сказал мне, что моя работа допоздна не совпадает с его графиком. Извини, но мужик просто не понимал сути института.

– Лони, ты вечная бегунья. Признай уже. Ты убегаешь от отношений.

Я беру пульт и смотрю список избранного.

– Ты записала серию «Деревенщин из Беверли-Хиллз»? – Именно Эстель на старших курсах познакомила меня с ситкомом, задолго до того, как я написала о нем статью.

– Все для тебя, дорогая.

Я нажимаю кнопку воспроизведения, и Флэтт и Скраггс заводят заглавную песню.

– Слушай! А вдруг Адлай на самом деле миллионер, как Джед Клэмпет, – говорит Эстель.

– Заткнись! Думаешь, я стала бы встречаться с Джедом Клэмпетом?

Подруга гневно на меня смотрит. Я ем еще одну конфету.

– С Джетро – может быть, но не с Джедом.

– Да, мисс Джейн, – улыбается она.

Высокая культура. Вот что поддерживает нашу дружбу.

32

12 апреля

Подходит к концу моя четвертая неделя, поэтому еды я покупаю совсем чуть-чуть. Скоро я покину эту стерильную квартирку и вернусь в свой настоящий дом. Брожу в отделе с хлопьями в универсаме Таллахасси, когда поднимаю глаза и вижу ту самую женщину, которая попалась мне на Салливан-роуд возле музея, – ту, что похожа на Джолин Рабидо. Она ломает голову над двумя баночками детского питания.

Я бросаю в тележку для покупок коробку дробленой пшеницы и подкатываю ближе.

– Глаза разбегаются, не так ли?

Она смотрит на меня, и я уверена в своей догадке.

– Миссис Рабидо?

Ее глаза слегка расширяются.

– Я Лони Марроу, дочь Рут.

Она с шумом втягивает воздух.

– Да ладно! Посмотрите на нее! Какой же ты красавицей выросла, вот правда!

Она немного ниже меня.

– Вы теперь живете в Таллахасси? – спрашиваю я.

Миссис Рабидо смотрит на две банки в своей руке, затем снова поднимает взгляд:

– Ну да, с тех пор как… ты была маленькой. Вот почему я тебя не узнала! Расскажи мне, как ты теперь живешь.

Я объясняю, что приехала во Флориду, навещаю маму, и тут бывшая соседка прерывает меня:

– Ладно, Лони, рада тебя видеть! Мне пора домой к Марвину. Его лучше одного не оставлять. Приятно было повидать тебя!

Она спешно ведет от меня свою тележку, а я не успеваю задать ни единого вопроса о самой Рабидо. Например: зачем ей детское питание, почему они так быстро съехали и, если жили здесь все это время, почему я никогда не встречала их, когда училась в колледже или аспирантуре? И самое главное – кто такая Генриетта? Зову соседку, но она уже исчезла в отделе моющих средств. Я мчусь за ней, но каждый раз она успевает завернуть за очередной угол. Наконец я вижу полную тележку, брошенную у входной двери, и слышу визг шин, машина выезжает со стоянки.

Что за черт?

Приношу сыр чеддер, хлеб, масло, шесть яблок, молоко и дробленую пшеницу к себе в квартиру. Затем еду в Тенетки.

По дороге в дом престарелых я проезжаю мимо старого дома Джолин. Все такой же заброшенный, все такой же пустой. Белая краска смылась, остались серые полосы.

Сетчатая дверь висит на одной петле. Зачем Рабидо жить в Таллахасси и почему она так ничего и не сделает со своим домом в Тенетки?

У дома матери я замедляюсь. Всего две недели в нем другие люди, а он уже изменился. Они не подстригли живые изгороди. Даже в самые тяжелые времена моя мать непременно подстригала эти кусты. Мы оставили ножницы в гараже, но, очевидно, наши арендаторы не желают заморачиваться пустяками.

Медленно еду мимо, и из боковой двери выходит мужчина – мистер Мелдрам. Они с женой пришли, когда мы еще убирались, может, хотели поторопить нас. Он круглый, его жена – вялая и краснолицая. Мистер Мелдрам приглядывается, щурясь и прикрывая глаза, и машет рукой. Понял, что это я? Вяло машу в ответ и постепенно ускоряюсь.

Во Дворце престарелых я приветствую маму.

– Хочешь погулять по дорожкам снаружи?

– Там есть дорожки? – переспрашивает она.

Надо было предложить ей раньше. Территория на самом деле очень красивая – тенистая, с соснами и скамейками. Пока мы идем, я говорю:

– Помнишь Джолин Рабидо?

– Она курила, – отвечает мать.

– Она когда-нибудь говорила тебе, почему переехала?

– Джолин Рабидо переехала? Сюда? Здесь не разрешают курить.

– Нет, помнишь, ты говорила мне, что она внезапно укатила из города, вроде грузчики приехали ночью или что-то такое.

– О чем ты говоришь? Она живет прямо через дорогу.

Я смотрю перед собой, переступая черту на тротуаре.

– Но не доверяй ее мужу. Он скользкий тип, – добавляет мама.

Джолин упомянула его имя в продуктовом магазине.

– Марвин? – уточняю я.

– Джолин терпит его, но он хитрый. Из тех, кто улыбается, когда вонзает нож тебе в спину.

– А он тоже работал в рыболовстве? Папа его не любил?

Ответа я не получаю. Либо мама не хочет развивать тему, либо просто уже не здесь.

– Ой, а знаешь, кто к тебе домой недавно заглядывал? Генриетта. Помнишь ее?

Мать отворачивает голову.

– Генриетта к нам никогда не придет. О нет, она не переступила бы наш порог.

– Правда? Почему?

– Она жила на другом конце города.

– А на какой улице?

– На улице Задранных носов. – Она закатывает глаза. – А нам обязательно идти до конца дорожки?

Когда мы возвращаемся в ее комнату, я пробую еще раз.

– Да, о Генриетте…

Мама резко поворачивается.

– Почему ты все говоришь об этой ужасной женщине? Лучше покажи мне те картинки, которые вечно рисуешь.

Я делаю глубокий вдох, но подчиняюсь. Вытаскиваю рисунки птиц, которые закончила совсем недавно: веретенник, овсянка, султанка. Мама садится и тянется за листами. Как бы мне ни хотелось думать иначе, желание похвастать ей своими работами все еще сильно.

Пусть маму никогда не интересовали болотные птицы, она бережно обращается с каждым рисунком, кажется, наслаждается ими больше из-за цветов, чем из-за вложенной информации. Затем отдает их мне. «Ты отлично справилась», – говорит она таким тоном, как будто хочет сказать: «Ты очень старалась и хотя бы не налажала». Это наивысшая похвала, которой можно от нее добиться.

Я еще раз спрашиваю о Генриетте, усаживая маму за обеденный стол, но тема закрыта.

У меня остается немного времени до обеда с Филом в закусочной F&P, поэтому я захожу в агентство недвижимости Элберта Перкинса за витрину с вертикальными жалюзи. Закрываю за собой дверь, но в офисе никого нет.

– Мистер Перкинс?

Они с его животом выходят из задней комнаты.

– Здравствуй, Лони, чем я могу тебя удовлетворить?

Так полагаю, это сальная шутка, которую лучше проигнорировать.

– Мистер Перкинс, у меня вопрос о наших съемщиках, ну знаете, Мелдрамов?

Перкинс шествует к высокому металлическому шкафу для документов.

– Секунду, это здесь.

Сегодня на нем другие ботинки, змеиная кожа под классическими брюками. Он смотрит сквозь полуочки на ящик, полный папок.

– Вот. – Вытаскивает одну. – Хочешь сесть? – И сам садится по другую сторону стола цвета замазки. – Итак, какой у тебя вопрос?

– Разве в договоре аренды не прописана ответственность за содержание? Я проезжала мимо сегодня утром, а изгородь не подстрижена.

Перкинс смотрит на меня поверх очков для чтения. Его мясистый подбородок свисает. Перкинс переводит взгляд на договор, проводит указательным пальцем вдоль страницы и находит нужный отрывок. Он читает:

– Арендатор обязуется содержать помещение в чистоте, санитарных условиях и в хорошем состоянии, а по окончании срока аренды вернет помещение арендодателю в состоянии, идентичном тому, которое существовало на момент заселения арендатором, за исключением обычного износа, и возместит арендодателю… бла-бла-бла… за повреждение имущества в результате использования или небрежного обращения.

– Верно, – подхватываю я. – Небрежное отношение. Они уже забыли о кустах иксоры.

Мистер Перкинс наполняет свой большой торс воздухом.

– В основном это касается самого дома, а не территории как таковой. Ну если все было бы действительно плохо, валялся бы мусор, стояли старые машины, может быть… но они наверняка возьмутся за обрезку. Я слышал, что Мелдрам любит работать в саду. Они, наверное, просто были заняты, дорогая.

«Дорогая» – это не выражение нежности. А намек: хватит тратить мое время.

– И как долго нам ждать, прежде чем что-то сказать? Это вопрос номер один.

– Минимум еще две недели. Доброжелательность по-прежнему ценится в этих краях.

Как будто я из тех «краев», где доброжелательность не в счет.

Он смотрит на часы.

– А что за вопрос номер два?

Как будто у него так много дел. Мой настоящий вопрос номер два: почему дом Рабидо пустовал все эти годы?

Перкинс должен знать. Но я подхожу к теме со стороны.

– Что, если бы я захотела купить землю?

– Здесь? – Он поднимает брови.

– Чисто гипотетически. – Теперь со мной уже интересно разговаривать, да?

Перкинс еще раз оценивает меня взглядом.

– Тебе нужна земля или дом с участком? – Он усмехается и встает, выпрямляя свои длинные ноги под округлым животом. Брючины мнутся на обуви. Перкинс возвращается к столу с папкой, на которой написано: «Текущие объявления». С трудом кладет ее на стол и садится.

– Нужно прямо в Тенетки или вообще в Вакулле?

– В основном Тенетки. Начнем с этого.

Он пролистывает папку, говоря пару слов о самих домах и почему владелец съезжает. Новая работа в Тампе. Дочь уехала в Джорджию.

Дом Джолин Рабидо с повисшей на петлях дверью отсутствует в списке.

– А как насчет старого дома Рабидо? – спрашиваю я.

Агент уводит взгляд вправо.

– Это заброшенное имущество. Право собственности неопределенное. Тебе не нужно такое место, дорогая.

Опять это «дорогая».

– Просто любопытно стало, все же близко к маминому дому.

Перкинс снимает очки.

– Так ты действительно вернулась из большого города к нам, мещанам?

Я не обращаю внимания на насмешку.

– Может быть. Вы знаете историю того дома?

Он открывает рот и колеблется полсекунды.

– Увы, – говорит Перкинс и демонстрирует широкую фальшивую улыбку. Теперь я знаю, что с ней не так. Ему переделали зубы. Виниры.

Я сижу и жду, улыбаясь в ответ.

– Что ж, Лони, если у тебя все… У меня еще один клиент, прямо за тобой. – Он открывает верхний ящик стола и достает шариковую ручку, но оставляет ящик открытым. Я опускаю взгляд и вижу пистолет в кобуре.

Видимо, у меня приподнимаются брови, потому что агент говорит:

– Вам в Вашингтоне это не нравится, не так ли? Не верите во Вторую поправку?

– Мистер Перкинс, я чем-то вас расстроила?

– Нисколько. – Он снова улыбается мне улыбкой Чеширского кота и закрывает ящик.

33

Фил ждет меня в F&P, буквы на самом деле означают «Фрэнни и Пит». Фрэнни по-прежнему сидит на мягком табурете и ведет кассу, но раньше она расхаживала в белых туфлях на резиновой подошве, выкрикивала заказы Питу и искренне называла каждого ребенка «милый», прежде чем принести карамельное мороженое или печенье с соусом.

Фил кладет острую горчицу на тарелку рядом с жареной печенью и луком. Стоит ли сказать брату, что в печени самый высокий уровень холестерина из всех продуктов? Я смотрю на свою жареную рыбу без всякого желания есть. Фил нарезает лук, лепит его горчицей на кусок печени и укладывает все это в рот. Кто вообще так делает?

И вдруг меня озаряет. Именно так ел папа: квадратик мяса, мазок пюре, кусочек морковки. Чтобы вкусовые рецепторы могли прочувствовать все одновременно. Видимо, привычка передалась Филу на генетическом уровне. Он поднимает голову и видит, что я улыбаюсь.

– Что?

– Ничего.

Брат проглатывает свои три группы продуктов.

Я выдавливаю лимон на свою рыбу.

– Так… ты пригласил меня на обед из братской любви…

Он широко улыбается.

– Конечно. – Фил делает паузу, затем погружается в тему. – Но еще я думал о кошельке и об этом парне, Дэниеле Уотсоне. – Он не произносит слова «папа».

– Верно. Ну, миссис Уотсон захлопнула дверь перед моим носом.

– Хм. – Он отрезает новый кусок мяса и начинает собирать еще одну небольшую горку. – Интересно, не захочет ли мистер Хэпстед из похоронного бюро что-нибудь добавить. – Брат кладет в рот печень-горчицу-лук.

По сей день я стараюсь избегать похоронного бюро.

– Нет, нет… никакого допроса и все такое. – Он жестикулирует вилкой.

– Боже, Фил! Хэпстед? Извини, но… ты не помнишь, как это было ужасно.

– Верно, Лони. Ты избегаешь всего, что ужасно.

Вот вам и братская любовь. Я откладываю вилку, чтобы не использовать ее в качестве оружия.

Но он смягчает тон.

– Все в порядке, – говорит брат. – Не беспокойся. Я пойду поговорю с ним.

Я смотрю на несъедобную еду в моей тарелке. Бог знает, что мог бы описать мистер Хэпстед. Промокшие карманы, тяжелые предметы.

– Нет, – быстро говорю я. – Я пойду.

Он поднимает взгляд от своей тарелки.

– Сама? Но ты только что сказала…

– Я передумала…

Его глаза бегают по моему лицу.

– Вы с Тэмми постоянно говорите мне, что я не выполняю свою часть работы. Вот и выполню.

Полная и абсолютная ложь. Я совершенно не хочу идти в похоронное бюро. Я ненавижу это место с такой силой, что даже не могу описать. Но так мой беззаботный младший брат не узнает того, что может накрыть его жизнь пагубным серым туманом.

Фил подносит салфетку к губам и говорит: «Отлично, Лони. Спасибо».

Мой младший брат может быть жутко надоедливым, и тем не менее одна искренняя улыбка наполняет меня счастьем.

Снаружи мы прощаемся, он переходит улицу и открывает дымчатую стеклянную дверь в свой кабинет. Едва брат исчезает, я вижу, как по тротуару идет «свирепый торнадо» и явно целится в меня. Узкая юбка и каблуки ничуть ей не мешают.

Подойдя достаточно близко, она говорит:

– Лони! На пару слов.

– Тэмми, как дела? – пытаюсь я поиграть в вежливость.

Она ведет меня за угол, чтобы нас не было видно из окон Фила.

– Вы пытаетесь узнать что-то о Моне Уотсон? – Тэмми стоит рядом со мной, ее прическа развевается на ветру. – Она моя клиентка.

О, отлично, невестка злится, потому что я докучала ее подруге.

– Послушай, Тэмми…

Она понижает голос.

– И я могу узнать от людей почти все, пока делаю им прически.

– Серьезно?

– Мона ходит к нам каждую неделю. Помыть и уложить. Фил сказал мне, ты ходила к ней домой, но так информацию не узнаешь. – Она растягивает слова. – Мои методы намного тоньше.

– Спасибо, Тэмми, но…

– Если документы подделали, Фил хочет знать. И я тоже, – говорит она.

– Тэмми, я бы предпочла…

– Не докопаться до сути? – Минуту смотрим друг на друга. Она потеет под слоем макияжа.

– Гм… хочешь прогуляться? – говорю я. Мы сворачиваем в сторону парка, и Тэмми не отстает от меня в своих высоченных босоножках.

– Если ты боишься, что Фил узнает о твоем отце что-то лишнее, позволь, уточню: слухи ходят с тех пор, как я была маленькой. – Она замолкает, продолжая идти. – Фил никогда не говорил об этом. Но моя собственная мать за неделю до свадьбы посоветовала мне подумать, что я делаю, ведь сын самоубийцы может пойти и сделать это же с собой. Я велела ей засунуть ее мнение подальше, Фил – мой парень, и я больше ни за кого на всем свете не вышла бы замуж.

Неожиданное признание. Я смотрю, как ее ноги и мои движутся по тротуару, сандалии и кроссовки, в такт. Останавливаемся, уже не в тени зданий.

Тэмми касается моей руки острым наманикюренным пальцем.

– Ты думаешь, только ты можешь защитить своего брата от правды, какой бы она ни была, о вашем отце, но я тоже не хочу, чтобы Фил узнал плохие новости!

Ее челка на самом деле влажная.

– Я за то, чтобы положить конец этим слухам раз и навсегда. Теперь, первое, – считает она на своих длинных ногтях. – Маловероятно, что твой папа просто выпал из лодки. Второе, мы надеемся, что он не выпрыгнул. Третье, если была какая-то грязная сделка, кто-то в этом городе в курсе. И четвертое, если новости плохие и мы не хотим, чтобы Фил узнал их в суде, нам с тобой лучше работать вместе и побыстрее.

Я смотрю на ее четыре поднятых пальца.

– Как насчет такого? Ты копаешь, где можешь, я делаю, что могу, и, может быть, мы сумеем выяснить всю грязь раньше, чем это сделает Фил, – предлагает невестка.

Я выхожу в парк, где каблуки Тэмми увязнут, и направляюсь к своей машине.

– Хорошо. Увидимся позже, Тэмми. – Я пытаюсь сбежать, но также пытаюсь приспособиться к новому миру, в котором моя невестка хочет мне помочь.

Езжу по городу, пытаясь переварить то, что сейчас услышала. Если бы я только могла выяснить, где находится улица Задранных носов, я бы нашла эту Генриетту и все узнала. Недолго думая, проезжаю мимо похоронного бюро. Это просто здание с колоннами. Место не может навредить мне. Но я ускоряюсь.

Вернувшись в свою скудно обставленную квартиру, я слышу тихий намек на гром. Выключаю кондиционер, открываю все окна и ложусь на кровать подумать. Ветер хлещет и хлопает жалюзи, поднимая волоски на моих руках. Что, если я выполню просьбу Фила и пойду к Хэпстеду? Моя неприязнь к тому месту старая и глубокая. Последний раз, когда я оказалась там, мне было двенадцать, и я поклялась, что больше никогда туда не зайду. Ветер снаружи сменяется дождем, как в тот ужасный день в том ужасном месте.

– Посмотри на Лони, она такая смелая, – говорит мама моего одноклассника. Я разглядываю коричневую окантовку на воротнике ее платья. Моя мать пожимает ей руку. С другой стороны гроба в почетном карауле стоит офицер.

Дама из церкви говорит моей маме: «Ваша старшая дочь – такое утешение для вас». Каждый взрослый в городе проходит мимо. «Помоги маме с ребенком», – шепчут они, как будто я этого не знаю, как будто Филипп не сидит у меня на бедре.

Следующим идет длинный и угловатый мистер Зенон: «Какой большой девочкой ты стала». Позади него невысокая, коренастая Джолин Рабидо, ненамного выше меня, и она говорит ему: «Она теперь вовсе не девочка, а барышня». Я сидела на дубе и слушала, как Джолин советовала моей матери, что со мной делать, как заставить меня не сутулиться, что пресечь в корне. В основном она вызывает у меня чувство неловкости, но теперь говорит: «Я горжусь тобой, ты сильная. Твердый орешек – вот кто ты». Она приглаживает мои волосы, и они прилипают к моей потной голове.

После слов Джолин Рабидо я думаю: может, я смогу выдержать все эти «крепись» и «не плачь», добрых соседей и все, что они говорят мне, все, что они говорят моей матери. «Он был настоящим сокровищем», «сочувствую вашей утрате» и просто зов мамы по имени. Рут. Некоторые только это и говорят. Работники рыболовства и другие офицеры, все при параде, кладут руку мне на голову, на плечо. Они могли помочь.

Но нет. Я хочу спросить их: папа утонул, но как так вышло?

И что значит разговор, который я подслушала на лестнице? «Он вел себя странно дома? Хандрил?» Объясните мне! Однако они ничего не говорят, и я тоже.

Сажаю Фила в коляску. Он начинает кукситься, через минуту все учуют запах подгузника, а значит, я могу покинуть эту ужасную комнату. Кладу руку на коляску и толкаю ее прочь.

Люди в очереди грустно улыбаются, когда я прохожу мимо. Если бы они только знали, что и тут от меня проку нет. Мать сказала мне сегодня утром: «Можешь хотя бы в тот день, когда мне действительно нужна твоя помощь, сделать что-то как надо!»

В дверях похоронного бюро стоит человек, который купил моего орлана, мистер Барбер. Он не подходит утешить мою мать. Так и маячит в стороне от остальных и сердито смотрит на сцену. Не успеваю я дотолкать до него коляску, как он поворачивается и уходит.

В ванной Филипп воет, пока я его переодеваю. Я бы тоже хотела взвыть.

Мне липко и жарко, и я просто хочу пойти в болото с моим папой. Вот когда все произошедшее становится реальным.

34

13 апреля

Я должна закончить с разбором вещей сегодня и убраться отсюда вместе с ними. В квартире я считаю коробки. Еще двадцать впереди. Но я придумала новый способ подстегнуть себя: относиться к вещам как к партиям птичьих шкур, отправленных в Музей естественной истории и нуждающихся в распаковке. Так себе радость – я предпочитаю живых существ, а эти птицы мертвы. Но они обогащают наши знания. Задача, стоящая передо мной, утомительна. Но иногда доставляет неожиданное удовольствие. Как коробка, которую я только что открыла, а там лежала одна из поделок Фила в детском саду: кружочки цветной бумаги и плотная желтая страница с краями, обрезанными в виде бахромы. «Я люблю тебя мама от Филиппа».

Он всегда был таким открытым мальчиком, чутко ловил настроение других. Всякий раз, когда я входила в комнату, брат широко улыбался и хлопал по полу, или по дивану, или по сиденью, чтобы я пристроилась рядом. Ситуация изменилась, когда я уехала учиться в колледж. Уходя от брата, я вырвала часть себя и все же была так рада убежать от неодобрения матери. В мои приезды он сначала дулся, потом вроде становилось по-старому, а затем Фил опять замыкался. Но эта картинка из прошлого, когда брат не стремился скрыть свои чувства. Откладываю ее для памятного альбома Тэмми.

Тэмми. Я не могу поверить, что она знает. «Эти слухи ходят уже много лет».

Под картиной Фила – коробка с бельем. Поднимаю крышку, вдыхаю лепестки роз и пыль, аромат старого дома бабушки Лорны. Внутри перчатки – длинные, короткие, вышитые.

«Я велела ей засунуть ее мнение подальше».

Еще в двух круглых коробках лежат шляпы шестидесятых годов: тонкие проволочные каркасы, покрытые бархатом и шелковыми листьями, темно-синий колпак с сеткой. Рут сохранила эти артефакты своей матери, которую избегала, так же как кривилась от папиных детективов, но сберегла все до единого.

«Ты думаешь, что сможешь защитить своего брата от правды, какой бы она ни была, о вашем отце?»

Я отношу шляпы к зеркалу в ванной, выпрямляю спину и властно поднимаю подбородок, примеряя их. Хизер не знала свою прабабушку, но, если заберет уборы для карнавалов, вдруг сложится какое-то впечатление.

Бабушка Лорна могла быть надменной. Она устраивала обед своим подругам, которые носили чулки и туфли на низких каблуках и обсуждали политику и выращивание роз. В те дни она часто приглашала меня в Талли помочь. Дамы ворковали, пока я ставила им салаты или наливала в чашки из серебряного самовара.

Они сидели и разговаривали, а я извинялась, шла в солярий и брала с тумбочки журнал. «Смитсоновский» – гласило название. Внизу первой страницы стояла подпись: «С. Диллон Рипли».

Вверху был рисунок – здание с круглыми бойницами и надписью: «Вид из замка». Мистер Рипли писал о том, как рано утром отправился на водохранилище Тидал Бейсин посмотреть на птиц, и я представляла, как сама сижу в высоких сорняках на рыхлой почве и слушаю стрекотание знакомых мне птиц. Я прочитала его колонку, а затем пролистала весь журнал, задерживаясь на каждой фотографии.

После того как дамы ушли, а бабушка Лорна отдохнула, она отвела меня в библиотеку университета и сказала: «Возьми любую книгу, какую хочешь».

– А журнал можно? – спросила я.

Она подняла глаза к потолку.

Я уточнила, какой именно журнал. Тут бабушка резко сменила тон и посадила меня за столиком в отделе периодических изданий. Пока она оценивала работы по курсу греческой и римской мифологии, я просматривала старые выпуски журнала Смитсоновского института, переплетенные вместе в тяжелых красных обложках. Я узнала о животных, драгоценных камнях и людях, живущих в джунглях. Но что вызвало у меня мурашки по шее, так это рассказ о художниках, которые работали в музее и целыми днями ничего не делали, кроме как рисовали птиц.

После библиотеки я помогла бабушке Лорне убраться в солярии.

– Бабушка, как моя мама познакомилась с моим папой? – спросила я.

Обычно при упоминании отца она поднимала одну бровь и цедила: «А, этот?»

Но в тот день бабушка перестала взбивать диванную подушку и уставилась вдаль. Она говорила так, будто хотела перемотать прошлое назад.

– Твоя мать только что закончила первый курс. Она была редактором «Фламбо» и давала сольные концерты на фортепиано по всей Флориде. Знаешь, ей прочили многообещающую музыкальную карьеру. Но однажды она пришла домой с работы в магазине мороженого, и в ней будто огонек зажегся. Твоя мама стала то и дело мечтать и забыла об упражнениях на фортепиано. Она брала очень много дополнительных часов в магазине. Я что-то подозревала, но не поднимала шума, думала, знаю всех парней штата Флорида, которые могли ее заинтересовать. Мне следовало проявить больше внимания. Как ты знаешь, твой отец не учился в колледже. – Она сделала паузу. – Он был в Таллахасси на курсах подготовки. Обращение с оружием или что-то в этом роде. Практика закончилась, я подумала, что все, конец. Но он стал ездить на автобусе из Тенетки в Таллахасси каждую субботу.

Я не перебивала. Только смотрела на ее прямую спину и гладкие голубовато-седые волосы, пока бабушка двигалась по комнате.

– Этот мальчик был отчаянно влюблен в твою мать, потому что знал: такая девушка, как Рут, никогда не пойдет за него. – Бабушка остановилась и повернула ко мне лицо. – Но ко всеобщему удивлению, особенно моему, твоя мама именно так и сделала. – Она со стуком отбросила последнюю диванную подушку.

У моей бабушки имелись свои достоинства. Она просто была снобом. И относилась к моему отцу так же, как я отношусь к Тэмми.

«Нам с тобой лучше работать вместе».

Снимаю последнюю шляпу. Она нежная и удивительно похожа на птичью шкуру: перья и несколько пучков, акцентирующих внимание на передней части. Фазан, самец. У всего есть обратная сторона. Красивая птица отдала жизнь за шляпу. Бабушка со сложным характером привела меня к делу моей жизни. И как бы я ни сопротивлялась, невестка, которую я презирала годами, предлагает мне свою помощь, и нужно ответить да.

Я сажусь в машину и еду в магазин каноэ. Болото – единственное место, где я могу прояснить голову. Кроме того, надо закончить рисунки Эстель, и мне нужно вдохновение. Я прохожу мимо вывески шоу аллигаторов и снова чувствую искру от прикосновения Адлая.

В одном из травяных сборников, которые я принесла домой из библиотеки, была увлекательная глава о травах и их связи с желанием. Во времена Елизаветы пучок розмарина помогал назначить свидание, а яблоко говорило о плотских намерениях. Представляю реакцию Адлая на оставленную на прилавке веточку розмарина или сочный фуджи. А еще лучше – на «флоридскую бабочку», орхидею из болота, ведь в том же травнике была целая страница о чувственных свойствах орхидеи. Сам цветок считался олицетворением женского начала – «открытым и манящим», корень – мужским, «бугорчатым и мощным», а всё растение – «горячим и влажным».

Стал бы Адлай ругаться, увидев, что орхидею вырвали из среды обитания? Или он нежно коснется лепестков, шепотом поблагодарит меня и поведет к белой кровати с балдахином на залитой солнцем поляне в лесу?..

Я поворачиваю налево на дорогу из ракушечника, не замечая желтого «шевроле», который на полной скорости мчится ко мне по встречной полосе. Он ревет в свой гудок, заливая мой мозг адреналином, и я нажимаю на педаль газа, подбрасывая гравий и на миллиметр уходя от столкновения. Сигнал «шевроле» гудит позади меня, и я тяжело дышу, чувствуя, как колотится сердце.

Еду по гравийной дороге, сжимая руками руль, как новичок. Паркуюсь, делаю несколько глубоких вдохов и благодарю эволюцию за реакцию. А теперь пришло время включить мою лобную долю.

Меня только что едва не разнесло вдребезги из-за глупой, невозможной фантазии, которая не выйдет дальше салона этой машины. В магазине буду вести себя по-деловому. Просто клиентка. Растения и птицы, и больше ничего.

– О, а вот и мой каноист номер один. – Адлай широко улыбается мне при встрече.

Сопротивляйся.

– Здравствуйте, – говорю я.

Он посторонний человек. Я ничего о нем не знаю. Вдруг у него жена и семеро детей? Смотрю на его голую левую руку. У него, наверное, тысяча непростительных недостатков характера. Он общается с негодяями. Я отдаю свою кредитку и жду каноэ.

Адлай складывает руки на груди.

Я веду себя так, будто он не изучает меня, не ждет, что я скажу что-то еще. Отворачиваюсь посмотреть флаконы со спреем от насекомых, беру один и читаю этикетку.

– Что ж, хорошо! – говорит Адлай и встает.

Хорошо. Он делает свою работу, а я свою. Я здесь только ради птиц.

На причале он очень сильно пихает каноэ.

– Что за… – Я резко поворачиваю голову.

Адлай стоит, уперев кулаки в бока, и качает головой. Я быстро отплываю.

Я прохожу несколько окольных дорог, прежде чем понимаю, куда попала. Прижимаюсь к берегу озера, такого широкого, что на нем есть указатели каналов, значит, это должна быть часть проторенного, глубоко изрезанного водного пути. Блестящий новый катер проплывает с широко открытым дросселем. На боку название: Real Estate Perks. Я поднимаю голову и вижу водителя, Элберта Перкинса. Длинные ноги, большой живот. Как этот мужик зарабатывает столько денег, продавая недвижимость в таком маленьком городке, как Тенетки? След от его лодки почти затопляет мое каноэ, пока я не поворачиваю нос и не умудряюсь грести перпендикулярно бессердечным волнам, вверх и вниз, вверх и вниз.

В следующем проходе я нахожу более узкий канал с мангровыми зарослями, нависающими над водой и испещряющими поверхность тенями. Вспоминаю, как гребла обратно к рыбацкому лагерю с отцом под такими вот ветвями, притягивая воду к себе и чувствуя, как лодка движется под нами, правда в основном из-за мощных гребков папы.

Он шепотом позвал меня со своего места, и я повернулась. Папа не переставал грести, но глазами и головой указывал на что-то за правым плечом. Я посмотрела туда. Две темные птицы молча скользили позади каноэ. Они казались огромными и были так близко. Увидев, что я смотрю, они развернулись и приземлились в тени деревьев.

– Ночные цапли, – прошептал отец.

Он подарил мне птиц, подарил болото. В какой-то момент папа оставил затею научить меня рыбачить. Он видел, что привлекает меня в этом месте, и нашел способ поддержать.

«Прудовая курица», – говорил он, если что-то лиловое шевелилось в камышах, или «зимородок», когда впереди мимо нас, близко к воде, пролетала маленькая ракета.

Однажды тем же тоном он сказал: «Болотная девочка».

Я быстро обернулась, выглядывая, про кого же он.

– Я про тебя, Лони Мэй. – Папа искоса посмотрел на меня и рассмеялся. Лучи солнечного света пробивались сквозь испанский мох над ним. – Вернее, нет. У меня есть для тебя имя получше. Королева болот.

Я фыркнула и улыбнулась, но затем села прямее, протянула руку дальше и зачерпнула веслом еще воды.

Я обхожу изгиб деревянного гамака и вижу двух цапель, большую белую и большую голубую, которые ведут что-то похожее на территориальный спор. Я замедляю каноэ. Еще одна белая цапля стоит на мелководье неподалеку, то ли ловя рыбу, то ли ожидая, кто победит. Белая и голубая продолжают ругаться, каждая пытается прогнать другую, наклоняя крылья так, чтобы свет попадал то на одну, то на другую сторону.

Я быстро зарисовываю их, пытаясь запечатлеть непреднамеренную грацию движений, а также мощь, которую они излучают. Птиц заботит лишь власть, территория и права на рыбную ловлю, они понятия не имеют, насколько ошеломляюще выглядит сцена. Голубая цапля, в частности, показывает мне богатство своего оперения со всех сторон.

В конце концов они устраиваются на мелководье на небольшом расстоянии друг от друга, а я убираю альбом. К тому времени, как я возвращаюсь на пристань, меня уже одолевает усталость и эйфория.

Адлай протягивает руку, но его лицо остается нейтральным.

– Я только что увидела прекраснейшее зрелище. – Я выхожу на причал.

Адлай поворачивается спиной и уходит внутрь.

У прилавка я открываю альбом и показываю ему двух цапель. Он смотрит на них, смотрит на меня и говорит: «Угу». А сам держит мою кредитную карту двумя пальцами.

Что за придурок! Пытается отомстить мне за то, что я игнорировала его утром? Я захлопываю альбом, хватаю кредитку и ухожу.

Скорей бы вернуться в место, где люди дружелюбны, а климат по крайней мере «мягкий» в пределах своего диапазона. За месяц на такой жаре у меня наверняка мозг расплавился.

35

14 апреля

Заезжаю повидать маму. Врачи сняли гипс и начали физиотерапию, но ей это не нравится. Я принесла с собой несколько книг, но мама не в настроении.

– Физкультура – это работа, мам. Там весело и не должно быть.

– Спасибо за поддержку, – говорит она, закатывая глаза.

– Мама, можно я тебе кое-что скажу? Ты так часто делала это со мной… – У меня перехватывает горло.

– Что делала?

– Глаза закатывала. Как будто что я ни скажу, все чушь.

– Хорошо…

– Нет. Не хорошо. Это неприятно. И я хотела бы попросить тебя больше так не делать. – Мой голос дрожит. Я никогда не говорила ничего так прямо.

Она отворачивается от меня, как и всегда.

Стук в дверь. Мариама приоткрывает ее и манит меня рукой.

Извиняюсь перед мамой и выхожу в коридор.

– Простите, что прерываю, – начинает Мариама.

– Ничего. – Я закрываю за собой дверь. – Лучше поговорю с вами. Как дела? Как ваши родные?

Она рассказала, что ее сын учится в колледже на программиста. Мариама улыбается, ей приятно, что я спросила.

– У всех все хорошо. Здоровы и счастливы, слава богу.

– Сын все так же блистает на уроках?

– Половина того, что он рассказывает о технике, пролетает мимо меня. Только свист слышу.

Мы обе смеемся.

– Но вернемся к Рут, – говорит Мариама. – Ей надо еще тусиков.

– Трусиков?

– Белья. У нее всего две пары.

– Но я же приносила десять штук новых. Даже прогладила их.

Мариама задумывается.

– Хм. Наверное, Рут запуталась и бросила их в ведро – в смысле в мусор, а не в стирку. Мы поищем. А пока не можете принести еще?

– Сейчас и отправлюсь.

Я совершаю приятную долгую поездку и останавливаюсь у торгового центра. Здесь, на Губернаторской площади, в Таллахасси проходит большой закрытый праздник в честь американского потребительства, в лифтах играет музыка, журчат фонтаны, кричат дети, а из косметических отделов и киосков доносятся ароматы парфюма. Люди медленно идут ко всему, что им не нужно: три магазина блестящих ободков, четыре магазина безумно дорогих кошельков и девятнадцать магазинов обуви на жутких каблуках. Заходите! Покупайте ненужное! Копите хлам!

Забегаю за белыми хлопковыми трусиками «Хейнс». Купи я маме что-нибудь другое, она бы закатила скандал.

– Да, мне нужен пакет, – говорю я.

Поднимаюсь по эскалатору, преодолевая по две зубчатые ступеньки за раз, пока не вижу прямо перед собой задний карман мужских джинсов. Наконец-то хоть что-то в этом торговом центре я могу оценить по достоинству. Сойдя с эскалатора, парень останавливается, чтобы посмотреть, куда идти дальше. О нет.

– О, привет, – говорит он. Это Адлай, смотрит на меня с тем же скучающим выражением лица, что и вчера.

– Ой! Что ты здесь делаешь?

Он издает смешок и играет со своей бородой.

– То есть?

– Извини, я… Я просто так привыкла видеть тебя с каноэ. – Я прячу свою полупрозрачную сумку за спину.

– Да, я действительно люблю свои каноэ. Но на самом деле мне можно ходить и в другие места.

– Конечно да, просто… – Я шумно выдыхаю. Нет слов. Пытаюсь отвлечь внимание от собственной глупости. – Гм… что ты купил?

– Это личный вопрос, – говорит он, открывая свой пакет. – Рубашку и галстук. А ты?

– А, да так, вещи для мамы. – Я прочищаю горло.

Он кивает, его верхние зубы мягко прикусывают нижнюю губу.

– Что ж, рад был тебя увидеть, ну, в этом мире. Мне не хотелось думать, что ты существуешь только рядом с каноэ.

Мир любит острословов.

– Взаимно. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Увидимся в следующий раз, когда снова заглянешь? – окликает Адлай.

– Конечно.

Я выхожу на парковку, все еще немного на взводе. Почему люди просто не остаются в тех рамках, в которые я их помещаю?

Через дорогу стоит кулинария, и я иду к ней. Еще одна остановка, и отнесу маме все необходимое. Я не видела капитана Шаппеля с тех пор, как он попал в больницу, и слышу голос в своей голове – ее голос, твердящий: «Не спрашивай, что ты можешь сделать, просто сделай что-нибудь». Для моей мамы это означало бы запеканку. Для меня – контейнер супа навынос.

Вернувшись в Тенетки, я заношу еще теплый пакет по трем ступенькам крыльца капитана Шаппеля и вдыхаю запах жимолости. Бедняга подходит к двери; немного похудел, но лицо заживает и выглядит лучше. Он все тот же сильный человек, которого знал мой отец.

– Капитан Шаппель. Как вы себя чувствуете? Я принесла вам супа.

Он медлит, затем толкает сетчатую дверь и впускает меня.

– Я не заслуживаю такой доброты.

– Конечно, заслуживаете. Хотя, боюсь, суп немного остыл. Хотите, я подогрею его?

– А ты справишься? – Он закрывает за мной дверь. – Только останься и поешь со мной.

Я нахожу у него на кухне большую кастрюлю и наливаю литр супа. В голове все крутится, что он сказал в больнице, обрывки его мыслей о том, как умер мой отец. Я здесь не для допросов, но все же.

Беру две миски, две салфетки, ложки и накрываю на стол. Шаппель садится и дует на ложку.

Я пытаюсь вспомнить какие-нибудь местные сплетни, но пару минут мы просто опускаем ложки в тарелки и засовываем их в рот. Наконец я говорю:

– Вы выглядите лучше.

– Ближайшее время на конкурсы красоты не собираюсь, – фыркает он.

– Кажется, ваш доктор подозревал… что вас избили.

Он замирает, не донеся ложку до миски. Затем говорит:

– Да сам я себя загнал. Сделал свою обычную гимнастику, затем срезал кучу кустов на боковом дворе, пришел и вместо галлона воды и приличного обеда выпил немного виски. Поскольку в желудке больше ничего не было, думаю, это меня и подкосило.

Я изучаю синяк на его виске в форме дверного косяка.

– Но благодаря тебе, – он кивает в мою сторону, – меня нашли.

Я киваю. Вот он, нужный момент.

– Капитан Шаппель, в больнице вы сказали одну вещь, я ее не поняла. Вроде вы чувствуете ответственность за то, что случилось с моим отцом. Это потому что…

– Я так сказал? От этих лекарств случаются галлюцинации. Наркотики – это плохо, Лони, никогда их не принимай.

– Не буду. Я только…

– Что тебе надо помнить, дитя, так это то, что твой отец был порядочным человеком, служителем закона. Хорошим человеком, в отличие от множества прохиндеев, с которыми мы с ним имели дело. И именно поэтому я позаботился о том, чтобы ему не устроили стандартные похороны. У него все было на высшем уровне. – Он опускает ложку обратно в суп.

– Спасибо. В смысле, я знаю, что он был… – «Держись». – Хорошим человеком.

– И ты пошла в него, дорогая. На самом деле ты очень похожа на своего отца. – Он смотрит на меня. Затем отодвигает свой стул и несет на кухню свою пустую тарелку и мою.

Я следую за ним.

– Но вы так хорошо знали его и видели незадолго до… на работе каждый день… Может, вы заметили…

– Лони, – говорит капитан, ставя посуду в раковину. Он жестом приглашает меня пройти обратно через столовую к передней части дома. – Конечно, ты хочешь узнать о своем отце как можно больше. На его настроение мог повлиять визит папаши, Ньюта или что угодно… отчего твой папа поступил неосторожно. Но приходит время, когда лучше смириться с неведением. Есть вещи, которые человек уносит с собой, когда уходит, и не нашего ума это дело. Вот как с моим Стиви. – Он качает головой снова и снова.

Мы подошли к входной двери. Человек потерял сына, он страдает, и у него никого нет. Несмотря на то что недавно капитан лежал в больнице, я чувствую силу в его плечах и руках, когда обнимаю его на прощание.

Вот каково было бы обнять собственного отца, доживи он до этих дней.

В доме престарелых в коридоре меня останавливает пожилой мужчина, резидент с по-военному стрижеными волосами цвета стали.

– Вы не могли бы мне помочь?

– Конечно, что я могу сделать?

– Они держат меня здесь обманом.

Я оглядываюсь в поисках сиделки, и тут входит Карлин, одна из протеже Мариамы.

– Гарольд, знаешь что! Повар ищет тебя. У него есть отбивная из баранины, приготовленная именно так, как ты любишь.

Интересно, не является ли вкус последним ощущением, за которое цепляется мозг, животным инстинктом, поддерживающим тело? Карлин берет Гарольда за руку, как будто на прогулке. Он идет с ней, но поворачивает голову в мою сторону.

Мамы нет в ее комнате. Я достаю из упаковки мягкие хлопчатобумажные трусики и кладу их на комод, пишу маркером «Рут Марроу» на каждых. Затем складываю их и убираю в ящик.

Останавливаюсь перед свадебным фото родителей: мой отец в простом темном костюме и галстуке широко улыбается. Я оборачиваюсь и слышу, как моя мать в дверях жалуется:

– Я же говорила тебе, что не хочу, а ты настояла.

Мариама пожимает плечами, глядя на меня.

– Я думала, может, кружок шитья…

– Ничего, – отвечаю я, а мать усаживается в кресло.

– Мам, я тебе кое-что принесла. – И я не про белье в комоде. Я принесла новые книги. Не оставляю свои попытки ей почитать.

– Скажи этой женщине, пусть прекратит…

– Ее зовут Мариама. – Я сажусь напротив матери. – Вот, послушай. Это сэр Уолтер Рэли. Готова?

Она вздыхает.

– «Кровь человека, разливающаяся ответвлениями вен по всему телу, может быть подобна этим водам… разносится ручьями и реками по всей земле, его дыхание – воздух, его природное тепло – внутреннее тепло, которым обладает сама земля». Разве это не отличная идея?

Тишина.

– И не только он так думает. У этого парня по имени Уильям Кэкстон тоже есть… – Я проверяю выражение ее лица. Ничего.

– Ладно, давай попробуем другое. Оно напомнило мне о бабуле Мэй.

– Мэй? – переспрашивает моя мать, вроде что-то вспомнив.

– «Наши предки служили хранителями практической информации и мистических знаний о травах. Довольно часто это были самые старшие из нас – мудрые женщины».

Она кивает.

Я достаю «Ботанику» Джона Джерарда.

– И я нашла рецепт, о котором, держу пари, знала бабуля Мэй: «Календула: варенье, приготовленное из цветов и сахара, принимать утром, оно излечивает сердечные тревоги, употребляют во время моровой язвы и чумы».

Губы мамы слегка двигаются вверх, в намеке на полуулыбку. Она повторяет:

– Во время моровой язвы и чумы.

36

15 апреля

Сегодня день закрытия деклараций, и Фил сходит с ума на работе. Я уплатила свои налоги еще в феврале, потому что они простые, и я стараюсь не смотреть на них дольше, чем это необходимо.

Пишу Тео, чтобы перенести ожидаемую дату моего возвращения на двадцать третье апреля. Текстовые сообщения позволяют не слушать разочарование в голосе босса, спасают от очередного упоминания Хью Адамсона и его крайнего срока, от разговоров о пещерах и подземных водах и от ощущения контролируемого, но ощутимого страха перед бюрократическими паразитами, пытающимися сожрать наше любимое учреждение изнутри.

Я также заплатила за еще одну неделю в квартире. В Таллахасси переизбыток жилья, поэтому друг Роджера Чарли счастлив получить мои деньги за аренду, даже если она временная.

Готовлюсь вернуться в Вашингтон на следующей неделе, встаю рано, приступаю к работе, придерживаюсь списка и борюсь с отвлекающими факторами. Я слишком занята, чтобы навещать мистера Хэпстеда в похоронном бюро, хотя Фил будет спрашивать и мне придется лгать.

В маленькой студии в музее утреннее солнце окаймляет закрытые римские шторы. У змеешейки, птицы под номером девять в списке Эстель, длинная изогнутая шея, торчащая из воды, как перископ, и заканчивающаяся острым, как рапира, клювом. Остальная часть тела погружена в воду. Я закрашиваю черным змеевидную шею, а затем рисую дуги в воде, передавая движение вперед. «Птица-змея», – шепчу я, но слышу папин голос.

– Птица-змея на десять часов, – указывает он.

Я резко повернула голову, и косы ударили меня по лицу. Перед зарослями плавающих сорняков маячил какой-то заостренный черный садовый шланг, который уходил в воду и исчезал из виду.

– Как она может так долго задерживать дыхание? – спросила я.

– Загадка природы, дорогая. Она может плавать, как рыба, летать по воздуху и ходить по земле. – Папа кивнул на место, где исчезла змеешейка. – Будь я птицей, я бы хотел стать ей.

Вынырнул острый клюв с нанизанной на него извивающейся рыбой.

– Видишь ли, Лони Мэй, она лучший рыбак, чем мы оба вместе взятые. – Папа подмигнул. Он знал, что лучше я буду рисовать, чем ловить рыбу. И он бы предпочел рыбалку чему-либо еще. Папа намотал леску и потянулся за блесной, сияющей, как призма. – Пора и нам обедать. – Он положил удочку вдоль каноэ, взял корзину для пикника и протянул мне бутерброд в вощеной бумаге. Ветчина и сыр с соленьями. Он развернул свой. – Какая хорошая женщина твоя мама, заботится о нас, даже когда мы убегаем и бросаем ее одну. – Папа махнул сэндвичем. – Она позаботилась о том, чтобы нам не пришлось нырять за едой.

Я посмотрела мимо папиных морщинистых глаз и увидела, как змеешейка садится на ветку и глотает добычу.

На моем чертежном столе черная бусинка глаза, блеск воды вокруг змеешейки, птицы-змеи моего отца. Папа был не просто гостем на болоте, он стал частью этого места. Птицы, лавровые деревья, мангровые заросли были друзьями, с которыми он вырос. Его корни тоже уходили под эту воду.

И к той воде он вернулся.

Я оставляю рисунок незаконченным и беру ключи. Не хочу врать брату и избегать отвлекающих факторов. У меня есть вопросы, на которые нужно ответить. Я хватаю свою сумку и готовлюсь нарушить старый обет.

37

Я ожидаю ощутить запах консервантов, как в задних коридорах Смитсоновского института, но вход в глубины похоронного бюро приводит меня в простой офис, заваленный бумагами. Мистер Хэпстед в рубашке с короткими рукавами что-то пишет на доске – полагаю, свое расписание «событий».

Его тело похоже на слегка изогнутую тощую жердь.

Грустное дело эта старость. Моя мать и ее ровесники кажутся словно меньше ростом, и мне интересно, чувствуют ли они это внутри. Те, кто не болен и придерживается своего распорядка, у кого есть очки под рукой для выполнения важных дел и кто не задерживается у зеркала, возможно, не осознают, насколько они постарели. Может, это касается и мистера Хэпстеда, который ходил в нашу церковь и был другом семьи, всегда немногословным и тактичным.

– Мистер Хэпстед, здравствуйте! Вы, наверное, меня не помните.

Он поворачивается, щурится.

– Ты – Лони Марроу. – Хэпстед делает паузу. – Когда ты успела так постареть?

Я смеюсь. Вот вам и такт. Интересно, что еще ушло со временем. Ему, должно быть, так же неприятно видеть меня в тридцать шесть лет, как мне лицезреть сутулого старика. Но если он может быть откровенен, то и я могу.

– Мистер Хэпстед, как ваша память?

Он опирается тощим бедром на стол.

– Острая, как стекло, а что?

– Я хочу спросить вас о своем отце.

– Хм. А я думал, ты пришла из-за того, что я такой красавчик, – язвит он и делает паузу. – Твой папа был очень порядочным парнем.

– Ага, – говорю я. – Вы организовали его… похороны.

– Почему все говорят «похороны» так, будто это плохое слово? Похороны, похороны, похороны. Но я очень сожалею о твоей утрате, – добавляет он, вспоминая о манерах.

– Было ли что-нибудь… необычное? – Я веду к информации, которую, возможно, не хочу слышать.

– Необычное? Надо подумать. – Он смотрит на молдинг короны. Через минуту говорит: – Это были очень хорошие похороны. Все по высшему разряду.

Хэпстед не приглашает меня сесть.

– Да, капитан Шаппель сказал мне, что заплатил немного… сверх.

– Да? Насколько я помню, то были деньги, собранные женами сотрудников рыболовства. Фрэнк, должно быть, внес свой вклад. – Хэпстед глядит куда-то вдаль, возможно просматривая данные в своем мозгу. – Ага, в том году было двое больших похорон, оба раза офицеры отдела дикой природы. Оба первоклассные. – Кажется, он резко отключает память и садится открывать почту.

Я тоже сажусь.

– Мистер Хэпстед, возможно, вы не помните, но…

Он бросает на меня взгляд, говорящий: «Осторожно, мисси».

– Было что-нибудь странное в том, как умер мой отец? – Я очень надеюсь, что старик не знает подробностей.

Он вздыхает.

– В нашем деле память, подобная моей, – проклятие. Людям в основном не нужны подробности. Так что все должно оставаться здесь. – Хэпстед постукивает себя по виску.

– Конечно, я понимаю. Просто мой брат инициировал… гм… Вы помните что-нибудь о следствии?

– Насколько я помню, твоя мама не хотела его проводить, и кто мог ее упрекнуть?

Старик останавливается.

Мое сердце сжимается. Он знает. Я продолжаю:

– И все знали, что он утонул, так что…

– О да, это было утопление, все в порядке. – Он снова смотрит из-за очков. – Но пришлось закрыть рану, знаешь ли, жидкость, бальзамирование… – Старик поворачивается ко мне. – Что ж, вряд ли ты хочешь…

– Рану?

– На голове.

Стоп. Что он такое говорит? В мозгу вспыхивает крошечный огонек, и все мои детские теории возвращаются обратно. Папа запутался в леске, упал спиной вперед с каноэ прямо на кипарисовый корень. Я почти кричу вслух: «Верно! Он ударился головой!» На краткую секунду картина кажется такой очевидной. Все остальное было ошибкой.

– Мистер Хэпстед, Дэн Уотсон написал отчет, где говорилось…

– А вот Дэн Уотсон был другим покойником, о котором я упомянул. Тот же год. Гроб премиум-класса, роскошный памятный венок и все такое прочее.

Хэпстед вспоминает, сколько денег он загреб. А я здесь, в стране своих фантазий, с несчастным случаем, когда без слов знаю, что у моего милого отца выдался такой черный день, что даже болото не могло поднять ему настроение. Он набил грузов в карманы, отшвырнул бумажник, упал с неустойчивого каноэ, ударившись головой, и ушел, даже не сказав: «О, черт, я же отец, и мне не следует так делать». Желчь бурлит у меня в желудке.

Хэпстед бормочет:

– С Уотсоном у меня была настоящая проблема. Дробовик с близкого расстояния в основном взрывает лицо, в отличие от утопления, когда все равно придется иметь дело с кожей, пробывшей так долго в воде…

Мое горло обжигает, и я выбегаю, хлопнув дверью. На стоянке наклоняюсь и блюю, громко и долго. Не следовало приходить сюда. Я делаю глубокий, судорожный вдох, выпрямляюсь и иду к своей машине. Мне нужно убраться к черту из этого города.

Я проношусь мимо нашего дома, а затем дома Джолин Рабидо, куда кто-то начал сбрасывать старые бочки, как будто развалин дома самих по себе недостаточно.

Почти без четких мыслей я направляюсь к магазину каноэ. Уже поздно, и времени на греблю нет. Но я должна заменить эти ужасные картинки другой. Чем – болотом или видом самого Адлая? Он точно не захочет слушать о моих бедах, а я не хочу ими делиться. Мистер Хэпстед, взорванное лицо Дэна Уотсона, раздувшаяся кожа моего отца и сочащаяся рана на голове. Я должна стереть их из воображения.

Все еще жарко, но солнце уже низко висит в небе. Я споласкиваю рот водой из бутылки, выплевываю ее на гравий, жую жвачку. Прохожу через пустой магазин и выбираюсь на док. Адлай сидит у сарая, чистит и ремонтирует каноэ из стекловолокна. Он сгорбился ко мне спиной, в одном комбинезоне, без рубашки, открытые бока демонстрируют хорошо сложенное тело. Даже если мужчина мне совсем не подходит, я могу им повосхищаться.

И что, я за этим сюда пришла? Следовать своим худшим наклонностям? Прыгнуть в аттракцион, который отвлечет меня от смятения и ужаса? Я делала так раньше, и ничего хорошего не вышло. Он в паре метров от меня, а я не сказала ни слова. Если тихонько вернусь к своей машине, Адлай и не узнает, что я приходила.

Но он, наверно, чувствует мое присутствие, потому что оборачивается. Вид у него мальчишеский. Он сбрил бороду. На лице крошечные пятна краски.

– Привет! – говорит он.

– Привет.

Адлай краснеет, идет ко мне.

– Прости мой формальный наряд. – Он не улыбается, пока я не смеюсь.

Его чисто выбритое лицо худощавое, и я еле сдерживаюсь, как хочется дотронуться до гладкой щеки.

– Что случилось с усами?

– Мой приятель сказал мне, что они не нравятся дамам.

– И сколько дам собираешься впечатлить?

– Всего одну. – Он не отводит взгляд. А вот я отвожу.

– Я тут подумала… в смысле, ты не разрешишь мне покататься на каноэ сейчас, всего полчаса или около того.

– Уже почти закат.

– Ага. – И зачем я только приехала.

– Извини, – говорит он. – Просто, если что-нибудь случится…

– Да нет, все в порядке, я понимаю. – Я засовываю руку в карман, и мои пальцы касаются чего-то мягкого. Вытаскиваю червяка, которого купила в «Спорттоварах Нельсона». – Вот, я, гм… принесла тебе подарок. – Вкладываю ему в руку неоново-розовую приманку. – Он пережил стирку, поэтому очень чистый.

– О, червяк. Как трогательно.

– Люблю такие вещи. – Я глупо щелкаю передними зубами. – Текстура.

Адлай наклоняет голову набок.

– Что ж, увидимся. – Поворачиваюсь и иду обратно через здание к парковке. Я уже почти у своей машины, когда слышу шаги по гравию и оборачиваюсь. Адлай движется быстро и останавливается, чтобы не столкнуться со мной.

– Э… ну вообще, есть один вариант. – Он делает шаг назад, чтобы не стоять так близко. – Только не думай… То есть если бы я поплыл с тобой, ты могла бы… Не возникло бы проблем. С… правилами.

Я оцениваю его. Ладно, он симпатичный. Конечно, некоторые серийные убийцы тоже поначалу вызывают симпатию. Но, черт возьми, Адлай мне слишком нравится.

Он ждет моего ответа, нервный, бесхитростный, словно подросток, приглашающий меня на танец. В гребле на каноэ с любым парнем есть свои опасности, не так ли?

– Хорошо, – говорю я.

Он откидывает голову назад на долю сантиметра.

– Хорошо! Тогда ладно. Мы можем взять мое каноэ.

Мы возвращаемся через магазин, и Адлай бросает мне неоткрытую бутылку спрея от комаров.

– Сейчас с ними худшее время дня. Да ты и сама знаешь.

Он идет отпереть сарай, а когда возвращается, я вижу, как ко мне приближается перевернутое каноэ на красивом голоруком теле в комбинезоне. Адлай достигает берега, ставит каноэ и улыбается мне.

– Берестяная кора, – говорит он, указывая на лодку.

– Да, – отвечаю я. – Таких теперь больше не увидишь.

– Плесень и гниль съедят его, если не поостеречься. Сущий ад в плане обслуживания, но в воде настоящее чудо.

Этот мужчина держится одновременно по-мальчишески и решительно, обладает ясной уверенностью, устойчивый, как сигнальная лампа. Я заканчиваю со спреем от насекомых и отдаю бутылку Адлаю. Он мажет руки, шею, уши, грудь. Затем бросает бутылку в каноэ и держит лодку неподвижно, пока я забираюсь внутрь.

Сидений нет, поэтому встаем на колени. Я впереди – не слишком рада, хотелось бы точно знать, как ведет себя береза. Но это его каноэ. И я знаю, как быть фронтменом.

Несмотря на то что я сказала Эстель о плавании на каноэ с парнем, возможен и другой сценарий. В лучших обстоятельствах это может быть похоже на медленный танец, когда ты реагируешь на движения другого человека. Сейчас я Джинджер, а Фред ведет сзади. Тем не менее это лучше, чем танцы, потому что в гребле на каноэ мы можем поменяться местами и один и тот же человек не всегда главный.

По мере того как мы удаляемся от дока, становится ясно, что Адлай не шутил. В балансе между передней и задней частью я чувствую его доверие – наши гребки хорошо согласованы, и мы легко движемся по воде.

Адлай следует моему ритму и опускает весло, когда это делаю я. Я чувствую, как он держит постоянное, равномерное давление между веслом и водой и тонко ведет нас по течению. Поверхность спокойная, но я чувствую, что нам будет хорошо вместе даже в более трудных условиях, например при пересечении озера на ветру или беге по порогам. Нам не нужно даже говорить.

38

20 апреля

День Хизер и Бобби. В начальной школе я показываю инспектору детской площадки записку с подписью Тэмми, разрешающую мне забрать детей, и они бегут навстречу. Сегодня выпускной вечер в старшей школе Вакулла и самый загруженный день в году в салоне. Работа, которой занимаются в основном старшеклассники, отменяется. Я отложила разбор вещей матери и птиц Эстель, чтобы провести день с детьми.

В их доме мы перекусываем, а затем играем в несколько дурацких игр с переодеванием со шляпами и перчатками бабушки Лорны, которые я принесла с собой.

Бобби это быстро утомляет, и он спрашивает, не хочу ли я поиграть в пятнашки на улице.

– Конечно. Вы, ребята, начинайте, а я выйду через секунду.

Они бегут на задний двор, пока я заворачиваю шапки в ткань.

Открываю стеклянную дверь, чтобы присоединиться к ним, а Хизер говорит своему брату:

– Нет, Бобби, не трогай его!

Тот выглядывает из-за заднего угла дома.

– Он просто спит, – говорит Бобби.

Спрашиваю у Хизер, что он нашел, может ящерицу или лягушку. Я подхожу к племяннику сзади и вижу, что он одним пальцем вот-вот коснется кончика массивного бугристого хвоста.

– Бобби, нет! – кричу я, но уже слишком поздно. Аллигатор ощутил прикосновение и поворачивает к нам открытую пасть.

Я подхватываю Бобби на руки и кричу:

– Хизер! Живо в дом!

Я перепрыгиваю через порог вслед за ней и закрываю прозрачную дверь как раз в тот момент, когда аллигатор нагоняет нас, ударяясь нижней частью своей большой распахнутой пасти о створку. Я запираю дверь, и мы втроем прижимаемся друг к другу, стоя в стороне от стекла и наблюдая, как тварь бьется и бьется о собственное отражение.

Аллигаторы могут бегать быстрее людей, слава богу, наш был повернут в другую сторону и находился в ограниченном пространстве, когда начал преследование. Еще раз дернувшись напоследок, монстр поворачивается и ковыляет по двору. Я чувствую два маленьких птичьих пульса под своей хваткой и мой собственный, ненамного медленнее.

Хизер смотрит на меня, ее лицо все еще напряжено от страха.

– Что ж, это было захватывающе, – говорю я.

У Бобби большие глаза. Строго смотрю на него.

– Теперь ты знаешь, что происходит, если тронешь аллигатора за хвост.

Он дважды кивает.

Я должна позвонить Филу. Но вместо этого звоню в справочную, узнать, кто может нам помочь. Оператор перенаправляет меня на горячую линию рыболовства.

Мы ждем.

Раздается стук в парадную дверь, и я впускаю в дом двух парней. Нижняя губа более крупного мужчины распухла от жевания; тот, что помоложе, вежлив, но торопится, прямо машина с работающим двигателем. Аллигатор в дальнем конце двора; я открываю раздвижную дверь, затем снова быстро закрываю ее. Мы с детьми придвигаем три маленьких деревянных стула и садимся посмотреть. Похоже на живое шоу аллигаторов, куда я ходила с Адлаем, только эти люди действительно в опасности и делают все не потехи ради. Офицеры загоняют животное в угол, хватают за хвост и после нескольких неудачных попыток переворачивают на спину. Наконец более крупный мужчина садится на него и обматывает челюсти толстой веревкой.

Потом достает пистолет. Я встаю, загораживая детям обзор, и говорю:

– Знаете, что нам нужно? Попкорн! Идем, поможете мне его сделать.

Они показывают мне, где находится автомат для попкорна, и Хизер забирается наверх, чтобы открыть еще один шкаф, но, услышав выстрел снаружи, останавливается. Она и Бобби смотрят друг на друга. Потом Хизер сползает вниз, и дети бегут к стеклянной двери.

Офицер поменьше выползает с участка через аккуратную прямоугольную дыру в деревянном заборе размером с собачью будку и тянет следом бездыханного аллигатора. За оградой поблескивает канал.

– Он его убил, – говорит Бобби и смотрит на меня.

Я обхожу дом, офицеры затаскивают аллигатора в кузов грузовика.

– Трехметровый, – сообщает крупный мужчина.

– Я думала, вы попробуете его перевезти, – говорю я.

– Нет, мэм. – Табак за нижней губой мешает ему говорить ясно. – Если уж они раз приходят, то, как правило, возвращаются.

Интересно, правда ли это?

– Так вы собираетесь починить забор, да?

– Мэм?

– Дыра, которую вам пришлось сделать в заборе…

– Эта? Тут-то и пролез ваш дружелюбный аллигатор, мэм. Мы ничего не делали.

– А кто же?

– Не знаю, но они серьезно постарались. Большая вышла дырища.

Уже собралась кучка соседей. Вместе с ними мы с детьми наблюдаем, как мужчины опускают аллигатора на кузов грузовика хвостом вперед. На голове одно красное отверстие в задней части кожистого черепа.

Что-то торчит изо рта – толстая леска.

– Этого аллигатора кто-то держал у себя, – говорю я.

Молодой человек изучает леску.

– Верно, – отвечает он.

– И кто вам заплатит? Рыболовство?

– Наша добыча уже тут, – смеется он.

Лэнс Эшфорд подъезжает к грузовику, паркуется и выходит. Младший ловец аллигаторов тараторит:

– Здравствуйте, офицер, мы получили лицензию штата Флорида в качестве официальных подрядчиков для подразделения по борьбе с аллигаторами…

– Расслабься, – говорит Лэнс. – Я не при исполнении, просто живу здесь. – Он поворачивается ко мне. – Что случилось?

– Посмотри на это. – Я указываю на тяжелую леску во рту аллигатора, затем подвожу Лэнса к задней части участка Фила и Тэмми. Там в заборе разрез, аккуратный свежий квадрат, такой, чтобы пролез стокилограммовый монстр. Выпиленные доски прислонены к неповрежденной части забора. Друг наклоняется осмотреть их.

– Лэнс, кто-то пытается запугать меня – нас. И у них это получается.

Хизер и Бобби делают шаг вперед, чтобы заглянуть в дыру в заборе, и каждый кладет маленькую руку на одно из больших плеч Лэнса.

– Привет, – говорит он, по очереди поворачивая голову к каждому из них. – Хотите пойти посмотреть на моих малышек?

Пока мы идем к таунхаусу Лэнса, я звоню Филу.

– Что за черт? – повторяет он несколько раз.

Я уверяю его, что все в порядке, и диктую ему список предметов со склада, которые, по словам Лэнса, понадобятся для починки забора.

Я рада возможности повидаться с женой Лэнса, Шерин, и их двумя маленькими дочками, сижу на диване и смотрю, как играют четверо детей.

Бобби и Хизер продолжают поглядывать на меня – своего рода проверка как для меня, так и для них.

К тому времени, как я возвращаюсь в Таллахасси, уже семь часов, и у меня нет ни сил, ни желания есть. Я просто плюхаюсь на покрывало и смотрю в потолок. Если подумаю о том, что могло случиться, то сломаюсь. Такие ужасные челюсти, такая нежная кожа. Но худшего не произошло, – успокаиваю я себя. Все целы.

И все же, кто будет это делать – подвергать детей опасности – и зачем? Есть ли какая-то преследующая меня злобная сила, которая может причинить вред людям, которых я люблю?

Мой разум вертится как вихрь. Мне нужно отвлечься, что-то почитать, занять мозги и остановиться. Мамина тетрадь «САД».

Неужели каждый завтрак должен начинаться с цыканья и презрения к любой моей попытке подружиться? Я просто предложила: «Как насчет того, чтобы пойти в город и купить тебе новое платье?», а она ответила: «Что не так с тем, что на мне?» Я сказала: «Я не критикую твой гардероб, дорогая». И тогда она проворчала себе под нос: «Как раз критикуешь». Я выпалила: «Не могла бы ты последить за языком? Я устала от этого!» Она умчалась, как ураган, захлопывая за собой двери. Сейчас сидит в своей комнате, топает ногами. А я сижу в саду.

Как там Мэй говорила о гневе? «Когда сердит – зерно кидай и не смотри куда. Коль тебе нужен базилик – обиду закопай». Что ж, пачка семян у меня есть, и Мэй редко ошибалась. Бросаю в землю по крошечному зернышку и шлю им вслед оскорбления. Вы мелкие семена. Жалкие. Ничтожные! Сморщенные! Вскоре я начинаю хихикать и понимаю, что стишок, похоже, травяное лекарство от гнева.

Я предложила поход по магазинам, чтобы прогнать одно конкретное облако. Прошлой ночью я пыталась поговорить с Бойдом о нашем потерянном ребенке, и он сказал: «Хватит думать об этом, Рути! У тебя в доме живая дочь, которой ты нужна!» Так что я одна. И вот я сижу на своей садовой скамейке с пустым пакетом семян. Дней до созревания: 66. Дней до появления всходов: 5–10.

Что это сейчас было? Толчок? Господи, как же давно ребенок не пинал меня в животе. Жду другого толчка.

Лони пиналась до самого своего рождения. И когда мне подали ее, всю помятую и опухшую, с еще шевелящимися ногами и поджатыми губами, я с трудом приняла дочь. Бойд сказал: «Кажется, она голодная». Я приложила Лони к груди, и ее попытки добыть молоко показались мне одновременно странными и неизбежными. Она просила именно то, что у меня было, и я давала ей именно то, что нужно. Когда она закончила есть и Бойд взял ее у меня, он стал ходить взад и вперед, покачивая и похлопывая ее по спине, а я посмотрела на свою руку и увидела ракушку, отпечаток ее маленького уха на моей коже.

О, Лони, вернись ко мне сейчас же. Приходи почувствовать толчки этого нового ребенка.

Откладываю дневник. Я не пошла к ней сегодня – слишком испугалась аллигатора. Но по крайней мере я могу позвонить. Набираю номер, стоя у окна и глядя на колючий двор. Два гудка, три, четыре. Я уже собираюсь отключиться, когда кто-то с хриплым дыханием поднимает трубку. Но не говорит.

– Мама?

– Как ты смеешь!

– Что? Мама, это Лони.

Голос у нее скрипучий.

– Я знаю, кто ты. И ты не посмеешь со мной препираться! Неужели думаешь, мне больше делать нечего, как гоняться за тобой – то на вершину дерева, то в середину болота, то еще бог знает куда? Возвращайся сюда, Лони, сейчас же!

Я держу телефон подальше от уха, затем прижимаю его обратно.

– Мама, слушай…

– Никаких споров!

– Мама.

– Не заставляй меня приходить за тобой! Зачем ты вообще туда зашла? Глупее ты в жизни не делала.

– Мама…

– Лорна Мэй Марроу, больше ни слова. Просто поднимай эти ботинки по одному. Вытащи ноги из грязи. И не говори мне, что не можешь!

Что-то в ее голосе, что-то старое и непостижимое, потрясло меня. Я отодвигаю телефон от уха, нажимаю кнопку и сбрасываю вызов.

В старших классах мне постоянно снился кошмар, в котором сердитый голос повторял мое имя снова и снова. Я вскакивала с постели, дрожала и бродила по дому, по сути все еще продолжая спать. Я просыпалась утром, свернувшись калачиком на плетеном коврике в комнате Фила, недоумевая, как я туда попала, пока не вспоминала страх во сне. Я так и не опознала голос, но только что именно он был в телефоне, резкий и обжигающий.

Я не вспоминала об этом кошмаре много лет. Но матери достаточно произнести мое полное имя, данное при крещении, и я снова сжимаюсь в дрожащий комок.

39

21 апреля

Я сижу в кафе, которое граничит с прямоугольным парком Таллахасси. Вот бы увидеть птицу через это большое панорамное окно – воробья, крапивника, кого угодно. Прошлой ночью мне снились беспокойные сны, и я проснулась в страхе, что эта серость будет вокруг меня.

Кофеин поможет, но вид птицы обеспечит более надежное противоядие. По графику Тэмми именно мне сегодня идти в больницу, но после вчерашнего телефонного звонка меня просто ноги туда не несут.

Снаружи машины едут по Мэдисон-стрит, затем притормаживают и останавливаются на светофоре. Одна машина явно розовая. Встаю, но сигнал меняется, прежде чем я успеваю разглядеть, кто за рулем.

Подбегаю к своей машине, включаю зажигание и еду в том направлении, куда двигался розовый автомобиль, но он исчез. Я снижаю скорость, оглядывая боковые улицы, но кто-то позади меня сигналит, и я прекращаю опасное вождение. Пора отправляться на юг.

Вскоре я проезжаю мимо знака «Добро пожаловать в Тенетки: маленький, но гордый» и пытаюсь придумать еще какой-нибудь способ отсрочить свое прибытие в больницу. Останавливаюсь перед публичной библиотекой Тенетки, местом, которое мы с мамой любили – если не вместе, то одновременно. Это комната с высоким потолком, без кондиционера, с лопастным вентилятором наверху и струящимся солнечным светом. Я состояла в детском читательском клубе и заполнила карточку золотыми звездами, по одной за каждую книгу, которую прочла.

Хотя публичная библиотека находится на той же улице, что и сверкающий офис Фила, здания, которые раньше стояли по обе стороны от нее, исчезли, их заменили участки с сорняками, что сливаются с лугом позади, сменяясь влажным лоскутным лесом. Сразу за библиотекой вижу свежие пиломатериалы и что-то похожее на каркас нового дома.

Толкаю тяжелую входную дверь. Публичная библиотека теперь оборудована кондиционерами, но в ней по-прежнему высокие потолки и лопастные вентиляторы. Я блуждаю среди светлых деревянных полок, пока не замечаю стойку, заполненную буклетами Геологической службы. Они могут пригодиться в проекте с подземными водами. Я беру несколько штук и раскладываю их веером на поцарапанном деревянном столе.

Тонкие брошюрки имеют ласкающие слух названия: «Проницаемость водоносного горизонта Верхней Флориды», «Табулированные коэффициенты пропускания и аккумулирующие свойства системы водоносных горизонтов Флориды», «Характеристика карбонатного водоносного горизонта», «Поток подземных вод и водный баланс в поверхностных и флоридских водоносных системах», «Пористость и проницаемость карбонатных водоносных горизонтов».

Диаграммы «стадия – объем – площадь – периметр» заполнены цифрами, а в брошюрах поднимаются такие важные темы, как данные о гидравлических свойствах, эвапотранспирация, сток, инфильтрация, уровень воды в реке, поток грунтовых вод, пополнение водоносного горизонта, водомеры, осадки в зависимости от стадии, ненасыщенный зональный сток и биогеохимические компоненты водно-болотных угодий. Однако никаких образов для рисунков, которые я якобы имею право делать, не напрашивается. Я сажусь и закрываю глаза, позволяя фактам расплываться. Под моими веками дрейфуют яркие тепловые карты, растворяющиеся в цветных слоеных пирогах, земля в разрезе в духе Питера Макса, с почвой наверху и голубой водой в виде глазури между слоями. Интересно, как Боб Густафсон отреагировал бы на гидропористый известняк, выведенный неоном. Я открываю глаза и кладу брошюры туда, где их нашла.

Сажусь за свободный компьютер, чтобы проверить электронную почту. У нас с интернетом отношения натянутые, особенно когда я не в музее. У меня есть телефон, но в моей квартире в Вашингтоне есть только стационарный компьютер. В округе Колумбия меня вечно спрашивают, когда я планирую вступить в двадцать первый век. Здесь, в Тенетки, никто даже не поднял этот вопрос.

На домашней странице библиотеки есть множество ссылок, в том числе одна на «Общедоступные записи по округам». Сделки же будут в открытом доступе, верно? Может, я смогу узнать, кто купил дом Джолин Рабидо. Нажимаю и просматриваю данные.

Мистер «Аренда в Тенетки», Элберт Перкинс, сказал, что у дома Рабидо «неопределенные права собственности». Но я думаю, он знает больше, чем готов выложить. За последние двадцать или тридцать лет через руки Перкинса прошло почти все имущество, проданное в этом маленьком городке.

Я нажимаю «Сделки», затем «Округ Вакулла, Флорида», и поиск запрашивает диапазон дат и имя. Я набираю «Рабидо» и прикидываю год, когда они переехали, вскоре после смерти моего отца. Выскакивает список вещей, которые не имеют ничего общего с их собственностью, но я на верном пути, потому что фигурируют категории: покупатель, продавец, дата, округ и номер квартиры. Пробую еще несколько вариантов, а потом вижу «Рабидо» в графе «Продавец». Имя покупателя – «Инвестмент Инкорпорейтед».

Гуглю эту фирму, но поиск выдает 41 700 532 результата. Все, где есть эти два слова. И ничего, где были бы только эти слова, по крайней мере насколько я могу судить по первым нескольким страницам. Что на самом деле означала фраза Элберта – «неопределенное право собственности»? Я возвращаюсь к каталогу «Сделки», ввожу название округа и «Инвестмент Инкорпорейтед» и получаю еще несколько адресов. Два из них, похоже, находятся прямо рядом с библиотекой. Может, те пустыри?

Я толкаю дверь библиотеки и выхожу посмотреть участок по соседству. Что здесь было раньше? Не могу вспомнить. Среди сорняков до сих пор валяются битый бетон и ржавая арматура. Может, «Инвестмент Инкорпорейтед» собиралась провести реконструкцию, а затем, возможно, обанкротилась?

Ниже по улице раздражительная секретарша Фила Розалия Ньюберн выходит из офисного здания, ее прическа в стиле восьмидесятых годов развевается на горячем ветру. Я сажусь в машину и включаю кондиционер. Розалия заглядывает в агентство недвижимости Элберта Перкинса – может, надо передать что-то лично? Но она не выходит.

Я могла бы дойти пешком до Дворца престарелых, но на улице так жарко, что я вместо этого сижу и наслаждаюсь прекрасной прохладой моего расточительного кондиционера. Через мгновение сворачиваю за угол и паркуюсь на стоянке у больницы, купаясь в прохладном воздухе еще несколько минут и не желая заходить внутрь. К этому времени моя мать, возможно, забыла о вчерашнем телефонном звонке.

А вот я – нет.

Наконец приходит время.

– Привет, мам! Как сегодня дела?

Она смотрит на меня.

– Хорошо, дорогая.

Взгляд относительно ясный, без явной враждебности.

– Хочешь прогуляться?

Снаружи ветер утих до бриза. Спасибо Богу за тень над этой тропой. Моя мать молчит, предоставляя мне право начать разговор.

– Наконец-то я побеседовала с Тео, – сообщаю я.

– Это твой парень?

Я краснею. Откуда ей знать… почему она думает, что у меня есть парень?

– Нет, мама, Тео – мой босс в Смитсоновском институте.

– А.

– Он дал мне задание кое-что нарисовать.

– Так что тебе надо уехать и оставить меня.

В своем облаке замешательства она иногда удивительно проницательна.

– Ну да, скоро мне придется вернуться в Вашингтон, но он хочет, чтобы я поработала здесь. Я надеялась, он попросит меня нарисовать какую-нибудь редкую флоридскую птицу.

– Хм. – Она смотрит себе под ноги, медленно ступая.

– Но вместо этого он отправляет меня на поиски подземных рек!

– И как, ты нашла?

– Ну, я провела кое-какое исследование.

Она смотрит вверх.

– Ты нашла?

– Еще нет. Пока что я просто рисовала.

– Покажи мне.

Мы садимся на скамейку, и я достаю три рисунка, которые предшествовали погружению в сухой колодец библиотеки Тенетки.

– Это ящерица, – говорит мама.

– Пещерная саламандра. У нее нет глаз, потому что она всю жизнь живет во тьме.

Я попыталась запечатлеть то, как это животное обитает в пещерах. Оно не может видеть, но пробирается вдоль скал и воды, протекающей сквозь них. Это существо знает каждую скользкую поверхность, каждый ручеек.

– Это что, пещера?

– Да, но я ее еще не дорисовала.

На подлокотник скамьи садится стрекоза. Мама возвращает мне рисунки.

– У тебя был парень, который любил пещеры.

Кто сказал, что ее память ушла?

– Верно, мама. Эндрю.

– Да, мне нравился Эндрю.

Мне тоже. Но, как я сказала Эстель на днях в ее квартире, Эндрю был не для меня, потому что любил необоснованный риск. Он нырял с аквалангом в подводные пещеры, которые я теперь должна рисовать. По крайней мере, двое его товарищей-спелеологов умерли как раз в то время, когда я встречалась с ним. Они потеряли ориентацию в узких проходах, и у них кончился кислород. Люди умирают в этих пещерах каждый год, потому что забывают, где верх, а где низ.

Я обожала Эндрю – он был моей первой настоящей любовью в колледже. Милый, умный и весьма выдающийся в постели, хотя мало с кем встречался. Его тело было худощавым и мускулистым, и он любил меня с силой, сравнимой только с его желанием делать опасные вещи. Мы были неразлучны и все думали, что поженимся. Но пещерный дайвинг сводил меня с ума. Я лежала без сна и представляла себе эти последние минуты: иссякающий кислород, борьбу за то, чтобы найти поверхность, просчет того, какой тесный проход ведет наверх. Мне снилось, что это я застряла под водой.

Прячу рисунки обратно в сумку.

– Может, вернемся?

– Почему бы тебе не позвонить Эндрю? – предлагает мама. – Вероятно, он до сих пор живет неподалеку.

Конечно, я ж об этом и мечтаю – узнать, что Эндрю Марсден жив и здоров, что у него есть жена и трое детей и что он перестал заниматься пещерным дайвингом, как только я его оставила. Просто найду его в телефонной книге, позвоню ему домой и, после того как ребенок номер три попросит подождать минутку, скажу: «Привет, Эндрю? Как на самом деле выглядят пещеры? И вода. Не мог бы ты описать воду?»

Мы с мамой входим в здание и идем к ее комнате.

Она молчит, так что я заполняю вакуум.

– Я говорила тебе, что катаюсь на каноэ?

– Конечно, с твоим отцом. Вы двое всегда уходите и оставляете меня ради болота.

Ну вот, опять.

– Нет, я в основном плаваю одна.

– В основном?

– Однажды я сплавала с парнем, который арендует каноэ. – Я толкаю дверь в ее комнату.

– Он симпатичный?

– Вроде того.

И Эстель, и моя мать хотели бы, чтобы я поторопилась. Подруга предлагает, чтобы я занялась сексом в каноэ, а моя мать, возможно, уже представляет себе длинную белую фату. Если бы я упомянула парня, который упаковывал мои продукты в магазине, они бы обе спросили: «У вас все серьезно?»

Мама сидит на своем виниловом кресле.

– Однажды я каталась на каноэ с твоим отцом, – говорит она. – Только один раз. – И замолкает.

Я поправляю жалюзи и думаю о том, как искусно Адлай обращался с берестой.

– Почему только один раз? – Я поворачиваюсь к маме, но ее глаза наполняются слезами, те вот-вот выльются наружу. Ого. Моя мать не плачет.

– Мама, что с тобой? – Я касаюсь ее руки.

Она сбрасывает мою ладонь.

– Оставь меня в покое!

– Что… чем я могу…

– Я сказала, оставь меня в покое! Ты что, не понимаешь по-английски?

– Ладно! Хорошо!

Я выхожу обратно в жару. Если мама хочет побыть одна, пожалуйста. Но зачем злиться? Из-за этих резких нот в ее голосе я так долго избегала визита. И только подумала, что мама начала вести себя нормально, она снова велела мне убираться. И почему? Потому что я пыталась ее утешить? Я даже не знаю, из-за чего она плачет. Не дай бог она мне расскажет. Мама даже на похоронах моего отца не плакала. Что же вызвало слезы сегодня? Единственная поездка на каноэ с отцом? Я не понимаю. Я вообще ее не понимаю.

40

22 апреля

Адлай убирает последние взятые напрокат каноэ, вешает спасательные жилеты и запирает магазин, прежде чем мы уйдем. На этот раз не я бежала за парнем как за средством от неудовлетворенности жизнью. Он сам позвонил мне. Когда у меня ожил телефон и Адлай представился, я удивилась. Я что, дала ему свой номер? Ну конечно же, указала его в маленькой анкете, которую заполнила, когда впервые арендовала лодку. Я написала адрес Эстель, но свой собственный номер мобильного телефона с кодом города Флориды. Он сохранился с моего самого первого телефона, отчего создавалось впечатление, будто я житель Таллахасси. Когда я поняла, что Адлай приглашает меня на настоящий сплав на каноэ, я сперва подумала, как бы исправить это заблуждение. Но удовольствие, которое я испытала, услышав его голос, заставило меня сдержаться. Я сказала только: «Конечно, хорошая идея. Я принесу еды».

Ну схожу на небольшое свидание, чего дурного? Адлаю не нужно знать историю моей жизни со всеми ее завихрениями и заводями.

Он с лязгом поднимает одно из тяжелых каноэ на кронштейны для хранения и толкает его обратно.

– Нет, я не так давно этим занимаюсь. Я попал сюда только два года назад. Пытался не стать страховым агентом. – Адлай поворачивается ко мне и улыбается.

– Извини?

– Мой отец и братья владеют страховой конторой в округе Броуард. Бизнес идет хорошо. Но я всегда был чудаком. Десять лет пытался спасти парк «Эверглейдс». И как только я уволился, братья снова попросили меня присоединиться к компании.

– Почему ты ушел?

Он тянется в заднюю комнату и вытаскивает два пепельных весла.

– Ты про заповедник? Я работал в государственном агентстве в округе Дейд, думал, что смогу что-то изменить. – Он прислоняет весла к стойке. – Политики говорят, что хотят спасти Эверглейдс, но на самом деле хотят спасти свои любимые задницы, а ограничение застроек – решение непопулярное, поэтому им проще закрыть глаза на мертвых птиц и ртуть в рыбе. Даже говорить не хочу. Мне нужно было уехать из Южной Флориды, пока я не стал законченным циником.

– А Северная Флорида лучше?

– Ну, у этого места все еще есть шанс с экологической точки зрения. А мне здесь лучше. – Он снова смотрит мне в глаза, золотые солнечные лучи задержались в серых радужках. Какая геода может сравниться с ними? – Я на минутку, – говорит Адлай и ныряет в другую комнату.

Пока он переодевается, я выхожу наружу. Облако движется по солнцу, даря передышку от жары. Адлай выходит и поворачивает ключ в двери, затем направляется к сараю, чтобы взять бересту. Я шагаю следом и помогаю ему нести каноэ. Оно легкое, но я чувствую, как у меня между грудей стекает капля пота.

– Хочешь управлять на этот раз? – Адлай предлагает мне сесть на корму.

Я придерживаю лодку, пока он выходит на нос. Мы устраиваемся и отъезжаем от причала. Адлай переоделся в чистую футболку мягкого желтого цвета, которая обтягивает его широкую спину. На сильные, размеренные гребки приятно смотреть сзади. Я наблюдаю, как двигается его верхняя часть тела. Есть место, где рука соединяется с плечом, мышца, которая сгибается, когда Адлай тянется с веслом вперед. Это та же самая мышца, которая с точки зрения эволюции у рыбы соединяет с телом плавник или у птицы крыло. Я наблюдаю за движением этой мышцы, когда гребу в унисон с Адлаем, слегка поворачивая весло в конце каждого рывка, чтобы мы шли прямо к изгибу, к которому наклоняется лавровое дерево. Мы уверенно движемся вместе. Адлай куда-то указывает, и я поворачиваю в том направлении. Он знает, куда идет. Адлай показывает мне части болота, которых я никогда не видела. Мы проходим через небольшой канал, где деревья спускаются над водой, как навес. Туннель любви Эстель. Даже в тени цвет воды не такой коричневый и становится чище по мере продвижения. Морская трава волнуется на дне. Впервые я смотрю сквозь воду болота.

Выходим на открытую местность. Здесь глубже, но вода все же прозрачна.

Впереди поверхность колеблется, как закипающий горшок с водой. Мы приближаемся к нему, и каноэ качается. Адлай достает весло из воды и кладет его поперек себя. Я делаю то же самое, и мы плывем над расселиной родника, ледяной синевой, которая уходит дальше, чем хватает глаз.

Он сказал мне, что этот источник перекачивает четыреста тысяч галлонов воды в минуту.

– Единственная причина, почему он не превращается в гейзер, – это лабиринт пещер, который ему приходится преодолеть на пути вверх. Но ты, вероятно, уже знала об этом.

– Не совсем.

– Здесь всего шестнадцать этажей пещер.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я изучал гидрогеологию в Университете Майами. Мы любили говорить, что в нашем отделе вечное движение. – Адлай ждет, пока я пойму шутку.

Но я не смеюсь. Вместо этого я останавливаюсь и стараюсь привыкнуть к этому новому образу Адлая, ученого.

– Что? – спрашивает он.

– Ничего, я просто не думала…

– …что я ходил в колледж.

– Я… я…

– Даже если бы так, что тогда?

Он прав. Я уже несколько недель захожу в его магазин, не испытывая ничего, кроме мелочных предубеждений. Наверное, выгляжу как полная дура.

– Нет, просто я бы не стала, я не…

Адлай отворачивается. Вдруг я спохватываюсь.

– Надеюсь, ты не ныряешь в пещеры?

Он смотрит в мою сторону.

– Нет, такого конкретного психического заболевания у меня нет. – Адлай ждет, и я понимаю, что это шутка. Я улыбаюсь, и он тоже.

Мы делаем еще один поворот, мой спутник указывает на ровный пляж, и я веду каноэ туда. Адлай спрыгивает с носа и вытаскивает каноэ на песок, чтобы я могла сохранить ноги сухими. Ненужный жест, но приятный. Я передаю ему еду – деликатесы, купленные по пути из города. Не то чтобы я славилась своими кулинарными талантами.

Поднимаемся по берегу к деревянному гамаку. Ветви дубов над нами мерцают солнечным светом. Это такая же сухая земля, как та, где сто лет назад пустил корни мой собственный дуб, тот, что рос у меня на заднем дворе. Адлай этого не осознает, но он возвращает меня в мою естественную среду обитания. Мой спутник принес выцветшее хлопчатобумажное покрывало с индийским рисунком, встряхивает его, держа за два угла, и оно опускается, как парашют. Затем Адлай становится на колени и достает еду из пластикового пакета. Жаль, что я не взяла с собой ланч в настоящей корзине для пикника, как у Дороти Гейл, с плетеными клапанами по бокам.

– Выглядит неплохо, – комментирует он, не обращая внимания на невзрачную упаковку. – Огуречный салат… сэндвич с пастрами? Люблю пастрами. – Адлай лезет в свой рюкзак. – Я принес офигенные имбирные пряники из пекарни рядом с моим домом и пару мандаринов.

– Со своего двора?

– Нет, из магазина. У меня есть дерево, но сейчас не сезон. – Он смотрит на меня, как бы говоря: «Разве ты не знаешь?»

Конечно, я это знаю. Но что-то заставляет мой мозг тормозить.

– Они, наверное, из Чили, – добавляет Адлай.

– Tangerinus chilensis, – говорю я, и он улыбается.

Мы как пара детей на прогулке. Пятнистый навес окружает нас, точно стены палатки. Никому больше сюда хода нет. Мы едим с жадностью, и наш разговор с набитыми ртами в основном состоит из звуков. «М-м-м». «Ням».

Пряники темные, свежие и полны патоки.

Когда я заканчиваю есть, то ложусь и смотрю на ветви дубов, которые простираются надо мной, словно руки. Я вздыхаю и притворяюсь, что мы с Адлаем – единственные хозяева этого деревянного гамака, единственные, кто знает, чего он стоит.

– Теперь ты знаешь, что привело меня сюда, – говорит мой спутник. – А как ты попала в Тенетки? – Он все еще думает, что я из Таллахасси.

– Я? Ну… – Стоит ли сказать ему, что я больше не живу здесь?

Одна часть моего мозга требует выложить правду. Другая же говорит: «Просто наслаждайся моментом».

– Адлай, мальчик мой, это моя родная земля. – Мне нравится произносить его имя.

Он лежит на боку и наклоняется ко мне. Его голос низкий.

– Хорошее у вас здесь место, – говорит Адлай.

Мы целуемся, как будто пытаемся сделать что-то, о чем слышали, но никогда не делали.

Через несколько минут над нами раздается шорох. Мы игнорируем его, поглощенные влагой губ и невосприимчивые к влаге кожи. Но когда небо решает разверзнуться, у нас не остается выбора. Мы разделяемся, смеясь, и собираем пикник так быстро, как только можем. Укрываемся у подножия самого большого дуба, натянув на голову хлопчатобумажное покрывало.

– Ты не против дождя? – спрашивает Адлай.

– Нет. – Я качаю головой.

– Хорошо, – говорит он, и мы вместе смотрим, как ливень барабанит по болоту.

41

25 апреля

Три дня подряд я разбираю вещи благодаря комбинации стимуляторов: колумбийского кофе, обезболивающего и взятого напрокат телевизора.

В квартире был подключен кабель, но до сих пор я не хотела отвлекаться. Единственный способ не зависнуть перед экраном – смотреть то, что я видела раньше. Тогда я могу слушать одним ухом, время от времени поглядывать на происходящее и заниматься своими делами.

В основном я смотрю канал «Ностальгия», оставляя его включенным до рассвета, пока сама решаю: мусор, сокровища или секонд-хенд. Я беспощадно разгребала хлам, и мне просто нужно убрать его отсюда, пока не передумала. После пяти с половиной недель во Флориде и до того, как у меня закончатся деньги и здравый смысл, мне надо вернуться к своей настоящей жизни.

Конечно, будет жаль оставлять некоторые вещи позади. Тот поцелуй от Адлая, например. С тех пор мне пришлось проигнорировать несколько его телефонных сообщений. Но ничего не поделаешь. Я здесь не живу, и мне сейчас не нужны такие сложности. А так из-за того пикника я забыла попросить Тео подождать еще. В понедельник мне пришло сообщение: «Как дела?»

Я перезвонила покаяться, и шеф сказал:

– Послушай, Лони. Каждый раз, когда ты говоришь, что остаешься подольше, наш Хью едва от радости не скачет. Могу лишь сказать: тебе лучше вернуть свою задницу сюда к десятому мая.

Я открываю коробку, которую мы достали с полки шкафа в моей старой комнате.

Трубочки с цветными бусинами, катушечное вязание, десять игрушек с иссохшим резиновым шариком и маленький серебряный ключ. На дне лежит старый смитсоновский журнал. Я открываю его и читаю колонку секретаря Рипли. Как же я отличаюсь от той девушки, которая впервые взяла в руки это издание. Кто тогда знал, что я на самом деле встречусь с самим журналистом?

Он вышел на пенсию за много лет до того, как я начала работать в Смитсоновском институте, но по-прежнему имел кабинет в здании и трудился над специальными проектами по своему выбору. Тео был одним из его протеже и знал, что я боготворила этого человека. В начале своей карьеры я рисовала малую желтохвостку (Picus chlorolophus), сложную зеленую птицу с изысканным желтым воротником на затылке и шее. Я сосредоточилась на том, чтобы изобразить красную черточку на макушке точно так же, как она выглядела на птичьей шкуре, а когда подняла глаза, увидела, что вместе с Тео в моем дверном проеме стоит высокий, приветливый мужчина, которого я никогда не спутала бы ни с кем другим. Он был орнитолог, авантюрист, искусствовед и политический деятель, который произвел революцию в учреждении. Если бы меня заранее предупредили, я могла бы сказать ему что-то умное. Но, похоже, судьба случайно свела меня с Брюсом Спрингстином. Что тут скажешь? Эй, чувак, мне нравится твоя работа?

Тео представил нас, я отложила кисть и сказала:

– Очень приятно познакомиться с вами, сэр.

– Взаимно, – ответил он и посмотрел на мою полуготовую версию желтохвостки, а затем двумя пальцами приподнял бирку на экземпляре. – Отличная работа.

Тео, благослови его Бог, сказал:

– Марроу – один из лучших молодых художников-орнитологов в этой области, господин секретарь.

Рипли посмотрел на меня с большим вниманием и заметил:

– Всегда приятно найти родственную душу.

Родственная душа! Внутри я прыгала от счастья. Внешне же спокойно улыбнулась и сказала:

– Спасибо, сэр.

После того как они ушли, стены комнаты вибрировали еще четверть часа.

Позже в тот же день мне пришлось пойти в Замок, чтобы поговорить с одним из архивариусов, и мой маршрут пролегал мимо офиса Рипли. Его дверь была открыта, и он позвал меня: «Марроу, не так ли»

Я вернулась, и он поманил меня рукой.

На его столе были разбросаны книги и бумаги.

– Я собираю историю учреждения. – Комната была обшита панелями из темного дерева, но луч солнца из окна в потолке освещал старую карту на его столе. – Знаете ли вы, что во время Гражданской войны, когда нападение на Вашингтон казалось неизбежным, нашим ученым было приказано эвакуироваться, и они забрали с собой семейные реликвии Смитсоновского института? – Лицо его сияло одновременно воодушевлением и чисто детской радостью.

Я подняла брови.

– Птичьи шкуры и драгоценные яйца! – Он постучал ручкой по середине стола. – Представьте, как вы сбегаете отсюда с тем, что считаете самым дорогим артефактом в коллекции. Что бы вы взяли?

– Ух. И думать не могу, чтобы музей когда-либо оказался под угрозой, – призналась я.

– Но если бы вы могли сохранить только один предмет.

Я отвела взгляд, мысленно прокручивая музейный инвентарь.

– Ну задал я вам задачку. Нет необходимости отвечать сейчас, но обдумаете это, когда будете сидеть здесь поздно ночью и рисовать под этой лампой на гусиной шее, – попросил он. – Тео сказал мне, что вы очень ответственная.

Я не знала, что на это сказать, но секретарь сам заполнил тишину.

– В прежние времена старшие научные сотрудники тоже оставались на ночь, но лишь потому, что фактически жили на верхних этажах музея. Когда я пришел сюда, некоторые из них все еще бродили по коридорам в пижамах.

– Picus chlorolophus, – сказала я.

– Извините?

– То, что я бы взяла с собой. Малую желтохвостку. Если только вы не успели бы прихватить ее первым, сэр. Тео сказал мне, что вы сами нашли эту птицу.

Улыбка скользнула по его лицу.

– Приятно знать, что он будет под твоей защитой.

После этого госсекретарь уехал из Вашингтона, и некоторое время спустя я присутствовала на его поминках. Но мои встречи с ним сияют в памяти, как идеально освещенный драгоценный камень. Я слышала, что семьи держатся вместе, пересказывая старые истории. В соответствии с давней традицией – от тех, кто хватал с собой яйца, до бродяг в спальных халатах, от Рипли до Тео и Делорес Константин, моей мудрой женщины из Ботанической библиотеки, – семья Смитсоновского института обняла меня и до сих пор крепко держит.

Я кладу старый журнал в стопку «сокровищ», встаю, чтобы сварить еще одну чашку кофе, и вижу, что он у меня на исходе. Примерно в полумиле отсюда есть рынок, и мне не мешало бы размять ноги. Я беру сумку и ключи, открываю дверь квартиры и застаю странное зрелище: Эстель готовится постучать.

– Привет. – Я делаю полшага назад. – Разве в подъезде нет двери? Как ты сюда попала?

– О, кто-то подпер ее и оставил открытой. Я только что вошла. – Она пробирается мимо меня в пустую квартиру, одетая в шорты персикового цвета и белую футболку с вышитыми цветами. Подруга осматривает комнату. – Мне нравится твой стиль декора. Раннеамериканский картон.

– Ха-ха. – Я не приглашала ее к себе именно по этой причине. В моем доме никаких мягких ковриков, никаких землистых тонов, никаких декоративных подушек. Только коробки.

Эстель вытягивается на двухместном диванчике, единственном предмете мебели в комнате. Она, должно быть, поняла, что я избегаю ее, потому что я прямо сказала ей, что не буду участвовать в ее проекте учебника. Но подруга ухитрилась добиться того, чтобы в книге появились иллюстрации, на которые я уже согласилась. А потом из-за нехватки страниц она решила, что я должна нарисовать последних четырех несовместимых птиц на одном дереве, от чего я отказываюсь. Но Эстель все равно здесь, чувствует себя как дома и ждет, что я поведу себя как хозяйка.

– Могу предложить тебе воду, обезжиренное молоко или кофе.

– С каких пор ты пьешь кофе? – Она встает и идет в спальню, заглядывает внутрь, шарит по крохотной кухне, нажимает кнопку на старом автоответчике и заставляет его подавать звуковой сигнал, затем замечает птичью шкуру, которую я положила на шаткий стол из пластмассы, вместе с предварительным эскизом. – Ха. Ты предпочитаешь рисовать здесь?

Я не отвечаю.

– Знаешь, – говорит Эстель, – ты зря препираешься насчет последних четырех.

– Дорогая, – отвечаю я, чувствуя, как разгорается раздражение, – ошибка есть ошибка. И хохлатая желна, белоголовый орлан, голубая цапля и канадский журавль никогда не поселятся на одном дереве.

– Так вот почему ты рисуешь на своем дрянном кухонном столе, а не в хорошей студии, которую я тебе предоставила?

Мой кофеиновый кайф делает меня слишком готовой к бою.

– Не придирайся. Тут я права, Эстель.

Она поворачивается.

– Они пятиклассники. Ну увидят выдуманный рисунок, зато мы ничего не упустим. Какая разница?

– Когда ты стала такой неряшливой?

Она смотрит на свой наряд.

– Я не про одежду. Где твоя точность. Внимание к деталям. Твоя… Эстельность!

Подруга подходит к окну, выглядывает, потом снова плюхается на диванчик. Ее лицо сморщивается.

– Что такое? – ахаю я.

– Роджер не хочет иметь детей.

Я сажусь рядом с ней.

– Вы говорили о свадьбе?

– Нет, мы говорили о детях. Во всяком случае, я не знаю, как бы они у нас появились. Роджер все время путешествует. Последние пять лет я только и спрашивала его, куда он теперь делся.

Я киваю.

– Вы раньше никогда не обсуждали вопрос детей?

– Я думала, все очевидно. Но сегодня он сделал это… заявление. – Она внезапно поворачивается ко мне. – Скажи честно. Что ты думаешь о Роджере?

– Я не знаю. Кажется, он ничего, в смысле…

– Он бывает язвительным.

Я снова киваю.

– Это может быстро надоесть. А что, если он станет язвить с нашими детьми? – Она смотрит прочь.

– Но он не хочет…

– Это может сильно ударить по детской самооценке. – Эстель встает и шагает по комнате. – Думаешь, мне стоит выгнать его из дома?

– Эстель, это не тот вопрос, который я могу…

– Разве мы не мечтали, что у нас обеих будут девочки и что они станут лучшими друзьями?

– Да, но еще мы собирались выйти замуж за всех троих братьев Хэнсон. – Я начинаю петь один из хитов их блестящей карьеры.

– Верно. – Эстель смотрит на меня, толком не видя, и кладет руку на дверную ручку. – Так, мне нужны последние четыре птицы, чтобы показать их издателю. Так что приступай к работе над этим волшебным деревом.

Ого, а она умеет быстро переключаться. Вот вам и наше соглашение не смешивать личное и профессиональное. Когда подруга хлопает дверью, дует ветерок.

Я отказываюсь от поездки на рынок. Вместо этого решаю извлечь выгоду из своей досады и оставшегося кофеина и покончить с чертовыми птицами.

Я выключаю телевизор и комкаю бумагу, чтобы засунуть ее под самую шаткую ножку стола. Пытаюсь игнорировать голос в своей голове, кричащий: «Так неправильно!» Я хочу, чтобы дятел летел. Но Эстель хочет, чтобы он сидел на дереве, так что я обрисовываю высокую красную кокарду и представляю, какой пир он устроит на выбранном им источнике пищи.

До подземных вод и пещер может вовсе не дойти черед. Даже четыре разные птицы на одном дереве легче, чем неодушевленная вода и камни. Пока работаю над дятлом, я также рисую на своем черновике: растение, рыбка, каноэ в воде. Цветы понтедерии. Спина матери. Это не воспоминание. Я никогда не видела свою мать в каноэ.

Это просто предположение, способ задаться вопросом, что вызвало редчайшее явление Рут Марроу – слезы.

У меня звонит телефон, и я отвечаю, не отрываясь от рисунка.

– Лони, – произносит гнусавый женский голос.

– Да?

– Это я, Тэмми.

– Ой! Привет! – Моя невестка никогда прежде не звонила мне по телефону.

– Итак, Мона приходит в пятницу, в три тридцать. Прибегай в салон заранее, посмотрим, что сможем выяснить.

– Погоди… – Мне требуется минута, чтобы связать то, что она говорит, с ее недавним предложением помощи. «Я могу узнавать кое-что, пока делаю людям прически».

– А… детей не нужно будет забирать? – Я встаю и хожу по комнате.

– Не-а. Они на продленке.

Вдруг это диверсия? Но рассказ Тэмми о том, как она велела своей матери засунуть ее мнение куда подальше, заставляет меня задуматься. Может, моя невестка больше, чем просто спандекс и лак для волос.

– Так что приходи сюда в три и смотри, как работает настоящий мастер.

– Но если я буду там, как миссис Уотсон…

– О, тебя спрячут, не волнуйся.

Я возвращаюсь к столу и рассматриваю два своих рисунка. Что происходит с миром? Четыре разные птицы на одном дереве, Тэмми звонит и предлагает помощь, моя непрошибаемая мать в слезах. Под плавающим каноэ Рут я нарисовала разрез заполненных водой пещер, слой за слоем, соты ручьев, протекающих через пористый известняк.

В ходе исследования, которое я провела для этого задания, мне напомнили, почему эти подземные реки могут быть такими опасными, и не только для спелеологов. Вода течет безмятежно, пока не размывает твердую землю наверху, вызывая обвал, и в эту воронку уходят дома, деревья и все, кто ошибочно принимает это место за безопасное. Как тот парень из новостей, который только что спал в своей постели, а в следующую минуту исчез, и его так и не нашли. Куда бы я ни ступила во Флориде, это могло случиться и со мной. Хлюп-хлюп, и меня не станет.

42

26 апреля

– Лони?

Молодая женщина со светлыми волнистыми волосами стоит передо мной в публичной библиотеке Тенетки, куда я вернулась, чтобы погрузиться в ее атмосферу и провести еще немного исследований. Я понятия не имею, кто передо мной.

– Я Кей Эллиот, – говорит она. – Я ходила в школу с твоим братом.

Мой разум прокручивает тысячу картинок за полсекунды и останавливается на одной: белокурая взъерошенная детсадовка в колготках и резиновых сапогах сует мне в руку мятую бумагу, пока я жду, когда Фил выбежит из класса. Владелица записки, запыхавшись, сказала: «Меня зовут Кей, и Филиппу нужно позвонить мне, чтобы он мог прийти и поиграть». Я развернула клочок бумаги и увидела нацарапанный номер телефона. Всегда восхищалась наглыми женщинами, независимо от их возраста.

Взрослая Кей говорит:

– Лони, так рада тебя видеть! Я теперь библиотекарь. – Как и ее более молодая версия, она все еще немного тараторит. – Моя официальная должность – специалист по СМИ, – говорит она, – терпеть ее не могу. Всегда хотела вырасти и стать библиотекарем.

– И вот ты здесь. Повезло. – Я говорю так же, как моя мать, но не язвлю.

Она расспрашивает о моей жизни и много ахает, пока я описываю свою работу.

– Библиотека добавляет новую комнату? Я видела какие-то работы позади главного здания… – замечаю я.

– Да! Мистер Перкинс пожертвовал деньги на расширение.

– Элберт Перкинс?

Она кивает.

Откуда у этого мужика деньги?

– Ладно, если я могу чем-то помочь, – говорит Кей, – просто дай знать.

Это любопытство и бескорыстное желание искать – универсальная черта библиотекарей – всегда вызывали у меня чувство благодарности, и, когда я упоминаю пещеры, Кей предлагает несколько источников, которые я еще не исследовала. Она указывает мне на них, и я спрашиваю: «А вы принимаете книги в дар?»

Она кивает, приподняв брови.

Я машу ей рукой, когда ухожу, и толкаю тяжелую дверь.

Спускаясь по ступенькам, замечаю резкий запах немытого скальпа и мокрой собаки.

– Привет! – Это Нельсон Барбер, его седые волосы выглядят еще более тонкими, если такое возможно. В золотушной бороде застряли кусочки еды.

В последний раз, когда я видел его, у него в руке был острый охотничий нож.

– Есть минутка? – спрашивает Барбер.

В лучшем случае я могу застрять на несколько часов.

– Здравствуйте, мистер Барбер. Вообще-то, у меня есть три минуты, а потом надо идти. – Я делаю шаг назад. – Кстати, вы случайно не пропилили дырку в заборе моего брата?

– Хе-хе, я слышал об этом. Джей Ди подстрелил аллигатора.

– Джей Ди?

Мужчина с табаком.

– Забудь об этом, – говорит Нельсон и подходит ко мне, бормоча низким, доверчивым голосом: – Я хочу тебе сказать, как осторожно и подло они захватили мой магазин. Ты их видела. Они действуют исподтишка. Элберт предложил мне рефинансирование. Привлекательную процентную ставку. Куча свиней. – Он чешет корку на скуле. – «Расширьте склад!» – твердил он мне. «Покупайте больше акций! Соревнуйтесь с сетями!» Затем экономика начала падать, и он говорит: «Переходите на аутсорсинг! Заложите дом!» В этом доме я прожил тридцать шесть лет! «Сдайте склад в аренду!» – советует он мне, а потом: «Эти ребята будут работать за бесценок. Наслаждайтесь жизнью, немного отдохните». Оказывается, это был заговор! Сборище головорезов. Искали склад для других вещей. Знаешь для чего?

– Нет, сэр, я уверена…

– Товар номер один по прибыльности во Флориде.

Я жду.

– Знаешь, о чем я, не так ли?

– Эм, туризм?

– Наркотики! Контрабанда! – плюется он. – Элберта и его партнера никто не осмеливается тронуть, эти ребята и их многочисленные приспешники… а знаешь кто еще? Фрэнни и Пит – кодовые имена Ф и П, – они пытались отравить меня своей противной едой! Мало того, дантист пытался вырвать мне все зубы! Я говорил тебе это? А твой брат, который даже не настоящий бухгалтер, получил степень по почте, ему лучше шевелить задницей и передать мою жалобу в налоговую! Это они заставили дантиста вырвать мне все зубы. Этого шарлатана надо обмазать дегтем и вывалять в перьях! Отрезать ему яйца! – Внезапный ветерок поднимает прядь с макушки Нельсона.

Я щурюсь и надеюсь, что у старика нет ножа. Не хочу, чтобы кто-то что-то отрезал.

– Простите, мистер Барбер, но мне нужно кое-куда, а я уже опаздываю. Пока! – Я отворачиваюсь от него и смотрю на тротуар, но сама оглядываюсь, не следует ли Барбер за мной.

Он бормочет и движется в другую сторону, мимо новой постройки за библиотекой и через поле к лесу. Кажется, что Барбер мгновенно появляется и исчезает, вероятно, потому, что знает все маленькие водные пути и то, как они связаны. Ручей за этими деревьями должен вести к большему болоту.

Мистер Барбер думает, что против него все, вплоть до моего брата. Старик угрожал половым органам Фила или дантиста?

Он даже параноит из-за двух самых милых людей в городе, Фрэнни и Пита. И имеет зуб на меня, точно. «Янки, проваливай восвояси!» Это был он? А голуби? Возможно, старик не врет, что Элберт Перкинс загоняет людей в непосильные ипотечные кредиты, но агент не в одиночку разрушил экономику.

Ну, это не мое дело, и янки действительно пора домой. Я проезжаю мимо здания ратуши и останавливаюсь у Музея науки Таллахасси. Я все еще спорю с Эстель из-за последних четырех рисунков, но могу сдать те, что у меня есть.

Она сидит за столом в корпоративной форме – темно-синем жакете и серьгах в тон. Юбка и туфли под столом точно такого же темно-синего цвета. Я швыряю на ее стол рисунки зимородка, ночной цапли с желтой короной и змеешейки.

Подруга осматривает их внимательно, критически, и я стараюсь не отвлекаться на выражение одобрения на ее лице. Когда она поднимает глаза, я говорю:

– Насчет последних четырех. Я почти закончила желну и посадила ее на мертвое дерево, где ей и место.

– Хорошо и…

– Дальше рисую орлана. Он гнездится на живых деревьях, а не на мертвых.

Эстель встает.

– И что, он никогда за всю жизнь даже не присаживается на сухое?

Я рычу и собираюсь уйти.

– Куда это ты?

– В студию Бриджит. Помнишь ее? Бриджит? Свою штатную художницу? Дождаться не могу, когда она родит ребенка, вернется и отчитает тебя. И пока я сижу там, притворяясь Бриджит, будут тебе три другие птицы! – Я выхожу из ее кабинета, иду по коридору и поднимаю римскую штору.

Белоголовый орлан, белоголовый орлан. Я пытаюсь нарисовать его на дереве с дятлом. Но просто не могу. Поэтому я запускаю птицу в воздух вообще без окружения.

Из-за своего статуса национальной иконы орлан всегда рискует стать клише. В то время как его изображение пропагандирует патриотизм и американский образ жизни, настоящее животное из мяса и костей обладает абсолютной свирепостью, которая не имеет ничего общего с символом. Его перья часто скрючены, а маленькие глаза будто обвиняют тебя в чем-то. Пока я рисую мертвую птицу, то пытаюсь изобразить живую, которую однажды видела плывущей по совершенному небу.

Солнце светило мне в глаза, а орлан парил далеко над нами, но он врезался в ярко-голубой карман, издавая пронзительный крик.

Папа положил весло на колени.

Не опуская глаз, я спросила:

– По-твоему, как высоко он может подняться?

– Так высоко, как только захочет. – Отец запрокинул голову. – Я завидую ему, Лони Мэй. Он может уйти от чего угодно.

– Хотела бы я так же летать, – призналась я.

– Но возвращалась бы?

Я отвела взгляд от птицы.

Папа не улыбался, не смеялся.

– Потому что мама и папа будут скучать по тебе, если ты улетишь и забудешь нас. – Его взгляд поймал мой.

Я откладываю карандаш. И что, черт возьми, ты сам сделал?

Мой отец понимал меня как никто другой. Так почему же я его не поняла? От чего он хотел уйти? И почему не мог остаться со мной?

Телефон вибрирует. Наверняка Эстель решила подонимать меня из дальнего коридора.

– Что?

– Привет. – Мужской голос. Адлай.

Надо было глянуть на экран, прежде чем отвечать. Я знала, что, когда мы, наконец, поговорим, придется сознаться, сказать ему, что дальше дело не зайдет. Пикник был веселым, но не более того. Я здесь не живу, не буду здесь жить, так что все бессмысленно.

– Чего не отвечала? – спрашивает он.

– Ой, да так, занята была.

– Я просто надеялся снова попасть с тобой в непогоду.

Черт, а парень хорош.

– Пикник был отличным, – признаю я.

– Ага. – Он замолкает, давая мне договорить, насколько именно отличным.

Но я молчу. Пытаюсь представить, куда могли бы завести меня такие отношения, каково это – в кои-то веки открыться чему-то неизведанному.

– Знаешь, – начинает Адлай, – за последние пару дней стоимость аренды лодок сильно упала.

– Пытаешься намекнуть, что тебе требуется мой вклад?

– Можно и так сказать.

Симпатичный парень приглашает меня покататься на каноэ, а я пытаюсь загнать четырех дурацких птиц на одно дерево. Что это за выбор? Я хватаю ключи, игнорируя здравый смысл, и направляюсь в магазин каноэ.

43

Я стараюсь вести себя так, будто пикника и поцелуя вовсе не было. Мужчина и женщина, оба в мягких шляпах с завязками, расплачиваются за каноэ. Когда они уходят, Адлай стоит и улыбается.

– Мне закрыться?

– Конечно, – отвечаю я. – Но я не хочу влиять на твои удои…

Он поднимает брови.

Почему, когда я с кем-то, кто мне нравится, изо рта выскакивают такие глупости? Я пытаюсь исправить ситуацию.

– Я имею в виду, в негативном смысле.

Он смеется.

– Можешь повлиять на мои удои, если пожелаешь.

– Я не это хотела сказать. – Я тоже смеюсь.

– Пойду возьму бересту, – говорит он.

– И меня возьми. – Фу. Мне лучше перестать говорить.

Он улыбается, но из вежливости молчит.

Я следую за ним в тесное пространство сарая, где каноэ стоит на полке высотой по пояс. Адлай хватает оба планшира, но не видит, что я прямо за ним, поэтому поднимает лодку и нечаянно отбрасывает меня к стене.

– Ой!

Он поворачивает голову, быстро ставит каноэ на опоры и кидается помочь мне.

– Прости, пожалуйста, ты в порядке?

Я все еще стою вплотную к балке, и Адлай касается моего затылка.

– Ты ударилась головой? Кровь есть? – Он знает, что нет. Более мягким голосом Адлай спрашивает: – Можно утешу?

Он целует меня в висок, потом в щеку. Я поднимаю подбородок, и Адлай целует меня в губы. Сначала мы осторожничаем, и его губы мягкие. Я не знаю, как долго мы стоим и целуемся в темном сарае. В какой-то момент я напомню ему о каноэ, о меркнущем свете и о том, что скоро на воду выйти уже не получится. Но не сейчас. Каким-то образом важно то, что я не за пределами этого тесного пространства, не дальше мягких, влажных губ Адлая, вкуса его языка и его рук, обхватывающих мою голову, как драгоценный предмет.

Я притягиваю его к себе.

Он шепчет: «Ты что-то делаешь со мной, Лони Марроу».

– Взаимно, Адлай Бринкерт.

Он делает глубокий вдох, затем снова целует меня.

На улице почти полная темнота. Адлай отстраняется и прислоняется к каноэ на стойках. Его грудь расширяется, и он выдыхает сквозь зубы.

– Хорошо. Я должен подумать. Мозгами. Что немного сложно в данный момент.

– Та же история, – признаюсь я.

Он усмехается. Мотает головой из стороны в сторону, как бы проясняя ее.

– Эй, ты сам позвал меня сюда, – улыбаюсь я.

– И что ты сделала?

– Пришла. Только для гребли на каноэ.

– Кстати… – Он выглядывает из двери сарая.

– Уже слишком темно. – Я делаю шаг к дверному проему, чтобы выглянуть наружу.

Адлай подходит ко мне сзади, обнимая за талию одной рукой.

– Может быть, завтра.

– Мне надо к машине, – говорю я.

Он опускает руку.

– Хорошо. Ага. Хорошо. – Адлай следует за мной из сарая, обратно через магазин каноэ и на стоянку. Я открываю дверцу машины и встаю за ней.

– Было весело, – говорю я.

Он кивает.

Забираюсь на водительское сиденье и закрываю дверь. Адлай показывает мне опустить окно.

– Ладно. Пока.

Он наклоняется и целует меня в губы, потом еще раз, а потом мы снова целуемся, Адлай сгибается, а я держу шею в неловком положении, но мне все равно. Он целуется лучше всех.

Наконец наши губы отрываются друг от друга, и я мямлю:

– Хорошо. Мне пора. Да, надо…

Он держит свое лицо на одном уровне с моим, кожа почти дымится.

– Ага, – говорю я, – до свидания! – Поворачиваю ключ, и Адлай выпрямляется.

Я медленно отъезжаю.

Света очень мало, но мне кажется, что я вижу в зеркале заднего вида, как он машет мне вслед.

44

27 апреля

В задней комнате салона Тэмми мой нос жжет резкий аммиачный запах краски для волос. Высовываюсь из-за занавески, что отделяет подсобку от главного салона, и невестка шипит:

– Вернись на место! Мона вот-вот придет.

Я сплетаю пальцы и оглядываюсь. В одном Тэмми права: если бы я задалась целью нарыть компромат на кого-либо в Тенетки, это идеальное место.

Я уже услышала о двух интрижках, одной операции по увеличению груди и стычке пожилых сестер, сражающихся за небольшое состояние своего отца. На данный момент, однако, тихо. Ныряю в сумку и открываю тетрадь моей матери.

Опять на этой неделе папаша Бойда напился и стучал в дверь, кричал: «Впусти меня, мальчишка, или я надеру твою жалкую задницу!» Бойд и Лони на болоте, и я сидела тихонько, пока он не убрался. Надеюсь, Ньют никогда не вернется. Всякий раз, когда он появляется, Бойд мрачнеет.

Я хотела бы утешить своего мужа, если он поговорит со мной.

Но он не станет. Прошлой ночью я сдалась и легла спать. В полночь проснулась в пустой кровати, потерла глаза и увидела, как Бойд стоит у окна. «Иди сюда, Рути, – сказал он. – Только посмотри на эти звезды».

Я надела тапочки и подошла, и он поставил меня перед собой. Муж был таким теплым. Он положил руки на мой большой живот, и мы стояли некоторое время, глядя вверх и слушая, как сверчки поют свою песню. Под ясным ночным небом мы любовались на красоту внешнего мира и почувствовали, как ребенок движется в моем внутреннем. Мы не разговаривали, но мы были там, вместе.

Открывается дверь салона, и заходят две женщины. Я выглядываю в крохотную щелочку между занавеской и стеной.

Это лучшая подруга Тэмми, Джорджия, вместе с Моной Уотсон. Молодая женщина и пожилая, похожего телосложения; но пышная прическа Джорджии выглядит посвежее, чем локоны Моны.

Может, совпадение, что они пришли в одно время, но я подозреваю, Тэмми специально позвала подругу. Джорджия садится и берет журнал People, а Мона занимает свое место в кресле. В зеркале Мона и Тэмми решают, оставить ли тот же самый стиль. Во время мытья волос они бормочут ни о чем, а затем Тэмми снова усаживает Мону и говорит наполовину Джорджии, наполовину своей клиентке:

– Бедняжка Клаудия Эпплгейт потеряла мужа, вот ужас-то, да? Он был такой милый, такой молодой. Мона, ты ходила на похороны?

Миссис Уотсон поправляет черный пеньюар.

– О, было так грустно.

Тэмми убирает полотенце с шеи Моны.

– Страшно смотреть, как умирают молодые! А муж Клаудии тебе вроде родня?

– По мужу. Он был двоюродным братом моего Дэнни.

– Ой, тебе, наверное, нелегко пришлось, – воркует Тэмми.

Мона идет прямо туда, куда невестка ее заманивает.

– Ох, да. Все это напомнило мне о похоронах моего Дэнни, храни Господь его душу. Он тоже умер молодым.

– Упокой его Господи, – подхватывает Тэмми. – Как ты вообще справилась с таким ударом?

Мона неподвижно сидит под руками невестки.

– Что ж, дорогая, если хочешь знать, меня накачали седативами – полагаю, то же самое сделали и с Клаудией. Конечно, это была не моя идея, но дай бог здоровья человеку, который дал мне таблетки.

– А их тебе дала не подруга?

– Нет, босс моего мужа, Фрэнк. Он был святым. Даже оплатил часть счета за похороны.

Джорджия складывает журнал обратно и говорит со своего стула:

– Этот Фрэнк Шаппель – хороший человек. – Она опускает голос почти до шепота. – И красивый.

Миссис Уотсон ничего не отвечает.

– Как жаль, что он один и некому о нем позаботиться, – подхватывает Тэмми. – Я слышала, его жена сбежала и бросила беднягу много лет назад. Это ж у нее парень в Мобиле или я путаю?

– Дорогая, слухи не всегда правдивы, – говорит миссис Уотсон, разглаживая пеньюар. – Это он от нее налево ходил.

Я навостряю уши.

– Серьезно? – ахает Тэмми.

Миссис Уотсон почти смеется.

– Он позаботился обо мне, но, думаю, жене не так везло.

Да кто такая эта женщина? Сидит и поливает грязью капитана Шаппеля.

– Не люблю кого-то осуждать, особенно того, кто помог мне в трудные времена, мы с Ритой Шаппель дружили, – продолжает миссис Уотсон. – Когда она узнала, что у ее мужа подружка в Таллахасси, то забрала детей, отвезла их к маме и больше не вернулась.

Мне почти хочется пойти туда и сказать ей, куда засунуть ее лживые сплетни.

– Да ладно! Подружка в Талли? – охает Тэмми.

– Ходили слухи, что он крутил с местными дамами, но это чушь. Ни одна уважающая себя женщина не заведет интрижку в городе такого размера.

– Просто поверить не могу, что хороший человек оказался гулякой! Получается, миссис Шаппель начала совершенно новую жизнь?

– Да, печальная история. Они казались такой хорошей парой. Но, как я всегда говорю, никогда не знаешь, что происходит между людьми.

– Это факт, – подтверждает Тэмми.

Через щель в занавеске я едва вижу влажную голову миссис Уотсон.

– И Рита не уезжала ни в какой Мобил, она вернулась в Панама-Сити. Я очень скучала по ней. Жены работников рыболовства очень близки.

– Она потом еще вышла замуж? – Тэмми движется вокруг Моны и загораживает мне вид.

– Нет, она до сих пор Шаппель и до сих пор любит Фрэнка. Я слышала, он ездил проведать ее после развода. Я даже надеялась, что она простит его и вернется в город. Так было бы лучше для Стиви.

– Потеря этого мальчика, должно быть, сильно ударила по Фрэнку.

– Особенно то, как он умер, – говорит Мона. – Бедняга Стиви действительно постарался изменить свою жизнь. Наверное, опять сорвался. И эта мать с ребенком в другой машине. Самое ужасное: они как раз ехали в Диснейленд!

Повисает пауза, все переваривают информацию. Мона продолжает:

– В любом случае после похорон Стиви я отнесла Фрэнку запеканку. Мне было жаль его – остался совсем один, еще и Рита напустилась на него на похоронах.

– Бывшая жена?

– Да вы наверняка слышали. Такую сцену закатила. Прямо заявила при всех: «Наш мальчик погиб из-за тебя!» И много чего еще.

– Неужели! – ахает Джорджия.

– Но после второй запеканки Фрэнк вроде как неправильно меня понял, если вы понимаете, о чем я. Так что я перестала к нему ходить. После гибели моего Дэнни Фрэнк был очень добр ко мне, и я просто хотела отплатить услугой за услугу. Хотя людям в голову не залезешь, верно? У моего Дэнни бывали стычки с Фрэнком. Ближе к концу они все время ругались. Ох, чего я разболталась? История давнишняя, кому она интересна. Еще и я завелась.

– Дорогая, возьми салфетку, – предлагает Тэмми.

Я опускаю кончик волос в горшочек с белой пастой и задаюсь вопросом, какой цвет получится. Это не моя стихия: салон, сплетни и гадкие слухи, сидеть в подсобках, слушая бог знает что. Чем больше я узнаю, тем запутанней выходит история. Это все равно что пытаться нарисовать птицу, которую я никогда не видела, найдя перо или яичную скорлупу, но не само животное. А потом еще налетает куча птиц, которых я не замечала, и отвлекает меня.

Тэмми последний раз взбивает волосы Моны. Я поручила невестке спросить о Генриетте, даме, которая написала розовую записку. А еще остается бланк, подписанный мужем Моны, лейтенантом Дэниелом Дж. Уотсоном: «Кошелек найден на суше…»

Вместо этого Тэмми говорит:

– До свидания, Мона, увидимся на следующей неделе!

Миссис Уотсон уходит, я жду минуту, затем выхожу из подсобки. Тэмми подметает с пола мелкие волоски.

– Тэмми, я надеялась еще на два вопроса…

– Теперь ты, – говорит она и сажает меня в кресло.

– Что? Нет, Тэмми, правда.

– Не волнуйся, я не собираюсь менять твой стиль, просто секущиеся кончики обрежу.

Я всегда ненавидела подстригать волосы. Это занимает так много времени, и для чего? Мне нравятся длинные. Но хотя я видела творения Тэмми, почему-то не встаю со стула. Может, слишком удивлена предложением или слишком расстроена тем, что сейчас услышала.

Она чем-то брызгает на мои волосы из бутылки.

– Не волнуйся, я никогда никому не делаю стиль, который им не подходит. Так, Лони, у тебя же еще осталась та полная коллекция пластинок «Битлз», которую ты купила в Таллахасси?

– Извини?

– И настоящий проигрыватель специально для них?

Я киваю.

– Ну вот, так я и понимаю, что тебе подойдет. Линда Маккартни, стиль конца шестидесятых – начала семидесятых. Конечно, не блондинкой, но, как и у нее, с пробором ровно посередине, просто немного подстричь.

Она что, смеется?

– У меня же уже такая прическа.

– Нет, потому что ты не обрезаешь кончики. – Она расчесывает мои длинные пряди и осматривает их. – Во что ты там окунулась? – Тэмми перескакивает на другую тему: – Ладно, что мы узнали? Похоже, Мона не крутила с Фрэнком Шаппелем.

– А ты думала, что да?

Джорджия поднимает глаза от журнала.

– А с чего бы ему покупать ей дом?

– Что? – поворачиваюсь я к ней.

– Так люди говорят, – отвечает Джорджия.

Конвейер по производству слухов в Тенетки. Похоже, на нем город и держится. Но Джорджии что с того? Надеюсь, Тэмми не выложила ей все подробности…

– Лони, пожалуйста, не крутись. – Тэмми фиксирует двумя пальцами мой череп.

– Так ты думаешь, Фрэнк Шаппель купил миссис Уотсон ее дом? – спрашиваю я.

– Довольно дорогой подарок, чтобы просто из жалости, – замечает Тэмми, зачесывая мои волосы вперед и намечая прямую линию.

– Подожди, – говорю я. – Кто вообще сказал, что Фрэнк купил ей дом? – Но я теперь – просто работа. Обе подруги остаются глухи к моим словам.

– И еще, – подхватывает Джорджия, – почему муж Моны не ладил с мистером Шаппелем?

Тэмми убирает мои волосы со лба.

– Об этом Лони и спросит его жену Риту.

– Что?

– Миссис Шаппель. Она может помнить то, чего никто другой не знает.

Тэмми держит свою заостренную расческу под углом, а сама разговаривает с моим отражением.

– Я ее тебе нашла. Теперь тебе надо проверить зацепку. Сама слышала Мону. Рита в Панама-Сити и фамилию не меняла. Вот и поговори с ней! Помни, мы работаем пятьдесят на пятьдесят. Немного делаю я, немного делаешь ты.

Я смотрю на отражение Тэмми в зеркале. Она мнит себя частным сыщиком из романа, что-то вроде «П как Парикмахер».

– Половины не понимаю из того, о чем вы обе говорите, – признаюсь я.

Тэмми сводит брови. Она может взорваться.

– В смысле, я ценю… – пасую я.

Она возвращается к расчесыванию.

– Тэмми, все, что я хотела узнать от Моны, касается рапорта, который подал ее муж…

Она заканчивает мое предложение, как учитель, объясняющий ошибку.

– …И почему Фрэнк Шаппель заплатил за похороны ее мужа, и почему купил ей дом, бога ради.

– Ты уверена, что он купил ей дом? И заплатил за похороны? Ведь, по словам мистера Хэпстеда… – Имя застревает у меня в горле.

– Что, они все скинулись? Да брось. Это ж какие богатые должны быть знакомые, чтобы хватило на хорошие похороны и дом. Поедешь в Панама-Сити – спроси у миссис Шаппель, почему Фрэнк и Дэн не ладили.

– Нет, – говорю я. – Скидывались только на похороны.

– Лони, Дэна Уотсона убили, и дело так и не раскрыто, – вмешивается Джорджия. – Твой папа, земля ему пухом, умер в результате несчастного случая. А вдруг нет? Что, если это было убийство? Твой папа мог стать жертвой той же банды.

Снова в голове вспыхивает этот маленький свет – «что, если». Было бы так заманчиво вступить в этот сложный сговор, который пытаются построить моя невестка и ее подруга. Профессор Плам, в оранжерее, с подсвечником.

– Давайте остановимся? – предлагаю я.

Тэмми хмурится.

– Просто ради всеобщего спокойствия…

Она продолжает подчеркнуто вежливо:

– Лони, сколько лет было Филу, когда ты уехала из дома в колледж?

– Он пошел в первый класс, но…

– Верно. – Она отворачивает стул от зеркала, и я сталкиваюсь с ней. – Он уже большой, старшая сестра. Все еще намного моложе тебя – без обид, – но большой. – Она берет две пряди моих волос и вытягивает их по обе стороны подбородка, сравнивая длину. Затем наклоняется и чикает ножницами. – Я же сказала тебе. Никто из нас не хочет, чтобы он услышал плохие или лживые новости. И если правда горька, что ж, Фил справится. – Она встает за мной и выпрямляет мою голову пальцами. – Вдруг эта правда вовсе не такая, как все думают? Я за стремление к истине. А ты, Джорджия?

– Я тоже, мэм.

Тэмми еще что-то подрезает, а затем разворачивает меня обратно к зеркалу:

– Вуаля!

Я смотрю на свое отражение.

– Ого. А хорошо вышло. – Она же просто выпрямила пробор и постригла кончики, но каким-то образом стало лучше.

– И перестань собирать хвост каждый день.

– Я не каждый…

– Девушка с хвостом как бы говорит миру: «Мне плевать на свой вид. У меня хорошие волосы, но я прячу их так, чтобы никто не видел».

Она только что сделала мне комплимент?

– Если выпадет особый случай, сможем добавить немного волшебства. – Тэмми подмигивает мне в зеркале. – Скажем, надо на свадьбу. Тебе пойдет французская коса, простая, но элегантная. Ой, нет, она же будет колоться, да? Много геля? Ха. Ха. Я шучу, Лони.

Я смеюсь. Как-то мы поменялись ролями. У меня кружится голова от вращающегося стула, аммиака и только растущего запутанного клубка мрачных предположений.

Даже если я не понимаю, что все это значит, у меня теперь больше информации, чем прежде.

45

Перекидываю свои подстриженные волосы через плечо и прохожу два квартала до музея Эстель. После салона я отвезла целую кучу коробок в благотворительность, где теперь желанная гостья. Осталось только выбрать самые дорогие книги, нарисовать наполненные водой пещеры и закончить последних четырех птиц.

Несмотря на наше перетягивание каната, я надеюсь, что Эстель на сей раз будет придерживаться своего обещания и разделять работу и дружбу. Ночь попкорна – это наш ритуал еще со времен средней школы. Я стучу и молюсь, чтобы меня встретила не Эстель-куратор, а Эстель-друг, человек, которого я знала с первого класса, который был свидетелем почти каждой вехи в моей жизни. Пожалуйста.

Она открывает дверь в пенисто-белом винтажном платье с оборками вокруг шеи и рукавами-колокольчиками и плывет в сторону дивана цвета овсянки. Я напоминаю себе, что на большинстве фронтов Эстель все еще является моим ближайшим союзником и что вскоре мы вернемся к нашей чистой дружбе на расстоянии.

Эстель приготовила попкорн, шоколад и дымящийся заварник с травяным чаем.

– Так, какие новости? – спрашивает она.

Я немного выдыхаю. Ура, разговор о работе не состоится.

– Ну… я ходила туда, куда клялась не соваться.

– В обезьяний парк?

– Нет, Эстель. Куда хуже. Я ходила в похоронное бюро.

– Ой. Прости.

– Да, так и отреагировал директор похоронного бюро. «Соболезную вашей потере». Но знаешь что? Я узнала кое-что странное и удивительное.

– Что? – Она уделяет мне полное внимание.

– У отца была рана на голове.

Эстель подпирает рукой подбородок.

– Есть новость еще удивительнее. Ты готова? Тэмми хочет помочь.

– С чем?

– Ну, во-первых, она подстригла мне волосы.

Эстель смотрит на мою голову.

– А еще она выудила жутко запутанные подробности о моем отце и заставила меня подслушивать, пока сама стригла миссис Уотсон, ту, что не пожелала говорить со мной.

Эстель шевелит своими большими рукавами.

– Итак, что вы узнали?

– Сюрприз! Тэмми не задала ни одного вопроса из тех, что я просила. И теперь она заставляет меня идти поговорить с другой леди, только та живет в Панама-Сити. Но я действительно не хочу.

– Даже если это может помочь что-то узнать?

– Как ни странно, мне просто не очень нравится, когда передо мной захлопывают двери.

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет, и давай сменим тему.

– Но ты сказала, Фил собирался сделать что-то глупое…

– Я знаю, и я пыталась с ним поговорить, но…

– Хорошо, тогда давай послушаем об Адлае. – Эстель вытягивает одну ухоженную ногу на диване и разминает ее.

Я вздыхаю. Она шлепает меня по руке.

– Давай выкладывай.

– Да нечего выкладывать. Все как в средней школе. Много поцелуев.

– Где?

– В губы!

– Нет, я имею в виду, у него дома?

– О, к нему в дом я не пойду. – Я тянусь к чаше для попкорна.

– То есть он даже не предложил?..

– Ой, Эстель, оставь меня в покое. Он просто хороший парень. Ничего больше.

– Ясно. Он чувствует, что ты странно относишься к сексу, поэтому не торопит события.

– Не отношусь я странно к сексу. Мы всего пару раз на свидание сходили. В любом случае я не могу начать спать с ним, а затем вернуться в Вашингтон. Что это за поведение?

– Так не уезжай.

– Ага. Слушай, а что это я все о себе. Как дела с Роджером?

– Забудь о Роджере, я хочу услышать об Адлае.

– Хорошо… – вздыхаю я. – Давай. Он сказал, что поможет мне с некоторыми рисунками.

Она быстро вскидывает голову.

– Не твоими. Заказом Тео о пещерах и подземных реках. Адлай много о них знает.

– Значит, ты рассказала ему о Смитсоновском институте и Вашингтоне. Как он отреагировал?

Я смотрю на выключенный телевизор.

– Я… Я сказала ему, что просто работаю на удаленке.

Она смотрит на меня так, будто я кого-то убила.

– Что? – спрашиваю я. – Это же не совсем ложь.

– Вот ты засранка! – Эстель округляет глаза. – Ты должна сказать ему, где живешь.

– Знаю.

– Будь с ним честна. Честность – залог отношений.

Отставляю попкорн и пытаюсь сохранять спокойствие.

– Послушай. Мы сходили на пару свиданий. Поговорили о подземных водах. Поцеловались. Много. И все. Никаких отношений.

– Отношения необязательно подразумевают физическую связь. – Она выразительно смотрит на меня.

Встаю и включаю телевизор по ту сторону комнаты. Эстель тоже поднимается.

– Вот почему ты спешишь все свернуть и убраться из города? Ведь может случиться что-то хорошее, а ты не готова. И ты делаешь то же, что и всегда. Бежишь.

Я разворачиваюсь. Кожа покрывается испариной.

– Замолчи! Если я не вернусь к своей работе, то потеряю ее!

Она смотрит на меня прямо в глаза и чеканит каждое слово.

– Нет. Ты бежишь. Потому что боишься.

Ее слова попадают в самый центр моей груди. Я смотрю на подругу.

– Эстель, заткнись! Мне нужно идти. – Я хватаю свою сумку и выхожу.

46

28 апреля

Рано утром я встаю с постели, чтобы добраться до своего альбома. Сижу на полу, подтянув колени к груди, опираюсь спиной на матрас и рисую голубую цаплю, летящую по небу и защищающую свою территорию. Самые чистые изображения приходят во сне, и мне нужно успеть поймать их, прежде чем они исчезнут. Пока рисую, вспоминаю старую сказку, которую рассказывал отец. Неудивительно, что фея болота превращалась именно в эту птицу. Оперение цапли благородного синего цвета; переливчатые, вытянутые крылья – будто царственно простертые руки.

После того как отец умер, каждый раз, когда мне случайно попадалась голубая цапля, я загадывала желание. Она могла пересечь эту невидимую линию между миром живых и миром духов? Так пусть вернет мне папу. Это благородное желание, не так ли? Пусть ставит любую задачу, просит любую жертву, я готова. Когда я поняла, что ничего не выходит, то стала мечтать: вот бы птица передала ему весточку, как я скучаю по нему и думаю о нем каждый день. Можно же? Единственная непосильная задача, которую мне пришлось выполнить, – это жить без отца. Затем я изменила формулировку: вот бы получить от него ответ.

После долгих лет молчания я забросила мечты. Занялась другими неволшебными птицами, которые не выполняют желаний, птицами, которых я могла запечатлеть на бумаге или дереве. В музее есть чучело голубой цапли, но я никогда не ходила к нему, никогда не трогала, не рисовала ни одной и не буду. И все же вот она, живая, царственная цапля в моем альбоме.

Спина начинает болеть, поэтому я поднимаюсь с пола и одеваюсь.

Включаю телефон и вижу пропущенный звонок от Делорес. Интересно. Набираю ее.

– Делорес, ты мне звонила?

– Привет, Лони. Да. Я разговаривала с твоим боссом, – начинает она. – Он беспокоится за тебя.

– Да, я тоже за себя беспокоюсь. Но не волнуйтесь. Я здесь почти закончила.

– Двух недель не хватило, да? – В трубке шуршит: подруга опять что-то делает параллельно.

– Делорес, ты позвонила поехидничать?

– Вообще нет, но почему бы и не да.

– Ну…

– Если ты почти все, это хорошо. А твоя мама знает, что ты уезжаешь?

– Я ей постоянно напоминаю.

– И что она говорит? – Щелкают клавиши.

– Начинает давить на совесть.

– Все мы это любим, не так ли?

– Уж ты явно не поступала так с дочерью. – Разговор выходит куда более личным, чем обычно, но сказанного не воротишь. Может, дело в расстоянии, может, в телефоне, может, приятно слышать знакомый голос Делорес, но я захожу за черту. – Вот в чем беда: моя мать никогда не остановится и не спросит, что для меня важно, что я люблю.

– А ты ее спрашивала?

Я замираю.

– Вот что я тебе скажу, Лони. Как мать я, конечно, наделала ошибок. Знаю, трудно представить, но так и есть. Уверена, что и твоя мама тоже. И возможно, она о них сожалеет. Но если она решит приблизиться к тебе каким-то образом, ты тоже должна открыть дверь ей навстречу.

– Хм. – Делорес давала мне советы о карьере, но никогда не затрагивала личную жизнь. Учитывая, как повернулись наши судьбы и как редко мы об этом говорим, лучше послушать.

– Делорес, а чем занимается твоя дочь?

– Э… вроде что-то разрабатывает для спутников. Да, точно.

– В Калифорнии?

– Угу. А что?

– Просто интересно стало.

– Она всегда была звездочетом. Плевать хотела на хлорофилл и фотосинтез, которые вечно занимали мою голову. Она ненавидела мою работу.

– Потому что та отняла у нее тебя?

– На самом деле она никогда не уточняла.

– Хм. Слушай, недавно я кое-что прочла о звездах. В одной из тех книг, которые ты мне переслала через абонемент. Может, вам с дочерью пригодится. Хочешь послушать?

– Валяй.

Я нахожу и просматриваю записи, которые сделала в тот день в библиотеке.

– Вот. Парацельс полагал, что каждое растение есть земная звезда, а каждая звезда – это небесное растение.

– Кучеряво написано.

– Да, но, возможно, вы найдете что-то общее.

– Ладно, мне пора, Лони. Свяжись с отделом кадров, хорошо? И дай им отчет о проделанной работе. Тео боится, что ты не уложишься в срок.

– Спасибо, Делорес. Ты супер.

– Точно. Пока.

Я плюхаюсь на кровать и смотрю в потолок. Делорес позвонила из практических соображений. Но мне нужно последовать и другому ее совету.

«Уважь свою мать. Встреть на полпути. Открой дверь».

Я встаю, беру несколько книг, которые пометила стикерами, чтобы прочитать Рут, запихиваю их в сумку и выхожу за дверь. Что-то хрустит под ногами. Я стою на корме для птиц. Дорожка начинается от моей квартиры и спускается вниз по ступенькам. Что за черт? Я иду по следу, выхожу в фойе и дальше по длинной дорожке на улицу. Цепочка чуть прерывается на бетоне, где ей успели поживиться птицы, но потом линия становится толще, и я иду по ней до самого тротуара, где она заканчивается у моей машины. Лобовое стекло все в мыле, на засохшем белом налете написано: «ВАШИНГТОН, ЖДИ МЕНЯ!» На заднем стекле коричневая пленка. Я наклоняюсь и принюхиваюсь. Кто-то размазал дерьмо по моему окну.

Взлетаю по ступеням ратуши и хлопаю дверью полицейского управления Тенетки.

– Лэнс Эшфорд здесь?

Он подходит к стойке регистрации.

– Я хочу получить запретительный судебный приказ, – заявляю я.

Он подводит меня к своему столу и усаживает.

– Ладно, Лони, успокойся. Кого нужно отвадить? – Лэнс поднимает одну бровь.

– Нельсона Барбера, вот кого! Он сумасшедший.

Лэнс достает форму из вертикальной папки.

– Этот человек напал на тебя или посягнул на личность?

– Нет, но он угрожал мне ножом. – Я рассказываю о странном следе из птичьего корма и текущем состоянии моей машины. Напоминаю о дохлых голубях и меле. – И не забудь про дыру в заборе моего брата. Тот аллигатор мог убить Бобби!

Несколько других офицеров, которым больше нечего делать, подходят и слушают.

Лэнс смотрит на свой бланк.

– Помимо ножа в магазине, ты видела, чтобы этот человек готовил какие-либо… шутки?

– Шутки? Это уже не шутки!

– Лони, не могла бы ты взять себя в руки и позволить мне заполнить форму?

Я смотрю на стоящих вокруг парней.

– Это личный разговор, – говорю я, и они уходят. Я поворачиваюсь к Лэнсу. – Ты ничего не можешь с этим поделать, да?

– Я могу составить отчет. Но нам нужно поймать парня за руку, иначе никак.

– Не хочешь проверить в магазинах, кто купил килограмм девять птичьего корма?

– Это хорошая идея, – говорит он. – И между нами… Я буду поглядывать по сторонам.

Мой телефон гудит. «А. Бринкерт», – сообщает мне экран.

– Мне пора, – говорю я.

Выхожу на улицу мимо колонн ратуши. Я даже не собираюсь отвечать. Но все равно беру трубку. Может, меня все еще трясет от утренних переживаний, но внутри все трепещет, как у подростка.

– Не хочешь поужинать у меня дома? – Голос Адлая ровный.

Я сглатываю. Все знают, что это значит.

– Мысль хорошая, но тебе нравится ливанская еда? В Таллахасси есть местечко под названием «Захара»…

Пауза.

– Если боишься, что я начну подкатывать, то знай – это просто ужин.

Я действительно должна отказаться. Пойти домой, подмести птичий корм и приготовиться к отъезду из города. Вместо этого я иду в квартиру, беру веник, убираю семена проса, льна и подсолнечника, разбросанные по тротуару, дорожке, ступенькам и коридору, затем принимаю душ и готовлюсь к свиданию.

Я наношу кучу косметики, чтобы скрыть свои веснушки, затем стираю ее и оставляю лишь немного румян. Надеваю свои лучшие джинсы и приличный топ, этого должно хватить.

Фу. Ненавижу свидания. Если называешь встречу свиданием, у нее куда больше шансов провалиться. Так почему я так нервничаю? Я могу пошутить, поддержать беседу, пусть даже через силу. Нет, пора все заканчивать.

Дом Адлая стоит возле озера, окаймленного тростником. Дубы, украшенные воздушными растениями, и поросшее мхом бунгало, построенное в двадцатых- тридцатых годах. Я не рассказываю Адлаю о своем очень странном, суматошном дне. Вместо этого он устраивает мне экскурсию по дому. Показывает ремонт, который он сделал на кухне. Расширил пространство и добавил вдоль задней части окна в пол.

– Мило, – лениво комментирую я. – Твой подрядчик хорошо поработал.

– Что ж, благодарю.

– Ты же не сам все сделал.

– Я единственный знакомый мне честный подрядчик.

– Ага, – говорю я. – Иногда я задаюсь вопросом, существует ли вообще настоящая честность.

Он отворачивается от окна.

– Я очень на это надеюсь.

Я поднимаю брови. Ну а что, сама не хотела пустой болтовни.

– А как насчет тебя самого? Ты был кристально честным всю жизнь напролет?

Он прислоняется к стойке.

– Всю жизнь? Куда там. Я был непослушным ребенком. Бурная молодость и все такое.

– А что теперь? – Я вспоминаю, как Адлай беседовал с Гарфом в магазине каноэ.

– Теперь? Мое правило номер один: никогда не лги.

– Подожди, никогда? Ты никогда не лжешь?

– Хочешь увидеть остальную часть дома? – Он поворачивается и идет к лестнице.

Мы поднимаемся, и Адлай показывает мне крышу, которую поднял, чтобы сделать просторную и светлую спальню. Создается ощущение дома на дереве. Но, конечно же, я помню, что стою в его спальне. Само обольщение часто основано на полуправде – как минимум на самообмане. Если он меня поцелует, мне конец.

Потому что я знаю себя и знаю, что на этом не остановлюсь.

– Ты со мной? – спрашивает Адлай. Он уже на полпути вниз по лестнице.

– А, да, – спохватываюсь я.

Встроенные книжные полки тянутся вдоль лестницы, и, спускаясь, я читаю корешки. «Холодный дом». «Легенды об аргонавтах». «Республика» Платона. «Полевой путеводитель по Сьерра-Неваде». «Коренные народы Флориды». «Жизнь Пи». «Как читать воду». Полное собрание сочинений Льюиса Кэрролла. «Угол естественного откоса». Если личная библиотека – это отпечаток пальца, то мне нравятся руки, собравшие эти книги.

Внизу продолжаем разговор о честности.

– Так ты говоришь мне, что никогда не лжешь.

– Большинство людей думают, что это хорошо. – Он идет к открытой кухне.

Чего я не говорю, так это того, что у меня самой за душой несколько грешков. Огромная ложь Филу о несчастном случае с отцом. Еще одна тихая ложь – читать дневник матери без спросу. Эстель прямо здесь и сейчас назвала бы меня врушкой за то, что я в очередной раз забыла сказать Адлаю, где на самом деле живу.

– Да, конечно, это хорошо, – говорю я. – Честность делает общество цивилизованным. Но большинство людей время от времени оступаются.

– Сама подумай, – отвечает он. – Если решаешь всегда говорить правду, меньше ломаешь дров. Это упрощает жизнь.

Я опираюсь на стойку и смотрю, как Адлай достает из холодильника продукты – зеленый лук, помидоры, кабачки.

– Ладно, а если кто-то сделает очень плохую стрижку и спросит: «Как тебе?» Что ответишь?

Он включает горелку и наливает оливковое масло в сковороду.

– Я очень ободряюще улыбнусь и скажу: «Ой, ты постриглась!»

– То есть уйдешь от вопроса.

– Может, ты заметила, я больше молчун. И если уж открываю рот, то скорее скажу правду.

Так ли его привычка обходить неприятные моменты отличается от моих недомолвок? Адлай бросает нарезанные овощи в сковороду.

– Ладно, – не унимаюсь я. – А так. Что, если твоему боссу сделают подтяжку лица и он станет почти неузнаваемым?

Адлай поворачивается.

– А с тобой так было?

– Не-а.

– Ну, если представить, что у меня на самом деле есть босс, я бы спросил: «Кто ты и что ты сделал с тем парнем?»

Я смеюсь, и он мне вторит. Адлай достает из ящика стола деревянную ложку, размешивает содержимое сковороды, накрывает кастрюлю и говорит:

– Подожди пару минут. Хочешь отдохнуть? – Он указывает на диван и садится рядом со мной, не слишком близко и не слишком далеко. – Итак, расскажи мне о своей семье, – просит Адлай, меняя тему.

– Ой. – Я делаю паузу. – Ну, у меня есть брат в Спринг-Крик, недалеко от Тенетки. – Кажется, Адлай ждет большего. – Мать живет в самом Тенетки. – Пауза. – Мой отец умер. – Я изучаю ткань дивана.

Чувствую, как на нашем прежде теплом разговоре образуются сосульки. Но поведай я ему свою историю, даже если бы сама знала ее достаточно хорошо, Адлай бы ошалел. Поэтому я съезжаю с темы.

– Но прямо сейчас меня очень интересует гидрогеология.

Адлай понимает намек.

– Так и не скажешь, но это очень полезный диплом. Например, – говорит он невозмутимо, – никто не продаст мне за большие деньги болото, если только я сам не захочу купить именно болото. – Адлай ждет, пока я улыбнусь. – А когда я путешествовал по штату…

– Ты имеешь в виду по Аллее Аллигаторов?

– Нет, женщина, не в машине, а в каноэ.

– Ты пересек Флориду на каноэ? Весь штат?

– Только один раз. Я собирал деньги для природоохранной группы, о которой уже тебе говорил. Так или иначе, я много времени провел в одиночестве и стал думать обо всей воде над землей и под землей. Щедрая штука – вода. Она поддерживает так много сложных систем. Растений, животных, птиц. Нас. – Адлай смотрит вдаль. Потом снова на меня. – Нельзя пережить столько комаров за одну поездку и вернуться тем же человеком. – Он улыбается. – Итак, однажды ночью на меня снизошло озарение, пока я наблюдал за закатом солнца над небольшим озером, которое, возможно, никогда больше не найду. Я уже провел десять лет на политической стороне природоохранной деятельности, следил за наукой, давал показания перед комитетами по землепользованию и заседаниями городского совета, обсуждал проблемы с чиновниками по эту сторону ада и просыпался по ночам, думая о том, какими жадными, хитрыми, недальновидными и откровенно глупыми могут быть некоторые люди. Незадолго до того, как я отправился в поездку, мне предложили самому баллотироваться в сенаторы. Той ночью я смотрел на озеро и знал, что, преодолев всю эту воду своим ходом, я научился чему-то простому. На следующий день я скорректировал маршрут, пополнил запасы в Мур-Хейвене и направился не на восток, а на север.

Я представляю его в каноэ из бересты, как мускулы плеч перекатываются под кожей, гребок за гребком.

– Все время, пока греб, я чувствовал, что вода влечет меня к какому-то определенному месту. Я не знал куда, но был готов следовать за ней. И когда у меня почти закончились припасы, я наткнулся на магазин каноэ с вывеской «Продается». Возможно, тому виной голод и усталость, но у меня возникло сильное ощущение, что я оказался в нужном месте в нужное время. Поэтому пошел домой, выяснил детали продажи и купил магазин.

– Я рада, что так вышло, – говорю я, собираясь выдать шутку о скидках, которые получаю ни за что.

Но он останавливает меня, нежно обхватив мое лицо рукой.

– Я тоже очень рад. – Адлай гладит меня по щеке большим пальцем и говорит: – Мне повезло. – Он наклоняется ближе, но в этот момент пищит кухонный таймер.

– Ужин, – объявляю я и бегу к столу.

После того как мы едим крем-брюле, которое Адлай сделал сам, я говорю спасибо и он провожает меня на улицу. Я стараюсь не прикасаться к нему, и, похоже, мой кавалер чувствует мою настороженность, потому что, когда мы подходим к моей машине, он робко целует меня и просто берет за руку. Я притягиваю его ближе, и затем мы страстно целуемся, время исчезает, мы стоим под дубами, украшенными бахромой испанского мха. Надо остановиться, прежде чем я умру от желания, но не сейчас.

Наконец мы расходимся, тяжело дышим, и я тянусь к своим ключам.

– Ужин, – говорю я с большим акцентом на слове, чем намеревалась, – был восхитительным.

47

30 апреля

Покидая сегодня дом престарелых, я снова отвлекаюсь на выпуск новостей, убийства и погромы, а также на ту самую желтоволосую журналистку, которую видела раньше. Едва я начинаю отворачиваться, внизу экрана появляется имя. Я оглядываюсь, но оно уже исчезло. Там было написано Рабидо? Как с Джолин Рабидо, соседкой моей матери? Девушка примерно моего возраста. Но у Джолин не было детей.

Я смотрю, наблюдая, как шевелятся губы журналистки. У Рабидо была племянница, она приезжала из Таллахасси, и Джолин приводила ее поиграть со мной. Еще такое забавное имя – не то Кики, не то Хаки, и она не любила бывать на природе. Я пыталась уговорить ее сыграть в мои обычные игры на краю болота, разыграть мои любимые истории из «Путешествий по книжной стране», но Кики-Хаки настояла, чтобы мы вошли в дом. Там она выбросила на плетеный ковер целую гору кукол Барби и принялась натягивать блестящие купальные костюмы на странно искривленные руки, при этом рассказывая мне страшные сплетни о детях, которых забирают в рабство негодяи с болот. Она говорила точно так же, как ее тетя Джолин перебирала все ужасные происшествия на крыльце с моей мамой.

Вдруг журналистка – та самая девочка? Она рассказывает об ужасном местном убийстве, и на ее губах играет тень улыбки.

Подходит Мариама и качает головой.

– Безумный мир. – Она произносит это слово как «мих».

Кадр снова переключается на ведущего, и тот говорит: «Спасибо, Каски».

Большая вывеска снаружи гласит: «Новости Таллахасси 5». Я вхожу в вестибюль и иду к блестящей стойке администратора. Миниатюрная женщина лет двадцати носит изящную гарнитуру. На консоли мигают индикаторы.

– Минутку, пожалуйста, – говорит она звонящему, нажимая кнопку и глядя на меня.

– Здравствуйте. Я хотела оставить сообщение для Каски Рабидо.

Секретарь нажимает кнопку, и я слышу ее голос через громкоговоритель.

– Каски Рабидо, пожалуйста, подойдите к стойке регистрации. Каски Рабидо, на стойку регистрации, пожалуйста.

– О, я не имела в виду… Вам не стоило… Она здесь?

– Не волнуйтесь, она придет. У меня здесь не так много власти, но они все прибегают на мой зов. – Администратор улыбается.

И она права. Через мгновение Каски появляется в вестибюле, смотрит на администратора, потом на меня.

– Каски? – Я думала, связаться с ней куда сложнее.

– Ага, привет. – Она пожимает мне руку. Каски крупнее и светлее, чем кажется по телевизору.

– Привет! Я, мм, Лони Марроу.

– Хорошо. – Она подходит к изогнутому белому дивану. – Вот, присаживайтесь. Итак, у вас проблема с компанией, и вы хотите, чтобы «Контакт 5» провел расследование? – Она подгибает одну полную ногу под другую.

– «Контакт 5»? Нет, я… гм… ты меня не помнишь, но мы вместе играли в детстве. В Тенетки, когда ты приезжала навестить свою тетю Джолин.

Пауза. Каски запрокидывает голову. Я продолжаю:

– У моих родителей был дом на болоте недалеко от дома твоих тети и дяди. Лони Марроу.

Кажется, она роется в памяти. Затем ее голос тускнеет.

– О да, я тебя помню. «Дитя природы» – так называла тебя моя тетя. – Каски кладет одну руку на спинку дивана.

– Правда? Хм.

– Много же лет прошло. Ты уехала? – Ее подводка сверху и снизу идеальна, щеки тронуты румянами.

Я киваю.

– И тебе не нужно, чтобы я разоблачала какую-нибудь компанию в прямом эфире?

– Нет, вообще-то, я встретила твою тетю в продуктовом магазине и хотела снова с ней связаться.

Она отбрасывает весь лоск.

– Ну да, я с ней каждый день на связи, с ней и ее двухсотфунтовым дубовым столом, и ее зеркалом во всю стену, и сорока девятью африканскими фиалками, которых она считает детьми родными. У каждой из них есть имя. – Каски останавливается и смотрит на мою реакцию, затем продолжает: – Не названия растений, а, например, Герман, Пруденс, Дик! Серьезно, она кличет один из горшков Диком. – Она смеется. – Знаю, звучит некрасиво, вдобавок тетя мне помогает. Они с дядей Марвином приехали из Северной Каролины пять месяцев назад, когда родился мой ребенок. Не буду утомлять милыми картинками. Но тетя Джолин сказала, что они переезжают «временно».

– Правда? Значит, она все это время не жила в Таллахасси?

– До сих пор – нет.

А вот Джолин в бакалейной лавке говорила иначе.

– Я бы хотела навестить ее…

Каски смотрит на меня.

– Как думаешь, сумеешь заставить ее переехать из моего дома?

– Они могли бы выкупить свой старый дом, – замечаю я. – Знаешь, сделать ремонт…

– Думаешь, я этого не предлагала? Тетя Джолин ведет себя так, как будто в том доме жуткая зараза. Твердит, что ей нужно остаться со мной, заботиться о моем ребенке. Но, между нами говоря, было бы намного проще, живи она в своем собственном доме и приходи, когда я на работе.

– Что ж, может, мистер Перкинс подыщет ей другой…

– Элберт Перкинс? Чувак из агентства недвижимости? Тоже заразный.

– Хм. Ладно, как думаешь, могу ли я пока позвонить или… или навестить ее?

– При одном условии. – Каски наклоняется вперед. – Пожалуйста, попробуешь убедить ее, что ей лучше жить в другом месте? Я дам тебе свой адрес. – Она встает и, не спрашивая, достает пустой бланк из регистратуры, делает на нем какие-то пометки и передает мне. – Не обращай внимания на беспорядок, это их вина. А еще сможешь увидеть мою малышку Эмбер! Скажи ей, что я передавала привет.

– Конечно. Спасибо, Каски. Мне подойти в какое-то определенное время?

– Не-а! Они там круглосуточно. Прячутся так, как будто это их бункер на случай конца света. Готова поспорить, дядя Марвин сейчас сидит в моем кресле с пультом в руке. Я не переключала канал с тех пор, как родила.

Я толкаю стеклянную дверь.

– Что ж, приятно было повидаться.

– Да, конечно, – отвечает она и исчезает внутри.

48

Дом типовой, просторный и в хорошем состоянии, как и соседние, с сетчатым забором, небольшим приподнятым крыльцом и крутящимся ветровиком. Особняк находится по другую сторону леса от музея. Глухо стучу в дверь. Через минуту кто-то отодвигает желтую занавеску. Джолин. Ее глаза расширяются. Занавеска снова закрывает окно, и бывшая соседка спрашивает:

– Кто там?

– Здравствуйте, миссис Рабидо. Я Лони Марроу. Мы виделись в продуктовом магазине.

Дверь приоткрывается.

– Чего ты хочешь?

– Просто зайти и поболтать, если можно.

Ее глаза бегают влево, вправо.

– Ты одна?

– Да, мэм.

– Как ты меня нашла?

– Каски разрешила прийти.

– Каски? – Пространство между дверью и дверным косяком слегка увеличивается. – Хорошо… тогда входи. – Она быстро открывает дверь и закрывает ее еще до того, как я успеваю толком пройти внутрь.

Мужской голос окликает: «Кто там?»

– Никого, Марвин! – Мне она говорит: – Присаживайся, почему бы и нет?

Я в крошечной гостиной с коротким диваном и большим стулом. Каски права. Слишком много мебели для такого маленького помещения. И я вижу по крайней мере несколько африканских фиалок, стоящих вдоль книжной полки и теснящихся на боковом столике.

– Замечательные у вас растения, – хвалю я.

– Разве они не красавицы? – говорит она, впервые улыбаясь. – И с характером. Они дают мне знать, когда расстроены.

На полу детские игрушки, одеяло.

– Итак, с чем пришла? – Джолин садится и прижимает ладони к коленям своих бежевых вязаных штанов.

Я беру соседний стул.

– О, я просто хотела повидаться.

– Хм.

Тону в обивке. Я пришла узнать, что Джолин знает о смерти моего отца, а также кто такая Генриетта.

– Так что, – говорю я. – Вы решили приехать на какое-то время? – Начнем с разминки.

Она останавливается и думает.

– Что тебе сказала Каски?

– Только то, что вы вернулись помочь с ребенком.

– О, подожди, пока она проснется! Малышка Эмбер очень похожа на свою маму. Она такая милая. Кроме тех случаев, когда плачет. Тогда она куксится и устраивает тебе веселье. – Миссис Рабидо смеется. Я помню этот смех, сморщенный нос, сжатые зубы, закрытые глаза.

– Вы не думали проведать мою маму, миссис Рабидо?

Я здесь не совсем поэтому, но мама может захотеть увидеть подругу.

– В Тенетки? – Ее глаза снова становятся большими. – Хорошо… однажды, может быть.

То есть никогда.

– Миссис Рабидо, вы чего-то боитесь в Тенетки?

– Кто? Я? Нет!

Я жду, пока она снова не заговорит.

– Просто мы как-то спешно уехали. И некоторые люди до сих пор злятся на меня за то, что я не… предупредила их.

– Почему вы так быстро пропали, миссис Рабидо?

– Марвину сделали операцию, удалили желчный пузырь, а потом он нашел другую работу, ну и знаешь, все такое.

– Но вы съехали из дома посреди ночи?

– Нет.

– Не хотите ли вернуться в свой старый дом?

– О боже, нет.

Я открываю рот, но она продолжает:

– Мы здесь временно, ты же знаешь. Просто чтобы помочь Каски.

– Но разве вы не говорили в бакалейной лавке, что сразу обосновались в Таллахасси?

– Я так сказала? – Ее глаза устремляются к потолку.

Почему она рассказывает мне две разные истории?

В дверях появляется Марвин с салфеткой, заправленной за воротник. Он крепкого телосложения, с толстой шеей и животом, седеющие волосы разделены сбоку пробором и зализаны.

– Ты кто? – У него все тот же низкий голос, из-за которого люди говорили, что ему бы на радио работать, а не в рыболовстве на рации сидеть. Забавно думать, насколько важны были эти рации для моего отца и других офицеров в те дни, когда еще не было цифровых технологий.

Джолин встает.

– Марвин, это Лони Марроу, помнишь, Рут и Бойд Марроу? – Она делает акцент на имени моего отца.

Он смотрит на меня.

– Ты дочь. – Его губы не до конца смыкаются в конце фразы.

Я киваю.

– Дерьмо, – выдыхает Марвин.

– Марвин, вернись и доешь свой бутерброд. И следи за языком.

Он поворачивается и идет обратно в другую комнату.

– Не обращай внимания на него и ругань. – Джолин перебирает край кружевной салфетки на подлокотнике дивана. – О, кажется, малышка проснулась!

Я ничего не слышу.

Она встает и уходит, затем возвращается, покачивая маленького сонного ребенка на руках.

– Это Эмбер! Эмбер, скажи привет!

Конечно, ребенок слишком мал и может только смотреть рассеянным, мутным взглядом, который от качки становится еще более рассеянным.

– Прости. Ребенку нужно есть. Не так ли, детка? Было очень приятно увидеть тебя, Лони. Только не говори людям в Тенетки, что ты нас видела, ладно? – Ее глаза впиваются в мои. – Неудобно вышло, как я уже сказала.

Я киваю, вставая.

– Да, миссис Рабидо, вы помните женщину по имени Генриетта? Я нашла записку от нее…

Она снова пучит глаза.

– О нет, боже мой. Вообще никого с таким именем не знаю. – Мелкими подпрыгивающими шажками она ведет меня к двери.

Я поворачиваюсь.

– Послушайте, пока я не ушла, не возражаете, если я спрошу мистера Рабидо… – Он снова появляется в дверях гостиной, уже без салфетки. – Мистер Рабидо. У меня был к вам вопрос о Дэне Уотсоне. – Я вытаскиваю отчет об инциденте. – Видите ли, он подписал рапорт, в котором говорилось…

– Убирайся, – велит он.

– Извините?

– Я сказал, убирайся!

Я смотрю на миссис Рабидо. Она пожимает плечами.

– Что ж, приятно тебя видеть, Лони, но лучше просто… – Джолин подталкивает меня к двери. Затем, сначала выглянув из-за желтой занавески, поворачивает ручку и выпихивает меня наружу. – Пока-пока! – говорит она и захлопывает за мной створку.

Я стою снаружи и смотрю, как занавеска качается взад-вперед, пока не останавливается. Я снова стучу.

– Миссис Рабидо! – Стучу сильнее. – Миссис Рабидо!

Ответа нет.

Я с топотом возвращаюсь к своей машине. Миссис Рабидо определенно знает Генриетту. Уж слишком яростно это отрицала. И имя Дэна Уотсона, безусловно, надавило Марвину на больную мозоль.

Чего они боятся?

49

1 мая

Как только я въезжаю на парковку больницы, мой телефон вибрирует. Сообщение от Тео: «Что нового?» А он не любит ходить вокруг да около.

«Продвигаюсь хорошо, – выстукиваю я. – Скоро вернусь».

Он печатает ответ, но приходится подождать, прежде чем приходит его сообщение: «Уже май».

«Скоро вернусь», – печатаю я снова.

Я очень хочу, чтобы мои последние несколько визитов к маме вышли позитивными, даже если она не сможет дать мне то тепло, на которое я надеюсь.

Сегодня я принесла ей старое стихотворение парня по имени Баргидт, который посетил Флориду в начале девятнадцатого века. Я засовываю том под локоть и вхожу внутрь.

– Привет, мама!

Она не отвечает.

– Мама. Привет!

Она сидит в виниловом кресле, одетая в свитер цвета морской волны, но с тем же успехом могла бы изображать манекен в витрине магазина одежды Велмы. Ее глаза сосредоточены на чем-то за моей спиной. Я пытаюсь пробить броню еще несколько раз.

– Мама. Мама?

Ничего.

Что ж, бог с ним, с позитивом. Даже в хороший день, а сегодня точно не он, я мало что могу сделать. Вероятно, зрелая реакция – оставить попытки.

Я бросаю старину Баргидта обратно в сумку и достаю альбом.

Просматриваю все незаконченные изображения моей матери – спиной к фортепиано, спиной в саду и несколько неточных версий юной Рут у бельевой веревки под дождем. Я до сих пор ее толком не знаю и, наверное, не узнаю уже никогда.

Я иду искать Мариаму, но она занята другим резидентом, поэтому достаю из автомата чашку кофе и заливаю сливками с сахаром. Насколько знаю, я могу вернуться в мамину комнату через десять минут, и она уже очнется. А что мне делать до тех пор? У меня в сумке ее дневник, который я никогда не должна была прочесть. Сажусь в мягкое кресло в вестибюле и достаю его.

Голос моей матери на этих страницах так же сложен, как и в реальной жизни. Но если она сидит безучастно и ничего мне не дает, может, дневник – это все, что у меня есть.

Моя круговая посадка растет, а квадратики тимьяна и мелиссы пока держат форму. Этот огород так сильно отличается от тех ровных рядов, которые я высадила сначала: морковь, лук и капусту. Лорна спустилась сюда в шелковом шарфе и нарочно сказала так, чтобы Бойд услышал: «В смысле он ждет, что ты будешь заниматься сельским хозяйством?»

Я шикнула на нее, но она продолжила в полный голос: «Рут, переезд в деревню не означает, что ты должна стать деревенщиной».

«Деревенщина». Худшее оскорбление в ее глазах.

А я гордилась своими аккуратными грядками. Паразиты пожрали морковь, но лук устоял, как и капуста, у которой обнаружилось ужасное свойство. Джолин сказала: «Засунь капустные листья прямо себе в лифчик. Высушивает молоко». Я последовала ее совету, отчаянно пытаясь избавиться от тяжести и боли, тело каждую секунду напоминало мне о ребенке, который должен быть у моей груди. После больницы мы с Бойдом не могли оставаться дома, поэтому отвезли Лони к маме. Эта десятилетняя плачущая девочка подняла такой шум. «Мама! Мама!» Пришлось закрыть уши.

Бойд отвез меня в рыбацкий лагерь, но к удочкам не притронулся. Мы катались на каноэ, и вокруг было тихо, молчало все, кроме этой ужасной птицы, ее крик походил на плач ребенка. Ночью, пока Бойд сдвигал койки, я полезла в бюстгальтер, чтобы заменить увядшие капустные листья свежими, которые принесла с собой. Я прижала их к своей ноющей груди, и мы попытались рассмеяться. Капустные листья! Но никакой смех не мог развеять тяжесть потери. Ночью опять крикнула эта ужасная птица – раз, два, три, четыре, пять, шесть. Детский плач, снова и снова.

В моем полубредовом сне это был ребенок. Она не погибла при падении, просто хотела, чтобы ее накормили. Почему я ее не кормила? А потом сон изменился, и уже Лони кричала с порога Лорны: «Мама! Мама! Я не виновата!»

Смотрю на строки, но ничего не вижу. Я не виновата? Погибла от падения?

Читаю кусок еще раз. И прямо тут, в вестибюле, то, что я, должно быть, знала всю свою жизнь и в то же время отказывалась знать, поглотило меня, как воронка. Я – Алиса, падаю и падаю в нору, вокруг меня в темноте появляются фрагментарные образы: пара плоских мокасин, спущенных сзади. Маленькие желтые резиновые сапоги, застрявшие в грязи. Ручей, дощечка шаткого моста. Десятилетняя девочка решила пройтись по болоту. Один шаг, другой, трава до самых глаз, режет кожу. Третья ступенька тонет. Я пытаюсь вытащить ее, но другая нога тоже проваливается. Грязь крепко держит меня. Комар поет мне в ухо, кусает меня за руку.

– Лони! Обедать!

Я оборачиваюсь, вижу ее у подножия дерева.

– Мама! Я здесь!

Она оглядывается.

– Здесь!

– Лорна Мэй Марроу! Что ты делаешь?

Она на другой стороне ручья, стоит, уперев руки в бока.

– Вытаскивай ноги и уходи оттуда.

– Я не могу.

– Потяни за верхнюю часть ботинка.

Я пытаюсь, но он тут же застревает.

Мама стоит и смотрит на меня целую секунду. Затем пробирается по доске, которую я перекинула через ручей. В последнее время мама такая толстая, что доски шатаются. Ее растоптанные мокасины хлопают по пяткам. Она словно идет по канату.

– Вытяни руки вверх, Лони, и откинься назад. – Ее руки сжимают мои и тянут. Мои ноги выскальзывают из ботинок, и мокрая земля пачкает шорты.

– А теперь вставай и иди за мной обратно через ручей.

Она снова ступает на доску, но та переворачивается, и мама медленно скользит вниз по илистому берегу, пока не натыкается на дно, и сидит на дне ручья в воде по пояс. Ручей неглубокий. Я скатываюсь вниз по берегу, чтобы помочь, спотыкаюсь и лечу лицом вниз. Мама пытается не рассмеяться. Мы сидим там, обе промокшие, и начинаем хихикать.

Но через несколько дней у нее начались сильные боли. Она позвонила Джолин, и та велела Марвину связаться с моим отцом. Папа с визгом шин влетел во двор, отнес маму в грузовик и велел мне идти к Рабидо. А сам помчался прочь.

Я провела два долгих дня у Джолин Рабидо, в спальне, пропахшей теплым пластиком и старыми радиодеталями, размышляя, почему мои родители бросили меня. И вдруг я оказалась у бабушки Лорны, у ее двери из кованого железа.

Папа сказал: «Мама плохо себя чувствует, Лони Мэй. Мы вернемся за тобой в понедельник». Мама не смотрела на меня.

– Не оставляй меня, – попросила я и повернулась к матери. – Мама.

Но кованая дверь-сетка ударилась о корпус, щелкнула и заперлась.

– Мама! – позвала я, схватив железо и тряхнув его.

«Мама!» Они уходили, а она не оборачивалась. Я знала, что уже слишком большая и не должна плакать, но мои рыдания были пронзительными и хлюпающими.

«Мама!»

Должно быть, я выбросила эти воспоминания в глубокий колодец, надеясь никогда больше их не увидеть. Но вот они вернулись благодаря паре строк из дневника. Как я могла не сложить два и два раньше? Здесь, в заметках, выведенных аккуратным почерком моей матери, вся наша беспокойная, запутанная история встает на свои места, как цифры кода от запертого сейфа. Вот почему я никогда не могла угодить своей матери. Ее маленький птенец выпал из гнезда. А дерево раскачала я.

Худощавый седовласый мужчина задевает ходунками пальцы моих ног, и я снова возвращаюсь в вестибюль дома престарелых. Встаю со своего места, но не иду назад в комнату матери. Вместо этого я, спотыкаясь, выхожу на раскаленный асфальт парковки и уезжаю. Миную пустующий дом Рабидо с седеющими ставнями и заруливаю на подъездную дорожку к моему старому дому, месту моего преступления.

Мистер Мелдрам появляется из-за особняка, стягивая садовые перчатки. В своей белой футболке он как яйцо в комбинезоне.

Я вылезаю, потирая потные ладони о джинсы.

– Здравствуйте. – Я изображаю вежливость. – Я просто проезжала мимо и…

– Фил был здесь вчера. Починил небольшую протечку наверху. Ручка горячей воды не желала слушать никакие уговоры… – Щеки у мистера Мелдрама розовые.

– Вы занимаетесь садоводством, – ровно замечаю я.

– Ага. Если вы не против, мне бы вернуться к работе. Еще много дел, пока солнце не сядет.

Иду за ним. Зачем я здесь? Может, увидеть ручей и грязь, подтвердить свою вину? Или может быть, я пришла за целебными травами?

– Вот тут мы помидоры посадили. – Мы заворачиваем за угол дома, и он указывает на ряд тощих кустов. – А здесь четыре грядки острого перца.

– Постойте, а где сад с травами? – На месте аккуратного маминого ковра лишь кучи грязи да пара уцелевших растений. Это не тот двор, который мы покинули всего несколько недель назад.

– А, ну, мы с Лоррейн травами не увлекаемся. В жизни не различим, где хорошая, а где сорняк.

– Ой. – Я отворачиваюсь. – О нет.

– Что такое? – спрашивает он. – Вам нехорошо?

– Мне нужно идти. – Я бреду к машине, бормоча. Смотрю на то, что когда-то было моим домом, и не глядя выруливаю на улицу. Все сокровища Рут вырваны с корнем. Что я ей скажу? Соболезную потере?

Нет, я ничего ей не скажу.

50

2 мая

Утреннее солнце пробивается сквозь жалюзи в квартире. Я закидываю руку на лицо и лежу неподвижно, как труп, на нестираных простынях. Робот в моем мозгу велит: «Работай». Я заставляю себя встать и, спотыкаясь, бреду к покосившемуся пластиковому столу.

Карандаш. Чистый лист. Мертвая птица. Мертвое дерево.

Снаружи палит солнце. Внутри моего черепа сверкает молния.

Рисовать. Канадский журавль. Последний.

Провожу линию. Вторую. Третью. Торгуюсь сама с собой. Если не лягу в постель, могу отключиться за столом.

Что мне нужно, так это самоисцеление. Из сада. Но сад вырубили и сожгли.

Настенный телефон звонит. Кто знает этот номер? Не могу думать.

Еще звонок. Три. Четыре. Низкое «здравствуйте». Предыдущий арендатор записал сообщение на древний автоответчик. «Вы позвонили…», «Би-би».

«Привет. Это снова Эстель. Я звонила тебе на мобильный, но ты, видимо, отключила звук. Набери меня, когда будешь дома».

Она знает, что я работаю. Она хочет птицу. Четыре птицы. На дереве. Я вздыхаю.

Еще звонок. Машина щелкает и жужжит. «Здравствуйте, вы позвонили…»

Лента гудит, пищит. Прекрати звонить, Эстель.

Пауза. Мужской голос.

– Привет. – Пауза. – Просто интересно, что с тобой вчера случилось. Я думал, мы собирались… Черт, ненавижу голосовую почту. Просто позвони и скажи, встретимся ли мы сегодня вечером.

Поднимаю голову, встаю, подхожу к стене, беру трубку.

– Адлай.

– Привет, – говорит он. И ждет.

Я жду.

– Так мне… Ты…

Я ничего не говорю.

– Что происходит? – Его голос словно доносится из недр длинного туннеля.

– Что происходит? – повторяю я.

Он ждет.

– Мне сказать тебе правду или ложь? – спрашиваю я.

– Извини? Лони, ты говоришь как-то странно. Мне перезвонить позже?

– Нет. – Я держу тяжелую трубку. – Ты не захочешь разговаривать с вруньей.

– Так. У тебя какие-то неприятности? Хочешь, я приеду?

– Пожалуйста, не надо.

– А. – Секунду он ничего не говорит. – Извини, кажется, я что-то упустил.

Ага.

Он ждет.

– Ты, э-э, отталкиваешь меня?

– Похоже на то.

Наступает долгое молчание. Потом раздается щелчок.

Я выхожу из кухни. Сажусь на диванчик с узором «огурцы». Проходят минуты. Жаль, что Адлай позвонил. Сказанного не вернуть обратно. «Что происходит?» – спросил он.

Что я могла сказать? Ой, я тут узнала, почему моя мама меня терпеть не может? Но тебе хорошего дня.

Я сижу и смотрю в никуда. Как под наркозом.

«Они пропалывают сад?» – спросит мама. О да, ма. Пропалывают. Повыдирали оттуда все эти чертовы сорняки.

Эстель снова звонит и надиктовывает сообщение: «Лони, прости. Необязательно сажать всех четырех птиц на одно дерево. Просто ответь на мой звонок. Пожалуйста, не сердись на меня». Она смешивает работу и дружбу, а ведь обещала, что не будет. Бедная Эстель. Не принимай это на свой счет.

Я все еще в пижаме. Я торгуюсь. Я могу вернуться в постель, если захвачу свой альбом для рисования.

Подпираю подушку, сжимаю карандаш, закрываю глаза. Я не говорила, что обязана рисовать.

Через несколько минут я открываю глаза, и моя рука шевелится. Она начинает набрасывать птицу – ту, которая умеет плавать, ходить и летать. Не для Эстель. Только для меня. Птица садится, распахнув мокрые крылья, как накидку, клюв направлен вверх. Вода, земля, небо. Змеешейка, змеешейка. Птица, которой подвластны все стихии.

Новая чистая страница. Красная шапочка. Пышненький хвост.

Флоридский канадский журавль танцует в короткой траве. Где ему и место.

Снова переворачиваю. Рука работает быстрее головы. Четыре птицы, та же страница.

Дятел. Орлан. Голубая цапля. Журавль. Каждый в своей среде обитания. Добавляю детали, улавливаю мякотку.

Я откидываю голову назад. По крайней мере, хоть что-то правильно.

На некоторое время погружаюсь в темноту. Затем глаза приоткрываются. Рука снова движется.

Лист, большой и шероховатый, колючий стебель, голубой цветок. Огуречная трава грусть прогонит на раз-два. Потом зубчатый лист. Лимонник. Развеет все хлопоты. Ноготки. Унимают сердечную дрожь. Возможно, их целительные свойства передадутся через мою руку.

Растения образуют схематичный, геометрически устроенный сад.

Я сверяюсь с хрустящими травниками у моей кровати. Ромашка, кошачья мята, щавель. На латыни: Matricaria chamomilla, Nepeta X faassenii, Rumex acetosa. Я встаю с кровати, беру цветные карандаши, возвращаюсь.

Запах земли наполняет комнату. Корень, цветок и суглинок. Распад и регенерация. Коровяк и окопник, пижма, пиретрум, буковица. Я погружаюсь в землю, ниже вербены и лаванды, спускаюсь по мере того, как рисую.

Я работаю весь день. Засыпаю среди книг и эскизов, просыпаюсь среди ночи и отодвигаю их в сторону. Когда солнце снова встает, рисую еще. Звонит телефон, автоответчик пищит, а я не слушаю. Продолжаю рисовать. Я подарю маме часть того, что она потеряла.

В полночь я знаю, что не усну.

Когда сквозь жалюзи светит розовое солнце, я принимаю душ. Одеваюсь.

Еду на юг. Я ощущаю жажду и голод бессонницы, день и ночь путаются, глазные яблоки колет и сердце бешено бьется. Я опускаю окна. На пассажирском сиденье рисунки, на сей раз в толстом бумажном фолианте. Они не должны разлететься. Это новая книга «САД». Сделана специально для своей истинной владелицы.

Но сперва заеду починить то, что сломала.

51

4 мая

Адлай стоит на пороге, а я снаружи. Он еще не побрился.

Его футболка помята. Он спал в одежде?

– Здравствуй, – формально приветствует меня Адлай.

– Привет.

Он ждет.

– Я хотела поймать тебя перед работой, – говорю я.

Он стоит в двух футах от деревянного крыльца.

– И зачем?

Я дышу.

– Потому что испортила… кое-что ценное.

– Ага. – Он не двигается.

Я пару раз киваю.

– Так о чем ты солгала? – спрашивает он.

– Извини?

– Ты назвала себя вруньей. Ты сказала мне одну большую ложь или много маленькой? – Его глаза сужаются, как будто я грабитель, который пришел обворовать его сейф.

– Слушай, все лгут. Ты единственный столп истины, который я знаю.

– Я и женщина, с которой я решу сойтись.

Уф.

– Ладно, я пришла извиниться, когда ты позвонил, я была расстроена из-за… кое-чего другого.

Он пристально смотрит на меня.

– И я тут подумала, если приду и покаюсь, тогда ты… захочешь и дальше…

– О чем ты солгала? – Он стоит, как страж у ворот.

– О чем? Я солгала о своем адресе.

– Что?

– На самом деле я живу не здесь… не в штате Флорида.

Он поворачивает голову в сторону, потом снова ко мне.

– Так где же?

– В Вашингтоне.

– Хм. Значит, машина не арендованная. И ты живешь там, типа, все время.

Я киваю.

– Понимаю. Ты из любителей приключений.

– Что?

– И я – часть приключения.

– Стой. Нет…

В его глазах будто захлопывается дверь.

Я бормочу:

– Все не так… Ты, очевидно, понятия не имеешь… Я не…

Его молчание говорит само за себя. Я будто вижу себя со стороны: стою красная, лохматая, размахиваю руками.

– До свидания, Лони, – говорит Адлай, входит в свой дом и с легким щелчком закрывает дверь.

Я стою там с минуту, затем поворачиваюсь и иду вниз по ступенькам крыльца. Дерьмо. Всю дорогу до машины я проклинаю себя за то, что потеряла этого человека.

Подхожу к водительской двери, останавливаюсь и смотрю вверх. Нет. Надо колотить в стены, кричать в окно, устроить сцену. Сказать, что я очень старалась не влюбиться в него. Вот только ничем это мне не поможет. Я открываю дверцу машины, сажусь и быстро уезжаю. Когда миную половину квартала, телефон вибрирует на пассажирском сиденье, рядом с буклетом с рисунками. Это Адлай звонит, хочет, чтобы я вернулась. Отвечаю, не отрывая глаз от дороги:

– Привет.

– Эй, ты что, забыла про наш завтрак?

Это не Адлай. Это Фил.

– Что? Завтрак? Нет. То есть нет, конечно, я не забыла. – Вообще-то, забыла начисто.

– Я уже на месте. Ты далеко?

– Прямо за углом, – лгу я.

– Хорошо, тогда увидимся через минуту.

Хорошо, когда есть куда пойти. Паркуюсь перед кафе и вбегаю, хлопнув дверью громче, чем собиралась. Оглядываю зал.

Фил стоит и машет рукой. Я подхожу и крепко обнимаю его. Он не знает, как реагировать. Мы садимся.

Обслуживание быстрое, и через несколько минут я набиваю щеки блинами и яйцами.

Фил смотрит на меня.

– Ты в порядке, Лони?

– Да, извини, я просто забыла вчера поесть. – А может, и позавчера тоже.

– Ладно.

– А что? – спрашиваю я. – Я веду себя странно?

– Нет, ничего. – Он берет свой аккуратный маленький бутерброд. Брату не нужно ничего передвигать на тарелке, потому что он может разом откусить колбасу, сыр, яйцо и крахмал. Фил жует, а затем говорит: – Я достал адрес, ну тот, что в Панама-Сити. Тэмми велела распечатать, где живет миссис Шаппель. – Он подталкивает лист бумаги к моей тарелке. Пошаговые инструкции. – Наверное, лучше просто сразу прийти, а не звонить.

– Ах, это. – Я не прикасаюсь к бумаге.

Дверь ресторана распахивается, впуская прямоугольник света, и маленький мальчик с короткой стрижкой бежит к нашему столику.

– Папочка! – Бобби бросается на Фила.

Тэмми вышагивает сзади.

– Мы только что из клиники. Знаешь, почему горло твоего сына было таким красным? У него где-то возле изголовья есть заначка конфет. И он покажет мне, где именно, когда мы вернемся домой. Верно, Бобби?

Тот смотрит на меня, потом на нее и кивает.

Тэмми видит карту рядом с моей тарелкой.

– Значит, ты наконец решила выполнить свою часть сделки?

Я кладу распечатку в сумку.

– Верно.

Тэмми провожает Бобби в школу, а я тянусь за чеком.

– Могу я попросить тебя об услуге? – спрашивает Фил.

Я смотрю вверх. Какую новую почти невыполнимую задачу они с Тэмми для меня придумали?

– Можешь попробовать не ругаться с мамой?

Я выпрямляюсь, выдыхаю.

Он ждет.

– Фил, ты думаешь, я не пытаюсь каждый раз, когда вижу ее, не ругаться? Я вообще это не люблю. А вот маме, кажется, иногда нравится процесс.

– Эй, ты бы тоже рассердилась, окажись на ее месте.

– Спасибо тебе за совет, золотое дитя, которое никогда не делает ничего плохого.

– Знаешь, как она меня гоняла, после того как ты уехала из дома?

– Да брось.

– Ей было из-за чего сердиться. Она потеряла мужа, ей пришлось самой воспитывать меня, преподавать этому жуткому оркестру.

– Мама всегда после них приходила домой в плохом настроении.

– Она не всегда обращалась со мной по-доброму, но в какой-то момент я перестал принимать это на свой счет.

– Очень зрело с твоей стороны.

– В общем, каждый раз, когда вы сталкивались дома, вы вели себя как две кошки: подходили, задевали друг друга и отскакивали назад, шерсть дыбом. Я решил, мне такого не надо. – Брат постукивает вилкой по пустой тарелке. – И теперь, когда она… ну знаешь…

– Уходит.

Он кивает.

Бедный Фил. Я думала, что мне трудно осознавать в свои годы.

Он сам повзрослел всего несколько лет назад и уже наблюдает, как его мама угасает.

– Постарайся, – говорит брат. – Это все, о чем прошу.

Я качаю головой.

– Ладно.

Фил уходит на работу, а я отношу чек на кассу. У порога кафе ко мне подходит очень низкий человек.

Джолин Рабидо.

– Этот молодой человек – твой брат? – Она хватает меня за предплечье своей маленькой короткой рукой.

– Ага, – киваю я.

– И он работает в этой юридической фирме, не так ли?

– Ну, он делит офис… гм… Как поживаете, миссис Рабидо? Рада вас видеть.

Она смотрит налево, затем направо.

– Знаешь, они разрушили наш дом. Если хочешь что-то проверить, загляни в наш дом. «Инвестмент Инкорпорейтед», чтоб меня.

– Правда? Новые хозяева?

– Кучка головорезов. Исподтишка выкупили, все разрушили.

– Хм. Мистер Барбер тоже так сказал о своем…

– Нельсон Барбер? – Ее ногти впиваются мне в руку.

– Да. Ой.

– Где ты его видела? – Белки ее глаз становятся огромными.

– Ну…

– Нет. Не говори. Я не хочу ничего знать. Я просто проходила мимо, увидела тебя там с твоим братом-адвокатом…

– Он не…

– И просто хотела сказать, не обращай внимания на моего Марвина. У него давление, знаешь ли. Иногда сболтнет лишнего. Ладно, мне нельзя задерживаться. Никому не говори, что видела меня. – Она отворачивается, сумочка на ее предплечье болтается в воздухе.

– Что? Почему?

Она оглядывается.

– Потому что! Просто решила прогуляться. Пока-пока!

– Но миссис Рабидо! – Я гонюсь за ней. Для своего возраста и размера она быстро ходит. – Миссис Рабидо!

Я догоняю ее, но за рулем их «бьюика» сидит Марвин, и она забирается внутрь.

– Правда, – начинаю я, – я хотела бы кое-что выяснить. Разве мы не можем просто…

– Пока-пока! – повторяет она, и Марвин начинает сдавать назад.

Сама не понимая, что делаю, я распахиваю заднюю дверь и сажусь внутрь. Марвин набирает скорость, а дверь все еще не закрыта.

– Какого черта ты делаешь? – кричит он.

Я закрываю дверь и поворачиваюсь к переднему сиденью.

– Миссис Рабидо, вы должны сказать мне, кто такая Генриетта.

– Не знаю никакой Генриетты! – кричит она.

– Думаю, знаете.

Марвин отворачивается от дороги ко мне.

– Лучше выходи из этой машины, пока я тебя не вышвырнул! – Он сворачивает, и Джолин кричит. Марвин смотрит вперед.

– Почему вы сбежали?

– Ты нас погубишь! – вопит Джолин.

Марвин стреляет в нее взглядом.

– Женщина, закрой рот!

Джолин смотрит на своего мужа.

– Вот уж нет! Может, она хочет, чтобы нас убили. Может, она заодно с ними! Я видела, как она вошла в дом.

– Что? – спрашиваю я. – Послушайте, я только хочу знать, как умер мой отец.

Джолин делает вдох и поворачивается ко мне с открытым ртом.

– Замолчи, Джолин, – обрывает ее Марвин. – Я говорил тебе, что нам нельзя сюда возвращаться! Этот ее брат-адвокат тоже может быть замешан. Он нам не поможет.

– Мистер Рабидо, – окликаю я, – чего вы так боитесь?

Марвин нажимает на тормоз, и «бьюик» виляет. Мистер Рабидо достает из-под своего сиденья пистолет.

– Вылезай из машины, или я прострелю твою дурацкую башку. Я ничего не боюсь. Хочешь – проверь. Убирайся.

Я открываю дверь.

– Послушайте, все зашло слишком далеко.

– Вон! – орет Марвин, целясь прямо в меня.

Я выхожу из машины на обочине дороги в глуши.

Джолин оглядывается на меня напоследок, и они уезжают.

52

Около двадцати минут я иду в том же направлении, откуда мы гнали.

Никаких признаков цивилизации. Казалось, мы ехали всего несколько минут, но я слишком отвлеклась на происходящее безумие, чтобы смотреть, куда сворачивает мистер Рабидо. Похоже, я где-то в заповеднике. Эту маленькую дорогу, окруженную соснами, я не узнаю.

В другой день я бы с удовольствием прошлась, но я не спала прошлой ночью, моя личная жизнь рухнула, и мне только что угрожал мужчина с пистолетом. Солнце жжет макушку. Тем не менее я продолжаю двигаться.

Далеко позади меня раздается звук машины. Я знаю все ужасающие истории об автостопщиках, которых потом нашли голыми и частично закопанными в лесу, и все же поворачиваюсь и выставляю большой палец. Не могу разглядеть машину, но, когда она приближается и замедляется, я опускаю руку и улыбаюсь. Это грузовик рыболовства, и за рулем дружелюбное лицо.

Я запрыгиваю внутрь.

– Капитан Шаппель, боже мой! Мне так повезло, что вы патрулируете этот район.

– Лони Мэй, как ты здесь оказалась?

– У меня было что-то вроде… дикой встречи с Джолин и Марвином Рабидо.

Он так резко тормозит, что передние колеса съезжают с дороги.

– Они вернулись в город? – Капитан проверяет зеркала заднего вида, боковые. – Что ж, это хорошие новости. – Он ускоряется. – Мне всегда нравился этот Марвин. У него не было проблем со здоровьем?

– Вроде были.

– Марвин. Он охотился на аллигаторов, еще когда они были под угрозой исчезновения. Просто хобби, конечно. – Капитан улыбается. – Интересно, делает ли он это до сих пор.

– Не знаю.

– Так что же рассказал о себе старый добрый Марвин? – Капитан Шаппель выключает пронзительное диспетчерское радио.

– Ну, он был не слишком мне рад.

– Почему?

– Я задавала ему некоторые вопросы, ну те, о которых мы с вами говорили. О моем отце.

Колеса гудят по асфальту.

– И что он сказал?

– Немного.

Он кивает, положив обе руки на руль. С моего места его лицо кажется полностью здоровым.

– Как вы себя чувствуете? – спрашиваю я. – Выглядите намного лучше.

Капитан просто кивает.

– Я пыталась расспросить Марвина о Дэне Уотсоне, о том отчете, который он подал, но мистер Рабидо…

– Уотсон? – Кажется, капитан не ожидал услышать это имя. Он наклоняется вперед над рулем, затем садится обратно.

– Да, я видела отчет, после того как вы… упали в обморок. В общем… если захотите глянуть, он у меня. Я просто хотела спросить мистера Рабидо, не подавал ли офицер Уотсон заявление, которое не соответствует действительности.

– Дэн Уотсон был прекрасным офицером, как и твой папа. И, как и Бойд, погиб при исполнении служебных обязанностей.

– О, капитан Шаппель, ладно вам. Мы оба знаем, что мой отец погиб не при исполнении. – Мимо проносятся пальметто.

– Как ты думаешь, что ты знаешь, Лони Мэй? – Он отворачивается от дороги всего на секунду.

– Всё, – говорю я, хотя это далеко не так.

На его форменной рубашке виднеются круги пота.

– Послушай, дорогая, то, что сделал твой папа, он сделал для вас, детей.

– Как вы можете говорить такое?

Наступает долгое молчание. Капитан Шаппель не отвечает, но мускул на его щеке дергается.

Наконец я говорю:

– Единственное, что действительно сбивает с толку, – это отчет Дэниела Уотсона, он…

– О каком отчете ты говоришь?

Два листа, скрепленные вместе, все еще лежат на дне моей сумки.

Я вытаскиваю их, и капитан Шаппель замедляет ход, притормаживает на обочине, усыпанной сосновыми иголками. Он хлопает себя по нагрудному карману, надевает очки и изучает бумагу так, будто она написана на древнем шумерском.

Мы в глуши, и я до сих пор не могу сориентироваться. Капитан Шаппель что-то бормочет себе под нос.

– Извините? – Я поворачиваюсь к нему.

Он сжимает бумагу.

– Я не знаю, где ты ее взяла, Лони, но это подделка. Дэн Уотсон уже давно был мертв. – Он откладывает бланк и включает передачу.

Я складываю лист.

– Ну, мистер Хэпстед сказал…

– Хэпстед? – Он смотрит на меня, возвращаясь на дорогу.

– Да, мистер Хэпстед, из похоронного бюро. Он вспомнил, что у отца на голове была рана. Это правда?

– А ты успела повидаться с очень многими людьми. – Он смотрит в зеркало заднего вида. – Я полагаю… это было так давно, что я уже и не помню всех подробностей, дорогая. Думаю, мы поняли, что твой папа каким-то образом выпал из лодки. Ударился головой… может быть. Мне больно думать об этом. – Капитан проезжает немного дальше, затем сворачивает на грунтовую дорогу. – Сейчас кое-что здесь проверю, ты не возражаешь, не так ли?

– Нет, конечно нет. – Мы некоторое время трясемся по грунту, пока деревья не сменяются открытой местностью и водой. Капитан Шаппель выходит из машины.

– Получил сообщение о каких-то незаконных ловушках. – Он бродит вокруг, оглядываясь по сторонам.

Я выхожу и смотрю на пруд, который выходит на другой водный путь. Вот бы знать, где я. В пруд заходит каноист, и я машу ему рукой.

Может, это Адлай? На полсекунды мое сердце замирает. Мужчина гребет к нам, и я вижу, что ошиблась. Но он подходит почти к берегу.

– Прекрасный день, не так ли? – здороваюсь я.

– Да, когда ты в тени, – отвечает он. На нем шляпа цвета хаки с большим козырьком.

– Дерьмо, – говорит капитан Шаппель позади меня.

Кажется, я впервые слышу, чтобы он ругался.

– Пойдем. – Голос у него суровый.

– Ловушек не нашли? – спрашиваю я.

– Что? Нет. Никаких ловушек. Просто чертов парень в каноэ. – Похоже, что-то его сильно раздражает. Возможно, ложный вызов. Я проскальзываю обратно в грузовик, беру с сиденья отчет об инциденте и кладу его обратно в сумку.

К тому времени, как мы возвращаемся в кафе и останавливаемся рядом с моей машиной, капитан Шаппель уже подуспокоился. Он тормозит грузовик.

– Лони Мэй, я знаю, что ты все еще задаешься вопросами о папе. Наверное, так будет всегда. Конечно, у него случались перепады настроения. Если в тот день, на той неделе, в тот момент ему было плохо, он мне ничего не сказал. Хотел бы я его остановить. Твоя мать, вероятно, хотела бы его остановить. Может, даже ты изменила бы его судьбу в тот день, если бы попросила остаться дома.

Ой.

– Как я попросил Стиви остаться дома в день его смерти. Но продолжать задавать один и тот же вопрос снова и снова, дорогая, это просто нездорово.

– Но Дэн Уотсон… его отчет, кажется, подразумевает…

– Бедный Дэнни. Тоже закрытая книга, к сожалению, упокой его Бог.

Я бы сидела в этом автомобиле вечно, если бы капитан просто дал мне ответ на вопрос «почему».

– Просто думай о своем отце, как и я, Лони Мэй. Стойкий парень, верный до конца.

Я тянусь обнять его.

– Спасибо, что были ему другом, – говорю я и вылезаю из грузовика.

53

Позади остаются колючие пальметто. Может, капитан Шаппель прав и мне следует оставить все как есть, смириться с неизбежным. Маленькая папка с рисунками до сих пор лежит у меня на пассажирском сиденье. Я так торопилась отнести ее маме, как будто дурацкий арт-проект вообще имел какое-то значение. Но моя мать тоже является частью неизбежного.

Пришло время мне вернуться в мой упорядоченный кабинет, к моим краскам в последовательности цветового круга и людям, которые направляют свое любопытство на достойные занятия. В Вашингтоне прошлое не имеет значения, поэтому оно не может догнать меня там. Как только я сдам последние рисунки Эстель, выкину оставшийся мамин хлам и попрощаюсь, смогу вернуться к своей реальной жизни.

Открывая дверь квартиры, я нечаянно пинаю большой конверт, и он уезжает под диван. Записка, нацарапанная снаружи, гласит: «Всего несколько исправлений – надеюсь, ты не возражаешь! Эстель».

Я просматриваю предложенные изменения и кладу сверток на кухонный стол. Я бы очень хотела взять этот хлипкий предмет мебели и выкинуть его в окно. Но он должен послужить мне еще немного. Я снова ставлю его потверже, складываю несколько бумаг в стопку и сажусь за работу.

Исправления я не люблю. Однако внесу их и тогда с чистой совестью уеду.

Номер один. Желтоголовая кваква. Она похожа на школьную учительницу в шляпе с перьями. «Пожалуйста, укоротите плюмаж и уточните рисунок крыла». Делаю, как велено. Мне все равно. Я не позволяю себе спорить. Улучшаю штриховку на крыле и оттягиваю плюмаж назад.

Затем я проверяю сотовый. Ни голосовой почты, ни эсэмэски. Встаю и нажимаю кнопку воспроизведения на старом неповоротливом автоответчике. Ничего. Примерно тринадцать раз, с тех пор как я вышла из его дома, я принималась набирать номер Адлая.

Хватит вести себя как подросток. Я уезжаю из города. Точка. Я встретила человека, который мне не подходит, мы много целовались, и все. Я забуду его, когда вернусь в Вашингтон.

Я работаю над исправлениями, а затем смотрю на часы. Такое ощущение, что пролетела всего минута, но прошли часы. Перехожу к следующему рисунку. Зимородок. «Пожалуйста, расширьте нагрудник».

Громкий гул сотрясает квартиру и замолкает. Потом повторяется. Что это? И тут я понимаю. Пусть я провела недели в этой аскетической квартире, но не встретила ни одного соседа и не заказала ни одной доставки. А когда пришла Эстель, она просто прошмыгнула через приоткрытую дверь подъезда. Так что никто никогда не нажимал кнопку 2С снизу. Я нахожу ранее молчавший интерком и говорю в него:

– Да?

– Это Фрэнк. Ты меня не впустишь?

– Вы не в ту квартиру позвонили, – отвечаю я.

Возвращаюсь к столу. Жужжание возобновляется. Может, это незваный гость, который просто пробует все квартиры подряд, пока кто-нибудь его не впустит. Подхожу и говорю снова: – Послушайте, вы ошиблись. Вы нажимаете 2С.

– Лони Мэй, это Фрэнк Шаппель. Просто впусти меня.

– Ой! Капитан Шаппель? Но как?.. – Я пытаюсь найти кнопку, которую нужно нажать, но, похоже, она не работает. Говорю в интерком: – Одну минуту.

Я надеваю туфли, беру ключи и спускаюсь по лестнице. Что он здесь делает? Откуда вообще знает, где я…

Я, должно быть, сама ему сказала. Точно – у него в саду. «Калхун-стрит. Здание почему-то называется “Капитолийский парк”. По логике там должен быть либо большой зеленый луг, либо семиэтажный гараж!» И конечно же, мое имя на почтовом ящике внизу: «Л. Марроу, 2С».

Я машу ему через стеклянную дверь в вестибюле.

– Здравствуй, дорогая! – Он улыбается, пока я отпираю внутреннюю дверь. Капитан сменил рабочую форму на выглаженную полосатую рубашку и брюки цвета хаки.

– Добро пожаловать! – отвечаю я. – Не ожидала, что вы придете!

– Лони Мэй, я думал о нашем утреннем разговоре, и мне все равно надо было в эти края, так что, надеюсь, ты не возражаешь, что я заглянул.

– Нисколько. Поднимайтесь! Я вам нагрубила в трубку, да? Просто не знала, что вы так часто бываете в Таллахасси.

Его шаги по лестнице медленнее моих.

– Да, я состою здесь в паре советов штатов.

– Ой. – Доходим до лестницы. – У вас сегодня собрание?

Он кивает.

– Будет, в четыре часа. Жутко нудное. – Капитан улыбается. – Но возможность увидеть твое милое лицо дважды за один день немного подсластит пилюлю.

Прежде чем открыть дверь своей квартиры, я предупреждаю:

– Я живу очень скромно. Там только мебель, которую оставил предыдущий арендатор. – Поворачиваю ключ. – Хотите… стакан воды? Извините, в холодильнике почти пусто.

– Вода подойдет, Лони Мэй.

Я с нетерпением жду момента, когда в жизни больше не услышу это прозвище. Иду на кухню налить гостю воды и, беря кувшин из холодильника, смотрю на юное лицо Шаппеля. Та вырезка из газеты, где он вручает моему отцу награду, до сих пор висит на маленьком пластиковом магните на холодильнике. А рядом оборотная сторона квитанции с почерком отца:

Фрэнк > Элберт > Дэн

Рации

кто еще?

Я смотрю на Фрэнка. Он садится на диванчик и замечает:

– Да, когда мы только поженились, у нас с Генриеттой была вот такая маленькая квартирка.

Я проливаю воду из кувшина.

– Генриетта? – Смотрю на капитана Шаппеля. – То есть Рита?.. – Вытираю стойку, стакан и несу ему.

– Ага, Рита. Сокращенно от Генриетты. Когда мы были молоды, она носила длинные волосы и подражала певице Рите Кулидж, у нее еще образ такой был – девчонка по соседству. На несколько лет старше нас. – Он делает глоток из стакана, оглядывается в поисках журнального столика, затем ставит стакан на пол. Капитан вздыхает. – Да, все изменилось. Я слышал, она вернулась к своему полному имени. В смысле, моя бывшая жена. Мы с ней не в ладах.

Подпись Генриетты мелькает у меня перед глазами. Шаппель похлопывает по месту рядом с собой на двухместном диванчике.

Вместо этого я стаскиваю пластиковый стул с кухонного стола и ставлю его напротив. Генриетта – его жена.

– Генриетта, она…

– Главная сука мира, прости за выражение.

Ненавижу, когда мужчины используют это слово.

– Ясно, – говорю я. – Так… гм… Вы… вы, гм, служите здесь при какой-то организации?

– Да, государственные лицензионные комиссии и тому подобное. Скоро на пенсию, надеюсь, мне найдется занятие, чтобы мозги не раскисали, дадут мне что-нибудь.

Я киваю. Генриетта – женщина, что бросила капитана Шаппеля. Забрала его детей.

Капитан поворачивает голову набок и поджимает губы.

– Лони Мэй, мне плохо. Мне плохо, потому что ты спросила меня кое о чем, а я тебе соврал.

Я ничего не говорю.

– Это некрасиво. Совсем. Но сегодня утром, после того как я подвез тебя, я задумался. Может быть, ты имеешь право знать. – Он делает глубокий вдох. – Хотел бы я сам ничего не знать, но, в конце концов, твой отец спас мне жизнь, и я всегда буду благодарен ему за это. Он настоящий герой.

– Герой? Я не понимаю.

– Потому что ты не знала, что происходит. И радуйся. В таком возрасте нехорошо знать об этом.

В письме Генриетты говорилось: «Мне нужно кое-что сказать тебе о смерти Бойда».

– Мне больно говорить тебе, дорогая. Как я уже сказал, то, что делал твой отец, он делал ради вас, детей. По крайней мере, я надеюсь, что так, а не только из жадности.

– Извините?

Он глубоко вздыхает.

– У твоего папы и этого змея Нельсона Барбера была сделка с какими-то парнями, которых мы в правоохранительных органах называем отбросами. Остальной мир назвал бы их наркоторговцами. Какие-нибудь низколетящие самолеты сбрасывали в болото тюки с грузом, а эти ребята их подбирали.

Тюки.

– То есть мой отец…

– Нет, дорогая. Бойд просто смотрел, чтобы я не увидел и не остановил их. Я или любые другие правозащитники.

Я хватаюсь за подлокотники пластикового стула.

– Это все. Дальше он не вмешивался. Барбер больше интересовался этим делом, он, вероятно, и нанял твоего папу.

Я сосредотачиваюсь на мускуле на челюсти Шаппеля. Напрягается, расслабляется. Снова напрягается.

– Не суди его, дорогая. Как я уже говорил, Бойд знал, что это неправильно, но хотел получить немного больше для всех вас. Однажды он просто недостаточно хорошо выполнил свою работу, не услышал, как я иду, а я подошел и застал их врасплох. – Его глаза встречаются с моими. – Видишь, такого лучше знать.

Я двигаю ртом, хочу заговорить, но ничего не выходит.

– Запомни одно, дорогая. Да, он делал нехорошие вещи. Но когда плохие парни кинулись на меня, он встал на защиту. Они сшибли его с ног, избили меня дубинками и убежали, бросив нас обоих умирать. Только я был в своей лодке, а он – в воде. Почему они просто не выстрелили нам обоим в голову, я никогда не узнаю. Когда я пришел в себя, твоего папы уже не было. Утонул. – Он трет лицо рукой. – Я написал «При исполнении» в той форме, потому что задолжал Бойду за спасение моей жизни. Зачем заставлять вас всех страдать из-за того, что он сделал?

Я ничего не говорю. Каждый жуткий образ, который я когда-либо вызывала в воображении, витает вокруг меня: промокшее тело моего отца, утяжеленный рыбацкий жилет, бумажник, летящий на землю, кипарисовый корень. А теперь добавились новые картинки: плывущие тюки, удаляющийся самолет, безликие мужчины в катере, кровь на затылке отца.

Нельсон Барбер сказал: «Они добрались до него».

Это не может быть правдой. Невозможно. Папа так не делал, как бы он мог? Нельзя дома вести себя так, а где-то еще… иначе. Или можно? Потому ли он молчал и мрачнел?

Шаппель продолжает говорить:

– Он сделал это для вас, ради детей.

Я надеялась, случилось что-то другое, мой отец не покончил с собой. Но к такой новости оказалась не готова.

Капитан Шаппель встает. Он обнимает меня за плечи и наклоняется, удерживая меня, сидящую на стуле.

– Я не должен был тебе говорить. – Капитан отпускает меня. – Но я не хотел, чтобы ты услышала это от кого-то еще. Раз уж ты опросила столько людей, могла наткнуться не на тех, правда всплыла бы наружу, а потом еще больше людей стали бы плохо думать о твоем отце. Он был хорошим человеком. Просто сделал несколько плохих вещей. – Шаппель выпрямляется и идет к двери.

Я встаю.

– Но… но…

– Прости, – говорит он. – Я знаю, ты хорошо устроилась на севере, Лони Мэй. Пусть лучше мертвецы лежат в своих могилах.

Я иду с ним, вижу его руку на замке, смотрю, как открывается дверь, смотрю на капитана Шаппеля.

– Но как он…

– Трудно понять, милая, как такой человек, как твой отец, мог делать плохие вещи. Просто знай, в глубине души он был хорошим. Допустил ошибку, вот и все, и, к сожалению, она его убила. Я знал, что ты не сдашься, пока не услышишь правду. Так что теперь можешь вернуться к своей жизни и помнить только хорошее.

Мне нужно вдохнуть, но я не могу.

– Ты будешь в порядке? Хочешь, я останусь? – предлагает он.

Я качаю головой, смотрю ему вслед и закрываю дверь. Откидываюсь назад. Нет. Я шагаю по квартире вдоль и поперек, от двери на кухню и обратно до двери. От спальни до кухни, от дивана до окна и до двери.

– Нет! Нет, нет, нет, нет, нет. – Это единственное слово, которое могут вымолвить мои губы.

Обхожу квартиру пятнадцать, шестнадцать, семнадцать раз. Мои ноги двигаются, моя рука шлепает по стене.

Нет!

На шестнадцатом или восемнадцатом круге я бью кулаками по кухонному столу. Бумаги летят во все стороны. Я наклоняюсь, поднимаю их и резко шлепаю каждую обратно на поверхность. Я хочу сломать этот гребаный стол, сломать его шатающиеся ножки. Я стучу по нему карандашом. Своим жалким пеналом. Распечатанным листом с маршрутом.

«Панама-Сити, Флорида» – говорится в нем. Я хватаю его.

54

Панама-Сити – песчаный, продуваемый ветрами город. Где-то еще идут застройки; рядом с пляжем – старинный парк развлечений: колесо обозрения и американские горки, которые все еще работают, несмотря на бесконечную борьбу с солью и ржавчиной. Береговую линию называют Полоса Чудес, подразумевая, что она выживает не за счет мотелей и тиковых бунгало, а благодаря милости Божьей, как рыбаки в конце длинного пирса молятся и ждут с непокрытой, независимо от погоды, головой поймать собственное чудо.

Я останавливаюсь заправиться и накапливаю еще больше долгов по кредитной карте. Сверяюсь с распечаткой.

Все это время я искала миссис Шаппель. Я не разговаривала с этой женщиной с детства. Бывший муж назвал ее главной стервой мира, так что с ней может оказаться труднее, чем с Моной Уотсон и Джолин Рабидо вместе взятыми. Тем не менее она сама прислала записку.

Генриетта хотела что-то рассказать маме. Ту ли ужасную новость, которую я только что узнала? Или есть что-то еще?

Миссис Шаппель я запомнила дружелюбной женщиной. Она была из тех взрослых, кто не сюсюкает с детьми. Моя мать учила меня вести себя наилучшим образом на ежегодном барбекю в их доме.

Я всегда спрашивала: «Могу ли я чем-нибудь помочь, миссис Шаппель?»

Однажды она ответила:

– Что ж, думаю, ты можешь помочь мне убрать бокалы для пунша, Лони Мэй.

Мы с ней вместе пошли на кухню, и хозяйка спросила, кем я хочу стать, когда вырасту.

– Как я говорю Шари, девочкам теперь надо делать карьеру на случай, если Прекрасный Принц запоздает.

Она рассмеялась.

По какой-то причине я поведала ей то, что не говорила никому другому.

– Я надеюсь стать художником по естествознанию. Я прочитала об этой профессии в журнале, это настоящая работа.

– То есть иллюстрировать книги по знаниям? – спросила она.

– Я не знаю, почему у этого предмета такое наименование. Лучше просто художник-натуралист. Они рисуют птиц, жуков, растения и тому подобное.

Она отвернулась от стойки и посмотрела на меня так, будто видела не маленькую девочку, дочь человека, работа которого зависела от ее мужа, а человека с хорошей целью. Генриетта сказала:

– Что ж, мне нравится. И дай знать, когда добьешься своего. Хочу посмотреть на результат. – Она сжала губы, кивнула, удерживая мой взгляд еще пару секунд, а потом взяла чашу с пуншем.

Я останавливаю машину, чтобы посмотреть на мои распечатки. Я в полутора километрах от берега, в среднем районе одноэтажных каркасных домов. Проезжаю еще несколько кварталов, вижу припаркованный на улице жемчужно-розовый автомобиль и останавливаюсь позади него. У дома во дворе вместо травы белая галька.

Я стучу в дверь, и миссис Шаппель открывает. Ее лицо покрыто морщинами, но она сохраняет определенную бодрость духа, которая покинула мою собственную мать.

– Да? – спрашивает она.

Я все еще могу притвориться, будто ошиблась домом. Но духу не хватает.

Она поджимает губы.

– Миссис Шаппель, – говорю я наконец. – Я Лони Марроу.

Ее лицо почти незаметно вытягивается, а затем снова оживляется.

– Ну конечно. – Она делает вдох, колеблется. – Входи, дорогая. – Хозяйка усаживает меня на диван и идет на кухню. Затем возвращается и протягивает мне стакан лимонада, такого сладкого, что больше глотка не выпьешь.

– Ты выросла такой красавицей. Ты училась вместе с Шари? Нет, конечно, она чуть старше.

Вот что такое южные манеры. Они держат нас на поверхности, не дают нам говорить о важных вещах. Круги под глазами миссис Шаппель частично замазаны консилером, но никакая косметика не в силах скрыть такой темный оттенок. Она садится в розовом кресле напротив меня.

– Миссис Шаппель, мои соболезнования… насчет Стиви.

– Что ж, спасибо, дорогая.

Повисает пустая тишина.

– Миссис Шаппель, знаю, я вас беспокою. Простите. Я только… должна…

– Тебя мать послала сюда?

– Мама? Нет.

– Может, мне не стоило ей говорить. – Она прикладывает кончики пальцев к своей щеке. – Но когда Стиви не стало, у меня больше не было причин поддерживать эту ложь и дальше.

– Хотите сказать, что видели ее? Недавно?

Она кивает.

– Я приходила в… дом.

– И рассказали моей маме о… наркоторговцах?

– Да, я так полагаю, она передала все тебе. – Миссис Шаппель смотрит на свои руки.

– Нет. Моя мама… все забывает. Мне сообщил… капитан Шаппель. Он не хотел. – Острая боль пронзает горло, а грудь кажется гулкой пещерой.

– Ох, дорогая. Что этот человек тебе наговорил?

– Он сказал, что мой отец… был… – Я бормочу как слабоумная. Генриетта подходит и кладет руку мне на плечо, как учительница в первом классе. Легчайшее прикосновение.

– Дай-ка угадаю. Бьюсь об заклад, он сказал, что твой папа помогал наркоторговцам.

Я киваю, как ребенок.

– Ясно. – Повисает долгое молчание. – А потом сказал тебе, якобы он все узнал и велел твоему папе прекратить?

– Он сказал, что наркоторговцы напали на него и моего отца.

Она отходит от меня и идет через всю комнату за коробкой салфеток, которую и ставит передо мной. Я беру одну и сморкаюсь.

Миссис Шаппель – Генриетта – глубоко вздыхает.

– Ну, по крайней мере, последняя часть – правда.

– Какая?

– На твоего отца действительно напал тот, кто помогал наркоторговцам. – Хозяйка стоит у кресла.

– Значит, это точно не несчастный случай.

Сейчас она смотрит на меня мертвым взглядом. И отрицательно качает головой.

– И не… – Я выкашливаю последнее слово: – Самоубийство?

– О, конечно нет. Вот что я хотела рассказать твоей матери.

– Но мой отец, он…

– Твой отец слишком сильно верил в Фрэнка Шаппеля, я знаю. За все время в рыболовстве Бойд думал, что нет человека честнее. Порядочные люди никогда не думают, что те, кем они восхищаются, могут быть совсем не такими, какими кажутся.

Все приходит в движение, и я балансирую между тем, что знаю, и тем, чего не знаю.

– Погодите. Когда вы говорите «порядочные»… это про моего отца?

Генриетта кивает.

– А не про капитана Шаппеля?

Она двигает головой из стороны в сторону.

Я делаю глоток густого лимонада. Эта женщина явно презирает своего бывшего мужа. Но так ли она отчаялась, чтобы лгать?

Генриетта подходит и садится в кресло-качалку рядом с диваном, но наклоняется вперед, а не назад. Она смотрит на свои сложенные руки.

– Лони, я пыталась сказать твоей матери… – На худом лице миссис Шаппель читается тяжесть. – Видишь ли, Стиви… Фрэнк втянул своего собственного сына во что-то настолько мерзкое… – Она замолкает. Когда же находит силы продолжить, ее голос становится острым, как лезвие ножа. – И это погубило моего мальчика.

Она снова начинает говорить, так тихо, что мне приходится сползти на край дивана, чтобы услышать.

– Ты закрываешь на все глаза, чтобы спать по ночам. Я надеялась, Стиви сможет освободиться от этого ужаса. Что ж, в некотором роде у него получилось. – Генриетта откидывается назад и закрывает глаза, покачиваясь в кресле-качалке.

Я совсем запуталась. Этой женщине больно, и она говорит странные вещи.

Миссис Шаппель упирается локтем в подлокотник. Она смотрит на ковер.

– Когда наши доходы только начали расти, я не спрашивала, откуда деньги. Я выросла в довольно простой семье, мне нравилось, что мы можем позволить себе больше. Но потом какие-то сомнительные типы начали вести себя так, будто они меня откуда-то знали. И наконец мой муж завел любовницу, потому что мог себе это позволить. Тогда я ушла. Я выбрала бедность и гордость. Но не потому, что такая честная и не хочу брать деньги за наркотики. Я думала, что смогу защитить своих детей, но Стиви мечтал жить с отцом, и как только ему исполнилось восемнадцать, он вернулся туда. Фрэнк втянул его в свое грязное дело. Собственного сына, который его так боготворил.

– Погодите. То есть капитан Шаппель получал деньги от продажи наркотиков?

Она снова кивает.

– А мой отец?

– Бойд ничего не знал об этом. Возможно, только он из всего подразделения. Или, может, у него возникли подозрения, отчего он и привлек к себе внимание.

Координаты, написанные почерком отца, отдел по обеспечению соблюдения законов о рыболовстве и охоте. Та девушка, что запирала дверь, сказала: «…Принимаем отчеты осведомителей и тому подобное…»

– Я просто поверить не могу. Капитан Шаппель…

– О, этот человек такой хитрый. Он будет улыбаться и очаровывать тебя, а сам вонзит нож в сердце. Уж поверь.

– Так… вы знаете, что случилось в день, когда умер мой отец?

Она долго молчит.

– Лони, меня там не было. И я бы не назвала свой источник достоверным. Я уже бросила этого паразита Фрэнка Шаппеля, но он заявился сюда пьяным в ту ночь, когда все случилось, думал, я его утешу. После того как подружка устала от него, он приходил сюда раз в месяц или около того и умолял меня вернуться. Говорил, что никто никогда не сможет успокоить его так, как я. Я почти купилась. Но тот день все решил. Фрэнк заявился пьяным, не в своем уме, и рассказал мне свою версию случившегося, версию, согласно которой он не хотел убивать твоего папу, а только вырубил его. И не собирался бросать Бойда лицом вниз и с раной на голове, просто так произошло. И Бог должен простить его, ведь это был несчастный случай. Мне следовало сдать мужа еще тогда, я должна была вызвать полицию. Но он уже глубоко втянул в это Стиви. Я молчала, потому что думала, будто смогу защитить своего сына, уберечь его от тюрьмы. Оказывается, мой милый мальчик не только работал на этих парней, но и считался их клиентом. Возможно, в тюрьме ему было бы безопаснее.

Я так близко к краю дивана, что мне приходится упираться ногами, иначе упаду.

– Внутри меня будто сработал выключатель, – продолжает Генриетта. – Я не могла вернуть твоего папу и не могла никому рассказать, не вовлекая Стиви. Так что я выгнала Фрэнка отсюда, прежде чем он успел наплести мне еще что-нибудь. С этого момента я все силы бросила на то, чтобы увести сына прочь от Фрэнка, от этого скользкого бизнеса. Стиви пытался, он ложился в рехаб. И не раз. Он хотел стать лучше. Но яд продолжал тянуть его обратно. – Она прикладывает салфетку к морщинистой коже вокруг глаз.

Достаю выцветший чек, который сняла с холодильника перед выходом из квартиры, на обороте папины записи:

Фрэнк > Элберт > Дэн

Рации

кто еще?

– Миссис Шаппель, вам это о чем-нибудь говорит?

Она смотрит и кивает.

– Все трое каким-то образом были в этом замешаны. Я не знаю всего, но если тебе нужны подробности, Лони, придется поговорить с кем-то, кто мог получить более достоверный отчет о том, что происходило между ними и что именно случилось в день смерти твоего папы.

– И с кем же…

– С женой Дэна Уотсона. Моной. Мы с ней никогда не говорили об этом, но, думаю, она единственная из ныне живущих людей, кто мог слышать более правдивую историю от своего мужа.

Итак, Дэн Уотсон был там в тот день. И Мона знает правду, но отказалась сказать мне.

Я мчусь назад, останавливаясь только один раз из-за мигающих синих огней позади и дорожного патруля Флориды, который потрудился догнать меня и выписать штраф. Пока я жду, мимо проносится потрепанный синий пикап. Я беру квитанцию, ползу, пока патруль не скроется из виду, а затем снова ускоряюсь.

«Ты хорошо устроилась на севере, Лони Мэй» – так сказал Фрэнк. Другими словами, улетай, Лони Мэй. Или, короче говоря, янки, проваливай восвояси. Фрэнк подговорил Нельсона Барбера испачкать стекла моей машины? ВАШИНГТОН, ЖДИ МЕНЯ! Да был ли это вообще Нельсон Барбер?

Я с грохотом открываю дверь салона Тэмми. Еженедельная процедура Моны уже идет. Ее беззащитная шея склонилась над раковиной, и невестка облила теплой водой голову клиентки. Я выглядываю из-за плеча Тэмми, убеждаюсь, что Мона меня видит, и пересекаю комнату. Подруга Тэмми, Джорджия, тоже там, разговаривает с другими дамами, ожидающими своей очереди. Я сажусь в дальнем конце салона. Мона говорит Тэмми, как ей кажется, шепотом:

– Я знаю, что она вроде как твоя родственница, но мне не нравится эта девушка.

– Я вас слышу, миссис Уотсон, – отвечаю я со своего места.

Джорджия и Тэмми смотрят на меня. Остальные дамы тоже. В моем родном городе, если тебя обсуждают за спиной, ты должен притвориться глухим. Нарушение правила ввергает людей в шок.

Мона поднимает голову с подголовника раковины и смотрит на меня.

Распрямляется.

Тэмми хватает полотенце и изо всех сил старается, чтобы Мона не забрызгала стул водой.

– Ну Лони, – упрекает невестка.

Я не двигаюсь со своего места.

– Тэмми, я просто хочу знать, почему не нравлюсь миссис Уотсон.

Все в салоне слушают.

– Я скажу вам, юная леди, – отвечает Мона. Капли воды усыпали ее пеньюар. – Во-первых, из-за твоего фальшивого акцента янки.

– О, и всё?

– Не всё. Кто дал тебе право прилетать сюда с севера и совать нос везде, где вздумается?

– Ну Мона, – увещевает Тэмми, пытаясь скрыть радость.

– Миссис Уотсон, – отвечаю я. – На самом деле я зашла подстричься, но удачно встретила вас. Знаете, кто мне посоветовал поговорить с вами? Рита Шаппель. Также известная как Генриетта.

Мона встает, пеньюар взлетает за ее спиной.

– Она даже не живет здесь. – Она делает шаг ко мне. – Ты не знаешь, где она живет.

– О, знаю. Я только что из Панама-Сити, миссис Уотсон, и наш разговор имел непосредственное отношение к вам. Ваш муж делал то, чего не должен был делать.

– Ты… Ты прямо как твоя мать! – Она подходит к тому месту, где я сижу. – Гордая, заносчивая. Думаешь, ты лучше нас!

Я остаюсь в своем кресле.

– Миссис Уотсон, скажите, ваш муж…

– Мой муж был замечательным человеком!

Я беру пилочку со стола рядом со мной и принимаюсь шлифовать свои неровные ногти. Мои руки дрожат, но голос тверд:

– Давайте вежливо скажем, что ваш муж сделал неправильный выбор. Но потом решил поступить правильно.

– Он всегда поступал правильно!

– Ну что вы, миссис Уотсон. – Я качаю головой. – Мона.

– Во всем виноват твой папаша! Ума не приложу, почему Дэн решил навлечь на себя неприятности из-за твоего глупого мертвого отца.

Я заставляю себя сидеть на месте.

– Он видел, как умер мой глупый мертвый отец.

– Дурость какая.

– Он взял бумажник моего папы.

– Так Генриетта сказала? Потому что это наглая ложь. Дэнни там даже не было.

Достаю мятый отчет о происшествии.

– Нет, мэм. В этом заявлении вашего мужа говорится, что он был там. Дэн сам так написал.

– Потому что хотел выпутаться из истории! – Красная от гнева Миссис Уотсон вспоминает о других дамах в комнате. Она оглядывается на них с диким взором. – Он не хотел умереть, как глупый Бойд! – До нее дошло, что она сейчас выболтала.

Я изображаю спокойствие, которого на самом деле не чувствую.

– И он думал, у него есть способ освободиться от Фрэнка.

– Не упоминай при мне это имя, – шипит она.

– Капитан Шаппель, этот милый человек? Который купил вам дом?

Ее губы кривятся.

– Я заслужила этот дом, и если думаешь, что можешь прийти сюда и изменить то, что произошло двадцать пять лет назад…

Я встаю.

– Случившегося не изменить, миссис Уотсон. Можно только отыскать правду.

– Правда! Какой от нее прок? Доставляет людям неприятности, вот и все. Лучше не знать.

– Итак, – говорю я. – Дэн подобрал бумажник, который отлетел в сторону, когда Фрэнк ударил Бойда сзади. Веслом по затылку? – Генриетта не упомянула, какой именно тупой предмет использовали. Но по лицу Моны я вижу, что угадала верно. И что она знает эту историю. Услышала от надежного очевидца, своего мужа Дэна.

– А мой папа остался лежать без сознания, лицом в болоте. – Я произношу фразу без вопросительной интонации.

Мокрые волосы Моны падают с ее щек на поникшие плечи.

– Кто тебе сказал?

Дэн наверняка ей говорил. Но после того как ему выстрелили в лицо, его жена благополучно забыла подробности. Взяла дом и заткнулась.

Тэмми не пытается меня утихомирить. Она стоит в стороне и слушает.

Мона смотрит на нее, потом на Джорджию, потом на других женщин в салоне.

– Они отнимут мой дом! Это все, что у меня есть!

Тэмми подходит к ней.

– Сейчас, Мона. – Она кладет руку на плечо миссис Уотсон и снимает полотенце с ее шеи.

Едва взглянув вниз, Мона достает свою сумочку. Прямо в пеньюаре и не обращая внимания на свои неуложенные влажные волосы, она выходит за дверь.

Тэмми наблюдает за Моной в окно, проверяет, что та вне зоны слышимости, затем издает победный крик и дает мне пять. Она улыбается, как будто только что выиграла в лотерею.

Остальные женщины в салоне сидят с открытыми ртами. Тэмми объявляет, что их стрижки переносятся. Дамы все равно хотят скорее уйти и рассказать историю всем, кто готов будет слушать. Тэмми вешает табличку «ЗАКРЫТО» и вытаскивает меня за дверь. Она проезжает два квартала до офиса Фила, выводит меня из машины и тащит мимо Розалии. Тэмми рада ужасным новостям, которые каким-то образом доказывают ее правоту.

Мы садимся напротив Фила, и в основном говорит Тэмми, за исключением тех случаев, когда ей надо, чтобы я что-нибудь добавила. Что, например, сказала Мона или миссис Шаппель? И тогда невестка просит: «Скажи ему, Лони, скажи ему».

Фил никогда еще не слушал меня с таким вниманием. Он записывает каждое мое слово, выступая в качестве личного секретаря в этом самом личном деле. Его челюсть двигается, пока он пишет. Брат зол? Потрясен? Представлял ли он, как и я в течение многих лет, какими, наверное, были последние минуты жизни нашего отца? Только на сей раз нам, кажется, открылась правда.

Папа натыкается на торговцев наркотиками и пытается их остановить. Шаппель и Дэн Уотсон должны стоять на страже и прикрывать преступников от полиции. Но мой папа не видит своих так называемых друзей. В одной руке у него огнестрельное оружие, в другой – бумажник со значком, и сзади наносит удар его хороший приятель, нехороший человек Фрэнк Шаппель. Пистолет падает в воду, а бумажник летит в сторону. В суматохе Шаппель не замечает кошелька.

А вот другой замечает – Дэн Уотсон тоже был соучастником, пока не увидел, на что способен Фрэнк. Дэн, должно быть, поднял бумажник и спрятал его. Он подал свой отчет два месяца спустя. Пытался ли диспетчер выбраться из грязного бизнеса Шаппеля? Был ли отчет страховкой, способом удержать Фрэнка? Уотсон только и мог, что приложить свое дополнение к делу. Через неделю ему выстрелили в лицо. И без ведома Шаппеля или кого-либо еще этот клочок бумаги пролежал в открытом доступе в течение двадцати пяти лет, пока мой брат и его друг Барт не наткнулись на него. Не будь мама так ошарашена, не купись она на историю Фрэнка, не считай его таким верным другом – как и я, как и все до сих пор, – если бы кто-то сразу провел расследование, они бы нашли бумагу и стали задавать вопросы. Может, они вышли бы на старого доброго надежного Фрэнка Шаппеля.

Фил что-то строчит в блокноте. Мы закончили, а он продолжает писать.

– Я должен вызвать сюда Барта. Нам нужно обратиться в прокуратуру, – говорит брат, ни к кому конкретно не обращаясь.

Тэмми отвечает. Может, соглашается с ним, но я больше не слышу их голосов. Комната сужается до размеров булавочной головки. Я вижу только убийцу. Как он предлагает мне клюквенный сок в своем доме. Как сверкает своей улыбкой на миллион долларов. Как показывает мне свои камелии, свой чертов ревень.

Человек, который утешал меня по поводу «плохих поступков» моего отца. Человек, который бросил моего отца, и тот вдохнул в легкие коричневую воду. Шаппель, конечно же, тот самый «браконьер», который выстрелил в Дэна Уотсона в упор.

Фил пишет, его внимание приковано к блокноту.

– Мне нужно идти, – говорю я.

Возвращаюсь на парковку салона как зомби. Сажусь в машину, тихая, спокойная и горящая ненавистью к Фрэнку Шаппелю. Я убью его голыми руками. Я найду у него на кухне самый острый нож. Я выверну его внутренности, как будто он чучело птицы. Я подожгу его дом и буду слушать крики. Еще вчера я не считала себя способной на такое. Но кровожадные мысли пульсируют в мозгу; и всё, чего я хочу, – это задушить ублюдка, оторвать ему голову. А ведь он вел себя как наш защитник, пытался снискать расположение моей матери, приучил нас доверять ему без вопросов.

Солнце садится, когда я добираюсь до дома с жимолостью.

На лужайке перед соседним домом лежат брошенный бейсбольный мяч, перчатка, бита. Я хватаю биту и иду по ступенькам крыльца Шаппеля. Мое бьющееся сердце – это шарик фосфора, горящий так жарко, что может вылететь из груди. Я без стука распахиваю незапертую дверь и сжимаю биту двумя руками, крича: «Шаппель! Фрэнк!»

Пойди я в тот день с отцом, могла бы что-то сделать, как-то предотвратить трагедию. Отвлечь, предупредить. Теперь мне осталась только месть.

– Вылезай, где ты прячешься, ты, мешок с дерь…

Я пинком открываю дверь спальни. Пусто. Я заглядываю в каждую комнату, в каждый шкаф, даже в сад, но Шаппеля просто нет дома.

55

Мне надо кому-то рассказать, мне нужно быть с кем-то, я хочу упасть и чтобы кто-то меня поймал. Еду в магазин каноэ, но он закрыт, заперт наглухо. Мчусь к дому Адлая не потому, что хочу вернуть отношения, а потому, что мне нужно куда-то пойти. Нужен кто-то, кто помешает мне найти Фрэнка Шаппеля и вышибить ему мозги. Я стучу, потом колочу, но Адлай не подходит к двери. На его крыльце плетеный ковер, и я вдруг ощущаю такую усталость, что мне жизненно необходимо лечь. Я сворачиваюсь на коврике всего на минуту, позволяя теплому ветру щекотать волоски на руках. Слышу шорох камыша на озере неподалеку. Потом какое-то время ничего нет.

– Лони. Лони.

Я открываю глаза, и вот он, мое прекрасное видение. Я умерла, а он мой архангел Гавриил.

– Что ты делаешь? – спрашивает Адлай.

Я пытаюсь сесть прямо и чувствую самый ужасный запах изо рта в своей жизни. Волосы падают мне на глаза, и я отбрасываю их. Я вспотела, а на лице остались вмятины от плетеного ковра.

– Не знаю, – признаюсь я.

– Что случилось? В чем дело?

– Тебя здесь не было.

– Я пошел искать тебя, – говорит он.

– Правда? А ты же вроде меня бросил.

– Видимо, нет. – Его лицо на уровне глаз. Руки так близко.

– Я была в Панама-Сити. Потом у Тэмми. Затем приехала сюда.

– Я рад, что нашел тебя.

– У себя на крыльце.

– Ну знаешь же, что говорят о тайных желаниях сердца.

Он же не про меня, правда?

– Я сегодня едва не убила человека, – сознаюсь я.

– Серьезно?

Киваю, затем трясу головой.

– Нет, его дома не оказалось.

Адлай достает пачку леденцов и протягивает ее мне.

– Все настолько плохо, да? – спрашиваю я.

Он кивает.

Я беру кружок мяты и кладу на язык.

– После того как мое дыхание станет лучше, ты меня обнимешь?

– Думаю, с этим я справлюсь.

Встаю, все еще шатаясь. Мы обнимаем друг друга, и я прижимаюсь к нему всем телом. Он пахнет как самшит на теплом ветру. Мы стоим так несколько минут.

Его дыхание щекочет мне ухо.

– Не хочешь зайти ко мне в дом?

Адлай поворачивает ладонь вверх и указывает на дверь, как тогда, на пристани, когда сказал: «Карета подана». Это та же самая рука, которая потянулась ко мне в гамаке из твердого дерева, приводя меня туда, где мне и место. Я расправляюсь с леденцом, касаюсь лица Адлая обеими руками и целую. И боже милостивый, он целует меня в ответ. Мы стоим на пороге несколько долгих восхитительных минут, а потом Адлай отступает. Он поднимает палец и говорит:

– Не играй с моими чувствами.

– Если бы это была просто игра, – отзываюсь я.

Мы проходим через дверной проем и поднимаемся в комнату Адлая, в домик на дереве, в его уютное гнездо. Мне так важно ощущать тепло любимого. Я молчу, не рассказываю ему о своем ужасном дне, ничего не обсуждаю. Сегодня вечером я говорю только то, что можно сказать без слов, а он отвечает так, что это невозможно передать словами.

56

5 мая

Утром я просыпаюсь первой. Тени листьев играют на простыне и танцуют на гладкой груди и лице Адлая. Его губы нежно надуваются. Я встаю, одеваюсь и молча выскальзываю наружу.

Дуб, отбрасывающий тени на его окна, качается на ветру. Я стою у основания и слушаю звук. Дерево окружено барвинками, я наклоняюсь сорвать цветок и замечаю разлом на клумбе, который ведет к стволу. Узлы и низкие ветки так манят, что я не могу устоять. Подтягиваюсь и использую каждую точку опоры, чтобы подняться повыше. Добираюсь до толстой горизонтальной ветки и сижу, разминая лепестки барвинка под носом.

Звук шагов заставляет меня вздрогнуть. Я смотрю вниз и вижу Адлая.

Он натянул джинсы, но оставил грудь обнаженной. Мой испуг превращается в трепет.

– Привет! – окликаю я.

Он запрокидывает голову назад.

– Я думал, ты меня бросила.

Я качаю головой.

– Подвинешься? – Адлай делает шаг вперед и тянется так, что мне кажется, он уже забирался на это дерево раньше.

Мы сидим рядом, не касаясь друг друга, но воздух между нами искрит. Адлай опирается на вертикальную ветку.

– Итак, Лони. Пора все рассказать.

Я начинаю говорить. История начинается, как ручеек, но превращается в поток – все, что я скрывала, и все, чего до сих пор не знала. Мона Уотсон и Генриетта, Фрэнк Шаппель и мой отец. Я рассказываю Адлаю о дневнике, о мамином саде, о потерянном ребенке. Я тяжело сглатываю. Меняю положение на широкой ветке.

Я наклоняюсь к нему и прислоняюсь к его груди, стараясь не столкнуть нас обоих. Он обнимает меня, и я говорю, пока не выкладываю все. Минуту он молчит. Вот сейчас скажет: ну ты и чокнутая. Но вместо этого Адлай говорит:

– Видишь, как приятна правда?

Я приглаживаю волоски на его руке.

– Я думала, ты у нас всегда был самым правдивым человеком в комнате.

– Не совсем.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть вверх.

– Не волнуйся. Прошло много лет, – успокаивает он.

Я сажусь прямо.

– Хм. Ты чего-то не сказал. Валяй, Бринкерт. Покончим с этим.

Он смотрит в сторону, возможно решая, может ли мне доверять.

– Кажется, я упомянул свою бурную юность.

Я киваю.

– Садись поудобнее. Это довольно длинная история. Ее мало кто знает.

Я прислоняюсь к нему. Он водит ладонью вверх и вниз по моей руке.

– И она некрасивая.

Я ничего не говорю.

– Знаешь, в старшей школе я начал курить травку, тусовался с наркоманами, врал родителям. Сейчас травка разрешена в большинстве мест, но тогда было иначе, – начинает Адлай.

Я молчу.

– Чтобы обеспечить себе… источник, я сам начал приторговывать. Сначала понемногу, потом помногу. Мой дилер обратил на меня внимание. Сказал, что купит мне катер на водных лыжах – «Стингрей», если я совершу несколько перегонов из Лодердейла в Бимини и обратно. Настоящая сделка, как я по глупости подумал. – Он долго молчит, качая головой из стороны в сторону. – Я не знал, что урод уже делал так раньше, привлекал подростков, ведь несовершеннолетние вызывают меньше подозрений, мало ли, решили покататься на отцовской лодке, вот и все. «Стингрей» был красивым. Я с первого взгляда влюбился в эту лодку. Мне не терпелось покатать друзей на катере. Но для этого требовалось стать контрабандистом, хотя мой источник никогда так не говорил. «Всего пара рейсов», – сказал он. Показал мне, как лодку оборудуют фальшивыми панелями. Я совершил первый рейс чуть больше чем за три часа и нашел нужных людей на пристани в Бимини. Они заправили лодку и загрузили меня десятью большими тюками и парой килограммов кокаина – чего я не ожидал, – и все это спрятали в хитрых отсеках.

Я пытаюсь представить Адлая наивным подростком-наркоторговцем.

– Все шло хорошо, пока я не вернулся в воды США и меня не остановила береговая охрана. Они подошли к лодке и сели на нее. До этих долгих двадцати минут я и не подозревал, как сильно дорожу свободой. Они ушли, ничего не найдя, просто сказали: «Доброго дня, молодой человек». Я медленно плыл дальше, пока они не скрылись из виду, а затем быстро вернулся за пределы вод США. Открыл панели и вывалил все наркотики за борт, а после опять пересек рубеж и затопил прекрасный катер на рифе у острова Юпитер.

– Ого. Серьезная неприятность, – замечаю я.

– Я взял шлюпку и поплыл к берегу. Вернулся в Форт-Лодердейл автостопом и стал ждать, пока меня арестует полиция.

– И как, дождался?

– Нет. Но если бы они пришли, я бы сказал правду и принял последствия.

– Но ты был несовершеннолетним.

– Ага.

– Вряд ли они придут и заберут тебя сейчас. А как насчет парня, который купил тебе лодку?

– Он был учителем в моей школе. Мистер Хоули. Отвечал за наказания. Он мало что мог сделать, за исключением одного случая, когда поймал меня в пустом коридоре, толкнул к стене и сказал: «Ах ты, мелкий придурок». Но тут из-за угла вышел другой учитель, и мистер Хоули притворился, что отчитывает меня за какое-то нарушение. «И не смей больше мне попадаться», – пригрозил он. Уж поверь, я примерно учился до самого конца школы. Слава богу, никто из вышестоящих в цепочке торговцев за мной так и не пришел. Мистер Хоули, вероятно, заложил свой дом, чтобы ему не пришлось отвечать перед собственным поставщиком.

– И больше ничего не было?

Он качает головой.

– Ты такой везучий.

Никто из нас ничего не говорит в течение нескольких минут.

– И ты раз и навсегда отказался от лжи? – спрашиваю я.

– Не сразу. На самом деле я потом еще врал родителям, чтобы неделю не выходить из дома. Сказал им, что у меня грипп. А сам сидел в комнате с выключенным кондиционером и потел. Представлял, что могло произойти и что еще может. Однажды зашел мой сосед Прескотт, потому что потерял меня в школе. Мы дружили еще в начальных классах, но с тех пор я стал тусоваться в другой компании. Не вдаваясь в подробности, я сказал ему, что переоцениваю свою жизнь. Он сказал: «Я делаю так каждое воскресенье, чувак». Оказывается, Прескотт был квакером. Он пригласил меня на воскресное собрание. В основном люди просто сидели. Время от времени кто-нибудь вставал и что-то говорил, но встреча была в основном посвящена тишине. Я продолжал ходить туда с Прескоттом и его семьей. У квакеров есть постулат, что вы просто всегда говорите правду, вот так просто. В то время мне это казалось довольно радикальным изменением, и я хотел увидеть, что из себя представляет такая честность.

Я киваю.

– Для остальных моих приятелей это было совершенно не круто. Через какое-то время никто из наркоманов со мной больше не разговаривал, и это было больно. «Ну так на чем основана наша дружба?» – спросил их я. Они повернули головы ко мне и моргнули. Поэтому я общался с Прескоттом и несколькими его друзьями. Моя семья не понимала воскресных посиделок, но наши отношения улучшились, поэтому родные не возражали.

Я прижимаюсь к его груди.

– Приятно знать, что это возможно… улучшение семейных отношений.

– Я хотел бы познакомиться с твоей семьей, – говорит он, кладя подбородок мне на голову.

И моему затуманенному похотью мозгу это действительно кажется хорошей идеей.

Листья шелестят и трепещут. Мы сидим на дереве еще немного, наслаждаясь ветром. Потом спускаемся вниз. Адлай, все еще босиком, ведет меня к той части озера, которая питается от родника и защищена тростником. Мы оставляем нашу одежду на ветке дерева. Этот природный бассейн чист, и мы погружаемся в него, открываем рот и пробуем сладкую воду.

На обратном пути домой, еще мокрые, мы проходим мимо моей машины. Там, на пассажирском сиденье, лежит то, что я нарисовала, прочитав дневник матери.

– Могу я тебе кое-что показать? – спрашиваю я.

Он слегка кивает.

Я отпираю машину и чувствую жар, тянусь через свой набор для творчества за самодельной книгой и заношу ее в дом. Объясняю Адлаю смысл каждой страницы, а когда заканчиваю, он поворачивается лицом ко мне.

– Что?

Он касается моих волос.

– Я думаю, ты показываешь это не тому человеку.

57

Когда я въезжаю на стоянку больницы, в далеких облаках начинается световое шоу перед дождем. Фил уже наверняка арестовал Фрэнка, так что я могу предоставить возмездие государству. Подарю маме эту книжку с рисунками, а потом позвоню брату узнать новости.

Мариама видит меня в коридоре.

– Лони, хочу сказать тебе, что у твоей мамы очень хороший день. Возможно, лучший.

– Правда?

– Она присоединилась к группе садоводов!

– Что ж, это хорошие новости. Спасибо, Мариама.

Я открываю дверь в комнату моей матери. Она роется в комоде, но оборачивается, когда я вхожу.

– Здравствуй, – говорит мама. – Что это у тебя? – Она поднимает подбородок, указывая на папку с рисунками у меня под мышкой.

Мы сидим на краю ее кровати, и мама листает страницы одну за другой. Я воссоздала ее утраченный сад таким, каким его запомнила, с неоценимой помощью дневника.

– Красота какая, – хвалит она наброски. – Почему они кажутся такими знакомыми?

Она переходит к следующему рисунку, и я указываю:

– Вот розмарин. На память. – Вглядываюсь в ее лицо. – Лимонник. Лечит раны. Полынь. Василек. Шалфей.

Мама кивает и угукает, будто я диктую ей телефонный номер. 555, угу, 7253, угу.

Она просматривает весь фолиант, держа каждый рисунок за край и осторожно переворачивая страницы. Затем кладет последнюю лицом вниз.

– Спасибо, Лони, – говорит мама, уделив должное внимание моему школьному проекту. С тем же успехом я могла ей тень индейки на стене рукой изобразить.

Я встаю.

– Ты видела огуречник? «Огуречная трава грусть прогонит на раз-два», – говорю я, цитируя поговорку.

Она смотрит на меня, как на чудаковатого ребенка.

Я откидываюсь на спинку винилового кресла. Дело не в том, что маме не нравится, она просто не понимает. Она не понимает, что я возвращаю ей сгинувший сад. Мама даже не знает, что потеряла его.

В окно стучит начавшийся дождь. Моя мать рассказывает о Бернис, что живет дальше по коридору. Бернис то, Бернис это, Бернис упала, кто-то поднял Бернис. Я почти не слушаю. Из-за всего, что произошло за последние сорок восемь часов, моя энергия начинает иссякать. Я думала, эта книжка может чем-то помочь матери, нам обеим, но на самом деле нет.

– А знаешь, что Бернис даже не… – Посреди фразы мама останавливается, снова смотрит на рисунки, а потом на меня, и как будто в какой-то ранее не освещенной комнате зажигается свет. – Ты читала мой дневник, – говорит она. Свет разгорается, слепит.

Кажется, я не подумала о последствиях.

Она сжимает губы.

– Мне следовало велеть тебе сжечь мои вещи.

Я до сих пор в оцепенении.

Ее челюсть двигается, и мама напрягается, чтобы встать со своего места. Я поднимаюсь подать ей руку, но мать отталкивает меня.

– Не помогай мне. – Она поворачивается ко мне лицом. – Слушай, ты, я твоя мать, но это не значит, что я твоя собственность. Кто тебе сказал, что мои вещи – твои? Думаешь, можешь просто позволить себе все, что захочешь?

Верно. Я рылась в ее вещах. И она упрекает меня тем знакомым обвиняющим голосом, от которого у меня всегда сводило зубы.

– Некоторые вещи все еще личные, все еще мои! – возмущается мама. – Разве у тебя самой нет секретов?

Есть! Потому что ты никогда ничего мне не рассказываешь!

– Ха! – только и могу ответить я. – Ха!

В последнее время я только и делаю, что все ей рассказываю. Она просто не может вспомнить. И откуда вдруг такая ясность мыслей? Все потому, что мать борется. Недовольство мной настолько укоренилось, что даже обостряет ее разум.

– Знаешь что? – говорю я. – Возможно, мне не стоило его читать, но я не жалею и не собираюсь просить прощения.

– Гадость какая! – Она отворачивается. – Господи, мне бы не помешала сигарета.

Мать роется в ящике прикроватной тумбочки, где, к моему удивлению, ее и находит.

– Дай мне прикурить, – велит она, как будто сидит в баре.

– Здесь не разрешают курить. Ты сама мне сказала. И более того, ты не куришь!

– Я не курю при твоем отце!

– Мама, насчет папы, – начинаю я, – должна тебе сказать…

– Он мне столько запрещал. Курить, говорить… У меня были только мои растения в саду и та старая потрепанная тетрадь, которую ты выкопала. Твой отец отказался говорить со мной о…

Она колеблется, и я заканчиваю:

– Ребенке. Том, которого ты потеряла.

Мать с тревогой поворачивает ко мне голову, как будто я вскрыла такую личную рану, что ее нужно немедленно залатать. Мама снова отворачивается, показывая мне свою спину, худую, костлявую и хрупкую.

– Ты скучала по той малышке так же, как я скучаю по папе, – говорю я, и образ врывается в комнату, как волна: промокшее тело папы тащат в лодку, голова свисает. Я никогда не видела сцену, но она так же реальна для меня, как настоящее воспоминание.

В этот момент мне так нужно услышать его живой голос, увидеть улыбку. Я хочу, чтобы папа вернулся, и знаю, что это невозможно.

Мать роняет незажженную сигарету и поворачивается к окну.

Мне приходится наклоняться, чтобы услышать ее голос.

– Иногда я спросонья пытаюсь нащупать Бойда в постели и думаю, что он просто на болоте. А потом открываю глаза, и боль бьет с новой силой, как будто я только сейчас узнала, что он больше никогда не будет лежать рядом со мной. – Она давит на подоконник.

Я должна поддержать ее в этом горе, разделить его, но это слишком тяжело. Поэтому взамен я откатываю к точке, где мы с матерью впервые разошлись.

– А ребенок?

Она поворачивается, подходит ближе и смотрит мне в глаза. Ее слова медленны и обдуманны.

– Лони, эта печаль зашла так далеко. Я хотела знать, почему потеряла малышку, и никто не мог сказать мне наверняка. Она могла умереть во мне еще до того, как я упала.

– Но ты обвинила меня.

– И тогда я тебя простила.

– Да неужели? Ты сказала мне это? Ты говорила со мной о чем-нибудь? – Мое лицо покалывает, а голос становится хриплым. – Ты просила у меня прощения за то, как… обращалась со мной?

– Твой отец умер, и я едва понимала, как жить дальше. – Она отводит взгляд.

Будь я доброй, спустила бы ее с крючка. Но нет. Может, больше такой момент ясности не повторится. Я вытираю нос тыльной стороной руки.

– Нечестно. – Мое дыхание хриплое и неровное.

Она делает шаг ко мне и обнимает меня. Мама говорит мне в волосы:

– Хотела бы я, чтобы ничего этого не случилось. Чтобы я не потеряла того ребенка. Чтобы была лучшей матерью. Если ты взяла на себя эту вину, можешь снять ее прямо сейчас. – Она осторожно оттягивает меня от себя и держит за плечи, подчеркивая каждое слово. – Это была не твоя вина.

Через минуту я спрашиваю:

– Ты все еще думаешь о ней? О девочке?

Мама снова поворачивается и смотрит в окно.

– Как и о твоем папе. Только думаю, что смирилась, горе приходит и настигает меня.

Снаружи льет косой дождь. Моя мать смотрит на бурю. В сутулости ее плеч я вижу юную и несчастную Рут, что стояла под бельевой веревкой.

58

Дождь стихает, и я иду к своей машине. Долго сижу, глядя на улицу и ничего не видя. Опять начинает лить.

Въезжают другие автомобили, сверкают фарами под проливным дождем и паркуются. Передо мной проезжает серебристый «кадиллак», останавливается перед закусочной F&P и выключает свет. Сначала до меня не доходит, но потом я понимаю, чья это машина. Не может быть. Шаппель уже наверняка под арестом. Фил собирался позаботиться об этом. Рядом сверкает молния и озаряет водителя, сидящего в машине и пережидающего грозу.

Меня пронзает пульсирующая ярость. Почему он до сих пор на свободе? Думает, что может кататься по городу и ехать куда хочет? После убийства моего отца? Когда дал мне вырасти с мыслью, что мой отец сознательно бросил нас? Когда распускал по Тенетки этот слух на протяжении двух поколений? Я выбираюсь из машины и перехожу улицу.

Фрэнк открывает дверцу машины, раскрывает зонтик и встает.

– О, привет, Лони Мэй! – Он фальшиво улыбается, готов поделиться рецептом пирога с ревенем с любым желающим. – Да ты вся промокла! – Капитан движется ко мне, как будто хочет укрыть своим зонтиком. – Заходи в закусочную, милая, я куплю тебе чашку кофе.

– Заткнись!

– Что?

– Не называй меня милой, ты… ты… гребаный червяк!

– Лони Мэй, девочка, да ты с ума сошла.

– Ты убил моего отца!

Из-под зонта его глаза встречаются с моими, наполовину узнавая и наполовину вопрошая. Затем он приторно улыбается.

– Лони Мэй, я знаю, ты не хочешь верить в худшее, что касается твоего папы, но…

– Я говорила с твоей женой! Я разговаривала с людьми, которые знают, что ты сделал.

Его лицо меняется, и он уже не тот человек, которого я знала. У него облик врага.

– Вот это ты зря сделала, не так ли? – Шаппель ловит меня за запястье. Для старика у него очень сильная хватка. Больно. Возможно, мелкие кости в моей руке и запястье сломаются.

– Надо было разобраться с тобой на днях, когда был шанс. – Он тащит меня к своей машине. – Если бы не тот гребаный парень в каноэ, я бы оставил тебя в лесном заповеднике.

Я отклоняюсь всем своим весом назад, но в этом перетягивании каната мне не победить.

– Я же говорил тебе не копаться в прошлом, но ты же не слушаешь старших, да?

Я начинаю кричать, но из-за дождя никто не слышит. Все в помещении.

– Мое убийство тебе не поможет! Я рассказала всем в городе! Я говорила с полицией штата!

Пусть я лгу, он на секунду теряется и ослабляет хватку, а я успеваю вырвать руку и убежать. Капитан гонится следом, но он стар, а я молода, и я бегу быстрее, чем когда-либо в жизни, мчусь обратно ко Дворцу престарелых, к моей матери и безопасности.

Небо трещит и грохочет. Я шлепаю по лужам на парковке. Раздвижные стеклянные двери больницы срабатывают, и я падаю на мозаичный пол.

Вода течет отовсюду – с моей кожи, с моих ботинок, из моих глаз, моих ушей.

Воздух в помещении холодный, и волоски на руках встают дыбом.

Я встаю и оборачиваюсь, вглядываясь сквозь стекло, сквозь дождь. «Кадиллак» уехал. Я долго стою без движения. К стойке регистрации подходит женщина. Я поворачиваюсь и вижу ее взгляд.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спрашивает она.

Ее опасения понятны, но она на поверхности, а я под водой. Что я натворила? Все, кого я люблю, сейчас в опасности. Любой, кому я могла бы рассказать. Надо позвонить Филу. Мой телефон, моя сумка, все в машине. Я спрашиваю женщину, могу ли воспользоваться трубкой с ее коммутатора. Она направляет меня к настенному телефону.

Я звоню брату.

– Почему Фрэнк не в тюрьме? Я думала, вы сразу обратились к прокурору!

– Лони, успокойся, – говорит он. – Они собирают все улики, прежде чем арестовать его. Не хотят спугнуть, если он решит сбежать.

– Тогда я сделала кое-что очень глупое. – Я рассказываю ему, что случилось.

– Сейчас приеду, – обещает он.

Я вешаю трубку и звоню в Панама-Сити, чтобы узнать номер Генриетты.

– Миссис Шаппель, – говорю я, – вам, наверное, следует уйти из дома. – Я объясняю почему, затем вешаю трубку и возвращаюсь к администратору.

– Слушайте, – начинаю я. – Если кто-нибудь придет искать Рут Марроу…

Она смотрит на экран своего компьютера.

– Нет, послушайте меня! – повышаю я голос.

Администратор поднимает взгляд.

– Это вопрос жизни и смерти. – Я привлекаю ее внимание. – Если человек по имени Фрэнк Шаппель – высокий, пожилой, но очень сильный, может быть, в униформе, – если он придет и спросит мою мать, не пускайте его, каким бы официальным и убедительным он ни казался. И пусть ваши лучшие охранники будут начеку. Этот человек – убийца.

Администратор выглядит встревоженной, но этого недостаточно. Я найду Мариаму и скажу ей.

– Не волнуйся, – успокаивает она. – Я уже имела дело с убийцами.

Я изучаю ее лицо. Она не шутит. Ее темные глаза смотрят на меня.

– Я сказала тебе, откуда я родом.

Быстро прикидываю. В девяностых, примерно в то время, когда мой мир рухнул после смерти отца, Сьерра-Леоне терзала Гражданская война. Мариаме в то время было лет двадцать, и ей пришлось наблюдать, как все вокруг разлетается на куски. Для меня те события просто стали параграфом в учебнике. Мариама с этим жила. Как мало я думала о жизни женщины, от которой стала зависеть.

Она смотрит в сторону отделения деменции.

– Эта дверь может запираться с обеих сторон. – Ее взгляд возвращается ко мне. – Мы сбережем Рут.

59

Фил врывается в вестибюль.

– Лони! – Он смотрит на Мариаму. – О, здрасьте, – говорит брат и быстро вздыхает. Он хоть знает ее имя? – Лони, я отведу тебя в безопасное место. – Фил смотрит на меня и моргает. – Пошли. Оставим твое авто на стоянке. Я позвонил Лэнсу, он сказал, что будет наблюдать за этим местом из своей патрульной машины.

Фил наполовину в панике, наполовину возбужден. Я рада, что брат в полной боеготовности сейчас, но он должен был сделать все вчера. Хочу, чтобы Шаппель уже сидел за решеткой.

Фил сжигает резину всю дорогу до своего дома – «безопасного места». Небо прояснилось, и детишки во дворе у залатанного забора. Фил, Тэмми и я сидим в столовой. Мой брат барабанит карандашом по блокноту.

– Теперь мы должны составить план, – заявляет он. – Во-первых, Лони, тебе нужно уехать из города. Ты единственная, кто точно знает всю историю Шаппеля.

– Я, и его бывшая жена, и любая из тех женщин, что сидели в салоне в ожидании стрижки. Они наверняка уже распространили новости.

Фил откидывается на спинку стула.

– Не подумал об этом. Но полагаю, это сыграет нам на руку. Он не может перебить весь город.

– Видишь? Сплетни могут пойти на пользу, – вмешивается Тэмми. – Хотя он всегда может заявить, что ты распустила гадкие слухи.

– Еще бы, сам этим занимался, – подмечаю я. – Но почему полицейские не могут просто арестовать его? Они знают, что он сделал.

– Как объяснил нам с Бартом окружной прокурор, у них нет орудия убийства, а тело пролежало в земле двадцать пять лет. Сейчас все улики – это разговор двух старушек, и одна из них – бывшая жена подозреваемого, которая затаила обиду на мужа. По убийству свидетельств маловато. Но я провел небольшое налоговое расследование. – Он улыбается.

– И?

– Похоже, что Фрэнк и Элберт Перкинс являются партнерами в подставной компании под названием «Инвестмент Инкорпорейтед». Работали довольно тонко, но если я смогу проследить весь путь, подозреваю, мы найдем столько налоговых махинаций, что те двое, вероятно, никогда не выйдут из тюрьмы. Если сможем посадить их в тюрьму прямо сейчас.

– Прости. Я идиотка. – Я глубоко вздыхаю.

– Ладно, вернемся к плану. Как ты думаешь, куда пойдешь?

– Никуда. Он может прийти за тобой, или за мамой, или за детьми, не дай бог! Теперь ясно, откуда взялся аллигатор во дворе. Это наверняка дело рук Фрэнка.

Пот выступает на лбу Фила.

– Давайте не паниковать. Может, дети не походят в школу пару дней, скажем, что у них стрептококк, и нечего бить тревогу. Однако сейчас Шаппель, скорее всего, напуган и может сбежать. Думаю, мама в безопасности. Он предположит, что она ничего не помнит, и это правда как минимум на восемьдесят процентов. Ты разговаривала с ребятами в больнице, верно? И Лэнс сказал, что организует круглосуточное дежурство. Я также говорил с Бартом…

Я закатываю глаза.

– Да, я знаю, что ты не в восторге от Барта, Лони. Но частный детектив его фирмы следит за домом Шаппеля. Ты уже позвонила миссис Шаппель? Ей может угрожать серьезная опасность.

Я киваю.

– Она точно поминает меня недобрым словом.

– Возможно, – говорит Фил. – Но больше всего я беспокоюсь о тебе. Если он и придет за кем-то, так это за тобой.

– Мы должны проводить тебя, Лони. Хочешь бутерброд в дорогу? – Тэмми встает и идет на кухню.

– Что ж, спасибо, Тэмми.

Она на самом деле очень милая. Меня уже давно никто не отправлял в дорогу с бутербродом. Возможно, они правы. Может, мне пора заняться тем, что я умею лучше всего. Побегом.

Фил подвозит меня к моей машине, и мы оба оглядываемся в ожидании засады.

– Не возвращайся в свою квартиру в Таллахасси, – велит брат. – Там он в первую очередь проверит. Куда ты собираешься? Хочешь, я пойду с тобой?

Я выразительно смотрю на него.

– Хорошо, – говорит он и садится в свою машину. – Но куда бы ни пошла, звони мне. И держись в безопасности.

Я выезжаю из Тенетки, но останавливаюсь у дома Адлая.

Снова лежу рядом с ним в его тенистой комнате и рассказываю о том, что произошло с тех пор, как я ушла.

– Просто останься здесь, со мной, – просит он. – Этот парень, Шаппель, плохо меня знает и вряд ли свяжет нас двоих.

– Потому что мы необычная пара?

– А мы необычная?

Я думаю о Нельсоне Барбере. «Ты взяла эту штуку в аренду у сукина сына Адлая Бринкерта?»

Я сажусь.

– Кому принадлежал магазин каноэ до того, как ты его купил?

– Не знаю. Я никогда не встречал хозяев. Имел дело с компанией, «Инвестмент Реал Эстейт» или что-то в этом роде.

– «Инвестмент Инкорпорейтед»?

– Да, что-то такое.

– А сделкой занимался Элберт Перкинс?

– Да, а что?

Я встаю и начинаю одеваться, путаясь в штанинах.

– Черт. Черт, черт, черт.

– Что?

– Элберт, Фрэнк, «Инвестмент Инкорпорейтед». Они связаны друг с другом. Итак, если Элберт знает тебя, а Фрэнк знает Элберта, то они поймут, что ты и я…

Я натягиваю одежду и застегиваю ремень на ходу. Адлай останавливается надеть джинсы, затем следует за мной.

– Я подвергаю тебя опасности, просто находясь здесь, – говорю я.

Добираюсь до своей машины и бросаю то немногое, что у меня есть. Адлай не знает, что в свою толстовку я завернула очень острый кулинарный нож из его кухни. Для защиты.

– Куда ты собираешься? – спрашивает он.

– Лучшее, что я могу сделать, – это отправиться в путь, и пусть весь город узнает, что я уехала. Надеюсь, Фрэнк последует за мной.

– Я думал, ты хочешь спрятаться от него.

– От этого парня не спрятаться. Я не хочу, чтобы он догнал меня, но собираюсь увести его отсюда, чтобы он не причинил вреда никому, кого я люблю.

В основном я думаю о Бобби и Хизер, но брови Адлая выгибаются вверх.

У машины он притягивает меня к себе и целует.

Я мягко отталкиваю его, пока наше прощание не превратилось в еще одно приветствие.

– Я вернусь, – обещаю я.

На заправке я заливаю бак, покупаю большой кофе и несколько банок энергетика и обдумываю свою стратегию.

Моя первая остановка – в агентстве недвижимости Элберта Перкинса, где я сижу в машине и набрасываю дружескую записку, время от времени оглядываясь.

Привет, мистер Перкинс!

Завтра я возвращаюсь в Вашингтон. Но все еще думаю прикупить небольшой участок земли поблизости, поэтому, пожалуйста, звоните, если что-то появится!

Я записываю свой рабочий номер округа Колумбия. Надеюсь, сообщение Элберту – то же самое, что сообщение Фрэнку. Только я еду не завтра, как написала, а через секунду, чтобы фора была хорошая.

Уже затемно я сую записку под дверь и отправляюсь в путь. Не особо люблю это время суток. Но мне не терпится перебраться в Джорджию, потому что тогда, может быть, и Фрэнк увяжется следом, а разве это не федеральное преступление, когда преступник пересекает границу штата? Или, если он найдет меня, возможно, я стану преступницей, если накинусь на него с кухонным ножом Адлая. Чем дольше я езжу, тем больше путаются мои рассуждения.

Возможно, я переборщила с кофеином.

Около полуночи, когда я проезжаю указатель на Вену, штат Джорджия, и холодный кофе почти закончился, я мельком замечаю серебристый «кадиллак» в двух полосах левее и немного позади. У меня учащается пульс.

Перестраиваюсь и держусь на осторожном расстоянии, пропускаю «кадиллак», но не становлюсь прямо позади него. Окна не вижу и надеюсь, что и водитель меня не рассмотрел. Он останавливается, а я продолжаю движение. Если это был Фрэнк, он, похоже, меня не видел. Я нажимаю на газ.

Последние полтора часа мне хочется в туалет, да и вообще просто нужно остановиться, хотя это даст ему шанс наверстать упущенное. Я брызгаю водой в лицо. От плохого сна и слишком большого количества кофе у меня галлюцинации. Шаппель может быть где угодно. Хоть прямо сейчас ждать возле женского туалета, чтобы кинуться и задушить меня. Или он сидит где-то в Северной Дакоте, считает свои деньги и посмеивается. Я смотрю на себя в кривое зеркало. Если ублюдок все еще рядом, если он меня догонит, придется использовать нож для самообороны. А что потом?

Вернусь ли я к нормальной жизни? Я закрываю кран и тащусь к своей машине.

Надо мыслить рационально. Я работаю в Смитсоновском институте, и мой восьминедельный отпуск почти на исходе. Я не хочу терять работу, я не хочу умереть от рук известного убийцы и, если это возможно, не хочу сама ею становиться. В Мейконе я направляюсь по шоссе I-20, которое выведет меня на север по шоссе I-95. Я буду в Вашингтоне через десять часов. Я могу оставить этот бардак позади и вернуться к своей жизни.

Иными словами, я убегу, как и всегда. Я сбежала от отца в последний день его жизни, когда он попросил меня пойти с ним.

Я бежала от матери, от ее горя, от своего собственного. Я убегала от своего младшего брата, от его привязанности, его любви ко мне, когда он поднял глаза и сказал: «Я не хочу, чтобы ты уезжала». Я бежала от всех романтических отношений, которые казались хоть немного серьезными, и убегу от Адлая. Я буду бежать от своей семьи, от своего родного города, от убийцы моего отца.

Недалеко от Огасты я понимаю, что лучше снять номер в отеле, потому что мне только что померещилась гладильная доска, переходящая дорогу. Я засыпаю за рулем. Высокий знак у шоссе гласит: «Мотель», и я сворачиваю. Нахожу парковку, но неясно, где офис. Проезжаю пару двухэтажных домов. На втором этаже сквозь кривые занавески пробиваются лучики света. Многие разбитые окна заклеены картоном. Ржавые машины заполняют парковочные места. Каким бы убогим ни выглядело это место, оно, кажется, заполнено до отказа. Сейчас середина ночи, свет горит, но царит странная тишина.

Наконец я подъезжаю к зеркальному окну с нарисованной дугой надписью: «ОФИС». Я, конечно, не хочу здесь оставаться, но мне снова нужно в туалет. За столом никто не сидит. Я рискую пройти мимо него на площадку и замечаю дверь с надписью: «Женский». Толкаю дверь, и меня встречает резкий запах дерьма. Заглядываю в первую кабинку, но унитаз не только полный, но и заделанный. В следующей кабинке – почище, но трубы, которая должна соединять унитаз со стеной, нет.

В третьей кабинке туалет вообще отсутствует. Что это за место?

Я выхожу и вижу человека, бродящего по большой комнате. Он поворачивается и улыбается мне. Почти все его зубы выпали, а те немногие, что остались, коричневые.

– Не работает, – говорит он.

Я киваю и очень стараюсь не бежать к своей машине.

Быстро возвращаюсь на шоссе. Что это за ужасное место? Там были люди. «Свободных номеров нет». И тут до меня наконец доходит: я наивная дурочка, и моя обычная жизнь далеко не так плоха, как могла бы быть. То была последняя остановка на пути в наркотический ад. У такого места есть название. Я видела в журнале. Абандоминиум. Там живут люди, отравленные такими, как Фрэнк Шаппель. Для него их горе – просто деньги, за которые он готов убить. Но для людей в этих комнатах и многих подобных им – его собственного сына – это жизнь в конце пути.

На следующем съезде я включаю аварийку, выхожу и поворачиваюсь.

Хватит бегать. Пусть все знают, что сделал этот урод, кто на самом деле «выдающийся» Фрэнк Шаппель. Я заставлю его заплатить.

Несмотря на то что сейчас три часа утра, у меня открывается второе дыхание. Мой телефон подключен к прикуривателю, и он начинает гудеть, гудеть, гудеть. Кто звонит мне посреди ночи? Снимаю трубку.

– Ты причинила мне много боли.

Это Шаппель.

– Фрэнк?

– И ты получишь много боли в ответ.

– Где ты, Фрэнк? – И откуда у него мой номер? Ах, черт, сама же названивала ему, пока он лежал на кухонном полу. Я еще так волновалась.

Тогда я понятия не имела, кто он на самом деле. Может, его и правда избили. Кто знает, с какими людьми он водится? А благодаря моей заботе номер теперь у него в контактах.

– Где ты? – спрашиваю я снова.

Он рычит.

– Не твое дело, где я нахожусь. Я знаю, где ты сейчас, – вот что важно.

Кровь перестает поступать к моим дрожащим пальцам. Он не знает. Он блефует. Он не может знать, ведь я стою в богом забытом месте посреди ночи.

– Ты еще поплатишься… алло? – кричу я, но он вешает трубку.

Дорога стелется под колесами. Может ли Фрэнк действительно знать, где я? Если он поговорил с Элбертом, то считает, что я все еще в городе, собираюсь уйти утром. Может, он думает, что я сижу в этой пустой маленькой квартире в Таллахасси. Хотела бы я оказаться там, потому что мне нужно лечь и отдохнуть. Мысли путаются. Мой разум слишком устал.

На шоссе кто-то позади меня мигает фарами. Я еду по медленной полосе, скорость не превышаю, так что, черт возьми, им надо? Я высовываю руку в окно и машу, чтобы они отстали. Вместо этого машина ускоряется и приближается к моему бамперу – так, что мне тоже приходится поддать газу. И еще, и еще, и еще.

Боже. Я дала маху. Каким-то образом Фрэнк выследил меня. Он ждал, пока я не вымотаюсь, и теперь убьет меня своей машиной и обставит все как несчастный случай. Я смотрю в зеркало заднего вида, но вижу лишь яркие фары у себя на хвосте. Перевожу взгляд вперед и обнаруживаю, что вот-вот врежусь в медленно едущую машину. Без предупреждения я сворачиваю на левую полосу. Фрэнк повторяет маневр, оставаясь позади меня.

Правая полоса освобождается, и я быстро перескакиваю, мечтая наткнуться на любую забегаловку, где можно выпрыгнуть из перегретой машины, закричать и получить помощь. Или, если у меня хватит духу, попытаться отбиться. Пока я ищу съезд, фары движутся влево, машина начинает обгонять меня по средней полосе. Я в панике смотрю на авто, ожидая увидеть ствол пистолета.

Вместо этого четыре студента на «тойоте» со смехом показывают мне средний палец – то ли под кайфом, то ли пьяные, но в любом случае идиоты. Их задние фары удаляются.

Я включаю правый поворотник и ухожу на обочину, пока машина не встает. Только тогда упираюсь мокрым лбом в рулевое колесо.

Когда вена на виске перестает дико биться, я постепенно ускоряюсь и возвращаюсь на дорогу. Но заезжаю в следующий же город, Кроуфордвилль. Недалеко от Тенетки есть Кроуфордвилль, штат Флорида, так что, возможно, Кроуфордвилль, штат Джорджия, тоже безопасное место. По указателям ищу мотель.

Сегодня больше ездить не могу. Мог ли Шаппель нанять этих мальчишек, чтобы припугнуть меня? Чтобы я сдалась? Паранойя разыгрывается во всю мощь.

Пока в отеле я заполняю бланк регистрации, взгляд падает вниз, и я вижу рядом с собой пару ботинок и складки брюк, прямо как у подельника Шаппеля, Элберта Перкинса. Сердце замирает, я смотрю на соседа, но это всего лишь странный старик в ковбойской шляпе.

Тем не менее, добравшись до номера, я на два засова запираю дверь и подталкиваю к ней тяжелый стул.

В гостиничной кровати мои веки опускаются, и меня уносит мягкий поток, но затем приплывают другие образы – Фрэнк и Элберт в бегах, острый край ножа Шаппеля на кровоточащем стебле ревеня, каноэ, удар веслом по затылку. Не самый мирный сон в моей жизни.

Солнце бьет мне в глаза, и я просыпаюсь, хотя дремала всего несколько часов. Я звоню Филу, тот говорит, что ни Шаппеля, ни Элберта Перкинса никто не видел и не слышал. Затем я опускаю плотные занавески, возвращаюсь в постель и набираю Адлая. Слышу, как хлопья звенят по его миске, как скрежещет стул. Адлай как раз сел завтракать.

– Ты как? – спрашивает он.

Я обещаю ему, что вернусь. Я не говорю с ним об опасности, или страхе, или о моем вновь проснувшемся желании прикончить Фрэнка. Я хочу только слушать успокаивающий звук голоса Адлая. Я заставляю его говорить со мной на протяжении всего завтрака.

Когда нам больше нечего обсудить, я заставляю его прочитать мне результаты ставок, отчет о рыбалке, расширенный прогноз погоды. Затем прошу: «Расскажи мне о воде». Повисает тишина. Я слышу, как Адлай запирает дверь своего дома, садится в грузовик, едет на работу.

– Рассказать тебе о воде, – повторяет он.

– Да, знаешь, факты. Цифры. Вещи, которые могут усыпить типичного слушателя.

– Хм. Хорошо. – Я слышу гул мотора его грузовика, и Адлай ставит телефон на динамик. – Давай посмотрим. Знаешь ли ты, что на Флориду выпадает в среднем сто пятьдесят миллиардов галлонов осадков в день?

– Каждый день? – Я начинаю клевать носом. Хорошая история перед сном.

– Ага. И два квадриллиона галлона воды прямо сейчас проходят через водоносный горизонт Флориды.

– Продолжай говорить. – Мне нравится звук его голоса.

Он цитирует еще несколько фактов. Затем спрашивает:

– Ты все еще там?

– М-хм.

– Отдыхай, Лони. До скорого.

Я сплю большую часть дня. Мотель хотел бы предложить мне две ночи, но я сокращаю их до полутора дней.

Снова двигаюсь на юг, но после Тифтона разворачиваюсь и почти у самого Таллахасси вижу вывеску одного из тех оружейных магазинов, где смехотворно легко купить пушку.

Сворачиваю с шоссе и вхожу. Я просматриваю столы и кладу на одну чашу весов Адлая и отвращение к насилию, а на другую – Фрэнка и инстинкт самосохранения. Человек на стенде пытается продать мне за семь тысяч долларов оружие, которое выпускает кучу пуль в минуту и чудесным образом все равно не считается автоматическим.

– Так что нет ограничений на его продажу! – Одетый в камуфляж продавец широко улыбается. – Вам непременно такой нужен!

Я прохожу стол, заваленный всевозможными предметами для убийства. Представляю, как Фрэнк и его партнеры приходят сюда и уходят с полными сумками товаров. И выхожу из двери с пустыми руками.

Пока я добираюсь до Таллахасси, темнеет. Я не иду к своему брату, не иду к Адлаю. Фрэнку нужна я, и я не буду подставлять кого-то из близких. Подтаскиваю диван к двери пустой квартиры. Снимаю туфли и залезаю под покрывало, полностью одетая. Кухонный нож, который я украла у Адлая, лежит рядом со мной, все еще завернутый в толстовку. Мой разум пузырится, как двойной котел, посылает видения, как Фрэнк приходит ко мне, а я куда лучше подготовилась, чем он ожидал.

Мои руки и горячий лоб пульсируют. Я не сплю. Лежу в кровати. Я положила голову на подушку, но он не застанет меня врасплох. Я закрываю глаза, но только на секунду. Затем две. Затем три. А потом наступает утро – я проспала ночь как убитая.

60

7 мая

Птицы начинают петь еще до того, как свет прогоняет тьму. Я сонная, но невредимая. Никто меня не убил.

Встаю, отодвигаю диван от двери и стараюсь очистить голову. Отказываюсь бежать от человека, который меня больше всего пугает.

Что теперь?

Я сижу на диване и осматриваю квартиру. На стене висят эскизы птиц. Змеешейка, повелительница трех элементов: земли, воды и неба. Финальная четверка: канадский журавль, голубая цапля, белоголовый орлан и дятел с красным хохолком. Я вообще сдала готовые картины? Проверяю свое портфолио. Да, они там, в безопасности, ждут своего часа.

Пять тяжелых рассортированных книжных коробок стоят на полу. После одиннадцатого сентября люди сказали, что если мы живем в страхе, то террористы победили.

Фрэнк Шаппель не помешает мне доставить рисунки и выполнить самую заурядную задачу – пожертвовать книги на благотворительность. И если он придет за мной, убегать я не стану.

Начинаю таскать книжные коробки в свою машину. Каждый раз проверяю окрестности.

Я сгибаюсь под весом третьей, когда вижу, что какой-то мужчина целенаправленно идет ко мне по тротуару. Едва не бросаю книги. Это не Фрэнк. Это Нельсон Барбер. Его невозможно узнать. Постригся, побрился, а рубашка в красный квадратик даже выглядит чистой.

– Где тебя носило? – спрашивает он. – Давай помогу с коробкой. – Старик пытается забрать у меня ношу, но я держу крепко. – Отдай мне ее, черт возьми. – Он все же побеждает. – Ладно, куда ставить?

Я указываю на заднюю часть своей машины.

Он осторожно кладет коробку в багажник рядом с двумя другими. Затем смотрит на меня.

– Так что, Фрэнк Шаппель не такой святой, как ты думала, а?

Я качаю головой.

– Еще надо что-то отнести?

Я киваю, иду назад к моему дому.

Барбер шагает со мной, и по какой-то причине я не спорю.

– Когда-нибудь слышала о компании под названием «Инвестмент Инкорпорейтед»? – спрашивает он.

Я киваю.

– Именно так они забрали у меня магазин. Элберт и так называемый друг твоего отца Фрэнк. Заставили всех поверить, что я сумасшедший. Пустили самые отвратительные слухи. Якобы я заводил маленьких девочек в кладовую и…

Он замолкает, сжимает зубы. Голова старика мелко трясется.

– Нет лучшего способа заставить людей возненавидеть тебя… Что бы ты ни сказал, они все равно будут думать. – Его нижняя губа дрожит.

Каким бы странным он ни казался раньше, я знаю, что теперь Барбер говорит правду. К тому времени, как последняя коробка ложится в машину, он более или менее рассказывает детали, которые мой брат только начал подозревать. Через «Инвестмент Инкорпорейтед» Фрэнк и Элберт отмывали деньги с наркотиков, Фрэнк покупал себе «кадиллаки» и другие предметы роскоши, а Элберт Перкинс стал чертовым филантропом. Это не теория заговора от бредящего старика. А правда.

– Мистер Барбер, – говорю я. – Простите, что не прислушалась… до.

– Хм.

– И что я подозревала вас…

– В чем?

– Ну знаете… что это вы подстраивали шутки.

– Какие шутки?

– Например, с голубями Альфи…

– Ты думала, это я? Мисси, ты слишком давно здесь не жила. Все знают, что соседи Альфи ненавидели этих птиц. Те загадили им всю мебель на лужайке.

– …А потом кто-то написал гадости на моей шине в Талли, и здесь, на машине… Насыпал дорожку семян от моей двери до авто…

Птичий корм. Как сено в моем школьном шкафчике. Разве Эстель не сказала, что Розалия и Брэндон живут по соседству с Альфи? Когда я столкнулась с Брэндоном в день убийства голубей, он смеялся в кулак. Вдобавок он работает в магазине зоотоваров. Я такая дура.

– Ну ты ведь больше меня не подозреваешь?

– Нет… – Я качаю головой. – На минуту мне показалось, это Фрэнк, но…

– Значит, мы не в обиде друг на друга, – заключает он. – Вроде как.

– Вас куда-нибудь подвезти? – спрашиваю я.

– Нет, дорогая. Я на грузовике. В любом случае я опаздываю на эти… курсы по управлению гневом… или как там… эх, сукины дети. Хотя они хорошие.

Он шлет мне улыбку, демонстрируя дыру на месте зуба, и уходит. Но на миг поднимает палец в воздух и кричит:

– А вот с аллигатором, вероятно, все же был Фрэнк!

Он забирается в свой грузовик, внезапный порыв ветра качает макушки деревьев, и я смотрю вверх. Скоро пойдет дождь. Я закрываю багажник, сажусь за руль и отправляюсь в путь.

Не успеваю добраться до Тенетки, как небо разверзается, внося свой вклад в сто пятьдесят ежедневных миллиардов галлонов нашего региона. До того как Адлай скормил мне этот факт, я никогда не задумывалась, сколько воды выпало. Меня волновало только то, как с ней справятся мои стеклоочистители и как она вечно заливает низины.

Миную знак «Добро пожаловать в Тенетки». Пока не умудрилась сократить свою жизнь, надо доставить драгоценный груз. Кэй Эллиот собирается открыть специальный отсек в публичной библиотеке Тенетки и назвать его коллекцией Марроу. Это всего лишь углубление в стене, где раньше лежали VHS-кассеты, но так наследие моей семьи, тихое сердцебиение моего дома детства, останется вместе под надежной крышей.

Я паркуюсь за пределами публичной библиотеки и жду, пока утихнет ливень. К библиотеке приближается женщина с зонтиком и парой тяжелых продуктовых пакетов, но не входит внутрь. Вместо этого она пробирается через пустырь в сторону здания и исчезает за углом. Зачем лезть по грязи на каблуках, мне неясно.

Дождь ослабевает, но я даю ему еще несколько минут. Женщина возвращается к тротуару уже с пустыми руками и сложив зонт. Я вижу, что это моя заклятая подруга Розалия Ньюберн. Вот бы встряхнуть ее за плечи и сказать: «Ах ты дрянь! Если вы с Брэндоном имели хоть какое-либо отношение к тому аллигатору, я вас прикончу!»

Но, конечно, какими бы придурками ни были Розалия и Брэндон, Нельсон прав. Крокодила, вероятно, притащил Фрэнк. И если сцеплюсь с Розалией, все испорчу, как с Шаппелем. На сей раз она и ее отвратительный муж даже не поймут, что их разоблачили, пока не окажутся в суде, отвечая на обвинения в преступлении.

Розалия видит, как я выхожу из машины, и запинается от неожиданности.

– Э… ой… привет, Лони! – Она говорит, как долбаная мисс Конгениальность.

Я закусываю щеку.

– Привет.

Она ковыляет прочь на грязных каблуках. Я заставляю себя не отвлекаться, хватаю книжную коробку, оглядываюсь через каждое плечо и спиной открываю дверь библиотеки.

В главном зале библиотеки гудит школьная группа, точно рой голодных до букв насекомых. Кэй Эллиот разговаривает с учителем, но замечает меня. Извиняется и приходит мне на помощь. Я вижу свою племянницу Хизер – это ее класс здесь. Я машу, и она радостно и удивленно машет в ответ.

Еще несколько раз хожу к машине. Солнце высасывает капли воды, делая воздух густым и влажным. Я возвращаюсь под кондиционер и ставлю ношу. С меня льет пот, но осталась еще одна коробка. Собираюсь за ней, но тут подходит библиотекарша.

– Лони, мне не терпится их расставить! Я только закончу с классом. Не сделаешь мне одолжение? В кладовой металлические подставки для книг, принеси, пожалуйста. Вторая белая дверь, вон там. – Она указывает куда-то вглубь и изображает в воздухе два прямоугольника. – Не такая, а вот такая.

Я сомневаюсь, что поняла, но бреду по коридору и вижу две двери. Конечно, я выбираю не кладовую, а ту, что ведет в новую пристройку.

Похоже, работы заморозили. Возможно, потому, что Элберт Перкинс, главный благотворитель, ныне бегает от закона. Я вдыхаю запах новых пиломатериалов. Здесь только фанерный пол, наполовину спрятанный под козырьком, но остальная часть платформы буквально под открытым небом.

На влажном открытом полу за пристройкой шесть или семь белых ибисов тыкают носами землю в поисках насекомых среди желтых цветков скерды и одуванчиков. Я выхожу чуть дальше. Кэй не обидится, если я слегка задержусь. Один из ибисов забирается на новый фундамент, смотрит на меня и срывается прочь. Застывший в бездействии экскаватор оставил рану на земле, выкопав большой овраг под краем встроенной платформы. Утренний дождь наполнил бассейн грязной водой. Рай для комаров. Внизу поля растут высокие кипарисовые деревья, четкий знак близкой воды. Что-то голубое плывет мимо, и цапля приземляется на далеких деревьях.

Так, зачем я пришла? Кладовая. Подставки. Я двигаюсь к открытой двери, и тут за стопкой фанеры в глубокой тени в углу раздается шелест. Может, выдра вылезла из ручья или бобр заблудился. Пустой пакет, точно такой же, как у Розалии, дрейфует на ветру. А затем из-за груды пиломатериалов встает фигура. Он измотанный и голодный, с грязной бородой, но, когда выпрямляется в полный рост, сомнений не остается.

Мой мозг говорит: это тот, кого я хотела убить. Но сердце выбивает: это тот, кто хочет меня убить!

– Привет, Лони Мэй, – говорит он, улыбаясь. Затем берет молоток, лежащий на досках.

Фрэнк Шаппель оказался в ловушке, и нет ничего более опасного, чем загнанное животное. Я кричу: «Кэй! Звони девять один один!» Пытаюсь заскочить внутрь и закрыть дверь, но Фрэнк оказывается быстрее. Он хватает меня за руки и подтаскивает к другой стопке балок возле края платформы. Нож Адлая! Где он? Все так же лежит в машине, совершенно бесполезный. Фрэнк заставляет меня мучительно сгибаться над сложенным деревом. Он заносит тяжелый молоток высоко над головой. Конец.

– Тетя Лони!!

Фрэнк оглядывается на дверной проем, и я выворачиваюсь из-под него. Хизер вышла наружу, и ублюдок быстро движется к ней, зная, что ее боль будет для меня хуже, чем смерть. Хизер бросается прочь, но он с силой опускает молоток на голову малышки.

– Нет! – кричу и хватаю из кучи кусок балки.

Замахиваюсь, как на стадионе, и плоская сторона ударяет Фрэнка за ухом. Молоток отлетает в траву. Мерзавец шатается, делает пару неуверенных шагов к краю платформы, спотыкается, проворачивается и с плеском падает лицом вниз в овраг, наполненный дождевой водой и доброй флоридской землей.

Я бросаю доску и бегу к распростертой на фанере Хизер.

– Нет! – Слезы стекают по лицу, а рваные вдохи не приносят достаточного количества воздуха. Я падаю рядом с ней и поглаживаю ее волосы.

– Хизер? Хизер, детка? – Она слишком, слишком неподвижная.

Время замедляется. Мы лежим там целую вечность. Затем я слышу тихий приглушенный голос.

– Тетя Лони? – Хизер поворачивается лицом к моему. Она спокойна, будто мы устроили пижамную вечеринку и задремали в спальных мешках, бок о бок на полу. – А можно мы вернемся внутрь?

61

9 мая

В Вашингтоне у меня есть любимая скамейка у фонтана в саду скульптур Национальной галереи. Сегодня я укрываюсь там понаблюдать, как восемь дуг воды медленно поднимаются с края. Они растут вместе, пока не становятся едва ли выше деревьев, а затем неуклонно сокращаются почти до ничего. И все повторяется снова. Открытый альбом лежит на моих коленях, но я не рисую фонтан. Несколько страниц подряд изображен человек, его ударили, он крутится и падает, кровь брызжет чуть ниже уха.

Когда все закончилось, Лэнс Эшфорд отвез нас с Хизер обратно к Филу. Я оставалась с ней, пока она не попала в родные стены и я не уверилась, что по крайней мере физически племянница в порядке. На пороге дома Лэнс сказал мне: «Теперь, Лони, не покидай город».

Но я уехала. Лэнс и другие могут подумать, что я убежала от правосудия, но нет. Я проехал четырнадцать часов подряд на автопилоте, пока не попала в утренние пробки на 14-й улице. Слева от меня в своей ротонде маячит Томас Джефферсон, и солнце отражается от поверхности купола. Я не убегала. Мне надо было появиться на работе. Вернуться к десятому мая.

По дороге в кабинет Тео я прошла мимо Хью Адамсона, начинающего политического оперативника, который с радостью считал дни, пока я не попаду в его личную таблицу на уничтожение.

– Доброе утро, Хью, – поздоровалась я с улыбкой.

Он сдвинул брови.

В кабинете Тео я бросила на стол стопку рисунков.

– Вот тебе твоя вода.

– Ты вернулась! – вскинулся он.

– В какой-то мере.

– Не говори загадками, Лони. Я тут два месяца промучился с жадными фрилансерами, а твой ящик входящих переполнен.

– В некотором роде. – Я повернулась и направилась в свою студию с разложенными по полочкам красками.

– Погоди. Пока никуда не ушла, сядь и объяснись. – Он пригладил усы и откинулся в кресле.

Мой взгляд пропутешествовал от его головы к стене.

– Тео, пожалуйста, дай мне минуту освоиться.

Я пошла в свою студию, взяла пустой альбом и приехала прямо сюда, к фонтану.

Переворачиваю страницу, оставляя позади ужасные картины, и начинаю рисовать восемь совершенных дуг, двойной ряд лип позади них и аккуратно подстриженный круг, который обозначает границу фонтана.

Но я царапаю его карандашом, нарушая совершенство пропорций и делая круг неравномерным. Он становится заросшим прудом, кишащим куропатками и длинноногими птицами. Порхают зимородки, а водную гладь тревожат шилохвосты. В дальнем конце даже виднеется начало плотины, над ней выглядывает голова бобра. Пение цикад наполняет мои уши. Вскоре на липах повисает мох, из воды торчат кипарисовые корни, а на дальнем берегу, в дымке утреннего тумана, обретает форму мужская фигура, без рубашки, в комбинезоне, рот чуть изогнут в мягкой улыбке.

Что-то проносится над головой. Я роняю карандаш и провожу рукой по волосам. Не нарисованный, а очень даже живой голубь приземлился на краю фонтана и выдернул меня в реальный мир.

Струи фонтана все продолжают свой рисунок. Границы бассейна твердые. Я здесь, где мне место. Я вернулась к сроку, на работу, о которой всегда мечтала. Я вернулась в объятия моей обширной смитсоновской семьи и к упорядоченному существованию в Вашингтоне, округ Колумбия. Все в порядке. Это моя жизнь.

Так почему же, если мой рисунок всегда говорит правду, эта страница в альбоме показывает лишь дикую природу, змей, аллигаторов и волны на воде?

Ветер дует с той стороны бассейна, кожу покалывает. Я смотрю вверх.

Ко мне быстро движется человек с большим животом и в ковбойской шляпе. Если Шаппель не может убить меня, его соучастник, Элберт Перкинс, может. Я встаю и ныряю к проспекту Конституции и толпам, которые могут замедлить преследователя.

– Извините, – говорю я. – Прошу прощения. – Пробираюсь мимо туристов с маленькими детьми, ребят со скутерами, смеющихся бабушек.

Добираюсь до музея и прокладываю дорогу через многолюдные экскурсии. Оглядываюсь через плечо, когда прохожу под зеленой черепахой в натуральную величину и спешу мимо острых рыбных костей выставки древних морей. Подхожу ко входу в задние коридоры сразу после открытых челюстей гигантской акулы и ищу в сумке ключ-карту. Где же он? Ковбойская шляпа маячит над толпой, направляясь в мою сторону. Я шарю рукой среди своих вещей и наконец нащупываю карту, прямоугольную и гладкую. Прикладываю ее к сенсорной панели и – бип! – оказываюсь за запертой дверью. Выглядываю сквозь небольшой стеклянный прямоугольник и вижу, как шляпа продолжает двигаться ко мне. Это действительно Элберт? Я не остаюсь узнать. В лабиринте коридоров выбираю маршрут не к птицам, а к растениям.

Делорес Константин сидит за своим столом в окружении ботанических книг, как и всегда, закрученный шнур телефона тянется от аппарата до ее уха. Она вешает трубку, и я выпаливаю:

– Делорес, срочно скажи мне, что делать!

Делорес смотрит мимо меня. Я поворачиваюсь и вижу высокую, улыбающуюся женщину.

– Лони, познакомься с моей дочерью Обри.

– Ой. Привет-привет.

Обри энергично пожимает мне руку.

– Рада знакомству.

Я поворачиваюсь к Делорес. Никогда не видела, чтобы та сияла, но ее щеки розовые, и иного слова для описания лица подруги нет.

– Я беру отгул, – объявляет она, – и мы идем в Музей авиации и космонавтики.

– Подожди, Делорес. Ты берешь выходной?!

– Все когда-нибудь случается впервые, Лони. Обри объяснит мне, как работают все эти машины. – Сияние Делорес чуть гаснет, зато появляется на лице ее дочери.

– Мама, уборная слева или справа? – спрашивает Обри.

– Слева.

Гостья выходит.

– Она пришла! – полушепотом восклицаю я.

– По делам, но все же.

– И вроде… все хорошо. Как ты…

– Во-первых, я пошла навстречу, пока могу.

– А во-вторых?

– Решила приберечь советы для тех, кто о них просит. Вот как ты. Так с чем тебе так срочно помощь понадобилась?

Я смотрю на свой открытый альбом, где царит болотистая, рычащая, влекущая неразбериха, – и понимаю: Делорес не скажет мне ничего такого, чего я сама уже не знаю.

Я должна вернуться.

62

17 мая

Так убийца ли я? Мое слушание по самообороне, кажется, заканчивается удачно, потому что я выхожу из зала суда. Шаппель умер не от удара по голове. Официальная причина смерти – утопление, хотя, когда примчались медики, они сумели откачать воду, которой он нахлебался в той глубокой луже. Да и кровоточащая голова выдержала. Шаппеля отвезли в больницу, но он долго не протянул.

Когда судья спросил о моей роли в деле, я говорила только о Хизер, молотке и обработанном пиломатериале. По совету Барта Лефтона я опустила тот факт, что провезла мясницкий нож через границу штата на случай, если мне понадобилось бы разрубить покойного. Я также не рассказала судье о ночи, когда вошла в пустой дом Шаппеля с бейсбольной битой в руках и огнем мести в сердце.

Барт говорит мне, что я не пойду в тюрьму.

– Спасибо, – отвечаю я и ухожу от него, мои ноги движутся, мой разум чист. Лишь боюсь, что, убив Шаппеля, возможно, загубила свою душу.

Адлай, который все разбирательство сидел в четвертом ряду в накрахмаленной белой рубашке, галстуке и брюках хаки, подходит ко мне на парковке с каменным лицом. Я чувствую запах одеколона и воды. Он недавно побрился.

– Подвезти? – Судя по тому, как строго Адлай держится, я знаю, что будет.

Мой брат и невестка смотрят, как я забираюсь в грузовик этого мужчины. На автомате.

Адлай, квакер и пацифист, едет молча. Нашим отношениям конец.

Я принимаю это.

– Все в порядке, – говорю я через некоторое время. – Я понимаю. Ты не приемлешь насилие.

Он кивает.

– Тогда понятно, почему ты не хочешь… продолжать… быть со мной.

Адлай притормаживает грузовик и останавливает его на обочине.

– Я не приемлю насилие. – И смотрит на свои руки на руле.

Я закрываю глаза и готовлюсь к тому, что он собирается сказать.

– Но Лони, если бы я был там с тобой, то, наверное, поступил бы хуже.

Я открываю веки.

Адлай поворачивает голову.

– Они бы заставили меня ходить на курсы управления гневом с твоим другом Нельсоном. – Он прячет улыбку и вновь заводит грузовик. – Итак, куда хочешь пойти?

Вопрос сбивает меня с толку. Куда я хочу пойти?

Он следует моим указаниям. Направо. Прямо. Сюда. Мы заезжаем в Бетонный мир, с его вымощенными площадями и бассейнами, гипсовыми утками и оленями. Они успокаивают. Сейчас я их понимаю, я такая же замороженная и безразличная.

– Вот куда ты хотела?

– Нет, но это по пути. И мне здесь нравится. – Мы сидим там некоторое время, не выходя из грузовика. И вдруг я понимаю, чем бы хотела поделиться. – Знаешь, что я мечтаю построить винный магазин через улицу?

Делаю паузу.

– Винный магазин?

– Ага, и собираюсь назвать его «Мир духовный».

Он смотрит на меня, склонив голову под углом. Читает вывеску.

– Ты что сейчас, пошутила?

– Не очень смешно, но да.

– Ладно, еще потренируемся. В другой раз получится.

Он заводит двигатель, но не успеваем мы отъехать, как я вижу у бассейна человека. Он проводит пальцами по губе, его руки покрыты синими змеями и ножами.

– Ты дружишь с этим парнем? – спрашиваю я.

– С кем, с Гарфом? Ага. Трудно представить, верно? На самом деле он милаха. Курит слишком много травки и все уговаривает меня вложиться в легальную ферму. Никогда так не сделаю, но с каноэ он мастер. Сделал мою бересту, кстати говоря. Я попросил его смастерить вторую лодку. – Адлай смотрит на меня. – На всякий случай.

Я ничего не говорю.

Адлай выводит грузовик обратно на дорогу.

– Куда теперь?

Мы направляемся на юг, и Адлай сворачивает на знакомую дорогу. Я выхожу и стучу в дверь своего дома.

– Мистер Мелдрам, вы не против, если я покажу своему другу задний двор?

Адлай машет из грузовика.

Мистер Мелдрам смотрит на меня, как будто я кролик, что просится погрызть его томаты.

– Хорошо… Наверное.

Сквозь свои вычурные занавески мистер и миссис Мелдрам смотрят, как я показываю Адлаю дуб и болото. Когда занавески падают, я перехожу к тем границам, где участок переходит в хаос. Рассматриваю землю, выглядываю растения, которые могли пережить травяной погром. Я нахожу мяту, немного чистеца и горстку окопника. Вытягиваю эти дикие травы с корнями, держу их, как букет, и чувствую проблеск жизни.

Я пропалываю, не краду. Я забираю то, что Мелдрамы считают растительным мусором. Попутно я рассказываю Адлаю, что знаю о свойствах каждого растения. И по какой-то причине – может, комки испанского мха навеяли – посвящаю его в историю о королеве болота, красивой и ужасной, с волосами из мха и глазами ярче лучей солнечного света.

– То есть она уважила бы благородное желание…

– Да, но лишь в обмен на почти невыполнимое задание.

– Главное слово – «почти», – говорит Адлай.

Я прячу травы за спиной и машу колышащейся кухонной занавеске: «Спасибо!» На обочине у дома я поднимаю еще одну травку, апельсиновую космею, которая похожа на ноготки, только больше.

Мистер Мелдрам появляется на крыльце, только когда мы добираемся до машины, якобы он вовсе за нами и не наблюдал. Мелдрам постукивает указательным пальцем по лбу.

Мы заглядываем в садовый магазин за кедровым ящиком и почвой.

В кузове грузовика я укладываю травы аккуратным рядком и прикрываю корни суглинками. Адлай присыпает их более темной горшечной почвой, и я прихлопываю ее вокруг маленьких растений, вдыхая аромат органики.

Мы снова выезжаем на дорогу, грузовик движется быстро, и солнце вспыхивает сквозь ветви сосен, сияя на белой рубашке Адлая: щелк-щелк, как выключателем. Пришло время познакомить любимого с моей мамой. Хорошие новости – редкая радость, ею надо делиться.

Тэмми и Фил, должно быть, забрали детей после слушания и поехали прямо к больнице, потому что они уже прогуливаются вместе с мамой. Рут болтает и улыбается. Фил дарит ей простую радость. Он ее ребенок.

Адлай берет мою влажную руку в свою сухую, и мы приближаемся. Фил и Тэмми смотрят.

– Лони пришла! – восклицает мама.

Дети бросают игру и срываются с газона, Хизер обнимает меня. Я наклоняюсь и сжимаю ее, задерживаю подольше. Затем она берет за руку свою бабушку. Хочу притянуть их всех близко и никогда не отпускать. Но мы не такая семья.

Адлай кладет ладонь мне на плечо.

– Да. Фил, Тэмми, мама, познакомьтесь, пожалуйста, это Адлай Бринкерт.

Сначала Адлай приветствует мою маму, потом Тэмми. Рукопожатие с Филом чуть развязнее, в стиле «эй, чувак, рад встрече», – растопыривает ладонь во всю ширь. Я обычно от него не в восторге, но в этом случае выглядит до странного уютно. Я представляю Адлая детям, и те смущаются.

Он приседает, чтобы оказаться на их уровне, и говорит:

– Мне очень приятно познакомиться с вами обоими. – Затем встает и обращается к моей матери: – Мисс Марроу, не хотите присесть? – Предлагает ей руку, ведет к столу для пикника в тени. Тэмми шагает следом, все еще не спуская глаз с Адлая. Мы с братом остаемся.

Фил ритмично постукивает пальцами по карману штанов.

– Не знал, что у тебя есть парень.

– А… я… ну да.

Он вздергивает подбородок, а затем меняет тему.

– Слышала? Сегодня утром поймали Элберта? Он отсиживался в каком-то заброшенном рыбацком лагере в болоте. Фрэнк был с ним до… ну ты знаешь. Надо посмотреть сегодняшние новости. Барт говорит, что обвинение предъявят днем. Знаешь, помимо всего прочего, эти двое сбросили в болото кучу химических веществ из лаборатории метамфетамина.

Я содрогаюсь.

– Неплохо, а? Куча подпольного бизнеса. Сегодня утром провели рейд. Старый дом Рабидо и «Спорттовары Нельсона» – крупные наркотические склады. – Фил наполовину поворачивается и с шумом втягивает воздух. – Знаешь, кто еще был в этом замешан? Розалия! Чертова девица крутила со старым Элбертом Перкинсом! Таскала наши бухгалтерские записи и частные файлы юридической фирмы ему и носила продукты Фрэду, думая, что он поделится ими со своим дряхлым напарником. Юридическая фирма Барта ее на куски разорвет.

Приятно слышать. Вот бы еще и Брэндона притянули.

– Ух ты. Ладно, я… пойду присяду. – Но прежде чем уйти, напоследок спрашиваю: – Как Хизер?

– Ее еще немного потряхивает.

– Фил, мне очень жаль.

– Лони, ты спасла ей жизнь. Не нужно извиняться.

– Но если я…

– Заткнись, сестра. Все в порядке.

Я иду по траве к столу для пикника. День выдался слишком тяжелым. Снова вижу голову Фрэнка, брызги крови, когда его разворачивает от удара, и тяжело падающий из моей руки брус.

Я наклоняюсь и снимаю низкие туфли, которые купила для слушания, возвращаюсь в более привычное состояние. Трава горячая и покалывает ступни. Один факт начинает просачиваться в сознание, мысль, к которой я прежде не могла получить доступ. Отец не собирался оставлять нас. Его по-прежнему нет, и нам не вернуть ни одной утраченной минуты. Но его присутствие и теплое дыхание были украдены, а не отданы. Он хотел вернуться домой.

Фил догоняет меня.

– Да, и еще. Теперь вполне возможно, что государство должно нам даже больше, чем мы думали. – В его глазах крутятся числа.

Хизер и Бобби тянут отца поиграть, и он уступает.

Я гляжу на Хизер. Она не смотрит в мою сторону, и я не хочу давить на племянницу своими «ты в порядке?», но сама буду за ней следить.

Я добираюсь до стола для пикника и перекидываю одну ногу, затем другую через скамейку рядом с Адлаем.

– О да, мята может заполонить весь сад, если ее не окорачивать, – выдает мама.

Адлай поднимает брови, глядя на меня, и просит у мамы еще советов по садоводству. Она совсем немного заговаривается.

– Ты же знаешь, как обрывать маленькие цветочки с базилика, не так ли? И пропалывать полынь? Иначе она всех забьет.

– А почему у полыни такое название? – интересуется Адлай и берет под столом мою руку.

Мать пускается в долгие объяснения. Тэмми как завороженная сидит напротив Адлая. Либо она очарована им, либо поражена, что я сумела привлечь мужчину. А может быть, это не имеет никакого отношения к нам. Просто следствие пережитого потрясения. В конце концов, ее шестилетняя дочь едва не погибла.

– Эй, Тэмми, – окликаю я, прерывая транс. – Я думаю сделать книгу памяти. – Идея пришла мне в голову только сейчас. – Я хотела бы собрать несколько фотографий отца. Не дашь подсказки?

Кажется, она просыпается.

– Ты серьезно?

– Может, ты задашь мне направление.

Она поворачивается ко мне.

– Ладно… суть в том, – Тэмми упирается локтем в стол, – что ты должна рассказать историю. В картинках. Ты сама решаешь, что это за история и как ты хочешь ее поведать. – Она делает паузу. – Не всегда легко понять, что с чем сочетается, но, когда находишь правильную комбинацию, Лони, это почти как… волшебство.

– Круто. – Один простой вопрос показывает мне, как я могла налаживать отношения между нами все это время. – Расскажи мне больше.

Она повинуется, и я лишь краем уха слышу, как мама говорит Адлаю:

– Ты сам додумался? Умный парень.

Он кладет руку мне на талию.

– Не я. Это ваша дочь умница.

– Вы о чем? – переспрашиваю я.

– Я рассказывал твоей маме о колыбельной. Ну знаешь, колыбель на верхушке дерева, птичка в гнезде…

Я морщусь. Я что, правда ему это говорила?

Мать смотрит на меня.

– А когда вы двое начнете собирать веточки для своего гнездышка?

Я замираю.

– Ой, я в машине кое-что оставила.

Остальные идут к зданию, а Адлай шагает со мной обратно на парковку. Рядом с грузовиком он кладет руки мне на бедра и мягко притягивает к себе.

– Если мы когда-нибудь построим вместе гнездо, Лони Марроу, давай обойдемся без веточек, хорошо?

Я ощущаю укол страха, который быстро сменяется желанием. Делаю вдох и выпускаю Адлая.

– Ты чертовски практичный мужчина, – замечаю я.

Он улыбается первым.

– Теперь давай займемся растениями. – Я поворачиваюсь и отцепляю заднюю дверцу.

Берем кедровый ящик, полный трав. Прежде чем зайти внутрь, сажаем высокую абрикосовую космею прямо под маминым окном.

Космея попроще пышной календулы, но этот неуклюжий стебель уже через неделю подарит полдюжины цветов.

Внутри мы останавливаемся в комнате отдыха, поливаем водой мяту, окопник и чистец. Я опираюсь на пианино, на котором обычно исполняют «С днем рождения» или «Держись на солнечной стороне».

– Интересно, будет ли мама когда-нибудь играть здесь на пианино? – замечаю я. – Ну, когда у нее запястье полностью заживет.

Адлай берет ящик со стойки.

– Судя по тому, что ты мне рассказывала, она может дождаться, пока стемнеет, а потом прокрасться по коридору сюда и сыграть ноктюрн.

Я кладу руку на его гладкий подбородок.

Растения оживляются, и мы несем короб в мамину комнату. Я ставлю наш подарок на подоконник и говорю:

– Из твоего сада.

Она смотрит на травы, а потом на меня.

– Я их умыкнула. – Я достаю из сумки дневник и сую маме в руки, а Фил включает маленький телевизор.

Мы слышим голос Каски Рабидо и видим кадры, на которых Элберта ведут в зал суда.

– Сегодня Перкинс предстал перед судом по обвинению в отмывании денег, незаконном обороте наркотиков и мошенничестве. Также была арестована предполагаемая любовница Перкинса, Розалия Ньюберн Дэвис.

Когда сюжет заканчивается, я встаю и выключаю телевизор на случай, если будут рассказы о других процессах, слушаниях о самообороне и тому подобном.

– Пора идти! – объявляю я.

Фил вопросительно смотрит на меня, потом подносит к уху воображаемый телефон, и я киваю. Он, Тэмми и дети прощаются.

Адлай и я провожаем маму в столовую. Напоследок Рут говорит Адлаю:

– Знаешь, Лони у меня оторва. – Она обнимает меня на прощание, тянется к моему уху и шепчет: – Пока-пока, моя малышка.

Мы возвращаемся в грузовик Адлая, и я смотрю куда-то вдаль.

Слишком о многом приходится думать. Адлай наклоняется ко мне и, когда я поворачиваюсь, нежно целует меня в губы. На вкус любимый – как соль, мята и что-то совсем простое, как гладкий камень.

Мы едем дальше, мамино «малышка» эхом звенит у меня в ушах, и я словно вижу на ее юной руке отпечаток ракушки, моего собственного маленького уха.

Моя машина все еще стоит перед офисом Барта, где я припарковала ее сегодня утром. Кажется, это было так давно. Мы подъезжаем, и Адлай оставляет грузовик работать на холостом ходу.

– Я… эм… Я не спросил тебя, как все прошло в округе Колумбия.

– Задержусь на год, – отвечаю я.

– Ладно, буду навещать, – вздыхает Адлай.

– Нет, здесь задержусь.

– На целый год? Здесь? – Он расплывается в улыбке. – Отличная новость!

– Точно. – Я улыбаюсь в ответ.

Делорес, мудрая женщина-ботаник, сказала мне в Вашингтоне, что каждые семь лет сотрудники с моей зарплатой имеют право на творческий отпуск, и я уже два года как могу его взять. Она помогла мне заполнить анкету. Я обозначила свою цель: изучение птиц юго-востока США с упором на болотистую местность Флориды.

Хью Адамсон возражал, но ничего поделать не смог.

Судя по всему, творческий отпуск – давняя традиция Смитсоновского института, для отмены которой фактически потребовался бы особый Акт Конгресса. Я не написала в бланке о другом своем намерении: стать фрилансером, заявить о себе и посмотреть, где же все-таки мое место, вдруг во Флориде?

Сидя за рулем своего грузовика, Адлай улыбается, почти затаив дыхание.

– Поедешь за мной домой? – спрашивает он.

Прежде чем я выхожу, он обхватывает мое лицо ладонями и снова целует.

63

Одиннадцать месяцев спустя

Реки, что бесконечно движутся… в итоге приходят в собственное русло, и что унесли прочь их волны, то они возвращают назад.

Аделард Батский. Quaestiones naturales seu physicae

Садик под моим окном источает острый запах суринамских вишен, которые только что начали плодоносить, привлекая стайки скворцов. Они тарахтят, свистят на все лады. Я сижу за чертежным столом, который купила почти год назад, в начале творческого отпуска. Работаю над новым изображением моей матери под бельевой веревкой, пытаюсь передать в полутонах линию дождя, приближающуюся, как простыня, через болото.

Думаю, я наконец-то сумела ухватить ее лицо. Я изменила перспективу – больше не с высоты птичьего полета. Она стоит в профиль, мой отец открывает сетчатую дверь, идет к маме по ветру.

В течение последних одиннадцати месяцев мои личные рисунки уравновешивали оплачиваемую работу. Поскольку мне не терпится усовершенствовать собственные навыки, я меньше откладываю на потом работу по естественной истории и быстрее улавливаю мякотку. Я по-прежнему упрямая перфекционистка, просто более плодовитая. У меня еще остались более глубокие вопросы, до которых нужно добраться, и ответы, которые я могу получить только от своей рисующей руки.

На стене рядом с чертежным столом я повесила прямоугольник серой волокнистой плиты, пористую панель вроде доски объявлений, только намного больше.

Туда я прикрепляю рисунки, идеи и этюды. Большинство ночей я провожу у Адлая, поэтому эта квартира стала больше студией, чем жилым помещением. Но прошлым вечером я начала эту картину и не хотела останавливаться, поэтому Адлай остался ночевать и для разнообразия осчастливил меня в собственной постели. Я часто хожу с ним на работу, рисую с живых птиц, а не с мертвых шкур. За эти последние одиннадцать месяцев он видел мою вспыльчивость, мое упрямство и все неудобства, связанные с моим характером, но по-прежнему желает оставаться рядом. Что касается меня, то я выслушала поразительное количество сведений о системном загрязнении подземных вод Флориды и узнала несколько новых ситуаций, где абсолютная правда может быть недостатком. Но почти каждую ночь мы делимся друг с другом, как прошел наш день. Если я требую честности от своих рисунков, то Адлай ждет ее от всего в своей жизни, включая меня. Это нелегко, но дает мне ясность, которая бывает только у самого источника.

Во время суда над Элбертом Перкинсом часто упоминалось имя моего отца.

Папа был бы горд услышать, что о нем думают его друзья и соседи. После одного из тех дней в галерее зала суда, когда я вернулась домой, меня захлестнула боль от потери.

– И чего я тогда уперлась? – спросила я у Адлая. – Папа лишь хотел научить меня рыбачить, а я не пожелала.

– Еще не поздно, – успокоил он, убрав волосы с моих влажных висков.

Самые убийственные показания дал Марвин Рабидо.

– Дэнни Уотсон был не дурак, – сказал Марвин. – Как только Фрэнк и Элберт подошли к нему, Дэнни нажал кнопку «передачи» на своей рации. – Марвин, диспетчер, слышал весь неприятный спор и громкий гул, которым тот закончился. – Мы с Джолин уехали из города в ту же ночь. Иначе стали бы следующими.

Я поворачиваюсь к картине, над которой работаю, к той, что у бельевой веревки.

Дом и двор, целебные травы, топь, а за ним болото. На рисунке мама с папой вот-вот встретятся. Я брызгаю на картину гуашью, изображая дождь и краски.

Пол у моих ног усеян этюдами. Не скомканными, не выброшенными, а просто замененными. Мне никогда не давался коллаж, но я начинаю брать и рвать воспоминания, чтобы в каждом кусочке был только один элемент. Большие пальцы отца с порезами от рыболовных крючков, его грязные сапоги, блестящее от щетины лицо. Пухлые ручки маленького Филиппа. Этот процесс не разрушает, а приносит удовольствие. Я прикрепляю каждый фрагмент к серой доске, перемещаю их, играю с пространственными отношениями, затем отступаю. Передвигаю ручей, дерево, болото, сопоставляю старый набросок рыбацкой стоянки, птичье гнездо, цаплю. Я тихо смеюсь про себя.

На моей стене беспорядок, но у него есть форма и направление. Это похоже на головоломку с плитками, которые перемещаются внутри рамки, пока не встанут на свои места, все, кроме одного пустого квадрата. И поэтому я оставляю пустое место – для потерянного ребенка. Ее утрата привела к появлению дневника «САД», вбила клин между нами, подтолкнула меня к отцу.

А что до девушки в окне? Я все время держалась в стороне, но этот коллаж требует моего присутствия. Рисую пару узких плеч и свисающий между ними длинный хвост. Рву бумагу по краям и приклеиваю картинку на место.

Означает ли это, что я поворачиваюсь к зрителям спиной? Может быть, но только затем, чтобы пролить свет на главных действующих лиц. Смешанный свет – где-то яркий и прямой, где-то с пятнами теней. Он будто зовет: «Следуй за мной, вот сюда».

Адлай выходит из спальни, мягко закрывая за собой дверь.

– Я на работу, – говорит он.

Я почти не отвожу взгляд от стены.

– Хорошо. – Дарю ему на прощание сухой поцелуй и возвращаюсь к коллажу.

Но только дверь квартиры захлопывается, как я хватаю шляпу, свой альбом и тонкий томик стихов Уитмена с отрывком, который я могу прочитать позже, может быть даже наизусть, своей маме. Я выбегаю за дверь.

– Погоди! Я с тобой!

Адлай уже на полпути к тротуару, но оборачивается на мой крик.

Я мчусь на полной скорости, обгоняю его и выскакиваю на улицу первой.

Бросаю свои вещи в кабину его грузовика и оборачиваюсь. Он улыбается, немного сонный и медлительный, все еще шагает метрах в десяти от меня. Мой всплеск энергии сбил его с толку.

Я завожу обе руки за левое плечо и закидываю в сторону Адлая невидимую леску. Затем подтягиваю добычу, быстро вращая правой рукой. Может быть, он – моя почти невыполнимая задача. Может быть, вся эта жизнь – условие исполнения желания.

Строки Уитмена плывут ко мне, точно пар из болота, и я замедляю рукоятку невидимой катушки.

– Что ты делаешь? – спрашивает Адлай.

– «Теперь открылся мне секрет, как лучше стать: есть на земле, спать на земле, ветром дышать», – декламирую я.

– Есть и спать на земле, – повторяет любимый, обнимая меня за талию. – Я за.

Я наклоняюсь ближе, вдыхаю его запах и знаю, что я дома.

Благодарности

Большое спасибо Кэти Абдул-Баки, Милагрос Агилар, Барбаре Басс, Джоди Брэди, Джереми Батлеру, Клайву Байерсу, Эллен Прентисс Кэмпбелл, Уиллу Кэррингтону, Сильвии Чургин, Джиму Дину, Рокко ДеБонису, Симоне Девертёй, Гаэле Эрвин (за птичьи шкуры), Барбаре Эсстман, Сюзанне Фельдман, Одри Флеминг, Лесли Фротингем, Рене Харлестон, Тоби Хехту, Джону Хелму, Сьюзан Джеймисон, Эльве Джарамилло, Карин Джонсон, покойному Рэндаллу Кенану, Кэролайн Либерти, Элис МакДермотт, Лауре МакДугалл и всем Маккуилкинс, Салли Макки, Тому Милани, Дебби Митчелл, Кермит Мойер (за его стойкость и здравый смысл), Джули Ньюбергер, Майклу О’Доннеллу (о, терпеливый, святой человек), Биллу О’Салливану, Джанет Пичи, Анне Попинчалк (которая предоставила мне свою комнату), Джослин Попинчалк (другу и коллеге-орнитологу), Даниэлю Прайсу, Рут Шаллерт, Майре Склэрью (за ее горячую поддержку), Давине и Джеку Смит (за их коллекцию книг), Саре Даймонт Соркин (за годы вдумчивого чтения и вдохновения), Саре Табер, Элис Тангерини, Генри Тейлору (за важнейшие уроки точного языка и честности речи), Лизе Тиллман, Джули Томбари (за фиблет), Кэри Умхау, Кристин Уильямс и, конечно же, Эмили Уильямсон, моему замечательному агенту. Благодарю Джеки Кантор, моего замечательного редактора, за ее отношение к этой истории и чуткую и проницательную Ребекку Стробел. Спасибо остальной команде Gallery Books/Simon & Schuster: Эйми Белл, Эндрю Нгуен, Лизе Литвак, Алише Баллок, Барбаре Уайлд и Лизе Вольф – все они сделали эту книгу чуть лучше. А энергия Джессики Рот помогла донести ее до увлеченных читателей. Спасибо Эбби Зидл и Даниэль Маццелле ДиБоско.

Спасибо за интерес к моей карьере Мириам Альтшулер, Джеффу Кляйнману, Салли Артесерос и покойному Ричарду Макканну. Особая благодарность Центру творческих искусств Вирджинии – этому невероятному и волшебному месту – за многочисленные визиты, которые помогли мне писать, в частности и в этой книге.

Две книги, Лесли Гордон «Зеленая магия: цветы, растения и травы в преданиях и легендах» и Линды Урс Раго «Полынь в мае: фольклор о травах», оказались особенно полезными для изучения темы трав. Также я часто консультировалась с карманными справочниками о птицах национального общества «Одюбона», наряду с классическим «Полевым справочником по птицам» Роджера Тори Петерсона и «Путеводителем по птицам Тринидада и Тобаго» Ричарда Френча (да, того, что с двумя маленькими f). Я также черпала информацию с замечательного сайта отделения орнитологии Корнельского университета AllAboutBirds.org и Американского фонда предотвращения самоубийств (afsp.org), источника помощи и надежды для людей, столкнувшихся с этой бедой.

Большое спасибо Ричарду Хеггену, почетному профессору гражданского строительства Университета Нью-Мексико, который составил наиболее исчерпывающий сборник ссылок на материалы о подземных водах, какой только можно вообразить, – «Подземные реки: от Стикса до Рио-Сан-Буэнавентура, с редкими отклонениями» – и перевел его в формат PDF, чтобы тот был доступен онлайн в интернет-архиве.

Часть информации о Смитсоновском институте взята из статьи Ларри Ван Дайна «Негражданская война в Смитсоновском институте», опубликованной в Washingtonian в марте 2002 года, а часть – из книги Джеймса Конэуэя «Смитсоновский институт: 150 лет приключений, открытий и чудес».

Помощь в исследованиях оказала Комиссия по охране рыб и дикой природы Флориды, в первую очередь офицер Кэти Чидси Мерритт; эксперты в области финансов Боб Хоппман и Марк Дж. Новицки; поклонница шляп Гейл Шаре-Рааб; библиотекари Смитсоновского института Гил Тейлор и Катрина М. Браун. Спасибо Грегу Райту за Дворец престарелых, Джиму Коззе за согласие остановиться на экскурсию по болоту и за мираж гладильной доски у сонного водителя, Дэвиду Гарднеру за «Держись на солнечной стороне», Мэри Бет Гайтер за двух дерущихся цапель и художнику Рольфу Нессу за то, что согласился работать со мной, когда я только заронила семя этой истории. Также большое спасибо библиотекарям из читального зала редких книг и специальных коллекций Библиотеки Конгресса, а также Питеру Арменти из Главного читального зала за их неутомимое любопытство и энтузиазм, они помогли мне найти первоисточники. Самое главное, спасибо моим родным, близким и далеким, за их постоянную любовь и поддержку.

Примечание автора

Читатели могут подметить, что я позволила себе поиграть с временными рамками в двух важных моментах. Во-первых, секретарь С. Диллон Рипли никак не мог пересечься с Лони во время ее научной деятельности, даже уже будучи в статусе почетного профессора, однако он столь выдающаяся фигура для Смитсоновского института и меня лично, что я решила включить его в повествование. Во-вторых, Национальный аквариум, что находился на первом этаже офисного здания на 14-й улице в Вашингтоне, округ Колумбия, закрылся за несколько лет до начала действий, описываемых в романе, но ради сюжета я отступила от истины. Возможно, выдала желаемое за действительное. Приношу свои извинения любителям точных фактов.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Надежда Молитвина

Арт-директор Яна Паламарчук

Корректоры Анна Быкова, Надежда Лин

В макете использованы изображения по лицензии Shutterstock.com

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Чертежный прибор пантографной системы в виде доски, установленной вертикально или под углом. Здесь и далее прим. пер.

2

«Великие немытые» – голытьба, бедняки. Пренебрежительное выражение, которое вошло в обиход в XIX веке, когда главной целью бедных было просто утолить голод, а не забота о личной гигиене.

3

Индекс массы тела.

Content

Вирджиния Хартман
Хозяйка болот

Хозяйка болот

Благодарности

Примечание автора

Над книгой работали

Сноски